Чтобы представить себе, как изменилось отношение евреев к русской армии за сто лет, прошедших после введения рекрутчины, прислушаемся к голосам, прозвучавшим на рубеже 1914–1915 гг., в самом конце интересующего нас периода. Перед нами письмо еврейского юноши призывного возраста, скопированное военным цензором: «Моя душа и сейчас рвется в первые ряды защищать нашу дорогую родину. Я к этому готовлюсь спокойно, опасаюсь только, чтобы меня не забраковали по слабости здоровья. Вы не думайте, что я рисуюсь, я говорю правдиво и серьезно — потому что я любил и люблю свое отечество». Или еще одно письмо, на сей раз — матери солдата, также из просмотренных цензурой: «Митя, георгиевский кавалер, участвовал в 11 разведках, большей частью добровольно, чтобы доказать бессмысленность слухов о евреях»^{24}.

А вот открытое письмо влиятельных раввинов к российской общественности и военной администрации: «Народ наш никогда не был изменником своего отечества и таковым не будет, что он доказал на деле своей самоотверженной преданностью и беззаветной верностью приютившей его родине и что он рад и счастлив доказать то же самое на поле брани своему русскому отечеству»^{25}.

Наконец, дополним картину фронтовым письмом. В разгар боев Первой мировой офицер русской армии А. Брекало писал в госпиталь раненому ефрейтору Файвушу Полисскому, награжденному орденом Святого Георгия: «Вот твое представление [к награде]. В бою у д[еревни] Лиховки, будучи опасно ранен в обе ноги с раздроблением кости, несмотря на яростные и беспрерывные атаки германцев и сильный их ружейный и пулеметный огонь, продолжал стрелять и оставался до самого вечера, и совсем обессиленный в обморочном состоянии был унесен с позиций. Конечно, ты будешь пользоваться правами гражданства. Рота очень опечалена твоим несчастьем и шлет тебе наилучшие пожелания. Дай Бог тебе счастья и силы до конца твоей жизни. Будь добр, пиши нам почаще и не забывай нас. Кланяются тебе Орехов, Панков, Сидоров…»^{26}

Что общего у всех этих писем, написанных столь разными людьми — русским офицером из православных, еврейским юношей, матерью солдата, знаменитыми раввинами? В каждом из них в отдельности и во всех вместе Россия представляется некоей абсолютной жизненной ценностью, любовь к отечеству — искренним и глубоким убеждением, воюющая армия — воплощением патриотического порыва, еврейский солдат, уходящий на фронт, — проявлением этого порыва, а добросердечное отношение к еврею в армии со стороны старших по званию и русских сослуживцев — нормой жизни. Напомним, что речь идет о Первой мировой. Несомненно, с 1827 г. по 1914-й претерпело изменения не только отношение евреев к воинской повинности, к армии, к отечеству — изменилась армия, изменилось само отечество. Голоса из глубины 1820-х были совсем иными. И отношение евреев к армии — как и армии к евреям — было иным, основанным на отчуждении, недоверии и страхе. Объяснение тому — в исторических обстоятельствах, предшествовавших публикации рекрутского устава 26 августа 1827 г.

Вторая половина правления Александра I — самое спокойное для евреев России время на всем историческом промежутке между третьим разделом Польши и эпохой Великих реформ 1860-х. К моменту воцарения Александра I прошло немногим более пятнадцати лет с тех пор, как Россия унаследовала от Польши почти миллионное еврейское население, присоединив к империи обширные польские территории нынешних Украины, Белоруссии и Литвы^{27}. Эти территории стали основой формирующейся черты оседлости — главного института еврейского неравноправия. Войны за раздел Польши (1772, 1792 и 1795 годы), а также вторжение французской армии в 1812 г. разорили тысячи еврейских хозяйств, но евреи, похоже, быстро оправились от ущерба. Несмотря на ограничение их финансовой деятельности, сохранились нетронутыми кагалы и подкагалки — унаследованные Россией от Польши основные традиционные институты внутреннего управления еврейскими общинами. Государственное законотворчество в отношении евреев во времена Александра I (1801–1825) ограничивалось в среднем тремя декретами в год, тогда как в николаевскую эпоху (1825–1855) ежегодно появлялось не менее двадцати фундаментальных законов, с помощью которых правительство намеревалось решительным образом реформировать евреев России.

Русское правительство еще не заняло активную антипольскую позицию, как это случилось после 1830 г. и тем более 1863-го — после двух польских восстаний. Власти благоволили польскому дворянству (шляхте). Государственная экономика во многом зависела от традиционной экономической инфраструктуры западных губерний, опиравшейся, кроме всего прочего, на евреев-контракторов, торговцев-оптовиков, арендаторов и виноделов, незаменимых посредников польской экономики^{28}. Российские власти даже не пытались ослабить влияние землевладельцев-шляхтичей в западных губерниях империи. Двусмысленное, но в целом благоприятное отношение новых властей к польской шляхте положительно сказывалось на условиях экономической жизни евреев. Несмотря на давнее неприязненное отношение к евреям, именно польские помещики в конце 1800—1810-х годов убедили Александра I отменить решение об их изгнании из сельских местностей западных губерний. Поляки считали евреев незаменимыми партнерами по ведению хозяйства^{29} и, в обход закона о запрете евреям арендовать недвижимость, прибегали к крестенции, той особой форме аренды, которая, вопреки официальному запрету, все же позволяла евреям через подставных лиц из христиан арендовать поместья, мельницы и пивоварни. Изгнание еврейского населения из приграничных и сельских областей (из так называемой пятидесятиверстной зоны), ударившее по еврейской общине в 1830-е годы, еще не началось, а было проведено в качестве местного эксперимента в нескольких белорусских губерниях в 1824 г.^{30} Польское восстание 1830 г. и революционные события 1863 г., окончательно уничтожившие польско-еврейский экономический альянс, оставались где-то в маловероятном будущем.

Традиционным местом обитания евреев черты оседлости считается штетл (местечко). Среди знаменательных историографических недоразумений понятие штетл — одно из основных наследий старого польско-еврейского быта — занимает почетное место. Представленное в русских государственных документах городским пространством с городского типа самоуправлением и смешанным населением, а в еврейских — еврейской деревней, где православного днем с огнем не сыщешь, местечко в действительности не было ни тем, ни другим. В историческом смысле слова штетл был частным польским городком, принадлежавшим магнату-шляхтичу, с населением в полторы-две тысячи человек. К концу разделов Польши он представлял собой поселок деревенского типа со слаборазвитой городской инфраструктурой (если такие громкие урбанистические метафоры вообще применимы к местечку XIX столетия), которому, из удобства метрикации и налогообложения, российская администрация переподчинила окружающие деревни со смешанным православным и еврейским населением.

Несмотря на явные городские коннотации слова местечко и тесную ассоциацию между ним и евреями черты, закрепившуюся в начале XIX в., евреи были преимущественно сельским населением. Это ключевое обстоятельство восточноевропейской еврейской культуры до сих пор недопонято русской исторической мыслью. Основная масса еврейского населения селилась вокруг шляхетского поместья — на негородской территории, где содержала деревенские почтовые станции и постоялые дворы, занималась (на самом высоком уровне социальной иерархии) откупом питейных промыслов, а также (на среднем и нижнем уровнях) факторством, арендаторством, шинкарством и корчмарством, не говоря уже о всевозможных ремеслах — кузнечном, скобяном, плотницком, гончарном. Наличие у живущих вокруг поместья евреев кормившего их сада с огородом во многом объясняет деревенский характер еврейского быта, который, разумеется, вкупе с городского характера подвижностью (в пределах черты оседлости) определял особенности их хозяйственной жизни — вплоть до тех пор, пока государство в лице Николая I не решилось насильственными методами переселить евреев из мест их многовекового проживания (деревень) туда, куда их насильно приписала екатерининская или александровская администрация. Мы не будем здесь переписывать заново историю местечка, но, полагаю, переосмысление польско-русского еврейства на рубеже XVIII–XIX вв. как городского по профессиональной ориентации и деревенского по месту жительства населения не за горами^{31}.

Местное население западных губерний — польское, украинское, белорусское, литовское — было по преимуществу сельским, совершенно, как, впрочем, и евреи, не заинтересованным в переселении в города и местечки^{32}. Торговля двигалась из местечка в деревню, не наоборот, как случилось позже, когда в 1850—1860-е годы крестьяне сами начали торговать на городских рынках. Крестьяне целиком и полностью зависели от товаров, привозимых в деревню. Именно поэтому на мелких сельских и местечковых ярмарках евреи, наиболее активная посредническая группа, не понаслышке знакомая с потребностями крестьянства, сделались важнейшим торговым агентом. Казалось, преобладанию евреев в местечковом хозяйстве и торговле практически ничего не угрожает^{33}. Русская колонизация юго-западных территорий также не представляла собой особой угрозы еврейскому хозяйству, поскольку евреи количественно превосходили переселяемое в Украину и Восточную Польшу русское население. Кроме того, мелкая еврейская торговля, основанная на быстром товарообороте и небольшом доходе, оказывалась, как правило, более эффективной, чем неповоротливая оптовая торговля русского купечества, привыкшего к значительным доходам и медленному обороту товаров и денег^{34}.

В северо-западных регионах не только еврейские купцы, но и местное население городков и местечек (мещане) было занято в торговле зерном и успешно конкурировало с православными купцами^{35}. Вплоть до второй половины XIX в. из-за недоразвитой транспортной системы и бездорожья сельскохозяйственные центры в юго-западных губерниях не могли экспортировать излишки хлеба во внутренние российские губернии^{36}. Основная торговля зерном шла на Запад, она следовала традиционным маршрутом XVIII столетия и, как и за сто лет до этого, принадлежала в основном еврейским купцам. Оптовые закупки у крестьян западных губерний урожая следующего года, которые совершали еврейские посредники, приобрели такой размах, что Сенат, несмотря на очевидную выгоду таких сделок для крестьян и для землевладельцев, пытался в законодательном порядке запретить эту практику^{37}.

Миграция немногочисленного польского населения западных губерний, вызванная разделами Польши, создала лакуны в экономике местечка, которые были немедленно заполнены еврейскими ремесленниками и мелкими торговцами. Одновременно по прихоти Павла I в крупных городах, ранее недоступных еврейскому населению, — скажем, в Курляндии^{38} и Каменец-Подольском^{39} —возникли новые городские еврейские центры (к ним позже присоединилась Одесса), стремительно приобретавшие первостепенное торгово-экономическое значение. Евреям все еще позволяли селиться в Киеве: выселение евреев за городскую черту несколько раз откладывалось и началось, по сути, только в 1830-х годах. Киевские мещане и торговцы пользовались немаловажными торговыми привилегиями и были освобождены от уплаты рекрутского налога^{40}. Началась новая эпоха еврейской колонизации южных регионов империи, особенно в Новороссийской и Таврической губерниях^{41}. В отличие от политики притеснений, практикуемой в отношении ремесленников-евреев в Царстве Польском^{42}, ремесленники в южных и юго-западных губерниях России постепенно завоевывали авторитет в еврейской общине, получали государственную поддержку и даже законодательно подтвержденные привилегии^{43}.

Последовательная официальная политика в отношении еврейской общины, резко ограничивающая деятельность кагала, организации централизованного общинного самоуправления, и стимулирующая развитие хавурот (традиционных форм местного самоуправления), привела к образованию новых общинных организаций по всей черте оседлости, ставших, по слову Бен-Цион Динура, ядром новой социальной структуры русского еврейства^{44}. Их деятельность привела к трансформации традиционных еврейских обществ-хавурот в обширную сеть еврейских цеховых организаций^{45}, прототипов будущих профсоюзов, активно действующих за пределами неэффективной и слабой системы официальных цеховых организаций, поддерживаемых государством^{46}. Последние, несмотря на открытую поддержку властей, безусловно проигрывали все увеличивающемуся числу еврейских мастеровых и ремесленников, более дешевых и не обремененных тяжеловесными государственными структурами^{47}. Только при Николае, в 1830—1840-х годах, при прямом вмешательстве государства цеховым организациям в ряде городов (скажем, в Житомире и Митаве) удалось захватить рынок и потеснить еврейского ремесленника.

Условия для торговли также были благоприятными. Дискриминационный тариф на импорт, подавивший международную торговлю, был введен только в начале 1830-х годов. До этого времени легальный, полулегальный и контрабандный импорт товаров из Австрии и Польши в Россию представлял собой один из важнейших источников экономического роста западных губерний. По отношению к общему числу купцов число еврейских розничных торговцев на Волыни и Подолии выросло с 25–30 % в 1780-е годы до 86 % — в 1818-м^{48}. На крупнейших польских ярмарках евреи Литвы и Украины составляли 96,6 %^{49}. Еврейские посредники, производители и купцы преобладали также и на важнейших ежегодных ярмарках в Дубно, Умани и Бердичеве, торговый оборот которых был сравним с товарооборотом Москвы. Только в 1830-х годах дискриминационный тариф и изгнание евреев из пограничных областей подорвали экономическое процветание края, привели к упадку его важнейших центров, но, как это было и тогда, и в дальнейшем, не принесли казне взыскуемой прибыли. Так, например, после 1830 г. оборот Бердичевской ярмарки — крупнейшей в черте оседлости — упал с 5 833 000 руб. до 1 836 000 руб. в 1832-м и до 212 900 руб. — в 1843-м, т. е. уменьшился в двадцать семь раз^{50}.

Корчмы и постоялые дворы в сельской местности, а также в местечках принадлежали в основном евреям-арендаторам, представляющим широкие общинные интересы^{51}. Пропинация — производство и продажа спиртного — считалась еврейской профессией par excellence. Преобладание евреев в виноделии обеспечивало высокую конкуренцию и низкие цены. Более того, в период между 1815 и 1825 гг. русские власти, всеми силами стремившиеся привлечь христианское население к этому рискованному занятию, но так и не сумевшие это сделать, нехотя предоставляли евреям привилегии на производство и продажу водки во внутренних губерниях империи^{52}. Проводимые Сенатом меры по ограничению нелегальной еврейской торговли за пределами черты свидетельствовали о настойчивых попытках еврейских купцов освоить новые рынки^{53}.

В это же время среди восточноевропейских евреев значительно ослабли идеологические разногласия и внутренние религиозные распри^{54}. К 1810-м годам резко враждебное отношение традиционного раввината к хасидам, восходящее ко второй половине XVIII в., сменилось более терпимым^{55}. Правительственные преследования хасидов, а также ограничения на передвижение хасидских лидеров (цадиков) по черте оседлости еще не стояли на повестке дня — первые развернулись в 1830-е годы (см. Ушицкое или Славутское дело), вторые были введены в середине 1860-х. В отличие от австрийских властей, которые вели необъявленную войну против хасидов на стороне еврейских просветителей^{56}, русские власти заняли терпимую позицию по отношению к хасидам, в законодательном порядке позволив им свободно отправлять религиозные обряды по своему особому ритуалу^{57}. Постепенно, как раз в 1800—1820-е годы, хасидский и миснагидский (misnagid, антихасидский) лагери проявили тенденцию к сближению^{58}. В Вильне, этом оплоте миснагидских выступлений против хасидов, уже в 1799 г. хасиды были избраны главами кагала^{59}. Одновременно некоторые авторитеты антихасидского лагеря, например Хаим из Воложина, глава крупнейшего в России ешибота, составлял хаскамот (раввинистические предисловия-одобрения) для хасидских книг^{60}.

Обосновавшись в нескольких разрозненных местечках Волыни и Подолии, хасидизм быстро распространился по всей Украине и двинулся на запад. Хасидские центры появились в Литве и Польше, причем Варшава могла похвастаться, что две трети ее еврейского населения принадлежали к той или иной ветви хасидизма^{61}. Хасидизм принципиально переосмыслил основные параметры иудейской религиозно-теологической доктрины. Новое понимание традиционных ценностей, ранее отодвинутое на периферию духовной жизни, внезапно оказалось в самом центре нарождающейся еврейской ортодоксии, завоевав симпатии подавляющего большинства еврейского населения России.

В 1810—1820-е годы еврейское просвещение (Хаскала, Haskalah) и его представители, маскилим (maskilim, berlinchikes), проповедники культурного сближения (или слияния) евреев с основным населением, не представляли ощутимой угрозы традиционному иудаизму черты оседлости^{62}. Несколько позже горстка маскилим основала несколько еврейских школ на окраинах черты или непосредственно у ее границ (Рига, Одесса, Броды и Тернополь), но они не имели практического влияния на еврейские общины самой черты. Единственная школа нового типа, основанная в 1822 г. в Умани, вскоре была закрыта из-за оказываемого на нее давления^{63}. «Просветительская» еврейская пресса, скажем газета «Dostregacz Nadwislianşki» Антония Эйзенбаума, выходила в Варшаве крохотными тиражами по-польски, в то время как ивритский «Minhat Bikurim» впервые появился в Вильне только в 1834 г.^{64} Многотиражные маскильские периодические издания на русском, идише и иврите возникли не раньше 1860-х годов, в послениколаевский период. Редкие сочинения русско-еврейских просветителей, написанные в 1820-е годы, такие как «Teudah be-Yisrael» Исаака Бер Левинзона, звучали гласом вопиющего в пустыне. Правительство пока еще не пыталось взять на вооружение маскильские идеи или опереться на лидеров восточноевропейского еврейского просвещения, чтобы радикально решить вопрос об интеграции евреев в русское общество. Поворот в политике правительства наметился только в конце 1830-х— начале 1840-х годов, когда, по слову Иммануэля Эткеса, «хаскала оказалась союзником николаевского режима, или, скажем иначе, инструментом его политики»^{65}. Но до этого времени еврею приходилось тщательно скрывать, что он читает книги светского содержания^{66}.

Либеральная русско-еврейская историография рассматривала события религиозной жизни как проявление отсталости и забитости населения и потому прошла мимо важнейших событий культурной жизни русских евреев рассматриваемого периода. Между тем в последней четверти XVIII и в первую четверть XIX в. еврейское население западных губерний пережило мощный культурный подъем, выразившийся, кроме всего прочего, в открытии двадцати новых типографий, не подчиненных ни диктату государственной цензуры, ни контролю кагальных властей. По сравнению с едва ощутимой, явно неудовлетворительной деятельностью двух типографий, печатавших книги в Восточной Польше в XVIII в. (Вильна и Жолква/Лемберг), и двух других, дозволенных в период между 1835 и 1860 гг. (Вильна и Житомир), работа двадцати свободных типографий представляла собой существеннейшую часть социокультурного процесса, укрепившего роль еврейской традиции и особенно хасидских лидеров на всей территории черты (к слову, обе типографии, разрешенные правительством после 1835 г., отказывались публиковать сочинения маскильских авторов). Благодаря деятельности этих типографий, один миллион злотых, который ежегодно до 1787 г. польское еврейское население тратило на книги, ввозимые в Польшу из Западной Европы, оставался в черте оседлости^{67}. Первое полное издание Талмуда, осуществленное братьями Шапиро в Славутской типографии, мгновенно разошлось и через несколько лет после разгона типографии превратилось в символ старого доброго дониколаевского времени. Квазиутопическая восточноевропейская еврейская цивилизация, о которой ностальгически вздыхал этнограф Марк Зборовский, вряд ли была реальностью XVIII или второй половины XIX в., времен Николая I или Александра II, но она вполне могла существовать в 1810—1820-е годы^{68}.

Таким образом, несмотря на жалобы кагальных властей, положение евреев России в последнее десятилетие правления Александра I было не только удовлетворительным — оно было привлекательным, как экономически, так и духовно. Именно в этот период сотни русских православных семей Тульской, Орловской, Саратовской и Воронежской губерний, живших за пределами черты оседлости и не имевших никаких контактов ни с еврейскими миссионерами (если таковые вообще существовали где-либо в XIX в.), ни с еврейским населением, приняли иудаизм, нарекли себя сектой геров (от древнееврейского «гер» — «прозелит», обращенный в иудаизм), в то время как другая часть — также несколько сотен семей — присоединилась к секте субботников^{69}. В то же время западные и юго-восточные губернии переживали значительный наплыв еврейских иммигрантов из Австрии и Турции, «во множестве», как говорилось в сенатских документах, прибегавших ко всевозможным хитростям, чтобы поселиться в Новороссии и получить официальное разрешение на ведение торговли. (Тем самым они спровоцировали распоряжение правительства, запрещающее иностранцам еврейского происхождения «водворяться на жительство» в России^{70}.)

Словом, евреи России накануне 1827 г. обладали единой системой социоэкономических и культурных ценностей, восходящих к польскому еврейству предыдущего столетия. Они доминировали в экономической и торговой жизни городков и местечек западных губерний, выступали важнейшим торгово-экономическим партнером крестьянства в сельских местностях. Несмотря на различие в экономическом и социальном статусе, их можно представить как единую сословную группу^{71}.

За три года до введения закона о рекрутском наборе среди евреев то самое сословие, к которому они по преимуществу относились, оказалось под пристальным вниманием Егора Францевича Канкрина (1774–1845), обрусевшего немца, министра финансов, единственного (после Сперанского) толкового советника Николая I, пользовавшегося его полным доверием^{72}. Между 1824 и 1827 гг. Канкрин разрабатывал осторожные проекты, пытаясь приостановить падение государственного дохода, предмета постоянной заботы двора. С начала 1820-х годов Канкрин предлагал принять консервативные меры, нацеленные на уменьшение бюджетного дефицита. В отличие от Михаила Михайловича Сперанского (1772–1839), отстаивавшего проект либеральных экономических реформ, Канкрин считал бесполезной государственную поддержку торговли и промышленности. Важнее всего, по его мнению, было стабилизировать финансы, ничего не меняя в экономике^{73}. Наиболее радикальная мера — механическое увеличение цен на зерно. Канкрин намеревался добиться увеличения доходов казны от продажи зерна, введя на него монопольные государственные цены с помощью двух мер (ныне их назвали бы «огосударствлением экономики»). Во-первых, с помощью поддержки крупных городских оптовиков и землевладельцев и, во-вторых, с помощью ограничения деятельности мелкого городского торговца-посредника, а также крестьянина — производителя зерна. Таким образом министр планировал решительно отделить зажиточные городские и сельские сословия (т. е. купцов-оптовиков и помещиков) от всех остальных участников торгового обмена — так, чтобы в руках первых сосредоточить торговлю зерном и, уничтожив конкуренцию, установить твердые государственные цены на хлеб. Мелких предпринимателей — нижние городские сословия — предполагалось обложить с этой целью высоким налогом на торговлю зерном. Кроме того, Канкрин предлагал таким же способом отделить город от деревни, обложив высокой податью любой вид негосударственной торговли между ними^{74}. Здесь не место обсуждать, насколько политика Канкрина способствовала дальнейшему ухудшению положения русского крестьянства и в какой степени его способы выхода из экономического тупика были парадигматическими для российской внутренней политики. Нас интересует иной поворот: как только мы представим себе, насколько ничтожной была группа торгующих крестьян, станет ясно, что в западных и юго-западных губерниях империи план Канкрина был направлен против единственного сословия: евреев^{75}.

То, что еврейские историки считали началом антиеврейской политики Николая I, скорее следует рассматривать как одно из последствий новой экономической политики, начатой Канкриным в 1824 г. Поскольку на территории черты оседлости в мелкой городской торговле, ремесленничестве и посреднических операциях с деревней главная роль принадлежала евреям, воплощение плана Канкрина привело к целому ряду негативных последствий. Во-первых, в 1824–1825 гг. правительство повело наступление на мелких производителей и торговцев зерном — эта мера выразилась в неуклюжих попытках изгнать евреев из деревень. Во-вторых, политика благоприятствования крупным городским производителям в городах обусловила прямую государственную поддержку христианских мануфактурщиков и репрессивную политику в отношении еврейских купцов и ремесленников. В-третьих, был введен торговый тариф, резко ограничивший торговлю зерном через Польшу с Центральной Европой и обусловивший экономический кризис тысяч хозяйств черты оседлости — как поля ков-однодворцев, так и мещан-евреев. Однако предпринятые меры оказались неэффективными, падение государственного дохода они не остановили. Тем не менее план Канкрина принялся воплощать взошедший на престол Николай I, а Канкрин сделался его главным доверенным лицом. Как убедительно доказал Марк Раев, администрация Николая I гораздо успешнее проводила политику репрессий, чем благоприятствования^{76}. Действительно, государству частично удалось ограничить деятельность купцов, торгующих мещан и ремесленников-евреев в Ковно, Вильне, Митаве, Киеве и Каменец-Подольском. В двух белорусских губерниях евреи были изгнаны из деревень. Вместо того чтобы открыть черту оседлости, позволить евреям свободно торговать по всей России и тем самым мгновенно ослабить жесткую торгово-экономическую конкуренцию внутри черты, Николай и Канкрин предпочли загнать болезнь вглубь.

Именно в этом контексте, как нам представляется, следует рассматривать распространение на евреев рекрутской повинности. К 1825–1826 гг. Канкрин разочаровался в местной бюрократии, совершенно неспособной воплотить в жизнь его замысел, касающийся введения жесткого налога с мелкой торговли, ремесленного производства и мануфактуры. Кроме того, Канкрин обнаружил, что противостоять еврейской конкуренции в западных губерниях чрезвычайно сложно и что единственная тому причина — демографическая. В черте оседлости евреев оказалось слишком много. И потому посреднические деревенско-городские сословия все еще представляли главное препятствие экономическим планам министра финансов. Юлий Гессен (1871–1939), выдающийся русский еврейский историк, справедливо заметил, что не военное ведомство, но прежде всего Министерство финансов в лице Канкрина предложило удивительное решение экономических проблем Западного края, а именно радикальное уменьшение еврейского населения за счет введения натуральной рекрутской повинности^{77}. Сохранив министерский портфель при новом императоре, Канкрин, разумеется, обсуждал с Николаем I проблемы государственного бюджета и препятствий к снижению его дефицита^{78}. У Николая, как известно, ключ к решению трудных проблем был один: бесполезных для государственной казны и мешающих политике правительства — в рекруты^{79}. А если учесть особые отношения Канкрина и царя, то вряд ли стоит удивляться, что Николай мгновенно согласился с предложением своего министра финансов.

В России наборы в армию не проводились ни в 1824, ни в 1825, ни в 1826 гг.^{80}. С первого николаевского набора, объявленного в 1827 г., и до 1831–1832 гг. натуральная рекрутская повинность была введена для различных слоев населения империи, ранее освобожденных от набора, — в основном представляющих для государства экономическую проблему (об этих группах позже). Еще с 1776 г. население империи делилось на шесть категорий в отношении налогообложения и воинской повинности: в первую категорию попадали православные и неправославные, платившие подати и поставлявшие армии рекрутов, а во вторую — православные и неправославные, платившие подати и рекрутов не поставлявшие. В другие категории входили неправославные христиане, казаки, военные поселенцы и т. д.^{81} В первые годы своего правления Николай I решительным образом упростил эту многоступенчатую систему. Он существенно расширил число групп и сословий, обязанных поставлять рекрутов для армии, уделив особое внимание второй категории и добавив к необходимости уплачивать государственные налоги обязанность поставлять рекрутов для армии. В этой, второй группе и оказались евреи-налогоплательщики, которым до сих пор (так же, как и христианскому купечеству) разрешалось отправлять рекрутскую повинность деньгами, а не натурой.

Бесспорно, встреча евреев с русской армией — один из самых драматических моментов в истории евреев Восточной Европы. Иначе и быть не могло — ведь то была попытка ассимилировать с русским большинством изолированное этническое меньшинство, населяющее западные окраины империи. Рекрутчина должна была ограничить евреев как наиболее экономически развитую посредническую группу и вместе с изгнанием из деревень максимально отдалить евреев от крестьян — чтобы обеспечить государственную монополию на хлеботорговлю. Евреи либо выселялись в слаборазвитые городские центры — задолго до урбанистического взрыва, либо попадали в условия русского военного крепостничества^{82}. Армия уравняла евреев, как правило, грамотных, с поголовно безграмотным русским крестьянством. Армия лишала еврея традиционной и хорошо знакомой общинной среды и помещала его в среду совершенно неизвестную и пугающую. В армии столкнулись лицом к лицу еврейский этноцентризм и православная ксенофобия. Наконец, рекрутская повинность подчинила евреев, представителей свободного податного сословия, той самой государственной институции, которую и русские историки, и русские чиновники считали заведением пенитенциарным^{83}.

Условия службы в русской армии XIX столетия вряд ли можно назвать идиллическими или даже удовлетворительными. Не случайно единственное фундаментальное исследование о солдатах русской армии приводит крайне нелицеприятную оценку рекрутчины, данную русским общественным мнением^{84}. В дореформенной России армия была, пожалуй, наиболее консервативным учреждением. Двадцатипятилетняя действительная служба превращала крестьянина в государственного крепостного, одетого в казенный мундир. Ни право владения новым солдатским имуществом, ни право продвигаться по службе и подниматься до мелкого государственного чиновника не могли перевесить недостатков военной службы, которую проклинали и ненавидели и бездомный православный бродяга, и брошенный на произвол судьбы сирота из католиков. Массовые уклонения от призыва и членовредительство среди потенциальных рекрутов всех конфессий убедительно демонстрируют, насколько сильным было неприятие военной службы в обществе^{85}. Тот факт, что армия использовалась как место ссылки для всевозможных преступников, начиная от воров и насильников и до польских бунтовщиков, еще больше обострял эти чувства. Командование армии всех уровней нещадно эксплуатировало солдат в своих экономических интересах. Благодаря патерналистским отношениям между офицерами и солдатами экономическая эксплуатация нижних чинов превратилась общепринятую форму взаимоотношений в армии. И солдата и офицера вполне устраивала такая ситуация, поскольку и тот и другой зависели от внушительного ротного хозяйства, а не от смехотворно малого государственного пособия. Вдобавок ко всем своим отрицательным качествам армия опиралась на круговую поруку средних и нижних чинов и потому была лишена внутренней динамики, которая могла бы подвести ее к реформе.

Религиозный аспект рекрутчины, больше всего беспокоивший евреев, также не сулил никаких выгод еврейским новобранцам. Каким бы ни было отношение русского народа к православию — «гоголевским» или «белинским», — в армии четко прослеживалась устойчивая закономерность: в мирное время, исключая праздники и летние лагеря, и офицерство, и нижние чины пренебрегали ежедневными обрядами православной веры, но они же проявляли известное религиозное рвение и усердие в отправлении обрядности во время военных кампаний^{86}. Служба совершалась регулярно, прежде всего для офицеров, однако крайне сложно определить, насколько глубоко было ее воздействие на нижние чины. По воскресеньям устраивался церковный парад, общеобязательная церемония, в которой участвовали солдаты всех вероисповеданий^{87}. Во время отправления службы в полковой церкви, обычно следовавшей за полком со всей необходимой утварью, от полкового священника требовалось строго следить за тем, чтобы нижние чины вслух повторяли Символ веры и «Отче наш…»^{88}. Перед парадом солдатам читали соответствующие параграфы устава, наставлявшие их в богобоязни, твердости в вере и верности царю-самодержцу^{89}. Полковым священникам также вменялось в обязанность проводить три обязательные ежедневные молитвы, однако на практике этим требованием пренебрегали. Ежедневная служба проводилась регулярно только во время летних сборов. Дважды в день полковые горнисты и барабанщик подавали соответствующий сигнал, вслед за которым звучала команда дежурного по полку: «На молитву!» и «Шапки долой!»^{90} Как и любой другой солдат, еврей был обязан принимать участие во всех общих молитвах и вместе со всеми повторять их текст.

Рутина рутиной, но отношение к религии в армии вряд ли можно назвать последовательным: полковые священники непрерывно жаловались в Синод на то, что местное военное командование пренебрегает обрядами веры и относится к религиозной службе непочтительно даже во время летних сборов и военных кампаний. Конфликты между полковыми священниками и армейским начальством были характерным явлением русской армии^{91}. Парадоксально, что контроль за исполнением религиозных обрядов ужесточился в пред- и послереформенную эпоху. В 1861 г. Священный синод обязал полковых и приходских священников в местах расположения войск наставлять войска в православной вере, уделяя особое внимание духовному и нравственному воспитанию нижних чинов^{92}. В самом начале XX в. Департамент военного духовенства прилагал значительные усилия, чтобы убедить войска — особенно средний офицерский состав, потенциальных читателей «Вестника военного духовенства», — что русская армия представляет собой «христолюбивое воинство»^{93}. Бесспорно, в силу самой воинской дисциплины и армейского быта еврейский солдат постоянно находился под влиянием догматов православной церкви и был вынужден принимать участие в отправлении православных обрядов. Нам предстоит выяснить, каким образом это обстоятельство отразилось на его собственном мировосприятии.

Преимущества военного крепостничества обеспечили его жизнеустойчивость. Александру II понадобилось шесть лет, чтобы выработать и издать манифест об освобождении крестьян, девять лет, чтобы реформировать судебно-юридическую систему в государстве, и почти двадцать лет, чтобы ввести всесословную воинскую повинность. Прогрессивное военное законодательство 1874 г. нередко упоминается как свидетельство решительных перемен, происходивших в русском обществе во второй половине XIX в. Тем не менее эти перемены, имевшие принципиальное значение в системе российских либеральных реформ, слабо коснулись ежедневной армейской реальности, где инерция традиционных отношений и устоявшейся практики была сильней нововведений. Поэтому после 1874 г. и вплоть до предреволюционных 1900-х армия — одна из наиболее консервативных составляющих русского общества — приобретала профессиональные навыки, с трудом преодолевая предрассудки армейского начальства, отсталость и безграмотность офицерства и военного чиновничества, мордобитие, хамство, чинопочитание, мелкий доморощенный шовинизм и нетерпимость — тяжкое наследие дореформенных отношений. В эту дореформенную среду, ничего у них не вызывающую, кроме страха, евреи впервые попали по рекрутскому набору поздней осенью 1827 г.

Согласно хасидской легенде — ее подтверждают косвенные документальные источники, — сообщение о близящемся введении рекрутской повинности было воспринято евреями как наказание Господне. Отвратить Божий гнев под силу было только цадикам, прямым потомкам или ученикам основателя хасидизма Баал Шем Това (Исраэля бен Элиезера, ок. 1699–1760), да и то не всем, а только самым влиятельным, популярным в народе, известным своим умением отвращать национальные беды прямым заступничеством перед Всевышним. Легенда рассказывает, что в середине 1820-х годов толпы просителей устремились к хасидскому цадику Аврааму Иегошуа Хешелю (прозванному Алтер Ребе), поселившемуся на склоне лет в Меджибоже, подольском местечке, где провел двадцать лет свой жизни сам Баал Шем Тов. Привели их к рабби Хешелю три указа: первый — запрещающий евреям арендовать почтовые станции, второй — изгоняющий евреев из деревень и, наконец, третий — о рекрутской повинности, слух о которой распространялся с быстротой молнии. Рабби Хешель, как бы повторяя события, описанные в книге Эсфирь, наложил на еврейские общины пост и покаяния (несколько городов, среди них — Бердичев и Бар, сочли епитимью обязательной), а сам, то ли как государь-император, то ли как Всевышний (тут рассказ приобретает безусловно легендарный характер), сел в кресло на возвышении и предложил евреям, пусть, мол, обращаются со своими просьбами, как следует поуговаривают его, может, им и удастся склонить его в свою пользу^{94}. Выслушав аргументы ходатаев, рабби Хешель подытожил: запрет арендовать почтовые станции отменяю, выселение из деревень — тоже, а вот рекрутчину отменить не могу, это выше моих сил.

Сомнений нет, к рабби Хешелю бесспорно обращались с подобными просьбами. Но легенда, вероятно, сложилась позднее — когда стало ясно, что первые два злосчастия удалось отсрочить, а третье — нет. Во всяком случае, документальные источники подтверждают, что в начале 1827 г. евреи предприняли несколько попыток предотвратить публикацию указа или отменить приведение его в действие. Информаторы корпуса жандармов сообщали, что еще весной 1827 г. еврейские общины наложили на себя строжайший пост, а после публикации манифеста о введении рекрутской повинности устраивали молитвы на кладбищах, призывали души праведников заступиться за них перед Всевышним, трубили в рог, призывая к покаянию и раскаянию, — это был верный способ убедить высшую духовную инстанцию в том, что «гзейру» (указ-наказание) следует отменить^{95}.

Попытка евреев прибегнуть к теургическим средствам воздействия на исторический момент глубоко потрясла и напугала власти. В течение трех — пяти лет после этих событий государственная администрация вполне серьезно относилась к доносчикам, полагавшим, что евреи составили специальные проклинательные молитвы об императоре и произносят их по понедельникам и четвергам. К чести военного ведомства и Третьего отделения МВД нужно признать, что они быстро разобрались, что к чему, совершенно справедливо идентифицировали тысячелетней давности молитву как покаянную (таханун) и после нескольких попыток расследовать политическую подоплеку ежедневной еврейской литургии разом оставили все эти усилия^{96}.

Одновременно с первым, наиболее очевидным и, как позднее оказалось, наименее действенным способом повлиять на правительственных чиновников были предприняты иные попытки воздействия на них — через штадланов (shtadlanim), ходатаев, поскольку постоянно действовавший в Петербурге институт «депутатов еврейских общин» в 1825 г. распоряжением правительства прекратил свое существование^{97}. На протяжении всего 1827 г. между Варшавой и Петербургом действовала группа штадланов, сложившаяся, судя по всему, стихийно, под влиянием обстоятельств: в нее вошли поставщик армии и флота Давид Очаковский, бердичевский гильдейский купец Иосиф Лейб Каминский и рабби Моше Варшавер. Кроме этих трех возникали и другие ходатаи — они собирали средства для подкупа петербургских правительственных чиновников, для поддержки близких ко двору еврейских депутатов и для взяток членам Еврейского комитета. В течение всего 1827 г. циркулировали самые противоречивые слухи: о том, что рекрутчину непременно отменят или уже вроде бы отменили, или о том, что для действительной отмены готовящегося указа нужны огромные средства^{98}. Даже через полтора месяца после публикации августовского указа в среде самых информированных ходатаев бытовало мнение, что указ вот-вот отменят, забирать в армию не будут, а кого забрали — отпустят домой.

Сказались, вероятно, финансово-политические противоречия между группами штадланов: питерские надеялись на варшавских, предстательствующих перед Константином, который придерживался более здравой линии, чем Николай I, а варшавские, видимо, отстаивали сугубо интересы польских евреев — но не евреев черты оседлости. Нужно учитывать, что к 1826 г. в Варшаве, в принципе закрытой для евреев, легально проживало 48 еврейских семей — банкиров, крупнейших арендаторов, поставщиков и гильдейских купцов, пользующихся известностью и влиянием в городе^{99}. Иными словами, в городе сформировалась богатая еврейская элита — обстоятельство, с которым нельзя было не считаться. Кроме того, варшавские депутаты-евреи, в отличие от питерских, были в большей степени европеизированы, и потому отношения между депутатами в Варшаве и государственной администрацией были более тесными, чем у их собратьев в Петербурге^{100}. Наконец, по разговорам и переписке между штадланами было ясно, что варшавские чиновники за соблюдение ими еврейских интересов готовы были довольствоваться ограниченными суммами в размере пяти тысяч червонцев на каждого, в то время как питерские, особенно из тех, кто постоянно работал в Еврейском комитете, требовали много больше средств, подчас совершенно недоступных еврейским ходатаям^{101}.

В отношениях с плохо оплачиваемой администрацией деньги были важным аргументом. Из противоречивых сведений губернских чиновников и начальников округов жандармского корпуса складывается картина массового участия евреев черты в сборе средств для петербургских депутатов и для подкупа чиновников, прежде всего членов Еврейского комитета, — по 15 злотых серебром с каждого плюс неограниченные суммы добровольных пожертвований богатых евреев. Важно отметить: в сборе средств участвовали не только сами кагальные, не только известнейшие поставщики, но и харизматические еврейские духовные лидеры, такие, скажем, как хасидский цадик Мотль Чернобыльский, собравший по Волынской, Подольской и Минской губерниям около 80 000 руб., или как бердичевский раввин Ицхак-Айзик Раппопорт, собравший в Полтаве, Кременчуге, Николаеве и Херсоне около 100 000 руб. ассигнациями^{102}. Попытка отвести рекрутчину явно превращалась в общееврейское дело.

Чем был вызван такой переполох? Откуда такое пристальное внимание ко всем деталям будущего манифеста? Почему гильдейские купцы (варшавские или николаевские) охотно жертвовали по тысяче рублей — без каких-либо гарантий успеха? И почему не остались в стороне известнейшие раввины? Ответ на эти вопросы имеет два аспекта — социальный и нравственно-религиозный, тесно меж собою связанные. Во-первых, как оказалось, евреи совершенно справедливо восприняли готовящийся манифест как начало широкомасштабной кампании, как первый шаг на пути к реформе еврейского общества в духе николаевского казарменного просвещения. Нельзя не отдать должное проницательности еврейских ходатаев, с удивительной точностью предугадавших смысл грядущих перемен. Киевский военный губернатор сообщал в 1827 г. Бенкендорфу, что опасения евреев связаны не столько с рекрутчиной, сколько со всем, как сказали бы сегодня, готовящимся пакетом реформ, включающим введение гражданского образования (но не равноправия), европейской одежды (взамен традиционной еврейской), запрета на определенные виды промыслов и мелкой розничной торговли, а также ограничение видов деятельности неимущих евреев постоянными ремеслами^{103}. Именно эти правительственные замыслы, разгаданные и запечатленные перепуганным еврейским воображением, и стали основой многих последующих николаевских нововведений^{104}.

Столь резкая негативная реакция на рекрутчину была вызвана пониманием — или предощущением — того, что евреи России стоят на пороге (в буквальном и метафорическом смысле слова) нового времени, и это время начнется для них с энергичного и безжалостного эксперимента по преобразованию их тысячелетней социально-культурной жизни. Не столько армии испугались евреи, сколько утраты традиционности, важнейшей своей характеристики и ключевой ценности^{105}. Начинающаяся реформа, растянувшаяся почти на сорокалетний период, была задумана как попытка осовременить слишком отсталое, с точки зрения Николая I, и слишком отличающееся от православного еврейское общество. Другое дело, что в еврейском воображении реформа предстала как агрессивное наступление на традиционные еврейские ценности. Отсюда и вполне объяснимый страх рекрутчины, цепко запечатленный всеми без исключения еврейскими мемуаристами, писавшими на эту тему. Отсюда и попытки решительного противодействия уставу о воинской службе — собственно, началу конца традиционного восточноевропейского еврейства.

Именно эта угроза заставила евреев задуматься не об отмене рекрутской повинности как таковой и не столько о противодействии еще даже и не объявленным реформам, сколько о понятии пикуах нефеш, знакомом любому еврею черты оседлости — от благообразного, помнящего старые польские времена откупщика винных промыслов до последнего нищего, не знающего, с какой стороны открыть молитвенник. В еврейской традиции пикуах нефеш означает «смертельную опасность», подразумевающую необходимость «спасения». Не в смысле метафорического спасения в загробном мире, а в смысле буквального спасения человеческой жизни от угрожающей ей опасности — физической или духовной гибели, плена, насилия, ухода из иудейства. Ради спасения человеческой души еврей должен пожертвовать всем — вплоть до таких священных и незыблемых вещей, как отдых субботнего дня. Пикуах нефеш дохе шабат, — говорит галахическое установление, — «спасение человеческой жизни отменяет [необходимость соблюдения] субботы»^{106}.

На двух страничках частного письма, написанного в 1828 г. одним из богатейших николаевских купцов раввину Ицхаку-Айзику Раппопорту в Бердичев, перехваченного жандармами и весьма коряво переведенного «с еврейского на русский диалект» бердичевским нотариусом, словосочетание пикуах нефеш встречается по крайней мере четыре раза. В письме нет ни слова о рекрутчине, и в целом оно поражает своей бессодержательностью. В нем среди прочего сообщаются некие туманные новости, касающиеся еврейского народа, упоминается как бы вообще сбор денег на народные нужды, говорится о беспокойстве в связи с отсутствием паспорта у проживающего в Бердичеве сына автора письма, о некоей справке о явке в кагал… Казалось, письмо вполне могло быть написано и в начале XIX в., и в конце его, и в начале века XVIII. Тем не менее, как нам представляется, все эти обстоятельства, так или иначе названные в письме то «спасение жизни», то «смертельная опасность», совершенно четко указывают на его главный исторический контекст: прошедший и предстоящий рекрутский набор, сбор средств с целью подкупа государственных чиновников, необходимость обеспечить надежным документом ближайшего родственника, справка о приписке к местному кагалу, дающая освобождение от рекрутчины по месту жительства. Вероятно, словосочетание пикуах нефеш было на устах у многих — именно оно и открывало кошельки толстосумов и заставляло семьи ремесленников отдавать последние гроши. Речь шла о спасении еврейских душ — так что евреям было, что называется, не до жиру. Тем более что планы Николая — судя по всем внешним признакам — были более чем серьезны.

26 августа 1827 г. Николай подписал несколько важнейших указов: «О обращении евреев к отправлению рекрутской повинности в натуре, с отменою денежного с них сбора, вместо отправления оной положенного»^{107}; «Устав рекрутской повинности и военной службы евреев» с несколькими дополнениями, разъясняющими обязанности гражданского начальства, губернского правления и воинских приемщиков в связи с рекрутским набором и касающимися воинской присяги евреев^{108}. Тогда же был подписан манифест «О сборе во всем Государстве с 500 душ по два рекрута» и дополняющее его «Распоряжение по предназначенному рекрутскому набору»^{109}. Распространение на евреев воинской повинности день в день совпало с объявлением о первом за время правления Николая рекрутском наборе со всей империи. В определенном смысле в этот день Николай синхронизировал работу двух часовых механизмов, отсчитывавших до сих пор не совпадавшие судьбы — евреев России и русского народа. Таким образом, не гражданские свободы, не образование и не культура изначально объединили евреев и русских — но именно армия. Даже такой второстепенной важности документ, как в тот же день подписанный Николаем приказ, вводящий правительственную униформу — вицмундиры для чиновников Сената и Министерства юстиции, красноречиво свидетельствовал, каким образом Николай собирался обустраивать империю^{110}.

Краткий указ не оставлял никаких сомнений в том, как государство понимало еврейскую проблему. Евреи осмыслялись в этом документе как социально-экономическая группа — некое отдельное «состояние» (сословие). Введение рекрутчины объяснялось желанием властей уравнять все сословия перед лицом государственных повинностей. Устав рекрутской повинности, давший развернутое объяснение предыдущему указу, вновь подчеркивал эту мысль: евреи должны проходить воинскую службу наравне с прочими подданными. Цель правительства формулировалась с помощью характерного для еврейской политики просвещенных европейских держав понятия Verbesserung — «улучшение». Армейский опыт, по замыслу, должен был обеспечить для отслуживших службу «вящую пользу и лучший успех», приумножив их способности в оседлости, хозяйстве и профессиональных занятиях. Евреи, по умолчанию, представлялись государству сословием отсталым и недоразвитым, нуждающимся в улучшении, — мы уже видели, насколько такое представление расходилось с реальным положением дел.

От евреев устав требовал рекрутов, и только рекрутов, — в этом смысле указ и устав четко отразили экономические планы министра финансов по сокращению еврейского населения черты. Замена воинской повинности деньгами для евреев обставлялась таким количеством невыполнимых условий и требований, что делалась почти полностью невозможной. Подобным же образом с помощью разнообразных ограничительных требований исключался вопрос об охотниках — тех, кто готов был добровольно нести службу взамен очередника. Обществам было запрещено объединяться, чтобы составлять совместные списки и решать, кто должен идти в армию: им вменялось исполнять повинность независимо друг от друга. Государство готово было пойти на объединение мелких местечковых общин вокруг городских, но если объединяться было не с кем, малые общины также были обязаны поставлять рекрутов. Более того, государство готово было идти даже на то, чтобы мелкие еврейские общества (менее 500 человек), с которых, в нарушение общей квоты, берется рекрут, получали от христианских обществ денежный выкуп. А укрывателей и членовредителей следовало сдавать в рекруты без зачета — общества в этом случае по-прежнему оставались с задолженностями по рекрутской повинности, вдвойне теряя в рабочей силе.

Льготы касались разве что «полезных» с точки зрения государства евреев: тех, кто готов был учиться в общих школах, работать на фабриках, переселяться в земледельческие колонии. Освобождались также мастеровые, имевшие соответствующее свидетельство, и раввины — но не дети их семей. Интересно, что власти все еще пребывали в неведении относительно того, что же представляют собой хасиды и кто такие цадики: устав категорически требовал предоставлять льготы только раввинам «по званиям», но не цадикам, не хасидам и совершенно точно исключал таких, как сейчас говорят, профессиональных общинных деятелей, как магид (проповедник), сойфер (переписчик) и шойхет (резник).

Призыв евреев на воинскую службу требовал создания новых бюрократических структур на государственном уровне и в еврейских обществах. Гражданскому начальству предписывалось учредить специальные рекрутские присутствия для приема еврейских новобранцев и завести на них рекрутские дела. Кагальные старосты — в составе не менее двух третей от общего числа — назначались ответственными за утверждение рекрутских списков. Евреи до 18 лет принимались без присяги, восемнадцатилетние же клялись на свитке Торы в присутствии членов магистрата, стряпчего, раввина или исполняющего его обязанности, а также молельного кворума из десяти человек. Над присягой правительственные чиновники работали с апреля 1827 г., собирая всевозможные ее варианты, в том числе и тот, который произносился свидетелем перед раввинским судом^{111}. Окончательный текст, представлявший собой сочетание традиционной присяги и метафорически переосмысленного закона дина де-малькута дина (закон государства есть закон для еврея, в нем живущего^{112}), произносился на древнееврейском языке, а присутствующие чиновники магистрата должны были следить за точностью исполнения по имевшемуся у них в распоряжении тексту транслитерации и перевода присяги на русский язык.

Основное противоречие рекрутского устава заключалось в том, что от евреев требовали рекрутов в возрасте от 12 до 25 лет, в то время как от всех остальных — в возрасте от 18 до 35. Мало того, к еврейским детям, в отличие от взрослых призывников, предъявлялся минимум требований: мол, любые сойдут. Разумеется, это обстоятельство никак не согласовывалось с благими намерениями правительства окончательно уравнять все сословия. Наоборот, правительство как бы проговаривалось о своих тайных надеждах — сократить еврейское население черты оседлости и экономически ослабить мощного конкурента. Но еврейские общины, как мы убедились, восприняли устав иначе — как покушение на святая святых, на самое иудейскую традицию и на детей — на тех, кому суждено ее продолжать.

Публикация устава не застала еврейских ходатаев врасплох, однако вызвала существенные разногласия между ними. Одни считали, что после первой, неудачной попытки противодействия рекрутчине нужно предпринять новые усилия, на сей раз — чтобы устав переделать, и уже принялись было искать соответствующих чиновников, способных внести в опубликованный текст необходимую правку. Другие, менее реалистичные, полагали, что все усилия и средства следует приложить к тому, чтобы устав вовсе отменить. Наконец, третьи, далекие от интриг заседающего в северной столице Еврейского комитета, но отличавшиеся наиболее прагматичным взглядом, решили, что во взаимоотношениях евреев и государства начинается совершенно иная эпоха, что отменить или переделать уже ничего нельзя и что тем не менее следует приложить все усилия к тому, чтобы наступление этой эпохи обошлось для евреев наименьшими потерями.

О третьей группе известно немного: скорей всего это были кагальные ходатаи-одиночки из разных мест черты оседлости, никак между собой не связанные и отстаивающие лишь интересы своих земляков — еврейских рекрутов в армии и детей (школьников, как их называли петербургские чиновники) в кантонистских батальонах. Однако цель этой третьей группы предельно ясна: обеспечить элементарные условия для соблюдения еврейскими рекрутами религиозных обрядов — залога сохранения их еврейского самосознания. И покуда армия выбивала из евреев местечковую робость, неуклюжесть и болезненность, а также местечковый идиш, предлагая им взамен парад-шагистику и русскую грамоту в ее армейском изводе, евреи-ходатаи из кожи вон лезли, чтобы по мере сил приблизить армейские условия к местечковым. Удивительно, что при противоположности интересов — насильственно-интеграционных, с одной стороны, и страдательно-охранительных — с другой, — относительно преуспели и армия, и община, вот только результат оказался для тех и других непредсказуемым.

Забота о судьбе еврейских рекрутов была не просто свидетельством прочности семейных, общинных и национальных связей. В сознании рядового еврея она представляла собой выполнение важной, если не важнейшей, из заповедей: пидион швуим, выкуп пленников. Об этом особом отношении евреев черты к своим единоверцам в армии и к рекрутчине в целом мы знаем из доносов. Если бы не доносчики — люди малограмотные, но пламенного воображения — и не щепетильность жандармерии, тщательно их доносы проверявшей, мы вряд ли узнали бы, что могли говорить о рекрутчине раввины местечек в своих субботних проповедях. Материалы такого рода практически отсутствуют — тем интересней разобраться с теми немногими, что уцелели. Возьмем, к примеру, донос, возводящий ложные обвинения на раввина Сальмона (или Сольмана, в документах полная неразбериха) из местечка Старые Жагары под Шадовом. Из доноса следует, что виленские раввины, провожавшие евреев-новобранцев и одаривавшие их деньгами, сетовали на судьбу и говорили, что, мол, это царство — «царство Тимоса Р.» — продлится недолго, и что всех рекрутов выручат, и что все они возвратятся домой. В тексте, похоже, проводится параллель между Николаем I и Титом (Титусом Руфусом, как в еврейских источниках), римским императором, разрушившим в 70 г. н. э. Иерусалимский храм. С его именем традиция связывает начало «римского плена», галута (изгнания, второго после вавилонского). В воображении раввинов Николай I оказывался жестоким разрушителем еврейской святыни, а евреи, уходящие в армию, — пленниками^{113}.

Это предположение, основанное на весьма шатком фундаменте — искаженной передаче доносчиком недопонятой им раввинской речи, нашло неожиданное письменное подтверждение. Один из присутствовавших при упомянутом разговоре — раввин Сальмон — в результате доноса оказался под подозрением как участник антиправительственного заговора. Во время обыска у него в доме было изъято несколько рукописных листов. Переводчик, готовивший бумаги к расследованию, всячески выпячивал свое умение обращаться со столь трудными и противоречивыми текстами, как сочинения рабби Сальмона. Он аккуратно перевел с древнееврейского несколько страниц, пытаясь доказать начальству, что записи подозреваемого — опасное антигосударственное сочинение каббалистического содержания. На самом деле перед нами — характернейшая, мгновенно узнаваемая подборка цитат для диврей Тора — устной проповеди, чаще всего субботней, с традиционной для этого жанра композицией: цитата из Пятикнижия — ее рефлексия у пророков — ее трактовка в Талмуде — ее осмысление в галахическом кодексе «Шулхан Арух» — ее духовное и практическое применение здесь и сейчас — снова возвращение к цитате из Пятикнижия, но уже с новым пониманием ее смысла.

Изъятый текст представляет собой набросок проповеди на тему выкупа пленников. Он построен на обильном цитировании Плача Иеремии^{114}. Рабби Сальмон, как бы нигде об этом прямо не проговариваясь, читает текст Писания как сводку последних новостей: сравнивает введение рекрутчины с разрушением Иерусалимского храма; родителей, отсылающих сыновей в армию, — с обезумевшими от голода матерями, поедающими своих детей (Втор. 28:53); и самих рекрутов — с пленниками^{115}. Затем в тексте анализируется толкование на стих из Пророка Иеремии (15:2), который приводит в трактате Талмуда «Бава Батра» Йоханан бен Заккай, один из родоначальников раввинистического иудаизма, живший в I в. н. э. Опираясь на библейский стих, он утверждает, что плен — одно из наитягчайших страданий, он тяжелее смерти от меча и голода, поскольку влияет и на тело, и на душу, лишая пленника возможности соблюдать законы своего народа^{116}. Исходя из талмудического рассуждения, рабби Сальмон делает ряд смелых выводов. Во-первых, утверждает он, в безвыходной ситуации, когда необходимо выбирать из двух зол, предпочтительней спасать того, кому угрожает плен, а не смерть. Во-вторых, отдавая добровольно своих детей в плен (читай — в рекруты), евреи творят худшее злодеяние, чем если бы они своими же руками их заклали. В-третьих, он горько сетует, что ныне не осталось ни одного «предстоятеля» (заступника), кто защитил бы народ от гибельных повелений^{117}.

Проповеди рабби Давида из Новардка (Новогрудка, 1769–1837), одного из самых авторитетных духовных лидеров начала XIX в., отличались большей трезвостью и реализмом. Они были произнесены перед новоиспеченными еврейскими рекрутами в 1832 и 1834 гг. Обращаясь к рекрутам, рабби Давид всячески подбадривал их, наставлял в стоицизме, напоминал о мудрости Экклесиаста, пытался примирить их с обстоятельствами, которые никто, даже Всевышний, изменить не в силах. Он призывал их честно исполнять присягу, данную государю императору (и равную клятве, данной именем Всевышнего), и заверял их, что только беспорочной службой они заслужат любовь и уважение армейского начальства. Размышляя о рекрутчине, рабби Давид приводил классические примеры — Пурим и Хануку, два праздника, означающие для иудеев победу над врагами — Гаманом из Книги Эсфирь, замыслившим уничтожить евреев физически, и Антиохом из Книги Маккавеев, который намеревался уничтожить их духовно. Умение хранить веру в самых трудных условиях — вот что, по рабби Давиду, отличало иудеев древности. Поэтому предстоящие рекрутам трудности — не порабощение, а испытание на прочность, тем более, знаменательно утверждал рабби Давид, что по свидетельству тех, кто уже служит в армии, царь не принуждает рекрутов сменить веру. Тема «анусим» — тех, кого силой заставляют оставить иудейство — и «швуим», пленников, прямо и косвенно возникала в его проповедях, но только в полемическом ключе: как будто споря с незримым оппонентом, быть может — с самим собой, рабби Давид убеждал рекрутов, что они вовсе не пленники, а свободные люди, и в армии законы царя не освобождают их от законов Всевышнего. Рабби Давид не сетовал на рекрутчину — жалобы и отчаяние он оставил для своей проповеди перед еврейской общиной накануне Судного дня, впрочем, как и трагическое осознание того, что дети-кантонисты — самые настоящие пленники и что нет горшей муки, чем своими руками отдавать их в рабство^{118}.

Даже если мы и не знаем, насколько повсеместным было мнение, отразившееся в раввинистических проповедях конца 1820—начала 1830-х, естественно предположить, что многие общинные лидеры оценивали ситуацию в гипертрофированно-религиозном ключе^{119}. Не случайно дальнейшие действия общинных ходатаев можно рассматривать не иначе как попытку облегчить еврейским рекрутам-«пленникам» сносные условия существования в армии. Во всяком случае, документы и фундаментальные сводные реляции по жандармскому корпусу позволяют подытожить: в первую очередь еврейские общины добивались трех привилегий: чтобы рекрутам дали возможность отмечать еврейские праздники, чтобы для них готовилась отдельная пища (разумеется, кошерная) и чтобы к ним допустили раввинов. Эти три требования имеют свою особую историю, и мы к ней еще вернемся. Остановимся на том, как разворачивались события сразу после первого рекрутского набора.

Уже в первые месяцы, в самом начале 1828 г. — бесспорно, под давлением бесконечных ходатайств — еврейские общины снабдили мацой («опресноками») и кошерным пасхальным вином («медом», как сказано в документах) евреев-рекрутов, проходивших службу в Кронштадте, и добились того, чтобы тем позволили провести пасхальные празднества^{120}. Несмотря на запрет петербургским евреям приезжать в Кронштадт и встречаться с евреями местного гарнизона, официальным и неофициальным ходатаям было отлично известно, что именно происходит в казармах. А происходило следующее: вино и мацу привезли, но солдатам не выдали, на пасхальное богослужение их не отпустили, заставили все семь дней Пасхи питаться вместе с другими солдатами, мацу позволили только как лакомство, в дополнение к квасному, провести седер песах и испить предписанные традицией четыре рюмки вина не дали. В некоторых местах, например в Витебске, после многочисленных жалоб местной общины бригадный командир кантонистов полковник Вохин вроде бы разрешил евреям молиться по иудейскому обряду, но в остальных просьбах, прежде всего — в отдельной кухне для еврейских солдат и кантонистов, военное начальство решительно отказало. Отказ мотивировался прагматическими соображениями, хотя и само начальство признавало, что существует неразрешимое противоречие между некими секретными предписаниями и пунктами рекрутского устава.

В документах военного начальства несколько раз встречается словосочетание «превосходство религии нашей», иногда — «секретное повеление о превосходстве веры нашей»^{121}. Скорей всего, это отсылки к секретному распоряжению, известному начальникам кантонистских батальонов и армейских корпусов, но так и не обнаруженному нами. О том, что такое распоряжение скорее всего существовало, известно было уже русско-еврейским историкам, писавшим в начале XX в.^{122} Мы не знаем, касалось ли оно конкретно евреев либо всех иноверцев, которых следовало наставлять в превосходстве православной веры. Никаких конкретных указаний на связь этого документа с распространением на евреев рекрутской повинности найти не удалось. Но даже если предположить, что этот секретный николаевский документ касался одних только евреев, вряд ли можно принять точку зрения большинства историков, полагавших, что он является началом антиеврейских репрессий русского правительства и знаменует собой наступление эпохи насильственной ассимиляции и государственного антисемитизма. Приняв эту точку зрения, мы автоматически превращаем еврейскую общину России в пассивного реципиента государственной политики, в некое аморфно-анемичное, отмирающее образование, неспособное за себя постоять.

Как раз наоборот: если, повторюсь, этот документ действительно касался евреев и подразумевал их постепенное приобщение к «официальной народности» через разъяснение преимуществ христианства, то он важен прежде всего как часть дискурса русского просвещенного абсолютизма, вызвавшая энергичное противодействие еврейской общины. И дело не только в том, в каком ряду указов, направленных на преобразование русского еврейства, рассматривать секретное николаевское распоряжение, а еще и в том, как на него отреагировали сами евреи, и в том, какова его дальнейшая судьба. Как оказалось впоследствии, судьба этого распоряжения во многом зависела от взаимодействия еврейской общины и солдат-евреев, с одной стороны, и еврейской общины и военно-государственной администрации — с другой. Перед нами — интенсивнейший русско-еврейский диалог, в котором далеко не всегда последнее слово оставалось за государством и его порой весьма сомнительными интенциями в отношении евреев. Однако нельзя утверждать, что только евреи — где подкупом, где настырностью — склонили русских чиновников и военную администрацию к принятию благоприятных для них законов. Результат был скорее некоей равнодействующей между намерениями правительства и усилиями еврейских обществ. Этот результат был равноудален и от целей Николая I, и от пожеланий евреев-ходатаев, обивавших пороги военного ведомства в Петербурге.

В 1828 г. многочисленные жалобы евреев, доходившие и до шефа жандармов, и до Департамента военных поселений Военного министерства, и до Департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД, были переданы в Еврейский комитет. Комитет — в составе Якова Дружинина, Петра Кайсарова, Григория Карташевского и Максима Фон-Фока — собрался 1 июня 1829 г. обсудить ходатайства еврейских общин и их протесты против самоуправства местных гарнизонных начальников. Комитет рассмотрел три основные просьбы общин — позволить малолетним рекрутам исполнять обряды веры, не принуждать их к работам в праздничные дни и выделить для них раввинов. Судя по сухим протокольным записям, к соображениям военных начальников комитет отнесся с пониманием. Он, казалось, полностью согласился с разъяснениями, изложенными в рапорте командира смоленского батальона кантонистов. Тот писал, что введение особых привилегий поставит под вопрос успехи евреев-кантонистов в мастерстве, науках и по службе. Поэтому, вероятно, в своих выводах комитет стал на сторону военного ведомства, решив, что все вопросы об исполнении в армии религиозных традиций зависят от местного военного начальства, и только от него^{123}. По сути, комитет продемонстрировал скорее беспомощность, чем лояльность, поскольку сами военные начальники в своих донесениях сообщали, что с кантонистами обращаются, нарушая дозволенные уставом правила, и просили соответствующих распоряжений на сей счет.

Более эффективными оказались обращения евреев не в Еврейский комитет, а к представителям государственной администрации (скажем, к коменданту Смоленского гарнизона) и к самому императору. Теперь уже на защиту рекрутов — взрослых и малолетних — встали сами родители. Обращение последних заслуживает внимания:

Одновременно могилевские евреи обратились к командиру смоленского батальона кантонистов, а тот передал просьбу смоленскому коменданту генерал-майору Керну, теперь уже и со своим собственным рапортом. В нем он просил начальство дать распоряжение о том, что же делать с батальонными евреями на Пасху: сажать их за отдельный стол и кормить опресноками, уступив настоятельным просьбам еврейских обществ, или же вовсе отказать, поскольку кантонистов следует и в классах, и в мастерских, и во фронтовом учении содержать вместе с христианами^{125}. Обилие ходатайств и жалоб, очевидное смущение, которое они вызвали у военной и гражданской администрации, растущий ворох входящих и исходящих бумаг, бесконечные запросы с мест, разногласия между жандармским корпусом и военной администрацией — все это потребовало немедленных распоряжений сверху, и они, как мы увидим в следующей главе, не заставили себя ждать. Другое дело, что с момента введения рекрутчины у еврейских обществ появилась совсем иная забота — не только о «пленниках» в армии, но и о себе самих — «заложниках» рекрутской повинности.

Жестких рекрутских списков в 1827 г. и позже — вплоть до 1834 г. не существовало, и кагальные старосты оказались перед мучительным вопросом: кому брить лоб? По молчаливому согласию было решено отдавать в армию бесполезных, неженатых, малограмотных и беззащитных. В этом смысле еврейские общины мало чем отличались от подлежащего рекрутской повинности православного населения, также пытавшегося отстоять костяк общины — прежде всего кормильцев. Наоборот, детей из многодетных бедных семей, затем тех, кто неспособен нести налоговое бремя, а также холостяков и неугодных, — всех их следовало вносить в рекрутские сказки. Списки составлялись, перелицовывались, из них постоянно кто-то выпадал, кого-то нового вписывали, и логикой этих передвижений была взятка — или ее блистательное отсутствие^{126}.

Еврейские общины, где только возможно, использовали рекрутчину как самим Всевышним ниспосланный механизм подавления внутриобщинного недовольства. Регулярные наборы позволяли старостам довольно быстро избавляться от евреев сомнительного, а то и вовсе предосудительного поведения^{127}. Практика отдачи в солдаты неугодных евреев и уличенных в дурном поведении стала своеобразным способом самозащиты, безотказно действующим вплоть до военной реформы 1874 г. В этом — одна из причин, по которой местечковые евреи сохранились в нетронутом «просветительской порчей» виде вплоть до последней четверти XIX в. С другой стороны, радикализм еврейской молодежи 1860—1870-х годов отчасти объясняется той мощной инерцией традиционалистского воспитания, которую необходимо было преодолеть всем тем, кто жаждал приобщиться к новым формам образования и культуры.

Двадцать пять лет армейской службы — огромный срок, и местечковый еврей, готовый смириться с судьбой рекрута еще в меньшей степени, чем крепостной крестьянин, прибегал ко всем возможным средствам, чтобы избежать солдатской участи. Старосты обществ спасали в первую очередь родственников, порой приписывали детей и племянников к малоимущим и неспособным постоять за себя семьям — чтобы очередником оказался как раз единственный сын другой семьи^{128}. В Бердичеве додумались до того, что подговаривали крестьян, дезертиров и бродяг принимать чужие имена, поступать за то или иное общество в рекруты и потом уходить в бега^{129}. Из другого бердичевского донесения явствует, что с момента введения рекрутской службы здесь распространилась особая «эпидемическая болезнь в народе еврейском на пальцы»: как только появлялся в списках рекрут-еврей из относительно зажиточной семьи, так у него местный лекарь вызывал особое воспаление указательного пальца (разумеется, за особую мзду), которое можно было устранить только ампутацией, — и вот уже годящийся в гренадеры еврей освобожден от службы^{130}. Но были и совсем иные случаи: когда общины пытались сдать в рекруты тех, кто, казалось бы, должен быть совершенно освобожден от службы по болезни или по инвалидности. Новоиспеченные рекруты тут же оказывались на скамье подсудимых — уже как членовредители. На то, чтобы доказать невиновность рекрутов-калек и чтобы вслед за этим вернуть их обратно обществам — при сильнейшем сопротивлении последних — уходили месяцы и месяцы долгих допросов с привлечением десятков членов их общины, очных ставок и специальных врачебных досмотров^{131}. Впрочем, иногда побеждали интересы приемщиков и сдатчиков, заинтересованных в выполнении квоты, и полу-больных оставляли в войсках^{132}.

Гнев государственной администрации, обвинявшей евреев в повсеместном уклонении от рекрутской повинности, был обусловлен непониманием важной характерной черты еврейского населения: его подвижности, непременного условия существования мелкой розничной торговли^{133}. Становые и губернская администрация пытались взять передвижение купцов и торгующих мещан под полный контроль. В первой половине 1830-х годов для проезда по территории черты требовалось кагальное свидетельство (своего рода удостоверение личности), но после 1836 г. по требованию жандармерии купцы обязаны были выкупать плакатный паспорт (заплатив за него 25 руб.) — по свидетельству уже не пропускали^{134}. Ограничение передвижения пагубно сказывалось на хозяйстве местечка: кроме того что росли рекрутские недоимки, неуклонно росли налоговые задолженности еврейских общин. Получался замкнутый круг: государство требовало погашения налоговых недоимок, при этом ограничивало хозяйственную деятельность налогоплательщиков и уменьшало количество здоровых и работающих членов общины, способных эти налоги выплачивать.

В 1840-е годы произошло своеобразное сращение интересов кагальных старост и представителей администрации — тех, кто отвечал за поставку армии рекрутов. Теперь уже сами старосты были заинтересованы любыми способами выполнить квоту, «закрепив» евреев на местах, чтобы те даже не думали никуда отлучаться, предварительно не уведомив общину. В эти годы в качестве «уклоняющихся» в судебных делах упоминаются простые евреи — мелкие ремесленники и мещане, выпавшие на мгновение из-под внимания старост или посмевшие обратиться за годичным паспортом, дающим право передвижения. Обвинения против них свидетельствуют скорее о невероятной, поистине чудовищных масштабов неразберихе, царившей в рекрутских сказках, чем о реальных уклонениях^{135}. Несмотря на все несовершенство дореформенного суда, вмешательство судебных инстанций во многих случаях способствовало выяснению истинных обстоятельств дела и ограничивало кагальное самоуправство. Арестованных по ложному доносу «за уклонение» освобождали из-под ареста, как это произошло с Шимоном Литманом, пришедшим за паспортом к катальному старосте и сданным по добавочному призыву в службу^{136}, или как это случилось со сбежавшим из тульчинской сборной избы Ароном Беренштейном, не состоявшим на рекрутской очереди^{137}.

Несмотря на то что Петербург требовал неуклонного выполнения рекрутской квоты, губернская администрация не одобряла жестокостей по отношению к местному еврейскому населению. На местах было всего очевидней, какой убыток хозяйству приносят рекрутские наборы. Пример тому — разногласия сборщиков и высшей администрации в Подольской губернии. Когда в некоторых местечках евреи попрятали детей, чтобы не отдавать их в армию, действующий заодно со сборщиками подполковник Тимковский приказал заковать стариков, отцов семейств, в кандалы и сдать без зачета. Тут же откуда ни возьмись появилось более семидесяти детей, числившихся в недоимках и готовых для сдачи в батальоны кантонистов. Окрыленный успехом, Тимковский, уставший от нерадивости губернской администрации и, как он выражался, «еврейских козней», просил графа Бибикова позволить ему эту меру — забирать стариков-евреев за недоимочных детей-рекрутов. Бибиков послал запросы другим чиновникам и обнаружил, что барон Корф, в точности выполняя букву рекрутского устава, вообще освободил всех евреев, обучавшихся на фабриках, от рекрутского набора. А генерал-майор Радищев выступал против применения к евреям такой жесткой меры, как бритье лба главам семейств, понимая, что мера грозит полным разорением еврейских обществ. Запугивание «сдам в рекруты без зачета!», санкционированное уставом 1827 г. в качестве острастки уклоняющимся и их укрывателям, осталось надолго, но Бибиков не счел возможным узаконить эту меру устрашения в подвластных ему губерниях^{138}.

Страх рекрутчины питал внутриобщинную злобу и подозрительность, а иногда достигал масштабов, доселе в еврейской общинной среде не виданных. Известны два случая, когда составление призывных списков приводило к убийствам. Нашумевшее Ушицкое дело началось с того, что был убит доносчик, писавший жалобы в государственную администрацию на самоуправство старост; по этому делу кроме 80 осужденных впоследствии проходил и был временно заключен в тюрьму хасидский цадик Израиль из Ружина, обвиненный в том, что он якобы дал псак (р’sak, раввинистическое разрешение) расправиться с доносчиками^{139}. В Заславском деле подозрение пало на жителей города Заславля: их обвинили в том, что они якобы утопили кагального — тот включил хасидов в списки первоочередных рекрутов^{140}. Ни в том, ни в другом случае при самом тщательном расследовании обстоятельств дела вина хасидов не была доказана, но страх и мстительность, доводившая порой евреев до таких жестоких мер, как доносительство на всю общину и преднамеренное убийство, лишний раз свидетельствуют о разлагающем влиянии рекрутчины на еврейские общества.

Рекрутчина, особенно в 1840—1850-е годы, ударила не только по нравственно-моральным устоям еврейских обществ, но и в значительной степени по их хозяйственному благосостоянию. Несколько раз в конце 1820-х предпринимались попытки брать дополнительных рекрутов в счет налоговых недоимок — по одному взрослому еврею за 1000 руб. и по одному ребенку — за 500 руб. недоимок, но, видя, с какой готовностью кагалы и губернское начальство идут на замену недоимок рекрутами, Николай (похоже, с подачи того же Канкрина, как всегда недовольного уменьшением государственных доходов) эту практику отменил. К ней вернулись в начале 1850-х, когда накануне Крымской войны Николай (не сдерживаемый к тому времени уже покойным Канкриным) не останавливался ни перед чем ради того, чтобы максимально увеличить число стоящих под ружьем. Евреев стали брать вдвое и втрое больше положенного, доходило до квоты 25 человек с 1000 душ, причем с евреев взимали рекрутов при наборе с обеих полос империи — в то время как набор с православного населения велся поочередно с каждой полосы. Тогда же Николай согласился с тем, чтобы за 2000 руб. недоимочных взимался один взрослый рекрут, а к 1853 г. эта цифра упала до 300 руб. Одновременно было разрешено принимать двух малолетних взамен одного взрослого рекрута — не случайно в 1853 г. кантонистские заведения оказались битком набиты еврейскими детьми, составлявшими порой до четверти их состава. А с 1852 г. вдобавок были введены специальные зачетные квитанции: сдавший еврея в рекруты получал для своего семейства квитанцию — освобождение от следующего набора^{141}.

Положение с недоборами еще более осложнилось в разгар Крымской войны, когда в одном только 1854 г. было произведено три рекрутских набора. Именно тогда, между 1853 и 1856 гг., а не на всем протяжении николаевского царствования, как полагали раньше историки, во множестве появились хаперы (ловчики) — нанятые кагалом здоровяки, профессионально занимавшиеся отловом и сдачей в рекруты беспаспортных, бродяг, сирот, за которых некому заступиться, а то и попросту детей, оставленных без присмотра. К этой теме еврейские историки начала XX в. обращались довольно часто — чтобы заклеймить позором общинную администрацию, кагальных старост, сборщиков и, разумеется, самое николаевскую рекрутчину. Документы свидетельствуют о другом: охота за рекрутскими душами была повсеместной, рядовой еврей из какого-нибудь Могилева-Подольского, выслеживающий, куда соседи увозят пятнадцатилетнего мальчишку, чтобы перехватить его и сдать в рекруты вместо своего собственного сына, в такой же степени нес ответственность за происходящее, как и общинный староста, нанимающий хаперов^{142}. Страх рекрутчины разбивал семьи: старшего сына в спешном порядке женили и переправляли подальше от местного рекрутского участка, младшему наносили увечье — а вдруг комиссуют? — и сдавали в рекруты^{143}.

Нет сомнений, что восторг и обожание, которое адресовали евреи России вступившему на престол Александру II, были связаны не столько с реформой еврейского образования, допуском евреев в высшие учебные заведения, разрешением некоторым группам евреев «водворяться на постоянное жительство» за чертой оседлости или окончанием Крымской войны, сколько с отменой штрафных и усиленных рекрутских наборов, тяжелейшего бремени николаевской эпохи, — о ней было объявлено в специальном манифесте, опубликованном 26 августа 1856 г., через двадцать девять лет после введения рекрутчины^{144}.

В 1860—1870-е годы армия оказалась предметом живейшего интереса еврейских обществ. В какой-то мере этот интерес был вызван эпохой великих реформ, воспринятых большинством евреев России как предзнаменование грядущего еврейского равноправия. Мысль об обещанном гражданском равенстве воспламенила воображение русских евреев, и они с нескрываемым энтузиазмом принялись доказывать, что они — настоящие патриоты отечества, бесспорно заслуживающие равных прав со всем населением империи. Уважение евреев к армии, важнейшему из атрибутов русской государственности, — вот что должно было, по мысли еврейской общины, убедить русское общество в глубочайшей еврейской лояльности.

Совпавший с шумным успехом панславистской идеологии и войной за освобождение славян (Русско-турецкой войной 1877–1878 гг.) патриотический порыв русских евреев проявился во всех областях жизни: в новой русско-еврейской прессе, в акциях еврейских общинных деятелей, в энтузиазме еврейских мальчишек, сменивших страх перед армией на щенячий восторг^{145}. Намекая на прежние отношения общины и армии, «Рассвет» писал, что новые общественные настроения, бесспорно, подскажут русским евреям, что им следует исполнять воинскую повинность добровольно и с любовью наравне со всем русским народом^{146}. Некто Хаим Фукс из Херсона, блестящий самоучка, бредивший военной службой, написал письмо Александру II, умоляя допустить его к экзаменам в военное училище; и хотя эта привилегия предоставлялась исключительно крещеным евреям, Фукс получил разрешение, за которым последовал и государственный пансион, покрывающий плату за обучение^{147}.

Выходившая на трех языках — идише, русском и иврите — русско-еврейская пресса широко освещала военные вопросы. В эту пору евреи оказались жадными читателями русских газет, рассказывающих о событиях недавней Крымской или современной им Балканской войны; точнее сказать — слушателями, толпящимися вокруг своих соотечественников, владеющих русской грамотой и пересказывающих-перетолковывающих события военной хроники на всем им понятном идише^{148}. Ежедневная газета Военного министерства «Русский инвалид», редактируемая полковником Главного штаба Петром Лебедевым, впервые в русской прессе опубликовала целую серию филосемитских статей, чем немало вдохновила еврейский патриотический порыв^{149}. Как это случилось с офицером Дубовым, одним из главных героев романа Льва Леванды «Горячее время», русские военные заново открыли для себя русских евреев^{150}. Вскоре после окончания Крымской войны «Русский инвалид» решительно высказался за пересмотр общепринятых предубеждений по отношению к ним:

В этой обстановке еврейские общины также заново открыли и переосмыслили свое отношение к еврейским солдатам. Духовные и казенные раввины — во главе еврейских делегаций — вышли с приветствиями к русским войскам^{152}. Некоторые из них, как, например, казенный раввин Лев Биншток, организовали кидуш (праздничное благословение вина) для русских войск, обеспечив вином и сладкими булками русский пехотный полк, возвратившийся с Балканского фронта в Бердичев. Он весьма растрогал военных начальников, выступивших с хвалебным отзывом о еврейских солдатах, участниках большого славянского дела^{153}. На волне русско-еврейского патриотизма изменилось отношение к армии духовных и казенных раввинов, общинных еврейских деятелей. Они несколько наивно, но вполне искренне принялись публично и печатно перечислять выгоды новых условий военной службы, запечатленных в Уставе 1874 г. о всесословной воинской повинности (подробней об этом уставе мы расскажем ниже). Армия, по их мнению, решительно изменилась по сравнению с николаевской эпохой: рукоприкладство было отменено, шпицрутены остались в далеком прошлом, еврейскому солдату позволялось оставаться в традиционных поведенческих рамках и даже вроде бы соблюдать законы о кошерной пище; наконец, на праздники солдат отпускали домой, в семьи. При таких условиях, твердили они, еврею даже полезно служить в армии!^{154} Маскилы соглашались, с готовностью оправдывая неравенство еврейских солдат перед законом. С их точки зрения, русскому еврею важнее выполнить свой священный долг перед отечеством — попросту, служить в армии, чем сделать военную карьеру или же остаться в рамках еврейской обрядности^{155}.

Шолом Абрамович, вошедший в историю как «дедушка еврейской литературы» Менделе Мойхер Сфорим, регулярно публиковал статьи на древнееврейском языке о русско-еврейском патриотизме, выражая совершенно новое понимание возможностей русско-еврейского сближения^{156}. Он же и перевел Устав 1874 г. на идиш, сделав его доступным тысячам еврейских читателей. Моше Лейб Лилиенблюм, другой знаменитый русский маскил, отвел все обвинения против русской военной бюрократии в непоследовательном будто бы подходе к евреям и обвинил во всех грехах еврейскую общину, ответственную за уклонения от призыва и подкуп врачей приемных комиссий. Каждый еврей должен достойно исполнять свой долг, призывал он^{157}. Подобного мнения придерживались и евреи Центральной Европы: один из редакторов газеты «Га-Магид» подчеркнул, что, подобно своим галицийским собратьям, русские евреи добьются полной эмансипации только тогда, когда будут честно исполнять воинскую повинность^{158}. Одними призывами дело не ограничилось: рядовые маскилы из Вильны решили соединить в одном поступке патриотический порыв и идеи еврейского просвещения и записались вольноопределяющимися в войска, чтобы учить еврейских солдат читать и писать на древнееврейском языке^{159}.

Еврейский солдат оказался фигурой, вокруг которой выстраивались новые отношения еврейской общины и русской армии. Он же стал первым реципиентом общинного патриотизма. Вот один из поразительных тому примеров. В 1878 г. по инициативе бийской еврейской общины командующий Вятским полком позволил тремстам еврейским солдатам взять с собой на Балканы свиток Торы, принадлежащий местной еврейской общине, в знак солидарности евреев местечка с делом освобождения славян от турок. Он же в сопровождении полковых офицеров, начальника полиции и городского головы принял участие в торжественном возвращении свитка в бийскую синагогу по окончании Балканской кампании^{160}.

В эпоху реформ — да и много позже — еврейская община, упорно доказывая свою приверженность русскому делу, широко отмечала памятные исторические даты, связанные со славными победами русского оружия, и особенно события жизни императорской особы, воплощающей идею русской государственности. В 1879 г., после очередного неудачного покушения на жизнь Александра II, некто Иоффе, гильдейский купец, проживавший в Крыму, предложил местной еврейской общине торжественно отметить день чудесного избавления императора и возблагодарить Всевышнего. Он заказал несколько свитков Торы и вручил их в памятный дар солдатам 51-го Литовского полка, размещенного в Севастополе. 30 августа 1879 г. около пятисот еврейских солдат в сопровождении белостокского полкового оркестра, высших городских и воинских начальников с маршем пронесли свитки по улицам Севастополя. Уже в еврейском молельном доме, объявляя о дарении свитков, Иоффе обратился к солдатам полка с просьбой: непременно читать соответствующие разделы Торы в общеобязательные дни, а также по юбилейным дням, когда император Александр чудом уцелел после двух покушений (4 апреля 1864 г. — покушение Каракозова и 2 апреля 1879 г. — покушение Соловьева)^{161}.

Выступая инициатором праздников посвящения свитков Торы, еврейские общины России преследовали несколько целей. Во-первых, продемонстрировать русскому общественному мнению, что русские евреи испытывают такие же верноподданнические чувства, исповедуют такие же политические идеалы и разделяют ту же систему ценностей, что и их русские собратья. Во-вторых, еврейские солдаты оказались как бы посредниками, своеобразными бессловесными ходатаями по делам русской еврейской общины — они же и выиграли оттого, что направленная на них общинная филантропия приобрела идеологический подтекст. Наконец, еврейские праздники не могли не произвести впечатления на военных. Вовлекая военных и городское начальство в праздничные церемонии, еврейская община надеялась тем самым смягчить предрассудки русских офицеров. Нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что общины, возможно, пытались напомнить солдатам о еврейской обрядности. Празднество, окружающее исполнение 613-й заповеди, а именно — коллективное написание свитка Пятикнижия^{162}, напоминало солдатам о необходимости противостоять ассимиляторским тенденциям. А с точки зрения самого командования подобные празднества помогали нейтрализовать зреющие в армии социальные конфликты. Словом, церемония дарения — или внесения в полк — свитка Торы служила интересам как еврейских солдат и еврейской общины, так и интересам военного командования.

В период между 1870-ми и 1890-ми годами, не сговариваясь друг с другом и по разным поводам, к такому выводу пришли различные еврейские общины. Нам удалось зафиксировать как минимум пять случаев дарения свитков в войска армии. Полковник Макеев, командующий 59-м Люблинским полком, разрешил еврейским нижним чинам полка участвовать в организованном общиной празднике хакнасат Тора. Такое же событие произошло в Литовском полку в Севастополе, в Молодечненском полку в Вильне^{163}, а также в полках, размещенных в городах Чарджуй и Рогачев^{164}. Участие местной администрации придало этим празднествам особую торжественность. В Рогачеве, например, во время посвящения свитка Торы в честь «благополучного выздоровления обожаемого императора» участвовало 140 еврейских солдат 159-го Гурийского полка, начальник уездной полиции, его заместитель и командующий городским гарнизоном. Им была предоставлена честь нести свиток и поместить его в кивот^{165}. Из описания подобных праздников следует, что распространенное в еврейской историографии представление о негативном отношении русского офицерства к евреям зиждется на русофобских предрассудках.

Что происходило при этом в офицерской среде, можно представить себе на основе одного из тщательно документированных примеров. В мае 1896 г. раввин Серпеца (Плоцкий уезд Плоцкой губернии) вместе с общинными старостами обратился к полковнику Корбуту, командующему 48-м драгунским Украинским императорским полком с просьбой разрешить его еврейским солдатам собрать деньги на написание свитка Торы. Судя по всему, свиток предполагалось передать в дар полку, чтобы еврейские солдаты могли читать из него соответствующие тексты по торжественным случаям и на праздники. Полковник согласился. Дальнейшие события были изложены в его объяснительной записке, направленной в Военное министерство:

Бесспорно, посещение синагоги произвело «чрезвычайно сильное в благожелательном смысле впечатление» и на самого полковника Корбута. Хотя в своей записке Корбут приуменьшил торжественность и официальный характер празднества, о котором в самых восторженных тонах писали местные губернские «Ведомости», тем не менее из сопровождающих документов следует: именно Корбут в этот день приказом по полку самолично освободил солдат от занятий, позволил им участвовать в написании свитка и из самых лучших побуждений пытался установить нормальные отношения с еврейскими солдатами и местным еврейским населением. Во всяком случае, именно об этом сообщал репортаж одной из самых официозных русских газет^{167}. Взрыв негодования министерских чиновников не изменил позиции Корбута, а жесткие санкции против него не склонили его к раскаянию. Он по-прежнему считал еврейских солдат лояльными, заслуживающими человеческого отношения, но не сегрегации. Корбут, кроме всего прочего, поразился, открыв для себя подлинный патриотизм русской еврейской общины, — именно поэтому он был глубоко убежден в полезности своих действий^{168}.

Общинное заступничество оказало решительное воздействие на отношения непосредственных начальников к еврейским солдатам. В первые годы XX столетия любой прагматически мыслящий офицер прекрасно понимал: доброжелательство по отношению к еврейским солдатам и уважение к их обрядности способствуют укреплению среди них дисциплины и в какой-то степени предохраняют их от революционной деятельности. Пусть лучше участвуют в написании свитка Торы, чем революционных воззваний, совершенно справедливо полагало военное начальство. Кроме того, общинные коллективные праздники позволяли полковому командованию не выпускать из-под контроля нижние чины, гарантируя им определенную свободу действий. Пример тому — празднование пасхального седера еврейскими солдатами 40-й артиллерийской бригады Скобелевского военного лагеря под Несвижем с разрешения генерал-майора артиллерии Аннушкина^{169}. Как и в случае с Корбутом, для Аннушкина поддержка и личное участие в такого рода церемонии было делом сознательного и ответственного выбора^{170}.

Другое дело, что новым отношениям между еврейскими общинами и армией не суждено было реализоваться в полной мере: еврейский патриотический порыв резко не понравился формирующимся правоконсервативным кругам, а позже, после 1881 г., с переменой общественного климата, — и самому военному министру. Государственная администрация решила немедленно пресечь новый тип отношений еврейских общин черты оседлости и армии. Но прежде, чем это произошло, еврейский традиционный мир — в лице, по-видимому, одного из гениальнейших его представителей — сформулировал свое понимание солдата-еврея в русской армии, отличное от того, с которым мы столкнулись сразу после введения рекрутчины.

Как изменилось к концу века восприятие евреями армии и военной службы? Идиллические картины симбиоза евреев и армии, возникающие на страницах маскильской прессы, пылкие патриотические статьи еврейской прессы 1914 г. и приведенные в начале этой главы выдержки из писем 1915 г. — очевиднейшее свидетельство этих перемен. Более выразительным примером мог бы послужить совершенно неочевидный в этом смысле источник, возникший в недрах формирующейся ортодоксальной еврейской общины России и отнюдь не предназначенный ни для читающей русской, ни для ассимилированной еврейской аудитории.

В 1881 г. в Вильне появилась небольшая, карманного размера двухсотстраничная книжечка под названием «Маханэ Исраэль» («Стан Израиля»), названная по слову Книги Йехошуа (Иисуса Навина)^{171}. Книга представляла собой кратчайший свод основных галахических положений (религиозных предписаний) еврейской морали и нравственности и была адресована еврейскому солдату русской армии^{172}. В книге, впервые за все время пребывания евреев в армиях европейских стран, была предпринята неслыханной смелости попытка разъяснить еврейским общинам и еврейским солдатам, как совместить традицию и армейские будни, как вести себя в экстремальных ситуациях, когда никакое соблюдение еврейского закона невозможно, как помочь солдату морально выстоять в не всегда и не совсем здоровой казарменной обстановке и, наконец, как должны быть устроены отношения солдата и еврейской общины, чтобы при этом община не воспринимала солдата как еретика и отверженного, а солдат самого себя — брошенным на произвол судьбы^{173}. Автором книги был рабби Исраэль Меир Каган, вошедший в историю еврейской мысли под именем Хафец Хаим (так называлась его знаменитая книга против злоречия, ставшая настольной для любого традиционного иудея)^{174}.

В 1880—1890-е годы Хафец Хаим дважды обращался к теме ассимиляции — в книге, адресованной еврейским солдатам («Маханэ Исраэль»^{175}), и в книге, написанной для еврейских эмигрантов («Нидхей Исраэль»^{176}), — и в обоих случаях говорил о необходимости уберечь национально-культурные ценности. Он обращался только к той аудитории, которая по разным причинам не может хранить верность традиции, но не к тем, кому полное растворение в иной культуре представлялось удобным способом стряхнуть с себя обузу еврейства. Главное, что пытался внушить Хафец Хаим еврейскому солдату, — что, где бы тот ни был, в казарме ли, на поле боя или в карауле, он по-прежнему оставался плоть от плоти еврейского народа, как и прежде, пребывал под опекой Всевышнего, был защищен метафизически и социально. Меньше всего ему следовало впадать в отчаяние и мыслить себя изгоем, двойным изгнанником, сосланным в диаспору (галут), а затем в армию. Наоборот, он должен был воспринимать происходящее с ним как посланное ему свыше испытание — пройти военную службу, устоять перед искушениями и остаться евреем^{177}. Не жалобы на житье-бытье, не мысль о социальной или онтологической несправедливости, но теологический оптимизм — вот что, по мнению Хафеца Хаима, должно было послужить духовной опорой еврею в армии^{178}.

Присутствие евреев в армии предъявляло, по мнению Хафеца Хаима, особые требования к еврейским обществам. Солдат — человек бедный, и помогать ему — такая же библейская заповедь, как и помощь неимущим. Именно от обществ зависело создание для солдата в армии приемлемых условий существования. На них лежала огромная ответственность перед ушедшими в армию земляками: они должны были помочь солдату материально и морально, они обязаны были снабдить его кошерной едой, купить ему молельные принадлежности, убедить военное начальство отпустить его на пасхальный седер в ближайшую общину — словом, максимально облегчить его судьбу. «Солдат — по-прежнему общинное существо», — не уставал повторять Хафец Хаим, будто пытаясь переубедить незримого собеседника^{179}.

Характерная черта всех рассуждений «Маханэ Исраэль» — уважение к государственному закону и армии, безусловное понимание необходимости прохождения евреями военной службы, сознание приоритета военного устава. Смекалка, маленькие хитрости (хитхахмот), к которым солдат мог прибегать, дабы соблюсти требования традиции, были хороши лишь до тех пор, полагал Хафец Хаим, пока они не противоречили законам государства (в оригинале, разумеется, — «законы царя»). В конечном счете для еврейского солдата служба важнее: если у него никак не получалось исполнять в армии обряды веры, ему следовало помнить, что армия — особь статья, там одно лишь желание исполнить заповедь засчитывалось за исполнение^{180}. Кроме того, солдату полезно было знать, что у царского слова свой особый вес и смысл: поэтому нарушение иудейского закона, вызванное исполнением царского приказа, не рассматривалось как нарушение^{181}.

Контекст, в котором Хафец Хаим вынужден был объяснять, как еврейскому солдату воспринимать свое стремительное врастание в армейский быт, аккультурацию и утрату еврейских ценностей, вполне понятен. Очевидны и причины, заставлявшие Хафеца Хаима формулировать постулаты особого рода символической традиции, временно заменяющей традицию реальную. Но при этом совсем непонятно, почему Хафец Хаим с такой настойчивостью требовал от еврейских обществ помощи, а от солдата — общинного мироощущения. Ответ напрашивается сам собой: к моменту написания книги еврейский солдат оказался в такой степени оторванным от привычного образа жизни, а общины — настолько угнетены собственными экономическими проблемами, что им было не друг до друга. Брешь между ассимилирующимся еврейским солдатом и замкнутым на себе еврейским обществом стремительно разрасталась, и маленькая книжечка Хафеца Хаима вряд ли могла заделать эту брешь. Тем не менее свою скромную задачу книга выполнила: если верить биографу Хафеца Хаима, он получал благодарственные письма от читателей книги — еврейских солдат, сражающихся на русско-японском фронте, т. е. почти четверть века спустя после выхода книги в свет. С другой стороны, книга косвенным образом зафиксировала завершение важного этапа в формировании русско-еврейского менталитета, для которого патриотизм и законопослушание оказались в числе первостепенных составляющих.

С первых лет несения воинской повинности до последней четверти XIX в. отношение евреев к службе в армии претерпело значительные изменения. Еврейство России, будучи в начале XIX в., по сути дела, все еще польским еврейством, изо всех сил сопротивлялось николаевской рекрутчине. Исполнение воинской повинности натурой было воспринято еврейскими обществами как тягчайшее бремя. Николаевская администрация сделала все от нее зависящее, чтобы внушить еврею страх перед армией, ненависть к рекрутчине — тем более, что сама мера была задумана как способ борьбы государства с ростом еврейского населения и еврейской хозяйственной деятельностью. В этом смысле николаевский замысел удался лишь наполовину: правительство не смогло ни ограничить рост еврейского населения, ни подавить хозяйственную деятельность евреев, хотя многие еврейские общины были доведены рекрутчиной до полного разорения.

Николаевский период вряд ли способствовал установлению новых форм взаимоотношений между армией и евреями России. Переосмысление места и роли армии появилось позже — с началом эпохи Великих реформ, когда передовая еврейская мысль призвала евреев отнестись к воинской повинности как к залогу будущего равноправия и когда сами военные впервые взглянули на еврейскую общину с общегражданских позиций. Характерно, что трансформация сознания оказалась глубокой и повсеместной: во вторую половину XIX в. даже самому традиционному из евреев служба в армии представлялась долгом перед отечеством, тогда как для прагматически мыслящего военного среднего уровня толерантное отношение к евреям оказалось sine qua non обстоятельством нормального армейского быта. Возможно, эта трансформация — отнюдь не окончательная и не необратимая — и объясняет тот факт, что армия не принимала никакого участия в еврейских погромах 1881–1884 гг.

В этой главе мы бегло коснулись проблемы рекрутских наборов с «общинной» точки зрения только для того, чтобы подчеркнуть: перед нами бездарное чиновничье администрирование и кагальное самоуправство, отражающие дореформенные отношения государственных и еврейских институций. Это — отдельная большая тема, достаточно освещенная в еврейской историографии. То, что евреи (как и поголовно население империи в дореформенную эпоху) не любили армию с ее двадцатипятилетней службой, — не великое открытие. Гораздо важнее понять, что после 1827 г. евреи оказались братьями по рекрутчине русскому крестьянству, несшему основное бремя воинской повинности. Кроме того, как мы увидим в дальнейшем, армия приблизила к евреям русскую историю, сделав их полноправными участниками русского исторического процесса. С другой стороны, для нас важнее посмотреть на происходящее в армии не общинными, но армейскими глазами. Перефразируя Хемингуэя, на вторую неделю службы различие между теми, кого взяли по рекрутской очереди, и теми, кого сцапали ловчики и обманом сдали в рекруты, бесследно исчезало. Для еврейского рекрута начиналась совершенно иная жизнь.

Это письмо Захар Радчик, русский солдат еврейского происхождения, послал своему отцу Залману в Екатеринослав из австрийского лагеря для военнопленных в самом начале Первой мировой войны. Письмо Радчика — любопытный документ. Из него ясно, что и Залман, и его семья органично ассимилировались в русскую культурную и языковую среду. Щербаковы, ближайшие друзья Радчиков, — единственные, о ком упомянуто в письме, — по всей видимости, семейство православное. Обиходным языком Радчиков был русский, не идиш. Обращаясь к своей жене, Залман Радчик называл ее русифицированным уменьшительно-ласкательным вариантом ее имени. Письмо Залмана написано на более-менее правильном русском языке, правда, не без ошибок и ляпсусов, восходящих к полузабытому идишу («я в Америку тоже посылаю писем»). В то же время Залман — типичный представитель традиционного еврейского мира. Он был счастлив оказаться среди соплеменников — еврейских солдат, взятых в плен на австрийском фронте. Военнопленный Первой мировой, Залман всерьез беспокоился о своем большом семействе. Он писал письма родным в Екатеринослав и даже в Америку. Вести «вполне еврейскую жизнь» означало для него ежедневно отправлять обряды иудейской религии, а не вести социалистическую пропаганду среди нижних чинов. Он считал своим долгом читать поминальную молитву (кадиш), вероятно, по покойной матери (ее имя в письме не упомянуто). Ассимиляция в русское общество и интеграция в армейскую среду не изменили важнейших этнических черт Радчика: он был и остался русским Моисеева закона, человеком двух культур, в равной степени ему принадлежащих.

Был ли Залман Радчик типичным «нижним чином еврейского происхождения» в русской армии — или же в большинстве случаев военная служба, эта повивальная бабка насильственной русификации, решительно отрезала пуповину, связующую еврейского солдата с традиционными общинными ценностями и еврейским прошлым? Чем отличался в этом смысле еврей, взятый по рекрутской сказке в солдаты на двадцать пять лет николаевской службы, от новобранца времен Великих реформ Александра II или кануна Русско-японской войны? Действительно ли армия, с ее невероятной грубостью и бытом, раз и навсегда выбивала из солдата-еврея его иудейский трепет — или же ему удалось отстоять самого себя как «человека общинного»? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к анализу социокультурных обстоятельств, обступивших со всех сторон еврейского солдата.

Возвратимся ко времени введения рекрутской повинности. Давление еврейских ходатаев второй половины 1820-х годов поставило русское военное чиновничество перед неожиданной проблемой: как обустроить евреев в армии? С точки зрения русских законов сделать солдата из еврея оказалось задачей не менее трудной, чем превратить его — двадцать лет спустя — в «полезного» подданного. Оба случая требовали известной законотворческой энергии, знания еврейских традиций и обрядов, а также исполнительного механизма, способного воплотить букву закона в жизнь. И хотя военная бюрократия далеко не всегда действовала последовательно, в целом она продемонстрировала очевидное желание создать своеобразную законодательную нишу для своего нового подчиненного, солдата из евреев.

Присутствие тысяч евреев в армии на всем протяжении XIX столетия отразилось в значительном числе распоряжений и законов, отмененных, подтвержденных либо оставшихся на бумаге. Несмотря на введенную в 1874 г. реформу, законодательная схема, разработанная николаевскими чиновниками для евреев, несущих военную службу, надолго утвердилась в военном законодательстве и более чем на полвека пережила николаевскую эпоху. Разумеется, нам не следует переоценивать эффективность русских военных законов, которые часто не сочетались с армейской действительностью, а то и вовсе противоречили ей. Во многих случаях законы либо не воспринимались военным командованием как нечто обязывающее, либо сами законодатели отдавали себе отчет в том, насколько сложно было воплотить их на практике. Глубокое противоречие между военным законодательством и армейским бытом характерно для всего периода прохождения евреями службы в русской армии.

С особой очевидностью это противоречие проявилось в том, как военная бюрократия отнеслась к самому больному вопросу: что делать с присутствием в армии немалого количества нехристей, решительно сопротивляющихся — в отличие от прочих рекрутов-нехристиан и язычников — переходу в православие и, как писали в ту эпоху, «упорствующих в своей вере». По свидетельству военной статистики, даже в годы крупных успехов миссионерской кампании процент крещеных евреев в рядах войск — в отличие от кантонистов — не превышал 1—З^{184}. Число крещеных евреев было много меньше в полках, куда евреев набирали в зрелом возрасте, чем в кантонистских батальонах, куда их брали детьми. Русская военная бюрократия была вынуждена ex post facto выработать ряд особых уложений, которые узаконили бы присутствие в армии евреев-иноверцев; закон, милостиво снисходивший к религиозным нуждам еврейских солдат и дозволявший им отправлять обряды веры, призван был, по мысли николаевской бюрократии, свидетельствовать скорее о дарованной высочайшей милости, чем о свободном выборе самих еврейских рекрутов^{185}.

В целом отношение государственной бюрократии к еврейским обычаям и ритуалам было весьма осторожным. Так, например, запрос еврейских общин об устройстве эрува^{186}, направленный в 1841 г. в Департамент военных поселений, стал причиной длительного межведомственного обсуждения высшими государственными чиновниками вопросов еврейского ритуала^{187}. Представив в Министерство внутренних дел всевозможные «за» и «против», включающие, кроме всего прочего, обсуждение соответствующего раздела из «Шулхан Аруха», канонического свода законов еврейской традиции^{188}, Департамент военных поселений получил в ответ удивительно трезвую рекомендацию Департамента духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. Департаменту рекомендовалось дозволять такие меры в частном порядке, а в дальнейшем избегать вынесения формальных решений, касающихся такого рода вопросов^{189}. Иными словами, администрация признавала, что существует целый ряд проблем, связанных с еврейской традицией, которые лежат за пределами ее компетенции и на которые не имеет смысла распространять действие законодательства. Этот неожиданный ответ, похоже, противоречит тому, что мы знаем о «всевидящем оке» и «всеслышащих ушах» николаевской бюрократии. С другой стороны, Военное министерство не могло совершенно уклониться от разработки особых положений, регулирующих религиозную обрядность еврейских солдат.

Согласно Уставу о рекрутской повинности евреев 1827 г., евреям в армии были дарованы основные религиозные свободы^{190}. В законе изначально не содержалось никаких поползновений против иудаизма. Майкл Станиславский вполне корректно заметил, что, «исходя из установленных военных правил, во время прохождения действительной службы евреи пользовались абсолютной религиозной свободой»^{191}. Четырнадцатый раздел Устава включал пять положений, касающихся вопросов, которые сегодня мы назвали бы «свободой совести» еврейских рекрутов. В дополнение к ним, через полтора года после введения рекрутской повинности, в июне 1829 г. Инспекторский департамент Военного министерства издал особый циркуляр, согласующий обязанности евреев в дни еврейских традиционных праздников со спецификой армейской службы^{192}. Циркуляр был адресован местному военному командованию и выражал мнение государственных властей по поводу всех тонкостей еврейской традиции. В действительности это была первая законодательная попытка осмыслить еврейскую религиозную (галахическую) практику с военной точки зрения. Циркуляр предписывал освобождать еврейских солдат от работ по праздникам первого типа — по субботам и в Йом Кипур. Праздники второго типа включали еврейский Новый год (рош хашана), Кущи (суккот), окончание ежегодного цикла чтения Пятикнижия (симхат тора), Пасху (песах) и Пятидесятницу (шавуот)^{193}. Очевидно, Военное министерство пользовалось услугами еврейского консультанта — прототипа будущих «ученых евреев» при русских министерствах и губернаторствах, — говорящего на идише и передавшего основные еврейские понятия в характерной русско-еврейской транскрипции (рошашуну, симхестойру, сыкойс). Таким образом, закон даровал евреям основные права, позволявшие им исповедовать иудаизм во время, когда они были свободны от обязанностей по службе. Одновременно офицерам было рекомендовано обратить внимание на то, чтобы еврейским рекрутам, отправляющим обряды веры, не чинилось никаких препятствий^{194}.

Вслед за этим Военное министерство попыталось приспособить требования еврейской традиции к армейским условиям. Новый закон проводил тщательнейшее разграничение между видами работ, дозволенных и запрещенных еврейским солдатам в праздники первого и второго типа. Военная бюрократия продемонстрировала недюжинное усердие, проницательность и глубокое понимание ключевых вопросов еврейской традиции, введя строгое разграничение между праздниками, имеющими статус шаббата, и полупраздниками в статусе йомтов. В полупраздники запрещалось использовать евреев на определенного типа работах, включающих строительство, заводской труд, ремесленное дело, письмоводительство, верховую езду и др.; наоборот, разрешались разведение огня, убой скота, чистка обмундирования и амуниции, ведение ружейной стрельбы, перенос вещей с места на место и др. Некоторые правила тем не менее противоречили духу еврейского Закона. Так, уложение ограничивало время отправления службы любого полупраздника до двух часов в день и, кроме того, запрещало евреям отмечать любые праздники, не включенные в реестр. Евреи были вынуждены решительно сократить традиционную службу по таким праздникам, как, например, Новый год, когда иудейское богослужение обычно длится от четырех до пяти часов.

Законы о праздниках были несколько видоизменены в январе 1847 г. Список праздников, их классификация в зависимости от дозволенной и запрещенной работы, а также время, выделяемое для совершения общественного богослужения, были оставлены без изменений, за исключением Песаха, о котором упоминалось как о восьмидневном празднестве, отличающемся особым ритуалом и запретами в первые и последние два дня. Кроме того, Инспекторский департамент Военного министерства издал специальный календарь еврейских праздников, предназначенный для распространения среди полкового и корпусного командования^{195}. Были также введены новые ограничения для соблюдающих шаббат: по субботам их освобождали от работ, однако им предписывалось нести строевую службу. Этот закон закрепил противоречие между правами еврейских рекрутов и правилами, которыми руководствовалось начальство. В результате оказалось, что, с одной стороны, еврейские солдаты могут пользоваться правом отправлять обряды веры, а с другой — их ожидало неминуемое наказание за нарушение воинской дисциплины, пусть даже и вызванное желанием соблюдать традицию. Смысл этого противоречия был очевиден для непосредственного командования: права были дарованы исключительно «с позволения военного начальства», в то время как ограничительные правила требовали неукоснительного подчинения: евреи «были обязаны привлекаться» на любые работы в выходные дни. Новое уложение давало еврейским рекрутам некоторые привилегии — и немедленно отнимало их. Это противоречие, заложенное еще в Уставе 1827 г., создало благоприятные условия для начальственного самоуправства^{196}.

В отличие от своего отношения к кантонистам, Николай I все же покровительствовал религиозной свободе еврейских солдат и не ограничивал исполнение ими ритуала. В марте или мае 1844 г. он получил донесение из Ревеля: крупный армейский чин жаловался на местное военное начальство, позволяющее нижним чинам из евреев уходить на праздники в кагал (т. е. в местную еврейскую общину или синагогу). Николай ответил: «Никто не может препятствовать еврейским чинам исполнять обряды их веры»^{197}. А затем распорядился: «Пусть ходят в синагогу без изменения»^{198}. В то же время совершенно очевидно, что на местах никакой единой системы отправления еврейскими рекрутами обрядов веры не существовало: степень их религиозной свободы зависела от времени, места, расположения местного начальства, происхождения и упорства самих еврейских рекрутов. Совершенно неожиданно документы военных уголовных процессов позволяют проследить, каким образом этот закон работал (или не работал) в реальной действительности. Поразительный тому пример — уголовное дело барабанщика Пейсиха Шкабло:

Пусть нас не шокируют варварские манеры Ефремова: подобное обращение с нижними чинами было нормативным для дореформенной армии^{200}. Не следует преувеличивать и жестокость приговора, пытаясь рассматривать его по меркам более позднего уголовного кодекса. Если вспомнить, что две тысячи шпицрутенов считались сравнительно «легким» наказанием, тысячу ударов, предназначенных Шкабло, следует считать наказанием довольно либеральным, как бы мы к этому ни относились. Добавим, что генерал-аудитор, бесспорно, пытался отыскать веские причины для смягчения наказания, а русский юрист, опубликовавший текст дела Шкабло, однозначно заявил, что действия Ефремова заслуживают решительного осуждения^{201}.

Драматические события, связанные со Шкабло, не могут заслонить от нас существенные детали быта еврейских солдат, упомянутые в деле^{202}. Мастеровые 2-го учебного карабинерного корпуса пользовались предоставленным им правом отправлять обряды веры. В полном согласии с военным законодательством, командир полка освобождал нижних чинов из евреев от работы и даже от появления на службе по праздникам — в нашем случае, на «высокие праздники» (Новый год и Йом Кипур). Командование выделило евреям комнату в мастерских под молельню. Комната была оснащена всеми необходимыми аксессуарами: там был кивот, по-видимому, со свитком Торы, возвышение для чтеца (амвон), декоративные скрижали, подсвечники и свечи, а также таллиты (или «талесы» — молитвенные покрывала) для молящихся. Все еврейские ритуальные принадлежности хранились отдельно и распределялись перед праздниками, причем их было так много, что полковое командование сочло необходимым ввести особую «штатную» должность — еврейского полкового расходчика. Солдаты хорошо знали, что закон и командование позволяют им отправлять обряды веры, — вероятно, именно поэтому они решили воспротивиться Ефремову, грубо нарушившему соответствующее уложение. Кроме того, еврейский солдат отлично понимал, чем отличается военный закон от ежедневной армейской практики, и полагал, что чем выше судебная инстанция, тем скорее он добьется справедливости. Именно этим пониманием объясняется требование Шкабло перенести суд из полка в окружной ордонанс-гауз, которое, кстати, было выполнено^{203}.

Ситуация осталась столь же двусмысленной и после реформы 1874 г. Упомянем в связи с этим дело еврейского солдата Шимона Швейда из г. Сороки в Бессарабии. В 1879 г. за неподчинение старшему по званию он был приговорен к трем годам штрафного батальона. Наказан Швейд был почти по такому же поводу, что и Шкабло. В субботу, отправляясь в синагогу на праздничную службу, Швейд переоделся, сменив солдатский мундир на гражданский костюм. В действиях Швейда ничего незаконного не было: как увольнение в шаббат, так и право надеть гражданское платье были предусмотрены военным уложением. По дороге в синагогу Швейда остановил унтер-офицер Шевчук, потребовавший от него немедленно вернуться в казарму и надеть униформу. Швейд отказался. Появившиеся на месте конфликта знакомые и родственники Швейда пытались убедить Шевчука всеми доступными методами, но когда уговоры не помогли, устроили драку (в действительности из дела не ясно, кто первый применил силу)^{204}. Как и в истории со Шкабло, в потасовке с Шевчука сорвали погон. В результате Швейда наказали за неподчинение унтер-офицеру — но не за самовольную отлучку из расположения полка. Дела Шкабло и Швейда — пример того, к каким методам могли прибегнуть непосредственные начальники евреев, чтобы лишить их законных прав, причем как до, так и после реформы. Несмотря на существующие распоряжения и циркуляры, положение еврейского солдата в армии было шатким и двусмысленным. Двусмысленность сохранялась и в отношении другого важнейшего требования, с которым общины обращались в Военное министерство и к императору в конце 1820-х, — а именно требования допустить раввинов к еврейским рекрутам.

По букве закона, Устав 1827 г. позволял нижним чинам из евреев посещать синагоги, расположенные в местах дислокации войск, а также пользоваться услугами раввинов. Там, где не было ни синагог, ни раввинов, устав также позволял еврейским солдатам устраивать молельный кворум (миньян), особенно по праздникам, в местах, специально дозволенных для совместной молитвы старшим офицером. Если число еврейских солдат в данном полку превышало триста человек и если они отличались примерным поведением, Устав предполагал назначать к ним — с разрешения командования войсками — штатного раввина с оплатой от казны^{205}. Устав признавал необходимость отправления духовных треб для больных, раненых, умирающих и умерших нижних чинов из евреев и потому допускал к ним раввинов. Так, в декабре 1848 г., после подавления русскими войсками венгерского восстания, больных и раненых во время кампании разместили в госпиталях приграничных городов, в первую очередь в Минске. Минскому раввину было выплачено 150 руб. на расходы, связанные с духовными требами раненых еврейских солдат. Военная администрация проявила такт в отношении еврейских погребальных обрядов. Соответствующим распоряжением командованию вменялось в обязанность выдавать на погребение еврейских солдат, умерших в госпиталях, по 21,5 аршина полотна вместо гроба (евреев по традиции хоронят без гроба)^{206}. Тем не менее вопрос о допуске раввинов к живым солдатам Военное министерство решило отрицательно.

Совершенно неожиданно военно-морское начальство при Николае I оказалось и более дальновидным, и более терпимым, чем, скажем так, сухопутная часть Военного министерства. Многие инициативы, которые только в эпоху Великих реформ появятся на повестке дня, уже в 1820—1830-е годы были воплощены на флоте. Так, в 1829 г. виленский раввинат обратился в Министерство внутренних дел с просьбой послать раввинов к малолетним рекрутам и получил отказ^{207}. А за год до этого, в августе 1828 г., морское ведомство согласилось с ходатайством и допустило в Кронштадт к еврейским морякам шкловского (или Могилевского) жителя Илью Ромма для отправления богослужения^{208}. Морское ведомство регулярно и подробнейше информировало начальников о еврейских праздниках, т. е. о днях, когда подчиненным следовало предоставлять отгулы. Оно категорически требовало от офицеров, чтобы те обеспечили еврейским солдатам возможность употреблять особую пищу в период пасхального запрета на квасное. Оно позволяло строить и даже покрывало расходы на строительство молельных домов для мусульман и иудеев — так, было возведено специальное молельное здание в Кронштадте^{209}. Черноморской военной администрации удалось убедить Николая (тот решительно не хотел дозволять евреям жить в Николаеве и Севастополе) снизойти и все же позволить евреям-морякам оставлять при себе на жительство немощных родителей-стариков^{210}. Похоже, морское ведомство — единственное из всех подразделений Военного министерства заботилось о святости субботы: когда в Морской департамент пришел запрос, «можно ли в субботние дни высылать в работу евреев в случае экстренных работ по адмиралтейству», вице-адмирал Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен ответил, что суббота у евреев — самый священный день, и в ходатайстве решительно отказал^{211}.

Не дожидаясь специальных распоряжений о капелланах и следуя николаевским же указам, портовая военная администрация позволяла евреям-морякам избирать себе из своей среды раввинов, а последним предписала исполнять духовные требы по военно-морским госпиталям. Судя по служебной переписке, действия морского ведомства в этом отношении были последовательны и эффективны, покуда не вмешался Николай. В 1837 г., когда понадобилось сменить заболевшего севастопольского раввина и поставить на его место другого, чтобы обслуживать 1117 военнослужащих-евреев, Николай написал на ходатайстве морского ведомства: «Повременить»^{212}.

Однако этот полузапрет был не повсеместным. На Балтийском флоте ситуация оставалась по-прежнему благоприятной. В некоторых случаях военно-морская администрация даже ходатайствовала о допуске военнослужащих-раввинов к экзаменам на получение ими трети прапорщичьего жалованья, а также о назначении исполняющим обязанности по госпиталям раввинам из нижних чинов прибавочного жалованья, как и всем другим священникам иностранных исповеданий^{213}. Так, например, случилось с рядовым ластового экипажа Маркусом Вульфовичем — ему испрашивалось дополнительно 100 руб.^{214} И нельзя винить морское ведомство в том, что жалованья он не получил и ходатайство было отклонено: Военное министерство только через двадцать лет разрешило оплату работы раввинов по военным госпиталям, да и то со скрипом.

В дореформенную эпоху распоряжение о назначении раввинов на должности военных капелланов так и не было реализовано. 24 октября 1853 г. его формально отменили. Николай I написал на рапорте Инспекторского департамента: «В армии не должно быть никаких раввинов с оплатой от казны». Он также распорядился исключить из Свода военных законов статью 389, предполагавшую возможность такой оплаты^{215}. Об отмене сообщили секретным циркуляром, разослав его по корпусам. Но сам закон из Свода убрать забыли, так что формально он как бы продолжал действовать. Более того, он снова появился в новом варианте Свода, вышедшего в 1859 г. (статья 385).

Только лишь в декабре 1856 г. Военное министерство несколько изменило свою позицию по вопросу о капелланах и приняло решение оплачивать расходы муллам и раввинам (двуколку и 60 коп. командировочных в день) за приведение к присяге мусульман и евреев, служащих в войсках, а также за исполнение для них других обрядов^{216}. В мае 1859 г. военный министр отдал распоряжение платить духовным (не казенным) раввинам за каждое посещение ими больных и умирающих евреев в военных госпиталях^{217}. Однако, как и многие другие такого рода указания и циркуляры, это распоряжение в одних округах было воплощено сразу, в других — двенадцать лет спустя. После длительного обсуждения вопроса, на каком основании следует возмещать расходы представителей неправославных конфессий, в 1871 г. Военное министерство решило ежегодно выплачивать имамам и раввинам по 28 руб. 57 коп. за каждый посещаемый ими госпиталь. В то же время православным священникам было решено ежегодно выплачивать 36 руб. плюс 7 руб. 20 коп. на закупку необходимых религиозных аксессуаров^{218}. В 1872 г. Военное министерство снова обратило внимание на то, что нижние чины неправославных конфессий умирают в военных госпиталях без исполнения духовных треб и что такое положение следует считать недопустимым^{219}. Из немногих дошедших до нас документов явствует, что Военное министерство придерживалось принятого решения: так, например, с 1859 г. раввин Ашкенази опекал еврейских солдат, находящихся на излечении в Люблинском военном госпитале, и ежегодно получал из казны за исполнение духовных треб 28 р. 57 коп. Когда в 1867 или 1868 г. он скончался, местное военное начальство позаботилось о том, чтобы на его место был допущен новый городской раввин^{220}.

Несмотря на либеральные реформы, в 1860—1870-е годы, задолго до резкого поворота вправо, Военное министерство проявляло все больше симпатий к мусульманам и все меньше — к евреям, украинцам-униатам, полякам и немцам. Так, например, в 1873 г. имамам из нижних чинов были предоставлены немаловажные привилегии (среди них — разрешение носить в армии национальную одежду и не брить бороду)^{221}. В это же время были сокращены привилегии грекокатоликов: им категорически запрещалось обращаться за исполнением треб к католическим священникам. Если представителей грекокатолического клира рядом не было, им следовало обращаться к православным священникам^{222}. Подобная участь постигла и протестантов: немцам и эстонцам запретили отправлять требы по-немецки, обязав их делать это на русском языке^{223}. На этом фоне понятно желание Военного министерства вернуться к вопросу о раввинах в войсках и окончательно исключить его из военного Свода в марте 1862 г.^{224}

И все же отказ Военного министерства допустить раввинов на должности военных капелланов не означал, что сами раввины согласились с этим решением. Наоборот, как мы увидим, они принимали посильное участие в жизни солдат-евреев и нередко отстаивали их права перед военным начальством.

Поскольку военная бюрократия отказалась допустить раввинов в войска и оплачивать их службу, солдатам самим пришлось взять на себя функцию духовных руководителей. Наиболее грамотные еврейские солдаты заменили отсутствующих раввинов во время принесения единоверцами присяги. Они же выполняли функции раввинов в отдаленных еврейских общинах, где не было других духовных лидеров. Так, например, Аврам Кацман, нижний чин морской рабочей полуроты, проходивший службу в Ревеле, был избран в середине 1840-х годов городской общиной на должность, которую ныне называют должностью председателя местной общины. Одновременно Кацман исполнял функции габая (старосты) в местной солдатской молельне^{225}.

Еврейские солдаты, исполнявшие роль духовных руководителей, взяли на себя и обязанности ходатаев по делам единоверцев. Вероятно, именно они были инициаторами обращений к военным властям с просьбой разрешить нижним чинам из евреев обустроить постоянные молельни и синагоги. Получить такое разрешение в черте оседлости представлялось делом непростым, тем более — за пределами черты. Тем не менее в результате таких ходатайств, направленных в Военное министерство в 1830-е и 1840-е годы, как в черте оседлости, так и далеко за ее пределами, появились постоянные солдатские молельни, а вокруг них — первые общины. Так, например, после коллективного обращения солдат киевского гарнизона армейское начальство дозволило им открыть солдатскую молельню на Ярославской улице, в Плоской части города, между двумя другими синагогами, Поалей цедек (Po’alei tsedek, ремесленников) и Горностай польской (хасидов)^{226}. Местное начальство также позволило открыть солдатскую синагогу, или, как говорилось в ту эпоху, молитвенную школу (бет мидраш), в арендуемых или собственных помещениях в Севастополе^{227}, Ревеле^{228}, Чарджуе^{229}, Томске^{230}, Тифлисе^{231} и Иркутске.

Парадоксально, что Военное министерство оказалось тем самым российским учреждением, которое, в отличие от других министерств, в первую очередь — Министерства внутренних дел, сделало максимум для преодоления черты оседлости. Севастопольская синагога — вместе с еврейским кладбищем — перешла под опеку еврейских солдат в 1829 г., сразу после того, как евреев изгнали из города и формально вывели Севастополь за пределы черты. Между 1829 и 1844 гг. синагога принадлежала нижним чинам из евреев Сухопутного и Морского департаментов Военного министерства. Большинство из них погибли во время обороны города в Крымскую войну. Тогда же было разрушено и здание синагоги. Но в 1859 г. семьдесят пять отставных николаевских солдат, а также группа местных гильдейских купцов — и тем и другим позволялось жительство за пределами черты — получили разрешение поселиться в городе и обратились к местным властям с просьбой дозволить им построить новый молельный дом. Просьба была удовлетворена^{232}. Курьезный факт: петербургские чиновники получили ходатайство от нижних чинов иркутского военного гарнизона, у которых де-факто уже была молельня, с просьбой предоставить синагоге официальный статус. Одновременно такая же заявка поступила от иркутских еврейских купцов-нуворишей с просьбой разрешить им открыть синагогу отдельно от солдат. В результате власти отказали купцам и дали официальное разрешение солдатам. Впоследствии Иркутск стал центром образовавшейся далеко в Сибири еврейской общины^{233}.

Еврейские солдаты, лишенные звания и отправленные в военные тюрьмы, также пользовались определенными духовными привилегиями. Виктор Никитин, чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел, обследовавший практически все военные пенитенциарные заведения, существовавшие в России в 1860-е годы, обратил внимание, что бывшие еврейские солдаты пользовались правом свободы совести, особенно в тюрьмах, расположенных в черте оседлости либо вблизи еврейских общин. Евреи Брест-Литовской военной тюрьмы под присмотром конвойных посещали службу в местной синагоге, участвовали в общинном богослужении и оставались послушать проповедь (диврей тора) раввина по окончании службы. В других тюрьмах (скажем, в Бобруйске) осужденным еврейским солдатам была предоставлена комната для молитвы^{234}. По мнению тюремных властей, такая практика должна была оказать благоприятное действие на моральное состояние заключенных, «позволяя им легче переносить тяжесть заключения»^{235}.

Любопытный пример взаимоотношений еврейских солдат и военной бюрократии — история солдатской синагоги в Санкт-Петербурге (бет-кнесет ха-хайялим), расположенной далеко за пределами черты оседлости. Вопрос об этой синагоге возник в 1856 г., когда Департамент военных поселений передал в распоряжение Инженерного департамента казарму учебного саперного батальона. Ознакомившись с казармой, Инженерный департамент отказался принять помещение под свою опеку и направил жалобу в Департамент военных поселений, объяснив, что флигель казармы отведен под солдатскую молельню еврейских нижних чинов. При рассмотрении жалобы оказалось, что в 1837 г. генерал-майор Кроль приказал открыть в Петербурге синагогу для еврейских солдат гарнизона. Он также распорядился выделить под синагогу особое помещение. Для этого и был использован флигель казармы, где в течение двадцати лет еврейские солдаты пользовались правом «отправлять обряды веры». Инженерный департамент, понимая серьезность возникшего затруднения, составил список нижних чинов из евреев, посещавших синагогу в 1856 г. (Таблица 2.1):

Вполне естественно, что вокруг молелен за чертой оседлости постепенно стали складываться еврейские общины. Когда уже в начале XX в. Министерство внутренних дел подсчитало богоугодные заведения «иностранных исповеданий», среди них, еврейские, в том числе и находящиеся за чертой, оказалось, что в Кронштадте имелся молельный дом и при нем два духовных раввина; по молельному дому имелось в Петрозаводске и Архангельске, Тобольске, Тюмени, Ялуторовске, по два — в Туле, Курске, Белгороде, Дмитриеве, Перми, Екатеринбурге, Симбирске и Уфе. Молельные дома и синагоги были также зарегистрированы в Камске, Красноярске, Енисейске, Томске, Ржеве, Твери…^{237} То были совсем небольшие общины, по 300–400 человек, общины, о которых мало что известно. Но в тех случаях, когда о них сохранились хоть какие-то документальные сведения, совершенно очевидно, что они имели солдатское происхождение. Так, например, в донесениях говорилось о Благовещенске: «Несколько еврейских семей из отставных нижних чинов по старому рекрутскому набору»^{238}. Иногда о происхождении молельных домов свидетельствуют названия улиц, где они располагались: в Царском Селе — на углу Артиллерийской улицы, в Ораниенбауме — в Военном переулке^{239}. По-видимому, мы можем смело экстраполировать имеющиеся сведения об общинах «солдатского происхождения» на многие другие общины, возникавшие по городам и весям внутренних губерний империи.

Конкретные, скрупулезно документированные отчеты о первых еврейских поселениях за пределами черты вполне подтверждают наше предположение. Так, скажем, в Нижнем Новгороде уже в середине XIX в. появилась еврейская община. Она образовалась из кантонистов городского гарнизона и полицейской команды — унтер-офицеров, рядовых солдат, штабных писарей, каптенармусов и военных музыкантов. В 1850-х годах в городе вместе со своими семьями проживало около 300 нижних чинов из евреев, в большинстве — бессрочноотпускных (т. е. отслуживших срок действительной службы). Костяк будущей еврейской общины города составили 33 отставных нижних чина. Из них 21 занимался торговлей, один продолжал служить, два были собственниками недвижимости, один портняжничал, два занимались плотницким делом, один — переплетным, а пять подрядились музыкантами. Заметим в скобках, что среди поселившихся в городе нижних чинов 25 % составляли евреи — унтер-офицеры (11 из 41)^{240}. Позже, в 1877 г., среди 78 непостоянных еврейских жителей Нижнего Новгорода 63 составляли нижние чины и только 15 — ремесленники и гильдейские купцы^{241}.

В 1846 г. в Нижнем существовало три еврейских молельных дома: на Нижней улице (староста-габай — запасной солдат Подиско), на Почайнинской улице (габай — унтер-офицер Дольник) и в районе Ошары (габаи — унтер-офицер Куй и купец Алешников). Судьба Подиско типична для николаевского солдата. Он родился в мещанской семье под Ровно на Волыни, получил домашнее образование, прослужил с 1846 по 1867 г. в армии. По выходе в отставку занялся торговлей готовым платьем, держал лавку на Нижнем рынке, вместе с женой Реббекой Нотена растил двух сыновей. С 1853 г. Ицка Подиско выполнял функции раввина, а командующий городским гарнизоном Бирюков поддерживал его кандидатуру в местных органах гражданской власти. Подиско пробыл на раввинской должности двадцать лет — пока староста новооткрытого миньяна (молитвенного кворума, необходимого для создания общины) на Дворянской улице не отказался признать его авторитет^{242}.

Уволенные в запас и поселившиеся за пределами черты николаевские солдаты неожиданно оказались среди общинных лидеров: небольшие еврейские общества неоднократно обращались в Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел с просьбой утвердить того или иного отставного солдата местным раввином. Разумеется, подавляющее большинство этих солдат не имело смихи — документа, позволяющего легально с точки зрения еврейского закона исполнять раввинистические функции, они не учились в ешиботах и не сдавали специальных экзаменов. Но, будучи традиционного происхождения и воспитания и получив крепкую закалку в армии, николаевские солдаты вполне удовлетворяли требованиям новообразованных за пределами черты обществ как люди бывалые, ответственные и — вероятно, на фоне стремительно ассимилирующихся торговых сословий — более-менее грамотные, поднаторевшие в еврейском законе. Военное начальство прекрасно понимало, что общины складываются вокруг молельных домов и что общинные старосты нужны для ведения метрикации браков, учета смертей и рождений, составления призывных списков, и потому всячески поддерживало выдвижение отставных и проходящих службу нижних чинов на эти своего рода руководящие должности. Так было в Архангельске^{243}, в Семипалатинске, Иркутске, Владивостоке. Так, например, в 1893 г. оренбургский губернатор просил МВД «допустить до исполнения по должности раввинов для еврейских обществ отставного солдата Ицхока Примака и фельдфебеля Нохима Медника»^{244}. Случаи, когда еврейским нижним чинам отказывали в праве на общину, крайне редки и в целом объяснимы. Скажем, иркутский губернатор отказал 26 чинам иудейского происхождения, находящимся на действительной службе в 12-й пехотной сибирской резервной бригаде, «ввиду малочисленности»^{245}.

Запасные еврейские солдаты в подавляющем большинстве своем составили «нижнюю среднюю», бедную и беднейшую прослойку еврейского населения России — как в самой черте, так и за ее пределами. Понять, к какому слою относился вышедший в отставку нижний чин из евреев, помогает любопытный пример — скандал, разгоревшийся в 1861 г. в Николаеве из-за выборов местного раввина. Всего в городе проживало около тысячи еврейских семейств, причем 40 из них — гильдейские купцы, а остальные, более 900, отставные нижние чины, по преимуществу ремесленники и мещане. Еще в николаевскую эпоху еврейские солдатские семьи собрали 10 тыс. руб. и построили синагогу. Теперь же оказалось, что к обществу приписаны были только купеческие семьи — они и принимали решение о кандидатуре раввина, противоречащее мнению абсолютного неприписанного большинства. Конечно же, здесь сработал не только эффект приписки, но и очевиднейшее экономическое расслоение, доведшее николаевских евреев до открытого противостояния. Отставные солдаты жаловались в Министерство внутренних дел: из тысячи семейств право выбирать предоставлено сорока, «нас» — «бедный класс евреев» — отстранили от выборов, хотя «мы сами поддерживали синагогу двадцать пять лет»^{246}. Характерно, что министр внутренних дел Александр Егорович Тимашев заступился за отставных нижних чинов и распорядился, чтобы губернатор пересмотрел вопрос о приписке еврейских семейств к местному обществу^{247}.

Еврейские солдаты воссоздали в армии не только элементы религиозной традиции, но и некоторые общинные организации с их особой, характерной для черты оседлости структурой. Добровольные общества самоуправления (havurot), характерная и незаменимая форма организации еврейской общины в любом местечке черты оседлости или Царства Польского, возникли и в русской армии. Такие общества представляли собой самодостаточную традиционную еврейскую организацию (havurah), пытающуюся наладить некое подобие общинной жизни в среде, казалось бы начисто исключающей возможность существования любых организованных этнонациональных групп. В отличие от традиционных еврейских самоуправленческих организаций в черте оседлости, отвечающих, как правило, за строго определенный вид общинной деятельности, еврейские общества в армии заменяли собой всю общину целиком со всеми ее функциями, которые в черте оседлости обычно распределялись между различными организациями (филантропическими, учебными, молельными, погребальными). В армейских еврейских обществах индивидуальная ответственность была выше, а интенсивность вовлечения новых членов — ниже, чем в аналогичных общинах черты. Еврейские организации в армии полезно сравнить с добровольными православными братствами при полковых церквях, хотя бы для того, чтобы убедиться, что сфера деятельности еврейских «братств» была более разнообразной^{248}.

В еврейской историографии упоминания об обществах еврейских солдат весьма редки. Согласно одному весьма тенденциозному источнику, в 1827 г., сразу после распространения на евреев рекрутской повинности, рабби Менахем Мендель Шнеерсон, глава любавичских хасидов, отправил своих тайных посланников к рекрутским участкам — подбодрить еврейских рекрутов, дабы они сумели «устоять перед искушением крещения, ожидающего их в ближайшем будущем»^{249}. Тот же источник рассказывает:

Похоже, цитируемый нами источник изрядно искажает и, безусловно, модернизирует факты. Закон о рекрутчине касался всех евреев России, далеко не только детей — будущих кантонистов. «Общество воскрешения из мертвых» как форма еврейского самоуправления не упоминается ни в одном из известных нам источников по еврейской социальной истории в целом и по истории еврейского самоуправления в частности. Среди сотен записных книг (пинкасим) восточноевропейских еврейских обществ последних трех столетий нет и намека на подобный социальный институт. Исключительный приоритет хабад-любавичских хасидов в организации добровольных обществ для еврейских солдат также следует считать преувеличением, и тем более им является свойственная XX, а не XIX в. форма подпольной религиозной работы. И все же даже из такого малонадежного источника следует, что в армии существовали те или иные формы еврейского самоуправления^{251}.

Действительно, еврейские рекруты, особенно происходившие из Царства Польского и Литвы, проявили стойкий интерес к самоуправлению. Связан он был прежде всего с требованием еврейской традиции отправлять обряды веры (т. е. совершать богослужение) в миньяне, минимальном кворуме из десяти человек. В соответствии с еврейским законом, для молельного общества — своего рода передвижной синагоги — достаточно десяти взрослых евреев и свитка Торы. Из солдатских миньянов и возникали впоследствии самоуправленческие общества и армейские синагоги. Так, например, еврейские солдаты нескольких полков, расквартированных в Белостоке, организовали особый солдатский кворум в местной синагоге, а затем преобразовали его в молельное общество. В 1871 г. общество формально подтвердило свое существование, заведя собственную записную книгу (pinkas^{252}), названную «Пинкас общества Путь праведных солдат Белостока» (Mesilat yesharim shel hayalim be-Bialystok) и содержавшую подробный, развернутый устав. Согласно ему, общество создавалось прежде всего, чтобы укрепить в солдатах еврейского происхождения иудейскую веру и помочь избежать склок и скандалов в солдатской среде. Устав также включал классические требования иудейской традиции, приспосабливая их для армии, — посещение больных, погребение мертвых и сбор пожертвований на нужды солдатского братства^{253}.

В подавляющем большинстве случаев армейские пинкасы, написанные на древнееврейском языке и реже на идише, до нас не дошли. Единственный известный западным историкам пинкас такого рода был опубликован и проанализирован Майклом Станиславским^{254}. Этот важный документ позволил заглянуть внутрь общества «Читающие псалмы» (Hevrah Magidei Tehillim) Копорского полка. Общество было основано в 1864 г., а после 1867 г., вероятно, прекратило свою деятельность^{255}. Общество отличалось строгой дисциплиной и иерархией. Его члены участвовали в ежедневном коллективном богослужении, несли персональную ответственность за поведение членов, выбирали своих руководителей, собирали пожертвования, платили штрафы, а также имели особый фонд для написания собственного свитка Торы. Среди членов общества были как взрослые евреи, взятые по набору, так и бывшие кантонисты, продолжавшие армейскую службу в армии. «Читающие псалмы» — как, вероятно, и многие другие общества такого типа, — стремились заменить собой общину и потому выполняли функции десятка других традиционных обществ. К сожалению, кратковременное существование общества не позволяет подробно остановиться на его деятельности. По той же причине мы не можем восстановить взаимоотношения общества с солдатами-евреями новых наборов и непосредственным военным начальством.

Наше представление о еврейском самоуправлении в армии существенно расширил новонайденный пинкас общества «Хранители веры» (Hevrah Shomrei Emunah) Брянского полка^{256}. Общество было образовано в Белостоке в 1843 г., при Николае I, в разгар первого призыва польских евреев в армию. Оно продолжало непрерывную полувековую деятельность вплоть до конца правления Александра III. Последние записи в пинкасе сделаны в Кременчуге в 1893 г., в эпоху, когда начинается революционно-политическое брожение в еврейской среде — и, как следствие, в среде солдат, которых судьба российского и еврейского пролетариата вдруг начинает беспокоить больше, чем дедовская традиция.

Создателем общества был рабби Элиакум-Гетцель Меир Подрабинек (ум. 1850). Именно он подписался первым под уставом общества в 1843 г. Текст устава предполагает блестящее знание арамейского и древнееврейского языков, характерное скорее для образованного раввина, чем для солдата. Наоборот, ошибки в письменном тексте свидетельствуют, что Элиакум-Гетцель, вероятнее всего, диктовал пункты устава самому грамотному из солдат, умевшему аккуратно писать (у самого Подрабинека почерк ужасный)^{257}. Рабби Подрабинек — немаловажная фигура в еврейском Белостоке. В конце 1830-х годов его выбрали главой раввинского суда, а ко времени появления общества Шомрей эмуна он уже был известен в общине как активный деятель организаций еврейского самоуправления. В 1832 г. он поддержал общество «Неугасимая лампада» (Hevrah Ner Tamid) и стал его членом, затем помог обустроить общество книжных реставраторов (Hevrah Tikkun Sefarim) старого бет-мидраша. Позже, в 1849 г., он вошел почетным членом в общество портных в общинном молельном доме (shtibl). В то же время он выполнял функции государственного цензора еврейских книг^{258}. Неудивительно поэтому, что в 1843 г., когда евреев со всего Царства Польского свозили к рекрутским участкам, в том числе и в Белосток, рабби Подрабинек убедил общину подкормить солдат кошерной пищей и сам пришел к еврейским рекрутам — подбодрить их и, как говорится в его письменном обращении к солдатам, предпосланном уставу общества, убедить солдат служить царю верой и правдой, не забывая при этом традиций отцов. Его письменная поддержка еврейских солдат, внесенная в устав общества, оказалась своеобразным гарантом той помощи, которую впоследствии оказывали еврейским солдатам Брянского полка общинные деятели и раввины^{259}.

На протяжении первых двадцати дет после образования общества Брянский полк непрерывно находился в движении. Из занесенных в пинкас раввинистических записей — своеобразных рекомендательных писем — следует, что еврейские солдаты Брянского полка устанавливали контакты с местной еврейской общиной и с раввином почти в каждом населенном пункте, где квартировался полк. На то было несколько причин. Во-первых, солдаты, судя по всему, пользовались случаем, чтобы провести субботу в общине, среди своих. Начальство, видимо, не возражало. Во-вторых, как правило, после субботы солдаты просили общинного старосту либо раввина сделать соответствующую запись в пинкасе — своего рода рекомендательное письмо, открывавшее им двери гостеприимства в любой другой общине. Между 1842 и 1859 гг. по крайней мере девятнадцать раввинов Польши, Галиции, Украины, Бессарабии и Буковины сделали записи в пинкасе общества^{260}. Последним написал свою рекомендацию в 1882 г. Исраэль Яков Ябец, раввин Кременчуга, где полк был постоянно прописан с конца 1860-х годов. Рекомендации написаны по стандартной формуле. Чтобы представить себе силу этих рекомендаций, приведем одну из них. В 1853 г. корецкий раввин Меир Раппопорт записал:

После 1882 г. 35-й полк обосновался в Кременчуге, и, поскольку местный раввин уже расписался в пинкасе общества, никаких последующих записей сделано не было.

Трудно дать однозначный ответ на вопрос, насколько тесно общались солдаты, члены общества, с другими еврейскими солдатами полка. Кроме того, в отличие, скажем, от записной книги общества «Читающие псалмы» Копорского полка, пинкас общества «Хранители веры» не содержит никаких сведений о возрасте, сроке службы, профессиональной принадлежности, военном чине и профессиональном происхождении своих членов^{262}. Единственная важная деталь — внутренняя динамика общества. Общество «Хранители веры» насчитывало 28 членов в 1843 г., 49 — в 1883-м и 44 — в 1893-м. Согласно военной статистике, в Брянском полку было 42 еврея в 1885 г., 69 — в 1886-м, 13 — в 1887-м и 32 — в 1889-м^{263}. Из сравнения данных следует, что подавляющее большинство еврейских солдат Брянского полка состояло в обществе «Хранители веры»^{264}.

У членов общества «Хранители веры» было определенное понятие о внутренней иерархии общества и четкое представление о престиже, отражавшееся на результатах выборов. Как только Брянский полк осел в Кременчуге — и сразу после введения Закона о всесословной воинской повинности — общество еврейских солдат проявило недюжинную активность. В течение четверти века в обществе регулярно сменялось руководство, о чем делались соответствующие записи (в 1876, 1882, 1883, 1884, 1885, 1886, 1887 и 1893 г.). В 1843 г. выбранные в руководители общества еврейские солдаты польского происхождения оставались на своих постах почти двадцать лет, вероятно, вплоть до увольнения со службы. То же самое случилось и с солдатами 1876 г. набора: новобранцы оставались при своих позициях все шесть лет действительной службы. Своеобразный демократический сдвиг произошел в 1881 г., когда выборы стали проводиться регулярно и руководители менялись каждый год. Правда, теперь вместо главенствующих польских евреев в обществе лидерствовали земляки из Тульчина, постоянно занимавшие места двух старост и трех выборных (габаим и борерим)^{265}. В последние десять лет деятельности общества Дов Бер Либер из Бердичева, общественный писарь, хорошо знакомый с законами ритуального еврейского письма^{266}, выполнял функции писаря, хранителя записной книги общества (шомер ха-пинкас) и, по-видимому, лично отвечал за сохранение целостности общества и его традиций^{267}.

Одно из самых поразительных свойств общества Шомрей эмуна — его жизнеспособность в условиях многократной (в течение полувека, как минимум, восьмикратной) полной смены нижних чинов полкового состава. В 1843 г. общество наполовину состояло из евреев Царства Польского и наполовину — из евреев черты оседлости, причем староста (габай) был родом из Гродно. Общество включало двух человек из Варшавской губернии, двух из Виленской, двух из Минской губернии, а также по одному солдату из Киева, Днепропетровска, Пшемышли, Пинска, Житомира и Гродно. В 1862 г., накануне Польского восстания, польские евреи доминировали в обществе (там было пятеро евреев из Варшавы, два — из Радома и по одному — из Августова, Витебска, Лодзи, Люблина и Киева). Однако к началу 1880-х их становилось в обществе все меньше и меньше. Из сорока членов только десять происходили из Варшавы, Амшинова, Сохачева и Ядова, два — из Радомышля и по одному — из Белостока, Люблина и Лодзи. Черта была представлена местечками Киевской, Волынской и Подольской губерний, где, по-видимому, набирался контингент. Треть общества составляли евреи из Бердичева, Чернобыля, Черкасс, Малина, Плискова, Погребищ, Прилук, Смелы и Жинкова, с весьма незначительным числом членов из северных регионов, таких как Пинск. В 1893 г. польских евреев в обществе почти совсем не было — не более двух человек, — а евреи из Волынской, Подольской и Киевской губерний, наоборот, доминировали.

В течение своего полувекового существования общество Шомрей эмуна было теснейшим образом связано с историей Брянского полка и шире — с русской военной историей^{268}. События, в которых участвовали брянцы, подробно описаны в полковой историографии^{269}. Ко времени своего столетнего юбилея в 1909 г. полк прославился как одно из самых отчаянных и храбрых соединений русской армии. По окончании польской кампании 1830 г. полку был присвоен особый знак отличия «За усмирение Польши»^{270}. Венгерская кампания, первая, в которой участвовали солдаты Шомрей эмуна, принесла полку новые награды — серебряные трубы с надписью «За подавление Венгрии в 1849 г.»^{271}. В начале 1850-х годов полк получил новые ударные ружья и продемонстрировал свои навыки на параде под Варшавой и на показательных стрельбах под Гомелем. Присутствовавшие на стрельбах императоры — австрийский и русский — остались «весьма довольны» военной подготовкой войск. За прекрасные результаты стрельб все брянские стрелки получили каждый по серебряному рублю. Среди них, надо полагать, были и члены Шомрей эмуна.

Во время Крымской кампании полк сперва защищал западные границы империи в Бессарабии (командование боялось, что Австрия выступит против России на стороне Англии и Турции), а затем был в спешном порядке переброшен в Севастополь, где и принял участие в одной из самых ожесточенных битв столетия. В эту кампанию полк потерял три четверти состава, 3287 человек. Как и еврейские солдаты других полков, участвовавших в обороне Севастополя, погибшие еврейские солдаты Брянского полка были похоронены на еврейском кладбище, где в 1860-е годы им был поставлен памятник, сохранившийся до сих пор. После войны в полку осталось не более 1460 солдат, способных нести строевую службу. За героическую оборону Севастополя все нижние чины полка получили каждый по два рубля, а 122 солдата были награждены знаками отличия^{272}. Евреев в ту пору орденами не награждали, но среди участников обороны было немало еврейских солдат, особенно бывших кантонистов, награжденных памятными медалями.

После Крымской войны и до перевода в Кременчуг полк был расквартирован в Полтавской и Харьковской губерниях. В 1863 г. Брянский полк участвовал в подавлении Польского восстания^{273}, а в 1877–1878 гг. освобождал Болгарию от турок^{274}. Еврейские солдаты, члены общества Шомрей эмуна, наравне со своими православными собратьями защищали гору Св. Николая и Шипкинский перевал. Евреи составляли значительное число нижних чинов нескольких дивизий, участвовавших в Балканской кампании, например, в 35-й дивизии почти треть личного состава, а в 16-й и 13-й дивизиях, набранных в Могилевской и Минской губерниях, около четверти рядового состава^{275}. По неизвестным причинам, в самый разгар Балканской кампании из Елецкого и Севского полков в Брянский были переведены три солдата — все евреи: Абрам Дубровский, Адольф Вейнер и Ицка Фукс^{276}. Один из офицеров Подольского полка вспоминал, как после очистки окопов на горе Св. Николая от снежных завалов еврейский солдат из Брянского, Подольского или Житомирского полка развлекал прибаутками своих однополчан^{277}. Русские и еврейские мемуаристы и публицисты неоднократно отмечали патриотизм и героический порыв еврейских солдат во время Балканской кампании, названной в русской периодике войной за освобождение славян^{278}. Среди тех, кто штурмовал Плевну и взял в плен Гали Осман-пашу, также были еврейские солдаты — Абрам Клях, Самуил Брем, Наум Коломиец, Мошка Уманский, Исаак Родзевич и Моисей Масюк^{279}. На Шипке брянцы потеряли убитыми и ранеными до 500 человек^{280}. Почти каждый мемуарист, пишущий о Шипке, упоминает, что именно брянцы спасли положение, невзирая на тяжелейшие условия обороны^{281}. Когда в 1909 г. полк отмечал свой юбилей, он был награжден знаменем Св. Георгия, на котором было начертано «За Севастополь в 1854—55 и Шипку в 1877».

Через десять лет после того, как в пинкасе Шомрей эмуна была сделана последняя запись, Брянский полк принял участие в Русско-японской войне^{282}. Контингент еврейских солдат в полку — по сравнению с 1880-ми годами — еще больше вырос. Достаточно сказать, что в Японскую кампанию Брянский полк потерял убитыми и ранеными 124 еврейских солдата^{283}. О дальнейшей судьбе полка нам известно совсем немного. Сразу после войны на Дальнем Востоке полк принял участие в подавлении революционного движения в Полтаве. Юбилей полка совпал с двухсотлетием Полтавской битвы. Расположенный по соседству с Полтавой, Брянский полк охранял царственную особу Николая II во время праздничных церемоний. В 1915 г. командир Брянского полка докладывал начальству, что за первые полгода войны из служивших в полку евреев погибло 2,9 %, ранено 15,8 %, награждено Георгиевскими крестами — 4,3 %, георгиевскими медалями — 3,2 % (вдвое меньше, чем награжденных неевреев), и после того, как полк потерял более двух третей личного состава, в строю оставалось 105 солдат-евреев^{284}.

Сравнение исторических событий, в которых участвовали брянцы, и записей в пинкасе, сделанных раввинами различных городов и местечек, однозначно указывает, что солдаты из Шомрей эмуна проделали с Брянским полком весь его путь. Судя по всему (см. таблицу 2.2) Шомрей эмуна не пропустило ни одной русской военной кампании, хотя, разумеется, порой — скажем, во время Русско-турецкой войны — членам общества было не до сбора подписей раввинов из окрестных еврейских общин.

Картина формирования в среде еврейских солдат традиционных общинных отношений будет не полной, если мы хоть кратко не остановимся на таком важном элементе еврейской жизни, как обучение детей. Из того немногого, что нам известно о формах образования, доступных солдатским детям, напрашивается вывод: и в до- и в послереформенную эпоху еврейский солдат, владеющий русской речью и грамотой, предпочитал для своих детей самое что ни на есть традиционное еврейское образование. Некий культурный архаизм был свойственен образованию еврейских солдатских детей и тогда, когда Хаскала, Великие реформы и ожидание равноправия решительно изменили отношение русских евреев к интеграции. Новые «прогрессивные» формы еврейского просвещения были не по карману еврейскому солдату: он попросту был не в состоянии оплачивать услуги «просвещенных» учителей-маскилим нового поколения. Его выбор был ограничен доступными для него учебными заведениями — более традиционными и более дешевыми. Кроме того, солдаты, попавшие в армию по николаевским наборам и прослужившие около двадцати лет, сохранили традиционное понимание еврейских ценностей, восходящее к эпохе до 1830-х годов. Реформы, вторгшиеся в еврейскую жизнь в 1860-е годы и связанные прежде всего с новым типом школ и новой системой образования, казались николаевским солдатам чужими. Они, может, и соглашались открыть для своих детей талмуд-тору (не хедер), т. е. особую школу, считавшуюся оплотом русификации, но даже в подобных школах, насколько это было в их силах, они пытались составить такую программу, которая отвечала бы в большей степени традиционному типу обучения, чем маскильскому^{296}.

Так, например, случилось с талмуд-торой в Симферополе, где николаевские солдаты предпочли скорее отделиться от местной еврейской общины и создать свое собственное учебное заведение, чем принести в жертву старинные традиции и обычаи. В городе уже существовала одна талмуд-тора для еврейских детей, когда в 1868 г. еврейские солдаты, бывшие участники обороны Севастополя, решили открыть еще одну талмуд-тору — специально для детей-сирот, чьи отцы погибли в Крымскую войну. Поскольку первая талмуд-тора, открытая с разрешения Николая Ивановича Пирогова (1810–1881), выдающегося реформатора и большого поклонника новых форм еврейского просвещения, была насквозь маскильской, солдаты отказались посылать туда своих детей^{297}. Они также отказались принять пожертвования от тех, кто хотел бы видеть новую школу более-менее «прогрессивным» заведением^{298}. Их попытки собрать деньги на новую школу и создать альтернативу уже существующей вызвали внутриобщинные конфликты и вражду. Знаменательно, что казенный раввин Тырмос, избранный директором новой талмуд-торы, поддержал солдат в их попытке обустроить учебное заведение, которое самим своим духом противоречило его, Тырмоса, маскильским взглядам и воспитанию. Вместо того чтобы собирать деньги в Симферополе, было решено отправить представителей по всей черте оседлости и опубликовать статьи в русско-еврейской прессе — чтобы привлечь внимание публики и потенциальных доноров. За шесть месяцев на нужды солдатской талмуд-торы было собрано 466 руб., из которых 167 прислали частные доноры, а 176 поступило из возврата налога на кошерное мясо (коробочный сбор)^{299}.

Симферопольская солдатская талмуд-тора оказалась в числе немногих специальных школ для солдатских детей внутри черты оседлости. Тырмос печатал в «Рассвете» заметки о состоянии школы. В 1879 г., через десять лет после открытия, в школе, по его словам, было 80 учеников, а ежегодный бюджет составлял 2022 руб.^{300} Поскольку школой управлял казенный раввин, получивший, среди прочего, неплохое светское образование в одном из реформаторского толка раввинских училищ, он, видимо, полагал, что следует новым требованиям еврейского воспитания. В 1881 г. Бен-Ами, известный русско-еврейский писатель и журналист, дал совершенно иную оценку школе Тырмоса. Оказалось, что учебная программа в обычной талмуд-торе, насчитывающей 53 ученика, включала русский язык и письмо, арифметику и грамматику древнееврейского языка. Одним словом, требования талмуд-торы целиком соответствовали программе еврейского просвещения. Что касается солдатской талмуд-торы, где училось 70 мальчиков, общие предметы, по словам Бен-Ами, почти не преподавались, а в целом образование было поставлено «первобытным хедерным образом»^{301}.

В столице солдаты-евреи относились к прогрессивным формам еврейского образования совсем иначе, однако в этом случае безразличие военного начальства вынудило их остаться при традиционных формах образования. Показателен в этом смысле опыт Санкт-Петербургского училища для солдатских детей, организаторы которого обратились в Военное министерство за материальной поддержкой. Училище для детей еврейских солдат, проходящих службу или постоянно живущих в Санкт-Петербурге, было основано в 1865 г. Моисеем Берманом. В нем насчитывалось 193 учащихся: 74 из солдатских и 119 из богатых купеческих семей, семей николаевских солдат, а также тех, кто имел особые льготы по образованию. Последние платили от 10 до 80 руб. в год, в то время как первые в большинстве своем не платили за обучение вовсе, а девять из них платили от 1 до 40 руб. ежегодно^{302}. Программа школы отражала основные направления маскильских еврейских школ Европы и соответствовала трем первым классам русских гимназий. Все предметы, в том числе и Библия, преподавались по-русски. Берман, директор училища, не скрывал своих ассимиляционистских симпатий. Он считал, что училище убедительно демонстрирует необходимость постепенного сближения между евреями и русскими ради «общей пользы». Такое сближение, по Берману, возможно было только на основе общего образования и использования русского языка^{303}.

Бермана охотно поддержал великий князь Николай Николаевич, командующий Петербургским военным округом, полагавший — возможно, не без подсказки самого Бермана, — что такое училище сможет стать эффективным оружием в борьбе с предрассудками и обскурантизмом традиционного еврейского общества. Обращаясь к военному министру, Николай Николаевич присоединился к борьбе реформаторов-маскилим против традиционных еврейских учителей (меламедов) и форм еврейского образования (хедеров и ешиботов). По его словам, училище представляло собой

В 1867 г. Берман дважды обращался к военному министру Дмитрию Александровичу Милютину с просьбой выделить для поддержки училища ежегодную сумму в 4600 руб. Командующий округом решительно стал на сторону Бермана, о чем свидетельствуют его неоднократные ходатайства, посланные военному министру. Однако ни граф Ф.Л. Гейден 2-й, глава Главного штаба, ни Милютин не поддержали Николая Николаевича, и в конце концов Милютин отказал Берману в поддержке. По Милютину, в бюджете министерства не оказалось соответствующей статьи, на которую можно было бы списать подобные расходы. Реальной причиной отказа, разумеется, было общее пренебрежение военной бюрократии вопросами еврейской эмансипации. Милютин писал: «Едва ли полезно поощрять [обучение евреев] в отдельных еврейских училищах. Пусть идут в общие училища для русских и других народностей»^{305}. Перефразируя Эли Ледерхендлера, Милютин требовал от русских евреев безоговорочной ассимиляции, не предоставляя им ни малейшего шанса на равноправие^{306}. Но его нельзя упрекнуть в непоследовательности: в отличие от министра народного просвещения он полагал, что образование евреев должно так же настойчиво проводить политику безоговорочной (быть может, и насильственной) ассимиляции евреев, как это делает армия. В любом случае его действия способствовали тому, что разрыв между традиционными ценностями военнослужащего из евреев и той средой, в которую он поневоле активно интегрировался, становился все более ощутим.

Анонимный автор статьи в популярной газете Га-Мелиц, утверждавший, что в казарме еврей не может ни соблюдать субботу, ни достать кошерной еды, был одновременно прав и неправ. Еврейский солдат чаще всего не мог следовать ни жестким требованиям раввинистических авторитетов, ни даже тем минимальным требованиям, которые он предъявлял к самому себе. Он, бесспорно, был вынужден подчиняться армейскому расписанию и нарушать чуть ли не каждую букву еврейского закона. Но он остался при особом духе закона — традиционных символах, ощущении национально-этнической принадлежности, солдатских молельнях, добровольных обществах, приглашениях в общину на праздники. Переход в православие был открыт лишь для тех солдат, кто готов был отрезать пуповину, связующую его с еврейством, ради того, чтобы сделать карьеру в армии.

Россия не предложила никакой либеральной альтернативы своему еврейскому населению, в рамках которой стремительно русифицирующиеся евреи могли бы сохранить свой национальный статус^{307}. Поставленный перед дилеммой — аккультурация либо сохранение традиционных форм поведения и мышления, — еврейский солдат стремительными темпами утрачивал живую связь с традицией и превращался в русского солдата еврейского закона. С другой стороны, русификация не означала его немедленного разрыва с традицией. Приверженность ей — в сочетании с новыми формами поведения — порождала подчас гротескные формы. Скажем, как это случилось с Залманом Пинхасовичем Шапиро, меламедом солдатской синагоги размещенного в Санкт-Петербурге лейб-гвардии Семеновского полка. Когда он скончался, его русская православная жена пришла к полковому начальству за телом, а вслед за ней с той же просьбой пришла прежняя жена Шапиро, иудейка. Первой, правда, удалось убедительно доказать начальству, что Шапиро был крещен за семь лет до смерти и что по бумагам он — Василий Степанович Шапиро^{308}. Невероятный факт — крещеный еврей до последнего дня жизни учил еврейских солдат Торе — может быть понят только как попытка совместить те крайности восприятия и отталкивания иудейской традиции, с которыми ежедневно сталкивался еврей в армии.

Для еврейского солдата, по слову Хаима Соловейчика, иудейская традиция превратилась из ежедневного праксиса в символический ритуал^{309}. Парадоксальное сочетание агрессивно нетрадиционного поведения еврейских солдат с их приверженностью традиционным ценностям расшатывало их национальное самоощущение. Но вплоть до начала XX в. традиционность и законопослушание — как в русском, так и в иудейском смысле — оставались главными ценностными характеристиками еврейских солдат.

«Знаете, много было кантонистов, они с волной беженцев прибыли из Сибири. Люди бывалые, грубые, с зычными голосами. Помню, на Симхас-Тойре — это когда Тойру (пергаментный свиток Пятикнижия Моисея. — Й. П.-Ш.) должны были обносить вокруг “бима” (центральная часть синагоги. — Й. П.-Ш.) — поручили нести свиток одному старому кантонисту — большая честь, между прочим. И кто-то спрашивает его, не тяжело, мол, будет? Так он обиделся, кричит: “Я на своей спине пушки таскал! Что я — это говно не подниму?”»^{310} Реплика постаревшего кантониста русской армии из евреев, переданная мемуаристом, переворачивает традиционное представление о кантонистах, утвердившееся в культурной памяти, и заставляет по-новому взглянуть на удивительный опыт интеграции еврейских детей в русскую армейскую среду.

Еврейские дети попали в батальоны военных кантонистов по первому николаевскому рекрутскому набору 1827 г.^{311} К этому времени институт военного воспитания малолетних насчитывал около ста лет^{312}. Еще в 1721 г. Петр I приказал организовать при полках гарнизонные школы для солдатских отпрысков, по пятидесяти в каждой школе. В 1758 г. императрица Елисавета Петровна подписала указ о закрепощении солдатских детей, согласно которому все дети нижних чинов причислялись к военному ведомству и распределялись в гарнизонные школы. При Павле школы были переименованы в военно-сиротские отделения, а при Александре I детей впервые назвали кантонистами, от немецкого Kanton — призывной округ. В 1824 г. военно-сиротские отделения были вновь переподчинены Департаменту военных поселений. При Николае I отделения были переименованы в роты (250 чел.), полубатальоны (две роты по 250 чел.) и батальоны (1000 чел.), объединенные в пять учебных бригад^{313}. Между 1827 и 1855 гг. существовало 13 батальонов, 9 полубатальонов, 3 отдельные роты, а также различные кантонистские отделения и школы при карабинерных полках и в резервной кавалерии. Основные кантонистские заведения находились в Архангельске, Верхнеуральске, Витебске, Воронеже, Иркутске, Казани, Киеве, Красноярске, Омске, Оренбурге, Перми, Петербурге, Пскове, Ревеле, Саратове, Симбирске, Смоленске, Тобольске, Томске и Троицке. В 1840-е годы в кантонистских батальонах числилось около четверти миллиона воспитанников — детей от восьми до восемнадцати лет. При Николае I в батальоны военных кантонистов зачисляли всех солдатских детей (в большинстве своем, как показывает сплошной просмотр батальонных списков, — незаконнорожденных, прижитых солдатскими женами вне брака), затем — малолеток, отнятых от бродяг, а также офицерских детей и детей из обедневших дворянских семей (взятых по желанию родителей), беспризорных и бездомных сирот Царства Польского, а с 1827 г. — еврейских детей-рекрутов^{314}.

В отличие от многих нееврейских воспитанников кантонистских заведений, еврейские дети были взяты в крепостные военного ведомства из семейной среды и из мещанского сословия. В батальонах кантонистов они оказались на ступень ниже того сословия, к которому принадлежали. В отличие от детей военных поселян еврейские дети совершенно не были готовы к такому опыту. Об этом повествует обширная литература, как мемуарная, так и историографическая, приводящая множество примеров бесчеловечного обращения с кантонистами из евреев со стороны их непосредственного военного начальства^{315}. Эта литература рассматривала еврейского кантониста изолированно, вне его специфического социального и военного контекста. Иными словами, кантонист оказывался один на один со всей русской государственной машиной, озабоченной будто бы только тем, как бы загнать его в православие^{316}.

Действительно, представление о еврейском солдате как жертве режима восходит прежде всего к образу еврейского солдатика-кантониста, чью судьбу оплакивало не одно поколение русско-еврейских историков^{317}. С нашей точки зрения, такое представление содержит в себе некую долю истины. Достаточно упомянуть, например, то обстоятельство, что всех малолетних кантонистов было разрешено оставлять у родственников и при родителях — кроме еврейских детей. Последних по статусу приравняли к сиротам и распорядились не отпускать домой, «каких бы лет они ни были»^{318}. Тем не менее «сиротский» статус никак не объясняет особенностей военной карьеры, службы, быта и самоощущения еврейских кантонистов. Что же такое кантонист из евреев, десяти-двенадцатилетний мальчик, оторванный от чадолюбивых родителей и отправленный за сотни километров от дома в казарму, в совершенно незнакомый быт, в иноязычную среду, печально известную своей многовековой ксенофобией? Кем он стал за годы пребывания в батальонах? Как он отреагировал на навязанное ему крещение и что в действительности он обрел? Чем он отличался от своих сотоварищей по службе и чем походил на них?

Чтобы ответить на эти вопросы, рассмотрим три аспекта, по большей части обойденные вниманием отечественных и западных исследователей. Во-первых, анализируя отчеты о состоянии батальонов военных кантонистов, мы ответим на вопрос, действительно ли рекрутчина была введена для того, чтобы насильно интегрировать русских евреев в доминирующую православную культуру. Для этого мы проследим, каким образом формировалась миссионерская концепция Николая I в отношении еврейских рекрутов и как на нее реагировали еврейские дети-кантонисты. Во-вторых, мы остановимся на некоторых аспектах статистики и быта кантонистов-евреев и попытаемся определить особенности еврейской этнической группы в кантонистской среде с момента попадания в рекрутское присутствие и до распределения на службу в армию. Особое внимание мы уделим медицинскому состоянию батальонов, преступности в кантонистской среде и профессиональным качествам еврейских кантонистов. Мы не будем подробно останавливаться на учебном процессе кантонистских заведений: он был общим для всех кантонистов, независимо от их происхождения, а кроме того, он достаточно полно освещен историками русской армии^{319}. В-третьих, мы расскажем о закрытых расследованиях второй половины 1850-х годов, которые дают ретроспективную картину кантонистского быта и подводят неожиданный итог государственному миссионерству эпохи Николая I.

Как справедливо предположил Саул Гинзбург, призыв евреев в армию и наборы кантонистов из евреев не были частью имперского миссионерства. Мысль привести к крещению евреев, попавших в армию, возникла после обложения евреев рекрутской повинностью, а не до нее и возникла поначалу как нечто второстепенное по отношению к их военной службе. Цифры статистических отчетов 1820—1830-х годов наглядно свидетельствуют, что политика по отношению к солдатам-евреям не была частью тщательно продуманного николаевского замысла, коварно воплощенного его злым гением. Отношение Николая I к еврейскому элементу в армии складывалось постепенно. В том, как оно формировалось, заметны и нерешительность Николая I, и его сомнения, и противоречия. В целом Николаю I не было свойственно глобальное стратегическое мышление, умение придумывать и продумывать крупные далекоидущие проекты. Проигранная им Крымская война, приведшая, как полагают некоторые русские историки, к самоубийству Николая, вскрыла его стратегическую беспомощность^{320}. С другой стороны, Николай I был до мозга костей человек военной дисциплины^{321}. Контроль за всеми обстоятельствами начатых им проектов он осуществлял чрезвычайно тщательно, скорей как тактик, чем как стратег. Тактика была его сильной стороной. Он приходил к решению путем длительного отслеживания того или иного процесса и только после того, как самостоятельно вникал в дело, принимал решение^{322}. Проведенное Николаем следствие по делу декабристов, с которого начинается его царствование, продемонстрировало как его первоначальную растерянность и нерешительность, так и его умение анализировать развитие событий и с немалой выгодой для себя реагировать на них. По-видимому, именно стихийная реакция армейского начальства на появление значительного количества «нехристей» в войсках и привела Николая к мысли придать вялому процессу крещения управляемый административный характер.

Здесь нужно сделать оговорку: крещение по православному обряду ожидало не только евреев. Насильственному переводу в православие подвергались лютеране, католики и магометане^{323}. Интенсивность миссионерской кампании в среде кантонистов была обусловлена значительным количеством детей инородческого происхождения. Вместо того чтобы разыскивать представителей неправославного духовенства для приведения кантонистов-инородцев к присяге, тем более раввинов, батальонному начальству гораздо проще было обратить инородцев в православие. Поэтому следует разделять стихийную местную инициативу и решение, принятое на государственном уровне. Как и во многих других случаях, проблему крещения еврейских кантонистов Николай I сформулировал «индуктивно»^{324}, спустя пятнадцать лет после введения рекрутской повинности для евреев.

То немногое, что мы знаем об отношении Николая к еврейским рекрутам первого призыва, подкрепляет наше предположение. Первую группу взрослых евреев (около тысячи человек^{325}), призванных в армию в самом конце 1827 г., Николай распорядился направить во флот (Балтийский и Черноморский). 12 декабря следующего года Николай отправился в Кронштадт — возможно, с общей инспекцией, а может, и специально для того, чтобы взглянуть на еврейских рекрутов^{326}. Во всяком случае, мы знаем, что Николай лично осмотрел Морскую гавань, штурманский экипаж, адмиралтейство — и вдобавок всех евреев, принятых по первому рекрутскому набору. Видимо, осмотром Николай остался доволен: по его окончании он приказал выдать всем евреям по одному рублю, фунту говядины и по чарке вина. А принявшим православие — по пять рублей, два фунта говядины и две чарки вина. Оставим анализ нравственной подоплеки этих цифр жанру исторической публицистики: для нас важно, что как Николай, так и непосредственное кронштадтское начальство не имели ни малейшего понятия, кто же из трехсот евреев, служащих в Кронштадте, перешел в православие. Последнее обстоятельство прояснилось только тогда, когда прикинули общий расход средств на еврейских рекрутов — 423 руб. 92 коп. — и подсчитали, какому экипажу сколько причитается. Оказалось, что из 305 человек по пяти рублей полагалось всего восьми, т. е. 2,6 %.^{327}

Если предположить, что Николай приезжал в Кронштадт проверить, как выполняется его тайное распоряжение — приступить к обращению евреев, результат был бы другой. Очевидно, перед нами совсем другая ситуация: Николай, просвещенный монарх, убежденный в преимуществе православия, еще не принял окончательного решения и не сообщил об этом военной администрации — ни в виде секретного послания, ни в виде устного пожелания.

Как происходила миссионерская кампания и с какого времени процесс крещения еврейских детей можно называть «кампанией»? Прежде всего у этой кампании был вполне объяснимый социокультурный контекст: быт и учеба кантонистов. По приказу начальника Главного штаба от 31 октября 1827 г. еврейских детей полагалось содержать «наравне с христианами». Поэтому в батальонах евреев-кантонистов прежде всего усадили за общий стол со всеми и на просьбы общинных депутатов обеспечить их кошерной пищей ответили решительным отказом. У кантонистов, достигших совершеннолетия (13 лет — время совершения обряда бар-мицва), отобрали тфиллин («десять заповедей, которые они надевают на голову», как в документах). Их обучили общеобязательным в кантонистских заведениях православным молитвам и церковным песнопениям. Из Смоленского батальона доносили, что еврейские мальчики вместе со всеми учатся по русской азбуке, где, помимо прочего, помещены тексты молитв, и каждый день читают молитву «Всемогущий Боже»^{328}. Казалось бы, сама обстановка располагала к массовому обращению — тем не менее никакого массового обращения не произошло.

За полтора года, прошедших со времени первого призыва, на службу поступило 1862 еврея-кантониста. Из них согласились принять крещение 125 человек, т. е. 6,6 % (см. таблицу 3.1). Если бы зверства «дядек» и фельдфебелей были частью заранее продуманного плана, спущенного из канцелярии военного министра, вряд ли число принявших крещение было бы столь ничтожно. Кроме того, в конце 1820-х годов еще не существовало никакого плана высылки евреев-кантонистов за пределы черты оседлости, и администрация не ставила себе целью пресечь их общение с местными общинами. Из семи существовавших к 1829 г. батальонов военных кантонистов пять базировались в самой черте, а два находились в непосредственной близости от нее и в местах, где полулегально проживало еврейское население. И все же прямая зависимость между количеством принявших крещение и дальностью их батальонов от черты оседлости проявила себя уже на ранних этапах призыва. Наименьшее число крещеных оказалось в Киевском, Херсонском и Екатеринославском батальонах, т. е. размещенных непосредственно в черте оседлости^{329}. Наоборот, в батальонах Пскова и Смоленска, расположенных за чертой, число принявших крещение вдвое превышало число выкрестов в батальонах, расположенных в пределах черты. В Псковском, Смоленском и Рижском батальонах выкресты составляли 13 %, 15,2 % и 11 % соответственно. Командир Витебского батальона, где выкресты составили 26 %, либо по ошибке, либо преднамеренно приписывал выкрестов из лютеран и католиков к выкрестам из евреев и получал в результате высокий процент крещений. Во всяком случае, к февралю 1829 г. прибавилось еще несколько крещеных — шесть человек евреев в Рижском полубатальоне, два в Смоленском и шесть в Витебском^{330}. К февралю количество крещеных в трех батальонах достигло соответственно 13 %, 16 % и 30 %.

В батальонах военных кантонистов проявились два свойства еврейской призывной группы. Еврейские дети, как и двадцатилетние евреи-рекруты, показали низкую, ниже среднего уровня готовность к несению службы и сравнительно высокую, выше среднего уровня степень овладения навыками военной учебы. При поступлении в батальоны еврейские дети по большей части отличались в худшую сторону от своих будущих сослуживцев — солдатских детей. Такие же низкие показатели готовности к военному быту были только у кантонистов — мальчиков Царства Польского^{360}. Наоборот, при окончании срока обучения в батальонах кантонисты из евреев по основным своим параметрам в целом совпадали с основной массой выпускников-кантонистов, а по некоторым даже превосходили их. Сравнение характеристик еврейских рекрутов при поступлении в батальоны и при выпуске в армию дает поразительную картину как адаптационных способностей евреев, так и их умения сохранять признаки этнической самоидентификации.

Среди еврейских детей, поступивших в батальоны кантонистов, нередки были случаи массовых заболеваний. Рассмотрим данные 95-го набора 1831–1832 гг. Из ста еврейских детей, попавших в Витебский батальон, более семидесяти человек оказались больны. Парша и чесотка были обнаружены у шестидесяти пяти человек, у одного — эпилепсия, «золотушность», у четырех — бельма на глазу. После переосвидетельствования двадцать три человека, т. е. 23 % новобранцев, оказались здоровы. В Смоленский батальон в том же году поступило 103 кантониста из Могилевской губернии. Из них пятьдесят четыре оказались больны, причем по крайней мере у семнадцати обнаружили паршу, а у тридцати четырех — чесотку. Из 133 человек, поступивших в Ярославские батальоны из Волынской губернии, у двадцати была парша, у пятидесяти четырех — чесотка. Из ста пятидесяти шести поступивших в Псковский батальон по набору из Белостокской и Гродненской губерний здоровыми оказались всего тринадцать человек. У остальных болезни распределялись таким образом: лишай — у одиннадцати детей из Белостока и шести из Гродно, легкая форма чесотки, соответственно, у девятнадцати и шести, сильная чесотка — у сорока трех и девятнадцати, слабая парша — у одного и пяти, сильная — у девятнадцати и трех, чесотка — у четырех и двух, венерическая чесотка — у двух из Белостока. Кроме того, один новобранец был признан комиссией слабоумным, поскольку он «не отвечал на вопросы присутствия». По тому же набору в Смоленский батальон попало пятьдесят три рекрута, из них четыре с паршой, пятнадцать с чесоткой. Если предположить, что критерии при осмотре кантонистов, прибывших на службу, более или менее совпадали, оказывается, что в юго-западных (украинских) губерниях ситуация обстояла лучше, чем в Литве и Польше. Из семидесяти шести человек, поступивших в нижегородские кантонисты по набору из Подольской губернии, только трое были отправлены в больницу. Из тридцати восьми поступивших в Воронежский батальон из Киевской губернии всего один оказался больным. В большинстве своем, по показаниям партионных офицеров, дети заболевали в пути, хотя сами кантонисты при опросах говорили, что были больны еще до призыва^{361}. Дети, вероятно, полагали, что если они докажут, что были больны до призыва, то их комиссуют по болезни, которую по недосмотру пропустила рекрутская комиссия. В то же время партионные офицеры хотели снять с себя вину за прием заведомо негодных рекрутов, и поэтому небезосновательно валили вину на антисанитарные условия дорожного быта^{362}.

Батальонное начальство ужасалось медицинскому состоянию новобранцев-евреев и жаловалось в Департамент, но в течение десяти лет после начала призыва евреев никаких мер к исправлению ситуации не принималось. В 1835 г. в Витебский батальон прибыла группа еврейских детей, набранная в Витебской и Могилевской губерниях. Командир батальона полковник Колтовский направил в Департамент жалобу, что из прибывших 198 еврейских детей всего 9 здоровых, остальные 187 больны чесоткой, паршой и коростой, а также отличаются многочисленными физическими недостатками. При учиненном полковником разборе дела все опрошенные кантонисты показали, что упоминали в рекрутском присутствии о своих болезнях и недостатках, но комиссия освидетельствовала их как годных к службе^{363}. Среди тех, кто в 1839 г. попал в Витебский батальон, воспалением легких болели 49 человек, чесоткой — 49, горячкой — 9, различного рода лихорадками — 54, венерическими болезнями — 3, язвами — 8, паршой — 18, 30 человек жаловались на грыжу, 30 отличались физической слабостью, трое имели золотушный вид^{364}. Поскольку по свидетельству рекрутской комиссии кантонисты не заявляли в рекрутских присутствиях о болезнях, их не возвращали домой, а оставляли в батальонах. Среди незначительного числа комиссованных евреев было столько же, сколько христиан^{365}. Только спустя десять лет, в 1840 г., многолетние жалобы военачальников в Департамент на низкий уровень требований, предъявляемых рекрутскими присутствиями к призывникам, привели к тому, что Департамент, наконец, предложил осматривать партию новоприбывших вместе с медицинским чиновником, а также заявлять о неспособных к службе в самих рекрутских присутствиях^{366}.

Низкий уровень медицинского контроля характеризовал не только еврейских детей. Рапорты и отчеты по всему заведению военных кантонистов изобилуют жалобами на дурное санитарно-медицинское состояние батальонов. Инспектор Симбирского батальона докладывал: «одежда на кантонистах очень хороша, фронтовое учение порядочно, хозяйственная часть весьма хороша, кровати и матрасы имеют вид отличный», и тем не менее «число больных кантонистов значительно»^{367}. Основная причина заболеваний кантонистов — антисанитарные условия их быта по дороге в батальоны. Командир 2-го учебного карабинерного полка писал Клейнмихелю 19 мая 1831 г.: из 207, поступивших в полк, 121 одержим сильной чесоткой, у 23 застарелая парша на голове, трое больны воспалением глаз, у одного кантониста — язва на мошонке и еще у одного — горячка. Иными словами, 73 % поступивших страдали заболеваниями, которые по реестру болезней считались достаточными причинами для «возвращения в естественное состояние», т. е. для увольнения из армии. Однако никто из них не был возвращен домой^{368}. В 1831 г. в лазарет Санкт-Петербурга было доставлено восемь кантонистов с чесоткой, которую, как оказалось, они получили от хозяев постойных квартир. По этому поводу поступило распоряжение не размещать кантонистов в таких домах, однако оно так и осталось на бумаге, поскольку инспекцией постойных квартир никто не занимался^{369}.

Кантонистов лечили варварскими способами. От всех болезней (включая трахому, горячку и понос) фельдшеры прописывали касторку. Практиковались также коллективные способы лечения. Так, по свидетельству кантониста прусско-польского происхождения, детей приводили в баню, обмазывали куриным пометом, серой и дегтем, загоняли в парилку на верхнюю полку и, подстегивая их розгами, не давали спуститься вниз, пока зуд не унимался^{370}. Этот жестокий, но действенный способ коллективного излечения перекочевал — слово в слово, с той же парилкой, рядовыми, пучками розог, падающими с верхних полок детьми — в еврейскую художественную и мемуарную литературу, где из варварского способа лечения превратился в особую изуверскую пытку, с помощью которой начальство пыталось склонить кантонистов из евреев к переходу в православие^{371}.

В середине 1850-х годов, ко времени переподчинения кантонистских школ Управлению училищами военного ведомства, санитарное состояние батальонов несколько улучшилось, даже если учитывать, что цифры заболевших традиционно занижались начальством. В 1858 г. в Саратовском батальоне военных кантонистов насчитывалось восемь рот, от 133 до 346 человек в роте. Всего в батальоне служило 1611 кантонистов. Из них 506 квартировали по обывательским квартирам в Смоленске, 886 — по деревням. В июле 1858 г. больных оказалось 32 человека: у девятнадцати — воспаление глаз (трахома), у троих — падучая (эпилепсия), по два — с поносом, язвой желудка и венерическими заболеваниями, по одному — с тифом и желтой лихорадкой. Четыре человека в июле умерло — трое православных и один из евреев^{372}. Если считать, что четверо умерших также болели, оказывается, что больных в батальоне насчитывалось 2,2 %. В это же время заметно повысились медицинские требования к еврейским рекрутам, участились случаи их комиссования по непригодности или по болезням^{373}.

Проблема смертности в батальонах — особо болезненная в связи с печально известным герценовским примером еврейских детей-кантонистов, которые «мрут, как мухи»^{374}, — не поддается однозначному решению. Во-первых, потому, что статистика такого рода специально не запрашивалась, а значит, и не велась. Во-вторых, потому, что ее скрывали всеми способами. Так, например, официальный историк Военного министерства рассказывает, что лазаретами пользовались для манипуляции сведениями об уровне смертности^{375}. В-третьих, отсутствовала сколько-нибудь приемлемая сравнительная отчетность. Так, из отчета командира Казанского батальона за 1838 г. мы узнаем, что среди выпускников батальона трое умерло — один христианин и два еврея. В Троицком батальоне единственным умершим в 1838 г. был еврей. В Пермском батальоне, где было значительное количество евреев, среди четырех умерших в 1839 г. не было ни одного еврея^{376}. Разумеется, вряд ли из этих скудных данных можно сделать приемлемый вывод. Более полные сведения также не позволяют прийти к сколько-нибудь вразумительному решению. Приведенная выше сводная таблица за 1827–1840 гг. дает представление о смертности среди выкрестов и евреев, но не дает возможности сравнить смертность среди евреев с общей смертностью по заведениям военных кантонистов. С другой стороны, соотношение «192 умерших еврейских выкреста против 350 умерших евреев» вряд ли означает, что евреев умирало больше из-за того, что над ними издевались, склоняя к переходу в православие; такой вывод был бы неправомерен хотя бы потому, что в целом за этот период евреев в батальонах служило в два раза больше, чем выкрестов. Единственный способ выйти из области случайных цифр — это принять число выкрестов, прошедших службу в батальонах военных кантонистов в указанные годы, за номинальное число христиан и сравнить их с оставшимися в своей вере как с целостной еврейской группой. В этом случае мы получим практически одинаковый процент смертности как среди христиан, так и среди евреев. Для христиан он составит 4,8 % (192 умерших из 3992), для евреев — 5,5 % (350 умерших из 6391)^{377}. Из этого мы можем сделать осторожный вывод: по уровню смертности евреи не выделялись из общей массы кантонистов^{378}.

Существовало несколько характерных признаков, по которым еврейского кантониста можно было выделить из общей массы. Прежде всего — преступность. Даже при полном пренебрежении статистикой этого рода, на основании немногочисленных косвенных свидетельств можно утверждать, что уровень преступности среди еврейских детей — служащих батальонов — был ниже, а уровень дисциплины выше общего уровня в батальонах. Рассмотрим, к примеру, сводный отчет о побегах нижних чинов и кантонистов в 1853 г. Из него следует, что побеги среди солдат христианского вероисповедания составили сорок три в год, среди солдат-евреев — ноль, среди кантонистов-христиан — пять (в одном из этих пяти случаев бежал выкрест из евреев) и, наконец, среди кантонистов-евреев — один. Заметим, что среди бежавших нижних чинов подавляющее большинство — солдатские дети из кантонистов и бывшие кантонисты. Единственный бежавший за этот период кантонист из малолетних евреев был отправлен для поправления здоровья в деревню под Ярославлем и не вернулся из отпуска. Даже если предположить, что он бежал, соотношение евреев-дезертиров к христианам-дезертирам составит один к пяти.

Одна из самых характерных черт кантонистского быта — воровство^{379}. Убогая и строго регламентированная кормежка в сочетании с запретом выносить из гарнизонных столовых хлеб вынуждала кантонистов искать себе пропитание всеми доступными способами. Как правило, батальонные начальники закрывали на воровство глаза и даже покрывали виновных. За воровство съестного не наказывали и дел не заводили. Воровство проходило в кантонистских батальонах по линии быта, а не по линии Аудиториатского департамента (предшественника Военно-судного ведомства). Кантонисты терроризировали воровством и жульничеством как военных поселенцев, так и крестьян, торгующих на воскресных базарах. Умение украсть и не быть пойманным считалось особым искусством. Кантонисты устраивали нечто похожее на спортивное состязание, целью которого было украсть сдобную булку, пирог с мясом или калач. Мемуары русских кантонистов не позволяют определить, какое место занимали кантонисты из евреев на этих своеобразных состязаниях. Единственный уникальный случай, свидетельствующий о высоком мастерстве еврейских кантонистов в этой области, — пари, которое заключил во время смотра в 1856 г. под Уманью царь Александр II с генералом Трескиным. Когда начался смотр и учение, кантонист Ходулевич, из могилевских евреев, известный на весь дивизион своими блестящими воровскими способностями, ухитрился украсть у Александра II его карманные часы, за что и был награжден из рук изумленного царя двадцатью пятью рублями^{380}.

Еще одним существенным отличием еврейских кантонистов были их профессиональные навыки. В послужных списках кантонистов из солдатских детей, как правило, значилось: «мастерству никакому не обучен». В случае с кантонистами-евреями ситуация прямо противоположная: почти все они за редким исключением владели каким-нибудь ремеслом^{381}. Среди восьмидесяти трех евреев-кантонистов, направленных в штаб 5-й пехотной дивизии на нестроевые должности по распределению в 1858 г. из Воронежских батальонов, как, впрочем, и среди пятидесяти семи выкрестов, направленных во внутреннюю стражу, упоминаются представители самых разных ремесел: жестянщики, кровельщики, портные, сапожники, кузнецы, даже белошвейки^{382}. Это обстоятельство существенно отличало как выкрестов, так и евреев от прочих кантонистов, вообще не знакомых с ремеслом. Тем не менее в этом, как и во многих других случаях, профессиональная карьера выкрестов складывалась не лучше, чем иудеев. Так, в ноябре 1857 г. при укомплектовании группы мастеровых для обслуживания придворных экипажей, из внесенных в список двадцати восьми человек десять мастеров были исключены: два обойщика карет из крещеных евреев, шесть шорников и два колесника из иудеев. Причина исключения — единая и для тех, и для других: ни евреи, ни выкресты в экипажные мастеровые не допускались^{383}.

Неприятности в Управлении военными поселениями в связи с выкрестами начались, вероятно, уже в 1856 г., а к 1860 г. они приобрели скандальный характер. В ноябре 1856 г., во время пребывания государя императора в Киеве, трое кантонистов-выкрестов из евреев осмелились подать Его Величеству жалобу на насильное обращение в православие. Александр II жалобу принял и повелел киевскому военному губернатору «разобраться и доложить». Генерал-губернатор объяснил, что жалоба бессмысленна и что наглецов, нарушивших процедуру подачи такого рода бумаг, следует отправить в монастырь. «Лучше в Восточную Сибирь», — распорядился Александр^{398}.

Следующий инцидент по масштабу также был весьма скромным, замять его не составило особого труда. В 1856 г., как следует из рапорта командира 1-го стрелкового батальона, пятеро кантонистов (выкресты из иудеев) отказались от крещения и пожелали вернуться к прежней вере. Произошло это во время прохождения ими службы в мастеровых командах Санкт-Петербурга. Начальник мастеровых команд в ответ на запрос начальства только развел руками от беспомощности: «во вверенной мне мастеровой команде пятьсот человек иудейского закона, находящихся у вольных мастеров. Наблюдать за пятью выкрестами нет никакой возможности, лучше их отправить в кантонистские заведения»^{399}. Всех пятерых удалили из батальона и приступили к их «проработке», о которой в деле, разумеется, ничего не сообщается. Военным начальством была выработана и навязана кантонистам единая формула, мол, кантонисты заявили о своем возвращении в иудаизм «по глупости». В объяснительных записках, написанных словно по единому шаблону, фигурирует выражение «по глупости», из чего ясно, что записки были продиктованы насмерть запуганным кантонистам кем-то из непосредственного начальства. Трое, таким образом, согласились остаться в православии. Два оставшихся иудея — Варлам Банщик и Варлам Нога — упорствовали. В дело вмешался Священный синод, предложив отправить упрямцев в какой-нибудь из православных монастырей и содержать там, «пока не раскаются»^{400}. Банщика и Ногу отправили в Юрьевский монастырь, решив, что с бунтовщиками покончено. Между тем оказалось, что скандал в Департаменте военных поселений только набирает силу.

В конце 1856 г. партионный офицер Усов, прапорщик 1-го Архангельского гарнизонного батальона, сопровождавший группу кантонистов на службу в 6-й армейский корпус, доложил начальству, что сорок один кантонист из крещеных евреев отказывается исполнять обряды христианской религии, а трое — Юдович, Лезирович и Мейерович — продолжают исполнять ритуал по еврейскому обряду. Штаб корпуса внутренней стражи, в непосредственное распоряжение которого должны были поступить кантонисты, затребовал на всех выкрестов послужные списки, организовал специальную комиссию и в течение первой половины 1857 г. вел следствие^{401}. Между тем о своем нежелании оставаться в православии объявил, кроме сорока одного, еще пятьдесят один крещеный еврей, к которым впоследствии присоединилось еще шестнадцать. «Отказываются ходить по субботам на работу и называют себя евреями», сообщали донесения по Военно-морскому флоту, ужасаясь масштабам происходящего; 103 человека (!) «в аракчеевских казармах молятся по еврейскому закону», пользуются молитвенниками и другими предметами культа^{402}. Расследование вел штаб-офицер Соколов, допросивший не только кантонистов и архангельское батальонное начальство, но и их крестников. Одновременно комиссия привлекла к следствию нескольких евреев, служивших в Кронштадте и проходивших ранее обучение в Архангельске, среди них матросов Фейферта и Федцлера. Матросы подтвердили, что в батальоне силой заставляли учить православные молитвы, жестоко наказывали за каждый проступок и советовали перейти в христианство, чтобы избежать дальнейших наказаний. Какого рода наказания и за какие проступки — об этом следственные документы умалчивают.

Сами кантонисты на допросах признались, что решили согласиться на крещение под давлением, причем, заметим особо, только для того, чтобы по выходу из батальонов возвратиться в иудаизм. Устроив генизу для книг и предметов еврейского ритуала, они терпеливо ждали, пока их не переведут из кантонистских батальонов в армию, чтобы откопать свое имущество и возобновить отправление культа^{403}. Однако показания крестников и батальонного начальства оказались весомей свидетельств еврейских матросов и кантонистов-выкрестов. Как и в большинстве подобных случаев, имевших место в 1856–1860 гг., следственная комиссия, прибегнув к методам, о которых можно только догадываться, убедила кантонистов оставаться в православии. В отчете следствия утверждалось, что показания кантонистов не подтвердились и что все они приняли христианство добровольно, без всяких принуждений. Дело было закрыто, хотя среди прочего в деле было отмечено (как бы для служебного пользования), что для обращения кантонистов применялись «не одни только кроткие меры увещеваний и вразумлений»^{404}. Важно заметить, что делу не был дан ход и оно не было передано в Аудиториатский департамент. То же самое произошло с десятью «совратившимися в иудейство» нижними чинами санкт-петербургских флотских экипажей, числящимися по формулярам православными. Когда они отказались исполнять православные обряды и объявили себя военнослужащими иудейского закона, их перевели из морского ведомства в военное и направили в санкт-петербургский внутренний гарнизон — подальше от посторонних глаз и скандала^{405}. Пытаясь сохранить честь мундира, отдельные департаменты Военного министерства предпочли самостоятельно разбираться с каждым конкретным «религиозным бунтом», чем заводить судебный процесс с оглаской на все военное ведомство. Эти бунты не заставили себя ждать^{406}.

12 декабря 1858 г. в Московскую команду мастеровых из Киевского батальона военных кантонистов прибыл 161 человек, из них 37 евреев, принявших православие. Среди них — Александр Белецкий, Афанасий Гликсберг, Нестор Цукер, Андрей Дрикер, Кирило Якубович, Герасим Финкельштейн, Василий Гохман, Тимофей Езерский и другие. Все они с православными греко-русскими именами и выразительными еврейскими фамилиями. По прибытии в мастеровые тридцать семь выкрестов назвались прежними еврейскими именами и заявили, что «не крещены и православной веры не принимали». Разгневанный полковник Десимон, командующий Киевским батальоном военных кантонистов, немедленно отправил рапорт в Управление военных поселений с требованием арестовать всех кантонистов поодиночке и предать военному суду по всей строгости закона^{407}. А пока в Управлении принимали решение, Десимон начал расследование сам: ему лучше всех комиссий было известно, какими методами в Киеве обращали в православие. Первые расспросы показали, что все кантонисты были приведены к православию в 1853–1855 гг. В 1854 г. для увещевания перейти в православие многих кантонистов собирали в классы к протоиерею Ремезову. Другие утверждали, что их малолетками насильно водили в. церковь. При обыске оказалось, что ни один из тридцати семи не имел нагрудного креста, а у Серапиона Смаркатенко (его еврейское имя в деле не упомянуто) найден на груди «еврейский лапсердак» (т. е. «талескотн»), а также еврейские книжки, «по которым он с товарищами молился». И хотя все это у Смаркатенко было отобрано, в действиях начальства ощущалась нерешительность и даже растерянность: как поступить с кантонистами?

Начались индивидуальные вызовы на допрос. Кантонисты держались как завзятые подпольщики. Афанасий (Пинхес) Гликсберг на допросе утверждал, что священника Ширяева не знает, о крестном Петре Прокуде ему неизвестно, на исповеди он никогда не был, к Ремезову на занятия по закону божьему не ходил, наградных денег за крещение не получал и, по какой причине в письменных отчетах его именуют русским именем, не знает. Его товарищ Тимофей (Мошка) Езерский был более настойчив. Крещения он не принимал, поручику Симоновичу, который называл его русским именем, заявил, что не крещен, у причастия никогда не был, ефрейтор посылал его в церковь, но он туда не ходил. Сам Езерский исполнял ритуал по еврейскому обряду в 5-м батальоне, в чем никто ему не препятствовал. Его увольняли на еврейские праздники, однако в день допроса он был по неизвестным для него причинам наказан розгами за самовольную отлучку на один из таких праздников.

Сообразив, что обычные расспросы кантонистов ни к чему не приведут и что они получают возможность открыто заявлять о своей точке зрения на происходящее, им стали задавать вопросы провокационного характера. У Василия (Лейзера) Мооса не стали спрашивать, ходил ли к причастию, а спросили в лоб: еврейский закон соблюдаешь? деньги возле церкви за крещение получал? может, ваш брат-кантон ист повстречал по дороге какого-нибудь солдата-еврея из взрослых, который вас всех и надоумил отказаться от крещения? Василий Моос отпарировал: еврейский свой обряд исполняю тайным образом, молился, где приходилось, на еврейские праздники ни меня, ни других кантонистов из батальона никуда не увольняли, солдата никакого на пути не встречал… А что касается денег — да, какой-то неизвестный около церкви раздавал нам по пятьдесят копеек «на [сапожные] щетки и ваксу». После очных ставок, допросов и, как мы полагаем, несомненных запугиваний и угроз двадцать пять человек «вразумились» и дали о себе исповедные сведения. Среди них — Лаврентий Гликсберг, Тимофей Езерский, Василий Моос, Федот Бойм. На них были получены чистенькие, словно накануне написанные справки о крещении, а также сведения от киевских священников, что они были у причастия. Вероятно, испугавшись документированных свидетельств и не умея как следует разбираться в их подлинности, кантонисты дали подписку, что остаются в православии. Текст подписок практически у всех одинаков. Во всех фигурирует ключевое утверждение, что «по глупости своей» они сказали, будто были крещены по принуждению. Тем не менее двенадцать человек — на которых тоже были доставлены свидетельства о крещении — продолжали упорствовать^{408}.

И тут полковнику Десимону и его помощникам пришла в голову светлая мысль: свалить все на разлагающее влияние взрослых еврейских солдат, которые и надоумили кантонистов публично заявить о своем выходе из православия^{409}. Действительно, во время следования партии кантонистов в Москву им могли встречаться солдаты, рассказывавшие, что, дескать, им удалось доказать, что их крестили по принуждению, поэтому им позволили остаться в еврейском законе. Этот ход позволял Десимону, во-первых, снять с себя и с киевского начальства вину и взвалить ее на пронырливых евреев, а во-вторых, заявить, что никаких свидетельств насильного крещения во время расспросов не обнаружено. Иными словами, все кантонисты приняли крещение добровольно, однако были совращены 154 Евреи и русской армии взрослыми. Поэтому в управлении училищ шум решили не поднимать, следствия не производить, сделать упорствующим увещевание, а затем — распределить их на службу в Сибирские линейные батальоны, «с тем, чтобы в свободное от службы время привести их к раскаянию»^{410}.

Однако остановить массовые отпадения от православия, неслыханно скандальные для 1850-х годов, уже не удалось. События нарастали снежным комом. Поздней осенью 1858 г. в Одессу поступило 119 кантонистов для распределения на службу в полки 5-го армейского корпуса. Из них 44 выкреста из евреев подали жалобу, что они окрещены вымогательством, побоями, голодом и прочими насилиями, «безо всякого предварительного приготовления в познании догматов веры»^{411}. Поскольку это была третья за два с половиной года попытка коллективного выхода кантонистов-евреев из православия, Управление переполошилось не на шутку. Мы подробно остановимся на разборе этого дела, поскольку все остальные имеющиеся на сегодняшний день материалы о насильном обращении кантонистов либо написаны мемуаристами много лет спустя после описываемых событий, либо, как мы увидим в главе VII, представляют собой косвенные свидетельства, пропущенные через призму художественного вымысла. В целом сведения, полученные в результате следствия, подтверждают описания насилия над еврейскими детьми, знакомые нам по воспоминаниям и художественной литературе, — правда, с целым рядом весьма существенных оговорок.

На сей раз следствие велось более пристрастно, чем в 1857 г. Комиссия действительно пыталась разобраться, что же произошло в Киевских учебных ротах, хотя, как и раньше, всем военным чинам предписывалось не давать делу огласки. Сами кантонисты решили быть более откровенными. Во всяком случае, механизм обращения малолетних евреев в православие обрисован в их допросах весьма красноречиво. Александр Хуне, малограмотный, шестнадцати лет, из евреев Варшавской губернии Кутновского уезда местечка Гомбии, рассказал, что «дядька Мостак» (кантонист из служивых) уговаривал его, двенадцатилетнего, согласиться на крещение, а если не согласится — будут сечь розгами и не дадут есть. Ивана Новикова, также из евреев Варшавской губернии, «дядька Свинтовский» бил палкой, после чего он заболел и был отправлен в госпиталь, а потом в деревню на поправку. Когда же его вернули обратно в батальон, дядька Свинтовский снова стал принуждать и бить его. На вопрос комиссии, почему же он не объявил об этом, Новиков ответил, что «кантонисты всегда били тех, кто скажет о насильном обращении в православие». Кантонист-выкрест из евреев Мильштейн бил каталкой по рукам в течение двух недель еврея-кантониста Викентия Дамского из Люблинской губернии, Челецкого уезда. Через две недели, стоя перед фронтом, фельдфебель Антонов объявил: кто не желает креститься — выйти из строя. Дамский вышел. Антонов ударил его два раза по лицу рукой и сказал: «Постой, подлец, я тебе дам». На другой же день Дамский был насильно окрещен. Евсей Вайцман, еврей из Радомской губернии, рассказал на следствии: капитан Бородин приказал фельдфебелю Антонову, чтобы «до завтра все пожелали креститься». Тогда его и еще нескольких мальчиков стали бить линейкой по рукам и каталкой по подошвам ног, а через два дня забрали нескольких человек в церковь «без всякого познания молитв». Евсею Гройскопу Радомской губернии Сандомирского уезда местечка Кийматова «дядька» колол иголкою пальцы и ставил ногами на горячую жесть. Затем его повели в церковь, где облили водой, т. е. окрестили, причем ни своего крещеного отца, ни матери Тройской не видел, иными словами — во время ритуала они не присутствовали. Жаловаться было некому: попытки добиться справедливости пресекались самым решительным образом. Аверкий Жирока, крещеный кантонист из евреев Плоцкой губернии Остромского уезда из села Зарам хотел подать жалобу, но его не выпускали из казармы и усилили побои^{412}.

Получив такие показания, следственная комиссия Управления впервые решила допросить с пристрастием и высокопоставленных участников дела, полковника Десимона и генерал-майора Базилевского. Вопросы, которые им были заданы, свидетельствуют о том, что комиссия была настроена решительно. Соблюдались ли меры убеждения и увещевания? Были ли крещены какие-нибудь кантонисты на третий — седьмой день пребывания в батальоне? Каковы причины болезней отправленных в лазарет Железнова, Гройскопа и Новикова? Врач Лукин отверг подозрение в том, что кантонисты поступили с увечьями. Указав даты прибытия кантонистов в госпиталь и даты их выписки, он сообщил диагноз: горячка. Генерал-майор Базилевский признал все показания кантонистов несправедливыми, «произошедшими по подговору каких-либо евреев, всегда способных и склонных ко всякого рода пронырству». Командир 2-й учебной бригады отметил, что, когда он инспектировал Киев и окружающие деревни, где располагались учебные роты кантонистов, ни один из кантонистов не высказал никаких претензий, и вообще он «ничего подобного не слыхал». Поручик Бородин пытался оправдываться, признав, что «склонить евреев к принятию православия и научать в короткое время тех, кто изъявлял желание, возлагалось на кантонистов-дядек». По утверждению Бородина, «многие согласились добровольно, потому что кантонисты-выкресты называли их в батальоне жидами». А полковник Десимон в докладе по Управлению училищ заявил, что все показания кантонистов — выдумки и что никаких принуждений не существовало^{413}.

Единственное, чего не учел Десимон, — наступила другая эпоха. Именно об этом свидетельствует развитие следствия. Комиссия не пошла на поводу у армейского начальства. Члены комиссии рассуждали так: если Гройсман был в лазарете с таким серьезным диагнозом, как горячка, вряд ли ему хватило недели (с 10 по 18 июля 1854 г.), чтобы выздороветь. Значит, врач Лукин лжет. Вероятно, он получил соответствующие инструкции генерал-майора Базилевского. Значит, и Базилевский лжет. А подговорил его, вероятно, полковник Десимон. Это вовсе не означает, решили в комиссии, что военное начальство следует призвать к ответственности. Тем не менее комиссия пришла к выводу, что показания кантонистов заслуживают уважения. По результатам работы комиссии было принято несколько решений, из которых два — нечто неслыханное в армейской практике. Генерал-майору Базилевскому было сделано строгое замечание. Полковнику Десимону за то, что не расспросил ни нижних чинов, ни кантонистов, был объявлен строгий выговор. Кроме того, было решено «не предоставлять ему места в новом управлении военного ведомства» (при предстоящей реорганизации Департамента военных поселений в Управление военных училищ). Дело было отправлено киевскому генерал-губернатору на дорасследование. Вспомнили и о циркуляре 1849 г. — не применять к евреям-кантонистам никаких насильственных мер при крещении. Старый, десятилетней давности циркуляр Николая в конце 1858 г. был снова разослан по всем батальонам военных кантонистов. Военный министр подписал специальный циркуляр № 2400 и отправил его в Священный синод, на основании которого Синод издал распоряжение, подтверждающее запрет на насильное обращение кантонистов из евреев в православие^{414}. Но самое поразительное было не в этом, а в том, что из сорока четырех подавших жалобу, как и в предыдущих случаях, все сорок четыре заявили, что крещением довольны и пожелали остаться в православии^{415}. Ниже мы остановимся на возможных причинах такого решения.

Последний из известных нам скандалов разыгрался в 1859 г. Командир внутреннего гарнизона майор барон Фредерикс доложил в Управление военных училищ, что из числа партии военных кантонистов Киевских батальонов — всего 101 человек — поступило 32 человека выкрестов. При сдаче партии в дивизию они объявили, что приняли православную веру не по собственному желанию, а по принуждению. Среди них оказались поступившие в Калужский пехотный полк Петр Цигельман, Митрофан Давыдович, Павел Райзвасер, Иван Рольницкий, Павел Франкшулер, Терентий Златочасюдирж^{416}. Все они были крещены в 1853–1855 гг. А кантонист Гольдштейн, прибывший в Плоцк для поступления в войска из тех же киевских батальонов военных кантонистов, подал жалобу на доставившего его подпоручика Раздеришина, насильно склонившего его к крещению. Следствие было начато без промедлений. На Раздеришина было заведено судебное дело. Во время опроса среди кантонистов еще трое — Асей Финкельштейн, Яков Сар и Кузьма Исович — также упомянули, что крещены по принуждению. Тем не менее все кантонисты — кроме двоих, отправленных в монастырь, — согласились остаться в православии. Следствие оставило после себя любопытный документ, чуть ли не впервые критикующий принятые в армии методы крещения евреев: «…производилось подробное исследование, но никаких положительных доказательств в подтверждение или опровержение претензий не открыто (в этой группе кантонисты не объяснили, в чем состояло принуждение. — Й. П.-Ш.), обнаружено только, что вообще при обращении евреев не вполне соблюдались установленные для сего правила и не всегда с должным усердием употреблялись меры душевного убеждения и назидания» (курсив мой. — Й. П.-Ш.) — Дело было приказано кончить административным порядком, а показания кантонистов приобщить к судебному делу о Раздеришине^{417}.

Разумеется, среди насильно крещенных было немало таких, кто действительно был доволен крещением и искренне соглашался остаться в православии, хотя в этом случае непонятно, зачем было предъявлять жалобу, да еще и коллективную, на насильное обращение. Кантонистов, вероятно, запугивали, прежде всего — их новые командиры, грозя поодиночке отправить их в самые отдаленные части империи. Почему же, несмотря на очевидное насилие, совершенное над детьми, им не было позволено возвратиться к своей вере? Прежде всего потому, а может быть, и только потому, что до судебной реформы Александра II, согласно действовавшему в 1850-е годы Уложению о наказаниях, отпадение от православия считалось одним из тягчайших преступлений. За подговоры к отпадению виновного лишали всех прав состояния и ссылали на восемь — десять лет в каторжные работы, иногда с наложением клейм. Уклонившихся от православия «отправляли к духовному начальству для увещевания и вразумления»^{418}. Закон не предусматривал никаких возможностей для легального уклонения от православия^{419}. Уклонившихся следовало любыми способами возвратить к православию, лишив их на время их сопротивления всех прав состояния и отдав имущество в опеку.

Неудивительно поэтому, что из выразивших протест кантонистов только единицы упорствовали в своем решении. Так, Владимир (Давид) Самсон, родом из Виленской губернии, служивший в Псковском батальоне военных кантонистов, 12 декабря 1860 г. заявил, что никогда бы не решился изменить «веру родителей своих», если бы не насилие со стороны учителей неранжированного батальона бывшего 1-го учебного карабинерного полка. Священник Захария Образцов пытался увещевать Самсона, но его уговоры ни к чему не привели. По свидетельству священника, Самсон не знал ни еврейского языка, ни закона, а знал только почерпнутое из христианства: про ангелов и святых, про чудеса и будущую жизнь, умел различать царство небесное и ад и тем не менее упорствовал. По мнению священника, виной тому — «значительный состав евреев в его команде» (не принявших крещение). Самсона, как и других упрямцев, по решению Управления военных училищ, «для прекращения общения с евреями» сослали в Восточную Сибирь в линейный батальон, дабы «увещевать в свободное от службы время к раскаянию»^{420}. Еще через год после этих событий Нога и Банщиков, первые жалобщики, заключенные в Юрьевский монастырь, раскаялись, за что были освобождены из монастыря и в 1861 г. назначены на службу в Новгородский батальон военных кантонистов. Проследить их дальнейшую судьбу не представляется возможным.

Вряд ли можно утверждать однозначно, что на этом инциденте заканчиваются попытки кантонистов-выкрестов возвратиться к своей традиции или что с этих пор они окончательно утверждаются в православии. Похоже, что граница, разделяющая выкрестов и оставшихся в прежнем иудейском вероисповедании, была зыбкой, православие — чисто формальным, и колебания как в одну, так и в другую сторону зависели от многих обстоятельств, прежде всего — от того, где находились кантонисты. К чему приводили массовые попытки отказаться от христианства в армии, мы уже видели. Однако были и совершенно другие — правда, более поздние — примеры, когда позавчерашние кантонисты, казалось бы, раз и навсегда обрусевшие, заявляли о своем возвращении в иудейство. Чаще всего это происходило либо со взрослыми евреями, вышедшими из кантонистского возраста и попавшими в армию, либо с вышедшими в бессрочный отпуск, в запас.

Архангельский кантонист Ицкович выполнил данное себе обещание вернуться в иудаизм — правда, со значительным опозданием, после увольнения в запас армии^{421}. Мы об этом знаем из его мемуаров, умалчивающих, по неизвестной причине, об упомянутом следствии над архангельскими кантонистами. Очевидно, что после следствий 1856–1860 гг. решения об окончательном уходе из православия принимались бывшими кантонистами после увольнения. Однако и в самом военном ведомстве были такие случаи. Так, 15 мая 1867 г. воинский начальник Хассав-Юртовского военного госпиталя донес, что лекарский помощник упомянутого госпиталя, коллежский регистратор Корабельников, выкрещенный из евреев в православные, отступил от православия в иудейство и склонил к отпадению свою жену Александру и детей. Увещевания священника 80-го Кабардинского пехотного полка отца Иоанна Санесаревского ни к чему не привели. В Главном штабе возмутились тому, что о совращении не было доложено раньше, и потребовали судебного разбирательства.

Следствие выяснило, что Корабельников был выкрещен в 1843 г. в Воронежском батальоне военных кантонистов, согласившись на крещение только вследствие истязаний и угроз со стороны начальственных лиц. На следствии открылся весьма любопытный факт: жена Корабельникова, православная старообрядческой веры, на допросе признала, что ее муж, заключая с ней брак, предупредил ее, что выкрещен из евреев и что он рано или поздно перейдет в иудейство. Через пять лет после замужества семья Корабельниковых переехала в Александровскую станицу, где проживали субботники. Сойдясь с субботниками, жена Корабельникова переняла у них обрядность, что помогло ей впоследствии перейти в иудейство. Детей — Феклу шестнадцати лет и Семена двенадцати лет — Корабельниковы учили еврейскому закону, хотя, боясь наказания и преследований, двух детей крестили. Дети, как оказалось, знали, что крещены, но в церковь никогда не ходили, умели читать и писать по-еврейски и на допросах заявили, что еврейского закона не изменят. Третью дочь, родившуюся, вероятно, незадолго до скандала, Корабельниковы крестить отказались^{422}.

Местное начальство, пытаясь загладить оплошность с «недоносом» (опозданием донести о совращении), потребовало крайних мер: отобрать у Корабельникова бронзовую медаль за участие в Крымской войне, лишить всех прав состояния и сослать в каторгу на восемь лет. В расследование вмешалась жена Корабельникова, обратившись в Главный штаб с ходатайством о муже — верноподданном солдате беспорочной службы, участнике Крымской войны, дважды раненном в боях с горцами. Принятое военно-судным ведомством решение по этому делу — образец бюрократической казуистики. Официальное распоряжение Главного штаба звучало вполне либерально, в лучших традициях эпохи Великих реформ: «Корабельникова…не подвергая наказанию, не лишая прав и преимуществ — отправить на жительство в одну из губерний России». Неофициальное решение несколько от него отличалось — и по форме, и по интонации: исключить из чинов военно-медицинского ведомства, уволить со службы, объявить об увольнении в Высочайшем приказе, но не упоминать о последовавшей конфирмации и без объявления причин увольнения. Иными словами — в противоположность официально объявленному решению — лишить прав состояния (возможно, и пенсии), права зарабатывать медицинской практикой. Вместе с тем истинные причины увольнения Корабельникову назвать устыдились, либо побоялись кассационной жалобы и огласки. Корабельниковых мог утешать лишь тот факт, что выслали их по непонятным причинам не в Иркутск, а в Харьковскую губернию^{423}.

У нас нет никаких оснований полагать, что судьба тех, кто пытался возвратиться к традиции отцов после увольнения в запас, была счастливей, чем у восемнадцати-двадцатилетних мальчишек, переведенных из кантонистских батальонов в армию. Скорей наоборот: к сознанию былой армейской несправедливости примешалась горечь цивильного бесправия и беспомощности. Так, в 1871 г. бессрочно-отпускной Шмуйло Розенфрукт, из мещан Радомской губернии, отслужил с 1854 г. положенный ему срок в Киевском батальоне военных кантонистов, поселился в Москве и попытался восстановить связи с родными. На него поступил донос, поскольку в военном ведомстве его считали Гаврилой Розенфруктом, принявшим крещение в год его зачисления кантонистом в Киевский батальон, а вовсе не иудеем Шмуйло (Шмуэлем, Самуилом). Его дело переслали в МВД, в Департамент духовных дел иностранных исповеданий, где ему инкриминировали «совращение в иудейство»^{424}. Чем завершилось его дело (оконченное в 1875 г.), мы можем судить по аналогичным делам, скажем, его земляка Мейера Гольдштейна, также уроженца Радомской губернии и такого же, как и Розенфрукт, выпускника Киевского батальона военных кантонистов. С 1858 г. Мейер, названный в батальоне при крещении Николаем, служил во 2-й пехотной дивизии, где исполнял обряды иудейской веры, за что и подвергался наказанию. Но даже после четырех лет монастыря он упорствовал и, устроившись по увольнении в запас сапожником в Курляндии, писал прошения в Военное министерство с поразительной просьбой — вернуть ему его имя. «Вместо заслуженной награды за беспорочную службу — выхожу в отставку, лишаясь имени своего, назначенного мне по иудейскому закону. Прошу вернуть мне имя и не считать в православии…»^{425}. В ответ на запрос Главного штаба Департамент духовных дел МВД ответил, что Гольдштейна следует отдать под суд за отступничество и что отступники от православной веры «назидаются в истинной вере и увещеваются духовным начальством»^{426}. За Гольдштейном был установлен полицейский и церковный надзор. Его завидное упорство не дало результата: все его просьбы рассматривались МВД как «не заслуживающие уважения»^{427}.

Как такого рода людей воспринимали местные еврейские общины — и как реагировали на подобные прошения местные власти? По донесению киевского, подольского и волынского генерал-губернатора, в случае с Иваном Шпигелем, которого в 1852 г. девятилетним забрали в кантонисты и окрестили против воли, все еврейское население г. Заславля (Изяслава Волынской губернии) способствовало его отступничеству. По указанию полиции благочинный Давидович пытался увещевать Шпигеля, но столкнулся с его упорным сопротивлением. Удивительно, что товарищ прокурора Томский считал рекомендуемые меры наказания — например, ссылку в Тобольск — глупостью. Он рекомендовал не ссылать Шпигеля, но «дать ему исповедовать иудаизм гласно»^{428}. Начальство было иного мнения: допрос Шпигеля в присутствии местного священника был назван «исповедью», а если Шпигель исповедуется — значит, он православный и его следует вернуть на путь истинный. Его сослали подальше от общины, в Костромскую губернию, под полицейский надзор, и сняли с него надзор только после того, как сам Иван Семенович Шпигель дал подписку, что снова не совратится в иудейство^{429}.

Такая же судьба постигла и многих других — отставного рядового Николая (Гирша) Рыжкова, крещенного в 1851 г. в Новгородском батальоне, прослужившего полный срок в Ингерманландском пехотном полку и судимого за совращение в иудейство^{430}; писаря Эпельмана, крещенного в 1851 г. в Кунгурском батальоне, упорствующего в своем желании возвратиться в иудаизм: его заточили в монастырь, откуда он бежал и явился к военным властям с просьбой учинить над ним гласный военный суд^{431}; Арье Моргенштерна, бывшего военного кантониста, крещеного, пожелавшего вступить в брак с еврейкой Рахилью: Арье отказался от положенного ему (христианину) производства в чин, только чтобы остаться иудеем и жениться, но его посадили на восемь месяцев в тюрьму, а после отправили на перевоспитание к духовному начальству^{432}. За каждым из этих имен — горькая судьба и исковерканная жизнь. Чего стоит, например, дело отставного рядового Семена (Зухера) Кляса, начатое в 1869 г.: Кляс, вероятно, в бытность кантонистом был крещен, отслужил в 3-м линейном Восточносибирском батальоне, возвратился в родную Жолкву и к иудаизму, женился на Файге Мейзнер, иудейке, — и тут его арестовали, послали на увещевание к настоятелю Холмской церкви, а когда уговоры не помогли — передали дело в суд^{433}.

Впрочем, при административной неразберихе и проколах полицейской системы нельзя исключать и удачных попыток возвращения. Так, например, в 1880 г. суд оправдал бывшего кантониста из евреев Мовшу Айзенберга, обвиненного в подделке паспорта. Айзенберга силой крестили в возрасте 11 лет. После увольнения из армии он, намереваясь жениться на еврейке, заказал себе поддельные документы, указывавшие на его еврейское вероисповедание^{434}. И еще пример: в семейном архиве доктора Ларри Беновица (Бостон) сохранились воспоминания о прапрадеде, в первые годы царствования Николая I взятом в армию кантонистом в возрасте двенадцати лет. Он отслужил полный срок, вероятно, был насильно крещен, а по увольнении в запас поселился где-то во внутренних губерниях России вместе со своей православной женой. Два обстоятельства напоминали ему о доме — зашитые в полы одежды и спасенные им записки с данными о родителях и месте жительства семьи, а также старый талес, чудом у него сохранившийся. В один прекрасный вечер он откопал спрятанный им во дворе талес и объявил жене о своем неколебимом решении вернуться в Литву. Жена последовала за ним и уже в Литве, в Мариамполе, перешла в иудаизм, приняв имя Хая Сара, довольно часто встречающееся среди гийорет, женщин, принявших иудейскую веру^{435}. Их семья, судя по всему, не подвергалась преследованиям, хотя не следует забывать, что речь все же идет о семейном предании.

Бывших кантонистов, крещенных насильно, за попытку вернуться в иудаизм наказывали тюрьмой, полицейским надзором, ссылкой и заточением в монастырь — вплоть до первой русской революции. Только после специального циркуляра МВД от 18 августа 1905 г. № 4624, подтвердившего распоряжение Булыгина, возвращающихся в иудаизм (как и в любую другую неправославную конфессию) перестали преследовать, и впервые, через пол века, на ходатайствах семидесятилетних кантонистов появилась резолюция МВД: «Заслуживает уважения»^{436}.

Согласно распоряжению 1859 г. о преобразовании института военных кантонистов, было решено, что после переименования батальонов в военные училища православные кантонисты, способные к продолжению изучения наук, а также кантонисты из евреев, принявшие православную веру и утвердившиеся в оной, станут воспитанниками училищ^{437}. Те же кантонисты, которые страдают телесными недостатками либо не отличаются усердием в науках, а также кантонисты из евреев, не принявших православной веры, должны быть увольняемы к родителям до достижения ими двадцати лет^{438}. (Иудаизм, по букве закона, приравнивался к телесным недостаткам.) По достижении двадцатилетнего возраста они подлежали призыву^{439}. Еврейские семьи, уверенные в силе закона и жаждущие вернуть себе хоть на пару лет своих детей, буквально завалили управляющего училищами военного ведомства прошениями уволить их детей-кантонистов в отпуск до достижения совершеннолетия. Обилие этих прошений позволяет предположить, что родители обращались с просьбой о возвращении всех детей-кантонистов, как выкрестов, так и оставшихся в своей вере. Это может означать, кроме всего прочего, что утверждения крупнейшего специалиста по еврейским кантонистам Никитина о том, что родители-евреи отрекались от выкрестов-детей, не заслуживают доверия. Наоборот, государство законом запрещало родителям-евреям ходатайствовать о возвращении им детей, принявших православие, — что, к слову, могло быть еще одним аргументом к отпадению в среде крещеных кантонистов^{440}.

Прошения, составленные на основе довольно грамотных отсыпок к закону и отличающиеся простотой и ясностью доводов, поначалу натолкнулись на бюрократическую отписку: «…такой-то (имярек) не может быть уволен, поскольку нет на сие закона»^{441}. Однако, поскольку закон существовал и можно было ожидать последующих жалоб на непринятие решения, кантонистов в спешном порядке закабаляли. Их отправляли в мастеровые команды и, видимо, не сообщая им о ходатайствах родителей, заставляли подписывать трудовые контракты с мастерами и ремесленниками^{442}. У мастеровых был другой статус, никакие увольнения им не полагались, кантонисты вновь оказывались крепостными военной машины. Однако поток прошений вынудил Управление военных училищ найти хоть какое-то оправдание нежеланию следовать букве закона.

Доклад по Управлению 1859 г. отличался двумя замечательными обстоятельствами. Во-первых, его автор, генерал-адъютант Сухозанет, упомянул, что в командах при военных училищах состоит до тысячи двухсот малолетних евреев, не принявших православную веру. Речь, таким образом, шла о судьбе не единиц и не десятков кантонистов. Во-вторых, Сухозанет продемонстрировал чудеса казуистики, оправдывая действия Управления в обход закона. «Кантонисты из евреев, — писал Сухозанет, — рекруты по наборам, и потому они под правила 25 декабря 1856 года об увольнении солдатских детей в свободные податные звания не подходят». Действительно, евреи-кантонисты — не солдатские дети, а рекруты, однако приказ 144 от 1859 г. («малолетних кантонистов снабжать билетами и увольнять») подразумевал всех кантонистов, а не только солдатских детей^{443}. Тем не менее мысль Сухозанета была ясна: закон на евреев не распространять. Поэтому и его особое соображение — для сокращения расходов казны отдавать рекрутов родственникам с последующим представлением на службу — осталось на бумаге. Хорнес Рубин, отец кантониста Бениамина, ссылаясь на слабое здоровье сына, просил отпустить его в отпуск до совершеннолетия: для поправки здоровья и в соответствии с законом. Военный врач, проводивший освидетельствование годности евреев-кантонистов, отмечал: «Бениамин… крив на левый глаз, малого роста, худосочный, полезно отдать родственникам для укрепления здоровья. Если достигнет совершеннолетия (sic!), то годится в мастеровую команду». Начальство на местах решило иначе — евреев домой в отпуска не увольнять, сдавать в мастеровые, родителям отвечать, что на тех, кто отдан по контракту на обучение ремеслу, приказ не распространяется. Иван Береговой, русский кантонист, составлял по просьбе еврея Иосифа Бродянского ходатайство с просьбой отпустить к нему Бродянского-младшего. Как и многие другие, эта бумага осталась без последствий, поскольку армия управлялась не законами, а распоряжениями и соображениями средней военной бюрократии, которой закон был не указ^{444}. Родители еврейских рекрутов ошиблись дважды: когда в 1827 г. оплакивали судьбу своих детей, как им казалось, навсегда уходящих из семьи и общины, и в 1859-м, когда надеялись, что им вернут детей-кантонистов.

После начала милютинской реформы в армии кантонисты в войсках продолжали существовать как некая отдельная прослойка, подчиняющаяся по инерции дореформенным правилам^{445}. Более того — по некоторым косвенным свидетельствам, малолетних продолжали брать в армию даже тогда, когда и батальоны были уже расформированы. Так, в 1860 г. в м. Тростянец некий Ицко Дихтерман самоотверженно бросился спасать еврейских мальчиков от рекрутского набора (его судили и в конце концов оправдали)^{446}. Восемь лет спустя, 25 сентября 1868 г. в Военное министерство был направлен рапорт от начальника Собственного Его Императорского Величества конвоя, где, как оказалось, служили кантонисты «как из евреев, так и перекрещенные». Именно в связи с ними возник вопрос, должны ли они служить, как солдатские дети, — с восемнадцати лет в течение двенадцати лет — или по другим правилам? Оказалось, что после расформирования батальонов военачальники поступали как им заблагорассудится: одни отдавали кантонистов из евреев родителям на попечение; другие зачисляли их в службу с правом увольнения через двенадцать лет; третьи зачисляли их в военные училища с правом на отставку через шесть лет; наконец, четвертые — большинство — оставляли их в службе на двадцатилетний срок. Ознакомившись с ситуацией, военный министр Милютин направил записку в Главный военный кодификационный комитет: «согласовать службу евреев-кантонистов с общими правилами». После почти двухлетних обсуждений, 24 сентября 1871 г. Военный совет принял решение окончательно уравнять кантонистов-евреев с кантонистами из солдатских детей, даровав им те же самые права по службе и выходу в запас, что и солдатским детям из христиан^{447}. При этом Военный совет сделал знаменательное замечание:

Таким образом, не в 1856 г., а только в 1871-м Военное министерство законодательно утвердило то, что стало реальностью уже при первых выпусках кантонистов из батальонов в армию. А именно что еврей-кантонист, несмотря на немалое число касающихся его ограничительных законов и распоряжений, нес равную ответственность по службе со своим христианским собратом. Следует помнить, что в решении вопроса о равноправии евреев по несению воинской повинности, затянувшемся на несколько лет до принятия устава 1874 г., тысячи безымянных кантонистов из евреев, отслуживших в армии верой и правдой двадцать пять лет, сыграли не менее важную роль, чем штадланы-ходатаи 1870-х, такие как барон Гинцбург, добивавшийся равных для евреев прав по военной службе.

Итак, с 1827 г. по конец 1850-х через батальоны военных кантонистов прошло, по приблизительным подсчетам, от шестидесяти до восьмидесяти тысяч еврейских детей. В отличие от своих сверстников, еврейские дети, как и сиротские дети, проводили все время в батальонах, их не оставляли до четырнадцати — пятнадцати лет при родителях. В конце 1850-х годов при расформировании батальонов еврейских кантонистов отпустили домой последними. И с точки зрения каждого отдельно взятого кантониста и с точки зрения всех, вместе взятых еврейских кантонистов, за исследуемый период евреи пробыли в батальонах абсолютно и относительно больше времени, чем их православные собратья. В отличие от последних, еврейским кантонистам не было предоставлено права выслуги по службе: будь и семи пядей во лбу, они не могли подняться выше унтер-офицера. При этом, как мы убедились, и для евреев, и для выкрестов многие должности в армии были закрыты. Тем не менее еврейские дети продемонстрировали равные результаты по овладению военными навыками, они оказались в основной струе среднеподготовленных кантонистов, овладели множеством ремесленных специальностей и сохранили в той или иной форме элементы традиционного жизненного уклада. Еврейским кантонистам, выросшим в среде, ничего общего не имеющей с бытом кантонистских батальонов, все же удалось адаптироваться к порядкам и нравам кантонистских учреждений.

Можно считать доказанным, что Николай намеревался частично решить еврейский вопрос насильным крещением кантонистов. Однако рассматривать распространение на евреев рекрутской повинности с точки зрения преднамеренной миссионерской задачи не представляется возможным. Массовые крещения в армии, начавшиеся много позже введения рекрутской повинности для евреев, совпали по времени с решительным поворотом николаевской «еврейской политики» в сторону ассимиляции — через учреждение школ, уничтожение кагала, введение полезных и бесполезных разрядов среди еврейского населения и пр. Сопротивление государственной машины, местного начальства и особенно самих евреев привело к тому, что практически всегда в батальонах кантонистов выкресты составляли по официальным цифрам максимум треть, причем эти цифры следует считать завышенными. Своеобразные бунты в армии и реакция на них военного ведомства — явление поразительное, не укладывающееся в традиционные рамки восприятия евреев середины XIX в. и русской военно-бюрократической машины, — демонстрирует, что Военный департамент не шел слепо на поводу у государственного законодательства и что, вероятно, уже в 1860-е годы высшая военная бюрократия, опережая в своем мышлении на полвека развитие государственного законотворчества, была готова к либеральной реформе, предоставляющей право свободы совести военнослужащим. С другой стороны, эти бунты позволяют говорить о невероятном упорстве еврейских кантонистов и об их неколебимой вере в справедливость государственного закона и в подлинность данных государством обещаний. Важно отметить противоречие между жесткими по отношению к евреям установками государственного уровня и ускользающими от однозначного определения тенденциями и настроениями на местах. В этом смысле особого внимания — и может, дальнейшей разработки — требует вопрос об отношениях еврейских кантонистов и их самого что ни на есть непосредственного начальства, офицеров среднего уровня и соответствующего государственного чиновничества. В первом приближении эти отношения представляются более человечными и прагматичными, чем их рисует русско-еврейская историография.

Черная легенда, оплакивающая судьбу еврейских детей, отданных в солдаты, не выдерживает проверки историческими документами и — что особо интересно — проверки культурной памятью. В семейных воспоминаниях запечатлен совсем иной образ евреев-кантонистов. О них рассказывают — в точном согласии с воспоминанием, процитированным в начале этой главы, — как о людях грубых, мужественных, недюжинной физической силы и душевного здоровья. Не случайно их нанимали сторожами и телохранителями. Владимир Максимович Пискунов вспоминает своего деда, восьмидесятилетнего николаевского кантониста, неслыханной грубости солдафона, закостеневшего в иудейской традиции, которому достаточно было, сидя за столом, пошевелить пальцем, чтобы вокруг него все забегали-засуетились^{449}. Дина Рубина сообщает о прадеде своего свекра, Карафелове, еврейском кантонисте, которого священник в батальоне отказался крестить, назвав «Карафелом» — скорей всего, Картафилом, т. е. Вечным жидом. Он отслужил в армии все двадцать пять лет, получил полный георгиевский бант (т. е. награжден орденом Георгия Победоносца всех степеней) и прославился как «нечеловеческой силы и большого мужества мужик». «Еще одна легенда, с ним связанная, повествует о последних днях его жизни, — рассказывает Дина Рубина. — Он уже лежал, парализованный, в своем доме, окруженный детьми и внуками. Один из его сыновей, отчаянный головорез и народоволец, подорвал, как рассказывают, то ли повозку, на которой ехал губернатор, то ли кого-то еще. Словом, он убегал, его преследовали жандармы. Он вбежал в дом, и отец, уже прикованный к постели, показал ему глазами — через чердак — на крыши. И также молча приказал домочадцам достать из шкафа мундир с четырьмя крестами. Его спешно облачили в мундир, и когда жандармы ворвались в дом и увидели лежащего ветерана, да еще полного георгиевского кавалера, они отдали честь и покинули дом»^{450}.

Генерал А.А. Игнатьев вспоминает о фельдфебеле Ошанском, печнике из еврейских кантонистов, присланном в начале 1870-х годов в кавалергардский полк и «в обход всех правил и законов» оставленном при полку. Когда он умер, оказалось, «что фельдфебель Ошанский много лет стоял во главе петербургской еврейской общины». Кроме съехавшихся со всего Петербурга евреев всех сословий его, как того требовал устав, хоронил кавалергардский полк в полном составе и при полном параде: «У гроба Александра Ивановича (Ошанского. — Й. П.-Ш.) аристократический военный мир перемешался с еврейским торговым и финансовым, а гвардейские солдаты — со скромными ремесленниками-евреями»^{451}.

П. Левенсон ближе всех мемуаристов и литераторов подошел к пониманию специфики кантониста из евреев: его кантонист — грубоватый, полуграмотный, но энергичный русско-еврейский предприниматель, радетель за интересы отставных солдат и защитник традиционного жизненного уклада^{452}. Такому кантонисту, вероятно, придется существенно потеснить — а то и полностью вытеснить — сложившийся образ кантониста, представляемого забитым, чахлым и болезненным еврейским выкрестом. Заслуживает упоминания в связи с этим Герцель Цам — единственный в русской армии некрещеный еврей из бывших кантонистов, которому удалось сделать военную карьеру. Цам поступил на службу в 1858 г. В 1876 г., получив специальное разрешение, был произведен из унтер-офицеров в подпоручики. Цам медленно, но неуклонно карабкался по служебной лестнице. Его даже назначили командующим Омской резервной ротой. В 1881 г. он должен был получить звание капитана, однако звания ему не присудили, пока он не уволился в запас. По той же причине — еврейское происхождение — остался нерешенным вопрос о производстве Цама в подполковники, обсуждавшийся в 1903 г.^{453}

Сходные черты характеризовали и выкрестов. Крещеный кантонист из евреев Никитин оставил после себя поразительную по силе саморазоблачения автобиографию, свидетельствующую о его привязанности к еврейству и даже о его подавленном угрызении совести^{454}. В русской и еврейской мемуарной литературе сохранилось немало рассказов сомнительной достоверности о якобы еврейского происхождения военачальниках-выкрестах — эти военачальники редко вызывали человеческие симпатии у своих коллег по военному или гражданскому ведомству, хотя и пользовались уважением как талантливые руководители, грубые, волевые и решительные люди. Среди них — сын (по мнению Витте) барабанщика из евреев Василий Александрович Гейман (1823–1878), дослужившийся до генерал-лейтенанта. Он командовал 20-й дивизией на кавказском театре военных действий во время Русско-турецкой кампании и прославился как покоритель Кавказа. Генерал Брусилов считал его «исключительно умным и талантливым человеком»^{455}, а Витте говорил о Геймане как об «оригинальной личности», однако считал его «самым простым солдатом, еле грамотным», способным выпороть английских военных корреспондентов только потому, что они газетчики^{456}. Другой (по мнению Г. Слиозберга) выкрест, генерал Федор Константинович Гершельман, зять военного министра Милютина, бывал в гостях в доме Гинцбургов, а его сын, дослужившийся до должности генерал-губернатора Москвы, «проявлял себя ярым антисемитом»^{457}. Важно отметить, что в большинстве случаев документальные свидетельства не подтверждают их еврейского происхождения.

Отдельная большая тема, ожидающая своего исследователя, — русские крещеные евреи, в том числе из кантонистов, сделавшие государственную карьеру. Среди крещеных кантонистов еврейского происхождения один из самых поразительных примеров — Вольф Нахлас. Он получил блестящее талмудическое образование в семье своего отца, богатого хасидского торговца. Происхождение и образование служили ему надежной защитой от армии, однако после смерти отца Нахлас был схвачен хаперами и сдан в рекруты. В Вольском батальоне кантонистов (Саратовская губерния) Нахлас принял православие, после чего, под именем Александра Алексеева, сделался яростным миссионером^{458}. Его антиталмудические памфлеты и успешные проповеди среди евреев-кантонистов снискали ему славу, звание унтер-офицера и государственную пенсию^{459}. Однако особую известность принесла Нахласу/Алексееву его попытка защитить саратовских евреев (точнее, солдат местного гарнизона), обвиняемых в ритуальном убийстве, и доказать русским чиновникам всю нелепость кровавого навета. Судьба Нахласа перекликается с судьбой другого крещеного кантониста — Александра Зиновьевича Гуревича, дослужившегося до крупных чинов в новгородской губернской администрации. В 1884 г. благодаря его энергичным действиям удалось предотвратить еврейский погром в Нижнем Новгороде^{460}. Словом, как проеврейски, так и антиеврейски настроенные «новые христиане» из кантонистов не сумели отречься от своего еврейского прошлого^{461}.

«За редкими исключениями, евреи, по своей физической слабости и крайней трусливости, представляли элемент совершенно непригодный для боевой службы.

Не желая подвергать свою жизнь опасности, они обыкновенно старались устроиться на всевозможные нестроевые должности, а если это не удавалось, то симулировали разные болезни и даже нарочно совершали преступления»^{462}. Так охарактеризовал еврейских солдат командир 140-го Зарайского пехотного полка, под началом которого накануне Русско-японской войны (1904–1905) служило около трехсот евреев. Его мнение разделяли многие офицеры русской армии. Справедливо ли было такое мнение? Соответствовало ли оно данным военной статистики?

Вопросы, на которые мы попытаемся ответить в этой главе, не совсем типичны для исследований по военной статистике, поскольку они связаны с утвердившимся в русской военной среде, а также в еврейской коллективной памяти стереотипом еврейского солдата. А именно: евреи поголовно уклоняются от несения воинской повинности; по своим физическим, моральным и психологическим характеристикам евреи-солдаты не годятся для строевых должностей; в армии нижние чины из евреев любыми способами пытаются попасть на нестроевые должности; евреи-солдаты совершенно ненадежны во время боевых действий; евреи разлагают армию недозволенными махинациями (в 1880-е годы) и революционной пропагандой (в 1900-е годы); евреи самые злостные нарушители воинской дисциплины, дающие непропорционально большое число проступков и преступлений. Кроме того, евреи-солдаты отличаются продажностью, трусостью и нахальством^{463}…

Задуманная военным министром Милютиным военная реформа, направленная на повышение профессионализма русской армии, затрагивала прежде всего устройство, вооружение и обеспечение войск^{464}. Сразу после подавления Польского восстания 1862–1863 гг. Милютин приступил к реализации своего давно вынашиваемого плана — общему сокращению численности армии и созданию системы резервных войск. Создание резерва преследовало троякую цель: сокращение сроков службы, создание запаса и возможность резкого увеличения армии в случае мобилизации за счет призыва запасных^{465}. Критически переоценивая тактику русской армии в Крымской войне, Милютин выступил за решительную замену неуклюжей и громоздкой корпусной системы более подвижной системой военных округов^{466}. По инициативе военного министра в середине 1860-х и особенно интенсивно после (и под влиянием) Франко-прусской войны в начале 1870-х годов началось постепенное перевооружение армии^{467}.

Реформа коснулась всех армейских институций. В 1862 г. Комиссариатский и Провиантский департаменты были заменены единым интендантским управлением, значительно сократившим возможности хищений и коррупцию в высшей военной администрации^{468}. Под влиянием крестьянской реформы изменилось представление о месте и боевой функции солдата. С 1867 г. Военное министерство стало уделять больше внимания вопросам грамотности в войсках, прежде всего нижних чинов. В целях улучшения столь запущенной, с точки зрения Милютина, профессиональной подготовки войск — в 1860-х годах почти половина армии все еще размещалась по квартирам^{469} — началось интенсивное строительство казарм. В 1862–1863 гг. пересмотр Уложения о наказаниях привел к реформе всего военного судопроизводства. После 1863 г. рекрутам уже не брили лбы и не сопровождали в военные части как арестантов. Военное министерство постепенно изменило взгляд на армию как пенитенциарное заведение, куда ссылают несовершеннолетних преступников^{470}. Кроме всего прочего, Военное министерство оказалось среди застрельщиков «гласности» — новой политики Александра II: ежемесячный «Военный сборник», по сути, открыл самые засекреченные военные и социальные темы для профессионального обсуждения, а ежедневный «Русский инвалид» при Милютине превратился в один из самых прогрессивных — и один из наиболее влиятельных — органов русской прессы^{471}. Все эти преобразования послужили ступенями к главной реформе Милютина — закону о всесословной воинской повинности, зафиксированному в Уставе 1874 г.

Для выработки нового устава была создана особая «Комиссия для составления нового положения о личной воинской повинности в Империи и Царстве Польском». Наряду с членами комиссии в разработке устава приняли участие эксперты по еврейскому вопросу — доктор философии Иосиф Зейберлинг, профессор Даниил Хвольсон и барон Гораций Гинцбург^{472}. Впервые на заседаниях комиссии со всей отчетливостью выявилось важнейшее противоречие в отношении евреев, представлявшее собой часть более общего конфликта между консервативно-аристократическим и либерально-демократическим отношением к всесословной воинской повинности. В институциональном смысле оно выразилось в противостоянии МВД и Военного министерства, точнее — военного министра Милютина, с одной стороны, министра внутренних дел Тимашева и шефа жандармов Шувалова — с другой^{473}. Это противоречие так и не было разрешено ни перед принятием нового устава, ни после. По сути речь шла о двух концепциях еврейской эмансипации. Одни члены комиссии считали, что Военное министерство может и должно сделать шаг вперед по направлению к полному еврейскому равноправию и предоставить евреям одинаковые права по службе и по призыву наряду с основным населением. Другие полагали, что предоставить евреям равные права невозможно, пока не будет решен общий вопрос их гражданского равноправия. Меньшинство комиссии (одиннадцать человек, включая главного эксперта по военной статистике Обручева) выступило против ограничений, содержащихся в уставе и противоречащих его реформаторскому духу. Однако при голосовании председательский голос графа Гейдена оказался решающим, и поправки, касающиеся евреев как особой этнической группы, лишенной доверия, были приняты^{474}. В результате МВД получило уникальную возможность отслеживать уклонения евреев от военной службы по особой шкале, отсутствующей для всех прочих этнических меньшинств, а также использовать данные по еврейским уклонениям как козырь в борьбе с либерально-демократическими тенденциями Военного министерства.

В противостоянии Военного министерства и МВД немалую роль сыграла позиция самого военного министра. Милютина принято считать выдающимся реформатором, а его министерство — пионером либеральных реформ эпохи Александра II^{475}. Однако позиция Милютина по вопросу национальных меньшинств в армии и русской политики по отношению к национальным меньшинствам в целом (особенно к полякам и балтийским немцам) в известном смысле ограничивает его либерализм, а то и вовсе ставит его под сомнение. Милютин, как и группа его единомышленников, занимал умеренно-центристскую позицию и только на фоне таких оппозиционеров реформ, как ультраконсерваторы генерал Фадеев и князь Барятинский, выглядел человеком либеральных убеждений^{476}. То немногое, что известно об отношении Милютина к евреям и еврейскому вопросу в армии, позволяет считать его весьма умеренным реформатором, чьи нововведения базировались скорее на профессиональном чутье, а не на либерально-демократической платформе. Блестящий военный профессионал-реформатор, Милютин оставался человеком более чем консервативных убеждений в социальных или этнических вопросах. Отстаивая перед МВД свои главные реформы, имеющие стратегическое значение, он уступал по менее важным для него вопросам — в частности, по вопросу равных прав еврейских военнослужащих.

К концу своего пребывания на посту военного министра Милютин занял весьма двойственную позицию в отношении евреев. С одной стороны, он все еще придерживался мнения о необходимости введения единых правил несения службы, которое отстаивал накануне 1874 г., а с другой — своими распоряжениями уже предвосхищал секретные (антиеврейские) циркуляры Ванновского. Так, в апреле 1880 г. командующий Варшавским военным округом обратился к Милютину с вопросом: что делать с евреями-ординаторами, проходящими службу в крепостях? Милютин ответил: «Желательно избегать назначать в крепости врачей из евреев; но об этом следует сообщить надлежащему начальству секретно, не объявляя в виде правила»^{477}. К концу своего пребывания на посту военного министра Милютин отказался от признания за евреями равных прав по службе.

На заседаниях комиссии по подготовке устава вопрос о праве евреев на производство в офицерский чин — наряду с правом поступать вольноопределяющимися в армию — вызвал особо острые споры^{478}. Задолго до начала работы комиссии Еврейский комитет (порождение николаевской эпохи^{479}) пытался убедить Александра II в необходимости предоставить еврейским нижним чинам возможность выслуги. Так, еще в 1858 г. комитет представил Александру справку о наличии евреев в офицерском корпусе французской армии (включая генералов), рассчитывая, вероятно, что «французская» ориентация военной реформы в России приведет и для русских евреев к установлению равных прав по военной службе^{480}. Тем не менее, хотя после 1860 г. евреям и было предоставлено право получать унтер-офицерские звания, государственная администрация все же решительно сопротивлялась их производству в офицерский чин. Двадцать четыре члена комиссии и председатель отстаивали мнение, что это право может быть предоставлено евреям только после уравнения их в гражданских правах со всем остальным населением империи. А двадцать пять членов комиссии считали, напротив, что евреям, получившим высшее образование и поступившим на службу в армию, следует — при определенной выслуге — присваивать офицерское звание^{481}. Перевес оказался на стороне либерально мыслящих членов комиссии. Таким образом, формально и на короткий срок главный вопрос еврейского равноправия в армии решился положительно. По закону евреи могли поступать вольноопределяющимися в армию, сдавать экзамены на офицерский чин и получать офицерское звание, а также поступать в юнкерские училища. Никаких ограничительных оговорок и примечаний к уставу по этому поводу предусмотрено не было.

Опубликованный 1 января 1874 г. Устав предписывал несение воинской повинности мужскому населению всех сословий. Общий срок службы ограничивался шестью годами действительной службы и девятью в запасе (кроме проходящих службу в областях Сибири, где срок был установлен в десять лет — семь лет действительной службы и три года в запасе)^{482}. Для сыновей-кормильцев устанавливались три льготных разряда. Важную часть составляли льготы по образованию, сокращавшие срок действительной службы для выпускников университетов, гимназий и реальных училищ до полутора лет, в некоторых случаях до полугода^{483}. Освобождение от службы предусматривалось для священнослужителей всех христианских исповеданий, но не для раввинов или имамов^{484}. Особые льготы предусматривались для меннонитов и чехов-переселенцев, а также для железнодорожных служащих, промышленников и гильдейских торговцев, т. е. для тех, кто был занят в новых сферах сельского хозяйства и промышленности^{485}. Никаких ограничений для сдачи офицерского экзамена вольноопределяющимся евреям предусмотрено не было, как, впрочем, и права нижним чинам быть произведенным и в офицерский чин, не говоря уже об унтер-офицерском звании^{486}.

Однако ряд пунктов Устава серьезно ущемлял права евреев. Так, устав предписывал новобранцам поступать на службу по месту приписки, а не по месту жительства и работы, что находилось в безусловном противоречии с повышенной мобильностью еврейского населения внутри черты. Десятки тысяч мигрантов, переселившихся Из Литвы в Царство Польское или в Юго-Восточные губернии в 1860—1880-х годах, были совершенно оторваны от мест приписки^{487}. Кроме того, при составлении рекрутских списков евреи были выделены в отдельную группу: для всех прочих конфессий метрические записи возлагались на духовных лиц, для евреев же они должны были вестись чиновниками гражданского ведомства^{488}. Впоследствии это решение привело к значительному количеству ошибок ономастического характера, из-за которых многие проходившие службу в войсках числились «уклоняющимися»^{489}. В дополнение к уставу специальным распоряжением МВД 1874 г. было запрещено временно распускать по домам новобранцев практически всей черты оседлости (особенно Минской, Могилевской и Бессарабской губерний) и Царства Польского, тогда как всем остальным новобранцам было разрешено после краткосрочного отпуска добираться до уездных городов самостоятельно^{490}. В целях борьбы с уклонением евреев от несения воинской повинности специальным приложением к Уставу было предусмотрено проведение особой переписи мужского еврейского населения. Евреев, невзирая на их социальный статус и личную репутацию, через четыре месяца после публикации Устава отстранили от участия в работе присутствий в призывных участках^{491}.

Противоречия государственной политики в отношении к евреям парадоксальным образом отразились на Уставе: с одной стороны, евреев призывали на равных правах с православными, с другой — в Уставе содержались пункты, согласно которым евреев (и отчасти поляков) выделяли в отдельную группу, подчиняющуюся особым законам. Необходимо признать, что позднейшие решения Сената 1880—1890-х годов и циркуляры Военного министерства, наделяющие воинские присутствия «неограниченным правом возбуждать сомнение в подлинности справок евреев об их семейном положении»^{492}, а также другие ограничительные законы, о которых мы будем говорить в следующей главе, в известном смысле восходят к Уставу 1874 г.^{493} Парадоксальным образом Устав, один из самых либеральных документов эпохи Великих реформ, оказался законодательной основой для всех последующих антиеврейских законов, принятых Военным министерством.

Сразу после принятия Устава специальным распоряжением Военного министерства число евреев, претендующих на перевод из вольноопределяющихся в офицеры, было ограничено тремя процентами, а еще через год прием евреев в военные и юнкерские училища был полностью запрещен. В результате с 1874 по 1917 г. правом на получение офицерского чина в России воспользовалось всего девять евреев, из которых только один — Герцель Цам — заслужил офицерские погоны благодаря отличной службе. Остальные восемь — дети крупнейших еврейских банкиров — были зачислены в офицерский корпус из соображений сословного престижа и в знак готовности еврейской аристократии служить царю и отечеству. По личному распоряжению Ванновского и высочайшему дозволению Александра III в корнеты запаса 17-го драгунского Волынского полка были произведены сыновья барона Гинцбурга, Альфред и Александр; разумеется, ни тот ни другой не собирались посвящать себя военной службе^{494}. Но даже в их случае вопрос о производстве в офицерский чин рассматривался на уровне военного министра и царя как нечто исключительное и не претендующее на создание прецедента^{495}.

На фоне строжайшей секретности николаевского времени публичность статистики в целом и военной статистики в частности оказалась в числе важнейших завоеваний эпохи Великих реформ^{496}. В Военном министерстве реформа 1860—1870-х годов шла по двум основным направлениям: финансовому и информационному^{497}. Первое было связано с повышением эффективности использования выделяемых на армию бюджетных средств, второе — с решительной переоценкой роли статистики. Страстная общественная полемика вокруг холодной цифири, которую современник тех событий Дизраэли назвал одним из пяти видов лжи, приобрела яркую политическую окраску и оказалась частью общественных дискуссий о судьбе реформы в частности и русского либерализма в целом^{498}.

Обрисовать картину отбывания евреями воинской повинности сквозь призму статистики — задача чрезвычайной трудности. В той же степени это касается любой другой национальной группы, отбывавшей воинскую повинность в русской армии. Сбор сведений по той или иной национальной группе чаще всего был государственным заказом, предшествующим или последующим разработке и внедрению специального законодательства, касающегося национальных меньшинств. Так происходило в случае осуществления полномасштабной программы преобразования еврейского быта 1840-х годов^{499}, проведения антипольской государственной политики 1860—1870-х годов^{500}, либо осуществления антиинородческой политики 1880—1890-х годов XIX столетия.

Статистика оказалась важнейшим инструментом государственной бюрократии в ее манипуляциях с правами и свободами национальных меньшинств. Так, например, чтобы создать впечатление значительного числа постоянных православных жителей Царства Польского, русские военнослужащие и чиновники, временно находящиеся в Царстве Польском, при переписи населения включались в списки на правах православных жителей, постоянно проживающих в этих краях^{501}. Наоборот, чтобы создать невыгодное впечатление о моральных качествах национальных меньшинств (католиков или мусульман), сведения об уровне преступности собирались после введения антиинородческих законов, что приводило к искажению картины преступности среди этнических групп населения России^{502}. В этом контексте неудивительно, что запросы, требующие тех или иных сведений о еврейских солдатах, составлялись и распространялись Военным министерством таким образом, чтобы у соответствующих военных чиновников, совершенно не готовых к самостоятельному изучению материала, не было и тени сомнения, что эмпирическая действительность должна подтвердить ожидания вышестоящего начальства^{503}. В результате такого сбора сведений военными чиновниками статистическая картина оказывалась чрезвычайно путаной — как мы уже видели на примере кантонистов — и противоречивой.

Если реальная действительность не подтверждала ожиданий предубежденного статистика, она попросту отвергалась. Когда данные о судимости среди призывников не соответствовали мнению о том, что «наихудший элемент в армии — инородцы, и особенно евреи», Золотарев, крупнейший авторитет по военной статистике, заявлял, что внимания эти данные не заслуживают^{504}. Предвзятость в отношении этнических меньшинств — одна из причин феноменальной глухоты статистиков Военного министерства (даже таких передовых, как Обручев или Золотарев^{505}) по отношению как к социальным и историко-культурным аспектам еврейской жизни в черте оседлости, так и к аргументам и выкладкам специалистов по еврейской социологии и статистике, неоднократно указывавших на «ошибки» статистического комитета МВД^{506}. Искаженные данные служили, в свою очередь, основанием для антиеврейского (и любого другого антиинородческого) законодательства. Поскольку военная статистика в известном смысле отражала не столько эмпирическую реальность, сколько господствующую государственную идеологию, значительную часть корпуса статистических сведений Военного министерства и МВД в отношении национальных меньшинств, особенно евреев, следует рассматривать критически. С другой стороны, объем сведений, собранных Главным штабом, настолько велик, что было бы нелогично их игнорировать.

Существуют два других обстоятельства, характерных для военной статистики, касающейся евреев. Во-первых, в период относительно либерального отношения Военного министерства к евреям^{507} наиболее важные министерские отчеты вообще не выделяли евреев в отдельную группу^{508}. Во-вторых, в те два периода русской военной истории, когда статистика все же выделяла евреев из общей массы военнослужащих^{509}, данные по еврейской группе приводились Военным министерством, как мы убедимся, вне всякого сравнения с данными по другим этническим группам, а также вне контекста общеармейской статистики. По целому ряду критериев сбор данных в этот период проводился исключительно для евреев, поэтому мы не располагаем аналогичными сведениями ни по другим группам, ни по армии в целом, что в известной степени обессмысливает довольно обширный цифровой материал.

Наконец, при либеральном военном министре Милютине по одним параметрам (скажем, по количеству недобора рекрутов) евреев выделяли в отдельную группу, а по другим — нет. Так случилось, например, со сбором сведений о преступности солдат-евреев. Когда на волне послереволюционной антисемитской кампании помощник военного министра Поливанов распорядился собрать данные о «еврейской преступности» в армии, то Главное военно-судное управление ответило, что «в сведениях о преступности среди нижних чинов армии евреи не выделяются из среды прочих нижних чинов», а мобилизационный отдел подчеркнул, что «по имеющимся сведениям можно иметь лишь весьма приблизительные данные относительно отбывания евреями военной повинности»^{510}. А когда тот же Поливанов, получив не удовлетворившие его данные о пребывании еврейских солдат под судом и следствием, свидетельствующие о низком уровне преступности, затребовал более детального отчета, включающего сведения даже о дисциплинарных взысканиях, наложенных на солдат-евреев, военносудное управление ответило, что такого рода сведений вообще «не имеется»^{511}.

При всей их проблематичности, в сведениях военной статистики можно выделить две группы: внутриармейские, отражающие особенности несения евреями службы в рядах армии, и внешние, скорее относящиеся к ведению Министерства внутренних дел или местных еврейских общин. Внутренние, сугубо военные данные несистематически, частично, но все же попадали в прессу («Русский инвалид», «Военный сборник», «Военно-статистический сборник», «Военно-медицинский журнал») и редко вызывали широкий общественный резонанс. Наоборот, внешние данные, отражающие, к примеру, отношение всех русских евреев к несению воинской повинности, находились на самом острие общественной полемики. Особенно это касается статистики уклонения евреев от службы, ставшей важнейшей газетной темой второй половины 1870-х — первой половины 1880-х годов^{512}. Анализ полемики вокруг военной статистики в русской и русско-еврейской прессе в нашу задачу не входит, тем более что частично он уже был осуществлен^{513}. Поэтому мы лишь укажем на некоторые ее аспекты, обратив основное внимание на анализ данных внутренней армейской статистики, менее политизированной и сравнительно более надежной.

Для решения стоящей перед нами задачи существует как минимум два методологических подхода. Первый, более очевидный, заключается в том, чтобы отыскивать и преодолевать противоречия в цифрах, опираясь на сравнительные данные. Этот принцип использовался всеми, кто с цифрами в руках доказывал Военному министерству несостоятельность обвинений еврейской общины и еврейских солдат, — от бухгалтеров барона Гинцбурга до депутата Четвертой Государственной думы Фридмана^{514}. В данной главе мы частично используем результаты этого подхода. Второй методологический принцип менее очевиден. Он заключается в том, чтобы отыскивать противоречия в статистических данных и пробиваться через искажения к реальной статистической картине, опираясь на исследование значительной массы военно-статистических материалов. Сравнительный анализ будет проводиться по временному и географическому принципам. Мы сравним данные статистики, подготовленные одним военным округом по запросу Главного штаба, со сходными данными, подготовленными другим военным округом, а также данные, составленные по одному и тому же шаблону, но в разные годы. Мы, таким образом, предлагаем анализировать военную статистику с помощью диахронического подхода. Применив его, мы попробуем отслоить в статистических данных те цифры, которые отражают эмпирическую реальность, от тех, которые отражают идеологические установки составителей анкет и отчетов. По сути дела, этот же метод мы использовали в предыдущей главе, попытавшись с помощью данных самой же военной статистики вскрыть и преодолеть стереотипы мышления военной бюрократии. В основе квантитативного методологического подхода к социальной истории, использованного в данной главе, лежат приемы обращения с цифровым материалом, предложенные Ури Цви Энгельманом^{515}, Стивеном Франком^{516}, Аркадием Каганом^{517}, Симоном Кузницом^{518}, Шаулем Штампфером^{519}.

Заложенный в примечаниях к милютинскому Уставу пункт об уклонениях евреев от несения воинской повинности сразу после 1874 г. спровоцировал настоящую политическую кампанию, во главе которой стояло Министерство внутренних дел. Цель кампании заключалась в том, чтобы на фоне, казалось бы, бесспорного отсутствия у евреев чувства долга и патриотизма по отношению к Российской империи доказать бесперспективность какого бы то ни было обсуждения вопроса о еврейском равноправии. Составление статистических отчетов, отражающих уклонения, превратилось в занятие с ярко выраженной идеологической подоплекой, что немедленно отразилось на его результатах.

По данным МВД, в 1875 г. православное население поставило около четырех тысяч рекрутов вместо недостающих еврейских новобранцев. Самый большой недобор евреев-рекрутов пришелся на губернии: Подольскую — 64 чел., Бессарабскую — 320 чел., Волынскую — 247 чел., Киевскую — 178 чел., Ковенскую — 169 чел., Сувалкскую — 151 чел. Главными причинами недоборов МВД считало как физическое состояние призывников, так и уклонения. Неудовлетворительные физические данные еврейских новобранцев МВД списал на нерасторопность врачей. 4 декабря 1877 г. земский отдел МВД докладывал графу Гейдену, адъютанту военного министра, что в Томашевском уезде Люблинской губернии ни один из явившихся евреев не был признан годным к службе и что основная вина лежит на врачах, предъявляющих непомерно высокие требования к еврейским новобранцам^{520}. Уклонениям (особенно по Могилевской губернии, где одна шестая вытянувших жребий не явилась к призыву) было дано иное объяснение. Евреи, отмечало МВД, придумывают различные способы уклонения — в частности, приписываются в участки не по месту проживания или к тем участкам, где жеребьевка уже прошла. Другие бегут через границу в Австрию. По сообщениям из Галиции, в пограничных местечках (Гусятине, Сандомире) находилось около тысячи молодых евреев призывного возраста, живущих впроголодь, терпящих лишения, но подверженных влиянию «закостенелых в фанатизме стариков», препятствующих отправке их в воинскую службу^{521}. «Поголовное уклонение этой национальности замечено было еще в самом начале призыва», сообщалось в одном из отчетов^{522}. Получив отчет, военный министр Милютин распорядился объявить розыск евреев, уклоняющихся от воинской повинности, однако никаких особых мер в отношении евреев вслед за этим распоряжением не последовало. Только спустя год, в 1876 г., было принято формальное решение о создании особой комиссии Военного министерства, которой было поручено разработать и принять меры против уклонения^{523}. Решение о создании комиссии было принято вопреки тому, что, как указывалось в докладе военного министра, недобор евреев сократился и в 1876 г. составил 1918 рекрутов — в полтора раза меньше, чем в 1875 г.

Между тем МВД продолжало указывать Военному министерству на его непозволительный либерализм по отношению к евреям. По его данным, недоборы составили 49 % по России и 47 % по Царству Польскому. Вероятно, под влиянием общепатриотического подъема ситуация значительно улучшилась в 1878 г., составив 33,4 % недобора по России и 29,7 % по Царству Польскому. Ситуация продолжала улучшаться и далее. В 1880 г. было принято на службу 9268 евреев при недоборе в 2983, т. е. 24,4 %. Аналогичные цифры приводились в отчетах по отдельным губерниям. Так, по Минской губернии недоборы на службу составили в 1876 г. — 16,5 %; в 1877 г. — 27 %; в 1878 г. — 4 % (см. таблицу 4.1).

Первые опубликованные данные по военной статистике свидетельствуют, что в 1860-е годы евреи составляли около 5 % всех нижних чинов. По родам войск евреи распределялись следующим образом: больше всего их было в пехоте — 1,4 %; в инженерных войсках они составляли 0,52 %, в кавалерии — 0,38 %, в артиллерии — 0,36 %. Такое распределение по родам войск в целом было характерно для всех инородцев^{533}. Количественные и качественные изменения в распределении евреев начались со второй половины 1870-х годов, но подробные данные об этом появились только во второй половине 1880-х. На варшавском сборном пункте в 1889 г. еврейские призывники составляли 35,4 % от общего числа призывников — втрое больше, чем по другим районам губернии. В Плоцкой губернии еврейские новобранцы составили 10,2 % от общего числа призывников, в Петроковской — около 13,5 %, причем в Лодзи эта цифра поднялась до 17 %, больше, чем в целом по губернии. В Радомской губернии евреи составили более 15 % новобранцев. В Ковенской, Минской и Витебской губерниях евреи дали соответственно 17,5, 19,3 и 11,5 % всех новобранцев, причем наибольшее количество пришлось на города: Ковель — 24 %, Поневеж — 20,1 %, Новоалександровск — 18,5 %, Минск — 25,6 %, Бобруйск — 27 %, Речицу— 19,2 %, Пинск — 23,6 %, Витебск — 22 %, Динабург —16 %^{534}. За пределами черты оседлости евреев-новобранцев было на два порядка меньше. Важно отметить, что евреи внутренних губерний находились в более выгодном финансово-экономическом положении и имели больше возможностей откупиться от службы с помощью рекрутских квитанций^{535}. Тем не менее они так же, как и евреи черты оседлости, шли в армию^{536}. В том же 1888 г. после распределения по военным округам евреев оказалось в Киевском военном округе около 2300; в Одесском — 1200; Московском — 1350; Виленском — 2000; Варшавском — 1200^{537}. Всего за четыре года с 1889 по 1893-й службу в этих округах прошло 27 144 еврейских нижних чина, из которых можно было бы составить десять укомплектованных пехотных полков.

Где служили евреи? Действительно ли они всеми силами старались проникнуть на нестроевые должности? Сравнение данных о количественном распределении новобранцев-евреев по Петербургскому военному округу, лежащему за пределами черты оседлости, и по Виленскому военному округу, лежащему в пределах черты, а также профессиональное распределение еврейских солдат по Варшавскому, Киевскому и Виленскому военным округам убеждают нас в обратном.

Как в дореформенной, так и в послереформенной армии новобранцев делили на строевых и нестроевых исключительно по их физическим данным. Именно поэтому на протяжении всего XIX столетия в армии существовали отделения солдат, годных к нестроевой службе. Однако на строевую службу также принимали призывников с очевидными телесными недостатками и болезнями^{545}. Именно они в первую очередь заполняли военные госпитали и вызывали многочисленные жалобы военных врачей. Присутствия по воинской повинности признавали годными к строевой службе призывников с паршой, лишаем, экземой, чесоткой, гноетечением из ушей, первой степенью цинги и сифилиса. На нестроевую допускали призывников с выпадением прямой кишки, потерей ушных раковин, укороченными конечностями^{546}. Произвол чиновников на сборных пунктах давал самые разные, порой противоположные результаты. На одних пунктах предпочитали принимать всех новобранцев даже с перечисленными болезнями, на других предпочитали отбраковывать действительно негодных.

При всех противоречиях в законе и разногласиях между членами приемных комиссий нельзя не отметить, что в целом рекруты западных губерний давали вдвое больше негодных рекрутов, чем внутренние губернии империи. В 1880-е годы по физическим недостаткам было освобождено в Европейской России на каждые 100 принятых на службу новобранцев 22 человека, тогда как в Царстве Польском — 43. Наибольшее количество новобранцев было отбраковано в прибалтийских губерниях, губерниях Царства Польского и в юго-западных, т. е. в районах, наиболее интенсивно заселенных евреями. Наименьшее число отбракованных приходилось на Астраханскую, Донскую, Дагестанскую, Ставропольскую губернии, т. е. на районы, где евреев практически не было. Сходная картина наблюдается при анализе отсрочек. Как правило, 75 % всех отсрочек предоставлялось по недостаточному физическому развитию (невозмужалости), а 25 % по болезни. Свыше 27 % отсрочек приходилось на Калишскую (27,34 %), Варшавскую (29,78 %), Седлецкую (30,57 %), Сувалкскую (31,42 %), Петроковскую (31,80 %), Плоцкую (33,09 %), Радомскую (36,75 %), Келецкую (39,21 %) и Люблинскую (44,07 %) губернии. Для сравнения Забайкальская, Дагестанская, Самарская, Саратовская и Томская губернии давали от 8,47 до 11,95 % негодных новобранцев^{547}. Таким образом, западный губернии и Царство Польское давали в три-четыре раза больше негодных призывников, чем внутренние губернии России. Очевидно, что на отсрочки и увольнения еврейских призывников по причине физических недостатков и болезней важнейшее влияние оказывали жизненные условия черты оседлости и Царства Польского, наиболее урбанизированных районов империи. В целом по империи городское население давало значительный процент негодных рекрутов, причем наиболее высоким этот процент был за пределами черты оседлости, в двух столицах империи, где еврейское население составляло меньше полупроцента жителей. Так, в 1878 г. число исключенных из призывников по физической негодности составило по Петербургскому военному округу 9 % всего наличного состава^{548}. А в Москве во время призыва 1882 г. из-за физических недостатков было забраковано 69 % всех рекрутов^{549}. С другой стороны, как мы увидим далее, выводы о значительном количестве негодных призывников среди поляков и евреев, сделанные воинскими присутствиями, находятся в странном противоречии с выводами медицинской статистики о представителях тех же национальных меньшинств, состоящих на действительной службе.

Среди членов воинских присутствий считалось, что по своим физическим данным евреи-призывники бесспорно уступали призывникам из других этнических групп. Военные врачи многократно отмечали «малогрудость» (малый объем грудной клетки) у евреев, их низкий рост, малый размер конечностей, непропорционально длинное туловище^{550}. Соответствующий объему грудной клетки коэффициент у евреев был равен 1,626, в то время как у караимов он был равен 1,645, у русских — 1,657, у литовцев — 1,659, у белорусов — 1,668, у украинцев — 1,670^{551}. Малогрудость, связанная, как считалось, со слабой физической подготовкой евреев, была одной из важных причин, по которой еврейских солдат считали негодными к строевой службе^{552}. Вряд ли можно серьезно полагаться на эти данные. Как и многие другие, их составляли чиновники, далекие от медицины, а не врачи. Врачи, в свою очередь, тем более профессиональные антропологи, знали, что важнейшим нормативным показателем физического развития был не просто объем груди, но отношение объема груди к полуросту. У польских евреев этот показатель превышал норму на 36 мм, у рогачевских — на 24,5, у кубанских — на 19, у дагестанских — на 12, у кутаисских — на 10^{553}.

По утверждению членов воинских присутствий, трахома и грыжа составляли две наиболее характерные («типичные») болезни призывников вообще и еврейских призывников в частности^{554}. В большинстве случаев новобранцев с трахомой — без различия вероисповедания — зачисляли в так называемые «глазные команды», где трахома распространялась со скоростью эпидемии. Факт существования в войсках большого числа больных трахомой приводил в отчаяние как военных врачей, так и уездное начальство, столкнувшееся с резким увеличением числа ослепших запасных солдат, которым в пору их службы не было оказано должной медицинской помощи^{555}. Авторитетные врачи решительно выступали против этой практики, доказывая, что «вопреки ученому, но теоретическому, кабинетному соображению» войска ничего не потеряют, если откажутся от приема в армию больных трахомой, «даже инородцев — поляков, татар и евреев», поскольку их действительное количество в армии ничтожно^{556}.

Мнение членов воинских присутствий о том, что трахома — самое распространенное заболевание еврейских призывников, поголовно страдающих глазными болезнями, опровергается, между прочим, курьезным обстоятельством. В пехотных полках еврейские нижние чины считались лучшими среди стрелков. Среди еврейских военнослужащих стрелки первого разряда составляли 25,28 %, второго разряда — 37,62 %, третьего — 21,08 %. В то же время среди русских нижних чинов стрелки первого, второго и третьего разрядов дают соответственно 23,24 %, 35,36 % и 27,67 %^{557}. Вряд ли поголовное заболевание трахомой у евреев могло привести к таким высоким результатам в освоении стрелкового искусства. Отсюда с необходимостью следует, что больных трахомой среди евреев было не больше, чем среди других этнических групп.

Санитарно-гигиенические условия военной службы во многом зависели от экипировки солдат и в целом от материального состояния армии. Вот что писал об этом военный министр Редигер: «В материальном отношении армия была чуть что не нищей. Нижние чины получали продовольствие недостаточное, и чтобы сколько-нибудь улучшить его, их отпускали на вольные работы, причем треть заработка шла в артельную сумму; им не полагалось ни одеял, ни постельного белья, сапожный товар отпускался такого качества, что нижние чины все носили собственные сапоги»^{558}. Военные врачи пытались обратить внимание командования на дурное состояние солдатского обмундирования, недостаточного для суровых зимних условий^{559}.

Плохое обмундирование также служило причиной заболеваний в армии, в том числе и среди евреев. Самой большой проблемой была обувь. Высказывание Морица Саксонского «победа — в ногах армии» меньше всего было применимо к русскому солдату. Солдаты нередко использовали латаные-перелатаные сапоги третьего и четвертого сроков, в то время как командование не позволяло использовать новую партию обуви, гниющую на складах. Далеко не все могли позволить себе новую пару сапог. Обморожение ног было столь частым явлением в армии, что один из критиков системы армейского снабжения со страниц авторитетного военного издания обратился к командованию с требованием «заявлениям солдат об озноблении ног — верить»^{560}. Евреи не были исключением из общего контингента пехоты. В зимний период 1909 г. во время исполнения служебных обязанностей получили обморожения ног рядовые Перновского полка Гирш Чегерин (пальцы правой ноги), Шая Цукерман (кожа правой ноги), 7-го Самогитского полка Шмуль Штурмин (все пальцы левой ноги), 8-го Московского Абрам Шапиро (два пальца левой ноги). О качестве сапог можно судить хотя бы из того, что Абрам Шапиро отморозил себе пальцы, участвуя в тушении пожара^{561}.

После призыва картина медицинского состояния новобранцев из евреев менялась на противоположную. Те же самые западные губернии и Царство Польское, где негодных призывников было вдвое больше, чем во внутренних губерниях империи, давали наибольшее количество выносливых новобранцев, приспособленных к суровой армейской жизни. Наибольшим числом больных среди нижних чинов отличались Кавказский, Туркестанский, Петербургский, Казанский и Омский военные округа, наименьшим — Харьковский, Одесский, Виленский, Варшавский и Киевский^{562}. Самая высокая болезненность была зафиксирована в Петербургском, Туркестанском и особенно Кавказском военных округах. Самая высокая смертность — в Кавказском, Туркестанском и Западно-Сибирском. Наименьшая смертность была в Харьковском и Одесском округах. Таким образом, в округах, находящихся непосредственно в черте оседлости и насчитывающих наибольшее количество еврейских солдат, заболеваемость и смертность были ниже, чем в округах за пределами черты оседлости. Кроме того, наименьшая смертность — и наименьшая заболеваемость — была отмечена в артиллерии, т. е. там, где евреев в процентном отношении было больше, чем в любом другом роде войск^{563}. В целом по армии смертность среди рядовых евреев была наименьшей. В период между 1886 и 1895 гг. из 100 % поступивших больных православные составляли 75,36 %, а среди умерших процент православных составлял 73,57 %. Среди общего контингента больных католики составляли 7,63 %, а общая смертность католиков в войсках достигала 14,29 %. Среди протестантов и магометан процент умерших также превышал процент заболевших: среди больных протестанты составляли 4,54 %, среди умерших — 4,98 %. Соответственно на 3,42 % заболевших магометан приходилось 3,96 % умерших. Только среди рядовых евреев смертность была вдвое ниже заболеваемости: евреи составляли 5,9 % всех заболевших в армии и 2,2 % умерших^{564}.

Таким образом, выделить евреев из общевойскового контингента как особую группу, резко отличающуюся по своим медицинским характеристикам от остальных, не представляется возможным. Противоречие между высокой степенью заболеваемости призывников из евреев и их низкой смертностью в армии свидетельствует в пользу того, что внутри армии евреи представляли собой годный для несения строевой службы элемент.

Ускоренные темпы пауперизации еврейского населения в черте оседлости привели к разительному контрасту между обеспеченными и необеспеченными еврейскими солдатами. Те еврейские солдаты, кого поддерживала община и семья, были лучше обеспечены деньгами, чем их однополчане — представители других национальных меньшинств. Другие, лишенные этой поддержки, были много беднее своих товарищей по оружию. Во многих случаях финансовая поддержка новобранцев свидетельствовала не столько об альтруизме общины, сколько о боязни штрафов всей общине за неявку призывников.

В газетных сообщениях об очередном наборе в армию, составленных казенными раввинами, две основные (если не единственные) темы — «отсутствие недобора» и «сбор средств». Так, М. Хандрос из Владимир-Волынска напрямую связывает отсутствие недобора по своему участку и тот факт, что для призывников-евреев община собрала фонд в 9000 рублей и выдала каждому на руки по 300 руб. и больше^{565}. В 1880 г. в качестве финансового поощрения община м. Эйшишки Лидского уезда собрала по 150 руб. для еврейских призывников^{566}. В 1879 г. по 150 руб. на призывника было собрано общинами Николаева, Уфы, Вильны, Красилова, от 50 до 100 руб. — общинами Дубоссар и Тирасполя^{567}. В 1882 г. в Балте община собрала 2500 руб. для 31 еврейского новобранца (т. е. по 80 руб. на человека), обеспечив, между прочим, стопроцентную явку к призыву^{568}. Та же мера была принята в Воронове (Виленской губернии) и Высоко-Литовске, где для новобранцев было собрано по 200 руб.^{569} В Бердичеве во избежание недоборов в 1881 г. два общинных представителя собрали по 25 руб. и обратились через синагоги и молельни к прихожанам с предложением собрать как минимум по 200 руб. для всех новобранцев, принятых на службу^{570}.

Русско-еврейская пресса спешила рассказать о подобных примерах, однако нельзя не заметить, что в количественном отношении (даже учитывая важность упомянутых городов — призывных центров) вышеназванные населенные пункты составляли от силы десятую часть всех крупных городов черты оседлости. По-видимому, как минимум половина еврейских новобранцев такой поддержкой не располагала. По имеющимся данным в 35-м Брянском полку еврейские солдаты получали большую финансовую поддержку, чем их однополчане из христиан.

В апреле — мае 1908 г. восемь солдат получили извещения о денежных переводах. Пять из них — евреи. Трое других солдат, вместе взятых, получили рубль с лишним. Еврейские солдаты получили почти в десять раз больше: Самуил Зайц, Копель Красовский, Авраам Качер и Авраам Шварцтух — по 3 руб. каждый, Даниил Машталер — 1 руб. 40 коп.^{571} Этот пример весьма показателен. Из него можно сделать тот вывод, что отношения еврейских солдат со своими родственниками в черте оседлости были крепче, чем связи солдат из христиан. Во-вторых, независимо от характерной для этого времени пауперизации евреям присылали больше денег, чем христианам. И все же из приведенных цифр вряд ли можно сделать однозначный вывод о солдатских деньгах еврейских нижних чинов. Особенно если вспомнить, что в Брянском полку, набиравшемся в черте оседлости, служило около двухсот евреев^{572}, из которых всего пять получили в предпасхальный месяц денежные переводы.

Собранные для солдат-новобранцев средства никак не были лишними в солдатском быту. Бытовые нужды еврейского солдата несколько отличались от соответствующих нужд русского солдата. В русской армии любой нижний чин был привычен к тому, что питаться, одеваться и чинить обмундирование нужно на свои деньги. Казенное обмундирование — ни по качеству сукна, ни по выкройке — никуда не годилось, поэтому казенные материалы продавались за бесценок, а на вырученные деньги солдат обшивал себя сам^{573}. Две пары сапог, которые предназначались ежегодно для выдачи солдатам, в реальности выдавались только в военное время. А в мирное солдат получал материалы для выкройки сапог. Он сам должен был озаботиться тем, чтобы сшить себе сапоги, и кроме того, за материал из его так называемых «амуничных денег» высчитывалась изрядная сумма^{574}. Нохум Блох, рекрут из Бердичевского уезда, прибыл в Брянский полк в 1908 г. и был направлен в шестую роту, получив при этом стандартный набор полагавшихся ему казенных вещей: три рубахи, три пары белья, три носовых платка, две пары сапог, два полотенца, две простыни, шесть чехлов для матраца, одно одеяло, галстук, причем большая часть выданных ему вещей была в употреблении ранее^{575}. Вряд ли этого было достаточно для солдата. Заметим в скобках, что этот скудный набор Блох получил через год после того, как Военное министерство приняло решение о качественном улучшении выдаваемых солдатам казенных вещей.

Максимально экономный бюджет, покрывавший minimum minimorum солдатских нужд, выглядел таким образом. У солдата пехотного полка уходило в неделю четверть фунта махорки по 6 коп., в год — 2 руб. 88 коп. Две коробки спичек в неделю — 2 коп., в год — 96 коп. Шитье сапог (включающее все аксессуары от стелек до кирзы) — 4 руб. 50 коп. и 70 коп. за работу. На чернение и чистку сапог нужны были вакса, деготь и ворвань — 1 руб. 84 коп. в год. Портянки по 15 коп. пара, не менее трех пар в год — 45 коп. Пошив рубашек и подштанников из казенного сукна — 1 руб. 05 коп. Мыло для мытья и стирки — 3 коп. в неделю, 1 руб. 44 коп. в год. Баня (кроме обычного казенного мытья) два раза в месяц — 3 коп., 36 коп. в год. Письма (марка, бумага, конверт и чернила плюс иногда труд грамотного писаря) на 25 % пишущего состава роты, в месяц 10 коп., в год — 1 руб. 20 коп. Чай представлял собой одно из главных лакомств солдат; как правило, он раскрадывался интендантством и заменялся более дешевой водкой. В полковых лавках пачка чаю и три куска сахару стоили 2 коп. На половину роты, которая позволяла себе такую роскошь, как чай, уходило в месяц 40 коп., в год — 4 руб. 80 коп. Кроме того, солдаты обычно покупали еженедельно: булок на 3 коп. (в год — 1 руб. 44 коп.), огурцов, редьки, мяса, лука — 6 коп. в неделю, 2 руб. 88 коп. в год. На подарки женщинам солдат тратил не менее 2 руб. в год^{576}. Таким образом, самый экономный бюджет солдата составлял не меньше 20 руб. в год.

Каковы были источники солдатского дохода? Вольные работы давали солдату от 5 до 15 руб. ежегодно, в среднем — 10 руб. По архивным сведениям, зарплата на вольных работах колебалась от 18,5 коп. до 29 коп. в день^{577}. От продажи излишков казенного хлеба и муки — 4 руб. 80 коп. Казенный холст, как правило, не удовлетворявший солдата, шел на продажу. За него солдат выручал около 1 руб в год. В среднем денежных писем приходилось на солдата от 5 до 10 руб. в год (600–700 руб. на роту ежегодно)^{578}. Казалось бы, бюджет полностью покрывался самим солдатом. Тем не менее ежегодный дефицит солдатского бюджета составлял предположительно не менее 10–15 руб., а бюджет еврейского солдата — и того больше. На то было несколько причин. Во-первых, деньги, заработанные во время вольных работ, переходили из кармана работодателя в солдатский карман не автоматически. Случаи ссор между нижними чинами и младшими офицерами по поводу заработанных денег — нередки в солдатском быту^{579}. То, что солдат получал, как правило, было меньше того, что он заработал. Кроме того, часть этих денег шла в артельную сумму, из которой брались деньги на общую кормежку. Во-вторых, затраты на еду варьировались в зависимости от сезона (летом сравнительно дешевле, зимой много дороже) и от географии (в центральных и северных губерниях хлеб мог стоить в три-четыре раза дороже, чем в южных)^{580}. В-третьих, коль скоро речь идет о еврейском солдате, нужно учитывать, что он был занят на вольных работах вместе со всеми прочими солдатами, и немалая часть его заработка шла в артельную сумму. При этом еврейские солдаты, как правило, не питались из котла (т. е. не пользовались продуктовым эквивалентом заработанных денег) и не получали этих денег в виде наличных сумм, чтобы тратить на свои расходы. К такой реконструкции приводят нас подробные отчеты об организации питания и распределения финансов на сборах запасных солдат^{581}. Средства из дому не всегда были панацеей от солдатской нищеты. Как только в роте появлялся солдат, которому регулярно присылали из дому деньги, вокруг него образовывалась компания друзей на час, пьяниц и гуляк, жаждущих погулять за чужой счет^{582}. Евреи, если полагаться на литературный источник, не были исключением из этого правила^{583}.

Чтобы облегчить экономическое положение еврейских солдат, особым приказом 1847 г. они были освобождены от дополнительного коробочного сбора, взимаемого с еврейского населения России при покупке кошерного мяса^{584}. Это право еврейских солдат было вновь подтверждено мартовским приказом в 1859 г.^{585} Тем не менее расходы на любые мясные и молочные продукты у евреев превышали соответствующие траты православных солдат.

Солдатская пища отличалась, как признавали сами военные специалисты, «безвкусием», однообразием и скудостью. Кислые густые щи и перловая каша на обед, картофельная, гречневая или перловая каша вечером и утром, иногда с недоброкачественным салом^{586}. Кислая капуста — основной овощ и в рационе — заготавливалась самими солдатами в зимнее время^{587}. Для запасных во время сборов предполагался тот же рацион, только в усиленных пропорциях^{588}. Это — общие условия; чем же в этих условиях питался еврейский солдат?

Отсутствие прямых свидетельств заставляет нас прибегнуть к косвенным: посмотрим, как было организовано питание еврейских солдат запаса, призванных на лагерные сборы^{589}. Так, во время сборов 1887 и 1888 гг. среди запасных солдат Варшавского гарнизона, призванных на краткую переподготовку, евреи составляли 32 %. По собственной инициативе варшавская еврейская община занялась подготовкой пищи. Для еврейских солдат был подготовлен особый котел, установленный у казарм Полтавского полка (где насчитывалось около пятидесяти еврейских запасных). В другом полку Варшавского военного округа (название полка не указано) среди 67 запасных, прибывших на переподготовку, насчитывалось 9 евреев. Все они отказались питаться из ротного котла. Рота была вынуждена выдать евреям карманные деньги на пропитание из общей суммы, предназначенной для обеспечения продовольствием всей роты. Полученная еврейскими запасными сумма оказалась, разумеется, меньше той, которая была выделена для них в составе общей ротной кассы^{590}. В Кексгольмском гренадерском полку Варшавского округа было 20 (из 159) запасных еврейских солдат, прибывших на сборы. Командование позволило им готовить отдельно и приобретать мясо у еврейского поставщика (усиленное питание было обязательной частью сборов). Из 20 евреев только один попросил разрешения питаться со всей ротой, поскольку был так беден, что не мог позволить себе кошерного мяса. Остальные рассчитывали получить часть денег из ротного котла, жить в лагерях впроголодь и сохранить обещанные им деньги для семьи, оставшейся без кормильца на время сборов. Как обнаружило командование, в течение трех дней после начала сборов еврейские солдаты питались селедкой с чаем. Поскольку никто из них не озаботился приобретением еды, командование распорядилось немедленно прекратить практикуемое еврейскими солдатами кошерное недоедание. Евреям было приказано питаться из общего котла; им запретили передавать свои порции другим солдатам, а также оставаться в казармах во время еды (чтобы не питаться из общего котла)^{591}.

Большинство еврейских солдат сохраняло приверженность традиции и предпочитало кошерный стол ротному котлу. Разумеется, особые законы еврейской кухни предусматривали большие расходы на продукты. Отказываясь от ротного котла, еврейские солдаты теряли значительную часть выделяемых им приварочных денег. Если в мирное время командование принуждало еврейских солдат питаться из ротного котла, даже если неподалеку находилась еврейская община, в военное время (или за чертой оседлости) тем более следовало ожидать, что особая еврейская диета останется благим пожеланием. Вплоть до 1880-х годов никаких жестких регламентаций по поводу питания еврейских солдат не существовало. В одних случаях на постое в местечке еврейские солдаты питались вместе со своими хозяевами либо ходили к жителям близлежащих общин^{592}. В других случаях их принуждали питаться из общего котла, хотя и в этом случае еврейские солдаты, вероятно, обходились луком, селедкой, хлебом и чаем, охотно обменивая миску каши со свиным жиром на столь необходимые в армейском быту мелочи. Наконец, самые бедные из солдат, неспособные себя содержать, скорей всего добровольно предпочитали кормиться из общего котла.

В конце 1880-х годов возможность выбора у солдат резко сузилась. В 1887–1888 гг. начальство Московского, Одесского, Кавказского, Виленского, Финляндского и Туркестанского военных округов приняло решение не выделять евреев из артели и запретить им питаться отдельно, используя свою часть из артельной суммы^{593}. В приказном порядке их обязали питаться из общего котла, кроме праздничных и постных дней, когда им было позволено поститься либо питаться в общине. Вероятно, за этим решением окружного военного начальства стоит некое распоряжение Главного штаба, однако нам не удалось найти его следов. И все же распоряжение командования выполнялось далеко не всегда. Как указывает один в высшей степени тенденциозный источник со ссылкой на командующего Серпуховского полка, в Минске евреи незаконным образом организовывали «тайные кухни» для солдат, отказывавшихся питаться из общего котла^{594}.

Мы уже говорили, что с появлением еврейской прессы участие общины в жизни солдат приобрело общественно-политический характер. Неписаный закон приглашать на праздники отдельных солдат и целые их группы к семейному столу дополнился обязательным — и неписаным — продолжением. Казенный раввин из Боркова, сообщала русско-еврейская пресса, организовал пасхальный седер для ста еврейских солдат^{595}. Сходным образом общины Кореца, Поневежа, Орши и других городов черты оседлости и Царства Польского с помощью духовных и казенных раввинов проводили праздничные обеды для еврейских солдат в честь инаугурации Александра II^{596}. Пожалуй, действительно постоянная помощь была негромкой: мы только через сто лет узнали от мемуаристов, что авторитетнейший Хафец Хаим регулярно приглашал еврейских солдат Лидского гарнизона к себе на шаббат, когда те по дороге на летние сборы проходили через Радом^{597}.

Общинная забота о еврейских военнослужащих — в особенности об их пище — претерпела существенные изменения по сравнению с николаевской эпохой. О солдатах вспоминали по большим праздникам и забывали в будни. Отношение это стало повсеместным — не зря Хафец Хаим, возмущенный общинным небрежением к еврейским солдатам, отправился из Радома в Кенигсберг (где не было русской цензуры) и опубликовал там воззвание к евреям Российской империи, требуя немедленно организовать кошерные кухни для еврейских солдат^{598}.

Не следует рассматривать еврейского солдата как жертву армейского произвола, вынужденного под давлением всевозможных подзаконных распоряжений нарушать традицию и питаться некошерной едой. Еврейский солдат отвык в армии от кошерного стола по разным причинам, среди них — безразличие еврейской общины, экономический кризис и, бесспорно, отношение самих солдат. В Ломже, например, проживало около пяти тысяч евреев, для которых, вероятно, не составляло труда накормить тридцать шесть еврейских солдат местного гарнизона. Тем не менее, когда эти тридцать шесть обратились к местному раввину с просьбой распределить их по семьям (на манер ешиботников, пользующихся привилегией эссн тог), чтобы снять с них необходимость есть запрещенную для еврея пищу, местный раввин, если верить автору статьи об этом событии, отпарировал: «А по мне хоть трефное ешьте», — предложив им грубейшим образом нарушить еврейский закон^{599}. В некоторых местах отдельный стол для солдат из евреев финансировался из добровольных пожертвований. Эти пожертвования в сумме давали на каждого солдата минимальное, если не ничтожное, финансовое обеспечение под продукты. В Минске, например, общинные пожертвования давали две с половиной копейки дневного рациона на одного солдата. Это означало, что солдат мог рассчитывать на причитающиеся ему в особом еврейском котле 23 грамма бараньего жира (самого доступного из возможных), причем о мясе говорить не приходилось^{600}. Перед солдатом стоял болезненный выбор: либо ежедневно, в течение всего периода службы, мучиться от голода, либо питаться со всеми из ротного котла. Неудивительно, что еврейские солдаты — за некоторыми незначительными исключениями — предпочли некошерный суп с мясом из ротного котла перспективе полуголодного существования. Тяжелейший экономический кризис, которому сопутствовала резкая пауперизация черты оседлости, особенно ее северо-западных областей, привел, кроме всего прочего, к тому, что община оказалась физически неспособна обеспечить солдатам сносное существование в армии. При этих обстоятельствах ни Хафец Хаим, ни какой другой общинный или религиозный авторитет не могли приостановить ослабление и постепенное отмирание традиционных норм поведения еврейских солдат, особенно в последние годы XIX столетия.

Одна из характерных психологических особенностей поведения еврейского солдата — его подчеркнутый индивидуализм, проявляющийся гораздо резче, чем у других солдат (особенно нижних чинов крестьянского происхождения). Обостренное чувство собственного достоинства еврейского солдата нередко сопутствовало несколько ироническому его отношению к традиционному армейскому чинопочитанию. Эта особенность была вызвана социальными условиями, сформировавшими будущего еврейского новобранца, прежде всего — его городским (мещанским) происхождением и способом зарабатывать на жизнь. За пределами армии в подавляющем большинстве случаев еврей призывного возраста занимался независимой трудовой деятельностью и работал самостоятельно (а не по найму), что с необходимостью требовало личной ответственности и самостоятельности в принятии решений^{601}. Кроме того, евреи-новобранцы превосходили все прочие национальные меньшинства по уровню грамотности, уступая только русским. По проведенной Офицерской стрелковой школой анкете в 1905 г. в полках русской армии грамотных среди русских насчитывалось 69 %, евреев — 62 %, немцев — 58 %, поляков — 53 %, татар — 22 %^{602}. Разумеется, грамотному, рано привыкшему к самостоятельности и личной ответственности еврею было нелегко в рамках воинской дисциплины, да еще учитывая ее отечественную специфику.

Субординация и дисциплина — характерные свойства армейской среды — в русской военной среде, с ее отношением к солдату как к безропотному крестьянину, выражались особенно резко. Самодурство фельдфебеля стало расхожей метафорой еще во времена грибоедовского «Горя от ума». Поведение и самоощущение начальника, требующего безропотного послушания, не могло не порождать конфликт с обостренным самоощущением еврейского солдата — горожанина и человека свободного податного сословия. Реформа 1861 г. могла в одночасье изменить социальный статус будущего новобранца, но не могла изменить психологический климат в войсках. Столкновение еврейского рядового и его непосредственного начальника — дежурного по роте, унтер-офицера, фельдфебеля — представляло собой латентный конфликт, в любую секунду готовый вспыхнуть. Несколько примеров, чрезвычайно редких, но поразительно аутентичных, позволяют восстановить причины этого конфликта. Так, вольноопределяющийся Иосиф Петриковский в присутствии (и с одобрения) нижних чинов из христиан дал решительный отпор обнаглевшему прапорщику, решившему, что Петриковский — обычный нижний чин из евреев и с ним можно не церемониться^{603}. Служащий Санкт-Петербургской лаборатории Файвель Маденберг проходил с конвойным мимо прапорщика Кладо, держал руки в карманах и не отдал ему чести. В ответ на замечание он поднес руку к козырьку и проследовал далее. Когда прапорщик вернул его и потребовал ответа по всем правилам, Маденберг ответил: «Я вам отдал честь, чего же вам еще?» При разбирательстве с задолженностью Маденберга сослуживцу Зернову Маденберг заявил полицмейстеру лаборатории: «Ваше благородие, я Зернову не должен, а денег осталось так мало, что стоит послать за четвертью водки, и все дело кончено»^{604}. Впоследствии полицмейстер обвинил Маденберга в дерзости, за которую тот и был осужден.

Иногда начальство воспринимало как дерзость характерную нервозность еврейского солдата (и его обостренную способность к самостоятельному мышлению). Так случилось с рядовым Борнштейном. Когда во время доклада Борнштейна штабс-капитан Кучуков пригрозил ему физической расправой, Борнштейн стал размахивать руками и кричать: «Я вам докладываю, а вы меня будете сечь»^{605}. Иными словами, Борнштейн в утрированной форме высказал вполне справедливый протест против применения к нему мер воздействия, принятых для штрафованных солдат. Кроме всего прочего, из этого примера следует, что еврейские солдаты неплохо разбирались в уставных взаимоотношениях и понимали, где проходит грань между начальническим самоуправством и уставной законностью, однако это знание могло работать и против них. Так, по мнению дежурного по роте, унтер-офицер Хаим Блох нарушил «благочиние» во время обеденной молитвы всей артиллерийской батареи. В ответ на попытку дежурного по роте оштрафовать его (по субординации дежурный не имел на это права), Блох ответил дежурному: «Эко большая штука постоять», развернулся и ушел^{606}. Наказания «дерзких» мало что могли исправить. Даже в военной тюрьме еврейский солдат ощущал свою независимость, как бы низко он ни пал в своем поведении. Арестант Брест-Литовской тюрьмы Юдилевич, отданный в 15 лет кагалом в солдаты, отслужил три года и подался в бега («троску вбезал, потому цизало било слюзить»). В тюрьме Юдилевич отличался буйным нравом. На рош-ха-шана (еврейский новый год) его повели в синагогу, где он выпил рюмку водки, и, когда габай (староста) синагоги сделал ему замечание, Юдилевич полез с ним в драку, угрожая: «Я тебе изкирпцом баску хвацу»^{607}.

В конце XIX в. ощущение независимости еврейского солдата вошло в противоречие с резким обнищанием и пролетаризацией еврейской/массы, перешедшей на рубеже веков к работе по найму. Новый социоэкономический контекст наемного труда не мог не сказаться на состоянии психики еврейских солдат. Еврейский солдат 1890—1900-х годов дает в 2–3 раза больше случаев депрессивных психозов, чем в целом контингент новобранцев. На неустойчивую психику еврейских солдат обратили внимание и русские офицеры, и медики, и живые свидетели боевых действий. Инспектор сборов запасных солдат заметил, что во время ночных учений солдаты находились в нервном, возбужденном состоянии, особенно евреи^{608}. Александр Степанов, свидетель Русско-японской войны и сын ее участника, рассказал о рядовом Зайце, еврее из Свенцян — то трусливом и запуганном, то отчаянном и героическом^{609}. Вадим Белов, русский офицер, участник Первой мировой войны, обнаружил сходную психологическую картину поведения еврейских солдат^{610}. Эти примеры полностью подтверждаются наблюдениями над характерными психологическими особенностями еврейских солдат-артиллеристов и артиллерийских телефонистов в воспоминаниях русского артиллерийского офицера В. Милодановича. Телефонист Лейзер Пухович, младший фейерверкер Шмуль Сонц, наводчик Мендель Лапшун отличались, по Милодановичу, колебаниями между нерешительностью и проявлением повышенной личной ответственности. Вот характерный пример поведения Шмуля Сонца, которому под огнем неприятельской артиллерии и при атакующем противнике необходимо было восстановить телефонную линию:

Характерно, что все три мемуариста указывают на важнейшую черту еврейской психики: панический страх, растерянность и подавленность, отличающие еврейского новобранца в первые месяцы службы, которые, по всем правилам маниакально-депрессивного психоза, сменялись концентрированным волевым усилием (иными словами, героическим порывом) во время боевых действий^{612}.

С другой стороны, как раз во время боевых действий самостоятельность мышления, индивидуализм и независимость еврейского солдата оказались весьма кстати. Анализ поведения еврейского солдата на войне выходит за рамки данного исследования. Тем не менее достаточно будет указать на парадигму большинства еврейских подвигов, о которых так часто писала апологетическая еврейская периодика^{613}. В основе этой парадигмы — либо неслыханная концентрация воли в ситуации всеобщей растерянности и паники, либо проявление способности к самостоятельным решениям и готовность к проявлению личной ответственности за других солдат в случае отсутствия (гибели) командиров.

Как в дореформенный период, так и после реформы военный устав ограничивал возможности вступления в брак младших офицеров и категорически запрещал вступление в брак состоящим на действительной службе нижним чинам^{614}. Нижние чины могли обзавестись семьей либо до прохождения действительной службы, либо уйдя в запас, либо выслужив определенный срок в унтер-офицерском чине. В 1860-е годы в пехоте холостые и вдовые нижние чины составляли 57 %, женатые, имеющие детей, — более 38%^{615}. После 1874 г. две трети поступающих в войска новобранцев составляли женатые, одна треть — холостые. Наибольшее количество призывников, вступивших в брак до армии, приходилось на центральные русские губернии (Рязанскую, Тамбовскую, Воронежскую, Саратовскую). Среди новобранцев этих губерний от 62 % до 70 % составляли женатые. Из таких областей черты оседлости, интенсивно заселенных еврейским населением, как Бессарабская, Ковенская, Виленская, женатые новобранцы составляли от 4 до 9 %. Соответственно наиболее ранние браки были отмечены у русских, наиболее поздние — у поляков и литовцев. Из этих цифр следует, что женатые еврейские солдаты составляли среди нижних чинов армии абсолютное меньшинство^{616}. Кроме того, иногда, уходя в армию, еврейский новобранец давал своей жене условный развод, чтобы она не оказалась в положении agunah (агуна — по еврейскому обычаю, вдова, не имеющая убедительных доказательств смерти мужа и поэтому не имеющая законного права вступать в повторный брак). Возвратившись домой, такой солдат вступал в повторный брак со своей женой^{617}.

Отношение военного законодательства к еврейским семейным традициям не отличалось последовательностью. Закон 1834 г. позволял некрещеным евреям иметь при себе семьи при условии, что члены семьи будут носить «немецкое» (т. е. европейское) платье, а не традиционную еврейскую одежду. Это право гарантировалось даже тем евреям, которые служили в столицах^{618}. В то же время военное ведомство с готовностью брало под опеку тех членов семейства, кто прошел крещение. Выкресты могли смело рассчитывать, что закон защитит их от любых претензий родственников, оставшихся в иудействе. Сенат, как правило, отказывался рассматривать заявления евреев с просьбой возвратить им насильно отнятых и крещеных детей — даже если такие заявления исходили от обманутых отцов или матерей. Военная бюрократия с симпатией относилась к выкрестам в солдатских семьях, поскольку семейная драма на религиозной почве означала успех миссионерской деятельности. Дети в таких семьях считались сиротами военного ведомства со всеми вытекающими отсюда законодательными последствиями. Парадоксально, что государство брало под опеку даже тех детей («сирот»), которые оставались с членом семьи, не перешедшим в христианство. Так, например, Елизавета Алексеева, жена Хаима Бениаминовича, служившего полковым горнистом, забеременела от нееврейского солдата. 14 мая 1855 г. она приняла православие и вместе со своим сыном Александром, родившимся вскоре после ее крещения, развелась со своим мужем, оставив его с пятью детьми. В ответ на ходатайство Бениаминовича, просившего о «государственной поддержке его пяти детей» МВД не только признало права брошенного мужа на получение постоянного содержания для его детей, но и настояло на том, чтобы содержание было оформлено (и деньги выплачены) задним числом, т. е. с того момента, когда его бросила жена^{619}.

Определить процентное соотношение женатых еврейских солдат к неженатым практически невозможно. Наши попытки определить такое соотношение для частных случаев (скажем, для того или иного полка) также не принесли успеха. Метрические книги, существовавшие в каждом полку, в архивных фондах по большей части не сохранились. Немногочисленные дошедшие до нас полковые метрические книги, охватывающие краткие промежутки в полтора-два десятилетия второй половины XIX в., в советский период были перевезены из РГВИА (Москва) в Ялуторовск (Западная Сибирь). Доступа к ним не имеют даже сотрудники РГВИА^{620}. Несколько случайных метрических книг, оставшихся в фондах военного архива, представляют собой так называемые шнурованные книги, скрепленные сургучной печатью полкового священника. Они разделены на три части. В них делались записи соответственно о рождении и крещении (солдатских детей), браке и смерти полковых чинов. Вполне естественно, что в просмотренных нами полковых книгах среди браков еврейских регистраций не оказалось — просто потому, что браки еврейских солдат не регистрировались православным священником как выходящие за пределы его компетенции. Наоборот, крещение родившихся солдатских детей, в том числе и еврейских, родители которых предпочли крестить детей, несмотря на то что сами решили остаться иудеями, составляло предмет метрической регистрации. Смерть солдат всех вероисповеданий также регистрировалась полковым священником.

Возьмем, к примеру, метрические книги Нежинского пехотного полка. В 1864 г. у женатых нижних чинов полка родилось десять детей. Среди них было две семьи — иудейская и мусульманская, где родители оставались при соответствующих традициях, но детей (по причинам неизвестным) предпочли крестить. Только поэтому мы знаем, что у рядового Лейзерова родился сын, окрещенный Стефаном. Разумеется, среди девяти зарегистрированных в том же году браков все девять были совершены по православному обряду, поскольку полковому священнику не было необходимости регистрировать брак, совершенный чинами иудейского вероисповедания. Среди 45 умерших в 1864 г. мы находим единственного еврея (холостого), внесенного в метрическую книгу^{621}. Таким образом, метрические полковые книги, к сожалению, не могут служить источником сведений о семейном положении еврейских солдат^{622}.

Запрещение нижним чинам вступать в брак во время отпусков (остававшееся в силе и в эпоху Александра II) приводило к многочисленным эксцессам. Воинские начальники пытались чем-то помочь подопечным солдатам и просили министерство ускорить разработку нового закона. Главный штаб также рекомендовал Военному министерству отменить существующее запрещение нижним чинам во время отпуска вступать в брак^{623}. Заявления с просьбой разрешить рядовым вступать в брак исходили в основном от будущих невест. В 1869 г. Военное министерство получило шестьдесят заявлений такого рода. Сорок три заявления поступило от православных, семь от евреев, пять от католиков, три от лютеран и два от раскольников. Подавляющему большинству всех вероисповеданий было отказано^{624}. Невеста Израиля Шейна, выслужившего положенный срок в унтер-офицерском звании, получила добро. Зельда Житомирская, невеста Михаила Гробера, не выслужившего положенного срока в звании фельдфебеля, получила отказ. Любопытный факт: из семи евреек, подавших заявление, три собирались перейти в православие. Вера Неймарк, крещенная в доме ковенского губернатора, намеревалась вступить в брак с рядовым 14-го драгунского полка Владимиром Кушнером, выкрестом. Ривка Займет из Вильны приняла крещение и под именем Мария Никитина обратилась в Военное министерство с просьбой разрешить ей воссоединиться со своим супругом, Янкелем Хацкелевичем, рядовым 42-го резервного пехотного батальона, принявшим православие перед уходом в армию. Надежда Николаева, из евреек, изгнанная родителями из дому за переход в православие, просила о разрешении обвенчаться с писарем 14-го драгунского полка Иваном Матвеевым^{625}. Разрешение на брак получила только Ривка Займет (Мария Никитина), да и то спустя два года после подачи заявления. Двум другим было отказано, несмотря на личное ходатайство начальника 7-й пехотной дивизии^{626}. Вряд ли из имеющихся данных можно сделать обобщающие выводы, тем не менее они свидетельствуют о кризисных явлениях в еврейской солдатской семье, являющихся частью более общих перемен, происходивших в еврейском обществе во второй половине XIX в.

Дореформенная армия отличалась малоэффективной и крайне неповоротливой военно-судной (как она тогда называлась) системой^{627}. Степень наказания определялась либо непосредственным полковым начальником, либо аудитором, назначавшимся при всех тех частях, где положено было иметь военно-судные комиссии^{628}. Лакуну в дисциплинарной системе армии заполняла либо немедленная физическая расправа (в просторечии «мордобитие»), либо система телесных наказаний^{629}. Слабая дисциплина в войсках была притчей во языцех на протяжении всего николаевского периода. Угрозы начальникам и попытки нападения на них — стихийные индивидуальные бунты — обыденное явление николаевской эпохи. Командующий Сибирским отдельным корпусом князь Горчаков жаловался в канцелярию Военного департамента, что нравственность войск не соответствует «видам правительства». Держать солдат в узде трудно; нередки случаи «поднятия оружия на начальников». Наказаний в войсках не боятся, поскольку рекрутам известно постановление, ограничивающее наказание шпицрутенами, а ссылка в каторжные работы является, с их точки зрения, слабым наказанием. Николай I отвечал: действовать без огласки; особо строптивых проводить три раза через тысячу шпицрутенов; из-за дальности расстояния назначать наказание, не докладывая царю^{630}.

Несмотря на жалобы корпусных командующих, Николай I последовательно облегчал степень наказания нижних чинов^{631}. В 1825 г. наказание плетьми было заменено шпицрутенами, в 1830-м отменены клеймения, в 1831 г. были запрещены наказания тесаками и шомполами. В 1834 г. максимальное количество шпицрутенов было понижено с 6000 до 3000^{632}. Эти перемены не означали реформы военно-судной практики в армии. Николай I планировал всего лишь согласовать эклектически составленные статьи военно-уголовного устава, собранные из различных источников (от артикулов Петра Великого до французского полевого уложения^{633}) и тем самым обновить устав, не вводя никаких принципиальных изменений^{634}. Именно с этой целью в 1846 г. была создана особая Комиссия по пересмотру военно-уголовного устава, приступившая в 1854 г. к выработке окончательного его варианта. Однако в середине 1860-х годов кардинальный пересмотр допустимых в армии наказаний, а также сокращение сроков работ в арестантских ротах и военных тюрьмах потребовали значительно более радикальной переработки всей военно-судебной системы^{635}.

В 1867 г. Александр II утвердил проект Комиссии по преобразованию военного судоустройства, созданной по инициативе Милютина (будущего военного министра). По решению Комиссии, в войсках были учреждены постоянные суды, а при судах — прокурорский надзор. Судебные приговоры были изъяты из ведения воинских начальников. Обвиняемый получал право на защитника. На судебные должности были привлечены чиновники со специальным юридическим образованием^{636}. Проведенная военно-судная реформа кардинально изменила процедуру судебной практики в армии. Посмотрим, как она отразилась на уровне преступности среди нижних чинов иудейского вероисповедания.

В 1827–1855 гг. евреев (как и большинство других рекрутов из населяющих Россию этнических групп) отдавали под суд лишь в крайних случаях, за третье или четвертое преступление. Первые два обычно наказывались безо всякого суда и без вмешательства Аудиториатского департамента, по решению местного полкового или батальонного начальства. В полковые приказы попадали, по мнению авторитетного мемуариста, сведения о третьей части взысканий и наказаний; остальные две трети наказаний производились «домашним» образом^{637}. Из опасений огласки никакой документации, отражающей такого рода наказания, не велось. Как правило, солдаты сами предпочитали «домашнюю» расправу судебному расследованию. Поэтому проследить преступность среди нижних чинов-евреев можно только в тех случаях, когда сведения о них попадали в Аудиториатский департамент.

Вплоть до конца 1850-х годов основные преступления, совершаемые воинскими чинами, составляли уклонение от службы, воровство и мошенничество, развратное поведение и пьянство. Среди нижних чинов по делам уголовного характера — среди которых преобладают преступления средней тяжести — проходили в основном русские, калмыки, татары, узбеки, киргизы и сарты (казахи)^{638}.

Сплошной просмотр описей департамента не оставляет сомнений в том, что преступлений нижних чинов из евреев за период с 1827 по 1860 г. зафиксировано чрезвычайно мало. Среди них можно выделить один-единственный характерный тип нарушений: побег и «снос казенного имущества» (все, что рекрут унес на себе из казенного обмундирования, считалось украденным). Так, 27 апреля 1839 г. рядовой 5-го батальона Новоингерманландского пехотного полка Лейзер Гершович Каганович, двадцати лет, сданный в рекруты за воровство и бродяжничество, бежал со службы, но был пойман и отправлен в Новгород. По дороге он бежал от конвойных, променял у крестьян шинель на армяк и бродяжничал полтора месяца. 27 июня он был схвачен и доставлен к приставу в Торопецком уезде. По приговору суда он был приговорен к 500 шпицрутенам (дважды), а после наказания отправлен в батальоны принца Оранского гренадерского полка^{639}. Рядовой подвижной инвалидной роты при Кишиневском госпитале Товия Вайнштейн, уроженец Подольской губернии, с пятнадцати лет на службе (призван в 1830 г.), сбежал 22 сентября 1838 г., два месяца находился в бегах и был пойман в Тирасполе. Попался Вайнштейн на краже. Совершив подкоп в доме мещанина Лейбы Измаильского, он разломал сундук и украл, по одним сведениям, 10, по другим 53 рубля. Это был уже третий побег Вайнштейна. За первый его наказали розгами (количество ударов не сообщается), за второй ему всыпали 500 розог, за третий дали дважды по 500 шпицрутенов и сослали в арестантские роты^{640}.

Сравнение наказаний по этническим группам показывает, что евреев как особую группу, заслуживающую более жестких наказаний, Аудиториатский департамент не выделял. Лютеранам доставалось не меньше, чем иудеям. Рядовой Морис Асман, из рабочих Митавы, призванный в 1846 г., на пятом году службы решил уйти в бега. Пойманный на барахолке, он оказал сопротивление, причем не помогли даже посланные за ним унтер-офицер и пять солдат. Он, так же как и Каганович, получил дважды по 500 шпицрутенов и был отправлен в арестантские роты (вероятно, за оказанное сопротивление)^{641}.

В отличие от своих строптивых братьев по оружию еврейские солдаты в николаевский период не отличались агрессивностью ни по отношению к начальству, ни по отношению к господствующей религии. Судебное ведомство не отразило ни одного случая антиправославных выпадов или поднятия оружия против начальства со стороны рекрутов-евреев. Практически единственное за весь николаевский период уголовное дело на религиозной антихристианской почве имеет беспрецедентный характер. Из-за своей уникальности оно заслуживает того, чтобы о нем рассказать, хотя анализировать его должен скорей психоаналитик, нежели историк. Главную роль в нем играет рядовой из 5-го сибирского батальона Лейзер Фреймович, осужденный «за поругание над иконой Божьей матери». Сам Фреймович, тридцати четырех лет от роду, был отдан в рекруты кагалом за покушение на изнасилование. В кагале его наказали 25 ударами плетью и 5 апреля 1829 г. сдали в линейный сибирский батальон. За десять лет службы до 1839 г. (времени его ареста) Фреймович штрафам не подвергался. 24 апреля 1839 г. Фреймович стоял на карауле у Омских ворот, недалеко от кардегардии, где происходил ремонт и откуда к нему в будку временно перенесли икону Божьей матери. Недолго думая, Фреймович гвоздем выколол глаза иконе. Затем он подозвал проходящих мимо кантонистов Ерахтина и Перевалова и, показывая на будку, сказал им, что у него «сидит в будке сапожник». А глаза он ему вывертел, «чтобы он ночью далеко не видел». На следствии Фреймович показания кантонистов отрицал, говоря, что «не у него в будке сапожник, а сами кантонисты сапожники». За содеянное Фреймович был пропущен три раза через тысячу шпицрутенов, исключен из военного ведомства и, по выздоровлении, как указывалось в деле, был отправлен в сибирскую каторгу^{642}.

Пятьсот и даже тысяча шпицрутенов представляли собой наказание средней тяжести, как бы к этому ни относились историки^{643}. Тем не менее под страхом наказания евреи-рекруты иногда изъявляли желание перейти в православие. Меир Готман служил в подвижной 87-й инвалидной роте в Каменец-Подольске. За время службы он дважды уходил в бега, был пойман с фальшивым билетом, обвинен в краже казенного имущества, но избежал наказания, твердо заявив о своем желании принять православную веру. 1 апреля 1841 г. Готман был «приобщен Святых Тайн», стал именоваться Максимом Семеновичем Горчаковым, 28 мая был вновь приведен к присяге и освобожден от суда и следствия. Со времени его ареста в конце 1840 г. и до апреля начальство обменивалось письмами и запросами в ожидании, покуда Меир примет крещение, хотя из переписки очевидно, что командир подвижных инвалидных рот не сомневался в корыстных причинах, заставивших Готмана выкреститься, и относился к выкресту весьма брезгливо^{644}. В другом случае местное начальство откровенно и без особой симпатии высказалось о подобном способе уклоняться от наказания, несмотря на то что существовал закон, освобождавший от наказания желающих креститься.

Характерный пример такого отношения — случай с рядовым 41-й подвижной инвалидной роты Абрамом Штейншнайдером, служившим при 2-м Санкт-Петербургском военном госпитале. Осенью 1856 г. он был судим за побег: провожал земляка домой и после проводов в нетрезвом виде сбежал. Через неделю он сам сдался гатчинской полиции. Вот что писал о нем его непосредственный начальник: «В феврале 1856 года Штейншнайдер объявил бывшему помощнику смотрителя майору Измаильскому о желании принять православную веру, почему отослан был им к госпитальному священнику, который неизвестно почему исполнение сего откладывал, то таковая медленность со стороны священника была причиною, что Штейншнайдер, отстав от еврейского закона и не дождавшись присоединения к православной церкви, предался пьянству, единственно для избежания своих товарищей-евреев; а в нетрезвом виде делал уже отлучки от команды и наконец настоящий побег» (курсив мой. — Й.П.-Ш.). И тем не менее Штейншнайдера — теперь уже Николая как принявшего православную веру — было решено от шпицрутенов освободить, в арестантские роты не ссылать, перевести в Инспекторский департамент^{645}. Видимо, и военно-судному управлению, и помощнику смотрителя госпиталя, и священнику было ясно, что они имеют дело с законченным циником и лицемером, но все же, подчиняясь закону, они принимали решение, от которого вряд ли можно было ожидать какой-либо пользы Инспекторскому департаменту в частности и военному ведомству в целом.

Вплоть до конца 1880-х годов уголовные обвинения еврейских солдат — крайняя редкость. Среди евреев-бузотеров в армии могли встретиться такие остроумцы, как мастеровой Юда (Иегуда) Саволинский, пойманный на продаже фальшивых билетов для входа в балаганы, или мастеровой Мошка (Моше) Сигал, который получил паспорт как будто для выезда за границу, а на самом деле, чтобы обменять золотую монету^{646}. Косвенные статистические данные о дисциплине в армии также свидетельствуют о низком уровне преступности среди еврейских солдат. По данным Военного министерства, в 1871 г. во всех военно-исправительных ротах насчитывалось 7054 человека: православных — 6314, единоверцев — 3, греко-униатов — 2, раскольников — 25, католиков — 308, протестантов — 216, евреев — 79, магометан — 103, язычников — 4^{647}. Таким образом, евреи среди них составляли всего 1,1 %. В 1871 г. по империи было принято 1090 евреев, по Царству Польскому — 2045, итого — 3035. Всего в 1871 г. на службу поступило 147 710 новобранцев^{648}. Евреи, таким образом, составляли 2,1 % всех новобранцев в 1871 г. Если считать, что кроме указанного числа евреев других евреев в армии не было, то окажется, что среди арестованных и высланных в военно-исправительные роты евреев было вдвое меньше, чем евреев в общем составе армии. Эта цифра будет еще ниже, если мы учтем тех нижних чинов-евреев, которые были взяты по другим наборам и в это же время несли службу в армии^{649}. Резкое увеличение числа осужденных еврейских солдат происходит в середине 1880-х годов и достигает 8,8 % всех заключенных в дисциплинарных батальонах, что почти в два раза превышает процентный состав евреев в армии^{650}. В то же время параллельно росту преступности евреев в армии наблюдается такой же непропорциональный рост преступности среди евреев черты оседлости: в 1888 г. евреи составили 8,6 % среди осужденных^{651}.

В период 1860–1890 гг. большинство преступлений среди всех нижних чинов заключалось в краже и мошенничестве, утрате и порче казенного оружия и имущества, побегах, нарушении воинского чинопочитания, подчиненности и благочиния^{652}. В этот период мы практически не находим среди евреев совершивших тяжкие преступления^{653}. В подавляющем большинстве случаев в 1860–1890 гг. еврейские солдаты обвинялись либо в членовредительстве, либо в побегах со службы. В некоторых случаях членовредительство было умышленным, в других обвинение строилось на предвзятом отношении к обвиняемому. Так, например, «к одному году штрафных рот» был осужден Шимон Ойрик, рядовой 53-го Волынского полка, обвиненный в умышленном нанесении себе увечья с целью освобождения от службы. Ойрику не помогли отличные служебные характеристики. Суд также отказался рассмотреть его просьбу о привлечении к дознанию врача, знавшего его и о его врожденном увечье до поступления на службу^{654}. Другой членовредитель, Герш Вольф Шраф, рядовой 154-го Дербентского полка, был осужден на полтора года штрафных рот за то, что пытался воспользоваться нашатырным спиртом в целях членовредительства. Показания Шрафа, что он страдает головными и ушными болезнями и нюхает нашатырь как средство от головной боли, не были признаны убедительными. Также не были признаны убедительными показания его сослуживца, заявившего, что он оговорил Шрафа^{655}. В 1885 г. было возвращено на повторное рассмотрение дело Ицки Сокола, обвиненного в покушении на членовредительство: по договору с рядовым Лебедевым он пытался всыпать ему в ухо порошок, вызывающий воспалительный процесс^{656}.

Не менее характерны случаи побегов и «сноса казенного имущества». Так, рядовой 47-го Украинского полка Габриэль Шенькман, ушедший в бега в 1876 г. и пойманный в 1884-м, был приговорен к 10 месяцам дисциплинарных батальонов^{657}. Аврум Грунтфест, рядовой 123-го пехотного Козловского полка, находился в бегах с января 1883 по март 1885 г., за что был осужден и отправлен на 8 месяцев в дисциплинарный батальон^{658}. Лейба Дорфман, рядовой 66-го пехотного Бутырского полка, был осужден на полтора года дисциплинарных батальонов за побег и кражу казенных вещей (бывших на нем шинели второго срока, третьего срока шаровар, пояса с бляхой и штык-ножа)^{659}.

В отличие от своих цивильных собратьев, принимавших активное участие в Польском восстании 1862–1863 гг. на стороне поляков, евреи-солдаты русской армии в основном остались верны «царю и отечеству»^{660}. Через военные суды прошло значительное количество дел с участием евреев Царства Польского, сочувствовавших или помогавших Польскому восстанию. В пухлом деле «О лицах, состоявших под следствием и судом по обвинениям в польском мятеже 1863–1864 годов» фигурируют в основном мелкие дворяне-однодворцы с польскими фамилиями и евреи. На сто арестованных — девять еврейских имен, преимущественно купцы и мещане. Арон Шнапер, Берко Ширман и Янкель Цицман были обвинены в поставке мятежникам сукна. Эйзер Клейман и Абрам Ройхман заготовляли сухари и рубашки для повстанцев. Лейб Долгопятый и Липа Берлов были арестованы по «подозрению в неблаговидной цели прибытия на могилу расстрелянного офицера Хойновского». Малка Вулфовна хранила в своем доме кавалерийские пики. Большинство подозреваемых отпустили на свободу, а Малку предали гражданскому суду. Рядовые пехотных полков Лейб Корш и Сруль Косой также проходили по делу о польском мятеже. Неизвестно, в чем состояла их вина, но обоих заключили в крепость штаба Киевского военного округа^{661}. Разумеется, среди евреев нашлись и те, кто предпочел сотрудничать с русской военной властью и полицией. В августе 1863 г. мещанин Гольдфарб из Кривого Озера обещал военным властям, что даст сведения об участии в Польском восстании помещика Балтского уезда Анишевского, арестованного по доносу евреев и двенадцати крестьян, но только если комиссия будет вести следствие^{662}. Арон Финкельштейн писал начальнику Заславского военно-полицейского управления, что шляхта не сдала оружие в селе Хоровицы^{663}. Таким образом, кроме двух случаев ареста рядовых по делу о Польском восстании мы не находим никаких других свидетельств активного участия еврейских солдат на стороне восставших.

В конце 1870-х и в 1880-х годах каждые полмесяца канцелярия военного министра собирала поступающие донесения из войск и по собранным материалам составляла всеподданнейший доклад о происшествиях в армии. Доклады представляли собой отчет, включающий сведения о количестве самоубийств, намеренных и случайных убийств, нанесения нечаянных и намеренных увечий и ранений, случаев богохульства, дерзостей, побегов из-под ареста, буйств, нарушения правил караульной службы, кражи казенного имущества, членовредительства, растления, похвальных поступков, а также командировки войск по требованию гражданских властей. В докладах, как правило, отсутствовало указание на вероисповедание правонарушителей или потерпевших. Тем не менее, поскольку виновные назывались поименно, а канцелярия сохраняла все подкрепляющие донесения с мест, дающие полную картину происшествий, на основании этих всеподданнейших докладов мы можем восстановить уровень преступности среди нижних чинов — евреев. Рассмотрим с этой целью один из наиболее важных периодов — начало 1880-х, время еврейских погромов, сращения имперской контрреформы с национализмом, ужесточения внутриармейской позиции по отношению к инородцам вообще и к евреям в частности, а также начала еврейской эмиграции из Российской империи^{664}. Возьмем два периода — с января по август 1882 г. и с марта по июль 1884 г. Какие преступления совершили еврейские солдаты за этот период? Рядовой 67-го Тарутинского полка Бенцион Коганский во время несения караульной службы нанес себе рану в руку (указательный палец) и был обвинен в членовредительстве^{665}. Моисей Бергман, рядовой Можайского полка, разряжал ружье и нечаянно ранил рядового Федоренко^{666}. Во время несения караульной службы стоявший на карауле у Бобруйской тюрьмы рядовой из евреев Исаков выстрелил в тюремное окно, откуда семь арестованных евреев кидали в него камни, убив одного и легко ранив другого арестованного^{667}. В местечке Заблудове молодой солдат 61-го Владимирского полка Файвус Мурник не явился на утренние занятия, спрятался на съемной еврейской квартире и оказал сопротивление посланным за ним солдатам, после чего за ним была послана вооруженная команда^{668}. За исключением особых случаев командировок войск на подавление антиеврейских беспорядков^{669} перечисленные случаи — единственные за весь рассматриваемый период происшествия с участием евреев. В сумме они дают один случай членовредительства (как явствует из отчета, весьма сомнительный и для военного начальства), один — случайного ранения, один случай преднамеренного уклонения от службы и один случай убийства, который даже не был внесен в сводный отчет, поскольку рассматривался военно-судным управлением как проявление похвальной бдительности при несении караульной службы. За это же время по армии среди преступлений, сведенных в итоговую ведомость, было упомянуто 59 убийств, 115 самоубийств, 7 случаев святотатства (так обычно называли разграбление церквей), 64 — случайного нанесения ран и непреднамеренного убийства, 24 — разграбления казенного имущества, 14 — нарушения правил несения караульной службы, 23 — дерзостных высказываний против государя императора, ни в одном из которых нижние чины-евреи не участвовали. Низкий уровень преступности среди еврейских солдат, вероятно, являлся следствием низкого уровня преступности в целом по черте оседлости. Так, среди призывников 1882 г. наибольшее число находилось под судом и следствием в Петербургской, Вологодской, Эстляндской, Лифляндской и Архангельской губерниях (от 4 до 14 на 1000 мужчин), а также в губерниях Западной Сибири, Приуралья, Северного Кавказа, в то время как наименьшее число призывников находилось под судом и следствием в белорусских губерниях, губерниях Северо-Западного и Юго-Западного краев (т. е. на всей территории черты оседлости)^{670}.

Судебные дела с участием еврейских нижних чинов, попавшие в прессу (прежде всего в раздел «Избранные судебные решения главного военного суда», регулярно публикуемый «Военным сборником»), дают сходную картину преступлений еврейских солдат. За пятнадцать лет — с 1873 по 1888 г. — из 31 преступления, в которых так или иначе участвовали еврейские военнослужащие, восемь связаны с самовольной отлучкой^{671}, семь — с кражей^{672}, четыре — с неповиновением начальству^{673}, четыре — с уклонениями^{674}, три — с членовредительством^{675}, два — с неуставными взамоотношениями между нижними чинами (о чем ниже) и два связаны с сугубо военными правонарушениями^{676}. К чести апелляционной комиссии следует заметить, что из 31 дела только в 11 случаях решение местной судебной администрации было подтверждено. В 20 случаях апелляции были приняты, дела либо отправлены на пересмотр в другом составе суда, либо закрыты за отсутствием состава преступления. Среди правонарушений с участием еврейских солдат следует упомянуть неуставные отношения между нижними чинами и солдатами-арестантами. Так, в 1869 г. Калинин Горник, Янкель Мильд, Максим Мефодьев из 65-го Тифлисского полка дали отдохнуть конвоируемым грузинским арестантам, пили с ними водку и не стреляли, когда те бросились бежать^{677}. Мендель Кунин из 10-го гренадерского Малороссийского полка пил чай с православным арестантом и отпустил его из карцера в город «к женщине»^{678}. Эти примеры — косвенное свидетельство неоднозначных межнациональных взаимосвязей в русской армии, проявление особых корпоративных отношений между военнослужащими нижнего ранга.

С 1884–1885 гг. военные суды чаще выносят приговоры по более жесткой шкале наказаний в отношении обвиняемых евреев. Так, рядовой 58-го Прагского полка Липман Абрамович был осужден на шесть лет каторги за оскорбление ефрейтора в строю. Такое беспримерно жесткое наказание было вынесено Абрамовичу только за то, что он на шестой день несения службы за пределами строя и вместе с другими рядовыми отказался подчиниться ефрейтору Журбе, которому во время препирательств с солдатами новобранцы сорвали погон^{679}. В это же время наблюдается падение уровня дисциплины еврейских солдат и, как следствие, увеличение числа судебных расследований с участием евреев. Особо усиливается количество нарушений при приеме на военную службу. Участились случаи невозвращения из кратких отпусков, предоставленных новобранцам сразу после приема на службу^{680}. Военные суды стали чаще прибегать к применению более жестких мер наказания за легкие правонарушения, классифицируя несвоевременное возвращение из отпуска как побег^{681}. Малейшее отступление от нормы уставного поведения стало восприниматься непосредственным начальством как дерзость^{682}. В 1886, 1887 и 1889 гг. в дисциплинарных батальонах и ротах евреи составляли от 6,9 до 7,4 % от общего числа заключенных^{683}.

Русская военная статистика, занимающаяся национальными меньшинствами, — противоречивый, малонадежный и малообъективный источник, данные которого требуют сравнительно-сопоставительного анализа, перепроверки, критического осмысления. Если оставить в стороне спор об отношении еврейского населения к военной службе и ограничиться характеристикой еврейского солдата в рядах армии, мы приходим к следующим выводам. В армии евреев в процентном отношении было больше, чем в целом по империи. По своим физическим данным евреи ничем не отличались от новобранцев из городской среды. Вместе с другими призывниками-горожанами евреи уступали по своим физическим характеристикам призывникам из крестьян. Во время прохождения действительной службы в войсках евреи продемонстрировали большую выносливость и способность к адаптации, чем представители любых других национальных меньшинств. По уровню грамотности солдаты-евреи находились на втором месте после русских, что благоприятно сказывалось на степени усвоения евреями военного дела. Именно поэтому полное ограничение возможностей военной карьеры для евреев, запрет на служебные льготы и производство в офицеры, а также распределение подавляющего числа евреев в пехоту нужно признать ошибочной практикой, как и почти полное исключение евреев из инженерных войск. В этом смысле евреи в русской армии находились ниже уровня своих профессиональных способностей. Наоборот, размещение непропорционально большого числа евреев в артиллерии нужно считать положительной практикой. Эта практика привела к высокой оценке артиллерийским командованием мастерства евреев-артиллеристов.

Бытовые условия для евреев в армии оказывались менее благоприятными, чем для остальных нижних чинов. В финансовом отношении положение еврейского солдата, получающего помощь общины или семьи, было несколько лучше, чем у православного солдата или католика. В то же время положение еврейского солдата, не получавшего финансовой поддержки, было намного хуже, чем у православного или католика. Как мы предполагаем, женатых евреев-солдат в армии было пропорционально меньше, чем женатых солдат-неевреев, что также отражает городское (а не крестьянское) происхождение еврейского солдата. Психологические свойства еврейского солдата характерны для представителей городских профессий. Возникающий конфликт между солдатом-евреем и его непосредственным начальником — это конфликт работника, занимающегося независимой трудовой деятельностью и привыкшего работать на себя (self-employed worker) и самостоятельно принимать решения, оказавшегося в ситуации наемного рабочего (hired worker), от которого требуется беспрекословное подчинение нанимателю. Не случайно поэтому, что присущие солдатам-евреям самостоятельность принятия решений и личная ответственность — свойства, причинявшие командованию всяческие неудобства в мирное время, — оказались важнейшей положительной боевой характеристикой в военное время. В целом евреи в русской армии были более дисциплинированными, чем их товарищи-неевреи. На протяжении всего времени своего пребывания в армии евреи дают пропорционально меньший уровень преступности. В этом смысле революционное десятилетие нуждается в особом рассмотрении.

В мае 1908 г. у рядового 103-го Петрозаводского пехотного полка Михаила Горина был изъят любопытный текст. За хранение этого текста Горина осудили на два года и шесть месяцев и 31 мая отправили в Бобруйский дисциплинарный батальон. Сам Горин, 1882 г. рождения, чистокровный русак, из потомственных, но обедневших дворян Ярославской губернии, поступил на службу 18 октября 1905 г., а в мае 1908 г. проштрафился и был посажен на гауптвахту. Как полагается, по истечении срока ареста он вернулся в полк, а в его казенном имуществе, оставшемся на гауптвахте, был произведен обыск. В матрасе Горина был найден текст стихотворения, которое, при сличении почерков, оказалось принадлежащим самому Горину. Привожу текст стихотворения полностью, сохраняя стилистику, синтаксис и ошибки оригинала:

Как бы ни был неуклюж язык и стиль Горина, нельзя обойти вниманием важную тему, затронутую в его стихотворении: что же на самом деле значит для русского еврей, обвиняемый в низости («гниль») и разжигании революционных страстей («злобу сеет повсеместно»)? Такой вопрос вряд ли мог бы возникнуть до первой русской революции — не случайно дело Горина оказалось среди десятка других дел осужденных за революционную пропаганду. В предреволюционное десятилетие периферийная в русском общественном сознании еврейская тема внезапно оказалась ключевой. Перемены, происходящие в армейской среде, мало чем отличались от происходящего в обществе. Рядовой Горин пытался осмыслить еврейский вопрос как часть русского вопроса и русского выбора. И пока русская общественная мысль выбирала между «царем и отечеством» и революцией, казарма решала вопрос, за кем идти — за военно-боевым комитетом или штабс-капитаном. Именно поэтому важно понять, как на этот выбор влияло присутствие еврейских солдат в военно-боевых комитетах и, более широко, в агитационной работе среди войск.

Настоящая глава посвящена участию евреев — солдат русской армии в революции 1905–1907 гг.^{687} Временные рамки главы охватывают период с конца 1890-х до конца 1900-х годов. В этот период еврейский солдат оказывается в гуще важнейших событий русской и русско-еврейской истории, среди которых — мощный подъем еврейского рабочего движения 1897–1899 гг., мобилизация и война с Японией 1904–1905 гг., революционные выступления войск 1905 г., начало политической реакции и послереволюционные волнения в войсках 1907–1908 г.^{688} В этой главе мы попытаемся ответить на вопрос, в какой степени еврейские солдаты принимали участие в организации и проведении вооруженных восстаний в армии. Насколько справедливо обвинение, многократно повторявшееся праворадикальными политиками и журналистами, что евреи в целом и еврейские солдаты в частности несут полную ответственность за революционное разложение русской армии? Чтобы ответить на этот вопрос, мы остановимся на некоторых моментах еврейского рабочего движения в Российской империи конца XIX — начала XX в., достаточно полно рассмотренных в работах Бухбиндера, Лещинского, Мендельсона и Тобайаса и необходимых для понимания целокупного исторического процесса, составной частью которого является революционная деятельность еврейских солдат. Особое внимание мы уделим специфическим чертам деятельности еврейских солдат-агитаторов, их связям с еврейской жизнью за пределами казармы, а также их роли в различных военных комитетах партийных групп и организаций. Деятельность революционных партий — Бунда, социал-революционеров (СР) и социал-демократов (СД), с различными целями и методами, с разной интенсивностью и в различное время начавших агитационную работу в армии, послужит необходимым фоном для изучения революционной работы солдат из евреев^{689}. Объяснив специфические особенности партийной пропаганды и подходов различных партий к военному вопросу, мы сможем понять, почему армия, при всех усилиях революционной пропаганды в войсках, все же участвовала в погромах^{690}.

Поскольку панорама военных мятежей во время первой русской революции достаточно широко, хотя и не без передержек, освещена у Башнелла^{691}, а конфликт между армией и обществом детально проанализирован у Фуллера^{692}, мы не ставим себе задачей описание армейских выступлений или столкновений армии с гражданским населением. Политическая панорама этого периода — прежде всего октябрьский манифест, Первая и Вторая дума, — дается только в той степени, в которой она определяет деятельность военных комитетов и непосредственно еврейских солдат. Другая сторона политической реальности — своеобразное «схождение» консервативно-охранительных тенденций Военного министерства и правых радикалов, условно говоря, Главного штаба и Союза русского народа, оказавшее значительное воздействие на формирование отношения военных властей к евреям вплоть до Первой мировой войны, если не до февраля 1917 г., — требует отдельного рассмотрения. Эпохе реакции, сменившей революционный подъем и отмеченной этим «схождением», будет уделено внимание в следующей главе.

В основе материалов, использованных в данной главе, — документы Российского государственного военно-исторического архива за 1900–1908 гг.: фонды Главного штаба, военносудного управления, а также Виленского, Варшавского, Киевского, Петербургского и Одесского военных округов. Некоторые документы, как, например, дело военно-боевого комитета социал-демократической организации Петербурга, в свое время упомянутые или обработанные марксистскими историками Ахуном, Петровым, Познером, Покровским, Розенблюмом, прочитаны нами заново с точки зрения их «еврейского» содержания, иногда удачно закамуфлированного (Ахун, Петров), а иногда и выхолощенного (Коновалов, Покровский)^{693}.

Невозможно себе представить еврейского рекрута 1900-х годов, если не учесть все те обстоятельства, в которых он созревал профессионально, социально и политически. Иными словами, необходимо хотя бы вкратце обрисовать все те изменения, которые в этот период характеризовали черту оседлости.

Для еврейского населения черты оседлости последняя четверть XIX в. характеризовалась, по крайней мере, четырьмя основными процессами. Во-первых, небывалым приростом населения, выразившимся в перепроизводстве рабочей силы. Во-вторых, пауперизацией значительной массы населения, связанной с ростом промышленного производства и разорением ремесленной массы, не выдерживающей конкуренции на рынке товаров, а также введением в действие и ужесточением майских положений 1882 г., подрывающих статус мелкого еврейского предпринимателя. В-третьих, миграцией рабочей силы в крупные урбанистические центры, приведшей к ускоренной пролетаризации городского населения. В-четвертых, началом организованной экономической и политической борьбы еврейского пролетариата.

Абсолютное увеличение числа еврейских рабочих, занятых в промышленном производстве или в мелком ремесле, отмечается всеми исследователями еврейской экономической истории. Резкие темпы пролетаризации конца XIX столетия — наряду с индустриализацией и урбанизацией — были результатом (и проявлением) резкого скачка в развитии русского капитализма в целом и финансовой политики Витте в частности^{694}. Этот скачок, обеспечивший России 8 % ежегодного роста промышленного производства, не мог не сказаться на миграционных процессах. Если вслед за Шаулем Штампфером предположить, что внутренняя миграция мещан (т. е. городского населения) была преимущественно миграцией евреев (в противоположность миграции крестьян), то окажется, что основной поток мигрирующих евреев был направлен не столько на Запад — через Гамбург — в Америку или через Одессу — в Аргентину и Палестину, сколько в районы экономического бума: в крупные промышленные центры Польши (Лодзь, Варшава) и западных губерний империи (Минск, Гомель, Вильна, Гродно)^{695}. Изменилось социальное расслоение евреев России: на смену мелкому торговцу, типичному представителю беднейших слоев, приходит наемный рабочий. В черте оседлости из 1 197 175 работающих евреев к 1897 г. 660 000 было занято в мануфактуре, 412 000 в торговле. Пролетаризация, таким образом, захватила 55 % еврейского населения^{696}.

В Царстве Польском превращение еврея в пролетария шло еще более интенсивными темпами. Введение обязательного выходного дня — воскресенья — сильно подорвало еврейскую мелкую торговлю, вынудив еврейского торговца или ремесленника проводить без заработка еще один дополнительный день. Вытеснению и разорению еврейской мелкой торговли значительно способствовало также появление польского и украинского предпринимательства, а дальнейшее обеднение пролетариата было обусловлено тем фактом, что еврейские предприниматели, вводя на фабриках машинный труд, старались избавиться от еврейских рабочих и заменить их украинцами или поляками^{697}. В целом по Российской империи приток крестьян — дешевой рабочей силы — в город и появление других национальных меньшинств в торговле значительно ухудшили положение и еврейских ремесленников, и еврейских торговцев. Рост числа еврейских служащих в непроизводственных сферах, а также фабричных рабочих и чернорабочих стал реакцией на это ухудшение^{698}. Обнищанию еврейского населения способствовало также то, что хозяева еврейских промышленных предприятий неохотно брали на работу единоверцев, вынужденных из-за этого наниматься на самые низкооплачиваемые и, как сказали бы сейчас, «экологически небезопасные» предприятия — такие как спичечные и сигаретные фабрики^{699}. Государственно-полицейская практика середины 1880-х — конца 1890-х годов привела к резкому снижению уровня жизни и усилению экономических конфликтов в черте. Вначале национализация железнодорожного транспорта оставила без работы еврейских инженеров и железнодорожных рабочих; затем монополизация винной торговли разорила производителей ликеро-водочных изделий, мелких винокуров и шинкарей, пополнивших ряды пауперизованного еврейского населения^{700}. Практически перестал действовать закон 1864 г., позволявший лицензированным ремесленникам и мелким предпринимателям поселяться во внутренних губерниях России (т. е. за пределами черты оседлости). Между 1894 и 1900 гг. возросло число случаев высылки еврейских ремесленников, давно работавших во внутренних губерниях, обратно в черту из-за нежелания полиции подтверждать ремесленные лицензии^{701}.

Пролетаризация сказалась на изменении облика традиционного еврейства, особенно на еврейских традиционных институтах (havurot), превратившихся к концу века из религиозно-общинных в цеховые, организованные по профессиональному принципу, и призванных сдерживать конкуренцию, регулировать цены и распределение средств из общей кассы в периоды межсезонного застоя. Синагоги черты оседлости также приобрели «профессиональный» статус. В середине XIX в. практически каждый город черты оседлости имел одну синагогу Po’alei Tsedek — «честных рабочих», объединяющую ремесленников разных профессий при главенстве какого-либо одного цеха (например, шляпников или сапожников). В 1880 — 1890-е годы в Житомире, Николаеве, Киеве, Гомеле, Минске, Вильне возникло множество «рабочих» синагог: каменщиков, портных, жестянщиков, сапожников. Эти синагоги превратились в своеобразный центр цеховой деятельности. В конце 1880-х годов произошла дальнейшая секуляризация и трансформация цеховых организаций: параллельно с ними и под их влиянием появились рабочие «кассы» — фонды взаимопомощи, зачаточные профсоюзы, поддерживающие рабочих во время забастовки и черпающие свои средства из скромных копеечных пожертвований самих рабочих^{702}. Один из уставов такой кассы, возникшей, по-видимому, в 1898–1899 гг. в Вильне, называет своих членов «конспиративными» и «честными рабочими», переводя на русский язык традиционное цеховое определение ремесленников — «честных рабочих» — po’alei tsedek^{703}. Как новый способ борьбы за элементарные экономические права возникла сходка — минимально организованное собрание рабочих одной профессии или даже одного предприятия, обсуждающих условия труда, зарплату и вырабатывающих требования к хозяину предприятия. Переход от ремесленного к фабричному труду радикально изменил традиционные формы еврейской общинной жизни. Растущий еврейский пролетариат решительно порывал с религиозной традицией и ритуалом, до предела обостряя конфликт между более-менее традиционными «стариками» и взбунтовавшейся молодежью^{704}.

Конец 1880-х и начало 1890-х годов — время первых выступлений еврейского пролетариата. К концу 1890-х эти выступления выросли в массовое еврейское рабочее движение, в центре которого стоял Бунд. Созданный формально в 1897 г., а фактически в 1894–1895 гг., Бунд быстро завоевал симпатии подавляющего большинства еврейских рабочих промышленно развитых районов северо-западных губерний империи. (Более зажиточные южные губернии тяготели к Поалей Цион^{705}.) В то время, когда РСДРП только говорила о стоящей перед партией необходимости возглавить рабочее движение, Бунд фактически руководил крупнейшими еврейскими забастовками, которые в большинстве своем в последние годы XIX столетия приводили к уступкам со стороны предпринимателей, особенно когда это касалось уменьшения рабочего дня на два — четыре часа и повышения зарплаты с одного до двух рублей в неделю. В 1899 г. 72 % забастовок окончились победой еврейских рабочих. К 1903 г. из 95 забастовок, проведенных Бундом, по крайней мере 80 окончились победой^{706}. В Крынках Гродненской губернии прошла самая знаменитая стачка еврейских рабочих, в результате которой управление городом формально перешло на несколько дней в руки еврейских жестянщиков, сумевших собрать вокруг себя местное население^{707}. Бунд отличался также эффективным сбором пожертвований. Только за год с мая 1903-го по июнь 1904 г. в кассу Бунда поступило 19 132 руб. рабочих пожертвований и в то же время — более 100 000 руб. пожертвований богатых еврейских семейств России и Америки^{708}. Аксельрод жаловался Ленину, что главный американский донор РСДРП предпочитает кормить Бунд, а не РСДРП. Деньги Бунда отчасти шли на партийную работу, но львиная доля — на агитацию и пропаганду. Бунд развернул мощную публикационную деятельность. Если в 1896 г. Бунд издавал всего 1000 экземпляров газеты «Der Yiddisher Arbeter», то в 1899–1900 гг. тираж листовок вырос до 74 750 экземпляров, в 1902–1903 гг. достиг 347 150 экземпляров, а к началу 1905 г. достиг фантастических тиражей — 808 000 экземпляров листовок и брошюр^{709}.

Русская революция — своеобразный пик деятельности Бунда, организатора стачечного движения и еврейской самообороны в черте оседлости. За первый год русской революции Бунд провел 288 сугубо еврейских забастовок, среди которых наиболее значительные были в Ковно и Двинске (по 3000 участников), Ревеле (10 000), Лодзи (70 000 участников)^{710}. Наряду с Бундом возникли и другие еврейские социалистические партии, такие как Поалей Цион (Бер Борохов), еврейская социалистическая рабочая партия (Абрамсон, Зильберфарб), сеймовцы, однако Бунд, бесспорно, лидировал, причем не только в еврейской политической жизни. В Программе социалистов-революционеров, опубликованной в первом номере «Вестника русской революции» за 1901 г., говорилось: «В данный момент рабочее движение лучше всего организовано среди евреев западного края»^{711}. Даже марксистские историки — «кающиеся» бундовцы — отмечали, что Бунд отличался чрезвычайно эффективной организацией, строгой дисциплиной, большей демократичностью и меньшим централизмом, чем РСДРП^{712}. И хотя Бунд нередко выступал примиряющей стороной между враждующими группировками СД, он сохранил свою самостоятельность и независимость в рамках социал-демократического движения как партия еврейского пролетариата. Критикуемый справа за чрезмерный марксизм, а слева — за отстаивание сугубо национальных интересов, Бунд продолжал двигаться от общепролетарской марксистской платформы, объединявшей его с РСДРП, ко все более выраженному национальному принципу. После окончания русской революции Бунд занял решительную антиассимиляторскую позицию, легализовав свою деятельность через сотни еврейских литературных обществ и закрепив в 1908 г. за языком идиш статус партийного языка еврейского пролетариата. Внутри рабочего движения и благодаря ему стал складываться новый еврейский тип, с характерным культурным билингвизмом, основанным на оксюморонном совмещении традиционных еврейских ценностей и социалистической метафорики. Еврейский рабочий конца века верил в собственное мессианское предназначение, призвание спасти мир от эксплуатации; он клялся в верности социализму на свитке Торы; он считал себя субъектом, не объектом истории. Рафес писал о нем: «Серый массовик, еврейский подмастерье, никем не узнаваемый — ни внутри семейства, ни вовне — вдруг заявляет о своих правах и выступает на борьбу, не боится арестов, не боится ссылки»^{713}.

Пытаясь противодействовать росту рабочих и студенческих выступлений, правительство в 1899 г. разослало военным губернаторам циркуляр, предписывающий ссылать бунтующих студентов и рабочих в армию^{714}. Одновременно в армии оказались активисты рабочего движения, попавшие под очередной набор. О поступивших в армию подозрительных лицах, замешанных в организованных выступлениях, регулярно докладывали военному министру Куропаткину. Из этих докладов складывается поразительная картина органичного перетекания в армию активистов еврейского рабочего движения. Так, мещанин из Слонима Эдид Мордухович Соколянский агитировал слонимских рабочих, призывал их к забастовке, участвовал в рабочем кружке, попал в армию по набору и был направлен в пехотный полк. Члены киевского Союза борьбы за освобождение рабочего класса — Шимон Высоцкий из Плоцка, Залман Фрейдан из Чернигова, Аврум-Овсей Срулевич Куш из Махновки были отправлены в военную службу, соответственно в 37-ю артиллерийскую бригаду, Брестский артиллерийский батальон и Варшавский крепостной пехотный полк. Активные агитаторы рабочих сходок, хранившие нелегальную литературу, участники большой сходки киевского Союза борьбы за освобождение рабочего класса в 1897 г. Шломо Давидович и Виктор Жилинский оказались среди призывников и были направлены соответственно в 28-й пехотный Полоцкий полк и в Варшавскую телеграфную службу. Берко Лейбович Хавкин из Витебска собирал деньги в стачечную рабочую кассу, примкнул к рабочему восстанию, отвечал за кассу взаимопомощи восставших евреев-ремесленников Витебска, а после набора был направлен в 22-ю артиллерийскую бригаду в Новгороде. Участники стачек и организаторы «тайного сообщества» (по слову полицейского доноса) среди минских ремесленников Лейба Грин и Израиль Цитлин были задержаны полицией и направлены канонирами в 28-ю артиллерийскую и 1-ю мортирную артиллерийскую бригады. Организатор виленских забастовок Абрам Витензон из Орши оказался в Кронштадтском крепостном полку^{715}. Такая же судьба постигла Абрама Брейду, Цалько Пейсаховича Левита и Меера Квита. Все трое участвовали в восстании в Крынках, самом знаменитом из выступлений пролетариата конца XIX века, во время которого весь город перешел на несколько дней в руки еврейских рабочих-жестянщиков^{716}. Брейда, как было указано в его судебном деле, не только подстрекал к забастовке, но и угрожал продолжавшим работу насилием и бил стекла в домах. Он также был одним из организаторов подпольного рабочего кружка^{717}. Цалько Левит, пришедший в Крынки на заработки из местечка Деречин, Слонимского уезда, занимался в 1897 г. сбором денег в рабочую кассу, иными словами, был одним из самых активных участников стачки^{718}. Левит — прототип профсоюзного лидера: он был не только ответственным за сбор денег в кассу взаимопомощи, но и представлял требования рабочих об увеличении зарплаты и сокращении рабочего дня на переговорах с владельцами фабрик.^{719} Брейда и Квит были направлены соответственно в 65-й пехотный Московский Его Величества и в 172-й пехотный Лидский полки под гласный надзор, Левит был также сослан в армию^{720}.

Евреев, участников рабочего движения 1898–1899 гг. ссылали в армию десятками. Так «поступили» на службу Мовша-Янкель Абрамович Эпштейн и Гирш-Янкель Мотелевич Шапирсон (Шапиро). Первый попал рядовым в 197-й пехотный Лифляндский полк в Двинске, второй — в 191-й пехотный резервный Драгичский полк, расквартированный в местечке Яблонка Варшавской губернии^{721}. Оба обладали значительным опытом революционной работы. В 1898–1899 гг. Эпштейн жил в Витебске, где работал литографом (весьма аристократическая профессия по меркам еврейской пролетарской среды) и занимался нелегальной деятельностью. Под кличкой «Альтер» Эпштейн состоял в Двинском еврейском социал-демократическом комитете, одном из наиболее эффективных организаторов еврейской политической борьбы. Двинск был знаменит забастовкой еврейских женщин — работниц спичечно-табачной фабрики, победивших в борьбе за экономические права^{722}. Позже, в 1903 г. на Пасху, в Двинске действовал отряд еврейской самообороны в 300 человек, защищавший еврейское население города от погромщиков^{723}. После подавления стачечного движения в Двинске Эпштейн перебрался в Ригу — финансовый центр Бунда, куда стекались основные средства, собранные в пользу еврейского движения^{724}. В 1901 г. Эпштейн сам создал в Риге Общество для пропаганды социал-демократических идей среди евреев-ремесленников и организовал с этой целью пять рабочих кружков — портных, Шапошников, сапожников, жестянщиков и литографов. Жестянщики составляли основу рабочего движения. Из руководства кружков Эпштейн создал Центральный Комитет еврейского социалдемократического рабочего движения в Риге, а при ЦК — кассу и библиотеку. Сходки происходили на квартире Эпштейна, и здесь к нему примкнул Шапиро. В его функции входила поддержка контактов между руководителями ЦК и мастеровыми, а также сбор денег для рабочей «кассы». Единственной реально работающей кассой была касса жестянщиков, которой вначале руководил некто Соломон, по донесениям полиции, бывавший за границей и отлично владевший русским языком (вполне возможно, что это был Яков Свердлов). Деньги хранились в государственной сберегательной кассе на подставное имя. Во время ареста в кассе оказалось 60 рублей (в Житомире в сезонное время жестянщик зарабатывал 1 рубль в неделю, денег кассы могло хватить на неделю шестидесяти забастовщикам). У Эпштейна была и своя методика ведения пропаганды. Каждый привлекаемый ремесленник сначала знакомился с легкой «жаргонной» литературой. Этот этап назывался «чтение». Затем, когда ремесленник достигал нужной степени развития, он поднимался на ступень «беседы» — знакомства с нелегальной литературой. Наконец, он становился представителем кружка и мог сам набирать учеников. Возможность перевода со ступени на ступень Эпштейн обсуждал на сходках с товарищами.

Эпштейна и Шапиро выдернули из самой гущи рабочего движения: оба были призваны в 1900 г. Прослужив несколько месяцев и узнав об аресте кассы, Эпштейн — под угрозой ареста и сурового наказания — пытался бежать. Побег не удался, Эпштейн был возвращен в полк, но через два года снова бежал — из военного госпиталя Николая Чудотворца в Петербурге, причем на этот раз ему удалось пересечь границу, где он, вероятно, присоединился к работе зарубежных организаций Бунда, особо отметивших его удачный побег^{725}. Шапиро осудили на два месяца одиночной камеры без поражения в правах и оставили в полку^{726}. Из дела, оконченного в 1902 г., не ясно, насколько активно Шапиро участвовал в дальнейших революционных событиях. Вместе с тем, поскольку Шапиро был наказан не за предыдущую подпольную работу и не за пропаганду среди солдат, мы можем предположить, что он, как и многие другие рабочие-активисты, считал военную среду не подходящей для ведения пропаганды.

В армии оказались не только непосредственные организаторы рабочих стачек; армией наказывали и рядовых пропагандистов, распространявших листовки. Так, например, Шлема Новомейский, девятнадцатилетний рабочий фабрики щеток в г. Вержблове, в течение трех лет вел агитацию и противоправительственную пропаганду среди рабочих Сувалкского и Ковельского фабричных районов^{727}. После ареста его направили в 80-й пехотный Кабардинский полк в г. Александровск, впоследствии ставший своеобразным центром агитации солдат и рабочих Кутаисской губернии^{728}. Хаим Лейбусович Гольберг был направлен канониром 5-й батареи в 34-й артиллерийский полк только за то, что вел разговоры о необходимости отобрать землю у помещиков и раздать крестьянам^{729}. Среди донесений МВД, поступивших в марте 1898 г. военному министру Куропаткину, о пришедших в армию с новым набором бывших рабочих-агитаторах абсолютное большинство (шестнадцать из двадцати) — еврейского рабочего происхождения^{730}. Отправляя рабочих — бунтарей и агитаторов в армию, военные и гражданские власти полагались на ее воспитательный характер, тем самым допуская двойную ошибку. Они, во-первых, недооценили степень кардинальных изменений в черте оседлости, породивших новый тип еврея, а во-вторых, переоценили армию, также затронутую предреволюционным брожением. Было бы явным преувеличением считать евреев единственными застрельщиками армейской революционной работы. Вместе с тем очевидно, что, попав в армию, еврейский рабочий — агитатор, хранитель стачечной кассы и пропагандист — оказался мощным катализатором всех тех процессов, которые тлели в солдатской среде. В листовке «Ко всем еврейским рабочим и работницам по поводу рекрутского набора» Бунд напутствовал еврейских рекрутов и благословлял их на организацию классовой борьбы в армии: «… социал-демократические идеи будут освещать темным и забитым солдатам их темный, тернистый путь. Пусть они зовут их под наши красные знамена с тем, чтобы в момент решительной битвы с самодержавием они перешли на нашу сторону»^{731}.

Пролетарская среда новых промышленных центров Польши и Литвы, а также наиболее промышленно развитых регионов черты оседлости вдвойне способствовала проникновению социал-демократических идей в армейскую среду через бывших еврейских пролетариев. Военные власти Виленского и Варшавского военных округов понимали опасность положения и пытались удалять таких солдат в отдаленные округа. Пример с рядовым Гордоном весьма показателен. По агентурным сведениям, Шломо Гордон (Гордин) состоял в белостокском рабочем кружке, говорил на сходках противоправительственные речи, пел преступного содержания песни. Попав в армию по набору, был причислен к 1-му Варшавскому крепостному полку. Во время прохождения вольных работ он близко сошелся с рядовым 89-го пехотного Беломорского полка Азриелем Иудовичем Пинскером. 22 сентября 1901 г. оба были задержаны в Белостоке, судя по протоколу, за нарушение «общественной тишины». Во время обыска у Шломо Гордона был найден фальшивый паспорт на имя Иосифа Рабиновича, а также гродненский фабричный листок «Всеобщего Еврейского Рабочего Союза России и Польши» (т. е. Бунда). Листовка подробно рассказывала о блистательно проведенной в 1899 году стачке на табачной фабрике Шерешевского в Гродно и восхваляла доблесть и стойкость, проявленные девушками-папиросницами, работницами фабрики^{732}. У Пинскера была найдена книга на русском языке «Основы социал-демократии» Карла Каутского, где между прочим говорилось, что главной задачей русского пролетариата должна быть борьба с самодержавием. Формулировка наказания Гордона как нельзя более точно воспроизводит специфику взаимоотношений армии и еврейского населения. Протокол требовал: Гордона «перевести в одну из частей войск, вне фабричного района и вне черты оседлости»^{733}.

Тем активистам из бывших рабочих, кто остался служить в черте оседлости, порой в силу сложившихся обстоятельств приходилось сочетать деятельность военных агитаторов с функциями организаторов рабочего движения. Это была не тривиальная задача. Действительно, войска, размещенные в черте оседлости и Польше, и сама черта оседлости, как сообщающиеся сосуды, благоприятствовали своеобразному совмещению должностей. Опыт рабочего движения мог оказаться незаменимым подспорьем в деле организации армейской пропаганды. Однако превращение еврейских рабочих активистов в армейских агитаторов произошло далеко не сразу. Судьбы бундовских и большевистских агитаторов в армии свидетельствуют, что между функцией рабочего-агитатора и деятельностью армейского пропагандиста существовал неразрешимый конфликт.

Шмуль Мордухович Чужовский, из мещан местечка Чаус, 1885 г. рождения, работал на чулочной фабрике Блиоха в Вильне. В восемнадцатилетнем возрасте он участвовал в демонстрации в Виленском городском театре, за что был арестован и выслан в Восточную Сибирь под гласный надзор. Через два года, вернувшись в Вильну, он проявил недюжинные организаторские способности: создал несколько рабочих кружков, вел агитацию среди работниц чулочной фабрики. Одновременно (вероятно, перед самым призывом в армию) Чужовский приступил к агитации среди солдат. В сентябре 1906 г., во время несанкционированного обыска в доме № 15 по Еврейской улице, где в квартире № 12 проживал Чужовский, в общем коридоре между квартирами 12 и 13 было найдено 434 экземпляра газеты «Солдатский листок», 5 экземпляров прокламации «Наша доля», 21 экземпляр брошюры «Профессиональный союз», экземпляры газеты «Солдатская жизнь» — органа военно-революционного союза Литвы и Белоруссии, а также прокламация «Письмо из казармы», осуждающая беззакония полковых судов. По результатам обыска было заведено дело, но, пока шло следствие, Чужовского призвали в армию. Прослужив несколько месяцев рядовым 3-го Финляндского полка, Чужовский бежал и снова поступил работать на чулочную фабрику. Похоже, он полагал, что в Вильне от него больше пользы, чем в Финляндском полку. Следствие называет его — видимо, не без оснований — главным организатором стачки чулочниц, а состоявшийся над ним военный суд обвинял его в чем угодно — в организации стачки, в дезертирстве, в сотрудничестве с Бундом, — но только не в агитации среди солдат^{734}. Другой бундовец, Ицка Гельчинский, рядовой 12-го драгунского Мариупольского полка из м. Тростяны Белостокского уезда, числился среди активистов социалистического кружка еврейских рабочих и до, и после того, как его призвали в армию. Однако он был осужден военным судом и приговорен к двум месяцам в военной тюрьме не за агитацию среди солдат, а за то, что избил своего однофамильца, который грозился донести на участников рабочих сходок^{735}.

Руководство Бунда знало, что совместить организацию рабочего движения с агитацией среди солдат чрезвычайно трудно, и задолго до революционных событий призывало своих активистов идти в армию и разворачивать там свою работу:

Бунд призывал своих активистов не бояться армии еще и потому, что агитация среди солдат, пусть даже и в стихийной форме, давала свои результаты. Уже в самом начале 1900-х годов командованию северо-западных округов пришлось признать, что нижние чины читают бундовские листовки, обсуждают их между собой и, в обход всех приказов и распоряжений, не спешат доносить о них начальству^{737}.

Призывную кампанию 1902 г. Бунд отметил пространным воззванием, отражавшим его концепцию: солдат есть рабочий в шинели. Воззвание призывало будущих солдат к классовой, преимущественно рабочей, солидарности, формулируя ее в откровенно марксистских метафорах: «Пусть казарма для вас будет школой, где вы научитесь владеть оружием, чтобы умело направить его против наших властителей. Пусть царизм встретит в вас не новых защитников, но новых могильщиков!»^{738}. Пропагандистские усилия Бунд подкреплял непосредственной работой с новобранцами. Так, в Житомире за два дня до призыва (декабрь 1902 г.) еврейские призывники провели сходку в лесу, закончившуюся демонстрацией и пением революционных песен на улицах города^{739}. Ко второй половине 1902 г. агитационная деятельность в армии приняла такой размах, что военный министр Куропаткин потребовал от командующих войсками западных округов немедленно принять меры к ее пресечению. Поводом к его циркуляру послужило донесение командующего Варшавским округом об агитации через почтовую рассылку среди офицерского состава 116-го Малоярославского, 141-го Можайского, 133-го Симферопольского полков, а также о распространении воззваний в местах расположения 65-го Московского, 66-го Бутырского, 21-го драгунского Белорусского полков, 13-й пехотной дивизии. Особенно возмутительным, по мнению Куропаткина, было то, что в агитации оказались замешаны не только гражданские лица или революционеры-агитаторы, но «даже лица, состоящие на действительной военной службе». Военное министерство было явно не готово к такому повороту событий^{740}.

Бундовская агитация в армии началась с легальной формы — обыкновенной почтовой рассылки. Именно на исходящую от нее угрозу указывал Куропаткин в своем циркуляре от 12 августа 1902 г. Агитационные материалы пересылались не только солдатам, но и офицерам. Так, рядовой 150-го пехотного Таманского полка Элиезер Эппельбойм был принят на службу в марте 1899 г., дезертировал через год, перешел границу и добрался до Лондона, откуда принялся рассылать материалы Бунда. Одним из его адресатов был капитан Таманского полка Гунцадзе, получивший в 1902 г. конверт с печатным экземпляром бундовской газеты «Последние известия»^{741}. Пересылка материалов по почте или под видом одобренных для чтения брошюр Министерства просвещения имела довольно широкое применение и пользовалась успехом. В июне 1904 г. управление 29-й артиллерийской бригады доводило до сведения младших офицеров, что командующий войсками распорядился просматривать всю литературу, находящуюся в ведении нижних чинов, «не доверяя обложкам», поскольку агитаторы рассылают по почте подрывную литературу под видом книг, одобренных Министерством просвещения для войска^{742}.

К 1903 г. листовки и воззвания, адресованные непосредственно солдатам и офицерам, прочно вошли в арсенал партийной агитации Бунда. Связь с войсками позволяла революционерам не только распространять листовки, но и отслеживать реакцию на них в казармах. Вот характерный случай из практики витебской военно-революционной организации. «21 июня местной организацией Бунда были удачно распространены в лагерях квартирующих здесь 163-го Ленкоранского-Нашебургского и 164-го Закатальского пехотных полков прокламации “К солдатам” и “К офицерам” в количестве нескольких сот экземпляров. Прокламация “К солдатам” имела большой успех. Солдаты собирались кучками в 10–12 чел., прочитывали ее вслух и оживленно о ней толковали. Один солдат заметил, что если прикажут, стрелять в демонстрантов, то надо стрелять поверх голов». Начальство спохватилось не сразу. Попытки пресечь чтение не обошлись без курьезов. Так, один фельдфебель нашел прокламацию, и, прочитав заглавие «К солдатам», принял ее, по-видимому, за приказ по полку. Он не замедлил созвать свою роту и стал читать прокламацию вслух перед строем. Начал он с подобающей начальственному лицу уверенной интонацией, но по мере чтения на лице его начали появляться признаки все возрастающего недоумения. Наконец, догадавшись, очевидно, в чем дело, он круто оборвал чтение и грозно скомандовал роте «разойтись»^{743}.

Борьба с милитаристскими настроениями занимала особое место в системе пропаганды Бунда, особенно накануне Русско-японской войны^{744}. Главную задачу Бунд видел в том, чтобы разоблачать ложный патриотизм и призывать к революционной борьбе против самодержавия, борьбе справедливой, в отличие от несправедливой и позорной войны царизма на Дальнем Востоке^{745}. В 1904–1905 гг. Бунд широко оперировал тем самым лозунгом «превратить войну империалистическую в гражданскую», на котором строилась впоследствии тактика большевиков в 1914–1917 гг. Судя по популярности антивоенных листовок Бунда среди крестьян, ожидавших призыва, и даже среди солдат, попавших в плен, агитация Бунда велась успешно. Однако у нее была и другая задача, не менее важная с партийной точки зрения, а именно — борьба с внутренним врагом. В антивоенных листовках Бунда, распространявшихся как на русском, так и на идише, среди самых яростных врагов еврейского пролетария фигурировали еврейская буржуазия, раболепски приветствующая военную кампанию, сионисты, подпевающие ура-патриотическому хору, и раввины, благословляющие еврейских солдат на бойню^{746}. Трудно поверить, что Бунд не отдавал себе отчета в том, что такого рода заявления производили весьма различное впечатление на еврейского и на русского солдата, особенно негородского происхождения. Последний, охваченный благородным бунтарским порывом, прочтя такую листовку, утверждался в своих антиеврейских настроениях и готов был видеть в любом мелком еврейском торговце эксплуататора и кровососа. Парадоксально, что, пытаясь вести антипогромную работу в армии, своими узкоклассовыми выпадами Бунд одновременно накалял антиеврейские страсти. Неудивительно, что свидетельства о попытках рядовых солдат предотвратить еврейские погромы перед революцией и в разгар революционных событий столь скудны.

К началу русской революции военно-революционные комитеты Бунда действовали в Витебске, Вильне, Гомеле, Гродно, Житомире, Риге и Ченстохове. Тиражи воззваний и листовок выросли значительно. На каждый полк одного из северо-западных округов в марте — июне 1905 г. приходилось от 300 до 500, а к концу года — от 700 до 3500 листовок^{747}. Такие масштабы агитационной деятельности привели к необходимости распространять листовки непосредственно через еврейских солдат. Через них листовки попадали в казармы, в палатки, на кухни, в канцелярию, на дорожки военных лагерей и в лазареты. В подавляющем большинстве случаев содержание бундовской агитации соответствовало общепринятой социал-демократической платформе. Так, например, среди членов Ченстоховской военно-революционной организации было немало поляков и евреев, занимавшихся распространением листовок и агитацией в Полоцком полку. Менаше Герман (Гершхорн) и Александр Федорчук, еврей и украинец, оба — полковые писари и члены революционной группы, распространяли листовки на идише с текстом о булыгинской Думе. Листовка призывала солдат ответить Думе лозунгом: «Долой самодержавие, да здравствует демократическая республика!»^{748} Вместе с тем листовки Бунда не содержали ничего специфически еврейского: мы не найдем в них ни требований отменить черту оседлости, ни призыва к установлению еврейского равноправия.

Особую популярность листовки Бунда завоевали в разгар Русско-японской войны. Рижский военный комитет, отчеты которого попали в партийную прессу, дает любопытную картину организованной работы в армии во время Дальневосточной кампании. Рижский комитет был создан Федеративным Комитетом Латвийской РСДРП и Бундом на беспартийной основе. В 1904–1905 гг. комитет распространял прокламации в Вяземском, Старорусском, Малоярославском, Новоторжском пехотных полках и в 29-й артиллерийской бригаде. Из 700 листовок, разбросанных в Вяземском полку в августе 1904 г., докладывал комитет, в руках начальства оказалось всего 147. Такой показатель означал не только то, что солдаты, нарушая приказ начальства, отказывались сдавать найденные листовки, но и то, что комитет имел своих людей в полковой канцелярии и мог высчитать коэффициент полезности мероприятия^{749}. Комитет еженедельно собирал солдатские кружки (по 50 чел.), а перед отправкой в летний лагерь устроил собрание в лесу и опубликовал в «Последних известиях» резолюцию собрания (№ 236). Разумеется, не все военные организации могли похвалиться такими успехами. Вести пропаганду среди русских, латышей и евреев оказалось делом сложным, но выполнимым. Совсем иначе дело обстояло в полках, где большинство солдат были выходцами из центральных губерний. Гродненский военно-революционный комитет Бунда жаловался на косность многих солдат — чувашей, черемисов, татар, беспрекословно подчиняющихся начальству. И хотя солдаты не боялись читать листовки открыто, даже в солдатских чайных, тем не менее вести агитационную работу было чрезвычайно трудно. И все-таки за несколько лет работы комитету удалось добиться некоторых успехов: в конце лета 1905 г. в еженедельных сходках участвовало до 110 солдат, представителей полковых комитетов Пермского, Вятского, Петрозаводского, части Устюжского пехотных полков, 26-й артиллерийской бригады^{750}.

К 1905 г. еврейские солдаты, с их допризывным опытом пропагандистской работы, оказались в роли ведущих армейских агитаторов. Военные власти испытывали растерянность: полиция требовала от военно-судного управления привлечь агитаторов к ответственности за антиправительственную деятельность, тогда как сами воинские начальники не находили в их действиях состава преступления и полагали, что они не обязаны заниматься преступлениями, совершенными за пределами армии^{751}. Находясь вне пределов досягаемости полицейского управления и компетенции военного суда, солдаты-агитаторы на короткий, но вместе с тем важный предреволюционный период получили свободу деятельности в армии. Так, Ицка-Залман Левин, канонир 40-й артиллерийской бригады, Гершон Бирковский, рядовой Усть-двинского пехотного полка, и Арон Милявский, рядовой 29-го Черниговского полка, были привлечены до поступления на службу к формальному жандармскому дознанию. Их обвиняли в «расклейке и подбрасывании» преступных прокламаций «К товарищам новобранцам». Дело троих солдат из евреев пересылали из управления Министерства юстиции военному министру, затем в военно-судное управление и в конечном счете вынесли решение: никаких свидетельств вины не обнаружено, дело прекратить. Причем генерал-лейтенант Маслюков даже отменил рекомендованный управлением «негласный, но бдительный надзор»^{752}.

Агитация, проводимая еврейскими солдатами, не была чем-то исключительным: агитацию вели и жители городов, где квартировали войска. Распространение листовок между 1905 и 1907 гг., при том что оно было наказуемо, представляло собой неотъемлемую черту социального быта, а не деяние героев-одиночек. Командир 62-й пехотной дивизии из Двинска жаловался: евреи в открытую раздают прокламации нижним чинам разных частей гарнизона, причем не на главных улицах города, а на своих; пьяницам «жиды прокламаций не дают»; городовые уклоняются от оказания содействия нижним чинам в деле задержания преступников; толпе евреев удается отбить задержанных; солдаты, добавлял уже от себя командир дивизии, «озлоблены на этих смуту сеющих жидов до последней степени». Тем не менее, утверждает командир дивизии, «я знаю, что жиды, несмотря на их происки, не надеются привлечь на свою сторону нижних чинов командуемой мной дивизии». Кроме двух последних заявлений, все остальные обвинения вполне соответствуют действительности. Два последних опроверг сам двинский полицмейстер. На требование командира дивизии вмешаться и прекратить раздачу евреями прокламаций нижним чинам полицмейстер ответил: «Пусть нижние чины меньше шатаются поодиночке по городу»^{753}, дав понять, что солдаты сознательно ходят в еврейские районы за прокламациями и отдают себе отчет в своих действиях. Так что комдиву самому следует позаботиться о войсковой дисциплине.

При всем опыте и активности бундовских агитаторов за пределами армии свидетельства их агитационной работы среди солдат чрезвычайно скудны. Мы не находим бундовцев среди организаторов важнейших военных выступлений 1905–1907 гг. Классовый подход сузил масштаб бундовской пропаганды и снизил ее эффективность. Бундовская агитация против социального гнета никак не способствовала смягчению конфликта между солдатом крестьянского происхождения и еврейским мелким торговцем. И хотя впоследствии две главные революционнее партии, СР и СД, заимствовали и методы работы Бунда в армии, и поставили себе на службу сеть бундовских солдатских агитаторов, совершенно очевидно, что своей узколобой социалистической пропагандой, начисто лишенной национального содержания, Бунд косвенно провоцировал погромные настроения среди солдат.

Второй важнейшей политической группой, агитирующей среди солдат, были социалисты-революционеры (СР), опиравшиеся в своей программе на крестьянский бунт и индивидуальный террор^{754}. В целом и до революции, и после СР рассматривали армию как крестьянский анклав и, призывая к бунту, взывали прежде всего к особой крестьянской ментальности солдата. В 1901 г. различные группы СР выразили желание объединить усилия, а первый свой учредительный съезд партия провела в 1905 г., однако непосредственную работу в войсках СР начали гораздо раньше — вероятно, уже в 1900 г., когда минская группа СР раздобыла у бундовцев свой первый печатный станок. Эта группа, именующая себя Рабочей партией политического освобождения России, среди восьми важнейших пунктов своей деятельности в мирное время четвертым пунктом — вслед за агитацией в среде интеллигенции и пролетариата — ставила ведение пропаганды в войсках^{755}. И этот пункт не был пустой фразой — в самой первой программе объединенных групп СР 1901 г. работа в войсках приобрела очертания продуманной концепции: «…ввиду важной роли войск при учащающихся случаях стачек и аграрных бунтов мы, в числе прочих приемов подготовления революции, стоим за почти забытую теперь пропаганду и агитацию в армии, даже лучшие элементы которой, как мы могли убедиться в последнее время, оставлены в стороне современными пропагандистами»^{756}.

На первый взгляд, работа в армии лежала в стороне от непосредственных интересов СР, тем не менее она была логическим следствием их партийной политики. СР отдавали себе отчет в том, что крестьянство еще не созрело для массовых выступлений, и потому работу в пролетарской среде следовало рассматривать как временную, но необходимую меру. Таким образом, призывы новобранцев из крупных городов затрагивали интересы СР. Кроме того, поскольку среди солдат пехотных полков крестьяне составляли подавляющее большинство, это обстоятельство также требовало включить войска в объект пропаганды СР. Позже, в разгар революции, СР предложили собирать в каждой волости комитеты сознательных крестьян, чтобы они оказывали воздействие на своих сыновей и братьев, служащих в войсках, «посылкой писем и наказов»^{757}. Наконец, СР уделяли особое внимание регионам и социальным группам, находящимся в особо угнетенном положении и готовым к социальному взрыву. Среди таких групп СР называли сектантские поселения, местности, охваченные крестьянскими волнениями, голодающие губернии и пр. В целом для крестьянской солдатской массы рядовые из евреев были первыми и безусловными единомышленниками в деле революционной пропаганды. Если в полку нужно было найти помощника по распространению прокламаций, первый, к кому обращались, был еврейский солдат. Парадоксально, но черносотенная пропаганда, обвинявшая евреев в разложении армии, потрудилась для этого не меньше, чем Бунд^{758}.

Накануне мобилизации 1904 г. новобранцы, которым предстояла отправка в Маньчжурию защищать мало кому понятные имперские интересы, оказались в числе тех самых социальных групп, на которые была обращена пропаганда СР. К этому времени, как докладывали СР в 1904 г. социалистическому конгрессу в Амстердаме, комитеты СР функционировали в 26 городах России, включающих Вильну, Курск, Нижний Новгород, Минск, Севастополь^{759}. Циркуляр СР, разосланный всем комитетам партии в декабре 1904 г., отмечал, что война создала особо благоприятные условия для борьбы с режимом. Поэтому «комитетам следует быть осведомленными о том, когда в их местностях или смежных с ними предполагается мобилизация, и заранее готовиться к таковой стягиванием к себе агитаторов и заготовлением в достаточном количестве предназначенной для таких случаев литературы, когда же соберутся сами призывные и в них проявится крайняя степень недовольства в форме буйства, надо пытаться направить волнующуюся толпу на воинские присутствия… и вообще превращать такие волнения из стихийного буйства в сознательный отказ от следования на Дальний Восток»^{760}.

Таким образом, «внесение оппозиционной и революционной заразы в войско» (по формулировке Чернова, одного из партийных руководителей) в течение пяти лет, предшествовавших первой русской революции, стояло на повестке дня СР как один из важных, но не первостепенно важных пунктов программы. 1905 год заставил СР пересмотреть свои приоритеты. Результаты солдатских выступлений в Кронштадте и Свеаборге, подготовленных СР, оказались настолько важными для дальнейшей судьбы революции, что на Первом съезде СР комиссия ЦК съезда поставила «агитационную и организационную работу среди войск» перед святая святых СР — террористической деятельностью^{761}. А на Втором экстренном съезде СР 1907 г. один из участников съезда прямо заявил, что главные движущие силы революции — это железнодорожная стачка, переносящая революцию в деревню, и, разумеется, революционное движение в войсках. Готовясь к отчету о своей деятельности на Штуттгартском социалистическом конгрессе и подводя итоги своей деятельности во время революции, СР с гордостью отмечали ощутимые результаты своей работы среди войск: «Многочисленные военные организации, союзы офицеров, созданные нашей партией, литература и периодическая нелегальная пресса для пропаганды среди военных — все это свидетельствует, что наша партия глубоко интересуется этим вопросом и может сказать свое слово в этом вопросе на международном съезде»^{762}.

Повторяя основные тактические приемы Бунда, СР также уделяли важное место пропаганде среди тех, кто оказался в призывных списках, но еще не попал в жесткие рамки казарменного быта. Если полиция заводила дела на новобранцев, замешанных в пропагандистской деятельности, следствие порой настигало их уже в армии. Так, в июле 1903 г. Меиру-Ицхаку Пилиповскому, рядовому 188-го резервного Красноставского полка, предъявили обвинение в государственном преступлении за хранение прокламаций противоправительственного содержания. Оказалось, что за год до этого, 7 ноября 1902 г., в г. Бердичеве городовой задержал некоего Хаима Бараца. По дороге в участок Барац выбросил хранившиеся у него бумаги — три экземпляра листовки екатеринославского комитета партии СР «К рекрутам-новобранцам», где рассказывалось о тяжелом положении отбывающих воинскую повинность. После допроса Бараца был произведен обыск у Пилиповского, в чьем доме Барац гостил накануне. У Пилиповского были найдены прокламации Бунда на еврейском языке «К еврейским рабочим рекрутам». Следствие предложило рядового Пилиповского после дознания отослать в дальний округ под бдительный надзор (в общем, достаточно мягкое наказание), однако резолюция Николая II, полученная статс-секретарем Муравьевым, налагала менее жесткое наказание: подвергнуть дисциплинарному взысканию^{763}.

Солдаты-евреи принимали живейшее участие в выработке солдатских требований и подготовке организованных выступлений. Так, например, канониры 14-й артбригады Лазарь Шкляр и Ицко Рыбак с самого начала своей службы — с октября 1905 г. — раздавали артиллеристам газету СР «Военный листок» и устраивали сходки в лесах за Днепром, а в дальнейшем выступили участниками военного бунта Киевского гарнизона^{764}. Среди обвиняемых по делу военных и боевых организаций, которое рассматривалось Киевским военно-окружным судом, еврейские солдаты составляли треть. Киевский военный комитет готовил выступление в 41-м Селенгинском полку и в 21-м саперном батальоне. Выступление переросло в стихийный мятеж, вспыхнувший на следующий день после разгона Второй думы. Получив от провокатора сведения о готовящемся вооруженном восстании, охранное отделение арестовало 85 наиболее активных членов революционных организаций, а исполняющий обязанности начальника военного округа распорядился о безотлагательных мерах по подавлению беспорядков. Селенгинский полк не успел выступить, а 21-й саперный батальон после непродолжительной перестрелки сложил оружие. Генерал Сухомлинов рапортовал Николаю II, что попытки вооруженного восстания в Киевском гарнизоне с 4 на 5 июля 1907 г. были быстро подавлены. Социал-демократы обвиняли социалистов-революционеров в провале восстания, несвоевременного и неподготовленного, а последние оправдывались тем, что не сумели сладить с солдатской военной организацией, решившей поднять восстание во что бы то ни стало^{765}.

А пока партийные группы разбирались, кто виноват в провале, дознание выявило зачинщиков и участников. С весны 1907 г. СР вели агитацию среди нижних чинов Селенгинского полка, готовя их к вооруженному восстанию и ниспровержению режима. Когда полк вышел из казарм в лагерь на Сырце, сходки агитаторов из СР и солдат участились. Они проводились на Лукьяновском и Еврейском кладбищах Киева (оба находились вблизи еврейских окраин города). Бунт полка было решено приурочить к роспуску Думы. На представителей из солдатской среды была возложена вербовка новичков, а также захват оружия в день мятежа. Пятерых участников мятежа 21-го саперного батальона — четырех русских и одного грузина — приговорили к расстрелу. Из тридцати пяти представителей солдатской военной организации Селенгинского полка, названных провокатором, по крайней мере семеро, т. е. 20 %, составляли евреи. Среди них — двадцатилетние рядовые Арон Лазовский, Овсей Шабсис, Авраам Цветанский, Абрам Кирпонос, Арон Домашницкий, а также Грибис и Куцекон. Шабсис, по свидетельству унтер-офицера Коровина, агитировал среди нижних чинов против государя. Цветанский приносил из города прокламации, разбрасывал их в полку и читал их солдатам, призывая изменить образ правления в России. Цветанский получал листовки у «Паши» — Прасковьи (sic!) Вайнерман, у которой во время обыска были изъяты боевые патроны, а также революционная литература. Прокламации для Селенгинского полка печатались, судя по документам, в типографии областного украинского комитета партии СР, арестованной 23 сентября 1907 г. Все еврейские участники заговора получили от 4 до 6 лет каторги^{766}. Такое сравнительно мягкое наказание свидетельствует о том, что в этой группе СР евреи — штатские и нижние военные чины — были рядовыми членами организации, выполнявшими вторичные функции.

Тесную связь с Селенгинским полком поддерживала Белоцерковская военно-революционная организация киевского комитета СР, во главе которого стоял Петр Высоцкий. Агитация велась в 9-м уланском Бугском полку, в 6-м и 7-м мортирных артиллерийских дивизионах. Сборы солдат происходили в двух местах: на квартире местной проститутки неизвестного имени и происхождения и в молочной лавке Файвела Найдиса, расположенной у казарм (сын Файвела Арий раздавал литературу солдатам прямо в лавке). Связь с мортирными дивизионами осуществлялась через канонира Абрама Рахмановича, приносившего литературу от Найдиса в казармы. Непосредственное участие в сходках принимал ротный писарь Семен Галкин. Когда деятельность организации СР в Белой Церкви была подавлена, оказалось, что из одиннадцати ее активистов пятеро были евреями и что вся их подрывная деятельность сводилась к распространению листовок^{767}.

Вопрос о выборе между службой в армии и революционной работой стоял не только перед активистами Бунда. Уйдя в запас или в бега, еврейские солдаты продолжали социалистическую пропаганду. Еще до революции наибольшие волнения были замечены среди запасных, вернувшихся к станку и плугу и призванных по военной мобилизации^{768}. Не прекратили агитационной деятельности и те, кто дезертировал. Так случилось, например, с Хаимом Белостоком, дезертировавшим специально для того, чтобы вести пропаганду. Рядовой 50-го драгунского Иркутского полка Хаим-Нохим Самойлович Белосток поступил на службу 20 октября 1903 г., через несколько месяцев бежал, влился в Херсонское отделение партии СР и с подложным паспортом в кармане на имя Андрея Миклашева занялся пропагандой среди крестьян. Белосток-Миклашев был арестован только через два года, в июле 1906 г., вместе со своим напарником, поляком Стефаном Пиотровским, студентом Императорского Новороссийского университета. У них было найдено 37 экземпляров прокламаций о разгоне Думы, 34 экземпляра Манифеста Думы, бланки-образцы для сельских сходов, а также издания «О земле», «Что нужно крестьянину», «Чего хотят люди, ходящие с красным флагом», которые по циркулярам Главного управления по делам печати № 11230 были изъяты из обращения. У Белостока-Миклашева изъяли браунинг и 34 патрона к нему. Попался Белосток-Миклашев случайно — не потому, что его выдали крестьяне: приставу Херсонского уезда показались странными двое молодых людей со свертками, гуляющие по сельской местности. Пиотровский, признанный неврастеником и отпущенный на свободу, признался, что сотрудничает с херсонскими СР. Белосток, обвиненный в распространении среди крестьян брошюр, призывающих к ниспровержению строя, был сослан на шесть лет в каторжные работы. Любопытно, что Белосток дезертировал из армии для того, чтобы заняться агитацией среди крестьян: вероятно, он считал, что и в 1907 г. армия все еще была менее пригодна для пропаганды, чем отсталое крестьянство^{769}.

Когда к 1907 г. наметились ощутимый спад революционной активности в армии и ужесточение режима в целом, СР, все еще надеясь на новый всплеск революционного движения, спешно начали менять тактику работы в войсках. 15 декабря организационное бюро СР, отметив усилившиеся репрессии и поправение государственной политики, приняло решение о необходимости углубить пропаганду, выдвинув на первый план качество пропагандистской работы. С этой целью СР решили воспользоваться так и не реализованными предложениями СД и приступить к созданию среди солдат ядра СР, подобного ячейкам СД. 20 августа 1907 г. организационное бюро при ЦК СР распространило листовку о способах работы в армии. Главная ее мысль сводилась к тому, что армия — чрезвычайно косный механизм; попытки вторгнуться в его работу связаны со значительными жертвами. Единственный способ вести агитацию в войсках — через допризывную работу^{770}.

Евреи, таким образом, выполняли служебные функции в военных комитетах СР; мы не находим еврейских солдат среди главных зачинщиков вооруженных выступлений войск Киевского военного округа, таких, например, как выступление саперов под командованием Жадановского. Евреи — члены военно-революционных комитетов СР составляли незначительную часть от 2600–2800 еврейских солдат, несущих службу в полках Киевского военного округа. Последние выбрали либо лояльность режиму, либо такие формы социального протеста, которые вписывались в рамки либерализации армии. Деятельность солдат-евреев в комитетах СР была ограниченной еще и потому, что сама тактика СР в армии имела ограниченный характер. Только к концу первой русской революции СР научились думать об армии как о профессиональном военном сословии, а не как о массе вооруженных и недисциплинированных крестьян.

Социал-демократы (СД) представляли собой третью группу, агитирующую в армии. Основой вооруженного восстания, с точки зрения большевиков, должен стать вооруженный народ, а не армия. Поэтому боевым организациям и дружинам РСДРП уделяла значительное внимание, отводя армии и ее военным комитетам вторичную, пассивную и подсобную роль в революции.

Представление СД о работе в армии скорее было утопической иллюзией, чем практическим руководством. Оно основывалось на убеждении, что, как только начнется вооруженное восстание, армия автоматически перейдет на сторону восставшего народа. В революции армия представлялась СД не иначе как служанкой вооруженного пролетариата, обязанной поддержать его в борьбе. Движущей силой революционного восстания должны были стать боевые организации (дружины), т. е. группы вооруженных рабочих, которые не стоит путать с военными комитетами, кружками революционно настроенных солдат и офицеров. СД как раз и не собирались опираться на последних, полностью полагаясь на первые. Именно поэтому в 1905 г. так остро стоял на повестке дня вопрос о поиске заграничных источников вооружения народа. Под революционной армией СД понимали как раз вооруженный народ, а не распропагандированную армию. Армии вообще, по замыслу СД, не оставалось места в стране победившей революции: она преобразовывалась в народную милицию. Достаточно принять такую трактовку понятий — разумеется, идущую вразрез с ортодоксальной советской историографией, — чтобы стало очевидным, как мало СД уделяли внимания работе в армии. СД не утруждали себя формулировкой специфических и доходчивых обращений к солдату. Назидательный и лапидарный тон большевистских листовок, призывавших войска выйти к народу и присоединиться к его борьбе, порой раздражал даже распропагандированных солдат своим узкопартийным подходом и трескучими штампами, мало что говорящими простому солдату. При всей разработанности ленинской тактики работы в армии у большевиков не было глубокой позитивной программы, в которой армии было бы отведено соответствующее ей место.

Работы Ленина 1905–1907 гг. пестрят высказываниями о революционной армии: о необходимости ее организовать^{771}, разбить на малые отряды и вооружить^{772}, поднять на вооруженное восстание^{773}. Однако во всех этих случаях Ленин говорит не об армии в точном смысле слова, а только о вооруженном народе, прообразе будущей народной милиции^{774}. Армии как таковой как бы и вовсе не существовало. Попытки привлечь армию к выполнению революционных задач Ленин рассматривал как меньшевистский, буржуазный лозунг^{775}. Не раньше ноября 1905 г. Ленин заговорил об армии в новом ключе, требуя уделить ей особое внимание: привлечь солдат на рабочие собрания, устроить агитацию в войске, наряду с армией рабочих создать кадры революционеров в войске^{776}. Однако никаких партийных директив по этому поводу принято не было. Важнейшие военные мятежи (петербургский или севастопольский) Ленин приветствовал пост-факту м. Он ни словом не упомянул какое бы то ни было участие СД в их подготовке и не пытался поставить вопрос о работе в армии «надлежащим образом»^{777}.

Ленинская мысль о том, что пропаганду в армии следует начинать еще до призыва — в среде будущих новобранцев, еще раз подчеркивала значение агитационной деятельности, начатой СР и Бундом. Полномасштабную агитацию в армии большевики начали не раньше 1905 г. и относились к ней как к безусловно вторичной по отношению к пропаганде в рабочей среде. Даже марксистские историографы, обычно приписывающие агитационную работу в армии большевикам, выступали с мягкой критикой их запоздалого участия — в отличие от Бунда, меньшевиков и СР — в подготовке военных организаций^{778}. Солдатская среда, по преимуществу крестьянская, считалась невосприимчивой к идеалам социал-демократии, поэтому она была отдана «на откуп» СР, нацеленным на подготовку крестьянского восстания, и Бунду, который вел агитацию по национальным каналам, через еврейских солдат. Позже к этим двум основным организаторам революционной деятельности в армии присоединились меньшевики. Большевики подключились — вяло и с запозданием — не ранее второй половины 1905 г. Большевистский орган «Пролетарий» (№ 9, 1906) приводил характерный пример из выступления одного из авторитетных лиц, присутствовавших с совещательным голосом на первой конференции боевых и военных организаций РСДРП в Таммерфорсе: «Попал в нашу организацию меньшевик; думали, думали мы, как от него отделаться, и, под конец, отрядили работать в войсках. Не нужно, конечно, рассказывать подобных анекдотов-фактов, чтобы судить о настоящем положении военных организаций в партии»^{779}. На IV объединительном съезде СД в Стокгольме прозвучала серьезная критика из среды большевиков (Ярославский) по адресу военной политики партии: «То же самое несерьезное, — я бы сказал, — пренебрежительное отношение проявляет большинство съезда к вопросу о работе в армии. Работа носит неорганизованный, кустарнический характер. Масса революционной энергии в армии пропадает неиспользованной. У нас военные организации не связаны друг с другом. И сколько раз мы теряли возможность планомерно использовать эту огромную силу. Когда в Москве происходило восстание, Н-ская артиллерия рвалась в Москву, а мы не знали этого и ничего не сделали, чтобы использовать такую силу. Когда “Потемкин” уже ушел из Одессы, когда все организации (большевики, меньшевики, бундовцы) не смогли использовать этот неслыханный, колоссальный факт, член или агент ЦК на лодке поехал за броненосцем, чтобы дать ему лозунг! Вот каковы результаты нашей работы в войсках»^{780}.

Наиболее заметной среди разрозненных военных организаций СД была петербургская. В октябре 1905 г. в Кронштадте вспыхнуло восстание, в котором приняло участие около 3000 матросов и 1500 солдат. Спровоцировав погром и втянув в него участников восстания, правительству удалось в течение двух дней восстание подавить. Военно-полевые суды грозили расстрелом нескольким тысячам солдат и матросов. В ответ на готовящуюся расправу над участниками восстания 119 232 рабочих из 526 промышленных предприятий Петербурга объявили всеобщую забастовку. Чтобы не оставить столицу без электричества, на бастовавшие электростанции направили солдат — учащихся Петербургской электротехнической школы, отличавшихся высоким процентом революционно настроенных солдат, выходцев из рабочей среды^{781}. Некоторые солдаты отказались работать по убеждению, другие сослались на невыплату жалованья и невыдачу хлебных денег и также отказались работать, а 11 ноября вся электротехническая рота решила поддержать ноябрьскую забастовку, не выступать штрейкбрехерами и не участвовать в подавлении забастовки^{782}. 14 ноября, придя с парада, солдаты составили список требований, взяв за основу требования гродненских артиллеристов, записанные, с поправками и дополнениями, рядовыми Ивановым и Зенгловичем, русским и евреем. В тот же день требования были переданы командиру роты капитану Жерве^{783}. Кроме чисто экономических требований об улучшении бытовых условий список включал требования свободного доступа в библиотеки, выписку на казенный счет газет и журналов, прекращение обысков, отказ от выполнения полицейских функций и свободу ротных собраний. Под предлогом переговоров электротехников вызвали во второй этаж казармы, где по приказу товарища генерал-инспектора по инженерной части солдаты лейб-гвардии Павловского полка их окружили и арестовали. В петербургских войсках было относительно спокойно, поэтому с электротехниками разделались быстро. 144 солдата арестовали и заключили Петропавловскую крепость^{784}. Во время ведения следствия делу решили не придавать политического характера, поэтому приговоры были довольно мягкими: 38 человек приговорены к заключению в дисциплинарный батальон сроком от 1 до 3 лет, 45 человек — в военную тюрьму от 1 до 4 месяцев. Волнение в электротехнической школе было первым революционным выступлением петербургских солдат. Некоторые из них, такие как рядовой из крестьян Иван Кутырев, вернулись в марте 1907 г. из дисциплинарного батальона в школу и продолжили агитационную работу, организовав кружок «сознательных солдат»^{785}. Сам Кутырев вышел на связь с петербургским военным социал-демократическим комитетом. В этом комитете, состав которого из-за арестов несколько раз менялся, выдающуюся роль играли евреи — студенты, солдаты, жители Петербурга.

Одним из них был Емельян Ярославский (в 1920-е годы — глава Центральной контрольной комиссии российской компартии), точнее — Мейта-Иуда Губельман. Двадцати одного года Губельман был призван в армию, в 18-й Восточно-Сибирский полк. За год до армии он вступил в социал-демократическую партию и организовал первый в Забайкалье рабочий кружок^{786}. Оказавшись в армии, Губельман развернул агитацию среди солдат. Марксистские источники умалчивают, но военно-судное управление утверждает однозначно, что, отслужив два года, Губельман бежал со службы — возможно, опасаясь ареста за революционную агитацию^{787}. В 1901 г. он уехал за границу и возвратился с багажом нелегальной литературы. В 1904 г. он провел более полугода под арестом по делу о принадлежности к социал-демократической партии, а с января 1905 г. приступил к агитации среди военных Петербурга. Аресты среди петербургских большевиков вынудили его уехать из столицы. Под именем Степана Красильникова он работал в Одесском комитете СД, а затем занимался революционной агитацией в Туле и Ярославле. Именно здесь он выбрал себе свой революционный псевдоним «Ярославский», под которым он и попал в историю социалистического движения, хотя в документах охранки и военно-судного управления он по-прежнему именовался Губельманом. В конце 1905 г. Губельман приехал в Москву, где заново создал военную организацию, а в ноябре 1906-го представлял ее на первой конференции военно-боевых организаций, где выступал также представителем военных комитетов Ярославля, Екатеринослава и Ростова.

В среде влиятельных социал-демократов Ярославский оставался в абсолютном меньшинстве по вопросу о военных организациях, но он настойчиво проводил свою линию. На IV объединительном съезде социал-демократической партии в Стокгольме Ярославский резко выступил против большинства съезда, недооценивающего значение работы в армии, и добился включения в резолюцию съезда требования о созыве конференции военных организаций. Ярославский выделялся среди многих большевистских активистов глубоким пониманием армии^{788}. Возможно, поэтому его участие в воссоздании петербургской военно-революционной организации оказалось решающим. В 1906 г. петербургскую военную организацию социал-демократической партии возглавляли студенты — Борис Воробьев, Моисей Зунделевич и Борис Сергиевский. Для удобства пропаганды войска Петербургского военного округа были разделены на районы. Всего военная организация имела 21 активного пропагандиста, из них 8 евреев. Иосиф Шмулевич Веллер, студент Бакинского реального училища, отвечал за второй городской район. Студент Петербургского университета Моисей Зунделевич — за Выборгский и Петербургский районы. За Александро-Невский полк отвечал Моисей Лазуркин, изучавший в Петербургском университете юриспруденцию. Хана Магарил, студентка акушерских курсов из Витебска, вела пропаганду среди войск в Охтском районе. Единственный из всех еврейских пропагандистов выходец из крупной буржуазии, сын купца 1-й гильдии Яков Вишняк работал с солдатами 2-го городского района. Сара Корнблит отвечала за Петербургский район, а наборщик Давид Гершанович вел агитацию среди солдат Санкт-Петербургской крепости. Наконец, Залман Либерман, журналист и фармацевт, вольнослушатель Московского университета, исполнял функции летучего пропагандиста^{789}. Таким образом, в Петербурге военная организация насчитывала 38 % евреев. А если учесть и других пропагандистов и помощников, не входивших в ЦК, то эта цифра окажется еще большей. Участие евреев в работе военной организации не уменьшилось и после арестов ноября — декабря 1906 г., когда ее возглавил Губельман.

Старые кантонисты в Еврейской богадельне им. М.А. Гинсбурга. СПб., 5-я Линия В.О., д. 50. 1914 г.

Фото С. Юдовина. Фонд Музея Петербургского еврейского историко-этнографического общества. Коллекция Центра «Петербургская иудаика»

Эхиль Гильбартович, слесарь Харьковского паровозоремонтного завода, рядовой 184-го Варшавского пехотного полка, участник Русско-японской войны. 1908 г. Харьков.

Герман Иоффе, рядовой 166-го Ровенского пехотного полка. Тарное. Надпись на обороте фотографии:

«На добрую память дорогому брату М. Иоффе от брата Германа».

Неизвестные. 1913–1914 гг.

Из коллекции И.И. Каган.

Мотль (Матвей) Гиникович Федоровский. Надпись на обороте:

«В память дня прибытия моего на позицию. — Ваш сын М. Федоровский.» 1914 г. (?)

Фельдфебель Нафтула Янкелевич Кагановский. 1914 г. Рязань.

Владимир Шнейдерман на фронте. 1914 г. Фото приложено к письму, поздравляющему семью с Ханукой.

Берл Венгеров. Нестроевой старшего разряда 410-го Усманского резервного полка. 1914 г.

В немецком плену. 1915 г. В первом ряду второй слева — Борис Засновский, участник Русско-японской войны, флейтист.

Спринцин Ефим (Хаим) Ильич.

Серпухов. 11 декабря 1916 г.

Надпись на обороте фотографии (с исправлением ошибок):

«На память дорогой сестре Хае. Желаю тебе здоровья и счастья. Твой брат Аврам Лурье». 1916 г.

Вольноопределяющийся Шимон Меирович Штерн (Семен Васильевич Петровский). 1916 г. Одесса.

Открытка конца XIX — начала XX в. «Походная жизнь. Закупка кавалеристами фуража у еврея».

«Наконец-то дома». Почтовая открытка времен Первой русской революции с репродукцией картины академика Академии художеств М. Маймона (1860–1924) «Опять на родине»

(Коллекция Центра «Петербургская иудаика»).

Памятник 500-м еврейским солдатам, погибшим при обороне Севастополя. Севастопольское еврейское военное кладбище. 1864 г. Скульптор Франсуа Вернет (1800–1865).

Фрагменты памятника. Надпись на древнееврейском языке «Идут от силы к силе и каждый из них предстанет пред Господом на Сионе. Кн. Псалмов 84. 8.

Драгоценна в глазах Господа смерть его праведников. Кн. Псалмов 116. 16»

(В Синодальной Библии — Пс. 83: 8 и 115:6).

Киев, ул. Межигорская 3/7. В одной из квартир этого дома размещалась солдатская молельня.

Военная организация, по преимуществу большевистская, стремилась к созданию организационных партийных ячеек в каждой из воинских частей. Большевики, как было отмечено следствием, отличались от меньшевиков новой тактикой — а именно строительством ячеек среди солдат. Не пропаганда вообще, как требовали меньшевики, а именно солдатские ячейки должны были послужить реальной силой при вооруженном восстании. Главным орудием пропаганды служила большевистская газета «Казарма», которую нелегально печатал и тайно складировал в доме № 6 по Харьковской улице Михель Евнович Левин, главный техник петербургской военной организации. Кроме нее в полках распространяли и другие издания — «Голос солдата», «Солдатская газета», «Солдатская беседа». Прокламации военной организации призывали солдат к открытому неповиновению. При аресте у Сары Корнблит (действовавшей под псевдонимом Крижановская) были отобраны 132 экземпляра газеты «Казарма» и листовки с призывом: «Окажите сопротивление вашему начальству, — покажите, что вы знаете, как обращаться с ружьями и штыком».

Евреи-агитаторы скрывали свои имена — из соображений безопасности и для удобства ведения пропаганды. Иосиф Веллер представлялся солдатам как «Николай», Хана Берлин — как «Дуня». Основой для выбора того или иного солдата организатором ячейки служили рекомендательные письма от земляков. Кто-то из одесских подпольщиков написал Веллеру, что рядовой лейб-гвардии стрелкового полка Смычковский, недавно прибывший из Одессы, отличный помощник в деле распространения революционной пропаганды среди нижних чинов. Веллер («Николай») пришел к Смычковскому в полк и попросил его собрать человек десять солдат, чтобы начать с ними работу, пообещав в дальнейшем снять для солдатских сходок квартиру поближе к казармам. Арест Веллера под Петербургом сорвал работу организации СД. Вслед за Веллером в казарме лейб-гвардейского полка арестовали семнадцатилетнюю Хану Берлин. Ей было предъявлено обвинение в попытке привлечь рядового Смычковского к делу революционной агитации и в попытке организовать революционные ячейки среди солдат^{790}.

Весной 1907 г. военный комитет Петербургской организации СД подготовил «Наказ частей войск Санкт-Петербургского гарнизона членам Государственной Думы». Пять представителей комитета — матрос гвардейского экипажа Алексей Архипов, ефрейтор воздухоплавательного парка Константин Колясников, рядовой электротехнической роты Иван Кутырев, ефрейтор 145-го Новочеркасского полка Исай Эпштейн и рядовой 1-го Хоперского казачьего полка Тимофей Долгов — отправились к депутату Государственной думы Озолу, в чьем доме, по странному стечению обстоятельств, присутствовало 35 членов Думы, представителей фракции Народной свободы^{791}. К солдатам вышел член Думы Лонгин Герус. В разговоре с солдатами Герус расспрашивал о настроениях в войсках, интересовался, на чьей стороне окажутся войска, если будет распущена Дума, и выразил пожелание, чтобы в войсках было как можно больше сознательных солдат. Герус принял «Наказ» и пообещал представить его в Думе. Меньше чем через час после ухода солдат в дом Озола нагрянула петербургская охранка. Не обращая внимания на протесты членов Думы, полиция провела обыск и произвела аресты. Затем последовал обыск в помещении думской фракции. Во время обыска был изъят «Наказ», которому так и не суждено было стать предметом думского обсуждения, а также 27 различных бумаг поддержки фракции (из них 6 оказались письмами поддержки фракции от рабочих организаций Бунда). Сразу вслед за изъятием «Наказа» прошли массовые аресты, практически обезглавившие петербургский военный комитет. Одновременно петербургская полиция предложила Думе временно отстранить от участия в собраниях Думы 55 ее членов и согласиться на арест 16^{792}.

После провала военной организации в Петербурге работа с войсками перешла ко вновь созданному городскому комитету. Возглавил работу по восстановлению связей в войсках Губельман. Человек поразительной энергии и бесстрашия, Губельман набирал новых членов военной организации среди петербургских студентов прямо в университетской столовой. За два с половиной месяца он собрал комитет из 33 человек. К февралю 1907 г. комитет наладил связи с 310 солдатами, ведущими работу в полках. Вместе с Губельманом в военной организации работали евреи Меер Трилиссер, Лейзер Браво, Иосиф Лазовский, Мера Фишер, лютеранин Иван Фельдман, православные Станислав Богоносов, Михаил и Давид Агибаловы. Лейзер Браво 20 лет, из мещан города Александровска, был помощником организатора Новочеркасского полка, к слову, служившего для войск Петербургского военного округа «школой солдата революционера»^{793}. Вместе с другими членами комитета — Александром Сельским и Мовшей Тильманом, рядовыми 198-го Александро-Невского полка, он служил важным звеном между СД Петербурга и крупнейшими военными подразделениями города. Сам он работал подмастерьем в чулочном магазине. Его квартира в Эртелевом переулке использовалась как склад литературы. Неизвестно, когда Браво начал агитировать солдат-электротехников и участвовал ли он в подготовке волнений ноября 1905 г. Но в 1906–1907 гг. Браво регулярно ходил в электротехническую школу, где вел работу с солдатами в коридорах на перерывах между занятиями. Через Иосифа Пейсаховича Лазовского, рядового, из рабочих-переплетчиков, Браво передавал литературу в запасной батальон 145-го пехотного полка, где проходил службу Лазовский. Ефрейтор Исайя Соломонович Эпштейн получал от Браво брошюры и листовки и доставлял их в Новочеркасский полк. Мовша Нотович Тильман, рядовой и член полкового комитета, разбрасывал прокламации в казармах и во дворе своего Александро-Невского пехотного полка, где вместе с ним вел работу среди солдат рядовой того же полка фармацевт Станислав Фрумов. Фрумов приводил в расположение полка агитатора Еву Гуревич, которая, не опасаясь обыска, приносила в казармы прокламации и брошюры. Браво сам ездил агитировать артиллеристов в Сестрорецк.

Военная организация с успехом использовала «национальные» связи: ее своеобразное «тыловое обеспечение» было сплошь еврейским. В этом отношении петербургская еврейская община, находящаяся далеко за пределами черты оседлости, мало чем отличалась от общин Вильны или Варшавы, где национальные связи срабатывали быстрее и казались более надежными, чем классовые. Штабом военной организации служила квартира Фриды Радзиловской и Августы Нейман. Литературу хранили сперва в квартире Аскинази, а затем в квартире Блюмана^{794}. Солдатские сходки проводили еженедельно в разных частях города, но чаще всего у Меры Брейны Фишер, дочери рядового запаса, в квартире, расположенной на Фонтанке, 129. Среди солдат, собиравшихся на сходках у Фишер, значительную часть составляли евреи, о чем имеется косвенное свидетельство Гавриила Полосина, дворника дома на Фонтанке и, как всякого порядочного русского дворника, внештатного осведомителя охранки. Полосину показалось странным, что в дом к Фишерам ходят солдаты-евреи, но на его вопросы Фишеры отвечали, что солдаты-евреи пользуются у них «кошерным столом»^{795}. Связи между агитаторами СД и местной еврейской общиной были, пожалуй, единственным проявлением их еврейской самоидентификации^{796}.

Революционно-пропагандистская работа среди войск приобрела еврейский оттенок прежде всего благодаря пристрастным рапортам военных начальников. Рассмотрим с этой точки зрения дело о нижних чинах Выборгского гарнизона, по которому проходило 84 солдата. Солдаты крепостного батальона 7-го Финляндского полка — русские Арамилев, Щербаков, Филиппов, а также евреи — Розенталь, Нейштадт, Аронскид, Пивоваров и Трегубое — собирались в кофейне на главной площади Выборга. Иногда к их разговорам присоединялись двое других евреев, хорный музыкант Поляков и пекарь Мациевич. В этой кофейне, служившей легальной явкой, велись беседы о русско-финских отношениях, о поддержке идеи СД о независимости Финляндии и об организации вооруженного восстания. В поисках патронов для боевой организации СД Трегубов выехал из Выборга в Вильямстранд, где отыскал Петра Осипова, инструктора 1-й роты Финляндского полка. Трегубов попытался уговорить Осипова также вести пропаганду среди солдат и снабжать патронами боевую организацию. Осипов донес прапорщику Бабанову, а тот — полковнику Жданову. Полковник дал команду выдать ящик амуниции и арестовать Трегубова. После ареста Трегубова начались массовые аресты в Выборгском гарнизоне. Следователь, отступая от принятого в военно-судном управлении правила — давать имя, фамилию, вероисповедание, происхождение, год рождения и поступления на службу, с удивительной настойчивостью подчеркивает национальную принадлежность: «еврей Трегубое», «еврей Сорокин», «собирались на еврейской квартире». Для Трегубова его неосторожность заканчивается девятью годами каторги, для других солдат — сроками от трех до шести лет, а для Главного штаба — формирующимся убеждением, что мятеж и развал империи готовят СД и что СД в войсках — сплошь евреи^{797}.

Именно в этом заключалось парадоксальное положение еврейских солдат — членов СД. Как евреи, они широко пользовались своими этническими контактами и преимуществами — скажем, языком идиш как особым «тайным» средством общения; ссылкой на религиозный ритуал как своего рода алиби при возможных провалах; национальными связями как средством налаживания рабочих контактов. С этой точки зрения участие еврейских солдат в работе военных комитетов СД формально было еврейским. Тем не менее ни еврейский вопрос в России, ни вопрос о положении еврейских солдат в армии не стояли у них на повестке дня. Еврейские солдаты, агитаторы СД, готовы были поддержать любую национальную инициативу — финскую или польскую, но только не еврейскую. Их агитация напрочь была лишена еврейского содержания. Строго говоря, еврейские солдаты — члены комитетов СД — были полностью ассимилированы в российское движение СД. Они несли такую же ответственность за удачи и провалы революционной работы в армии и за интернационалистские иллюзии этой работы, как и их нееврейские товарищи. Сознательное использование революционных псевдонимов, впоследствии превратившихся в подлинные имена, свидетельствует как о личном решении отказаться от еврейской самоидентификации, так и о практическом удобстве такого отказа. Самосознание еврейских солдат и штатских претерпело известную трансформацию в СД. Каким бы сильным ни было их желание скрыть свое еврейское происхождение, тем не менее их следует рассматривать как индивидуальных евреев — деятелей русской революции, а не как ее «еврейский фактор».

Далеко не все армейские агитаторы действовали от имени Бунда, СР или СД. В 1905–1907 гг. большинство арестованных и осужденных евреев — это сочувствующие революционному движению одиночки, рассуждающие вслух о политике и армии. Как правило, они не формулировали никакой программы и не ассоциировали себя с какой бы то ни было партией или политической группой. Именно поэтому излюбленное чтение арестованных солдат в этот период — не столько партийная проза листовок, сколько стихи и песни. Характерной чертой этих жанров была их принципиальная беспартийность. Песня или стихотворение не были продукцией ни Бунда, ни СР, ни СД. Неслыханная популярность среди революционно настроенных солдат песенно-стихотворных жанров — свидетельство того, что узкая партийная пропаганда в армии им не нравилась. Она вносила в солдатскую среду несвойственные ей классовые разграничения. Наоборот, объединяющий пафос стихотворений и песен солдату явно импонировал. Песни и стихи, в отличие от партийных листовок, объединяли солдат независимо от их происхождения. Солдаты брали их с собой на гауптвахту, в дисциплинарный батальон, в казарму, на сходки. Рукописные тексты революционных песен и анонимных стихов антиправительственного содержания находили практически при каждом обыске. В январе 1908 г. генерал Эверт жаловался губернатору Скалону, что в газете «Ясная Поляна» помещено предложение сообщить адрес, на который солдату-заказчику могут выслать «Подпольные песни и рассказы»^{798}.

В терминах военно-судного управления, типичной революционной деятельностью беспартийных солдат было «преступное пение», т. е. «революционная пропаганда, распространяемая посредством подрывного содержания песен». В одном из полицейских донесений военному министру Редигеру сообщалось о еврейских, польских и эстонских солдатах, подозреваемых в пении революционных песен и размахивании красным флагом во время движения поезда по Варшавско-Виленской железной дороге. Среди семи арестованных упоминались Владислав Шлепстак из 5-го Кавказского батальона; Герш Пуловер, Давид А^рамовиц, Нусин Гольцер и Ян Лaxypa из 155-го полка; Ян Херхель из 18-го Восточно-Сибирского полка^{799}. У рядового 103-го пехотного полка Горина было отобрано анонимное стихотворение филосемитского содержания, которое приводится в начале этой главы. Другой характерный пример — Гирш Каменецкий из Медведского дисциплинарного батальона. У его товарища Василия Войданова при обыске нашли тексты песен «Вы жертвою пали…» и «Смело, товарищи, в ногу». А у Каменецкого под матрацем на гауптвахте, где он отбывал дисциплинарное наказание, было найдено стихотворение, ретроспективно рассказывающее о событиях революции: конце Русско-японской войны, Кровавом воскресенье, погромах, восстании в Кронштадте. За распространение подрывных стихотворений Каменецкий и Войданов были сосланы на поселение^{800}.

Двадцатидвухлетний Вульф Мордухович Гинзбург, рядовой 14-го саперного батальона, из мещан местечка Городцы Могилевской губернии, призванный в ноябре 1906 г., был арестован в мае 1907 г. Саперный батальон был расположен на окраинах Вильны. Непосредственные начальники — прапорщик Котков, ефрейтор Еловский и поручик Сердюк — считали Гинзбурга толковым солдатом. «Служит исправно», говорили они о нем. За полгода службы Гинзбург был дисциплинарно наказан лишь один раз («за шевеление в строю после команды смирно»). Тем не менее на Гинзбурга пало подозрение: во-первых, как на еврея, во-вторых, поскольку с прибытием в ноябре группы новобранцев, среди которых был и Гинзбург, в роте стали появляться прокламации. За Гинзбургом установили слежку, но в свободное время он всегда спал. Попался Гинзбург в мае 1907 г., через полгода после начала службы, когда самовольно отлучился в Вильну за очередной порцией прокламаций. У него отобрали два стихотворения, в одном из которых («Что сделал ты, солдат, зачем убил ребенка») осуждались карательные меры правительства и беспринципность солдата, заслоняющего народу своим штыком путь к свободе^{801}. При переводе Гинзбурга с гауптвахты унтер-офицер нашел у него в матраце тетрадку со стихотворением «Две проповеди», вероятно, переписанным из прокламаций. В следственном деле приводится сокращенный текст стихотворения: «В церкви священник в своей проповеди к крестьянам обвинял “жидов” в том, что в России крестьянину плохо живется, так как “жиды” все забрали в свои руки, и рекомендовал “бить и резать всех жидов”». Но по выходе из церкви один крестьянин держит другую речь, обвиняя во всем помещиков и бюрократов. Стихотворение заканчивается словами: «Нет, довольно нас морочить. Мы своих врагов найдем, мы отыщем их, злодёев, и от власти уберем. Мы кормилицы России, мы России пахаря, перепашем их с землею — от попа и до царя»^{802}. Неизвестно, было ли стихотворение, найденное у Гинзбурга, прокламацией СР или Бунда, тем не менее очевидно, что он намеревался использовать его в целях агитации среди солдат. Вероятно, он понимал, что вести антипогромную агитацию среди войск уместней с помощью стихотворных текстов и песен. Показательно, что решительную антипогромную агитацию ведет только беспартийный солдат.

Еще одна листовка подобного содержания была найдена у Ивана Кутырева — руководителя неудавшегося восстания солдат электротехнической школы в Петербурге. Из текста листовки следует, что в 1905 г. электротехники признавали выдающуюся роль национальных меньшинств в революции — прежде всего поляков и евреев — и требовали к ним особого отношения: «Братцы, электротехники! Теперь у нас новый командир, который говорил нам на проверке в лагерях о рабочих, что их делать забастовки смущают поляки и евреи. Совершенно правильно, первые борцы — они, они гораздо образованнее нас, русских, развитее, да кроме того, им гораздо хуже нашего жить. Наше начальство приказывает попам и полицейским внушить нам, что они враги наши, нас с детства обманывали, что они хотят свое царство, своего царя, не хотят покоряться нашему царю. Да, они не хотят никаких, ни своих, ни наших. Они не хотят царей, дворян, рабов, богатых и бедных, они хотят равенство и братство. Они борются за весь угнетенный люд, не разбирая религии и нации. Они открыли нам глаза, показали, что хорошо, что плохо»^{803}. Обратим внимание, что Кутырев написал либо распространял этот текст за два года до знакомства с Ярославским — т. е. до того, как он стал работать с СД.

Разговоры арестованных солдат вращались вокруг тех же тем, причем цареубийство превратилось для них в общее место. Рядовые 96-го Омского полка, отбывающие наказание на полковой гауптвахте, слушали Исаака Самуйлова, который рассказывал им, что он собирается бежать в Царское Село, чтобы убить императора, и что знакомый студент обещал ему за это большие деньги. Его замысел обсуждали три русских и два еврея — Никаноров, Николаев, Иванов, Кац и Гольдштейн. Донес на них рядовой Наскрент неизвестного происхождения. Судя по тому, что Самуйлова за недоказанностью преступления оправдали, можно предположить, сколь частыми были подобные разговоры и сколь привычными подобные доносы. Судя по контексту дела и по аматорскому бахвальству обвиняемого, Самуилов представлял не СР или другую группу, стоящую на платформе индивидуального террора, а самого себя^{804}.

Рапорты о грандиозных масштабах агитации в армии, которые регулярно отправлялись в Главный штаб, также свидетельствовали в пользу преимущественно беспартийного характера армейской пропаганды. Причем непропорционально большое еврейское участие в распространении листовок было отмечено как в округах черты оседлости и Царства Польского, так и за их пределами. Рапорты представляли собой сухой перечень, где и у кого были найдены листовки. Большинство случаев анонимны («солдат такого-то полка подобрал на улице листовку»). В тех случаях, когда распространители прокламаций были замечены, но не пойманы, в их происхождении можно было не сомневаться: рапорты единогласно утверждали, что листовки подбросили еврейские солдаты. Из штаба Варшавского военного округа доносили: нижнему чину 64-го пехотного полка была евреем подброшена в карман прокламация, виновный задержан; в окно казармы 196-го пехотного Заславского полка подброшено евреем три прокламации; у молодого солдата 23-го пехотного Низовского полка Шапиро отобрана брошюра и две прокламации^{805}. Товарищ министра внутренних дел докладывал военному министру Редигеру 16 августа 1905 г. об обстановке в Тифлисе: массовое участие армии в сборах рабочих прекратилось, но единицы продолжают их посещать, одевая партикулярное (гражданское) платье. Пропаганда среди войск, продолжал тот же рапорт, с улицы перешла в частные дома. Задержаны пропагандисты: рядовые 4-го кавказского стрелкового полка Хаскель Ансель, Абрам Кац, Линга Балыга и унтер-офицер Рудов; служащие 15-го гренадерского Тифлисского полка — унтер-офицер Цензадский, рядовой Шинбинашвили, Абражанк и Давид Френкель; рядовые 16-го гренадерского Мингрельского полка — Ешеулов, Гольдман и Эпштейн^{806}. Из штаба Одесского военного округа докладывали, что у еврея Шломо Башмана, находящегося в настоящее время под стражей, был конфискован во время обыска гектограф, на котором он печатал прокламации. Печатный материал Башман передавал через помощника ротмистра 135-го пехотного Керч-Еникольского полка рядовому Фридлендеру для распространения в полку. Фридлендер был задержан с пятьюстами прокламациями. В целом, докладывали из штаба Одесского округа, нижние чины, особенно евреи, широко пользуются возможностью распространять прокламации^{807}.

Нехватка войск, необходимых для подавления выступлений в армии, привела Главный штаб к мысли об ином, весьма эффективном способе подавления волнений в войсках без применения силы, а именно с помощью передислокации и раздробления мятежных полков. Военный министр Редигер после бурного обсуждения этой меры с Витте согласился на перегруппировку войск, понимая, что таким образом будут решены две задачи: во-первых, значительно ослаблены, если не прерваны, связи полковых комитетов с местными революционными организациями, а во-вторых, — размещение частей войск в районах предполагаемых революционных выступлений сработает как устрашающая мера^{808}. Так случилось с 13-м полком, расквартированным в Одессе и попавшим в списки неблагонадежных.

Полковой комитет потребовал увольнения в запас призыва 1904 г. Требование было подкреплено зимними обещаниями военного министра. Вместо поголовного увольнения солдатам было предложено тянуть жребий, рассчитанный на треть состава.

Полк взбунтовался и потребовал увольнения всего призыва 1904 г. Тогда начальство Одесского военного округа решило отправить полк на Крит. Полковой комитет находился в тесной связи с местными революционными организациями и слыл в Одесском гарнизоне мятежным. Узнав о предстоящей отправке, полковой стрелковый комитет обратился с воззванием к солдатам и, отпечатав двухтысячный тираж, разослал по другим полкам — Люблинскому, Замосцкому, Модлинскому: «Мы, стрелки 13 полка, не пожелали поддаться на удочку и потребовали увольнения всего 1904 года. Как бы в насмешку над нами нас усылают на остров Крит. Нет, товарищи! Мы не должны поддерживать турецкое правительство и воевать с греческим народом, стонущим под турецким владычеством. Не дело это русского солдата. Мы должны об этом твердо заявить своему начальству. Мы не пойдем на Крит!»^{809}

Стремясь закрепиться на острове, Российская империя регулярно посылала туда войска и артиллерию. 13-й полк сопротивлялся отправке, но другой полк — 52-й Виленский, расквартированный в Феодосии, подчинился приказу. Виленский полк — характерный пример сочетания революционных «мятежников и карателей» (по метафоре Башнелла). Во время восстания на броненосце «Потемкин» стрелки полка подчинились приказу и открыли стрельбу по матросам броненосца, когда те пытались загрузить уголь в порту Феодосии (как известно, впоследствии именно отсутствие топлива вынудило матросов восставшего броненосца сдать корабль румынским властям). В то же время полк уже имел свой революционный мартиролог, в котором главной и единственной фигурой был рядовой из евреев Иосиф Мочедлобер. 25 июня 1905 г. Виленский полк был выстроен на плацу. Командир полка полковник Герцик перед строем выразил благодарность солдатам, открывшим огонь по матросам броненосца «Потемкин». Во время объявления благодарности Мочедлобер попытался выстрелить в полковника. Он был немедленно арестован, судим и расстрелян 6 октября 1905 г. Его поступок произвел огромное впечатление и на солдат, и на социал-демократические военные организации, посвятившие его поступку листовку^{810}. Через три месяца после расстрела Мочедлобера, 18 декабря 1905 г., одна из рот Виленского полка отказалась идти в караул и потребовала к себе полковника Герцика. Полковник безуспешно пытался увещевать солдат и, встретив сопротивление, приказал учебной команде с пулеметами силой взять казармы и арестовать виновных. Взбунтовавшаяся рота была арестована, а полк оказался в списке самых неблагонадежных полков Одесского военного гарнизона^{811}. Поэтому начальству казалось, что лучший способ предотвратить бунт — это отправить полк на Крит.

Но Крит не спас Виленский полк от подрывной работы. В полку ее вели в основном рядовой Гессель Лейзерзон, слесарь, и Меер Литвин, бухгалтер. Лейзерзон вел регулярные беседы с солдатами полка, пытаясь их самих подвигнуть на крамольные разговоры. Так, он говорил на импровизированных сходках, что «правительство затемняет солдатское самосознание путем распространения мерзких книжек и юдофобских газет». В то же время Лейзерзон понимал, что он — единственный серьезный агитатор в полку, а потому демонстрировал послушание и дисциплинированность, пытаясь на время сделаться «хорошим, честным солдатом», чтобы раньше времени не попасть под арест^{812}. Вот один из примеров его работы. В сентябре 1907 г. в субботу после уборки в казарме солдаты отправились стирать белье. Солдаты завели разговор о готовящемся на Крите греческом восстании; затем разговор перекинулся на обсуждение событий в России. Один из солдат заметил, что накануне слышал от каких-то заезжих русских, что в России все бунтуют, не хотят, чтобы «у нас был царь». Лейзерзон, как он сам говорил, вступился за монарха — «мерзкого, но вместе с тем жалкого». Лейзерзон опирался на солдатскую веру в царя и на ней строил весьма хитроумный силлогизм, оправдывавший революцию. «Зная все это, что мы, солдаты, все верим в Царя белого, правительство умышленно распространяет слухи, что все те, которые настойчиво требуют справедливости, все эти люди идут против Царя, для того, чтобы темный народ помогал полиции шпионить, вылавливать честных борцов за свободу».

Большинство солдат поддержали Лейзерзона. Он же вел обсуждение, как бы роняя направляющие разговор «мысли вслух». Внезапно рядовой Мурашко, солдат буйный и малосознательный, до сих пор молчавший, понял, что разговор направлен против самодержавия, и вскипел. За разговоры против государя, кричал он на всех присутствующих, «хоть он русский, хоть нихай еврей, убью насмерть». Мурашко пытался воспроизвести содержание прочитанной или услышанной черносотенной брошюры, где смешаны все виды животной ненависти — к евреям, интеллигенции, либералам и демократам, — на своем косноязычном наречии: «Дай волю, выбили бы всех, вот тогда было бы хорошо, а то еще разных редакций понаставало, хотят Государю правила вставлять». Затем он бросился на Лейзерзона, по-видимому, единственного еврея среди присутствовавших, и, занеся на него кулак, заорал: «Я знаю, вы все против Государя. Вешать нужно вас». Солдаты оттащили Мурашко от Лейзерзона, закончили стирку и разошлись^{813}. Впоследствии Лейзерзон допустил неслыханную оплошность — из чего мы можем сделать вывод, что он не профессиональный революционер, а скорее действующий в одиночку агитатор: он подробнейшим образом пересказал этот случай в письме к Борису Янкелевичу Фрейдсону в Екатеринослав. Во время обыска в доме Фрейдсона полиция обнаружила письмо с Крита, и по фактам, изложенным в письме, завела на Лейзерзона дело, которое окончилось для него восьмью годами каторги.

Несмотря на безапелляционные обвинения евреев и еврейских солдат со стороны Военного министерства и праворадикальной пропаганды, непосредственные военные начальники далеко не всегда доносили на своих еврейских подчиненных, а нередко даже покрывали их. Так, подполковник Виленского полка Комаровский предупредил Лейзерзона, что ему не следует вести открытую пропаганду, и, между прочим, заметил, что он не жандарм и не желает никаких расследований в полку. Егулов, ротный того же полка, объяснил Лейзерзону, что его рота отсталая в политическом смысле и что Лейзерзон, вероятно, нашел бы с ротой общий язык, если бы не так часто обращался к прямолинейным газетным лозунгам. Кушаков, офицер 49-го Брестского полка, предупредил арестованных и посаженных на гауптвахту Кремера и Рубинштейна, что один из отбывающих с ними наказание — провокатор, и, кроме того, решительно отказался выслушивать разоблачения последнего^{814}.

После окончания революции солдаты и запасные продолжали агитировать в армейской среде. Мы не знаем, было ли решение о неприемлемости для солдатской массы в целом узкопартийных — СД или СР — лозунгов когда-либо сформулировано еврейскими агитаторами. Тем не менее в 1908 г. и позже солдаты из евреев вели чаще всего внепартийную агитацию. Рядовой 45-го Азовского полка Хаим Хазецкий был привлечен по делу о подрывной работе среди солдат после того, как 26 декабря 1907 г. у его подруги Баси Гутман были изъяты во время обыска его письма. В одном из них он критикует военную службу и между прочим говорит: «жаль, что меня перевели из роты в глазную [команду]. В роте я более или менее сошелся с солдатами и надеялся скоро приступить к делу; а здесь я попал в новую среду и приходится начинать все сначала»^{815}. Рядовой 122-го Тамбовского полка Вулф Блиндер агитировал трех унтерофицеров, пытаясь подорвать их доверие к начальству^{816}. У ефрейтора 124-го пехотного Воронежского полка Иосифа Пабиса, подозреваемого в революционной агитации среди солдат, в сундучке во время обыска нашли записную книжку со словами песни «На баррикады»^{817}. Шулим Гальперин, рядовой 74-го пехотного Ставропольского полка, расквартированного в Каменец-Подольском, был связан с агитатором Даниилом Цициашвили, от которого получил отнятые у него во время обыска рукописи стихотворений и революционных песен^{818}. Хазецкого оправдали за недоказанностью преступления, хотя в деле фигурировал разоблачительный о нем отзыв, гласивший, что Хазецкий «был не из плохих партийных работников и стоял во главе порядочной организации, имеющей целью активное выступление…». Блиндера сослали на поселение, причем не за пропаганду, а за отказ отстоять дневальство; Гальперина посадили на семь недель на хлеб и воду, а Пабиса солдаты отбили, заявив, что никакой пропаганды он не вел. Очевидно, обвиняемых не считали опасной угрозой для армии.

Беспартийных солдат, как правило, обвиняли в распространении листовок, направленных против режима, а не в организации военных выступлений. Их листовки в равной мере были адресованы казарме и всему революционно настроенному обществу. По своему жанру эти листовки были обращены к солдату или офицеру, независимо от их этнического или социального происхождения. В целом в них высказывалось сочувственное отношение к революции. Уникальный поступок рядового Мочедлобера подтверждает правило: мы не нашли ни одного случая, когда бы беспартийный солдат-еврей пытался поднять полк на вооруженный мятеж. В то же время не связанные узколобой партийной пропагандой как нижние чины вообще, так и нижние чины из евреев явно выражали свои проеврейские симпатии. В этом была уникальная черта беспартийной агитации в армии. Не менее любопытен отказ военачальников от доносительской политики по отношению к еврейским солдатам-агитаторам. В этом проявилась солидарность офицеров, пусть и пассивная, с критикой государственной политики, выраженной в солдатской беспартийной пропаганде, и их сопротивление попыткам полиции превратить армию в отделение Министерства внутренних дел.

Революционные события опровергли надежды всех сил, вовлеченных в революцию и рассчитывавших на поддержку армии. Армия вышла из революции с осознанием своего уникального профессионального характера. Режим и Главный штаб перестали доверять войскам. Гражданские власти не могли уже столь уверенно полагаться на армию, бойкотирующую навязываемые ей полицейские функции^{819}. Армия продемонстрировала свой крутой нрав — не крестьянский и не рабочий, а потому не укладывающийся в те классовые рамки, которые ей пытались навязать революционеры-партийцы. Несмотря на усилия Бунда, некоторые военные части все же приняли активное участие в погромах (Белосток, Гомель, Житомир) и подавлении рабочих выступлений. Вопреки ожиданиям СР, армейский мятеж не привел к крестьянским восстаниям, и, вопреки предсказаниям СД, армия не примкнула к вооруженному восстанию. Мятежи в армии шли своим чередом, со своей особой амплитудой, независимой от усилий партийной пропаганды. С другой стороны, раздробленность и несогласованность действий военных комитетов и революционных групп в армии — одна из важных причин того, что армия осталась верной присяге. Значение последнего обстоятельства трудно переоценить.

Действительно, конфликты среди тех, кто пытался воздействовать на армию, возникали на всех направлениях. Прежде всего между самими военными комитетами и армией. Так, СР, при всех своих крепких связях с матросами Свеаборга и Кронштадта, жаловались, что не могут управлять стихией и потому не смогли корректировать ход восстания^{820}. Во-вторых, существовал открытый конфликт между военными комитетами различных партий. Бунд, например, исключил рижскую военную организацию после того, как власть в ней захватили СД и развернули через нее критику Бунда и латышских социалистов^{821}. А в Таммерфорсе на большевистской конференции военных и боевых организаций депутат от Нижегородской организации жаловался, что СР вытесняют из войск СД^{822}. К этому нужно добавить обвинения в срыве вооруженного восстания, которые СД предъявляли СР, несвоевременно начавшим армейский мятеж в Свеаборге и Кронштадте. В-третьих, работу в армии парализовал внутрипартийный конфликт. Так, в СД произошел раскол по вопросам роли армии в революции. Одним из его результатов был созыв двух различных конференций военных организаций: одной — в Финляндии в октябре 1906 г. под эгидой меньшевистского ЦК и другой, большевистской — в Таммерфорсе, в ноябре 1906 г.^{823} Попытки разрешить эти противоречия хотя бы частично, путем объединительной работы, заканчивались ничем. Конференция в Таммерфорсе осудила действия военной организации в Казани, созданной объединенными усилиями СР и СД, а дальновидное предложение Ярославского создавать в войсках непартийные комитеты повисло в воздухе^{824}. Узкопартийный подход к армии и вытекающий из него способ агитации были чреваты конфликтом. Многие издания для солдат (например, «Казарма») представляли собой набор злободневных политических лозунгов, пустых и тоскливых. В некоторых случаях СД распространяли листовки оскорбительного содержания^{825}. В других — безапелляционным тоном, хорошо знакомым каждому солдату по приказам и распоряжениям командования, навязчиво требовали от солдат немедленно перейти на сторону народа, в противном случае грозя им позорным клеймом врага^{826} или не менее позорной смертью^{827}. Межпартийные разногласия и навязчивые лозунги безусловно затрудняли работу военных комитетов, вызывая недоумение, если не раздражение, в армейской среде.

Нерешительность СД в вопросах антипогромной пропаганды в армии также не способствовала изменению курса событий. СД, видимо, опасались, что листовки в защиту евреев могут повредить незапятнанной репутации СД и будут неверно истолкованы в армейских кругах, поэтому единственное антипогромное воззвание на весь Московский военный округ, где говорилось о погромах в Одессе, Лодзи и Варшаве, было подготовлено непартийной группой артиллерийских офицеров — да и то без упоминания о евреях^{828}. За полтора года — с начала 1906 г. до середины 1907 г. — партийные организации СД выпустили две листовки, с осуждением упоминающие еврейский погром; показательно, что этими организациями были военные комитеты Казани и Твери, лежащие далеко за пределами черты оседлости^{829}. Только после белостокского погрома 1906 г. революционные партии осознали необходимость антипогромной агитации^{830}. И все же, кроме показательного рассказа о русском дневальном Терентии, вступившем в ряды еврейской самообороны, опубликованного «Солдатской газетой», органом СР, вероятно, никаких других заметных публикаций по этой теме не было.

Могли ли еврейские солдаты при таком положении дел остановить погромы хотя бы в тех местах черты оседлости и Царства Польского, где располагались войска? До революции еврейские солдаты боялись погромов точно так же, как и их единоверцы за пределами казармы. Показательна в этом отношении реакция рядового 113-го Старорусского пехотного полка Шмуэля-Бениамина Рубинштейна. Подобрав на улице в апреле 1901 г. прокламацию «Ко всем Екатеринославским рабочим и работницам», призывающую к демонстративному празднованию 1 мая, Рубинштейн прочитал в ней, что 1 мая рабочие и работницы Екатеринослава будут «бить евреев и блатных». Рубинштейна не спас от страха ни солдатский мундир, ни стены казармы; 29 апреля 1901 г. он сбежал к своему брату Зелигу, гладильщику прачечного заведения в Кременчуге, где и был пойман с листовкой, которую он имел при себе как оправдательный документ^{831}. Ситуация не изменилась, когда связи между еврейским рабочим движением и еврейским контингентом в армии стали более тесными. Так, например, в Витебске через несколько дней после раскрытого полицией собрания еврейских рабочих состоялся военный парад. На параде корпусной генерал Боцянов скомандовал еврейским солдатам выйти перед строем и пригрозил им, что если их единоверцы не прекратят вмешиваться в политику, то он «в случае чего» не даст на их защиту ни одного солдата. Еврейские солдаты усмотрели в его словах подстрекательство к погрому, «страшно испугались» и отправили к полковнику депутацию — выяснять, что же он имел в виду^{832}.

Исключительные случаи заступничества демонстрируют общее правило: заступаясь за своих единоверцев, еврей-солдат провоцировал погром против нижних чинов из евреев. Еврейсолдат в июле 1903 г. (сразу после кишиневского погрома) заступился за еврейских торговцев, торгующих на базаре у Скобелевского лагеря, не дав дневальному 119-го Коломенского полка и старшему унтер-офицеру Шуйского полка разгромить лавки. Его ложно обвинили в избиении дневального и разъяснили, что он должен «защищать солдат, а не жидов». Когда солдат ответил, что он «не присягал бить своих братьев», на него ополчилось и принялось запугивать все воинское начальство — командир полка, подполковник, поручики и даже полковой следователь. В этой обстановке поручик 13-й роты дал разрешение арестовывать любого еврейскою солдата, обнаруженного в еврейской лавке^{833}. И все же присутствие еврейских солдат в армии было безусловным препятствием для карательных экспедиций. Поэтому в тех случаях, когда планировались полномасштабные погромные акции, военное начальство старалось выслать за пределы района как нелояльные распропагандированные части и подразделения, так и еврейских солдат. В Лодзи в июне 1905 г. за несколько дней до погрома власти предпочли выслать из города 180 еврейских солдат гарнизона^{834}.

Революционное движение среди евреев в армии на рубеже XIX–XX вв. следует рассматривать в контексте еврейского рабочего движения как его составную часть. В этом обстоятельстве парадоксальным образом заключается сила и слабость еврейской социал-демократии. Классовая и национальная ограниченность еврейского рабочего движения свела работу Бунда к агитации среди нижних чинов артиллерии и пехоты, где процент евреев был наиболее значительным, практически полностью исключив флот, кавалерию и офицерство^{835}. Несмотря на явное намерение Бунда работать на всей территории Российской империи, его деятельность естественным образом зависела от географии: еврейская социал-демократия была особо сильной в губерниях Северо-Западного края, прежде всего в округах Польши и Литвы, где и возникли главные военно-революционные комитеты. СР работали в основном среди войск, дислоцированных в южных и юго-западных губерниях, в то время как СД сконцентрировали свою работу в столицах.

Агитация, проводимая еврейскими солдатами, как бундовцами, СД, СР, так и беспартийными, была составной частью борьбы русских евреев за равноправие, первым требованием которой должна была стать отмена черты оседлости в целом и той «малой» черты оседлости в армии, которая была установлена дискриминационными антиеврейскими циркулярами. Высокопоставленным государственным чиновникам было очевидно, что еврейское неравноправие представляло собой важнейшую причину революционной агитации в войсках, проводимой солдатами-евреями. В анонимной записке, написанной некоей весьма влиятельной персоной, переданной Николаю И через графа Гейдена и перехваченной Главной Императорской Квартирой, были отмечены три причины, по которым необходимо было незамедлительно отменить антиеврейское законодательство. Во-первых, евреи осознавали, что риск, которому они себя подвергают, участвуя в революции, ничтожен по сравнению с вероятностью обретения равных прав в случае победы революции. Во-вторых, отмена антиеврейского законодательства нейтрализовала бы еврейскую агитацию среди войск. Если же никах мер не принимать, предупреждал автор, то осенью 1906 г. старых послушных солдат в армии сменят новобранцы, по преимуществу — революционно настроенные и восприимчивые к пропаганде^{836}.

В целом деятельность еврейских солдат-агитаторов привела к результатам, значительно отличающимся от тех целей, которые они себе ставили. В ответ на грамотную постановку агитации в армии правительство в конце 1907 г. предприняло целый ряд контрмер. Выдача мяса во многих полках была увеличена втрое. В солдатских столовых появились чай и сахар. Интендантская служба выдала новые сапоги и белье. Арестованным солдатам, а также солдатам дисциплинарных батальонов было дозволено петь вслух и курить. Секретным циркуляром № 1172 от 1 июня 1906 г. Военное министерство строго предупредило командование военных округов о необходимости идти на уступки и выполнять экономические требования солдат. Особый циркуляр № 25651 от 18 апреля 1906 г. запрещал офицерам оскорблять и унижать унтер-офицеров и солдат. Другой секретный циркуляр № 7249 от 4 мая 1907 г. требовал от офицеров приступить к распространению среди солдат «правдивой информации о каждом из предпринимаемых правительством мер по улучшению жизни народа». Офицеры отправились в казармы читать солдатам брошюры патриотического и охранительного содержания, а также выдержки из полковых историй. Секретная инструкция по войскам Варшавского округа (вероятно, лето 1907 г.) предписывала удовлетворять нижние чины всеми видами довольствия; организовывать общение нижних чинов с обывателями; устраивать в войсках театральные представления на праздник, с шутами, фокусами и даже пивом. Памятуя о полной неподготовленности офицеров в начале революции к беседам с солдатами, зараженными социалистической пропагандой, военные власти согласились на такие неслыханные новшества, как распространение социалистических знаний в офицерской среде. Генерал Эверт требовал от губернатора Скалона добиться полной осведомленности офицеров в вопросах происхождения и задач социализма, разумеется, как он добавлял, «в правильном освещении»^{837}. С точки зрения решительных перемен отношения к солдатам со стороны начальства агитация евреев-солдат в армии имела значительный успех. Миссия тех еврейских солдат, кто начал революционную деятельность в рабочем движении, а затем, будучи в армии, помог своим сослуживцам выработать экономические и социальные требования, была выполнена.

С другой стороны, агитация еврейских солдат из рабочей среды вызвала и негативные последствия. Несмотря на сопротивление Военного министерства, армия постепенно превращалась в филиал жандармского управления. Один из секретных циркуляров предписывал установить «взаимодействие и взаимопонимание жандармов и воинских начальников». Министр внутренних дел Столыпин распорядился, чтобы полиция устраивала досмотр новобранцам, особо из заводских рабочих, на предмет выявления у них прокламаций и запрещенных изданий; досмотр, т. е. обыск, должен был проводиться также и по возвращении новобранцев из домашнего отпуска. Столыпин требовал установить негласный, но бдительный надзор за неблагонадежными новобранцами и предложил продолжить применение полицейских мер и в 1908 г.^{838} Премьер-министр тщательно отслеживал работу СР и СД в армии. Попадавшие к нему агитационные материалы немедленно тиражировались и рассылались начальникам военных округов для принятия безотлагательных мер. Информаторы-доносчики работали весьма оперативно. Через несколько дней после состоявшегося в 1907 г. съезда РСДРП Столыпин информировал помощника военного министра Поливанова о решении съезда приступить к созданию военных организаций при местных комитетах ЦК партии. Информаторы были не только у Столыпина — о готовящихся контрмерах СР и СД узнавали с той же оперативностью. Правительство вынуждено было усилить контроль за секретной информацией. Ненадежной казалась вся армия без разделения по Национальному признаку. Командующему войсками Варшавского округа Столыпин предписывал «в целях усиления строгой конспиративности в деле ведения переписки по революционной пропаганде среди войск» устранить штатных писарей от подготовки секретных циркуляров к рассылке. Такой подготовкой могли заниматься только офицеры штаба. Писарям запрещалось даже заклеивать конверты^{839}. Любые сборища, не санкционированные начальством, оказались под запретом. Младшие офицеры должны были следить за литературой, которую читают и приносят в казармы солдаты. Вводился строгий контроль за всеми солдатскими письмами — точнее, сплошная перлюстрация. На время летнего расположения войск учреждалась лагерная полиция. Устанавливался надзор и за офицерским составом^{840}.

Попытки превратить армию в полицейский механизм, действующий против общества, привели к тому, что впервые в истории русской армии возник и начал стремительно развиваться конфликт между высшими эшелонами государственной власти и армией в целом. К концу революции армия предпочитала уклоняться от исполнения карательных функций. Революционно-партийная пропаганда, пытавшаяся делить солдат и офицеров по классовому признаку, вызвала обратную реакцию — нижние чины убедились в профессиональной целостности армии, внеположной партийной классификации. Кем бы ни был солдат — выходцем из пролетарской среды или крестьянином, он мыслил себя прежде всего солдатом; профессиональные ценности оказались для него важнее классовых. Кроме того, разрозненность и несогласованность действий военных комитетов различной партийной принадлежности также не способствовали выработке единой программы революционной деятельности в армии. Ни Бунд, ни РСДРП, ни СР не смогли монополизировать работу в армии и обратились к поиску новых форм работы, в том числе и в рамках новых политических альянсов.

Именно в разгар революционных выступлений режим наконец додумался объединить в армейской контрпропаганде революцию и евреев, взяв на вооружение главный лозунг черной сотни и придав ему официальный характер. С этого времени в штабные сводки и циркуляры активно проникает откровенно антисемитская терминология. Виновник всех армейских — и в целом государственных — бед был найден и назван. Режиму осталось разве что внушить эту мысль солдатам и младшим офицерам. Именно поэтому для пущей убедительности «еврей-злоумышленник» оказался врагом всего русского, то есть той единственной и последней ценности, что связывала государство и народ, одетый в солдатскую шинель. Военный министр Редигер одобрил и приказал распространить по армии секретный циркуляр, где, между прочим, говорилось:

Так, несмотря на то что евреи не были ни среди организаторов крупнейших военных мятежей, ни среди их основных участников, после 1905 г. общественное сознание стало воспринимать их как главных зачинщиков подрывной работы в армии. Режим немедленно превратил такое отношение к евреям в важнейший инструмент для подавления революции. Поэтому для судеб еврейского населения Российской империи влияние революционных событий на армию оказалось фатальным.

«Талмуд дает нам бесчисленное множество указаний, как правоверным иудеям не исполнять решительно всякое обещание, решительно всякую присягу… Присяга для иудеев — это предмет шуток, предмет издевательств, и если мыслит солдат, который не уважает присягу, который нарушает присягу и признает, что для него, для его, так сказать, культа религиозного, [это] даже хорошо, то мне думается, что от такого солдата, кроме опасности, кроме вреда, ничего получиться не может»^{842}. Это утверждение, характеризующее отношение евреев к воинской повинности, прозвучало 2 декабря 1911 г. на заседании Государственной думы при обсуждении проекта нового устава. Принадлежало оно депутату Государственной думы Маркову 2-му, одному из наиболее радикальных политиков правого лагеря, в дальнейшем — сотруднику Отдела пропаганды в нацистской Германии^{843}. Мысль Маркова была проста: поскольку еврейскими солдатами, как и всеми русскими евреями, управляет некое тайное еврейское правительство, опирающееся на Талмуд, то евреев следует убрать из армии^{844}. Марков 2-й выражал точку зрения, которую разделяли многие думские ультраконсерваторы. Его прозрачный намек на «Протоколы сионских мудрецов», обессмертившие русскую ксенофобию и антисемитизм, был услышан и понят^{845}.

Действительно, Марков 2-й не был одинок: рубеж столетий и особенно послереволюционный период между 1907 и 1914 гг. были отмечены резким усилением ксенофобии в русском обществе в целом и в армии в частности^{846}. Многочисленные антиеврейские циркуляры Военного министерства 1890-х годов, участие армии в погромах 1905–1906 гг., а также массовые антиеврейские эксцессы во время оккупации русскими войсками австрийской Галиции привели к тому, что у русской армии сложилась репутация безусловно антисемитского, если не самого антисемитского, учреждения дореволюционной России. Это расхожее мнение, принятое как само собой разумеющееся русскими и еврейскими историками, требует решительной переоценки. Негативное отношение к евреям в армии, характеризующее политику Военного министерства непосредственно перед Первой мировой войной, складывалось постепенно, под влиянием многих факторов, подчас весьма разнородных и воздействующих друг на друга опосредованно. Эта политика возникла в результате торможения реформ последних лет царствования Александра II^{847}. Она стала неотъемлемой частью контрреформ Александра III; ее стимулировали откровенные ультраконсервативные симпатии Николая II^{848}. С другой стороны, она была вызвана к жизни такими общественно-политическими дискуссиями второй половины века, как полемика об уклонениях евреев от военной службы в 1870-е годы или о еврейской «разнузданности» в конце 1890-х^{849}. Кроме того, ее формирование в значительной степени было обусловлено проникновением в военную среду расхожих штампов публицистики и художественной литературы консервативного направления, активно эксплуатирующих легенду о враждебных взаимоотношениях евреев и армии. Наконец, окончательное оформление этой политики в виде Устава 1912 г., закрепившего все антиеврейские положения, не могло состояться без опыта первой русской революции, в разгар которой русские ультраконсервативные партии получили официальный статус и предприняли активные попытки проникнуть в военную среду.

Чтобы осмыслить всю серьезность требований убрать евреев из армии, необходимо подробно остановиться на отношениях между евреями, военной бюрократией и русской правой. Отношение ультраконсерваторов к евреям в армии формировалось в несколько этапов, каждому из которых посвящен отдельный раздел данной главы. Во-первых, мы остановимся на разборе нескольких литературных произведений, впервые выдвинувших идею о непримиримой вражде евреев и армии. Опираясь именно на эту идею, в первые годы после революции 1905 г. Союз русского народа (СРН) атаковал Военное министерство, требуя изгнать евреев из армии. Во-вторых, мы проанализируем причины, которые привели в 1870-е годы к появлению жанра антиеврейской публицистики и возникновению легенды об отсутствии у евреев патриотизма. Опираясь в этой части работы на фундаментальное исследование Джона Клира, дающее практически исчерпывающую панораму еврейского вопроса в русской периодике, мы остановимся на отношении к этой проблеме в Военном министерстве и его комиссиях^{850}. В-третьих, мы рассмотрим один из самых драматических эпизодов отношений евреев и армии — истории Товарищества Грегера, Горвица и Когана, основного поставщика продовольствия для русских войск в Балканскую кампанию 1877–1878 гг. Суд над Товариществом, как мы увидим, существенным образом повлиял на отношение Военного министерства к евреям, сдвинув его «вправо»^{851}. В-четвертых, мы проанализируем, каким образом «черная сотня» подогревала погромные настроения в войсках во время первой русской революции. В-пятых, мы продемонстрируем, как праворадикальные идеи повлияли на формирование отношения военных начальников высшего и среднего звена к евреям в армии. Мы существенно переосмыслим выводы таких исследователей ультраконсервативной идеологии, как Роггер и Лёве, считающих русскую консервативную идеологию неким единым монолитом, и дополним их картину русской правой исследованием ее военного аспекта; кроме того, мы подробно остановимся на социокультурном аспекте «нового армейского антисемитизма», рассмотренного у Дитриха Бейрау^{852}, и продемонстрируем тенденции русской военной администрации, альтернативные «армейскому антисемитизму». Как увидим в дальнейшем, до 1914 г. «еврейская политика» Военного министерства далеко не всегда соответствовала ожиданиям влиятельных политиков крайне правого крыла и вряд ли может однозначно именоваться «антисемитской».

Одна из особенностей формирования ультраконсервативной идеологии, очевидная из вышеприведенного перечня, — кажущаяся бессвязность ее этапов. Действительно, что общего между разглагольствованиями «Киевлянина» о том, что евреи уклоняются от призыва в армию, и утверждениями начальников Виленского или Киевского военных округов, что евреев в войсках так много, что они разлагают армию? Что общего между пространными размышлениями Всеволода Крестовского о том, как еврейское население издевается над православными солдатами, и утверждениями Замысловского, что еврейские солдаты терроризируют христианское население всеми мыслимыми способами, не останавливаясь перед ритуальным убийством? Эта бессвязность — не наше методологическое упущение, а существеннейшая особенность ультраправой идеологии. Звеном, связующим ее различные этапы, была, по слову Лэнгмира, иррациональная реакция, вызванная неспособностью найти объяснение рациональным обстоятельствам или сомнениям^{853}. Каждая новая историческая эпоха (Великих реформ или николаевской реакции) представляла собой своего рода «рациональное», вполне поддающееся анализу обстоятельство, объяснить которое русская правая идеология не могла или не хотела. Поэтому связующим звеном между ее этапами был иррациональный страх, нашедший выражение в разных антиеврейских формах — будь то предрассудки, зафиксированные в военном законодательстве, предубеждение военно-судного управления, выносящего приговоры солдатам-евреям, антиеврейская художественная литература или публицистические призывы к проведению «очистительной дезинфекции» армии (выражение правых думских идеологов). Страх перед меняющейся исторической действительностью обладал уникальной способностью воспроизводить себя на каждом новом этапе, кардинально меняя повод для нападок и оставляя в неприкосновенности их объект. Ультраконсервативная идеология обладала не менее удивительной способностью включать в свой актив разнородные идеи и факты, возникшие из независимых исторических обстоятельств и видов интеллектуальной деятельности. Таким образом, перед нами стоит задача описать сложное «мифопоэтическое» явление, в основе которого лежат крайний иррационализм доводов, внутренняя непоследовательность и эклектика.

Легенда о непримиримой вражде армии и евреев — цивильного происхождения. Она родилась в 1830-е годы под пером Фаддея Булгарина и была подхвачена и тщательно разработана в самом начале 1880-х Всеволодом Крестовским, опиравшимся на концептуальные новшества, предложенные Брафманом в его «Книге кагала»^{854}. В 1900—1910-е годы XX в. русские ультраконсервативные публицисты — Шмаков, Бутми, Замысловский — придали этой легенде окончательную форму.

Написанный языком мещанского сословия и ориентированный на это сословие роман Булгарина «Иван Выжигин» был первым популярным русским романом^{855}. Чиновничество составляло 30 % его читательской аудитории, офицерство — высшее и среднее — 25 %^{856}. На вкусы этой аудитории и ориентировался Булгарин, изображая конфликт между польским еврейством и русским офицерством. Интересно заметить, что в жизни Булгарина еврей сыграл решающую роль. Во время войны за третий раздел Польши корчмарь Йоселе спас жизнь матери Булгарина и самого шестилетнего Фаддея, бегущих от разъяренных польских мятежников. Йоселе своевременно пришел к ним на помощь с отрядом русских солдат^{857}. Но Пушкин не случайно изобразил Булгарина классическим примером моральной нечистоплотности, двурушничества и угодничества. Булгарин отблагодарил своего спасителя в характерной булгаринской манере. В своем знаменитом романе он сделал польского еврея — того же самого Йоселе — олицетворением необходимого зла, столь характерного для эпигонов позднего романтического романа. Еврей в «Иване Выжигине» наделен всеми основными чертами отрицательного персонажа. Он — хищный эксплуататор, порождающий нищету; безжалостный кредитор; шинкарь, деморализующий крестьянство; контрабандист, разрушающий экономику; подлый доносчик, способствующий обнищанию крестьян; предатель, торгующий живым товаром; совращающий (правда, безнадежно) главного героя в иудейство^{858}. Даже став ренегатом, он не утрачивает своих мерзких черт. Основная его профессия — арендаторство, но в действительности у Булгарина еврей — самозваный хозяин Польши, ее нещадный эксплуататор. Еврей не служит польскому помещику, а управляет им: «Помещики принадлежат Жидам»^{859}.

Два могущественных талисмана, которые помогают еврею управлять, — это деньги и водка. Благодаря им он затягивает в свои сети и крестьян, нуждающихся в кредите, и помещиков, привыкших в обильному застолью с возлияниями. В этом своем качестве ничего, кроме омерзения, он не вызывает. В то же время, еврей — зло не абсолютное. Йоселе, арендатор мельниц и корчем во всем имении пана Гологордовского, — олицетворенная газета, из нее можно почерпнуть как все политические новости европейского масштаба, так и все сплетни и анекдоты масштаба уездного. Расквартированные у поляков и евреев офицеры нуждаются как в его деньгах, так и в водке. Еврей так же необходим войскам, как постой войск — ему самому^{860}. Этот малоприятный, но терпимый симбиоз евреев и армии был подхвачен и развернут у Крестовского, пришедшего в русскую юдофобскую литературу в ту эпоху, когда крупнейшим ее представителем — своего рода живым отцом-основателем — считался Яков Брафман.

В истории русского юдофобства Брафману принадлежит выдающееся место. Его «Книга кагала» значила для русского общественного мнения второй половины XIX в. то же, что «Протоколы сионских мудрецов» — для Европы первой половины XX в. Русские консерваторы получили благодаря книге Брафмана научное подтверждение всех своих предрассудков и догадок, вернее — то, что они приняли за научное подтверждение. «Книга кагала» Брафмана — лучший антисемитский бестселлер в русской культуре — в предельно простой и ясной форме предложила русскому общественному мнению две идеи. Брафман утверждал, что виновником еврейской замкнутости и отсталости является Талмуд. Сама по себе эта мысль не была новшеством: Западная Европа уже в XIII в. открыла, что евреи живут по Талмуду, а не по Библии, и потому не могут более считаться хранителями традиции Господнего откровения^{861}. Поэтому придуманная Брафманом «талмудическая аристократия», управляющая еврейским миром черты оседлости с помощью Талмуда и в обход Библии, не могла претендовать на новизну^{862}. Гениальность Брафмана заключалась в другом. А именно в том, что он изобрел тот механизм, с помощью которого осуществлялось не видимое глазу управление России и Царства Польского еврейским миром.

Брафману нужно поставить в заслугу то, что с его легкой руки «кагал», отмененный в Польше в 1764 г., а в России — в 1844 г., стал мифом, превратился в мощную, бессмертную и непобедимую организацию, управляющую с помощью Талмуда всем на свете — финансами, западноевропейскими правительствами и даже настроением самого разнесчастного еврея — беспаспортного бродяги, слоняющегося по черте оседлости в поисках милостыни^{863}. Среди писавших о Брафмане — от Анского и Дубнова до Ледерхендлера и Клира — практически не было разногласий о его роли в становлении русского антисемитизма. Мы можем добавить к предыдущим исследованиям только одно: выдающаяся роль «Книги кагала» при любой, самой беспощадной критике ее нелепых инсинуаций и подтасовок, как правило, недооценивается. Остаются недооцененными также масштаб и глубина проникновения ее идей. Нас занимает лишь частный случай — то, как быстро и прочно абсорбировались брафманские идеи в raison d'être чиновников, в чьих руках была судьба еврейского солдата — призывника, отбывающего повинность или ушедшего в запас.

Как и любой миф, брафманский «кагал» объяснял реальную действительность целиком, исчерпывающе и без остатка. Стоило возникнуть новому явлению, и Брафман мгновенно находил ему объяснение — с помощью все того же мифа о всесильном и невидимом кагале, который с помощью все того же Талмуда управляет всемирной еврейской организацией. Накануне принятия нового Устава военной службы одним из аргументов против еврейского равноправия по отношению к воинской повинности считалось сознательное уклонение евреев от призыва. Приняв некоторое участие в работе комиссии по выработке нового Устава 1874 г., Брафман опубликовал во влиятельном «Голосе» (10.09.1874) статью о еврейских уклонениях и ввел соответствующую главу в новое издание «Книги кагала». Разумеется, вся ответственность за уклонения ложилась на кагал, подтасовывающий призывные списки и укрывающий «талмудическую аристократию» от военной службы^{864}. Брафман утверждал, что кагал оперирует двумя призывными списками: один включал «талмудическую аристократию», другой — мелких ремесленников и торговцев, еврейскую бедноту. Кагал умело манипулировал правительством, подсовывая ему второй список. Брафман констатировал, подчеркивая курсивом важность собственного вывода: «Между десятками тысяч евреев, попавших в русские военные ряды в продолжение больше сорокалетнего отбывания у евреев рекрутчины натурою, не попался ни один талмудист-патриций»^{865}. Теперь же, при новой форме несения воинской повинности, кагал организовал и управлял системой уклонения евреев от военной службы. Подобное объяснение еврейских уклонений подменяло сложно-составную проблему доходчивым и простым мифом, легко запоминающимся и сохраняющим статус научно доказанного. Так, например, чтобы доказать виновность младшего врача 9-го саперного батальона надворного советника Марка Вольперта, обвиненного в 1876 г. военным судом г. Сохачева в выдаче еврейским призывникам подложных освобождений от военной службы, помощнику прокурора достаточно было сослаться на сочинение Брафмана «Жиды и кагал» (так указано в деле) и сделать из него «извлечения для характеристики кагалов, еврейской присяги и значения факторов-евреев», чтобы доказать виновность подсудимого^{866}.

Наиболее поразительный пример проникновения идей Брафмана в умы чиновников Военного министерства — деятельность действительного статского советника Хоментовского, уездного предводителя минского дворянства и одного из самых активных деятелей созданной еще при Милютине Комиссии по борьбе с уклонениями евреев от призыва. В своей записке, направленной в Главный штаб в 1882 г., Хоментовский дал всеобъемлющий анализ способов уклонения евреев от воинской повинности, обусловленных несовместимостью евреев и военной службы. По Хоментовскому, всему виной был мифологический, загадочный и пугающий кагал, могучий орган еврейского самоуправления. Хоментовский постулировал: «Воинская повинность выполняется кагалом особым видом наемки: богатые вносят денежный выкуп кагалу, эти деньги кагал направляет на добровольную или принудительную вербовку новобранцев, набирая их из опальных семейств или из среды бедняков призывного возраста». Способов уклоняться достаточно много. Они, подчеркивал Хоментовский, проявляются в искажении кагалом всех распоряжений правительства по этому предмету. Наиболее распространенный — членовредительство^{867}. Существуют и другие, менее болезненные и трудоемкие способы уклоняться: например, можно получить льготу, приписав к себе стариков и взяв на себя обязанности по опеке; необязательно приписывать к себе родственников, можно брать опеку и над чужими, по рекомендации кагала. В таких случаях опекун именуется «охранитель Израиля». Таким образом, кагал саботировал набор в армию, умело манипулируя числом призывников первого разряда^{868}.

Именно кагал, утверждает Хоментовский, — главный враг призыва, поскольку он имеет огромное влияние на формирование призывных списков в городских управах путем прямого подкупа. Здоровые и крепкие дети богатых евреев в малолетнем возрасте Приписываются в ополчение, поэтому «крепкие евреи не встречаются в рядах войск»^{869}. Хоментовский анализирует реакцию евреев Минской губернии на правительственные меры по борьбе с уклонениями и приходит к неутешительным выводам: всякий раз евреи умудряются отыскать новую лазейку в законодательстве, позволяющую им манкировать обязанностями службы^{870}. Таким образом, согласно Хоментовскому, еврейский финансовый капитал, пребывающий в сговоре с раввинатом, непобедим^{871}. Иными словами — кагал при участии еврейского капитала всегда найдет выход из положения, чтобы освободить своих единоверцев от священного долга — несения воинской повинности. И тем не менее находка Брафмана так и осталась бы достоянием чиновников, заглядывающих в его антисемитский шедевр как в справочник по быту и нравам современного еврейства, если бы не Всеволод Крестовский, превративший «кагал кагалов» в средоточие антиеврейской военной доктрины. Приняв фантазии Брафмана за чистую монету, он опубликовал восторженную рецензию на его книгу^{872}, а впоследствии вдохнул в брафманскую антиеврейскую риторику новую жизнь^{873}.

Всеволод Крестовский, один из крупнейших русских бульварных писателей^{874}, был фигурой скандальной. Маститый литератор отмечал, что уже в молодости Крестовский был «фат и популист»^{875}. Став известным писателем, небесталанным эпигоном Эжена Сю и студентом Петербургского университета, в самый разгар эпохи Великих реформ Крестовский неожиданно порвал со своим свободомыслящим историко-философским окружением и поступил юнкером в армию. Его современники справедливо усмотрели в этом поступке либо попытку спрятаться от обвинений в плагиате (у Помяловского), либо намерение бросить вызов либералам^{876}. Демократически настроенные литераторы устроили ему обструкцию, а консерваторы — особенно из кругов, близких ко двору, — отнеслись к его поступку с симпатией и взяли Крестовского под опеку. Эта опека весьма пригодилась, когда Крестовский учинил очередной скандал: во время бракоразводного процесса ворвался в дом к присяжному поверенному Соколовскому и устроил там разбой. Только благодаря поддержке Крестовского со стороны в.к. Николая Николаевича и явному давлению на суд, Крестовский отделался двумя неделями гауптвахты^{877}. Его репутация придворного военного писателя достигла апогея, когда Крестовский стал получать заказы непосредственно от Александра II и был взят им под покровительство. Достаточно сказать, что, когда Крестовский завершил работу над книгой по истории лейбгвардии Уланского Его Величества полка, царь взялся самолично вычитывать корректуру книги.

Однако настоящую славу Крестовскому принесли не мелкие выходки и скандалы, а крупный жанр. Кроме множества военных очерков и статей, опубликованных в газете «Свет», книг и очерков о путешествиях по восточным и западным окраинам Российской империи, опубликованных в «Гражданине», «Русском вестнике» и «Московских ведомостях», Крестовский написал несколько романов — прежде всего антипольскую дилогию «Кровавый пуф» и антиеврейскую трилогию «Тьма Египетская», «Тамара Бендавид», «Торжество Ваала»^{878}. Бесспорно талантливый беллетрист, к тому же, в отличие от многих русских писателей, неплохо владеющий языком идиш, Крестовский сыграл ключевую роль в формировании антиеврейской идеологии, прежде всего среди своих главных читателей — военных высшего и среднего уровней^{879}.

Еврейские художественные образы, запечатленные Крестовским в 1870-е годы, существенно отличаются от евреев, выведенных им после Русско-турецкой войны. Евреи раннего Крестовского — характерные булгаринские типы, правда, чуть более симпатичные. В 1870-е годы, когда торможение реформ Александра II еще не было так заметно, Крестовский, казалось бы, приветствовал симбиоз еврейского населения и войск, расквартированных в черте оседлости. Евреи черты представлены у Крестовского портными, шорниками, сводниками, мелкими торговцами, хозяевами питейных заведений и постоялых дворов. Крестовский изумляется смекалке и находчивости еврейских мастеровых: стремясь поправить полунищее существование, они наперебой предлагают свои услуги войскам. Крестовский, бесспорно, высмеивает еврейские манеры, особенно речь и повадки, однако смех его беззлобный. Евреи — зло, но зло неизбежное, и с ним можно примириться. Характерный пример — господин Элькес, полковой портной^{880}. Крестовский готов признать, что для среднего офицерского состава одного из размещенных в Гродненской губернии полков Элькес — человек незаменимый. И все же, никакого дальнейшего сближения армии и евреев Крестовский не предусматривает. Еврея нужно держать на пушечный выстрел от армии. Еврей обязан знать свое место и не сметь судить выше сапога. Солдат из него никудышный, тем более бессмысленно обсуждать право еврея на выслугу. В то время, когда санкт-петербургские либералы приветствовали правительственное решение предоставлять семинаристам и евреям, получившим аттестат зрелости, право получать офицерский чин через полгода после прохождения службы, Крестовский занял совсем иную позицию. Он сформулировал ее в памфлете «По поводу либеральных приветствий».

Обсудить тему евреев-офицеров Крестовскому помогает его старый приятель Ицко Мышь, зеленщик в одном из городков черты оседлости. Забитый провинциальный еврей, Ицко представлен у Крестовского пародией на либерала-западника. Мышь делится с Крестовским своими велеречивыми соображениями по поводу европейской политики — соображениями поверхностными, примитивными, полными еврейских предрассудков и неуклюжих словесных оборотов. Мышь, разумеется, расхваливает Францию, страну вполне цивилизованную, где евреи дослуживаются до генеральского чина, и критикует Россию, страну «варварских нравов», где еврею генеральские погоны заказаны. В ответ на тираду своего собеседника Крестовский рисует воображаемый портрет чахлого еврейчика черты оседлости по имени Ицко Мышь, спотыкающегося на каждом русском слове, но тем не менее произведенного в кавалерийские офицеры. Вот что ответил русским либералам и русским евреям Крестовский, в ответ на их призыв дать евреям равные с христианами права по выслуге:

И все же майор Мышь, персонаж сатирический, был наделен у Крестовского некими простительными человеческими чертами. Как и сатира Крестовского, Ицко Мышь был смешон, но беззлобен. Такого рода баланс сохранялся у Крестовского вплоть до конца Русско-турецкой войны. Сразу после нее взаимоотношения евреев и армии в творчестве Крестовского начинают резко меняться. Во время Балканской кампании Крестовский, пользуясь личным благорасположением Александра II, был назначен своего рода придворным историографом при штабе главнокомандующего русской армией^{882}. Согласно другим источникам, Крестовский был назначен главным корреспондентом «Правительственного вестника» на Балканском театре^{883}. Русско-турецкая война появляется у Крестовского дважды — первый раз в его военных репортажах, второй — в его антинигилистическом романе-трилогии «Тамара Бендавид». В обоих случаях Крестовский уделяет особое внимание еврейской теме, причем при сравнении публицистики и романа резкое изменение фокуса становится особо выразительным.

Согласно Крестовскому, в военных действиях евреи никакого участия не принимали. Крестовский с симпатией рассказывает о магометанах из полка горцев, об их имаме, выполняющем и фельдшерские обязанности. Крестовский обстоятельно повествует о нескольких полках, набиравшихся в черте оседлости и проявивших особую активность во время Балканской кампании. В некоторых из них евреев насчитывалось до четверти состава^{884}. Крестовский описывает, как Волынский полк переправляется через Дунай у Зимницы. Он живописует штыковую атаку Минского пехотного полка при переправе; он уделяет особое внимание Брянскому полку, вынесшему на своих плечах тяжелейшую оборону Шипкинского перевала. У Крестовского находятся подходящие слова для описания героизма русских офицеров и солдат, но ни слова — о еврейских солдатах. Евреи у Крестовского вездесущи: он находит их где угодно, только не в окопах. Его молчание по поводу еврейских солдат особо красноречиво на фоне ярких репортажей о деятельности еврейских армейских поставщиков^{885}.

В самом начале военных действий Крестовский упоминает известных еврейских дельцов и поставщиков армии — Грегера, Когана, Варшавского, господ в высшей степени респектабельных, ответственных за снабжение войск провиантом. Он в деталях излагает, как Товарищество Грегера, Горвица и Когана снабжает армию, расположенную на том берегу Дуная, свежевыпеченным хлебом, крупой и фуражом. На улицах прифронтовой Зимницы агенты Товарищества — гражданские лица из евреев — разгуливают в офицерских фуражках, в сапогах со шпорами, а некоторые — и с саблей на боку. Крестовский снисходителен к их куражу. Наибольшее зло, на какое способны евреи, как, впрочем, и православные румыны, то, что все они обжуливают доверчивого русского солдата, покупающего у них съестное или меняющего деньги. Но и в этом случае Крестовский разводит руками: известное дело, война. Только в позднейшей сноске к тексту, никак не вписывающейся в репортаж, Крестовский выдает себя: он замечает, что иностранные журналисты из «Standard» или «Kolnische Zeitung», прикомандированные к войскам, могли запросто купить любую секретную информацию у агентов Товарищества Грегера, Горвица и Когана^{886}. Но в своей знаменитой трилогии «Тамара Бендавид» Крестовский развернул эту мысль в нечто большее, превратив Товарищество в инструмент, созданный Западом для того, чтобы унизить Россию.

В трилогии «Тамара Бендавид» евреи прибрали к рукам все военные поставки на Балканах. Компания поставщиков — сплошь еврейская, подрядчики — все евреи, и даже все транспортные подводы в Болгарии и Румынии принадлежат евреям.

Крестовский позволяет себе какие угодно домыслы, чтобы доказать единственную мысль: евреи взялись накормить русскую армию во время Балканской кампании; отсюда — голод в окопах, желудочные эпидемии и огромные потери личного состава. Грегер, Горвиц и Коган представлены как своего рода «три знаменитых русско-еврейских патриота»: подкупом, интригами и обманом они склонили в свою пользу губернаторов, генералов и даже сенаторов, выиграв огромный контракт^{887}. Товарищество, таким образом, получило исключительное право обирать армию^{888}.

От презрительного снисхождения к евреям, характерного для раннего Крестовского, не осталось и следа: евреи в «Тамаре Бендавид» опасны и агрессивны. Еврейские погонщики, щеголявшие в Зимнице своими офицерскими фуражками, превратились в наглых и злобных эксплуататоров. Тем кавалерийским кнутом, что служил им предметом особого шика, они теперь хлещут русского извозчика, дабы «дершачь дишчиплину»^{889}. Товарищество Грегера, Горвица и Когана, поставляло армии гнилой овес, провонявший хлеб, заплесневевшие сухари, разбавленный спирт; в довершение всего Товарищество обанкротилось и разорило тысячи крестьянских семейств^{890}. Мало того, пока русская армия воевала на Балканах, там, в Петербурге, евреи развернули антирусскую пропаганду, организовали антиправительственный террор, скупили драгоценности, украденные у православной церкви, обокрали Общество кредита и русские банки. Крестовский подводит итог тирадой, которая на десятилетия вперед предопределила отношение русского консервативного мышления к евреям:

После 1881 г. никакой симбиоз русской армии и русских евреев для Крестовского немыслим. Евреев следовало бы лишить даже права на русский патриотизм, поскольку настоящий патриотизм еврею неведом. Еврейские восторги по поводу русских военных побед — всего лишь раболепное и лицемерное желание подольститься к великодушному хозяину. Разумеется, русская военная кампания на Балканах представляла для евреев шестую финансовую выгоду, куш, который нужно было сорвать, иначе им не было бы дела до панславянского единства или до угнетенных славянских народов^{892}. Крестовский одним из первых русских писателей и журналистов тщательно разработал «черную легенду» о взаимоотношениях евреев и армии. Благодаря его талантливому перу его читатели из военной среды легко усвоили мысль о том, что евреи — кровопийцы, лжепатриоты и враги русской армии. Подобно тому как с легкой руки Брафмана слово «кагал» вошло в русский обиход, точно так же благодаря Крестовскому слово «гешефт» (доходное предприятие) вошло в сознание русской консервативной среды со всеми соответствующими негативными коннотациями. В начале XX в. любой праворадикальный патриот пользовался этим словом как доказательством того, почему русский еврей не может быть толковым солдатом.

Либеральным современникам Крестовского было очевидно, что его обвинения вымышлены и беспочвенны, но они не осмеливались подвергнуть сомнению приговор, вынесенный Крестовским еврейским капиталистам, набившим себе карманы за счет русской армии^{893}. Даже еврейским современникам обвинения Крестовского представлялись небезосновательными. Инвективы Крестовского нашли отзвук в военной среде, глубоко укоренились в мышлении военной бюрократии и вплоть до начала Первой мировой войны влияли на формирование общественного мнения. В чем же провинились еврейские поставщики и погонщики, что на них взвалили вину за все неудачи русской армии во время Балканской кампании — и даже дипломатические промахи послевоенного Берлинского конгресса?

В русско-еврейской историографии, как традиционной, так и новейшей, Русско-турецкая война 1877–1878 гг. нередко оказывается своеобразным водоразделом, после которого в русском обществе стремительно берут верх юдофобские настроения^{894}. Чаще всего это связывается с дипломатической интригой Дизраэли и Берлинским конгрессом, перечеркнувшим результаты русской военной кампании. Гораздо меньше уделяется внимания внутренним причинам такого перелома. Об одной из них, связанной с деятельностью Товарищества по поставке продовольствия в действующую армию, и пойдет речь.

В первой половине XIX в. поставками продуктов заведовал Комиссариатский и провиантский департамент. Работал департамент из рук вон плохо, что особенно сказывалось на поставках продовольствия в армию во время военных кампаний. Изза бездарной организации продовольственных поставок в Турецкую войну 1828–1830 гг. в войсках разыгрались чума, цинга и лихорадка, от которых умерло 22 429 человек^{895}. Во время Польской кампании 1830 г. департамент попытался ввести раскладку военного налога натурой. В результате действующая армия голодала. В Крымскую войну из-за неумения наладить транспортировку продовольствия к действующей в Севастополе армии войска питались «гнилыми сухарями с плесенью и червями», что привело к массовым желудочно-кишечным заболеваниям (из 7027 заболевших поносом умерло 43 %)^{896}. Кроме того, и до и после преобразования департамента злоупотребления по комиссариатской части — проще говоря, воровство и торговля казенным имуществом — составляли важную особенность этой службы, не оставшуюся незамеченной даже в самых юбилейно-парадных изданиях Военного министерства^{897}.

Одной из важных военных реформ милютинского кабинета было преобразование Комиссариатского департамента в Главное интендантское управление (6 августа 1864 г.). Однако реформа была половинчатой, и перед Русско-турецкой войной интендантство оказалось неспособным самостоятельно организовать доставку продовольствия войскам. Безграмотная организация интендантской службы вынуждала Военное министерство отдавать снабжение войск на откуп подрядчикам, среди которых нередко оказывались еврейские купцы. Как и во многих странах Центральной и Западной Европы, где евреи играли выдающуюся роль в поставках для армии^{898}, евреи-подрядчики не были новостью и для русской армии. Еврейские предприниматели — если они были записаны в гильдии — допускались к участию в торгах по откупу снабжения войск^{899}. Иметь евреев-контрагентов считалось выгодным, поскольку они знали рынок черты оседлости (как правило, прифронтовой зоны) Wпрекрасно ориентировались в закупочных ценах. Так, советник Вердеревский, поставлявший провиант для войск действующей армии в Крыму в 1854–1855 гг., оказавшись под судом за растрату, не свалил вину на своего контрагента Гесселя Мееровича из Николаева, а, наоборот, выгораживал его как честного и порядочного поставщика. Между прочим, Вердеревский отметил, что Меерович помог ему совершить «выгоднейшие для казны сделки» по «выгоднейшей для казны цене», одержав победу «над своекорыстием продавцов»^{900}. Возможно, именно потому, что западные губернии, входящие в черту еврейской оседлости, вплотную подходили к театру военных действий, накануне Балканской кампании Главный штаб прибег к посредничеству Товарищества Грегера, Горвица и Когана, занимающегося поставками, а также к услугам Варшавского, организатора транспортных подвод.

По словам Витте, в разгар военной кампании Товарищество было притчей во языцех; все говорили о его «нечистоплотности и злоупотреблениях»^{901}. Военный министр Милютин называл Варшавского, организатора доставки продовольствия в действующую армию, не иначе как «еврей-аферист»^{902}. По окончании кампании Товарищество — как и транспортная служба Варшавского — оказалось среди самых ярких примеров вредоносного влияния евреев на армию. История издевательств Товарищества над русской армией вошла в число излюбленных сюжетов русской антисемитской литературы^{903}. Очевидно, непосредственно из этой литературы резко негативная оценка деятельности Товарищества перекочевала в советскую историографию, убежденную, что Грегер, Горвиц и Коган наживались за счет голодающей в походе армии^{904}. Соглашаясь с общепринятым мнением, английский историк все же предлагает не путать простых евреев с еврейскими капиталистами^{905}; иными словами, Товарищество — действительно алчный эксплуататор, но не стоит отождествлять его с еврейским солдатом, который голодал и замерзал на Шипке вместе со своими русскими братьями… Ни западный историк, ни его русские коллеги не потрудились разобраться, что же в действительности произошло с Товариществом и почему Товарищество — этот беспрецедентный опыт снабжения войск, с таким энтузиазмом встреченный правительственными кругами и Главным штабом, — сослужило роковую службу русско-еврейским отношениям^{906}.

В Товарищество входило несколько крупных подрядчиков, как русских, так и еврейских. Доля паев распределялась следующим образом: Горвиц, Грегер и Непокойчицкий владели 55 % паев, Коган, Любарский и Аренсон — 45 %^{907}. Витте вспоминал, что Товарищество получило «громадный подряд» именно благодаря Грегеру, который в юности был близко знаком с Непокойчицким. Когда впоследствии Непокойчицкий стал начальником действующей армии у великого князя Николая Николаевича (точнее — начальником штаба армии во время Балканской кампании), он помог Грегеру и его компании получить этот подряд^{908}.

Подрядчики из кожи вон лезли, чтобы обеспечить армию продовольствием. Где только можно было, Товарищество устраивало пекарни за свой счет. Хлеб поставлялся самого лучшего качества, какого солдаты не получали даже в мирное время. Если в предыдущих походах на хлеб смотрели как на роскошь, а на сухари — как на повседневную пищу, то в эту кампанию — наоборот, хлеб был повседневной реальностью, а сухари стали резервом^{909}. При переходе румынской границы на поставки оказало влияние качество местного урожая. Так, сено в Румынии всегда сырое, непросушенное, с запахом гнилости, поэтому жалобы кавалерии на «гнилое сено» должны быть рассмотрены в свете этих специфических обстоятельств^{910}. Позже, при переходе болгарской границы, взаимонепонимание между интендантством и Товариществом достигло критической точки. Под влиянием главнокомандующего по гражданской части князя Черкасского военное интендантство решило, что сумеет содержать армию за счет местных ресурсов. Товариществу дали понять, что никаких поставок от него не ждут и что его деятельность ограничивается исключительно Румынией. Таким образом, в ходе военных действий интендантская служба Главного штаба фактически отстранила Товарищество от снабжения армии. Под этим предлогом губернатор г. Систово арестовал заготовленный Товариществом овес. Понадобилось многократное вмешательство Петербурга, чтобы снять с него арест и доставить в армию. Причем Товариществу пришлось еще и доплачивать губернатору, чтобы освободить товар из-под ареста. Так продолжалось в течение всей кампании: всякий раз в Болгарии и Румынии при перевозе продуктов через границу местные начальники — как русские, так и румынские — требовали уплаты гигантских пошлин, а в большинстве случаев до получения денег задерживали продукты на границе^{911}.

Товарищество оказалось, таким образом, посредником между русским оккупационным чиновничеством и армией. Кроме того, в Болгарии Товариществу на каждом шагу приходилось бороться с военными властями, убеждая их — где при помощи давления из Петербурга, где подкупом, — что Товарищество выполняет военные функции и не может работать без содействия различных военных служб, прежде всего — транспортной. Военные службы были другого мнения. Когда дороги превратились в грязное месиво, стали непроходимыми для подвод Варшавского, исчисляемых десятками тысяч, и когда подвоз продуктов на подводах оказался физически невозможен, последовало распоряжение не давать под грузы Товарищества ни одного вагона. Когда Варшавский, Кауфман и Баранов, ответственные за доставку грузов, направили жалобу военным властям, им ответили: «…не представляется никакой возможности к перевозке грузов интендантского вольнонаемного транспорта, почему перевозку овса придется отложить до более благополучного времени»^{912}. Затем последовал приказ о расформировании подвод — иными словами, о приостановке поставок продуктов войскам, находившимся в глубине военного театра Болгарии. Таким образом, «Товарищество не имело ни обязанности, ни права, ни возможности сделать то, на что оказались бессильными все усилия военной администрации»^{913}.

Участники кампании дают весьма противоречивую картину деятельности Товарищества. Они утверждают, что в Румынии кормили очень хорошо, а в Болгарии очень плохо (что в целом совпадает с самооценкой Товарищества)^{914}. Особенно трудно пришлось тем, кто защищал Шипку. Им доставляли раз в день консервы — ненавистные солдатам «концерты» с сухой лапшой, — а также некачественную говядину и ячменную кашу. О хлебе и речи не было^{915}. Генерал Зотов, наслышанный о «знаменитом Товариществе», вспоминает о непрекращающихся жалобах войск на неразбериху с доставкой пищи; с его точки зрения, интендантство само по себе вредное учреждение, а в эту войну «при армии имеем их два: одно официальное, министерское, другое жидовское»^{916}. Госпитальные врачи вспоминали, что унтер-офицеры, отвечавшие за заготовку продуктов, не появлялись в госпиталях, никакими заготовками не занимались, отсюда — значительный процент смертности среди больных и раненых^{917}. Жаловались не только на Товарищество, но и на все интендантство в целом. Начальник военного интендантства Аренс не смог или не захотел организовать совместную работу с Товариществом, в середине кампании уволился в отпуск и уехал в Одессу. На каком-то этапе командующий войсками Одесского военного округа требовал привлечь Аренса к судебной ответственности за развал работы и злоупотребление властью^{918}. Товарищество имело все основания заявлять, что, как только началась кампания, военное интендантство, насчитывавшее шесть тысяч человек, рассеялось, как пороховой дым^{919}.

Комментируя тяжбу между Товариществом, защищавшим свое доброе имя, и интендантской службой, защищавшей честь мундира, «Санкт-Петербургские ведомости» решительно стали на сторону первого^{920}. Товарищество, отмечала газета, было сформировано тогда, когда оказалось, что главнокомандующий не может опереться на армейское интендантство, и потому единственный выход — обратиться за помощью к предпринимателям. Все обвинения Товарищества в недопоставках и обсчитывании казны голословны; ни одна из комиссий не обнаружила с его стороны никаких злоупотреблений. Не менее голословны утверждения тех, кто видел в Товариществе рассадник шпионов. В отличие от интендантской службы, не несущей никакой ответственности за продовольствование армии, Товарищество отвечало залогом в полмиллиона рублей. На момент подписания договора существовала полная неизвестность, как и по каким ценам удастся снабжать армию из прилегающих к театру военных действий государств, поэтому обвинять Товарищество в том, что оно не оговорило закупочные цены, абсурд. Наконец, войска перешли границу 12 апреля, контракт подписан был 16 апреля, тем не менее уже с первого дня Товарищество снабжало войска продуктами.

Вместо того чтобы выслушать прения сторон, специальная Комиссия по расчетам с Товариществом, созданная при Военном министерстве, a priori стала на сторону интендантства и, защищая ведомственные интересы, не нашла лучшего выхода, как обвинить во всем Товарищество. С точки зрения комиссии, вместо того чтобы быть предпринимателями, Варшавский и Коган оказались всего лишь поставщиками, виновными в том, что воюющая армия терпела лишения. Подрядчики Гальберштадт, Гольдштейн, Ковнацкий, Пергамент и Сахаров спровоцировали в Сан-Стефано голод. Левитан, Левинзон и Пергамент разворовали казенные средства^{921}. Спор между Товариществом и военным ведомством грозил превратиться в затяжной судебный процесс. А пока интендантство собирало документы, члены Товарищества по-прежнему находились в Бухаресте и продолжали выполнять договор по снабжению продуктами войск, все еще расположенных в Румынии и Болгарии. Оправдательные документы, которые члены Товарищества направляли в Петербург, свидетельствуют, что поначалу они не отдавали себе отчета в серьезности предъявляемых им обвинений. Поэтому они пытались убедить Петербург, приводя в доказательство очевидную для них самих истину: в Восточную кампанию военное интендантство переложило все обязанности со своих плеч на Товарищество. За собой же интендантство оставило единственную функцию — контролера. Из Бухареста писали: нам (Товариществу) пришлось всего лишь «добывать и доставлять продовольствие», так что военной администрации «оставалось только предъявлять требования, сохранять и расходовать полученное, наблюдая за исполнительностью Товарищества»^{922}.

Однако подобные апелляции к здравому смыслу комиссии действия не возымели; комиссия продолжала выдвигать обвинения одно серьезнее другого. Обвинения сводились к трем — Товарищество не всегда поставляло качественные продукты; оно неисправно работало, поэтому войска страдали от лишений; при закупках оно искусственно завышало цены. Тогда Товарищество предприняло решительный шаг и, чтобы «представить неопровержимое доказательство того, что Товарищество, при существующих условиях, не могло сделать больше того, что им было сделано в действительности», опубликовало в 1878 г. два чрезвычайно любопытных и обстоятельных отчета — «Очерк деятельности Товарищества Грегер, Горвиц и Коган по продовольствию действующей армии в Восточную войну 1877–1878 годов» и «Вольнонаемный интендантский транспорт в Турецкую войну 1877–1878 гг.». Отчеты содержали скрупулезнейший анализ истории военных поставок в европейских войнах, многочисленные расчетные таблицы, демонстрирующие объемы закупок, поставок и перевозок, выполненных Горвицем и Варшавским, документы, копии приказов военных интендантов. Эти отчеты не оставляют сомнения в том, что причины плохого снабжения армии заключались, во-первых, в полном нежелании военного интендантства и оккупационных властей содействовать Товариществу, а во-вторых, — в специфических местных условиях Румынии и Болгарии, совершенно не известных ни военным властям, ни Товариществу.

Комиссия завершила свою работу докладом военному министру, представленным 11 апреля 1880 г. Двумя основными виновниками были названы главный румынский интендант Россицкий и само Товарищество. Россицкий «не выполнил указания о предоставлении информации о местных ценах», а Товарищество «уклонилось от установленных контрактами своевременных и точных расчетов по действительным ценам»^{923}. Доклад напоминал скорее обвинительный акт, чем независимую экспертизу, а потому, вероятно, Комиссия по расчетам была упразднена, а вместо нее была учреждена новая комиссия — следственная, подчиненная военному прокурору Неелову и главному военному суду. Через полтора года работы, 28 августа 1880 г. следственная комиссия признала Товарищество виновным и потребовала от него выплату неустойки за «неисполнение контракта» и «недопоставки» в размере 17 210 рублей^{924}. В ответ Товарищество, до сих пор терпеливо ожидавшее решения суда, направило в комиссию возражение и предоставило дополнительные материалы — а именно без малого 101 723 расходные квитанции на сумму 3 442 085 руб. 79 коп. (все, что Товарищество истратило в Восточную кампанию на поставки для армии), из которых Товариществом было получено всего 38 523 руб. 36 коп. Необходимо также учесть, что Товарищество расплачивалось золотом, а получало из казны бумажные деньги. Но к осени ситуация не изменилась — с Товарищества была востребована неустойка, ни о каких дополнительных выплатах по контракту речи больше не было^{925}. История с Товариществом на этом не завершилась. По словам Витте, благодаря закулисным интригам, в центре которых — присяжный поверенный Серебряный и княгиня Юрьевская (молодая вдова Александра II), Товариществу удалось добиться возврата части денег, в которых ему отказал суд^{926}.

Через четыре месяца по окончании суда над Товариществом на престол вступил Александр III, командовавший во время Балканской войны Рущукским отрядом. Отправляя военного министра Милютина в отставку, он заверил его, что нареканий на работу Военного министерства у него нет, что во всех неприятностях ни Военное министерство, ни интендантская часть, ни сам Милютин не повинны и что вся беда — «от несчастного этого товарищества»^{927}. Бывший начальник штаба в Турецкую кампанию генерал Левицкий подтверждает мнение военного министра:

К этому необходимо добавить, что начальником штаба Рущукского отряда, которым командовал будущий Александр III, был генерал Петр Семенович Ванновский. Именно Ванновского Александр поставил на место Милютина. Ванновский пробыл в должности военного министра семнадцать лет — с 1881 по 1898 г. Между прочим, одним из дел, которые достались Ванновскому от прежнего министра, была продолжающаяся тяжба с Товариществом, о чем он, став военным министром, информировал Александра III^{929}.

Среди министров 1880-х годов Ванновский наиболее противоречивая и сложная фигура. Его можно было бы назвать ретроградом и консерватором, типичным противником эпохи реформ и угодливым сатрапом, если бы не тот факт, что он вытребовал у царя право оставить своим заместителем генерала Обручева, близкого в свое время к Герцену и «Народной воле» и на протяжении многих лет главного милютинского помощника. Ванновского можно было бы назвать солдафоном, образцовое хамство которого вошло в военную энциклопедию^{930}. Его можно было бы отнести к безграмотным чиновникам, не годящимся даже на должность начальника округа, не говоря уже о должности военного министра, если бы не убеждение многих его противников, что Ванновский добросовестный работник^{931}. Действительно, став военным министром, он рьяно взялся за свое самообразование и всегда трезво взвешивал свои недостатки. Ванновский мог бы претендовать на роль чиновника крайне правых убеждений, если бы совершенно неожиданно не выступил в роли демократа и сторонника либеральных преобразований, оказавшись по прихоти Николая II на посту министра просвещения. Словом, осмысляя личность Ванновского, следует избегать соблазна давать ему однозначно негативные характеристики. Вместе с тем весьма трудно дать Ванновскому иную характеристику, рассматривая отношение его самого и его министерства к инородцам в армии в целом, и в первую очередь — к евреям. В этом смысле Ванновский, похоже, был больше политиком, который чутко прислушивался к пожеланиям Александра III, чем прагматиком, понимавшим, что армия больше теряет, ущемляя евреев^{932}.

Среди антиеврейских распоряжений Ванновского одним из самых жестких была мера, направленная на пересмотр льгот по жительству вышедшим в запас еврейским солдатам. До 1885 г. считалось, что, отслужив положенный срок в армии, еврейские солдаты приобретают право повсеместного жительства в империи. Эта привилегия освобождала еврейского солдата-запасника от бремени черты оседлости. И хотя формально распоряжение Ванновского соответствовало букве закона, полиция разрешала рядовым запаса из евреев селиться за пределами черты^{933}. Однако после 1885 г. полиция, как правило, отказывалась признать свидетельства о выходе в запас в качестве документа, дающего право на «повсеместное в империи проживание», и приступила к высылке евреев обратно в черту. Так, 5 апреля 1885 г. петербургский градоначальник переслал в Военное министерство ходатайства десяти евреев — рядовых запаса, просивших о разрешении проживать в Петербурге. По его резолюции, евреев следовало выслать, так как они служили по Уставу 1874 г., соответственно не пользовались льготами николаевских солдат и обязаны были возвратиться после срока службы в места приписки. Сходное заявление прислал в Военное министерство и земский отдел МВД. После двухлетнего рассмотрения этого вопроса 22 января 1888 г. Обручев подготовил циркуляр, одобренный Ванновским, «О недозволении нижним чинам евреев, уволенным в запас, оставаться в пунктах, закрытых для оседлости евреев»^{934}. С этого момента для русского еврейства воинская служба перестала быть ступенью к равноправию. Солдат-запасник — в отличие, скажем, от николаевского рекрута, отслужившего двадцать пять лет, — должен был возвращаться обратно в черту. В Военном министерстве было решено не давать уходящим в запас даже временных разрешений на пребывание за чертой. Отслужившие евреи обязаны были немедленно по окончании срока службы отправляться к месту приписки^{935}.

Изгнание еврейских солдат, поступивших на службу после 1874 г., из просторных внутренних губерний империи в тесноту местечек черты оседлости Военное министерство подкрепило другой инициативой, а именно попыткой создать в армии своеобразный аналог черты оседлости, за пределы которого евреев не допускали. Первыми от этой новой министерской политики пострадали военврачи. Командующий Виленским военным округом генерал граф Тотлебен утверждал, что еврейские врачи менее старательны, преследуют корыстные цели, поэтому нужно ограничить их присутствие в войсках^{936}. Попытка министра юстиции Манассеина доказать военному ведомству, что местное командование перекладывает на еврейских врачей ответственность за дурное состояние санитарной службы в войсках, не привела к ощутимым результатам^{937}. Евреи среди военврачей составляли 10,1 % (250 человек). Наибольшее количество приходилось на Виленский, Одесский, Варшавский и Киевский военные округа, соответственно — 20, 25, 11, 4, 12,2 %. Среднее число евреев-врачей соответствовало среднему населению Западных губерний. Драматизм ситуации заключался в том, что в войсках врачей решительно не хватало. Тем не менее, приняв нарекания Тотлебена как само собой разумеющееся, Ванновский направил соответствующее донесение Александру III и, получив высочайшее одобрение, 10 апреля 1882 г. издал циркуляр «О приведении в исполнение мер по ограничению наплыва лиц Моисеева закона в военно-медицинскую службу»^{938}. Из худосочного военного бюджета специально выделили 4,5 тыс. руб., чтобы перевести врачей-евреев в Туркестанский и Восточно-Сибирский военные округа. Позже судьбу евреев-врачей разделили фельдшера и аптекарские ученики. В нарушение Устава 1874 г. и вопреки острой нехватке фельдшеров в армии, для евреев, имеющих фармацевтическое звание, закрыли фельдшерские должности.

К чести Военного министерства следует отметить, что инициатором создания «черты» в армии были чаще всего МВД и высшее военное начальство^{939}. Наоборот, местное начальство — на уровне дивизионного или бригадного — порой оставляло евреев на должностях, запрещенных для евреев циркулярами Военного министерства. Решение о применении ограничительных законов принималось только в том случае, если в Военное министерство поступал донос, после которого скрывать присутствие евреев в частях войск было невозможно^{940}. Тем не менее Военное министерство и прежде всего сам военный министр охотно соглашались с инициативой МВД. Так случилось с писарскими должностями. В апреле 1887 г. товарищ министра внутренних дел Плеве написал Ванновскому донос на еврейских штабных писарей. По его словам, они содействуют единоверцам обходить закон и всячески злоупотребляют служебным положением. Ванновский не предпринял никаких расследований, но переправил отношение Плеве в Главный штаб с примечанием на полях: «У нас надо сделать распоряжение, чтобы в местных бригадах и управлениях воинских начальников не было писарей-евреев; а в привислинском крае и западных губерниях — и католиков»^{941}. В дальнейшем Ванновский сам проявил инициативу и распорядился распространить воспрещение на писарей из евреев и поляков вообще на все управления, учебные заведения, штабы и канцелярии войск в Киевском, Виленском и Варшавском военных округах^{942}. Когда генерал-лейтенант Миркович обратил внимание на необходимость постепенного введения ограничительной меры, чтобы успеть подготовить новых писарей, Ванновский не согласился и потребовал немедленно «исправить недосмотр». Тем не менее по настоятельной просьбе начальника Виленского военного округа Ванновский соблаговолил оставить одного-единственного еврея-писаря, проходившего сверхсрочную службу и отслужившего девять лет^{943}.

Среди чиновников Военного министерства и старших офицеров было достаточно много прагматиков, понимающих, какой ущерб армии приносит произвол циркуляров и неуважение к законности. Анализируя многочисленные распоряжения министерства о евреях-врачах, помощник начальника Главного штаба генерал-лейтенант Афанасьев отмечал, что ограничительная практика противоречит закону: следует либо не брать в армию евреев-фармацевтов, либо изменить закон^{944}. В ответ на циркуляр, запрещающий брать евреев мастеровыми, начальник Одесского военного округа писал в Военное министерство, что солдаты из крестьян не знают никакого мастерства и не могут быть направлены на эти должности, в то время как поляки и евреи, жители западных губерний, — «мастеровые, портные и сапожники в громадном большинстве». Поэтому военные части «будут поставлены в безвыходное положение», если лишатся мастеровых — поляков и евреев^{945}. Накануне ухода Ванновского Главное инженерное управление добилось некоторых послаблений. В обход циркуляра 1894 г., запрещавшего евреям и католикам служить телеграфистами, в июне 1898 г. Военное министерство все-таки разрешило допускать евреев и католиков к службе телеграфистами, а также кондукторами инженерных управлений^{946}.

Да и сам Ванновский иногда проявлял прагматическую сметку. В некоторых случаях, когда к нему обращались корпусные или дивизионные командующие, он позволял оставлять в войсках евреев на закрытых для них должностях — с тем, разумеется, чтобы новых евреев на эти должности не назначать^{947}. Одновременно он настойчиво требовал от местных начальников полного единообразия при применении ограничительных законов и ворчал по поводу местного самоуправства. При малейшем поводе к введению антиеврейского ограничения Ванновский не упускал случая издать циркуляр, превращая единичные случаи предосудительного поведения еврейских солдат в коллективное преступление нижних чинов-евреев^{948}. Одним из последних распоряжений Ванновского стал секретный циркуляр от 16 октября 1899 г. № 1366 об усилении надзора за солдатами-евреями. Поводом к нему послужила рекламная открытка (на немецком и идише) пароходной компании Вейнберга, занимавшейся перевозкой еврейских эмигрантов в Америку. Открытка была получена Шломо Гуревичем, рядовым Нежинского полка^{949}. Военному министерству было известно всего о двух подобных случаях. Но этого оказалось достаточным, чтобы все письма, получаемые еврейскими солдатами от их заокеанских родственников, были признаны Ванновским «подстрекательскими»^{950}. Обручев разослал записку по Главному штабу: «Ввиду случаев получения нижними чинами из евреев писем из-за границы с подстрекательством побега в Америку военный министр признал необходимым учредить самый строгий надзор как за письмами, получаемыми нижними чинами иудейской веры, так и за личным их сношением с евреями вообще»^{951}.

В результате за годы пребывания Ванновского на посту военного министра был сформирован сложнейший и не всегда понятный самим военным чиновникам реестр должностей, на которые не допускали евреев и поляков. Он включал писарей, мастеровых, чертежников и кондукторов, рядовых крепостных гарнизонов, оружейников, всех видов служащих инженерных войск, машинистов, мельников, приемщиков вещевых складов, аптечных и ветеринарных фельдшеров, а также врачей и фельдшеров в войсках западных округов^{952}. Реестр осложнялся многочисленными оговорками — скажем, наличием пятипроцентной нормы для некоторых должностей в Варшавском военном округе, а также практическими соображениями военных начальников, для которых — как для начальника Одесского военного округа — соображения пользы значили больше, чем министерская идеология. Разумеется, те военные прагматики, которые понимали, насколько важно для нормального функционирования армии установить терпимые отношения между различными этническими группами, оказались первыми жертвами министерской антиеврейской политики.

Направленная против еврейских солдат антисемитская кампания обратилась прежде всего против тех офицеров, которые не разделяли министерской ксенофобии и придерживались собственных взглядов на проблему инородцев в армии. Эти офицеры, которых без преувеличения можно назвать русской военной интеллигенцией, оказались среди первых жертв инициированной сверху антисемитской кампании^{953}. В главе II мы рассказали, как командиры нескольких полков попытались установить нормальные отношения с евреями-солдатами. Здесь мы расскажем, чем обернулись для них эти попытки.

О том, что в каком-то из полков Одесского военного округа евреям-солдатам дозволили собрать деньги для написания свитка Торы и принять участие в переносе свитка в синагогу, Ванновский узнал от Александра III. Подробности разговора между царем и министром нам неизвестны, но по результатам разговора ясно, что Александр требовал немедленно доложить ему, как такое безобразие могло иметь место в армии, да еще и с разрешения начальства. 11 июня 1888 г. Ванновский написал записку Обручеву, требуя немедленно выяснить, «кто разрешил сбор денег, кто допустил торжественное перенесение, кто участвовал и т. п.»^{954}. Видимо, Александр торопил своего министра, поскольку буквально через несколько дней Ванновский сам написал телеграмму одесскому градоначальнику и потребовал прислать сведения о происшедшем немедленно — ответной телеграммой на имя Государя Императора. Судя по полученному Ванновским ответу, одесский градоначальник генерал Рооп понимал, что действия полковника Макеева следует характеризовать как «крайне бестактные и заслуживающие серьезного порицания». Тем не менее он совершенно не разделял подхода военного министра, ставящего идеологические соображения выше прагматических^{955}. Генерал Рооп писал: «Принимая во внимание прежнюю отличную службу полковника Макеева и хорошее состояние как в строевом, так и в хозяйственном отношении командуемого им полка, я полагал бы возможным ограничиться в данном случае объявлением ему выговора в приказе»^{956}. Ванновский ознакомился с телеграммой и пришел к иному мнению. Во-первых, Макеев не испросил разрешения начальства, а во-вторых, позволил перенесение свитка «с особой торжественностью» — вещь совершенно недопустимая. Поэтому, решил Ванновский, Макеев подлежит отстранению от должности. 23 июля Александр ознакомился с решением министра и подтвердил его — снять Макеева с должности и отправить в запас с выслуженной пенсией^{957}.

Случай с Макеевым послужил своего рода парадигмой поведения Военного министерства в отношении трезвых армейских начальников, не ослепленных расовой ненавистью. 21 мая 1897 г., сразу после опубликования «Варшавским дневником» заметки о даровании общиной города Серпеца 48-му драгунскому полку свитка Торы, заметка была аккуратно вырезана из газеты и послана в Главный штаб с анонимной припиской на полях красным карандашом: «Неужели прилично и желательно подобное братание русских войск с жидами?.. Или и тут деньги?»^{958} Получив заметку, начальник Главного штаба генераллейтенант Обручев немедленно потребовал расследования всех обстоятельств дела, особенно того, что означает загадочное сообщение в газете «первые буквы Торы принадлежат командиру полка»^{959}. По Главному штабу была пущена гневная записка, написанная чудовищным, практически неразборчивым почерком, со следующим текстом: «… о подобных случаях в Чуд[нове] и Сим[ферополе] и оба раза — в газете?»^{960}. Высшей военной бюрократии было чему возмущаться. Случаи публичной демонстрации позитивного отношения воинских начальников к евреям уже не раз приводили к скандалам. В записке Главного штаба упоминалось о «возмутительном поступке» Макеева, а также о не менее возмутительных действиях командира 3-го Туркестанского линейного батальона полковника Казанцева, позволившего в 1889 г. евреям своего батальона открыть синагогу в городе Чарджуе. В целом, по мнению Главного штаба, к евреям следовало относиться так же, как к раскольникам, а потому — в соответствии с воинским уставом — им должно быть запрещено «пение по улицам и площадям, публичное ношение икон и прочая публичность». Тем более — публичное участие воинских чинов высокого ранга в еврейских ритуалах.

Главный штаб, видимо, готов был терпеть любые проступки в войсках — запрещенные дуэли, растрату казенных денег, но только не доброжелательство по отношению к евреям. Поэтому командиру 48-го драгунского полка полковнику Корбуту, виновнику торжества, пришлось сесть за объяснительную записку. Его объяснительная произвела обратное действие. Рассмотрев ее в обстановке строжайшей конфиденциальности, Ванновский категорически не согласился ни с одним из соображений Корбута. Заключение Ванновского гласило: евреи разнузданны; военным не следует участвовать в церемониях и позволять публичность вне молитвенных домов; внос Торы в полк отменить. Николай II согласился и написал на полях дела: «Тору, не передавая в полк, оставить в синагоге»^{961}. Полковнику Корбуту, как за десять лет до этого полковнику Макееву, грозило взыскание «за бестактность». Но тут, на счастье полковника, за него вступился высокий покровитель, не кто иной, как сам командующий войсками Варшавского округа генерал-адъютант князь Имеретинский. Им двигали вполне прагматические соображения. Ничего особенно филосемитского в его поведении не было. «Я считаю, — писал он в Главный штаб, — проявление таких отношений между войсками и жителями весьма желательными, заслуживающими полного внимания, в особенности как совершающиеся на почве любви к своему Государю». Ванновскому не оставалось ничего иного, как скрипя зубами резюмировать: «Корбут проявил бестактность, но, так как его действия одобрил командующий военным округом, вынести взыскание не представляется возможным»^{962}.

В других, более драматичных случаях за командира полка вступиться было некому, а посему здравомыслие русского офицера самым жестоким образом наказывалось. Схема действий противников терпимого отношения к евреям в армии сохраняла удивительную устойчивость и однообразие: доброжелательная заметка в газете — анонимный к ней комментарий в виде доноса в министерство — жесткая реакция военной бюрократии. Так, после опубликования 24 марта 1901 г. «Могилевскими губернскими ведомостями» краткой заметки об участии солдат 159-го Гурийского полка в торжественном внесении свитка Торы в местную синагогу (праздник Хакнасат Тора) некий аноним отправил заметку со своими комментариями в Главный штаб. На полях заметки карандашная запись:

Если бы маргиналии как следует изучили в Главном штабе, сразу бы открылось, что писал ее некто, знающий все, что делается в полку, а может быть, отвечающий за хранение воинского имущества. Кроме того, аноним явно завидует командиру роты, выставляя его продажным антихристианином. Ссылка на «Шулхан Арух», где, к слову, говорится как раз об уважении к царю-нееврею, обязательном для правоверного иудея, — т. е. прямо противоположное тому, что написано в анонимке, — выдает некоторое знакомство автора записки с образцами русской антисемитики, прежде всего с Брафманом. Писал, по-видимому, весьма грамотный старший офицер, метящий на командирскую должность. В Главном штабе разбираться не стали, а дали анонимке ход. Тем более что она была подкреплена другим — обстоятельным, но таким же анонимным доносом. В нем имя главного виновного — полковника Туркова — было названо вслух.

Турков, 1850 г. рождения, православный, родом из дворян Таврической губернии. Его карьера не отличалась особыми взлетами или падениями. Окончил Одесское пехотное училище. Служил рядовым в 52-м Виленском пехотном полку, в 1868 г. получил звание унтер-офицера, затем служил прапорщиком в 50-м пехотном Белостокском полку. В 1875-м получил звание штабс-капитана, в 1881-м — капитана, в 1887-м — полковника. Прослужил 28 лет в гвардии. За примерную службу был награжден Крестом Франца-Иосифа 3-й степени и орденом Святого Владимира 3-й степени. В 1899-м назначен командующим полком^{964}. Видимо, сорокадевятилетний полковник безупречной службы и репутации кому-то мешал делать карьеру — и на него, одно за другим, посыпались обвинения. Анонимное письмо в Главный штаб было подписано красноречиво и лаконично — «Русская». Автор анонимки метил в Туркова и требовал для него наказания.

В Главном штабе выделенные слова были подчеркнуты красным карандашом как заслуживающие внимания. Что же все-таки произошло в полку?

Когда свиток Торы был дописан (написание свитка переписчиком-сойфером занимает обычно от восьми до двенадцати месяцев) и Турков объявил для еврейских солдат выходной день по случаю праздника, оставалось пригласить офицеров и полковой оркестр. И тут выяснилось, что Туркова ожидает сопротивление сослуживцев. Сперва к нему пожаловал полковой священник Андрей Бекаревич. Начиналась неделя говения музыкальной команды, и священник обратился к Туркову с просьбой отказаться от привлечения полкового оркестра к синагогальным торжествам. «Нет, — ответил Турков. — Во-первых, я обещал. А во-вторых, вы в глазах евреев окажетесь фанатиком». Отец Бекаревич обиделся, что от слова, данного раввину, Турков не хочет отказаться, а в просьбе духовнику отказывает. Однако впоследствии, при даче показаний Бекаревич подтвердил, что Турков его просьбу уважил, полковые музыканты в торжествах участия не принимали, впрочем, как и еврейские музыканты, а играл какой-то посторонний наемный струнный оркестрик.

Когда о предстоящем празднике узнали старшие офицеры, их мнения разделились. Прочтя приказ по полку, подполковник Попов в сильном возбуждении обратился к подполковнику Бердяеву: «Василий Михайлович, штабные офицеры должны постоять (вероятно, просить. — Й. П.-Ш.) у командира полка, чтоб этого жидовского торжества не было». Прихватив еще одного офицера, Попов и Бердяев пошли к Туркову. Выйдя от Туркова, Попов сообщил своим спутникам: «Он нас не принимает и за все свои действия отвечает сам». Подполковник Судников был того же мнения, что Попов и Бердяев: «Это невозможно, чтоб евреи еще нас привлекали оказывать их святыням почести». А вот подполковник Флиорковский думал иначе. С одной стороны, он не придал такого значения всему происходящему; с другой — чрезвычайно интересная деталь, — он вспомнил, что «такие же свертки (свитки Пятикнижия. — Й. П.-Ш.) были пожалованы в городе Вильне, в Молодечненском полку»^{966}. Кроме того, Флиорковский в своих показаниях отметил, что в синагоге «офицеры и полковник разворачивали свиток и удивлялись искусству письма»^{967}. В семействе Бердяева мнения также разошлись. Он сам в церемонии внесения Торы участия не принимал, однако его приемная дочь участвовала.

Покуда в Главном штабе шло разбирательство, анонимки продолжали сыпаться на Туркова, но он держался достойно и отбивался решительно. В своей объяснительной, написанной по требованию Главного штаба, Турков заметил: «автор письма, спустя три месяца после перенесения свитка торы добрался, наконец, до своих “русских” чувств и путем подпольного донесения постыдно скрыл свое имя, что уже, конечно, не присуще истинно русскому человеку. Такой большой промежуток времени дает мне несомненное доказательство, что донос произошел на почве личного неудовольствия»^{968}. Одновременно Турков распорядился объявить по полку следующее: «Неоднократно получаемые мной анонимные письма по своему характеру свидетельствуют, что в жизнь полка вмешиваются частные лица, не посвященные в дух воинской порядочности и благородства. Для прекращения этого разлагающего растления нравственных принципов считаю должным довести до всеобщего сведения чинов полка, что все такие письма будут мной уничтожены без прочтения и что всякому военнослужащему указан законом путь в защиту своих прав, а не искать таковой в позорном для воина подпольном писании трусливо скрывающем свое имя»^{969}.

Расследование по делу Туркова, проводившееся генералмайором Валгиным из штаба Виленского военного округа, показало, что командир полка не принуждал офицеров участвовать в перенесении свитка Торы. Однако, по мнению Валгина, Турков «преступил пределы веротерпимости» и «не уследил» за сбором денег нижними чинами полка. Обвинение по двум пунктам могло грозить Туркову разве что служебным взысканием. Военный министр предложил более суровое наказание: либо переместить командира полка на такую же должность в другой округ, либо отчислить с должности с зачислением в запас. Николай согласился с мнением Ванновского и распорядился отчислить Туркова в запас армейской пехоты^{970}.

У Туркова нашлись и защитники. 12 сентября 1900 г. Николай Валгин, сослуживец и друг юности военного министра Ванновского, тот самый, который вел расследование по делу, написал личное письмо министру, исполненное возмущенным благородством русского офицера. «Добрый наш Петр Семенович (Ванновский. — Й. П.-Ш.)! По-старому, как товарищ по училищу, прошу поддержать принцип и престиж командира полка. Турков — неподкупный, твердый, не ищет популярности, создал себе врагов. Любая мера против Туркова была бы не актом справедливости, а торжеством интриги, подрывающей престиж власти, поощряющей анонимов»^{971}. Ванновский не отреагировал. Кроме того, ко времени получения письма от Валгина он уже не был военным министром. Под занавес, в декабре 1901 г., в Военное министерство пришло письмо из Рогачева от вдовы Антонины Поповой (возможно, вдовы подполковника Попова, проходившего по следствию). Попова обращалась в Главный штаб с просьбой о помиловании и возвращении Туркова и, между прочим, сообщала, что муж «русской женщины», авторессы доноса, поручил жене писать ложь и клевету на Туркова, после чего сам ездил в Петербург и добился снятия командира полка с должности^{972}.

Из приведенных примеров следует: Военное министерство считало филосемитские настроения среди офицеров противоречащими духу и букве армейских порядков. Все упомянутые выше старшие офицеры были отстранены от службы. Они все поплатились за свое доброжелательство: полковник Макеев был уволен с должности командира полка «за допущение» случившегося, полковники Казанцев и Турков были сняты с должности командира полка, Корбута спасло высокое заступничество.

Разумеется, русская революция 1905 г. резко обострила отношения между военной интеллигенцией и министерским начальством. Так, например, в разгар революционных событий были арестованы и преданы суду 25 офицеров Киевского военного округа, обвиненных в «критике действий войск по подавлению антиеврейских беспорядков в Киеве». На самом деле они опубликовали в газете «Киевские отклики» открытое письмо с требованием немедленно провести расследование преступного бездействия полиции и войск, которые палец о палец не ударили, чтобы предотвратить еврейский погром^{973}. После 1905 г. борьба Военного министерства с прагматиками — военными интеллигентами — утратила конфиденциальность и выплеснулась в прессу. За публичное проявление симпатий к евреям-солдатам войсковому начальнику приходилось оправдываться уже не перед Военным министерством, а перед праворадикальной прессой^{974}. В этот период любое проявление симпатии к евреям рассматривалось консервативной публицистикой как пособничество преступникам.

Накопив опыт в борьбе с таким коллективным еврейским преступлением, как уклонение от военной службы, в 1890-е годы правая публицистика выдвинула новую легенду — о необъявленной войне евреев против армии. И хотя, по признанию тех же публицистов, в этой войне на стороне евреев иногда принимали участие поляки, финны и латыши, для простоты картины евреи были объявлены главным врагом армии. По мнению правых публицистов, чуть ли не вся черта еврейской оседлости поднялась на русского солдата с оружием в руках. Начало этому новому этапу в отношениях евреев и армии положили Меджибожское дело 1896 г. и Минский процесс 1897–1899 гг. Между ними много общего. В обоих случаях стычки начались между пьяными военными и евреями, торгующими на базаре; в обоих случаях столкновения переросли в еврейский погром. И в том, и в другом случае в деле фигурировали откровенно антисемитские лозунги. Однако между этими двумя процессами — целая эпоха, водоразделом которой служит начало организованного еврейского рабочего движения и, как следствие его, начало еврейской самообороны. Первое дело военные власти замяли, не дав юдофобским настроениям выплеснуться на страницы правительственной печати, а второе превратили в образцово-показательный антисемитский процесс. Мы подробней остановимся на обоих делах еще и потому, что освещение и трактовка в консервативной прессе погромов с участием войск в 1904–1907 гг. соответствовали второму сценарию, Минскому, и принципиально отличались от первого, Меджибожского.

В Меджибожском деле главные действующие лица — 35-й драгунский Белгородский полк и еврейские жители местечка Меджибож. Поводом к погрому послужила драка, развязанная подвыпившим поручиком полка Бакуниным на меджибожском базаре. На крик избиваемого еврея сбежалась толпа: евреи — с одной стороны, солдаты и офицеры полка — с другой. Кто-то в потасовке сорвал с Бакунина погон. Чтобы отомстить за позор и отобрать погон, тринадцать офицеров полка и два эстандарт-юнкера собрали команду в шестьдесят человек и отправились громить евреев Меджибожа. Корнет Вол очков, которому было предложено поддержать товарищей и отправиться бить евреев, отказался. Мучимый совестью, он покончил жизнь самоубийством и оставил после себя удивительный по своей честности документ, который был подшит к делу^{975}. Докладывая обо всем происшедшем военному министру, командующий войсками Киевского военного округа испытывал смешанные чувства. С одной стороны, он безусловно осуждал погром. Он жаловался на «ложное представление о том, что такое честь полка и офицера». Он говорил о погроме как о «крайне грубом событии». Он признавал, что поручик Бакунин «человек скромный, но во хмелю буйный». В то же время он уже искал оправдания погрому, несколько невпопад оперируя характерными штампами реакционной периодики.

В его попытке оправдать погром смешивалось все вместе — ненависть к Австрии, предоставившей евреям гражданские свободы; вычитанная им из «Киевлянина» легенда о том, как евреи эксплуатируют крестьян; и знакомая из художественной литературы и реакционной публицистики мысль о враждебном отношении евреев к войскам:

14 августа 1896 г. Николай II ознакомился с делом и распорядился: дело до суда не доводить; поручика Бакунина из армии уволить; 13 офицеров, участвовавших в погроме, разжаловать в рядовые; претензии еврейской общины на 3645 руб. убытков отклонить, не допустить еврейского «гешефта» за счет армии, признать справедливым убыток в 151 руб. 85 коп., ответственность за его возмещение возложить на офицеров^{977}.

Даже если учесть, что Бакунин через несколько лет был прощен, а за офицеров расплачивалась казна, решение Николая никак не укладывается в рамки антисемитской акции. Трудно судить, что повлияло на это решение: поразительная записка Волочкова, согласие командующего округом с тем, что военные несут вину, или факт недавнего вступления Николая II в роль российского самодержца. Во всяком случае, Меджибожское дело было последним в ряду погромов, ответственность за которые, по мнению военного начальства, несли обе стороны. После 1896 г. вина считалась исключительной прерогативой евреев — разнузданных, распущенных, воюющих против армии. Через год события подтвердили это утверждение.

15 апреля 1897 г. пьяные солдаты 119-го пехотного Коломенского полка поспорили с еврейскими лавочниками, торговавшими на Нижнем базаре в Минске. Спор разгорелся вокруг вопроса о военной службе. Солдаты уверяли евреев, что те служат мало и плохо, и вообще уклоняются. Разумеется, евреи настаивали на противоположном. Между ними завязалась драка. Несколько русских торговцев тщетно пытались защитить евреев от солдат. Прибывший на место драки военный патруль применил силу. Перепуганные торговцы стали запирать лавки и разбегаться. Местные гражданские власти на их призывы вмешаться и навести порядок не откликнулись. Оставшись один на один с солдатами, еврейские лавочники прибегли к самообороне. В результате столкновений солдат и евреев четырнадцать евреев были привлечены к судебной ответственности. Их обвинили «во враждебном отношении к воинским чинам и вообще к христианскому населению», которое вылилось в «организацию коллективного вооруженного насилия над воинскими чинами и другими лицами христианского исповедания».

Обвинение усматривало в действиях евреев сугубо уголовное преступление. Согласно обвинению, торговавшие на базаре евреи без предупреждения напали на безоружных солдат и били их железными палками. Солдаты пытались бежать от нападавших на них евреев в сторону казарм, но толпа их окружила, повалила на землю и «била нещадно». Когда подоспел патруль под командованием поручика Галлашека, еврейская толпа накинулась на патрульных солдат, разъединила их и избила по одному^{978}. Но этого обвинения оказалось мало. Во время судебного процесса во весь голос заявил о своих ультраправых взглядах присяжный поверенный Алексей Шмаков, «человек не злой, но совершенно помешавшийся на слепом антисемитизме»^{979}. Шмаков представлял в суде интересы 119-го пехотного Коломенского полка. Он подвел под ложные обвинения уголовного характера могучую религиозную и политическую базу, источники которой узнаются достаточно легко. Согласно Шмакову, избиение солдат было организовано еврейским кагалом и управлялось чуть ли не из Парижа Alliance Israelite Universelle. В доказательство он приводит упомянутое одним из подсудимых слово «группа евреев», hevrah (хевра). Разумеется, там, где хевра — там и кагал. Евреи действовали массами, избивая всех, кто им попадался под руку. Они, согласно Шмакову, избивали христианских детей, точнее — мальчиков. Евреи нападали на солдат всем кагалом. Причина столкновений — племенная ненависть евреев ко всем христианам, к солдатам в частности. Солдаты продемонстрировали чудеса христианского мученичества и стойкости^{980}. Речь Шмакова произвела впечатление: пятерых евреев лишили всех прав и отправили в арестантские отделения на два года с последующей передачей под особый надзор полиции. В дополнение военные власти собирались ввести на постой в город казачий полк, но затем эту меру отменили^{981}.

Через шесть лет после Минского процесса Шмаков представил еврейские погромы как вынужденный шаг малочисленной армии, сопротивляющейся хорошо вооруженному, дерзкому многотысячному еврейству. В 1906 г. он писал, что в Минске перед Пасхой 1897 г. евреи в количестве нескольких тысяч человек чуть не до смерти избили патруль из двадцати человек 119-го Коломенского полка. Погром в Белостоке начался с того, что вооруженные браунингами евреи напали на солдат городского гарнизона и открыли по ним стрельбу^{982}. Погромные настроения в войсках — прямое следствие этих дерзких еврейских нападений на войска: «В войске растет сильнейшее раздражение, могущее невольно прорваться наружу. Самая обстановка приучает солдат постоянно чувствовать себя в враждебной стороне. Здесь объявлена война уже не русскому правительству, а русскому народу…»^{983}.

В предреволюционные годы правая публицистика немало потрудилась над тем, чтобы донести до сознания младших офицеров, а через них — и солдатам, что главные внутренние враги престола и отечества — это «бунтовщики, стюденты, конокрады, жиды и поляки»^{984}. Так ответил на уроке словесности рядовой Овечкин из «Поединка» Куприна, жертва узколобой праворадикальной пропаганды. Но настоящая широкомасштабная черносотенная агитация в армии началась в разгар первой русской революции.

Осенью 1905 г., сразу после официализации праворадикальных партий, публицисты СРН приступили к разработке охранительной концепции, в которой еврейским солдатам (и в целом военному вопросу) была отведена немаловажная роль. Евреи были объявлены разрушителями общества и армии. Русские евреи — независимо от того, служат они в армии или агитируют через Бунд, — были осмыслены в военных метафорах. «Японцы и иудеи представляют собою две армии, одновременно направленные против Российской державы и Русского Народа, первые — с фронта, вторые — с тыла. Успехи первой армии обусловливались успехами второй и обратно»^{985}. Именно они, евреи, виноваты в проигрыше русской армии в войне против Японии. Во-первых, потому, что в целом от присутствия племени Иуды в войсках «распадаются армии», разрушаются военные традиции, гибнет знаменитый флот^{986}. А во-вторых, потому, что даже помощь евреев армии в конечном счете выгодна врагу. Так, во время Русско-японской войны Гинзбург (известный петербургский коммерсант, не путать с бароном Гинцбургом), утверждает Бутми, снабжал углем японцев «за наш счет»^{987}. На фронте ситуация еврейского предательства была самоочевидной. Из 18 000 евреев маньчжурской армии, 12 000 сами перешли к японцам или попали к ним в плен^{988}. Евреи избегали строевых должностей, совершали преступления, дезертировали, распространяли панику и всячески деморализовали войска^{989}. Само пребывание евреев в армии пагубно отразилось на внешней и внутренней дисциплине и фактически парализовало волю и решимость русского солдата^{990}.

Чтобы наладить агитацию в войсках, руководство Союза русского народа и Союза Михаила Архангела активно искало поддержки среди высших иерархов Военного министерства^{991}. Покровитель СРН князь Эммануил Коновницын обратился в 1906 г. к военному министру с письмом, в котором просил содействия в открытии отделений СРН в армии^{992}. К письму прилагалась брошюра об основных положениях СРН, которую Коновницын предлагал распространить среди войск. Брошюра представляла собой разновидность крайне правого консерватизма, ксенофобии, охранительства и шовинизма, граничащего с расизмом. СРН требовал запрета политических партий как немыслимых «среди верноподданных Русского народа, каковые обязаны быть все подданными русского Царя». Союз ратовал за возвращение к главенству Православной церкви, неограниченному царскому самодержавию и за преимущественное право русской народности. В области национальной политики Союз признавал права только трех народов — великорусского, малоросского и белорусского. Об остальных народностях и народах Союз говорил без обиняков: «Союз не может допустить ни экономического, ни политического порабощения Русского народа инородцами и евреями под видом “равноправия” или под каким-либо иным видом. Союз открыто признает и твердо заявляет, что Россия — для Русских»^{993}.

Как убедительно продемонстрировал Фуллер^{994}, на исходе революции Военное министерство пыталось вывести армию за пределы противостояния режима и общества. Разумеется, противодействие Военного министерства намерениям режима навязать армии полицейские функции могло пресечь конфликт между армией и обществом; вместе с тем оставался неразрешенным конфликт внутренний, поддерживаемый усилиями революционной пропаганды, не утихшей после 1907 г. Поэтому идеи СРН были восприняты Военным министерством как противоядие — единственное имеющееся в наличии идеологическое оружие, которым можно было бы подавить революционную ересь в войсках^{995}. В этом смысле пропагандистские материалы Союза, казалось, были написаны специально по заказу Военного министерства.

Так в разгар революционных событий состоялась встреча двух идеологий, значение которой трудно переоценить: Военное министерство взяло на вооружение идеологию крайне правого крыла русского консерватизма. С этого момента революционные настроения в войсках стали именоваться не иначе как инородческая ересь, имеющая целью уничтожение или порабощение Российского государства. Солдатам запретили получать любые газеты, кроме газет откровенно черносотенного толка, вроде «Дня» или «Знамени». Солдаты жаловались в Думу, что им запрещают читать в казармах что бы то ни было, кроме черносотенной периодики. Прокламации антиеврейского содержания регулярно доставлялись в полки и настойчиво распространялись среди нижних чинов. Для публикации этих прокламаций окружные штабы охотно предоставляли свои типографии. Предоставление типографских мощностей всевозможным антисемитским и охранительным органам было предписано им в приказном порядке. Подпольная газета «Казарма», орган Военной организации при Петербургском комитете РСДРП, вяло пыталась противодействовать безапелляционному очернению революции и еврейства, переводя разговор с национального на классовое и порой вступая в открытую полемику с черносотенными прокламациями^{996}.

Мы располагаем одной из таких прокламаций, отпечатанной в штабе Одесского военного округа и распространенной среди солдат Казанского, Владимирского и Углицкого полков. В тексте прокламации особенно интересна попытка (к слову, довольно топорная) ее создателей связать в один смысловой узел либеральные идеалы, восходящие к Французской революции, сионистское движение (судя по архивным данным, весьма слабое среди евреев — рядовых русской армии)^{997}, а также русский революционный нигилизм и еврейство в целом. В настойчивом желании связать в единый политический суррогат разнородные и разноплановые явления угадывается почерк Петра Рачковского, шефа охранного отделения, одного из предполагаемых авторов «Протоколов сионских мудрецов»^{998}. Кроме того, попытка связать «равноправие» и «жидовство» в этой прокламации выдает характерную лексику из брошюры Союза русского народа. Прокламация обращена к «братцам» — архаичное обращение русских военачальников старой закалки к нижним чинам:

При всей своей абсурдности воззвание отличалось красноречием. В нем не хватало одного: призыва к действию. Недочет был исправлен. В новой редакции воззвания, которое с трибуны Первой думы процитировал депутат Винавер, был полностью сохранен приведенный текст, но в финале была добавлена одна-единственная фраза: «Встань, очнися, подымися, русский народ, на врага!» В этой окончательной редакции воззвание в апреле — мае 1906 г. в количестве нескольких сотен тысяч экземпляров было распространено охранным отделением среди солдат пехотных полков 16-й пехотной дивизии, расположенной в Белостоке и окрестностях^{1000}.

На солдат оно произвело впечатление приказа по армии. Тем более что оно было подкреплено распоряжением 31 мая о введении сверхурочных войск в Белосток и провокационными действиями белостокских полицейских властей. Разделение города на северную часть, где войсками командовал полковник Войцеховский, и южную, под командованием подполковника Буковского, также, с точки зрения рядовых, должно было означать готовящуюся акцию^{1001}. После белостокского погрома, разразившегося в первых числах июня и унесшего жизни по крайней мере 78 человек (в большинстве своем — евреев), думская «комиссия 33-х» прямо обвинила полицейские власти в организации, а войска — в попустительстве погрому^{1002}. Когда депутат Стахович заявил, что Дума не имеет права бросать в лицо армии такое заявление, возглавлявший комиссию депутат Араканский на конкретных фактах убедительно продемонстрировал, что войска непосредственно участвовали в погроме. Острогорский, депутат от Белостока, безнадежно пытавшийся предотвратить кровопролитие, подтвердил, что «солдаты больше содействовали погрому, чем защищали от него мирное население». Винавер был еще более резок. Он заявил, что «погрома не было. В Белостоке была воинско-полицейская экспедиция для устрашения революционеров путем убийства невинных»^{1003}. То, что пострадали невинные, не сомневался, кажется, никто: даже Пуришкевич, отец русского фашизма^{1004}, присоединился к депутатам, когда Дума почтила память погибших в Белостоке. Однако в своей запальчивости и желании взвалить всю вину на самодержавие думские центристы и либералы недоговорили некоторых важных деталей — а именно что погром был разыгран по сценарию ультраправых, стремящихся во что бы то ни стало внедрить в общественное сознание мысль о развязанной евреями войне против армии. Оправдываясь перед военным министром за произошедшие в Белостоке беспорядки, командующий Виленским военным округом пояснял, что во всем виноваты евреи, ополчившиеся против армии: это они обстреливали солдат, развозивших евреям хлеб; это они открыли стрельбу по христианской процессии и первыми бросили бомбу^{1005}. Подобные формулировки, в точности повторявшие инсинуации Шмакова и Бутми, в период 1905–1907 гг. активно внедрялись в общественное сознание.

Выдвинув русскому еврейству в целом все мыслимые и немыслимые обвинения, в разгар дела Бейлиса, обвиненного в убийстве христианского мальчика с целью использования его крови в ритуальных целях, черносотенная публицистика добралась наконец до еврейских солдат. В 1911–1913 гг. праворадикальные публицисты подвергли ревизии знаменитые русские ритуальные процессы предыдущего, XIX столетия. Особое внимание ультраправых привлек Саратовский ритуальный процесс, получивший в русской периодике название Саратовского дела. Почему именно Саратовский, а не любой другой? Во-первых, потому, что Саратовское дело — единственный в русской истории XIX в. «ритуальный» процесс, закончившийся обвинительным приговором. Не помогли и многочисленные попытки авторитетных экспертов, в частности профессора Хвольсона, доказать всю нелепость обвинений евреев в ритуальных убийствах^{1006}. Во-вторых, потому, что по этому процессу проходили еврейские солдаты Саратовского гарнизона. В-третьих, потому, что Бейлис — как он сам охарактеризовал себя на суде — был запасным еврейским солдатом (к слову, факт, не оставшийся незамеченным в публикациях СРН^{1007}). Бейлис думал, что, назвав себя бывшим солдатом, который заботится только о том, чтобы прокормить семью, он разжалобит присяжных. Ультраправые решили иначе: еврей Менахем Мендель Бейлис, отставной солдат, обвиняется в ритуальном убийстве; но ведь русской истории уже известен обвинительный приговор еврейским солдатам по кровавому навету! Стало быть, следует напомнить об этом суду. Так появился памфлет «Жертвы Израиля. Саратовское дело», автором которого был член Государственной думы Г.Г. Замысловский — человек «крупных способностей, но исключительной душевной низости», как писал о нем известный своей строгой объективностью Оскар Грузенберг^{1008}.

Публицистика приносила Замысловскому неслыханные доходы: за брошюру, в которой доказывалось, что Ющинского замучили евреи, он получил из специального государственного фонда 75 000 руб.^{1009} Для своей новой брошюры Замысловский смело заимствовал концепции и схемы из уже знакомых нам литературных источников. При этом он изменил соотношение между армией и евреями на противоположное. У него не евреи терроризируют бедных русских солдат, «жертв Израиля», а, наоборот, еврейские солдаты пьют кровь местной русской общины, ставшей «жертвой Израиля». Это противостояние Замысловский подкрепил важным — и, к слову, верным — наблюдением: кроме солдат в городе практически нет евреев, а «главный рассадник Саратовских жидов — местный гарнизонный батальон»^{1010}. В батальоне сорок четыре еврея, совершенно безнадзорных. Все те омерзительные повадки, которые Булгарин и Крестовский приписывают польским евреям, Замысловский приписал еврейским солдатам. Они наглы и разнузданны; грабят казенное имущество; совращают в иудейство — впрочем, неудачно; прикрываются религиозной традицией для совершения преступных действий; используют христиан как подставных лиц, чтобы потом предать их^{1011}. В памфлете Замысловского использован даже случайный эпизодический герой Булгарина — вымышленный ренегат. У Замысловского он превращен в реального ренегата — Даниила Хвольсона, который пользуется теми же бесчестными средствами, что и его бывшие соплеменники, покрывая и оправдывая их ритуальные убийства^{1012}.

Еврейские солдаты представлены как настоящие кровопийцы. По Замысловскому, истинные участники ритуального убийства — нижние чины из евреев Берлинский, Берман, Зайдман, Фогельфельд. Главный виновник — солдатский цирюльник Шлиферман. У одного из них была найдена сефардского обычая Пасхальная аггада на ладино (еврейско-испанском языке) с изображением фараона, купающегося в крови еврейских мальчиков. Замысловский был совершенно уверен, что эта иллюстрация изображает ритуальное убийство: еврей купается в крови христиан. Поддерживая точку зрения Замысловского, профессор Залесский вновь проанализировал Саратовское дело и согласился со справедливостью обвинений, дескать, солдаты «сами сознались»^{1013}. После оправдательного приговора по делу Бейлиса Замысловский, выступавший на процессе гражданским истцом, пытался использовать Саратовское дело (в своем изложении) как важную дополнительную улику, требующую пересмотра приговора.

Из многочисленных публикаций праворадикальной публицистики с необходимостью следовал один-единственный вывод: евреев следует удалить из армии. Весь правый лагерь прекрасно осознавал, что стоит Военному министерству принять соответствующий закон — и никаких препятствий для массового участия армии в окончательном решении еврейского вопроса в России не будет. За изгнанием евреев с военной службы последует отъятие у них тех немногих гражданских прав и свобод, которыми они еще пользуются: изгнание из всех высших учебных заведений, запрещение любой юридической и медицинской практики, бойкот еврейской торговли, вплоть до экспроприации еврейского капитала — как награбленного у армии — в пользу казны. Наконец, полноправный и широкомасштабный погром. Правая периодика открыто и закулисно обсуждала такого рода возможности, признавая, что распространение на евреев воинской повинности представляет собой серьезное препятствие осуществлению планов создания национальной армии^{1014}.

Было бы наивно полагать, что у правых публицистов не было своей аудитории и что мало кто доверял их писаниям. Как справедливо отметил Ханс Роггер, «попытка ряда маньяков навязать свою волю государству» была небезуспешной^{1015}. Призывы правых безусловно были услышаны, о чем свидетельствуют ответы высших военачальников на анкету по еврейскому вопросу, подготовленную и разосланную Военным министерством в 1912 г. Материалы анкетирования должны были стать основой изменений в новом военном уставе, вошедшем в силу в 1912 г. Однако обработаны они были позже, поэтому новый устав принимался без их непосредственного учета. Вопросы анкеты были адресованы начальникам некоторых Главных управлений Военного министерства, командующим военными округами, корпусным и дивизионным генералам — словом, высшей военной аристократии, знающей об отношении к евреям при дворе и в самом Военном министерстве. Резолюции Николая на предложениях губернаторов убрать евреев из армии («да, да и да», «я того же мнения»^{1016}) не могли не дойти до ушей высшего военного начальства. Вряд ли можно назвать случайным тот факт, что среди опрошенных не было ни одного полковника. Все те, кто непосредственно сталкивался с еврейскими солдатами, а не судил о них, исходя из высочайшего на сей предмет мнения, разглагольствований консервативной прессы или ходячих предрассудков, анкеты не получили.

Результаты анкетирования оказались предсказуемыми. Двадцать восемь из опрошенных решительно высказались за изгнание евреев из армии. Их главный аргумент заключался в том, что евреи ослабляют силу армии, провоцируя революционные вспышки в войсках. Шестнадцать высказалось против изгнания и замены натуральной повинностью, поскольку служба в армии — священная обязанность и освобождение от нее евреев произведет дурное впечатление на другие национальности. Евреи, пользуясь своей изворотливостью, сумеют переложить тяжесть натуральной повинности на другие народности. Кроме того, откроется возможность избежать военной службы путем принятия иудаизма, а этим способом, надо ожидать, многие захотят воспользоваться. Евреи — необходимое зло, поэтому нужно оставить их в войсках, сохранив все ограничения по службе. Шестеро военачальников предложили сегрегационную модель: убрать евреев со строевой службы и создать из них особые мастеровые команды, сплошь еврейские, чтобы оградить армию от вредного влияния. Многие из опрошенных высказывали мнение, сформулированное генералом Мышлаевским: до пересмотра вопроса о евреях в государстве вообще не имеет смысла поднимать вопрос о них в армии. В итоге на материалах анкеты 12 января 1913 г. военный министр генерал Владимир Александрович Сухомлинов вывел свою резолюцию: «Исходным пожеланием признаю совершенное удаление евреев из армии»^{1017}.

Тем не менее прагматические настроения возобладали. Сухомлинов, резко отрицательно относившийся к погромам и, судя по обвинениям правых, в какой-то степени симпатизировавший евреям, не поставил перед министерством и Думой вопроса об удалении евреев из армии^{1018}. Устав 1912 г. воспринимался левыми думскими депутатами как антисемитский. Тем не менее на фоне мнений высших военных чинов и праворадикальной публицистики его следует оценивать иначе.

Последняя законодательная попытка ограничить права евреев в армии была предпринята непосредственно накануне и сразу после принятия нового воинского Устава 1912 г.^{1019} Проект устава обсуждался в Думе на закрытых заседаниях. Время не благоприятствовало позитивному решению вопроса о еврейском призыве и условиях службы. Разоблачение Азефа, провокатора и агента охранки еврейского происхождения^{1020}, убийство Столыпина Дмитрием Богровым^{1021} и убийство, как убеждали ультраконсерваторы, евреем Бейлисом христианского мальчика Андрюши Ющинского^{1022} неоднократно всплывали во время обмена репликами и обсуждений той или иной статьи устава как аргументы против еврейского равноправия.

Еще до устава, с момента созыва Второй Государственной думы вопрос о правовом положении евреев в армии занимал важное место в ее обсуждениях, а по мере подготовки России к войне превратился чуть ли не в ключевой. Правое крыло Думы неоднократно указывало на пресловутый еврейский недобор, лишний раз подчеркивая необходимость введения самых жестких мер к евреям черты оседлости в целом, тогда как левое крыло, прежде всего фракция народной свободы, считало недобор важным предлогом для критики репрессивных мер по отношению к еврейскому населению^{1023}. Так, в апреле 1907 г. Военное министерство предложило Думе принять законопроект о величине контингента новобранцев призыва 1907 г. Главной целью проекта было значительное увеличение набора в армию. Обсуждение проекта привело к анализу цифр ежегодных недоборов. Среди трех основных факторов значительных недоборов предыдущих трех лет — наряду с отбраковкой по состоянию здоровья и значительного процента льготных — депутат от Волынской губернии Рейн назвал неявку евреев. По его словам, в 1906 г. из неявившихся 76 000 было 19 998 евреев; в 1907-м недобор составил 21 000, из которых 11 270 были евреи. Недобор еврейских рекрутов, по его словам, оказался в шесть раз больше, чем недобор рекрутов других вероисповеданий^{1024}. Участвовавший в прениях депутат от Минской губернии Лашкарев предложил вообще отказаться от инородцев — поляков и евреев; «лучше открытый враг, чем тайный», резюмировал он^{1025}.

В ответ на обвинения правого крыла депутат от Ковенской губернии Абрамсон выступил с подробным докладом, построенным, как и многие другие оправдательные выступления этого рода, на фактическом исполнении евреями воинской повинности, а не на бумажных показателях МВД и Военного министерства. По Абрамсону, бумажные данные недоборов объяснялись настойчивым стремлением Военного министерства завысить на полтора процента число необходимых еврейских новобранцев, т. е. на 11 722 призывника ежегодно. По его словам, такого количества призывников еврейское население дать не может просто потому, что их реально не существует. Цифры «бумажных» недоборов, зафиксированные в отчетах МВД, были, по мнению Абрамсона, обусловлены отказом местных полицейских властей признавать лицами, не попадающими под набор, умерших евреев, дважды внесенных в призывные списки и эмигрировавших. Подобные объяснения, скорее извинительные, чем что-либо объясняющие, в прошлом впечатления не производили. Абрамсон об этом знал и потому отказался развивать тему безалаберного ведения военной статистики, касающейся евреев. Вместо этого он применил «метод Рабиновича», а именно операции с данными о присутствующих в армии, а не об отсутствующих. Сопоставив процентный состав еврейского населения России и процентный состав евреев в армии, он продемонстрировал, что в 1907 г. 4 % мужского еврейского населения (2 471 000 из 62 477 000) дало русской армии 4,94 % нижних чинов (53 000 из 1 076 000)^{1026}. При сравнении мужского населения призывного возраста между 20 и 29 годами по империи и по еврейскому населению этот процент оказался еще выше.

Острая полемика в Думе по поводу евреев и армии, подготовка нового устава, а также предложение собравшегося в 1911 г. съезда Объединенного дворянства изгнать евреев из армии вызвали к жизни появление нескольких книг — С. Гинзбурга «Отечественная война 1812 г. и русские евреи» (1913), М. Усова (Тривуса) «Евреи в армии» (1911) и анонимной монографии «Война и евреи» (1912), авторы которых попытались на разном уровне и с разных точек зрения доказать, что евреи были и остаются настоящими патриотами отечества. Книга Усова, вызвавшая значительный общественный резонанс, представляла собой смесь субъективной апологетики и объективной статистики. В ней шесть частей. В первой, посвященной условию отбывания евреями воинской повинности, Усов собрал множество примеров, служащих доказательством самых мрачных представлений о положении евреев в армии. Примеры он заимствовал либо у Никитина и мемуаров «Еврейской старины», либо из антисемитских публикаций «Виленского военного вестника» и «Русского воина». Во второй и третьей главах Усов привел статистические данные по отбыванию евреями воинской повинности. Он подробно остановился на роли эмиграции в недоборах, но не дал социокультурного анализа приводимых статистических данных. В четвертой главе, построенной на сухой армейской и военно-медицинской статистике, — самой удачной и наиболее убедительной, — Усов опроверг легенду о слабосилии, неблагонадежности и боевой непригодности еврейских солдат. Он также сделал попытку поставить рост преступности среди еврейских солдат в зависимость от изменений военного законодательства. Две последние главы Усов посвятил выдающейся роли еврейских военных врачей в русской армии и положению евреев в армиях европейских стран^{1027}. Разумеется, попыткой заменить беспристрастный анализ апологетикой Усов поставил себя под удар.

Первым на книгу Усова откликнулся генерал А.Н. Апухтин в газете «Русский инвалид»^{1028}. Статья Апухтина продемонстрировала, какую сложную траекторию проделал ежедневный орган Военного министерства со времен филосемитских статей конца 1850-х годов. Генерал Апухтин отстаивал голые принципы, внушенные ему праворадикальной пропагандой, и до самозабвения упивался этими принципами. Еврей, по Апухтину, не может быть офицером потому, что солдат любого христианского вероисповедания будет относиться к нему как к «жиду», а не как к начальнику. Вот если бы евреи сохранили свое вероучение в чистом виде — «без примеси талмуда» — вот тогда их производили бы в офицеры. Апухтин кратко останавливается на антиеврейских законах, критикуемых Усовым. Его не смущает аргумент, что евреи обязаны сражаться за отечество, но не имеют права взглянуть на часовню в Москве, увековечивающую — наряду с подвигом русских гренадер — память шести еврейских воинов, погибших под Плевной. Он удивленно восклицает, демонстрируя поразительную нравственную глухоту: «Не менять же из-за шести человек закон, направленный против шести миллионов?» Не прав, по Апухтину, и депутат Шингарев, с думской трибуны защищавший евреев-военврачей. Евреев совершенно справедливо не допускают в армию, которую нужно уберечь от любого вида еврейского влияния, считает Апухтин. Тем более что евреям-врачам, работавшим в госпиталях в Русско-японскую войну, все виделось в черном свете и у них были «унылые лица». Впрочем, обращаясь к конкретному анализу рецензируемой книги, Апухтин корректен: он то и дело роняет, что он в таких-то вопросах не компетентен, что цифр он проверить не может. В совсем немногих случаях, когда он обращается к своему непосредственному опыту, ему на память приходят примеры доброжелательного и товарищеского отношения к евреям в войсках. Но в конечном счете генерала Апухтина — опытного военного — победил доморощенный политик.

За статьей Апухтина последовали другие, менее пространные реплики. Ф. Ковалевский предложил избавить армию от евреев, введя военный налог, поскольку ловля еврейских призывников и лечение мнимых еврейских больных ложится тяжким грузом на государственную казну^{1029}. М. Полянский был убежден, что пребывание евреев в армии есть плод пагубного для России недоразумения. Он, полковой адъютант, обладающий, вероятно, и знанием живой армейской жизни, и опытом службы, аргументирует свою точку зрения расхожим набором из юдофобского лексикона: «Помимо всем известного отсутствия у евреев призвания и склонности к военной службе, ни для кого не тайна, что за спиной каждого еврея стоит кагал, составляющий таинственную и могущественную общину, которая деспотически управляет своими членами»^{1030}. А. Смирнов, судя по его статье — также строевой офицер, — совершенно уверен, что отношение к евреям в армии вполне справедливое, но что евреи не приспособлены для защиты отечества и нежелательны на нестроевых должностях^{1031}.

Наконец, на книгу Усова откликнулся «Военный сборник» — сухой, но вполне академичный и профессиональный журнал Военного министерства — статьей Тифона [Далинского]^{1032}. К слову заметим, что в «Военном сборнике» ни в десятые годы, ни раньше не появлялось столь слабых, плохо написанных и совершенно неаргументированных статей, как эта. Тем более знаменательно, что ее все же поместили в официальном журнале министерства. Далинский назвал «ненадежными» все цифры, приводимые Усовым, не предложив никаких контраргументов и безапелляционно заявив, что все выводы Усова — ненаучны, тенденциозны и неубедительны. Расправившись походя с тщательнейшей аргументацией Усова, Тифон предложил свою версию проблемы «евреи в армии», свалив в кучу расхожие штампы черносотенной критики и даже не потрудившись выстроить из них нечто целое. По Далинскому, репрессивные меры против евреев 1880-х годов были приняты просто потому, что в них «ощущалась необходимость». Эмиграцию он назвал дезертирством. Евреи, с его точки зрения, — трусы и подлые убийцы, на счету которых солдаты и офицеры, верные слуги царя, «подстреленные из-за угла сознательными семитами». В качестве бесспорных доказательств Тифон ссылается на убийство мальчика Ющинского в Киеве, солидаризируясь с обвинителями Бейлиса, и — небезынтересный факт — на Саратовское дело: «Если Усов не поленится и заглянет в журнал “Мирный труд” за август 1911 г., то там в статье Замысловского найдет акты процесса о ритуальном убийстве, совершенном евреями в Саратове в 1860-х годах прошлого столетия»^{1033}. Так или иначе в меньшей или большей степени все эти авторы, кроме разве что осторожного Апухтина, соглашались с тем, что «евреям не место в армии»^{1034}.

Обсуждение в Думе Устава 1912 г. показало, что прагматические соображения Военного министерства еще не вполне подавлены влиянием правых политиков. Действительно, из полутораста дополнений к уставу девять носили откровенно антиеврейский характер, тем не менее вопрос об удалении евреев из армии даже не обсуждался. Первым пунктом Военное министерство запретило лицам мужского пола старше 15 лет «увольняться из русского подданства» до прохождения полного цикла военной службы. И хотя в этом пункте евреи вообще не были упомянуты, не оставалось сомнений, что предложение это было направлено против еврейской эмиграции, важной составляющей «бумажных» недоборов. Статья 23 предлагала принимать в войска льготных евреев 1-го разряда, при имеющемся недоборе безльготных или льготных 2-го, 3-го и 4-го разрядов. Статья 25 требовала лишать первольготников права на льготу, если они материально не поддерживают родственников — кроме тех первольготников, которые приняли христианство. Статья 28 отказывала евреям в праве заменять евреев-призывников родными, двоюродными или сводными братьями. Статья 46 рекомендовала не признавать раввинов духовными лицами и не вводить их в число прочих духовных лиц, освобожденных от воинской повинности (последние включали священнослужителей всех христианских религий, наставников старообрядческих общин и лиц высшего мусульманского духовенства). Статья 74 предлагала пропускать все жалобы от евреев, связанные с воинской повинностью, через МВД, т. е. рассматривать их как заведомо необоснованные. Статья 145 указывала на необходимость временно возвращающихся из эмиграции евреев — даже в качестве иностранных граждан — судить как преступников, уклонившихся от воинской повинности по соответствующей статье Уложения о наказаниях^{1035}. Кроме того, Военное министерство оставляло за собой право наказывать родственников еврейского призывника, не явившегося к призыву, штрафом в размере 300 рублей и составлять призывные списки одни для евреев и отдельно — для всех остальных военнообязанных.

Думские либералы выступили с резким протестом. Депутаты Петровский из Воронежа, Бабаянский из Перми, Гарусевич из Ломжи предложили Думе отменить антиеврейские поправки как неприемлемые, противоречащие духу русского военного законодательства^{1036}. Действительно, если в основу устава были положены общие основания, то почему во многих поправках фигурировало уточнение «кроме лиц иудейского вероисповедания»? Если во всем Уложении о наказаниях нарушители несли личную ответственность, то почему по отношению к евреям сохранялась средневековая мера коллективной ответственности, когда семья обязана расплачиваться за уклонившегося от службы? В прениях многократно повторялось, что обсуждается не еврейский вопрос, а гражданский: «Единственный сын в семье, еврей, — говорил депутат Гарусевич, — убегает за границу, в Америку, только потому, чтобы содержать эту семью, так как иначе он будет принят на военную службу, несмотря на то, что он имеет право на льготу 1-го разряда. Мне кажется, что этот вопрос совершенно не затрагивает всего еврейского вопроса. Это есть вопрос чистой справедливости, самый простой и самый обыкновенный»^{1037}.

На эти и другие возражения товарищ министра внутренних дел Лыкошин отвечал односложно — такая-то статья находится в соответствии с таким-то законодательством о евреях, поэтому отменить ее не представляется возможным. Его ответ можно трактовать как попытку скрыть под бюрократической отговоркой антисемитские резоны. Однако считать А.С. Лыкошина министерским винтиком, охотно исполняющим указания своих начальствующих юдофобов, нельзя. Одаренный юрист с академическим прошлым, в разгар шпиономании 1915 г. он, уже будучи генералом армии, помог спасти от виселицы ни в чем не повинного еврейского портного, жителя прифронтовой полосы, обвиненного в шпионаже, и немало способствовал тому, чтобы наказать антисемита полковника Яхонтова, отдавшего приказ тайно убить рядовых евреев — георгиевских кавалеров^{1038}. Скорее в 1912 г. Лыкошин оказался между молотом — вопросом о гражданских правах евреев в России — и наковальней, вопросом о евреях в армии. Он, по сути, признал, что попытка Военного министерства законодательно закрепить все антиеврейские правила по военной службе продиктована необходимостью привести в соответствие исключительное законодательство о российских евреях в целом с законодательством военным. В самом деле, как можно допустить равноправие евреев перед законом о защите отечества, если они не равны перед общим законом? Депутат Нисселович, согласный с логикой таких рассуждений, но не согласный с посылкой, пытался убедить Думу, что поправки к уставу наносят оскорбление всему еврейскому населению и что их необходимо отложить до решения вопроса о гражданском равноправии. Тем не менее Дума согласилась с логикой Военного министерства и проголосовала за утверждение всех поправок. В результате Устав 1912 г. юридически закрепил все антиеврейские ограничения по воинской службе, введенные многочисленными циркулярами с начала 1880-х и до конца 1900-х годов^{1039}. Так в армии к 1912 г. была с точностью воспроизведена на социальном микроуровне общая модель взаимоотношения империи и черты оседлости. В армии теперь была своя черта — нравственная, психологическая, правовая, за пределы которой евреям и даже выкрестам путь был заказан. Тем не менее было бы ошибкой считать новый устав победой ультраправых. Отказом обсуждать вопрос об удалении евреев Военное министерство продемонстрировало, что здравый смысл все еще сильнее политических предрассудков.

Через полтора года, в октябре 1913 г., вопрос о евреях в армии снова встал на повестку дня. Он был затронут Четвертой Государственной думой, когда фракция народной свободы — по странному стечению обстоятельств, сразу после оправдания Бейлиса — выступила с предложением обсудить проблему гражданского равноправия. Провал ультраправых в деле Бейлиса, названный одним из наблюдателей «судебной Цусимой», не означал их окончательного поражения. Пуришкевич счел саму постановку вопроса о гражданском равноправии преступной. Среди стандартного набора его заявлений о том, что евреи разрушат деревню, суд, культуру, стоит сделать их равноправными гражданами, обвинение евреев в уклонении от военной службы прозвучало важнейшим аргументом против равноправия: «Разве те люди, которые должны стараться быть равноправными гражданами Российской империи, разве они смеют уклоняться от священнейшего долга защиты родины. Член Государственной Думы, доблестный Г.Г. Замысловский каждый год с таблицами в руках доказывает вам, какое количество евреев призывается к исполнению воинской повинности и какая колоссальная масса евреев избегает этого. Неужели тем лицам, тому народу, который не признает возможным нести священную обязанность по защите родины, нужно расширять права…»^{1040}. Четвертая Дума, наиболее консервативная, спустила вопрос о гражданском равноправии евреев на тормозах и затем похоронила среди материалов своих бесчисленных комиссий.

Последняя попытка изменить положение евреев в армии была предпринята за несколько месяцев до войны, в апреле 1914 г., когда Комиссия по военным и морским делам предложила Четвертой Думе рассмотреть вопрос и законодательно изменить порядок отбывания евреями воинской повинности. Выступавший от имени комиссии депутат Фридман доказал, что указанный в 1913 г. недобор в 9000 евреев фиктивный, что Военное министерство требует 6,7 % мужского еврейского населения, тогда как его отношение ко всему мужскому населению империи составляет 4,13 %. Он указал на эмиграцию как на одну из важнейших причин «бумажных» недоборов и убедительно продемонстрировал, что фактически еврейских солдат в войсках больше, чем еврейского мужского населения в пропорции ко всему мужскому населению. Но главной в выступлении Фридмана была постановка проблемы влияния черты оседлости на еврейского солдата, или, как он это сам сформулировал, связь вопроса о воинской повинности с вопросом отношения государства к той или иной группе населения. Приведя в пример отставных еврейских солдат — георгиевских кавалеров, приехавших в Петербург просить о предоставлении им права жительства и получивших отказ, Фридман спрашивал с думской трибуны:

Волнующийся, постоянно прерываемый возгласами справа (в первую очередь — Пуришкевичем), Фридман пытался несколько неуклюже, сквозь пафос и риторику, высказать мысль, предложенную в финале книги «Война и евреи»: откройте черту оседлости — и вы получите любое число солдат, исполненных благодарности и патриотизма. Дума ответила словами Пуришкевича: «Никогда!»

Слияние черносотенных идей русской правой и Главного штаба — если оно вообще когда-либо имело место — могло произойти не ранее 1914 г. В самом начале военных действий евреи — как национально-этническое формирование — были признаны предателями русского дела и шпионами всех враждебных России государств. Обвинение это не было сформулировано в официальных документах, хотя именно от него отталкивались и к нему апеллировали все распоряжения, касающиеся евреев — как гражданских лиц, так и военных, санкционированные Главным штабом. Евреев, посмевших отдыхать летом 1914 г. на немецких курортах и вернувшихся в Белосток и Гродно, в трехдневный срок без суда и следствия выслали в Иркутскую губернию по подозрению в шпионаже. По распоряжению военных властей из автомобильных рот Петербурга и Москвы были исключены все бывшие в них евреи — специалисты со знанием слесарного дела, техники, инженеры^{1042}. Евреи-солдаты рассматривались Главным штабом не только как шпионы, но и как люди, напрочь лишенные патриотических чувств, столь свойственных русскому человеку. Евреев — героев фронта просто не могло существовать по определению. А чтобы общественное мнение в этом не сомневалось, Главный штаб категорически запретил военным цензорам пропускать в печати какое бы то ни было упоминание о подвигах еврейских воинов^{1043}. Этот запрет воспринимался как само собой разумеющееся распоряжение. Когда газета «Минская копейка» посмела опубликовать сообщение о подвиге еврейского солдата^{1044}, старший адъютант штаба Минского военного округа полковник Дессино потребовал объяснений у редактора газеты: «Прошу уведомить, откуда были получены сведения о геройском поступке еврея Аппель, изложенном в заметке, под заглавием “Герой еврей”, каковая заметка была исключена военным цензором подполковником Мелтиковым 13 июля с.г.» (курсив мой. — Й. П.-Ш.)^{1045}.

В напряженной атмосфере шпиономании и юдофобии евреи по необходимости должны были оказаться в числе главных виновников военных неудач. Отнюдь не отличавшийся трезвым отношением к евреям главный протопресвитер русской армии вспоминал с некоторой иронией: «Если в постигших нас неудачах фронт обвинял Ставку и военного министра, Ставка — военного министра и фронт, военный министр валил все на великого князя, то все эти обвинители, бывшие одновременно и обвиняемыми, указывали еще одного виновного, в осуждении которого они проявляли завидное единодушие: таким “виноватым” были евреи»^{1046}. То, чего так настойчиво требовала черная сотня с конца 1910-х годов, должно было вот-вот свершиться. Получив донесения Верховного главнокомандующего Янушкевича о еврейском шпионаже и дезертирстве, военный министр написал на его докладе: «Пора евреев убрать из армии»^{1047}. Однако и на этот раз решение принято не было.

Прошло почти полвека яростных и продолжительных атак на Военное министерство, прежде чем русским консерваторам удалось решительно утвердить на повестке дня вопрос об отмене прав и привилегий военнослужащих-евреев. Если принять во внимание все антиеврейские распоряжения, официально либо подзаконно принятые в армии с 1874 г. по 1912 г., можно смело утверждать, что усилия ультраправых увенчались успехом. Их попытки натравить армию на еврейское население также оказались продуктивными^{1048}. Тем не менее их цель — изгнать евреев из армии — не была реализована ни в малейшей степени. Это обстоятельство представляется противоречащим элементарной логике: ведь мы уже убедились, каким мощным влиянием пользовались государственные и высшие военные чиновники, поддерживавшие идею об изгнании евреев из армии в самом Военном министерстве и за его пределами. Что же их в конце концов остановило?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо решительно переосмыслить позицию Военного министерства и оценку его «еврейской политики». На фоне событий идеологической жизни России последних двадцати пяти лет существования империи позиция Военного министерства выглядит умеренно-консервативной, в каких-то случаях откровенно центристской, а вовсе не ультраправой — особенно на фоне того факта, что Военное министерство даже не потрудилось отразить результаты анкеты 1912 г. в новом воинском уставе и не снизошло к оголтелым призывам Маркова 2-го, Пуришкевича, Замысловского и К^о изгнать евреев из армии. В то же время гораздо труднее определить, по каким причинам Военное министерство придерживалось своеобразной «золотой середины». Пожалуй, военный историк заметит по этому поводу, что после 1907 г. Военное министерство попыталось решительно самоустраниться от противостояния между властью и обществом, заняв прагматическую, профессионально ориентированную позицию. В этом смысле прагматической была и его «еврейская политика». Специалист по политической истории заметил бы, что в целом отношение российского правительства к национальным меньшинствам и «инородцам» было чем-то промежуточным между умеренно и радикально консервативным. Социальный историк предположил бы, что позиция Военного министерства отражает характерную для последних лет империи атмосферу бессилия, нерешительности и страха перед принятием ответственных решений.

Очевидно, что все это — лишь частичные ответы. Непоследовательность и противоречивость «еврейской политики» Военного министерства объясняется в первую очередь его желанием выйти за пределы идеологического противостояния в обществе и уклониться от принятия жестких мер (как, например, прекращение приема евреев в армию), способных привести к нежелательным политическим последствиям. С другой стороны, «еврейская политика» Военного министерства далеко не всегда совпадала с радикальным антисемитизмом ультраправых, хотя порой разница между ними сходила на нет. И все же вряд ли можно назвать армию антисемитским учреждением, базируясь лишь на том факте, что высшие военные иерархи пресекали попытки филосемитских акций в среде офицерства. Важно понять, что в самой армии отношение к евреям не было однородным. Чем ближе к Военному министерству, тем антиеврейские настроения были сильнее, и наоборот, как мы убедились, здравое прагматическое мышление сохранялось прежде всего на уровне полковых командиров. Что же касается самого Военного министерства, в огромной многонациональной империи оно охотно подписывалось под антисемитскими лозунгами, но при этом не собиралось воплощать их на практике. Несмотря на негативное отношение в армии к полякам, финнам и евреям, Военное министерство вынуждено было проводить сбалансированную политику в отношении этих групп, хотя бы для того, чтобы сохранить в действии систему призывной разверстки, набора в армию и, разумеется, безопасности западных границ^{1049}. В конце концов вопросы государственной обороны в большей степени повлияли на политику Военного министерства, чем государственная идеология. Именно это сложное, чреватое внутренним конфликтом отношение к евреям и позволило еврейским солдатам оставаться в армии на протяжении Первой мировой войны.

Картина службы евреев в русской армии, представленная в предыдущих главах, будет неполной, если мы оставим вне поля зрения немаловажный вопрос: почему в культурном сознании легенда о несовместимости евреев и русской армии оказалась такой устойчивой? Неужели вся ответственность лежит на черносотенной публицистике и второсортных образцах охранительной литературы, вроде Крестовского? Обратимся к текстам, появившимся во второй половине XIX — первой четверти XX в., центральной фигурой которых был еврей-солдат. Забегая вперед, заметим, что в подавляющем большинстве авторы этих текстов, при всем их напряженном внимании к военным сюжетам, ставили перед собой совершенно иную задачу, порой ничего общего не имеющую с интересующей нас темой. Как это ни парадоксально, но у русско-еврейских, да и у русских писателей еврей в русской армии — это метафора, в наименьшей степени соотносимая с реальным еврейским «нижним чином». Поразительно, что именно этого обстоятельства не заметили профессиональные историки.

В самом деле, произведения о еврейском солдате занимают выдающееся место в творчестве русско-еврейских писателей. Представить себе русско-еврейскую литературу без рассказов Осипа Рабиновича или Григория Богрова о еврее и армии немыслимо. Есть некая закономерность в том, что в начале и в конце «классического периода» русско-еврейской литературы рубежа XIX–XX столетий стоят «Штрафной» Рабиновича и «Конармия» Бабеля. С другой стороны, у тех русских писателей, кто обращался к еврейской теме, военные сюжеты также оказывались на первом месте. Невозможно представить себе образ иудея в русской литературе без матроса Исайки, скрипача Сашки, отслужившего на русско-японском фронте, или военврача Гурвейса. Именно поэтому беллетристика, повествующая о судьбе еврейского солдата в русской армии, оказалась среди источников, на которые по сей день опирается историография как на материал несомненного правдоподобия^{1050}.

Мы также должны учитывать, что патриархи еврейской историографии — Семен Дубнов, Юлий Гессен, Саул Гинзбург — были жадными читателями русско-еврейской литературы^{1051}. Художественные образы еврейского солдата стали неотъемлемой частью общественного сознания, в рамках которого сформировалось историческое мышление Дубнова и Гессена^{1052}. Тем более важно указать на компонент литературности, точнее — легендарности, присущий этому историческому мышлению.

Разумеется, и русский и еврейский читатель, обращаясь к рассказам таких писателей, как Никитин или Бен-Ами, понимал, что имеет дело с особой литературно-художественной трактовкой темы «Еврей и армия». Однако чем популярнее и ярче было то или иное произведение, тем реже возникал у читателя вопрос о том, насколько изображенная в нем художественная реальность соответствует реальной действительности. Между тем для историка этот вопрос важнейший. Поэтому в настоящей главе мы попытаемся понять, что же представляет собой образ еврея-солдата в русско-еврейском литературном дискурсе и почему столь важной оказалась военная тема для русско-еврейских писателей. Мы ответим на вопрос, каким образом в еврейском национальном мышлении под влиянием беллетристики сложилась некая устойчивая легенда, своего рода расхожий штамп еврейского солдата, и можно ли опираться на русско-еврейскую мемуаристику и художественную литературу как на исторический источник, дающий адекватное представление о еврейском солдате в русской армии.

В основе нашего подхода лежит одно немаловажное допущение. Мы рассматриваем представителей русской и русско-еврейской литературы как объединенных принципом языкового (русский язык) и тематического (еврей в армии) единства^{1053}. Это допущение продиктовано сложной и до сих пор не решенной проблемой интеракции между русской и русско-еврейской литературой^{1054}. Вводя такое допущение, мы снимаем с себя необходимость решать в каждом конкретном случае, представителем какой литературы выступает тот или иной автор. Наконец, некоторым юдофобским произведениям на ту же тему мы посвятили вступительную часть предыдущей главы.

Первым в ряду рассматриваемых произведений стоят два классических произведения выдающегося русского еврейского публициста Осипа Рабиновича (1818–1869)^{1055}. Читатели и литературные критики восприняли его рассказы «Штрафной» и «Наследственный подсвечник» (с них, по сути, начинается история большой русско-еврейской литературы) как доподлинно верное описание кошмаров николаевской рекрутчины. По словам мемуариста, в еврейских домах рассказ «Штрафной» воспринимался как повествование о реальном герое в реальных обстоятельствах. Его читали вместо пасхальной аггады, отмечали упомянутый в тексте день рождения штрафного солдата и, словно газетную передовицу, устно переводили рассказ на идиш для не знающих по-русски^{1056}. Читатели-современники не заметили, что Осип Рабинович вовсе не интересовался армией, он ставил перед собой совершенно иную цель — а именно воплотить в художественных образах основные пункты своей идеологической программы.

Штрафной солдат нигде не проговаривается о программе Хаскалы (идеологии еврейского просвещения и ассимиляции), но все, что он рассказывает о своих современниках — евреях черты оседлости, оценивается с ее позиций. Важнейшие темы, которые просветитель-маскил Осип Рабинович разрабатывает в своей публицистике, в «Штрафном» излагаются от имени еврейского солдата^{1057}. Штрафной солдат выступает язвительным критиком хасидизма, несущего еврейским массам преклонение перед всевластными цадиками, невежество и самые мрачные предрассудки (40–43). Во-вторых, в самых резких выражениях штрафной высмеивает отсталую систему традиционного еврейского образования, с ее «полудиким» хедером, «чуждым всякому здравому смыслу» меламедом и тщедушными детьми (46–47). В-третьих, штрафной говорит о сопротивлении еврейской массы новым просветительским идеям. «Партия просвещенных», о которой рассказывает штрафной, пыталась было ввести начатки нового образования, но уступила всемогущей «партии хасидической», пользующейся всевозможными запрещенными приемами^{1058}. В-четвертых, штрафной солдат рисует общую картину еврейского бесправия, причем тема рекрутских недоимок, их накопления, неспособности еврейских обществ эти недоимки покрыть, оказывается не более чем одной из деталей этой картины. Другие, не менее важные ее детали — удаление евреев из сел и деревень, ограничение в некоторых промыслах, ущемление прав на жительство (24). Рекрутчина — только одно из проявлений неравенства евреев перед законом. Именно это неравенство провоцирует укрывательство и другие злоупотребления еврейских обществ. Действительно, рассуждает штрафной, что требовать от еврея любви к армии, если он лишен всех привилегий по службе? Штрафной солдат, таким образом, — это рупор просветительской критики, обращенной против традиционного еврейского уклада и ограничительных государственных законов^{1059}. Разумеется, положительной стороной этой критики должна была стать программа постепенного «слияния» еврейской и русской культур.

Эта программа широко развернута в другом важном произведении Рабиновича — «Наследственный подсвечник»; в «Штрафном» лишь намечены ее общие черты. Разумеется, в основе критики штрафным солдатом традиционного и замкнутого еврейского общества лежит идея культурной ассимиляции, восходящая в конечном счете к сочинениям немецкого философа-просветителя Моше Мендельсона (1729–1786), основоположника еврейского Просвещения^{1060}. Ради этой идеи и написан первый рассказ Осипа Рабиновича. Можно без натяжки утверждать, что все темы бесед рассказчика и штрафного солдата Рабинович в той или иной форме развил в своей публицистике — статьях и очерках, опубликованных в «Рассвете». Но зачем Рабиновичу солдат? Почему он выбирает не просвещенного купца 1-й гильдии, не русско-еврейского журналиста или врача, а именно солдата?

Как раз в этом и состояла своеобразная «хитрость» автора. Он вложил весьма полемичную маскильскую критику и позитивистскую программу в уста героя, который уже самим своим положением вызывает сочувствие. Одно дело, когда такого рода программа преподносится от имени еврея, обласканного фортуной: какого-нибудь преподавателя Житомирского раввинского училища, просвещенного купца или «ученого еврея», состоящего при губернаторе^{1061}. И совсем другое дело — когда эта программа вложена в уста пожилого человека, бывшего кагального, потерявшего все: положение, семью, достаток, репутацию, наконец свободу — и на склоне лет отданного за общинные недоимки в солдаты. Рассказчик (alter ego Рабиновича) полагает, что точно так же, как он сам с наивным любопытством просветительского «естественного человека» слушает своего собеседника — штрафного солдата — и верит каждому его слову, так же воспримет его героя и читательская аудитория.

Действительно, штрафной, как и любой другой пятидесятилетний солдат, не может не вызывать чувства сострадания. Особенно если учесть, что он — дважды жертва: как продукт коллективной вины еврейской общины и как жертва николаевского произвола. Не случайно штрафной рассказывает о себе, что «катальный — разбойник или мученик» (23). Из истории его судьбы мы знаем, что он тяготился навязанной ему ролью кагального, ответственного за выполнение рекрутской раскладки, пытался избавиться от этой роли и в конце концов поплатился: за рекрутские недоимки ему самому обрили лоб. Осип Рабинович совершенно справедливо полагал, что жалость читателя к его герою будет априорной, бесспорной и глубокой. Трудно сказать, что раньше пришло в голову автору рассказа: сделать штрафного солдата выразителем идей Хаскалы — или подобрать главного героя таким образом, чтобы маскильская программа в его устах не вызывала сомнений. В любом случае с некоторыми оговорками можно признать, что в рассказе Осипа Рабиновича профессия главного героя выполняет чисто формальную функцию. Старый несчастный солдат нужен только для того, чтобы преподнести читателю маскильскую критику, к которой, учитывая особое положение ее выразителя, нельзя не прислушаться.

Рабинович настолько сосредоточен на рассказах штрафного солдата, что военной обстановке вокруг него уделяет ничтожно мало внимания. Происходящее со штрафным солдатом в армии можно восстановить разве что по мелким деталям, случайным репликам и догадкам рассказчика. То немногое, что мы знаем о штрафном, дает скупую картину его армейской жизни. Попав в армию в возрасте около пятидесяти лет, он был принят в инвалидную команду. Ему с трудом удалось сохранить при себе несколько польских и немецких книг по еврейскому Просвещению, которые однажды привели в неистовство начальника команды, усмотревшего в них крамолу. Судя по случайным обмолвкам рассказчика, военное начальство в городе Z. отнеслось к штрафному не без сочувствия. Во всяком случае, штрафной пользовался «некоторым родом свободы». Ему позволено жить на частной квартире. Судя по бархатной шапочке (ермолке), которую мгновенно заметил наблюдательный рассказчик еще до личного знакомства с главным героем, штрафной сохранил верность еврейской традиции. Работал он при казенном провиантском магазине, причем, судя по тому, что рассказчик ежедневно обнаруживал его сидящим у открытого окна за книгой, работой по военному ведомству его не перегружали (7). Рабинович, между прочим, упоминает, что штрафной общается с другими еврейскими солдатами. В финале «Штрафного» рассказчик застает умирающего главного героя в окружении ухаживающих за ним еврейских солдат — пойманников, которые и составили молельный кворум на похоронах штрафного (73–74). К слову, и здесь Рабинович верен своему замыслу: о ловле пойманников мы знаем несравненно больше, чем об их военной службе. По сути дела, этой информацией исчерпывается наше представление о пребывании штрафного в армии. Мы даже не можем более-менее точно определить, где именно происходит действие рассказа. Тем не менее очевидно, что для тех целей, которые преследует Осип Рабинович, местопребывание штрафного и в целом армейский контекст его судьбы играют совершенно второстепенную роль. Гораздо важнее круг идей, носителем и, скорее, защитником которых оказывается штрафной и которые сближают штрафного и самого автора.

«Наследственный подсвечник» (произведение неизмеримо более зрелое) — следующий шаг в развитии маскильской программы Осипа Рабиновича^{1062}. Весь широкий спектр вопросов о еврейском бесправии, который затрагивался в «Штрафном», в «Наследственном подсвечнике» сведен к одному-единственному^{1063}. Этим важнейшим, с точки зрения Рабиновича, вопросом, который является камнем преткновения любой программы культурного сближения еврейского общества с русским, является вопрос о самой черте оседлости, точнее — о запрете евреям жить за пределами черты. Теме жизни за чертой подчинена и структура повествования, и образная система, и сюжет, и конфликт, и основные мотивы, и темы разговоров, и символика, и, наконец, особый художественный язык. Все художественные средства «Наследственного подсвечника» подчинены единственной задаче: доказать, что евреи гораздо быстрее преодолевают свою обособленность, ярче обнаруживают свою полезность, интенсивнее ассимилируются с большой русской культурой, когда находятся за пределами черты. Наоборот, унизительный запрет пребывания за чертой возвращает евреев в нищету, фанатизм и обособленность. Трудно было найти лучший пример для решения этой задачи, чем пример солдата-еврея. Действительно, он проходит службу за пределами черты, он защищает все отечество, но имеет право жительства лишь в малой его части. Даже гибель за отечество не дает права семейству героя на повсеместное жительство. Для того чтобы продемонстрировать это бесправие, Осипу Рабиновичу самого солдата оказалось мало. Понадобилась еще и семья, на которой должно отразиться в случае гибели солдата еврейское социальное бесправие. Неудивительно поэтому, что Рабинович смещает акцент повествования, перенося его с мужских на женские образы.

Главные герои повести — старый матрос Арон Малкин, его сын, также матрос, Сендер, жена Арона Зельда, приемная дочь Малкиных, племянница Зельды и впоследствии жена Сендера Маша — живут по месту службы Малкиных в приморском городе N. (как полагают историки литературы — в Николаеве), где евреям постоянное жительство запрещено. В свое время Арон Малкин собирался обзавестись семьей и стать винокуром в одном из местечек Черниговской губернии, но его тесть разорился, Малкин был взят в армию по первому рекрутскому набору (т. е. в 1827 г.) и зачислен во флот. Он верой и правдой служил матросом на одном из черноморских фрегатов. Впоследствии матросом стал и его сын Сендер, родившийся в 1828 г. Как и в «Штрафном», в «Наследственном подсвечнике» Осип Рабинович обходит стороной особенности несения евреем воинской службы. Он лишь походя сообщает, что Арону порой приходилось испытывать на себе «ощутительные взыскания», после которых Зельда отмачивала ему спину водой (89). Мы также узнаем из обмолвок персонажей, что Малкин-младший, Сендер, служит на корабле, работает в доках, иногда несет службу в Адмиралтействе (78). Скупо, в одном-двух предложениях описывает Осип Рабинович уход Арона и Сендера Малкиных на войну, еще сдержанней он упоминает об их гибели. В Синопском сражении «одна бомба положила и отца и сына» (208). В то же время Рабинович подробно останавливается на семейном матросском быте. Семейство Малкиных он описывает как «полезных» евреев. В N. Арон Малкин выучился тачать сапоги. В свободное от службы время он подрабатывал сапожным ремеслом и благодаря этому мог кое-как содержать семью. Местное начальство позволило Малкиным использовать съемный дом, чтобы устроить для приезжих евреев постоялый двор. Зельда готовит для постояльцев и ухаживает за ними. Благодаря ее усердию и материнской заботе, постояльцы привязываются к матросскому семейству. Семейное чаепитие с гостями, центральное в традиции русского семейного быта, становится доброй традицией Малкиных и их постояльцев.

Почему Рабинович столь подробно описывает домашний быт Малкиных и не находит нужным рассказать о доблестной службе, подвигах, наконец — героической гибели Арона и Сендера? Ответ напрашивается сам собой: потому что военная тема как таковая его не интересует. С точки зрения Рабиновича, не армия с ее примитивной и насильной ассимиляцией доказывает «обрусение» Малкиных. Гораздо важнее продемонстрировать читателю, что Малкины сами, добровольно и осознанно, осваивают русский быт, русскую народную мудрость и русский язык^{1064}. Солдатское семейство под пером Рабиновича оказывается выразителем маскильской утопии, реализацией парадигмы еврейского Просвещения — «будь евреем дома и человеком на улице». Его Малкин — еврей дома и русский в городском быту и военной службе. Уникальность «Наследственного подсвечника» в том, что Рабинович убеждает в этом читателя с помощью особого художественного языка, прежде всего — удивительного языка, на котором говорит семейство матроса-еврея^{1065}.

Другое проявление успешной аккультурации Малкиных — их поразительно русская по своему духу, чуть ли не толстовская жизненная философия, возможно, восходящая к мировосприятию солдат из «Севастопольских рассказов» Толстого. В ее основе — идея терпения, непротивления злу насилием, смирения перед судьбой, стоицизм. В «Штрафном» эта тема была лишь намечена. На смертном одре штрафной солдат проповедовал: «…ропот — величайший грех… Это возмущение против создателя и признак неверия в его правосудие… Не ропщите и не губите души своей… Все имеет свою цель, и вам ее не изменить. Исполняйте честно земные законы. Принимайте все с любовью и любовью вам воздастся за это, любовью неземною» (72). В «Наследственном подсвечнике» эта жизненная философия получает всестороннее развитие. Мы сталкиваемся с ней на протяжении всего повествования в многочисленных рассуждениях матроса Малкина и его семейства^{1066}. С особой силой эта тема снова звучит в финале, с ясно различимой отсылкой к исповеди штрафного солдата: «помни и не забудь, что у тебя были и отец и дед и что они пали в войне за отечество. <…> подумай с любовью и сожалением, но чтоб ни проклятия, ни ропот, ни негодование не смешивались с этой священной памятью» (220). Таким образом, семейство Малкиных усвоило главные ценности русской культуры в том своеобразном виде, в каком их понимает либерал и просветитель Осип Рабинович: гостеприимство с чаепитием, русский народный (матросско-солдатский) говор и русскую покорность судьбе.

Но это совсем не значит, что матросское семейство совершенно утратило свой еврейский характер! Напротив, Малкины не только «русские на улице», но и «евреи дома»^{1067}. Они по традиционному обычаю благословляют детей (123), отмечают субботу (125–126; 205–206), составляют и подписывают еврейский брачный договор («тноим», 128–130), при обручении по обычаю бьют сосуд (131–133), молятся за ближних (206–207). В центре еврейского ритуала неизменно присутствует наследный подсвечник. Подсвечник Зельды неказистый, медный, старый, на три свечки, но именно он оказывается главным средоточием еврейской жизни^{1068}. Подсвечник, как узнаем от Зельды, символизирует преемственность и неуничтожимость традиции, память о черте оседлости и о том, что было до черты: «Этот подсвечник переходит из рода в род в моем семействе. Еще моя прабабка спасла его во время пожара и грабежа в один из набегов Гонты: теперь и со мной случилось нечто подобное. Если б я изнемогала от голода, то и тогда скорее решилась бы просить подаяние, чем продать мое семейное сокровище» (216–217).

Черноморский фрегат и наследный подсвечник — два полюса жизни семейства Малкиных, между которыми в поле интенсивнейших русско-еврейских связей сосредоточены все их ценности. Когда гравитация одного из полюсов слабеет, остатки семейства жмутся к другому полюсу, противоположному, — к евреям черты. Насильственное возвращение Малкиных в черту — крах маскильской утопии Рабиновича. Парадоксально, что единственный эпизод, лежащий за пределами этой утопии, происходит в черте оседлости, куда возвращаются остатки семейства Малкиных. С возвращением их в черту конфликт между маскилами и традиционными евреями рассеивается как дым. Худо-бедно, с помощью доброжелателей-соотечественников уцелевшая женская половина семейства Малкиных устраивается на новом месте. Этот эпизод — единственно реальный эпизод рассказов Рабиновича — противоречит его же собственной маскильской концепции.

В трагической судьбе матросского семейства, как в зеркале, отражается трагическая судьба русской Хаскалы. По Рабиновичу, в условиях продолжающегося бесправия еврейское Просвещение обречено. Даже слившись с русской культурой, сделав ее частью своей судьбы, в буквальном смысле — своей жизни и смерти, обрусевший еврей все равно заперт в черте. Будь он хоть семи пядей во лбу, блестяще говорящим по-русски (как постоялец Малкиных Давид Захарьич), аккуратнейшим и честным служащим (как другой их постоялец Мамис) или добротным поставщиком (как их третий постоялец — кременчугский лесник), он всегда жертва бесправия. Над каждым русским передовым евреем, душой и телом рвущимся за черту, стоит свой Гаврыло Хведорович (персонаж рассказа, приобретающий метафорический смысл), наделенный властью полицейский чиновник, хам, с наслаждением самоутверждающийся за счет бесправного еврея. Малейший повод — и еврея водворяют обратно в черту, где его ожидает другой конфликт — на этот раз с укоренившимися в своем мракобесии евреями черты.

В той или иной форме все герои повести — жертвы ограничительных законов. Мамис, один из постояльцев Малкиных, рассказывает о жутких нравах хозяйки киевского Жидовского подворья, единственного места, где разрешают останавливаться приезжающим в город евреям; он же вспоминает, что страх перед аналогичным московским учреждением отбил у него охоту посмотреть Москву (136–137; 145–146). В Москве полиция отправила Давида Захарьича ночевать в тюрьму, когда он вернулся вечером из московского театра и дворник отказался пустить его на постоялый двор, единственный, где евреям дозволено останавливаться (137–145). Кременчугского лесника, когда он случайно оказался в расположении военного поселения, связали и унизительнейшим образом выдворили, поскольку на территорию военных поселений евреев допускать запрещено (147–151). Бабис рассказывает, как из города N., где происходит действие повести, изгоняют сотни еврейских семейств, когда поступает распоряжение изъять N. из списка мест, дозволенных для еврейского проживания (151–155). По малейшему поводу лишают места и выгоняют обратно в черту Мамиса, который на свое небольшое жалованье содержит в черте неимущих мать и сестру (169–172, 179–185).

Тема изгнания в черту заявлена в самом начале повествования, когда у Зельды с языка срывается злое пророчество о том, что, как только закончится служба Арона, их выгонят из N. («Вздор! это до выслуживших солдат касаться не может», — отвечает ей Арон Малкин, 79–80). Но заканчивается повесть душераздирающей сценой изгнания Зельды, ее невестки и внучки из города N., где еврейским вдовам погибших моряков жить не положено, обратно в черту оседлости (211–221). Таким образом, в «Наследственном подсвечнике» главное — не история еврейского солдата и его семейства, но анализ позитивного влияния на евреев жизни за чертой оседлости и негативного влияния на них жизни в пределах черты.

Как мы убедились, солдатскому быту и военной службе Рабинович отводит самое незначительное место. Наоборот, первостепенное внимание уделяется подробному изложению маскильской программы, как позитивной — в виде культурных приобретений, прежде всего пропаганды русского языка и культуры, так и негативной — критике еврейского неравноправия и отсталости. Штрафной солдат и матросское семейство Малкиных — переодетые маскилы, заброшенные в николаевскую эпоху из 1860-х годов. Как и штрафной солдат, Хаскала в России оказалась в двойственном положении: ей так и не удалось воплотить программу по преодолению отсталости евреев черты, поскольку львиную долю ее усилий отнял «плач о еврейском неравенстве» перед российскими властями. Осип Рабинович вряд ли метил так далеко, когда писал рассказ, но его «Штрафной», похоже, предвосхищает и взлет критической мысли еврейских маскилов, и их глубочайшее отчаяние, совпадающее по времени с закатом либеральных реформ. В известном смысле оба рассказа Рабиновича используют условные детали быта — скорее мирного, чем военного — как театральный задник, на фоне которого разыгрывается драма российской Хаскалы. Наконец, его евреи в армии и на флоте — это одетые в военную форму геронты еврейского Просвещения, у которых мало общего с реальным солдатом николаевской эпохи.

Образ еврейского солдата Ерухима занимает в автобиографических «Записках еврея» Григория Богрова (1825–1885) одно из ключевых мест^{1069}. Посвященные Ерухиму части романа организуют роман в единое целое и имеют самостоятельную художественную ценность^{1070}. История Ерухима заслуживает особого внимания еще и потому, что на протяжении более полувека к ней возвращались и с ней спорили русские и еврейские писатели, несогласные с той трактовкой, которую дал образу Ерухима Богров^{1071}. Сам Богров оспорил свою трактовку еврейского солдата в повести «Пойманник». Почему Ерухим оказался центральной фигурой в рассуждениях еврейских писателей о судьбе еврея в русской армии?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо кратко остановиться на особенностях богровских «Записок», несправедливо оболганных современной и новейшей критикой. В самом деле, из русско-еврейских писателей первого поколения Богрову повезло меньше всего. Историки литературы отнесли его к разряду писателей в высшей степени тенденциозных, враждебно относящихся ко всему еврейскому, усугубивших у русского читателя антиеврейские предрассудки^{1072}. «Записки еврея» сравнивали ни много ни мало с «Книгой кагала» Брафмана, оказавшей, по мнению современников, такое же пагубное влияние на русскую читательскую аудиторию. При этом Богров рассматривался в контексте нарождающейся русско-еврейской юдофобии, а не в контексте художественных стилей и жанров русской литературы. Кроме того, богровскую образную систему новейшая критика рассматривала сквозь дихотомию «плохого еврейского — позитивного русского», причем жанр такого сложного и неоднозначного произведения, как «Записки еврея», определялся как «эмоциональный донос»^{1073}.

Историки и литераторы как бы забыли о том, что по уровню владения русской речью Богров стоит на голову выше всех своих современников — русско-еврейских писателей: и Осипа Рабиновича, и Льва Леванды, и Бен-Ами — и уже в силу своего таланта не может быть уподоблен примитивному доносчику. С нашей точки зрения, достаточно сопоставить «Записки еврея» Богрова с таким шедевром мизантропии, как «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина (к слову, редактора богровского романа «Записки еврея»), — и Богров покинет ряды юдофобов и переместится в разряд талантливых эпигонов русского сатирического романа. Именно поэтому Богров никак не может быть назван перебежчиком-памфлетистом, вроде Брафмана. Богров должен быть понят как недооцененный еврейский писатель-сатирик, чьи обличения не щадят ни русскую, ни еврейскую среду. С другой стороны, нужно иметь в виду, что национальная самокритика, доходящая до самобичевания и даже до самоотрицания, у Богрова не всеобъемлюща. Его художественный талант сильнее и русофильской тенденциозности, и юдофобских комплексов.

Опубликованные Некрасовым в «Отечественных записках» (1871–1873) «Записки еврея» укладываются в жанровые рамки натуралистического романа, построенного на конфликте главного героя с породившей его средой, в данном случае — маскила с миром традиционного русского еврейства. Жанр романа подсказан как бы самой биографией Богрова, всю жизнь пытавшегося вырваться из этой среды. Взаимоотношению героя и еврейского общества посвящена едва ли не каждая страница тысячестраничных «Записок». Но произведение Богрова в то же время содержит и элементы сатирического романа, также связанного с противопоставлением героя и среды. Чем сильней еврейская среда связывает Богрова-рассказчика, тем беспощадней сатира. Чем уродливей изображаемая еврейская традиционная среда, тем оправданней самоуверенное, доведенное до площадной брани отрицание Богровым-рассказчиком этой среды. Таким образом, самооправдание рассказчика и сатирически преподнесенная «еврейская натура» местечкового мирка — две крайности, между которыми располагаются все темы и образы «Записок еврея». В том числе — тема рекрутчины и образ одного из центральных персонажей — солдата русской армии и бывшего кантониста Ерухима^{1074}.

Центральная фигура рассуждений Богрова о значении для евреев воинской повинности — друг детства рассказчика, «несчастный Ерухим». Образ Ерухима органично вписан в образную систему «Записок» и непонятен за ее пределами. Еврейская традиционная среда представлена у Богрова персонажами двух типов. Пользуясь метафорой Осипа Рабиновича, назовем их «разбойниками» и «мучениками». К «разбойникам» относятся хасиды, цадики, всевозможные еврейские фанатики, ростовщики и подрядчики. С ними связаны основные атрибуты еврейского традиционного мира — занудное преподавание Талмуда, мерзкие хедерные порядки, традиционные формы еврейского обучения, способы домашнего воспитания и общения, а также все те, кто кормится за их счет. Интересно заметить, что к этой же группе примыкают в большинстве своем еврейские женщины традиционного типа, а также мать и жена рассказчика. Сатирическое отрицание всех тех, кто относится к группе «разбойников», у Богрова не знает границ^{1075}. Устами вольнодумца Якоба, обрусевшего швейцарского еврея, Богров высказывает крайнюю форму маскильской критики современного ему еврейства: «Пока не образуется раввинская комиссия для пересмотра религиозно-обрядового кодекса, тормозящего жизнь еврея, — до тех пор евреи будут несчастны, гонимы и презираемы» (2: 248). Иными словами, еврейское равноправие появится само собой, как только евреи откажутся от традиционного образа жизни и его крайностей. Евреи, таким образом, сами виноваты во всех своих бедах. В этой предельной точке зрения, доведенной до национального самоотрицания, — ключ к пониманию образа еврейского солдата Ерухима.

Другая группа, противоположная первой, — это еврейские «мученики». Среди них — отец рассказчика, отлученный за вольнодумство от еврейской общины; несчастный наниматель, которого терроризирует еврей-«охотник»; евреи-пойманники, за которых заступается Богров; в целом евреи, ставшие жертвой несправедливости со стороны властей, подобные семье Ерухима; наконец — сам Ерухим. Мученикам Богров готов простить и известную долю религиозности и атавистическую привязанность к еврейским традиционным ценностям. Более того, встреча мученика-Ерухима с еврейской общиной решительно меняет тональность богровского повествования. В самом деле, Богров беспощаден к еврейскому беззаконию и лицемерию, за которыми, по его мнению, стоят закостеневшие заповеди Талмуда. Но стоит появиться на постое в еврейской семье солдату Ерухиму — и Богров изображает непоказное к нему участие и подлинную заботу о нем местечковых обывателей^{1076}. Казалось бы, при такой поддержке Ерухим может вполне опереться на традиционные ценности и черпать в них жизненную энергию, дающую силы активно противостоять армейской среде. Почему же он оказывается то «бедным» Ерухимом, то «несчастным» Ерофеем?

Потому что сила воли, дух протеста, сопротивление суть свойства, по Богрову, только тех, кто хочет порвать с традиционной средой. Сила воли синонимична силе разрыва, она является прерогативой сторонников полной еврейской ассимиляции с русской культурой. Именно поэтому «разбойникам» и «мученикам» противостоят волевые личности, готовые идти на любой разрыв с традиционным еврейским миром, только чтобы обрести самостоятельность действий и независимость мышления. К ним относятся друзья-откупщики Богрова-рассказчика, пытавшиеся воплотить просветительскую земледельческую утопию; еврейский земледелец Якоб, отколовшийся от еврейской общины; сам Богров-рассказчик, всю жизнь пытавшийся эмансипироваться от еврейской местечковой среды.

Того, кто хочет, но не может порвать со средой, Богров называет малодушным, безвольным, трусом. Сказанное в равной степени относится и к отцу рассказчика, и к Ерухиму. Тем не менее по отношению к Ерухиму Богров занимает скорее сострадательную позицию, чем презрительную. Особая тональность в описании характера Ерухима связана с тем, что он — как бы alter ego Богрова. Если рассказчик может жить спокойной жизнью, влюбляться в русских девочек, увлекаться русской словесностью и делать карьеру чиновника на русской службе, то это лишь потому, что Ерухим служит в армии, и здесь — единственное объяснение сочувствия и симпатий рассказчика к Ерухиму. Будь у Ерухима родители попроворней — он, вероятно, стал бы рассказчиком «Записок еврея», а Богрову пришлось бы коротать свой век под ружьем. Богров достаточно выпукло подчеркивает в романе возможность такого поворота событий: когда во время празднования песаха в дом семейства Ерухима врываются кагальные ловцы, они вначале хватают самого рассказчика (Богрова), чтобы сдать его в рекруты, и только потом, выпустив его, забирают Ерухима.

Ерухим — плоть от плоти еврейского местечка. В нем отражены все его слабости и недостатки, от религиозности и до безволия^{1077}. Став кантонистом, Ерухим остается все таким же физически слабым и трусливым евреем, каким он был до армии. Кроме того, он на все время службы сохраняет верность домашним традициям. В другом месте Богров с удовольствием состряпал бы карикатуру на молящегося еврея, непременно лицемера и ханжу (как, например, в рассказе «Пойманник»). Но его Ерухим молится «искренно, набожно», без малейшего оттенка притворства. Иудейская вера — важнейший, если не единственный элемент в системе ценностей Ерухима: «По наружности и по наречию я был похож на полудиких, грубых поселян той местности, где я промучился несколько лет. Я забыл почти еврейский язык и обряды веры. Наизусть я помнил одни отрывки из утренней молитвы. Последние слова моего отца беспрестанно раздавались в моих ушах. Я иногда, и то шепотом, бормотал бессвязные отрывки молитв, и, помолившись таким образом, я чувствовал себя бодрее, сильнее и равнодушнее к страданиям, которым я каждый день подвергался» (3: 206).

В отношении Богрова к традиционным ценностям своего героя отражаются все противоречия богровской идеологической установки. Богров понимает, что приверженность традиции помогает Ерухиму выжить в армии. Он с готовностью осуждает доносчика — Беню-мешумеда, кантониста из евреев, принявшего крещение. Тем не менее иудаизм нисколько не способствует тому, чтобы облегчить страдания Ерухима. Почему? Потому что иудейская традиция у Богрова, повторимся, синонимична трусости и безволию. В то же время армия не может превратить Ерухима в волевого и смелого солдата, поскольку он сохраняет верность иудаизму. В этом неразрешимом противоречии заключена причина всех несчастий Ерухима^{1078}.

В то же время Богров особо замечает, что Ерухим — достойный солдат: «он был неглуп, расторопен, честен, смирен и трезв, но что толку от пользы из этого, когда он был евреем» (3: 158). И в другом месте: «Ерухим… прослыл хорошим, ловким и трезвым солдатом». Совершенно очевидно, что Ерухим-солдат, добросовестно относящийся к службе и спасающийся от ее тягот в вере, должен был бы измениться под влиянием военной службы. Тем не менее никакого активного взаимодействия с военной средой, по Богрову, у Ерухима не происходит. Богров, вероятно, понимает искусственность положения, в которое он ставит своего героя, и потому избегает крайностей в описании военной службы. Так, например, он ничего не пишет об издевательствах офицеров и «дядек» над еврейскими кантонистами с целью склонить их к православию. В противном случае Богрову пришлось бы либо сделать Ерухима выкрестом, поскольку сил сопротивляться у него нет, либо продемонстрировать его жизненную стойкость, чего Богров также не хочет делать, чтобы не впасть в противоречие с собственной идеологической установкой. Поэтому, несмотря на отличия по службе, из-за неверия и предубеждений Богрова Ерухим остается «солдатом-мучеником» (3: 159). Пояснение Богрова ко всему рассказу о Ерухиме как к очерку истории еврея в армии («похождения его бросают яркий свет на жизнь тогдашнего еврея-солдата») следует понимать в контексте богровских ассимилянтских иллюзий, но не как его попытку осмыслить опыт еврея-солдата.

Противоречие Богрова не могло остаться незамеченным. Разрешить его пытались по-разному. Никитин, как мы убедимся, исподволь проговорился о том, что такой человек, как Ерухим, почти наверняка не удержится в традиционной еврейской обрядности. Израильский писатель Шмуэль Ротштейн, в свою очередь, был уверен, что твердость убеждений должна привести к совершенно иным результатам, чем у Богрова. В своем романе «Кантонисты» он использовал один из лучших эпизодов «Записок еврея» и совершенно переиначил его. У Богрова знаменательная встреча кантонистов Лейбы, Бени и Ерухима, отданных на воспитание военным поселенцам, приводит к восстановлению приятельских отношений двух еврейских мальчиков и изгнанию выкреста и доносчика Бени. Дружба Лейбы и Ерухима сводится у Богрова к жалобам друзей на тяготы жизни и к краже хозяйского молока. У Ротштейна эта встреча повторена буквально, но заканчивается иначе. Точно так же, как Ерухим и Лейба, его кантонисты-пастухи встречаются у далекой сибирской деревни. Собрав вокруг себя нескольких еврейских мальчиков, помнящих разрозненные элементы еврейского ритуала, один из кантонистов по частям, как мозаику, восстанавливает целое еврейской традиции. Кто-то помнит отдельные молитвы из сидура. У кого-то чудом оказался тфиллин. Впоследствии, когда кантонисты подрастают и попадают в Иркутск, вокруг ротштейновского кантониста собирается больше десятка юношей, симпатизирующих идее воссоздания небольшой молельной группы. И вот из сибирской глубинки в Петербург по сложной иерархии военных чиновников отправляется запрос, могут ли еврейские солдаты открыть малую синагогу. Вместе с товарищами — точнее, как бы растворившись среди них — герой Ротштейна проходит через столкновения с военной и церковной администрацией и выходит из этих столкновений победителем. Разрешение создать в Иркутске солдатскую синагогу, послужившую, как пишет Ротштейн, основой будущей еврейской общины, завершает роман. Героям Ротштейна, таким образом, удалось выжить в армии, создав островок черты оседлости среди сибирских снегов^{1079}.

Мы привели в пример скрытую полемику Ротштейна с Богровым не для того, чтобы похвалить одного и упрекнуть другого, а для того, чтобы самим существом литературной полемики подчеркнуть внутреннюю противоречивость и неубедительность еврейского солдата Ерухима, принесенного на алтарь еврейского Просвещения богровского извода.

Среди русских литераторов, писавших о евреях в русской армии или о кантонистах, Виктору Никитину (1839–1908) принадлежит особое место^{1080}. Во-первых, потому, что в отличие от всех других литераторов, писавших о евреях в армии, Никитин единственный мог опираться на собственный опыт, поскольку сам был крещеным кантонистом из евреев. По отзывам современников, он всю жизнь мучился из-за своего вынужденного крещения и всеми силами пытался искупить вину тем, что собирал материал о кантонистах. Во-вторых, собранный материал Никитин опубликовал в книге «Многострадальные», посвященной исследованию заведений военных кантонистов^{1081}. В-третьих, потому, что Никитин как чиновник особых поручений при МВД в 1860-е годы объездил чуть ли не все военные пенитенциарные заведения России, где встречал среди прочих и еврейских солдат-арестантов. Рассказы о встречах с ними (написанные почти в жанре современных интервью) вошли в его книгу о русских военных тюрьмах^{1082}. В-четвертых, потому, что Никитину принадлежит знаменитый рассказ «Век прожить — не поле перейти», опубликованный «Еврейской библиотекой» в 1873 г., в котором представлена интереснейшая картина рекрутских наборов в николаевскую эпоху и кантонистских заведений^{1083}. Никитин, таким образом, был одним из первых, кто заговорил о кантонистах с точки зрения историографии и художественной литературы. Он ближе всех мемуаристов стоял к осмысляемой им николаевской эпохе. Еврейские и русско-еврейские мемуары появились в печати только через сорок — пятьдесят лет после его рассказов о кантонистах. Бесспорно, такой личный жизненный опыт и открытый доступ к документам и живому материалу не снились никому из русских и еврейских писателей. В этом отношении фигура Никитина уникальна. Но делает ли это столь же уникальным знаменитый рассказ Никитина?

Попытаемся на время забыть о биографическом контексте творчества Никитина — крещеного кантониста, русского этнографа и государственного чиновника. Попробуем проанализировать текст рассказа «Век прожить — не поле перейти» вне контекста, а затем сравним результаты с имеющейся биографической информацией о Никитине. Рассказ Никитина отличается особой динамикой и сменой картин, продиктованными, очевидно, желанием автора вместить длительный период жизни героя в пятьдесят страниц повествования. Условно рассказ можно разбить на несколько частей. В первой Никитин рассказывает о безрадостном детстве главного героя, Льва Абрамовича Кугеля, от лица которого ведется повествование. В память рассказчика врезаются картины жизни в одном из местечек черты оседлости. Кагал преследует и изгоняет свободомыслящего еврея — отца рассказчика. Умирает мать рассказчика. В доме появляется ненавистная молодая мачеха, которая изменяет отцу с русским офицером и с позором покидает дом. За незаконную сделку арестовывают отца рассказчика. Попытки спрятать восьмилетнего Льва от набора ни к чему не приводят — его выкрадывают и сдают в рекруты.

Вторая часть посвящена кантонистской жизни Льва Кугеля. Рассказчик особо останавливается на неимоверно трудной дороге в кантонистский батальон города Вольска. По пути в Вольск малолетних рекрутов обирают приставленные к ним солдаты-«дядьки». Особо зверствует подпоручик Мезенцов, вымогательством и издевательствами склоняющий еврейских детей к крещению. По прибытии в Вольск побои усиливаются. Стычкой с ротным поручиком Просенковым, отказом рассказчика принять крещение и переводом его в мастеровые команды в Москву заканчивается вторая часть. Третья посвящена почти десятилетнему периоду жизни Льва Кугеля в подмастерьях у переплетчика Ерофеева. Главная тема этой части — роман Кугеля с Наташей, православной племянницей хозяина мастерской. Рассказчик отказывается принять крещение ради вступления в брак с православной. Когда Наташа сама изъявляет желание принять иудаизм, перепуганный хозяин мастерской обманом избавляется от Кугеля, которого по этапу высылают из Москвы в отдаленный армейский корпус. В четвертой части рассказывается о работе Кугеля в должности штабного писаря и о произволе воинского командования. В начале Крымской войны полк, где проходит службу Кугель, отправляют в Севастополь. По пути в Крым не дошедшему до театра военных действий Кугелю ампутируют отмороженную ногу и комиссуют. Последняя часть посвящена рассказу о безрезультатных попытках автора разыскать осужденного отца, а также размышлениям о несовпадении жизненных принципов рассказчика и евреев черты оседлости.

Через все калейдоскопическое многообразие эпизодов рассказа проходит сквозная тема — взаимоотношения рассказчика с евреями и иудейской религией. Автор с поразительной настойчивостью, порой навязчиво, возвращается к этой теме в каждой из условно обозначенных нами частей рассказа, пытаясь постоянно для себя решить вопрос: что же такое для него еврейская традиция, быт и нравы черты оседлости? Но самое удивительное то, что ответ на этот вопрос у Никитина построен на неразрешимом противоречии, которое рассказчик (и, надо полагать, автор) упорно не замечает. На протяжении всего рассказа Лев Абрамович Кугель высказывает резкое неприятие иудаизма, пренебрежение к иудейским обычаям, искреннее и неприкрытое презрение к иудейской вере, незнание традиции и отсутствие какого бы то ни было интереса к ней. Несмотря на это, рассказчик последовательно отстаивает свое право быть иудеем в самом традиционном смысле слова. Здесь явно содержится парадокс. Посмотрим, как он воплощается в рассказе.

Антирелигиозная позиция автора заявлена на первых страницах рассказа — причем и в сюжете, и в стиле^{1084}. Евреи черты, по Кугелю, фанатичны, нетерпимы и лицемерны^{1085}. Религия давно стала убежищем ханжей. Каков традиционный еврейский дом — таковы и евреи черты. Последние во время набора ведут себя самым гнусным образом: детей отлавливают и сдают в рекруты, в то время как старшие братья сданных по набору детей предательски прячутся, опасаясь, как бы их не поставили в замену (179). Единственное порядочное место, где удается спрятать маленького Льва, зажиточный и гостеприимный русский дом, но и там мальчика находят и хитростью выманивают еврейские сдатчики (177–178). Не случайно поэтому, комиссовавшись из армии, Кугель рассказывает о евреях черты оседлости с пренебрежением и высокомерным презрением. Он говорит, что не имел «ничего общего с одноплеменниками»; «я совершенно отвык от всех беспорядочных их порядков, запрещающих и разрешающих всякий вздор»; «я даже языка их не понимал» (213).

Неприятие рассказчиком еврейских ценностных ориентиров — да и самих евреев — важный мотив повествования. В одной из финальных сцен, оправдывая крещеного еврейского солдата Петрова, Кугель произносит фразу, поразительную по силе саморазоблачения: «Евреи-простолюдины отказывались от крестившихся детей» (211). Оставим в стороне историческую подоплеку этого утверждения и обратимся к его стилистическому оформлению. Назвать традиционного еврея «простолюдином» мог только тот, кто чувствовал свое социальное и духовное превосходство над жалкой местечковой средой. Человек, для которого иудейская традиция и традиционное еврейство представляли хоть какую-нибудь ценность, так не сказал бы. Даже Богров, обычно не останавливавшийся перед употреблением самых жестких эпитетов, не опустился бы до такого пренебрежения к еврейству. Для полной органичности рассказчику остается только признаться в том, что он не устоял перед соблазном и порвал с еврейством, окончательно перейдя в православие.

Отношение рассказчика к евреям черты оседлости и к иудейской традиции решительным образом меняется, как только он — вместе с другими еврейскими детьми — попадает в казарму. Евреи преображаются. Со всех сторон к еврейским детям съезжаются их родные, чтобы утешить и приласкать их перед отправкой в кантонистские батальоны. Кугель-старший, напутствуя сына, велит ему «не креститься добровольно» (180). Это напутствие впечатляет своей сдержанностью и здравым отношением к иудейству. Отец ведет Льва к местному баал-шему — вероятно, хасидскому цадику. Последний благословляет мальчика, дарит ему еврейский талисман и заклинает не менять веры (181–182). По пути в кантонистский батальон евреи всеми правдами и неправдами стараются облегчить жалкую участь малолетних кантонистов: подкармливают их, суют им деньги (184). Находятся такие сердобольные, которые устраивают кантонистам побег (185). Евреи подкупают подпоручика Мезенцова, чтобы он не устраивал еврейским детям массовых экзекуций (185–186). В пределах черты еврейские дети исполняют религиозный ритуал: молятся, надевают тфиллин, справляют шаббат.

Однако за чертой оседлости прекращается исполнение кантонистами еврейских обычаев: Мезенцов запрещает молиться, отбирает и уничтожает необходимые предметы еврейского ритуала (186). По прибытии в Вольск к малолетним кантонистам не пускают взрослых солдат-евреев и запрещают им переписку с домом. Когда кантонистское начальство удесятеряет попытки склонить евреев в православие (191–193), симпатии рассказчика безусловно оказываются на стороне тех, кто устоял и, несмотря на побои и издевательства, не крестился. Крещеные дети, наоборот, вызывают презрение: они заносчивы и наглы (192–193), они доносят на упорствующих евреев, сохранивших еврейские талисманы, как на колдунов (193–194). Когда после двух месяцев побоев Кугель вынужден расстаться с талисманом, он переживает потерю талисмана как личную драму (194). Тем не менее никакие муки не способны склонить его к переходу в православие. Его отдают в мастеровые. Он на хорошем счету в переплетной мастерской, но и в православной мастеровой среде он остается иудеем.

Даже любовь не способна изменить его решение. Наташа, его православная возлюбленная, изумляется, как такое может быть: креститься Лев не хочет и в то же время никак не проявляет своего еврейства, ничего не соблюдает и не молится. Самооправдательный монолог Льва Кугеля заслуживает того, чтобы привести его полностью: «Не молюсь оттого, что около десяти лет ни синагоги, ни раввина, ни молитвенников, ни евреев в глаза не видел, а живя взаперти, сперва — в казарме, а потом — здесь, перезабыл, когда бывают наши праздники и как даже молятся» (205). Для рассказчика иудаизм оказывается неким бесплотным символом: он не наполнен ни соблюдением ритуала, ни памятью о нем, ни попытками восстановить утраченное знание о традиции. И все же он проявляет завидное упорство, отстаивая свое право быть иудеем, даже утратив его смысл. Это упорство стоит рассказчику карьеры, здоровья, личного благополучия и семейного счастья.

Казалось бы, возможность заново, еще в молодом возрасте, вернуться в черту оседлости — пусть даже инвалидом — открывает перед рассказчиком новые перспективы. Наконец-то он сможет наполнить жизненным смыслом свою привязанность к иудейству! Ничего подобного, как мы уже знаем, не происходит: рассказ заканчивается злобным брюзжанием и неприятием всего еврейского («всякий вздор», 213). Парадоксально, что противоречие между двумя противоположными отношениями Кугеля к еврейству нигде в рассказе не разрешается. Оно как бы повисает в воздухе, вызывая вполне резонный вопрос: где же настоящее отношение кантониста Кугеля к еврейской традиции? Что из разобранных нами двух точек зрения соответствует подлинному мировоззрению рассказчика? Иными словами: где он лжет, а где говорит правду? Там, где тянется к еврейской традиции, или там, где стоит на пороге церкви? Словом, кто рассказчик: кантонист Лев Кугель, бесцельно упорствующий в иудаизме, или бывший кантонист Никитин, презирающий иудейские ценности?

Ответить на этот вопрос нам поможет сравнение богровского Ерухима с никитинским Кугелем. Сравнение рассказа «Век прожить — не поле перейти» с «Записками еврея» Богрова обнаруживает поразительные композиционные, тематические и образные совпадения между двумя произведениями. Никитин стилизует своего рассказчика под рассказчика «Записок еврея», с его высокомерно-презрительным отношением к традиционному еврейству. Действительно, никитинское презрение к евреям, к еврейскому ритуалу, к традиционному дому и семье, наконец — к еврейской женщине восходит к «Запискам еврея» Богрова. Никитинский рамочный сюжет, таким образом, — это стилизация «под Богрова». Такого же рода стилизацией оказывается и рассказ об армейском опыте Кугеля, повторяющий в основных своих поворотах филосемитский рассказ Богрова о Ерухиме. Но этого мало. Как и в системе художественных образов Богрова, у Никитина тщедушным евреям противопоставлены русские, перед здоровой культурой которых преклоняется рассказчик^{1086}.

Для Никитина, крестившегося в детстве, и Богрова, принявшего крещение в зрелом возрасте, противопоставление еврейских реалий русским несет, кроме всего прочего, еще и религиозный отпечаток. Похоже, Никитин, как и Богров, использует это противопоставление, чтобы оправдать собственный уход в православие. Как и Богров, Никитин ищет в художественном творчестве самооправдания. В этом же религиозном контексте, вероятно, нужно рассматривать и критику еврейского местечкового мира у Никитина: чем уродливей отношения в традиционной еврейской среде, тем убедительней решение рассказчика (и автора) навсегда порвать с этой средой. Совершенно новый смысл приобретает в этом контексте и описание издевательств над кантонистами. Чем ярче описаны мучения кантонистов, сопротивляющихся крещению, тем более оправдан переход Кугеля в православие. Мучения кантониста Кугеля призваны задним числом оправдать антиеврейское брюзжание. Другое дело, что у Никитина не хватает смелости признаться в сделанном шаге, хотя он почти о нем проговаривается.

Так случается в эпизоде с приходом Кугеля к хасидскому цадику. Я не оспариваю возможность такого прихода, несмотря на то что приход еврейского просветителя-отца к цадику, воплощающему центральную фигуру еврейской мистической традиции, абсурден и художественно никак не оправдан. Более того: эпизод у цадика — квинтэссенция всех противоречий рассказа, запечатленная в стиле. Дело в том, что баал-шем, напутствуя мальчика, говорит с ним устами православного священника и уж никак не хасида. «Будешь лихой солдат»; «только в нашей святой вере сила»; [когда передает мальчику талисман] «пока будешь носить — будешь достоин обетованной земли, а как только снимешь… только ад, кромешный ад твой удел!» (181–182, курсив мой. — Й. П.-Ш.).

Несмотря на библейские аллюзии, вся метафорика этого, с позволения сказать, «хасидского» монолога — нечто прямо противоположное ключевым понятиям иудейской традиции. Хасидский цадик мог упомянуть обретение мальчиком в награду за верность иудаизму места в будущем мире (олам ха-ба). Он мог напомнить о необходимости даже в армии соблюдать еврейскую обрядность (шомер мицвот). Есть много других напутствий и благословений, которые Никитин мог бы использовать — или стилизовать (как, скажем, это делает в финале рассмотренных рассказов Осип Рабинович). Вместо этого Никитин использует лексику из иной религиозной традиции. Метафоры «земля обетованная», «наша святая вера» и особенно запугивание адом (столь органичные в православной традиции) совершенно чужды духу традиции иудейской, не знакомой с идеей ада (гееном) как пенитенциарного учреждения. Приведенное выше благословение звучит, скорее, как напутствие священника, возлагающего на жиденка-кантониста нагрудный крест, чем на речь хасидского старца. Знаменательнейшая проговорка Никитина означает, что его рассказчик слышал эти слова, но не решился открыть их подлинный источник^{1087}. Таким образом, никитинский Лев Кугель — противоречивая фигура крещеного кантониста, человека сломанной судьбы, стыдящегося как своего еврейства, так и своего обращения в православие и мучительно пытающегося оправдать себя в собственных глазах^{1088}.

Живучесть «черной» легенды о еврейской рекрутчине объясняется не только особой популярностью русско-еврейских произведений на эту тему и не только попытками русско-еврейских писателей представить собственные идеологические манифесты как некое отражение исторической действительности. «Черная» легенда о рекрутчине стала нераздельной частью исторической памяти русского еврейства еще и потому, что литераторы, обращавшиеся к этой теме, прилагали особые усилия, чтобы представить художественную действительность своих произведений как доподлинную и неоспоримую реальность. Чем глубже был вымысел, тем настойчивей литератор убеждал публику в том, что все, у него описанное, — чистая правда. В этом отношении пример Бен-Ами (букв.: «сын моего народа», настоящее имя — Хаим Мордехай Рабинович, 1854–1932) особо показателен.

Рассказ «Бен-Юхид» появился в двух первых номерах «Восхода» за 1884 г.^{1089} Жанровое определение «быль из времен ловчиков» (курсив мой — Й.П.-Ш.), подчеркивающее несомненную достоверность событий рассказа, входит частью в название. Намерение рассказать о том, что действительно было, Бен-Ами подкрепляет и древнееврейским эпиграфом к рассказу: «Z’khor yemot olam, binu sh’not dor va-dor, she’al avikha ve-iaggedkha, z ’kenekha ve-yomru lakh» («Помни дни прошлого, думай о годах поколений, спроси отца — он расскажет, стариков спроси — и они скажут тебе», Вт. 32:7). Иными словами, все, что поведает сейчас читателю Бен-Ами, — несомненная правда; более того, эта правда является всеобщим достоянием. В этом, как бы говорит Бен-Ами, нетрудно убедиться: достаточно спросить еврейских стариков или родителей читателя-современника, к которому обращается Бен-Ами.

Первая часть рассказа действительно настраивает читателя скорее на бытописательный очерк, чем на вымышленную реальность. Бен-Ами подробно описывает семейство реб Нухима, содержателя придорожного шинка в Подольской губернии. Детали быта еврейского семейства, интерьер шинка, взаимоотношения реб Нухима с проезжими чумаками описаны с предельной точностью. Как заправский этнограф, описывает Бен-Ами и традиционный уклад жизни семейства: он неспешно разъясняет смысл еврейских благословений, ежедневных ритуалов, постов и праздников. Этнографическая линия не ослабевает с появлением в рассказе главного героя — Трателя Шраги, единственного и долгожданного сына в многочисленном семействе реб Нухима. Подрастая, мальчик подхватывает комментирующий тон рассказчика. Он сам объясняет родителям, как следует понимать и выполнять традиционные еврейские заповеди, чем приводит родных в умиление и восторг. Бен-Ами искусно манипулирует читателем: настроившись на правдоподобие бытописательного очерка, мы не замечаем, что автор незаметно подменяет его романтической легендой, восходящей к Гете. Не заметили этого ни читатели — современники Бен-Ами, ни историки, ни литературные критики.

Для сюжета рассказа «Бен-Юхид» («единственный сын», др. — евр.) Бен-Ами использовал знаменитое стихотворение Гете «Лесной царь» (Erlkönig). При сопоставлении рассказа Бен-Ами и стихотворения Гете оказывается, что Бен-Ами заимствовал у Гете и сюжет, и образную систему, и романтический гротеск, и метафорику. Дрожащий от страха и ужаса перед ночными видениями маленький мальчик из «Лесного царя» — это Тратель Шраги, маленький и слабый сын реб Нухима. Бен-Ами использует все мыслимые эпитеты сентиментально-романтической топики, чтобы изобразить хилого, хрупкого, малоподвижного ребенка (1: 156, 161; 2: 155). Как и ребенок у Гете, Бен-Юхид — дитя-философ, способное грезить наяву, воспринимающее природу как олицетворение особых трансцендентальных и угрожающих ему сил (1: 132). У Гете всадник мчит вместе с седоком-ребенком через обступивший их со всех сторон лес. Но гетевский ребенок не видит леса — он видит мчащегося за ними лесного царя, который вот-вот выхватит детеныша из рук всадника. Страх перед ожившей природой Бен-Ами заменяет страхом Шраги перед ловчиками — катальными посланниками, безжалостно отрывающими детей от родителей. Страх перед ловчиками — абстрактно-романтический, лишенный до поры до времени реальной опоры — поглощает все естество Шраги. Бен-Ами пишет: при одной мысли о ловчиках «мальчик затрясся» (2: 136–137), его обуял «леденящий страх», «холодный ужас» (2: 152–153). Его наяву среди бела дня преследуют призраки — скелет мальчика Исрулика, пойманного ловчиками и отданного в солдаты (2: 150). Ловчики у Бен-Ами выполняют ту же функцию, что Лесной царь: они воплощают романтическое зло. Они пугающе грубы, кровожадны и не знают пощады к детям (2: 136, 146, 152, 155).

Как и у Гете, в финале рассказа «Бен-Юхид» призраки пересекают рубеж между романтическим видением и реальностью и воплощаются. В шинок к реб Нухиму приезжает реб Берил с запиской от друга реб Нухима, резника из Вархивки. Последний предупреждает семейство реб Нухима, что ловчики собираются отнять у него сына и сдать в рекруты, поэтому единственный выход спасти мальчика — симулировать его смерть. Дрожащего от страха Шраги укладывают на пол посреди шинка и накрывают талесом. Ловчики — здоровые и грубые евреи в сопровождении мелкого русского чиновника — наталкиваются на траурную сцену. Поживиться им нечем, ловчие удаляются с пустыми руками. Опасность миновала — мальчик может подниматься. У Гете в финале тема избавления от страха дана с особым динамизмом:

Точно так же решен финал в рассказе «Бен-Юхид»: «Теперь встань, мой сын, опасность миновала… Не бойся, мой сын, сокровище мое. Его лицо тихо и спокойно, на устах кроткая улыбка, а душа покоится там, где уже действительно еврею не грозит никакой опасности» (2: 156). У Бен-Ами, как и у Гете, ребенок погибает, задушенный собственным страхом перед охотником на детей, олицетворенным в призраке Лесного царя (Гете) или ловчиках (Бен-Ами).

Романтическая топика рассказа «Бен-Юхид» в принципе отрицает возможность встречи между евреем и армией. «Бен-Юхид» представляет интерес как второстепенная русско-еврейская вариация на тему немецких романтиков, но никак не может соответствовать своему названию «быль времен ловчиков». Гете нужен Бен-Ами для того, чтобы на его натурфилософском языке высказать мысль: еврейский мальчик и служба в армии — вещи несовместные.

Два рассказа, появившиеся в конце XIX в. — повесть Мачтета «Жид»^{1091} и рассказ Станюковича «Исайка»^{1092}, — представляют особый интерес в контексте рассматриваемой темы. Во-первых, потому, что оба произведения обозначают решительный поворот русской литературы к филосемитской трактовке еврейской темы^{1093}. Во-вторых, потому, что оба рассказа — центральные произведения на еврейскую тему в творчестве обоих писателей. Тем более знаменательно, что для них военный сюжет оказался ключевым. В-третьих, Станюкович и Мачтет — два крепких бытописателя-реалиста, прекрасно владеющих своим материалом, как военным, так и еврейским. У Станюковича описан еврей-моряк, у Мачтета — еврей-военврач. Обратимся к анализу этих рассказов и посмотрим, как их герои ведут себя в армии.

Судя по обширному авторскому предисловию, Мачтет задумал повесть «Жид» как произведение проеврейское и просветительски-назидательное. Он ставит перед собой задачу рассказать о «действительных подвигах простого, незаметного человека» земского врача Давида Гурвейса. Цель Мачтета — сформировать у читателя позитивное восприятие евреев в целом и земского еврея-врача в частности (189–191 примеч.). Мачтет отмечает, что не собирается своим небольшим рассказом «выступать в защиту целой нации», тем не менее филосемитская риторика, связанная прежде всего с образом Давида Гурвейса, занимает значительное место в повести (197–200, 208–209, 218–219, 221–222). Удивительно, что ни современники Мачтета, ни литературная критика не обратили внимания на очевидное противоречие филосемитской позиции Мачтета: главный герой повести привлекателен, с точки зрения Мачтета, прежде всего потому, что он по духу и поведению своему — христианин до мозга костей.

Христианская тема всепрощения, непротивления, вселенской любви задана изначально в сюжете, центральном герое и в авторских отступлениях; она все настойчивее звучит ближе к концу повести. Мачтет хвалит иудейское племя за то, что оно озарило мир идеалами «любви и прощения» (198). Под стать этим идеалам «беззлобное, всепрощавшее сердце» Давида Гурвейса (199). Гурвейс прощает соученикам презрительные клички, которыми они его наделяют; он готов спасти от позорных единиц весь класс ценой собственной репутации (193–207). Идея всепрощающей любви доведена в образе Гурвейса до предела, почти до комизма. Вместо иудейского «возлюби ближнего своего» Гурвейс буквально воплощает в жизнь христианский лозунг «возлюби врага своего». Антисемиту, который оскорбил Гурвейса и вызвал его на дуэль, Гурвейс предлагает медицинскую помощь — остановить хлещущую у того из носа кровь (214). Попав в армию военврачом в разгар Русско-турецкой войны, Гурвейс замечает, что плен ему не страшен, потому что и в плену для него найдется дело: лечить раненых турок («Врагу на помощь придешь?» — удивляется его сослуживец; 230). В финале он оказывает медицинскую помощь упавшему с лестницы погромщику, который за минуту до падения громил квартиру самого Гурвейса^{1094}.

Мачтет всеми доступными способами доказывает, что Гурвейс, сам того не зная, воплощает христианскую добродетель и уже поэтому заслуживает доброго отношения. Кроме авторских наблюдений над христианским поведением Гурвейса в повести появляются и другие детали, подчеркивающие авторскую мысль. Рассуждения о необходимости лечить и любить всех, даже врага, Мачтет называет главной темой разговоров Гурвейса (230). Гурвейс втолковывает одной из своих собеседниц, что значит быть настоящим христианином (226–227). На поле боя Гурвейс, пытаясь остановить бегущего с поля боя офицера, разворачивает флаг Красного Креста. Во время погрома кто-то из домашней прислуги, увидя, как Гурвейс оказывает помощь погромщику, восклицает: «Батюшка ты наш! Заступник! Праведник ты, как есть заступник!» (253). Негодующий ответ Гурвейса («Неправда! Я — жид!», 254) не оставляет сомнений в том, что Гурвейс понимает глубоко христианский смысл обращенных к нему слов. Плач Гурвейса, обрывающий его негодование, — знак принятия Гурвейсом его христианской миссии и примирения с ней.

Не случайно поэтому Давид Гурвейс остается «жидом» в повести формально: Мачтет настойчиво подчеркивает разрыв Гурвейса с иудаизмом. Гурвейс восклицает: «Сколько еврейской бедноты учится, рвет с заскорузлыми традициями и стремится к свету» (217). Старики произносят имя Гурвейса «с плохо скрываемой боязнью, с досадою за разбитые кумиры, порванные, разбитые в прах традиции» (223–224). Вряд ли можно однозначно заявить, что Мачтет согласен со всеми теми собеседниками и собеседницами Гурвейса, которые не считают его евреем (224). Мачтет неоднократно декларирует любовь Гурвейса «к жидам», говорит о слиянии его «русского духа» с «любовью к своему родному племени» (218). Тем не менее сказанное Мачтетом так и остается декларацией: в повести Гурвейс нигде и никакими своими действиями не выказывает своей близости «родному племени». Оно остается для него чем-то далеким и абстрактным. Даже предложение креститься ради получения недоступных евреям прав Гурвейс отклоняет как «кощунство», противоречащее прежде всего самому духу христианской добродетели (226).

Представление Мачтета о поведении еврея на фронте под стать его представлениям о духовном мире еврейского врача. И до и после появления в повести военной темы Мачтет несколько раз упоминает о нежелании Гурвейса принимать участие в человекоубийстве. Война — нечто противоположное его духу. Во время дуэли он спокоен, но решительно не хочет стрелять в соперника: «Я не хочу убивать» (215). Когда умирающий больной просит у него яду, Гурвейс отказывает ему и восклицает: «Разве я могу убивать? Я — врач, обязанный лечить и спасать людей!» (245). Гурвейс гордится пацифистским, принципиально невоенным характером еврейского народа, демонстрируя откровенное невежество: Гурвейс «даже гордился, что его племя не создавало полководцев-героев. “Мы, евреи, — говаривал он, — единственное племя, которое невиновно теперь в военных кровопролитиях… Меч, давно забытый меч мы променяли на культуру…”» (216).

Как же это согласуется с военной темой? На фронт Гурвейс отправляется добровольцем. Он попадает под командование генерала Черняева, в самую гущу событий. И тем не менее война проходит как бы мимо него: за работой по спасению раненых Гурвейс ничего «не слышал, не видел, не понимал» (230). Он целиком поглощен своей работой, у него нет даже времени обратить внимание на военные действия, происходящие где-то там, за холмом, на далеком фоне повествования. Будучи на фронте, Гурвейс как бы игнорирует войну. Присутствие Гурвейса в армии такое же формальное, как и его присутствие в еврействе. Никакого взаимодействия личного опыта Гурвейса и армейского опыта не происходит. В еврействе он христианин, в армии он врач. В центральном эпизоде повести, во время панического бегства русских войск, удирающий в тыл офицер уговаривает Гурвейса бросить раненых и спасаться самому. Гурвейс отказывается, заставляет офицера раздобыть фуру для перевозки раненых, спасает от турок несколько десятков людей, но при этом заявляет: «Я не воин! Я врач…» (237). Бесстрашие Гурвейса позволяет ему не замечать войну на войне, но мы не можем не заметить, что это свойство Гурвейса спасает не только раненых. Это свойство спасает от провала самого Мачтета, не умеющего изобразить еврея в армии или на войне. Война — не более чем повод еще раз подчеркнуть, что Гурвейс — спаситель, а не воитель. Гурвейс Мачтета — символ иудео-христианской гуманности, яркий и запоминающийся образ в русско-еврейском литературном диалоге, бесконечно далекий от русских евреев и от русской армии.

Обратимся теперь к рассказу Станюковича «Исайка». Казалось бы, Станюкович, посвятивший тысячи страниц истории русского флота и русских моряков, должен прекрасно знать, что происходит с евреем на флоте^{1095}. Тем не менее с его Исайкой происходит то же самое, что и с героем Мачтета: находясь в армии, герой никак с ней не пересекается. Вместо еврея-матроса Станюкович описывает корабельного портного. Весь опыт службы проходит мимо него. И если у Мачтета такое решение было лишь эпизодическим, у Станюковича оно является сюжетной основой рассказа.

Такой прием тем более странен, что Исайка— не случайный человек на флоте. К моменту нашего с ним знакомства он служит на 84-пушечном корабле «Поспешный» уже шестнадцать лет. К нему с большим уважением относятся матросы, которым он, один из немногих грамотных людей на корабле, читает русские книги (428). Матросы дорожат им (434), почитают его (428), положительно отзываются о его религиозном упорстве (432, 430, 434). Так же как и у Мачтета, Исайка Станюковича вызывает у окружающих симпатии прежде всего потому, что «не похож на жида», — иными словами, не похож на расхожий юдофобский стереотип. А похож Исайка, разумеется, на доброго христианина, даром что еврей. Приписанный к флоту поп говорит Исайке о его «истинно христианской добродетели» (429). Адмиральша, которой Исайка шьет обувь, напрашивается ему в крестные (431–432). Матросы также отказываются видеть в нем настоящего еврея, адресуя ему сомнительного свойства комплимент: «Жид, а какой старательный своему Богу» (434). Когда Исайка выручает пьяницу и забулдыгу Ивана Рябого из неминуемой беды — тот пропил в портовом кабаке шинель, — Рябой говорит об Исайке: «Жид, а какой добрый» (440–441). Иными словами, Станюкович всячески подчеркивает, что любят Исайку не за его еврейство, а за христианские добродетели.

Несмотря на уважение моряков и добрые отношения с непосредственными начальниками, Исайка, как это ни странно, остается совершенно чужим на корабле. Прежде всего потому, что по роду занятий он не матрос, а, условно говоря, приписанный к кораблю портной. Попав на корабль, Исайка назначен в «корабельные парусники» и получает задание латать и штопать паруса (427). По роду занятий ему и не нужно появляться на палубе: сиди себе в подшкиперской и орудуй иглой (444). Кроме парусов ему приходится чинить обувь для всего офицерского состава, шить туфли для жен начальников, штопать одежду. Иными словами — Исайка ничем не отличается от штатского еврейского портного. Тот факт, что он служит уже шестнадцать лет, ничего не меняет в его жизни: флот, армия, служба остаются там, наверху, на палубе. Исайка отсиживается в своей мастерской, как заправский портной из Бердичева или Пружан. А поскольку такое решение представляется художественно неубедительным, Станюкович находит удачный выход: делает своего Исайку непроходимым трусом.

Действительно, все любящие Исайку в один голос твердят, что он «трус» и «плохой моряк» (434), что он «совсем не матросского звания человек» (431), что «матросы так не похожи на него» (437), наконец, что «Бог не желает, чтоб еврей был матросом» (435). Море пугает Исайку (444), он «пужлив», «жмурит глаза», он «очень чувствительный» (430). Даже финальная сцена рассказа не убеждает нас в обратном: Исайка погибает как трус, боящийся физического наказания и предпочитающий смерть — розгам. Его предсмертная храбрость («совсем не прежний кроткий Исайка») и решительный отказ подвергнуться незаслуженному наказанию совсем не армейского свойства. Скорее, наоборот: Исайка упорствует в своем нежелании стать вровень с матросами и пройти через все перипетии их матросской службы. Кроме всего прочего, трусость Исайки служит оправданием неумения Станюковича интегрировать еврея в армию, в данном случае — во флот.

Как видим, у Мачтета и Станюковича еврей несовместим с армией — либо по убеждению, либо по натуре. Здесь, при известном схематизме, либеральная и охранительная легенды максимально приближаются друг к другу^{1096}.

Александр Куприн (1870–1938) создавал своего скрипача и солдата Сашку («Гамбринус») на рубеже веков, когда тема взаимоотношения человека и искусства проникла во все жанры русской и европейской художественной прозы, поэзии и драматургии. С этой точки зрения «Гамбринус» — это ответ Куприна на вопрос «что такое искусство», беспокоивший чуть ли не всю эпоху литературы fin du siècle, от Пруста и Уайльда до Чехова и Короленко. С другой стороны, «Гамбринус» был написан в разгар интенсивной праворадикальной кампании по обвинению евреев, плетущих заговор против православных христиан (Рачковский), разлагающих русскую армию (Замысловский), «врагов рода человеческого» (Бутми). Поэтому, как мы убедимся, второй скрытый замысел «Гамбринуса» — продемонстрировать голословность и нелепость всех праворадикальных обвинений против евреев^{1097}. Более того, как явствует из композиции рассказа, «Гамбринус» должен был обрушиться всей силой своей художественной правды на головы изолгавшихся правых патриотов, палачей и погромщиков, подобно тому как обрушивается на голову черносотенного ничтожества в финале рассказа Сашкина скрипка.

Купринский Сашка, скрипач из Гамбринуса, пивной в одном из самых больших портов мира, — обыкновенный и маловыразительный человек. Внешне он похож на любого заштатного завсегдатая пивного кабачка («Сашка-еврей — кроткий, веселый, пьяный, плешивый человек, с наружностью облезлой обезьяны, неопределенных лет», 121). Тем не менее простота и обыкновенная внешность — обманчивы. Сашка — человек неслыханной душевной щедрости и человеческих качеств, выраженных прежде всего в его отношении к музыке. Он любим всеми, нужен всем и всех одаривает, как магнат, песней или мелодией. Нет жанра, ему не подвластного: кекуок и «Куропаткин-марш», «Погиб я, мальчишечка» и «В Одессу морем я плыла», сентиментальные романсы и блатные заплачки, рыбацкие баллады — все это часть Сашкиного репертуара, богатого и разнообразного, как мир.

Благодаря своей музыке, Сашка становится человеком мира. Если в Гамбринусе появляются заморские гости со своей неизвестной песней, Сашка ее выучит, чтобы и новым гостям чувствовалось уютно. Сошедшие со шканцев матросы говорят «Пойдем к Сашке», а не «Пойдем в Гамбринус» (125). При неслыханной популярности, Сашка чурается известности. Он застенчив, несколько робок и неизменно добр. Его отличает поистине христианская уступчивость и великодушие. Свои заработки он охотно дает в долг, долги нередко забывает и прощает (136). Его неизменная спутница — дворовая собачка Белочка скрашивает одиночество Сашки и добавляет трогательности его привлекательному образу. Сашка, кроме всего прочего, — демократ из демократов: его обожают местные рыболовы, английские матросы, заезжие грузины, подгулявшие воры, русские босяки — словом, все гости и все обитатели шумного портового города, без различия званий, национальной принадлежности и культурного уровня (126–135). Сашка, таким образом, — живая метафора подлинного искусства, демократического, всем открытого, востребованного и щедрого.

Когда его просят «сыграть что-нибудь свое», Сашка преображается^{1098}. Среди всех Сашкиных мелодий есть место и для еврейской. Вокруг этой мелодии построен сюжет рассказа, и с ней связана военная тема. В начале Русско-японской войны Сашку, сироту сорока шести лет от роду, по русским законам — первольготника, призывают в армию. Он не укрывается от призыва, не юлит перед начальством, а честно пытается объяснить, что по закону он не подлежит призыву. Куприн двумя выразительнейшими строками передает сущность призывного законодательства, касающегося евреев: «Ну, мне ответили: пархатый жид, жидовская морда, поговори еще — попадешь в клоповник. И дали вот сюда» (139). Словом, про евреев закон не писан. Есть какая-то закономерность в том, что именно накануне отправки на фронт открывается теснейшая связь Сашки с чертой оседлости. Он просит буфетчицу Иванову забрать у хозяина пивной причитающиеся ему деньги и отправить их двоюродному брату Сашки в Гомель и вдове племянника в Жмеринку. Так мы узнаем, что каждый месяц Сашка поддерживает деньгами далеких близких («Мы, евреи, такой народ… Мы любим родственников», 139). С этой точки зрения Сашка — обыкновенный еврей, как бы немного стесняющийся своей привязанности к родственникам, разбросанным по местечкам черты.

Война, на первый взгляд, не оставляет следов в жизни еврейского музыканта. Куприн кратко упоминает, что Сашка участвовал в трех больших битвах, ходил в атаку впереди батальона в составе музыкантской команды и попал в плен под Вафангоу (142). Когда Сашка возвращается домой и при всеобщем ликовании занимает почетное место скрипача в пивной, от Сашкиного военного опыта, похоже, не остается ничего: он по-прежнему паясничает и подмигивает аудитории Гамбринуса. Прибавилось разве что «выражение ужаса и тоски», появившееся перед призывом и уже не покидавшее Сашку. Но это лишь поверхностное впечатление. После войны у него резче проявляется удивительная внутренняя сила и бесстрашие. Он не робеет перед помощником пристава, готовым отправить в участок любого, кого подозревает в исполнении революционных песен (144). В разгар еврейских погромов он бесстрашно ходит по городу. «Небоязнь боязни» — вот то новое, по Куприну, что появляется с военным опытом у еврейского скрипача (145). Армия удивительным образом пробуждает в Сашке чувство собственного достоинства и, что важно, национального самосознания.

Пробужденные военным опытом национальная гордость и человеческое достоинство суть, по Куприну, признаки еврея, не выкреста. Чтобы подчеркнуть разницу между ними, Куприн приводит в Гамбринус крещеного еврея Мотьку Гундосого, бывшего вора, вышибалу, сутенера и предводителя шпиков из черной сотни. (Первоначально Мотька был задуман как обычный шпик, лишь в последней редакции Куприн превратил его в выкреста.) Мотька напрочь лишен достоинства и национального благородства. Сделав предводителя черносотенцев крещеным евреем, Куприн бьет по двум мишеням: он представляет черную сотню как нечто пришлое, не имеющее русских корней, и демонстрирует низость выкреста, противопоставляя ему благородство обыкновенного еврея. Сашка-еврей, по Куприну, настоящий русский человек, способный постоять за себя, тогда как Мотька Гундосый — трус и безродный подонок. Они противопоставлены во всем, даже в речи. Мотька говорит «чужими, заученными словами», тогда как Сашка говорит «веско и властно» (148). Вторичное исчезновение Сашки из пивной после ареста и его возвращение с искалеченной рукой добавляет в противопоставление дополнительную деталь: еврей оказывается страдальцем за правду, черносотенец — палачом. Однако противопоставление еврея и черной сотни у Куприна имеет более широкий смысл, выходящий за пределы кульминационной сцены, когда Сашка разбивает скрипку на голове Гундосого. Еврей у Куприна — синоним общечеловеческой любви (еще раз подчеркнутой в последней сцене возвращения в Гамбринус), составной части подлинного неуничтожимого искусства, которое «все перетерпит и все победит» (151)^{1099}.

Куприну недостаточно представить искусство всеобщим, народным и доступным: для полной цельности оно должно быть еще и всепобеждающим. Для этого Куприн и отправляет носителя концепции искусства на фронт — приобретать опыт бесстрашия. Эпизод Русско-японской войны занимает ничтожно малое место в повествовании, а военный опыт главного героя подчинен художественным целям, не имеющим ничего общего с осмыслением опыта еврейского солдата в русской армии. Тем не менее, несмотря на то что рассказ Куприна вряд ли может быть использован как исторический источник, в нем, едва ли не впервые в русской литературе, говорится о реальном опыте, приобретенном евреем в армии. Этот опыт оказывается важной характеристикой героя, провозвестника еврейской самообороны.

В отличие от произведений художественной литературы, мемуары традиционно рассматриваются историками как важнейший первоисточник. Что с этой точки зрения дают нам воспоминания бывших солдат и кантонистов русской армии — евреев по происхождению?

Начнем с мемуаров С.Х. Бейлина, опубликованных «Еврейской стариной» в двух книжках с перерывом в пять лет^{1100}. Название публикации подразумевает, что Бейлин, главный раввин Иркутска, предлагает читателям «Еврейской старины» личные воспоминания о конце николаевской рекрутчины. На самом деле в публикации Бейлина есть все что угодно, только не его личные воспоминания. В одном фрагменте Бейлин пересказывает чужие, чуть ли не тридцать лет назад слышанные им рассказы иркутского старожила Якова Ермановича, взятого по набору в солдаты в 1844 г. и оставшегося иудеем. В другом он приводит рассказ царскосельского купца Нанкина из крещеных кантонистов, слышанный Бейлиным, как он сам признает, «давно», в 1880 г. (также за тридцать лет до написания мемуаров и публикации). В третьем он пересказывает историю о казанских кантонистах, которые предпочли утопиться на глазах императора Николая I, но не принимать крещения. Эту историю Бейлин приводит с чужих слов («передана мне Е.Ю. Марголиным в Петербурге») и справедливо называет ее «народной легендой». Четвертый фрагмент — также не личные воспоминания, а дневниковая запись «разговора, слышанного в 1886 году в Царском Селе». Пятый фрагмент — отрывки из притчи, произнесенной в домовой молельне Михелем Лихтмахером и представляющей собой гипотетический диалог между Николаем и Всевышним по поводу еврейского милосердия, решенный в традиционном еврейском жанре субботней проповеди.

Только один фрагмент, приведенный Бейлиным, относится к жанру личных воспоминаний. Он посвящен рассказу о жизненной драме кагального ловчика из Новогрудка по имени Бенце (Бенце дер хапер), оставшегося без работы и умершего в нищете после введения при Александре II новых правил рекрутского набора. Бейлин знал его лично^{1101}. Таким образом, все, что рассказывает Бейлин, — это воспоминания о воспоминаниях, информация из третьих рук весьма сомнительной исторической ценности, да еще и записанная через тридцать лет после того, как была услышана. Единственный фрагмент мемуарного характера — и тот не имеет непосредственного отношения к нашей теме. Но этого мало: даже то немногое, что рассказывает Бейлин и что может представлять хотя бы косвенное свидетельство, обесценивается его удивительным признанием: мемуары навеяны чтением художественной литературы, причем литературы наиболее романтического, страдательно-слезливого направления. Редакция делает примечание: «Писано в 1884 году, под свежим впечатлением прочитанного тогда очерка Бен-Ами «Бен-Юхид. Быль из времен ловчиков»» («Восход», 1884, 1–2).» (курсив мой. — Й.П.-Ш.). Таким образом, воспоминания о еврейских годах рекрутчины Бейлина — это дневниковые записи, сделанные четверть века спустя, что называется, под заказ, с явными следами литературного влияния. Следовательно, мемуары Бейлина, которые уже по самому своему жанру не есть то, на что они претендуют, вряд ли могут служить достоверным историческим источником.

Среди мемуаров о кантонистах, опубликованных между 1909 и 1914 гг., воспоминания Меира Меримзона занимают особое место^{1102}. Они представляют собой чрезвычайно любопытную попытку оспорить расхожий стереотип кантониста из евреев, сложившийся в русско-еврейском общественном сознании под влиянием таких произведений, как «Век прожить — не поле перейти» Никитина и «Записки еврея» Богрова. Стереотипу кантониста, едва знакомого с традиционным еврейским ритуалом, бесконечно униженному и страдающему от несправедливого обращения, который, в довершении всего, не знает, куда деть остатки своего еврейства, Меримзон — с нашей точки зрения, вполне сознательно — противопоставляет кантониста-иудея, твердого в своих убеждениях и находящего в еврейском ритуале неиссякаемый запас бодрости и жизненной энергии. Духовной амнезии Кугеля, никитинского кантониста, Меримзон противопоставляет цепкую, поразительную память своего героя. То, что Меримзон метит в Никитина, проясняется из нескольких обстоятельств: во-первых, его «Рассказ старого солдата» в сюжетно-композиционном отношении — двойник никитинского «Века…». Во-вторых, некоторые эпизоды рассказа Меримзона буквально повторяют эпизоды из жизни никитинского героя, хотя у Меримзона они приобретают иную развязку^{1103}. В-третьих, Меримзон как бы не верит никитинскому Кугелю, который все время оправдывается, что он о традиции ничего не помнит, молитвенника и евреев десять лет не видел и так далее. Меримзон, наоборот, помнит все до малейших подробностей.

Эти подробности в основном также полемического, антиникитинского характера, поскольку касаются преимущественно еврейской традиции^{1104}. Словом, Меримзон в своих записках преследует одну-единственную цель: доказать, что, даже будучи кантонистом, можно было устоять перед соблазном крещения. Меримзон доказывает свою точку зрения не только сюжетом, но и самим стилем своих воспоминаний: как усердный стилист, он последовательно, иногда навязчиво вводит в свой текст лексику из иудейского тезауруса (3: 290, 293–295, 249; 4: 407–408, 412–414, 421; 6: 87–95; 11: 223, 227–232). Разумеется, стиль и сюжет требуют от Меримзона известной жертвы. Ему приходится пожертвовать правдой и забыть о неимоверных трудностях, связанных с исполнением еврейских ритуалов в казарме, не говоря уже об издевательствах «дядек» над некрещеными кантонистами. Чтобы не ставить под угрозу собственную концепцию, Меримзон предпочитает об этом умалчивать: «…начались наши мучения, о которых не стану долго рассказывать, так как об этом уже не мало писали» (4:411). Приведенная цитата знаменательна тем, что Меримзон разоблачает ею как свою зависимость от литературных образцов, так и нежелание обсуждать проблемы, несовместимые с его теологическим оптимизмом. Герою воспоминаний удается доказать правоту своей позиции, но воспоминания при этом теряют известную долю беспристрастности. Поэтому «текст» Меримзона следует отнести скорее к жанру литературного памфлета, чем к исторически достоверной мемуаристике.

Другие мемуары, опубликованные «Еврейской стариной», Шпигеля^{1105} и Ицковича^{1106}, обнаруживают меньше тенденциозности. Их авторы не заботились о том, чтобы придать своим воспоминаниям завершенную литературную форму. Нарисованная в них картина не приглажена стилистически. Перед нами возникает система весьма сложных и многозначных отношений между евреями и военной службой. Кроме всего прочего, приведенные в них данные — как цифровые, так и исторические, — подтверждаются целым корпусом архивных документов, проливающих свет на судьбу рекрутов, попавших в армию по наборам 1852–1855 гг. Но даже эти воспоминания вызывают недоумение историка. Так, например, Ицкович посвятил девять десятых своего мемуарного очерка рассказу об ужасах кантонистской службы, о мучениях, которым подвергали детей, даже упомянул о своем возвращении в иудейство. При этом он нигде ни словом не обмолвился о неслыханной попытке коллективного протеста кантонистов из евреев (1856–1857) против насильного крещения, в котором он принимал непосредственное участие и о котором сохранились обширные документальные свидетельства. Очевидно, «тема протеста» выходила за пределы той литературной парадигмы, на которую ориентировался мемуарист.

«Конармия» Бабеля — своеобразный итог рассуждений русской и русско-еврейской литературы о еврейском солдате и опыте его интеграции в русскую армию. В определенном смысле сказанное звучит парадоксально, поскольку с формальной точки зрения «Конармия» находится за пределами рассматриваемой темы «еврей в русской армии». Действительно, у Бабеля солдат-еврей — будь-то Илья Брацлавский, сам рассказчик или его alter ego Лютов — служит в Красной, а не в русской армии. С другой стороны, ко времени Гражданской войны, описанной у Бабеля, черта оседлости отменена de jure (с 1917 г.) и de facto (с 1915 г.); связь солдата с традиционным еврейством, казалось бы, уже утратила свою актуальность. У Бабеля, на первый взгляд, и армия другая, и эпоха. Тем не менее, как мы увидим, бабелевский текст сопротивляется такому узкому пониманию времени и пространства. Он должен быть рассмотрен сквозь призму интересующей нас темы хотя бы потому, что Бабель выводит главный конфликт за пределы Гражданской войны и революции, в совершенно иное художественное время и пространство^{1107}. Вместо революционной армии у Бабеля появляется как бы выведенное за пределы времени, превращенное в миф казачество, а пестрое пореволюционное еврейство Бабель сознательно возвращает к еврейству черты оседлости^{1108}.

Действительно, бабелевская конная армия — это в первую очередь (и почти исключительно) казаки. Казачество — прямое наследие русской армии, к тому же самый ее консервативный элемент. Не случайно о ней говорится — с точки зрения революционной сознательности — как о «казачьей вольнице, проникнутой многочисленными предрассудками» (92). В бабелевском «Дневнике» (1920)^{1109} об этом сказано еще жестче: «это не марксистская революция, это казацкий бунт»; «восстание дикой вольницы» (Д: 4(39, 419)^{1110}. Бабелевский рассказчик попадает в казачью среду, многократно обработанную в русской литературе и имеющую в ней от Гоголя до Толстого репутацию ультраконсервативной, замкнутой, трудноуправляемой, стихийной и антисемитской военной касты^{1111}. Революция мало что меняет в сущности казачества — она остается при тех же параметрах у писателей самого разного склада, будь то Булгаков («Белая гвардия») или Шолохов («Тихий Дон»), Казачество пребывает при мифе своей исконнорусскости. Оно славится своей легендарной ксенофобией. У него за плечами трехсотлетний опыт еврейской резни. В своем «Дневнике» Бабель отмечает именно эту вневременную сущность казачества. Истории как бы не существует, одни и те же события ходят кругами — Бабель даже сравнивает Буденного с Хмельницким и добавляет: «Несчастное еврейское население, все повторяется, теперь эта история — поляки — казаки — евреи, с поразительной точностью повторяется» (Д: 378). Он вновь возвращается к той же теме: «Все повторяется, казаки против поляков, точнее — хлоп против пана» (Д: 409). «Чем не время Богдана Хмельницкого» — снова спрашивает Бабель (Д: 421).

Поэтому из всех экстремальных ситуаций, в которые попадает еврейский солдат и которые нам уже знакомы по русской и русско-еврейской литературе от «Штрафного» Осипа Рабиновича до «Гамбринуса» Куприна и «Порт-Артура» Степанова, ситуация «Конармии» — предельно экстремальная. В конармейской среде бабелевского рассказчика с первых шагов предупреждают, что к интеллигентам у казаков отношение неприязненное. Эта неприязнь мгновенно дает себя знать («Мой первый гусь»), хотя Бабель явно смягчает казачью ненависть к интеллигентам и евреям, увиденную им воочию и зафиксированную в «Дневнике»^{1112}. Бабель не может не отдавать себе отчета, что горожанину и очкарику, тем более — еврею, будет неслыханно трудно вписаться в казачью среду, где превыше всего ценится грубая мужская сила, своеобразный русский «мачизм» — умение держаться в седле и «портить дам» (46). И все же именно к ним, к казакам, отправляется Лютов, русский еврейский интеллигент, кандидат права Петербургского университета. Именно среди них он пытается освоиться и пройти инициацию, чтобы стать настоящим конармейцем. Интеграция интеллигента и еврея в среду военного казачества — вот сущность бабелевского эксперимента^{1113}.

С другой стороны, немаловажное значение приобретает в «Конармии» бывшая черта оседлости^{1114}. Оставленная за пределами исторических рамок повествования, она формирует структуру, сюжет, образность и метафорику бабелевских рассказов. Структурно цикл «Конармия» начинается в Новоград-Волынске и заканчивается в Будятичах, на границе Царства Польского. Новоград-Волынск, Житомир, Козин, Белая Церковь, Берестечко, Бердичев, Сокаль, Замостье, Чесники, другие упомянутые Бабелем «еврейские местечки» замкнуты между двумя географическими координатами бывшей черты и непосредственно примыкают к ним (Царство Польское). Еврейское местечко тщательнейшим образом вплетено в сюжетную и мыслительную ткань «Конармии». Оно то занимает весь рассказ («Гедали», «Рабби», «Кладбище в Козине»), то внезапно, без всякой, казалось бы, связи или надобности, вторгается в сюжет отвлеченным наблюдением («Учение о тачанке», «Эскадронный Трунов», «Берестечко»), постепенно убывая к концу «Конармии». Рассказ «Сын рабби», предпоследний в цикле, в центре которого — сбежавший из местечка, бросивший свой хасидский дом и ставший солдатом революции Илья Брацлавский, подчеркивает это убывание.

Интересно, что в этих местечках, по Бабелю, преобладает не еврейский пролетариат, исторически весьма заметный в Житомире или Бердичеве, а наиболее отсталая и консервативная часть еврейского населения — хасиды, возвращающая читателя в эпоху хасидско-миснагидской полемики конца XVIII в. Выбрав архаичных казаков из армейской среды, Бабель выбирает хасидов — ультраортодоксов из среды еврейской. Бабель как будто намеренно архаизирует время и образы «Конармии», чтобы, столкнув их, получить некий хасидско-казачий континуум, на фоне которого разворачивается сюжет и происходит метаморфоза рассказчика. Этот континуум тем более выразителен, что водораздел в нем проходит по линии жизнь — смерть.

Действительно, еврейский мир у Бабеля стоит на пороге смерти. Еврейское местечко — живой труп. Стоит появиться в рассказе еврею, местечковому интерьеру или местечковому ландшафту, как рассказчик нагромождает метафоры разложения, тления, распада. Умирание еврейского мира в «Конармии» не локальное, а повсеместное. Рассказчик как бы сам ожидает увидеть хоть какую-то жизнь, скажем, пестрый еврейский базар в Житомире, но его интонация взлетает вверх, на миг задерживается в апогее — и мгновенно сходит на нет, когда перед ним возникает «базар и смерть базара» (42). Еврейские местечки «безжизненные» (56). На Волыни вымерло все, даже пчелы (52). У местных евреев «нет теплого биения крови» (56). В еврейской лавке стоит «запах тления» (43). У самого лавочника, остроумного собеседника рассказчика, «мертвая рука» (141). В доме, где приходится останавливаться рассказчику на ночлег, женщина спит рядом с трупом своего отца (19–20). Хасиды собираются на шаббат в комнате «каменной и пустой, как морг» (49). Еврейский мирок «смердит», «воняет» (84). Сами евреи — словно восставшие мертвецы из гоголевской «Страшной мести»: от их разговоров, их быта, их рассуждений веет кладбищенским холодом. Цадик, как гоголевский Вий, «приподнимает веки», «опускает веки» (50). Броды «мертвенные», отпугивающие «смертельным холодом глазниц» (53). Та же метафора адресована хасидизму — «с вытекшими глазницами стоит хасидизм на перекрестке ветров истории» (49). Бабель сознательно утрирует нелепую архаику еврейских споров, говоря, что, «забыв войну и залпы, хасиды поносили самое имя Ильи, виленского первосвященника…» (104). Назвать Илью («виленского гаона, гонителя хасидов») первосвященником — значит вернуть ожесточенный предмет споров между евреями местечка Сокаль из второй половины XVIII в. (недостаточный, по Бабелю, архаизм) на две тысячи лет назад, в эпоху до разрушения Второго храма (70 г.н. э.). Возможно, что окружающие цадика евреи («Реббе») восстали из той же эпохи, что и первосвященник. «Лжецы и ротозеи» (49–50) — чем не евангельские «книжники и фарисеи», которых ныне, как и тогда, две тысячи лет назад, должна смести с лица земли новая мессианская эпоха.

Сравнение «Конармии» и «Дневника» со всей очевидностью доказывает, что ничто не претерпевает у Бабеля такой значительной трансформации, как еврейская тема^{1115}. В «Конармии», как мы уже заметили, она убывает. В «Дневнике» она повсеместная константа. В каждом местечке, где останавливается Бабель, он отправляется рассматривать синагоги и восхищается их архитектурой (Д: 362, 382, 385, 393,405, 421). О евреях лишь однажды и как бы случайно он упоминает как о «мертвецах» и «чахлом племени» (Д: 363, 364), но гораздо чаще рассказывает об их живучести, житейских радостях, яркой и разнообразной жизни. Отношение Бабеля к еврейству совершенно иное, чем у Лютова. У Бабеля красота еврейского мира «берет его за душу» (Д: 362). Разговоры с евреем он называет «милое, родное» (Д: 366). Он «любит говорить с нашими», т. е. с евреями, потому что «они его понимают» (Д: 382). Бабель гораздо сильнее, чем его Лютов в «Конармии», ощущает и переживает свое единство с еврейским миром. Он молится (Д: 432), отмечает вместе с евреями Девятое Ава, день разрушения Храма (Д: 386), празднует еврейский Новый год (Д: 434), субботу. Евреи — совсем не такие анемичные, как в «Конармии»: среди них есть и сионисты, и сочувствующие революции, и хасиды. Бабель говорит о «жизни еврейской семьи», о «мощной неумирающей жизни» (Д: 385, 405). Еврейский мир, окружающий Бабеля, совсем иной: он поражает пестротой и живостью («ужин — благодать. Вот она — густота еврейская», Д: 432; «базар = корзины с фруктами вишень», Д: 432; «евреи здесь менее фанатичны, более нарядны, ядрены, даже веселее», Д: 403). Женщина у него в «Дневнике» поднята на библейскую высоту — он адресует ей метафору «эшет хайл» (Притч. 12: 4 и 31: 10) — буквально, «достойная женщина», метафорически — крепкая, настоящая хозяйка, опора семьи, оплот благополучия (этого словосочетания не смогли ни прочесть, ни понять нынешние бабелевские публикаторы^{1116}). От этой пестроты и жизненности еврейского мира в «Конармии» не остается ровным счетом ничего. Там еврейский мир подан в черных, печальных тонах, и Лютов возвращается к нему только для того, чтобы покинуть его навсегда^{1117}.

Чем глубже в позавчерашний день уходит отмирающее рудиментарное еврейство, тем ярче на его фоне выглядят казаки, с их бьющей через край жизненной энергией, бушующей страстью, мощной физической силой^{1118}. Еврею, задающему риторические вопросы о субботе и революции («Гедали», 43), противопоставлен конармеец, немногословный и упрямый, чей жизненный путь решен, и сомнений в его правильности быть не может («Аргамак», 144). Казачий мир огромен, динамичен, груб и прост^{1119}. Казаки приводят Лютова, бабелевского рассказчика, в восторг, он буквально заворожен ими. Их судьбы, их поступки, сами их движения становятся предметом лютовского созерцания и восхищения. Его завораживает Колесников, сидящий в седле, как татарский хан (62). Он удивляется красоте «громадного тела» Савицкого; завидует «железу и цветам» его юности (45). Особенно потрясают рассказчика их простые, бесхитростные страсти — мощные, бурлящие, без примеси дряблой рефлексии^{1120}. Казаку нужно есть, спать, убивать и совокупляться. В «Конармии» Бабель очень точно воспроизводит в Лютове свое собственное восхищение казаками, запечатленное в «Дневнике»^{1121}. Особенно его завораживает вид бьющей из человека крови — той самой, которой уже нет в евреях Волыни. Сама революция видится казаку «железом, из которого вытекает кровь» (117). Он потрясен крестьянской тщательностью, с которой казак обставляет убийство («Жизнеописание Павличенки», «Берестечко», «Соль»). Его околдовывает предельная простота обычая конармейца: «рубить — тачанка — кровь» (54). Убийство видится ему как ослепительной силы эстетическое событие: «Из горла его вылился пенистый коралловый ручей» (106); «из руки пурпурным током вылилась кровь» (102)^{1122}. Чтобы воплотить этот мир, Бабелю мало упомянуть статьи, которые Лютов пишет в газету «Красный кавалерист»; Бабелю нужен агитпоезд, обладающий теми же характеристиками, что и красная конница. У Бабеля он отличается столь же завораживающими эпитетами: «сиянием сотен огней», «волшебным блеском», «упорным бегом машин» (51). Но самое поразительное в бабелевской «Конармии» — что рассказчик парадоксальным образом совмещает в себе оба мира — еврейский, к которому его тянет память, и красноармейский, куда его ведут любопытство и воля.

Нельзя не согласиться с Шимоном Маркишем, заметившим, что «Лютов — это его [Бабеля. — Й.П.-Ш.] половина, еврейская половина, исступленно жаждущая обрести вторую, революционную, большевистскую, но — не теряя первой»^{1123}. Лютов раздираем контраверзой. Он знает о том, что его тянет в разные стороны, но не может найти равнодействующую разнонаправленных сил. Еврейство как бы мощный полюс притяжения, из силового поля которого Лютов не спешит вырваться. Повинуясь его токам, Лютов отправляется накануне субботы на поиски «еврейского коржика и еврейского стакана чаю и немножко этого отставного бога в стакане чаю» (44). Это же силовое поле притягивает его в толпу горланящих хасидов, среди которых горланит и Лютов «для своего же облегчения» («Эскадронный Трунов», 104). Трудно поверить, что он общается с хасидами на каком-нибудь другом языке, кроме идиша. Токи еврейского прошлого ведут Лютова на кладбище в Козине, где он разбирает древнееврейские инскрипты на мацевот — надгробных плитах. Лютов сам еще вполне сомневающийся и нерешительный еврей, стыдящийся убитого гуся («Мой первый гусь»), неспособный добить раненого («Смерть Долгушова»), болезненно реагирующий на разговоры о массовом еврейском уничтожении в годы войны («Замостье»). Но есть и другой полюс, к которому тянет Лютова: дикий и необузданный, полный энергии и первобытных страстей. К нему и направлено волевое усилие Лютова, пытающегося преодолеть в себе очкастого интеллигента еврейского происхождения, чтобы стать настоящим красным конником.

По сравнению с еврейским гравитационным полем притяжение этого второго полюса заметно сильнее. Пытаясь подняться на солдатский уровень житейской грубости, Лютов, прибыв на поселение к казакам, толкает старуху «кулаком в грудь» и присоединяется к мародерам (46)^{1124}. Он молит у судьбы о даровании ему простейшего из умений — «умения убить человека» (136). Грубость и простота страстей входит в его плоть и кровь; казаки кричат ему: «Ты всех задираешь, в тебе черт сидит, Лютов» (105). Лютова, как и Хлебникова, командира первого эскадрона, раздирают одинаковые страсти: и Лютову и казаку мир видится «майским лугом, по которому ходят женщины и кони» (79). Чем дальше, тем органичнее вписывается Лютов в среду своих однополчан. В финале он научается держаться в седле; казаки перестают провожать взглядом неуклюжего всадника Лютова (148). В самом последнем рассказе цикла Лютов «портит чистенькую дамочку» («Поцелуй»), словно воплощает в жизнь напутствие квартирьера, который впервые привел его к казакам (46). Лютов просится в строй и становится в строй. Ему, наконец, подчиняются «женщины и кони», из которых состоит мир. Разумеется, такая метаморфоза происходит не без последствий для другой, еврейской половины Лютова. Чем ближе к финалу, тем меньше в Лютове еврейского. Не случайно один из героев пьесы «Закат» роняет фразу, что еврей, севший на лошадь, не может считаться евреем^{1125}. Евреи надоели Лютову. Мощная жизненная энергия конармии уносит его прочь от еврейского умирающего мирка — не только буквально («галоп уносит меня от выщербленного камня твоих синагог», 53), но и метафорически.

Нигде с такой силой не проявляется отречение Лютова от своего еврейства, как в сцене расправы казаков над бедным еврейским стариком («Берестечко»). Композиционно «Берестечко» располагается после всех рассказов цикла, насыщенных еврейскими мотивами и раскрывающих еврейскую половину Лютова. Поведение рассказчика в этом эпизоде весьма характерно для Бабеля с его чисто интеллигентским любованием грубой физической силой^{1126}. Сцена убийства еврейского старика происходит под окнами Лютова. Сам Лютов стоит на улице на таком близком расстоянии от сцены убийства, что видит все ее детали — серебряную бороду старика, аккуратные движения казака Кудри. «Прямо перед моими окнами несколько казаков расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал ее у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись. Потом он стукнул в закрытую раму. — Если кто интересуется, — сказал он, — нехай приберет. Это свободно…» (83). Написанный Лютовым с натуры эпизод вызывает объяснимое недоумение: если рассказчик находится в такой близости от происходящего, то почему у него не возникает даже мысли спасти еврейского старика? Он с таким любованием и так завороженно следит за сценой убийства, с такой тщательностью выписывает неспешность происходящего, что не остается никаких сомнений: времени, чтобы вмешаться и спасти невинного, у него вполне достаточно. Ведь даже ничего не подозревающий Кудря стучит в закрытую раму окон дома, где остановился Лютов, как бы говоря самому Лютову: «Интересуешься? — Прибери!» Лютов даже пальцем не пошевелил. Более того, раздавленный увиденным, он отрешенно идет следом за казаками, как безвольное дитя^{1127}.

Поведение Лютова поразительно контрастирует с отраженным в «Дневнике» поведением самого Бабеля. В некоторых местечках Бабель оставался по просьбе евреев ночевать в еврейских домах, чтобы предотвратить погром (Д: 365–366). Кроме того, когда резали пленных, Бабель, в отличие от Лютова, не останавливался полюбоваться «коралловыми ручьями» крови, а, наоборот, отворачивался («я не смотрел на лица», Д: 416). Таким образом, на фоне Бабеля, спасающего от казачьего погрома галицийских евреев, Лютова можно поздравить с еще одной победой над своим еврейским «Я»: эпизод рассказа «Берестечко», похоже, демонстрирует образцовую интеграцию еврея в казачество^{1128}. Дальше двигаться некуда. Умирающее еврейство отошло в прошлое, женщины и кони приручены, еврейский казак Лютов стал атаманом.

Тем не менее говорить о полном отречении Лютова от своего вчерашнего еврейства ради красноармейского сегодня и коммунистического завтра вряд ли возможно. Бабель, скорее, ставит вопрос, чем дает окончательный ответ. Принципиальная незавершенность и неразрешимость еврейской темы заявлена в рассказе «Сын реббе». Композиционно он относится к итоговым рассказам цикла. Перед последним испытанием, на котором заканчивается армейская инициация Лютова, ему предстоит последняя встреча со своим прошлым — субботой, Житомиром, еврейским местечком, хасидами. Все эти еврейские реалии воплощены в красноармейце Илье Брацлавском, умирающем сыне хасидского цадика, которого Лютов узнает и втаскивает в вагон. В рассказе «Сын реббе» Бабель повторяет в миниатюре всю сложную модель взаимоотношения Лютова с еврейской темой, знакомую нам по «Конармии». Бабелевский рассказчик фиксирует умирание Брацлавского, как раньше он подмечал черты умирания местечкового еврейства («застенчивое лицо умирающего», «исчахший семит», 142). Смерть Брацлавского как бы завершает медленное, но неуклонное тление местечкового мира «Конармии»^{1129}. В рассыпавшихся вещах Брацлавского Бабель овеществляет контраверзу сознания рассказчика. Противоречие разрешается не синтезом, а формальным объединением. То, что невозможно совместить, распадается на отдельные предметы и сваливается в котомку Брацлавского: «Здесь все было свалено вместе — мандаты агитатора и памятки еврейского поэта. Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом. Узловатое железо ленинского черепа и тусклый шелк портретов Маймонида. Прядь женских волос была заложена в книжку постановлений шестого съезда партии, и на полях коммунистических листовок теснились кривые строки древнееврейских стихов. Печальным и скупым дождем падали они на меня — страницы “Песни Песней” и револьверные патроны…» (142).

Как и в рассказах цикла, Бабель прочерчивает траекторию движения, по которой его герой движется от еврейского мирка в революцию. Лютов отрекается от старика-еврея с серебряной бородой — Брацлавский отрекается от матери («мать в революции — эпизод», 142). Как и Лютов, Брацлавский идет в армию и — то ли в воображении, то ли в реальной действительности — принимает командование сводным полком. Бабель последовательно разворачивает ту же самую поведенческую и мыслительную парадигму: в армию и революцию через отречение от еврейства. Параллельность судеб Лютова и Брацлавского, рассказчика и героя рассказа, подчеркнута в обращении Лютова к Илье Брацлавскому, как к брату по отречению («я принял последний вздох моего брата», 143). У Лютова немало сотоварищей среди казаков, но брат только один, Илья Брацлавский: брат по отречению от еврейства и по еврейству. В то мгновение, когда Бабель готов подвести итоги успешного эксперимента, его рассказчик одним-единственным словом их перечеркивает. Двусмысленность этого решения — бесспорно, модернистская, с характерной модернистской амбивалентностью и барочной «гармонией разлада». Для нас важно, что Бабель, последний в ряду русско-еврейских писателей, ставит интеграционную модель под вопрос, который сам он разрешить не может.

Бабель, как видим, решительно меняет соотношение в треугольнике «местечковое еврейство — солдат-еврей — армия», радикально переиначивая собственный жизненный опыт и живые наблюдения, отразившиеся в «Дневнике» 1920 г. Успешная интеграция еврея из интеллигентов Лютова в казачество является производной художественной структуры «Конармии», а не отражением реального опыта журналиста Бабеля, пытающегося интегрироваться в Первую конную^{1130}. «Конармия» в каком-то смысле ближе к мифу «Одиссей среди кентавров», чем к исторически релевантной встрече (или невстрече) еврея-интеллигента с русским казачеством.

Проведенный анализ литературных и мемуарных произведений позволяет сделать парадоксальный вывод: и русская, и русско-еврейская литература, задающаяся вопросом о встрече русских евреев и русской армии, занимается чем угодно, только не рассмотрением этого вопроса. Еврей представлен то философом-просветителем, то христианским подвижником, то навязчивым еврейским догматиком или жертвой религиозного безволия — но только не солдатом, интегрированным в армейскую среду. При значительном числе авторов и произведений, посвященных указанной теме, мы не можем с известной точностью указать хотя бы на одно произведение, которое обстоятельно исследовало бы именно эту тему. Во всех рассмотренных примерах еврей — либо по духу, либо по профессии — гражданское лицо, случайно заброшенное в военную среду и решительно выламывающееся из нее. Русское предубеждение против еврейского солдата и еврейское предубеждение против армии приводят к одному и тому же результату: в русской литературе складывается парадигма несовместимости еврея и военной службы. Парадигма эта свойственна как юдофильской, так и юдофобской литературе.

Мировая война мало что меняет в этой парадигме. Об этом свидетельствуют все без исключения рассказы и очерки русских писателей, написанные в защиту русских евреев, собранные Максимом Горьким и Леонидом Андреевым в знаменитом сборнике «Щит»^{1131}. Гершель Мак из рассказа Арцыбашева, рядовой второго взвода третьей роты Ашкадарского полка, заблудившегося у линии фронта, братается с еврейским солдатом из такого же заблудившегося немецкого отряда, благодаря чему спасает от нелепой гибели своих и немецких солдат (21–22). Арцыбашев изображает скорее стихийного пацифиста, чем солдата. Валерий Брюсов рассказывает о неожиданной встрече двух еврейских братьев-солдат во время пасхального седера; причем рассказ о традиционном еврейском обычае приглашать на Пасху бедных и особенно солдат занимает его гораздо больше, чем вопрос о евреях в армии (40–42). Леонид Добронравов описывает больничную палату, где встречаются раненый Черемухин и бывший скрипач, еврейский солдат Фихман, оставшийся без пальцев (76–87). Вопрос о судьбе еврейского солдата и его интеракции с военной средой сведен здесь к совместному чтению и обсуждению Черемухиным и Фихманом книги пророка Иезекииля. Наконец, у Тэффи центральным лицом рассказа оказывается претенциозная юдофобка Анна Павловна, патронесса лазарета. Она не может смириться с тем, что плоды ее стараний — специально приготовленные для раненого георгиевского кавалера больничная койка и сигареты — достаются еврею (221–224). О самом же георгиевском кавалере Иоселе Шнипере Тэффи не сообщает ничего. Разумеется, вряд ли такое совпадение в подходе к рассматриваемой теме можно назвать случайностью. Знаменательно, что обнаруженная нами парадигма верна также и для Бабеля: литературные критики отмечают, что во всем цикле новелл «Конармия» собственно военному аспекту соответствует одна-единственная фраза.

Мы убедились, что и еврейская, и русская литература обращались к теме «солдат-еврей в русской армии» как к центральному моменту русско-еврейской социокультурной интеграции. С точки зрения еврейской беллетристики опыт еврея — патриота своего отечества, прошедшего Севастополь, Плевну и Порт-Артур, отражал готовность (или неготовность) русского общества интегрировать русских евреев в свою среду. В то же время, с точки зрения русского писателя, этот опыт свидетельствовал о готовности русских евреев к ассимиляции. И в том, и в другом случае военный опыт рассматривался как наиболее показательный, моделирующий всю систему русско-еврейских отношений. Мы также убедились в том, что рассмотренные произведения в большинстве своем не могут служить источником изучения интеракции еврея и армейской среды. Мы имеем дело с художественным вымыслом, подчиняющим себе образную систему, сюжет, стиль и решительно переиначивающим историческую действительность. В конечном счете рассказ о еврейском солдате служит литературным манифестом каждого следующего поколения русских и еврейских литераторов, решающих, всякий раз на новом историческом витке, вопрос о русско-еврейском правовом, культурном и историческом общежитии.

Сказанное касается и мемуаров. В обстановке предвоенной антиеврейской истерии они были прежде всего репликой в дискуссии о полной эмансипации евреев. Публикуя их на страницах журнала, «Еврейская старина» была далека от академической беспристрастности. Наоборот, эти мемуары должны были лишний раз свидетельствовать в пользу того, что евреи заслужили равноправие. Чем страшнее была нарисованная в них картина исполнения евреями воинской повинности, тем убедительней был аргумент в пользу полной еврейской эмансипации.

Полемичность и тенденциозность рассмотренных литературных произведений делает их особо интересным объектом с точки зрения «истории идей», интеллектуальной истории. Еврейский солдат, оказывающийся рупором русской либеральной и русско-еврейской социально-философской мысли, проделывает вместе с ней полувековой путь и повторяет ее основные этапы. Кроме того, его образ мышления отражает литературно-критическую и эстетическую полемику большой русской литературы. За двумя исключениями (Куприн и Бабель), пятидесятилетняя литературная эволюция еврея-солдата свидетельствует: приобщение еврея к русской армии требует решительного разрыва с еврейством, вплоть до окончательного от него отречения. Со своей стороны, противореча авторским замыслам, еврейский солдат активно сопротивляется полному растворению в армейской среде. От Рабиновича до Бабеля, через голову направлений, течений и стилей русской и русско-еврейской литературы, прослеживается крайне максималистское решение проблемы: либо армия отторгает еврея, пытающегося стать солдатом, либо еврей отвергает свое еврейство и становится членом клуба. Интеграция еврея в русскую армию, увиденная на широком социокультурном фоне, опровергает этот литературный миф.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА, Москва)

   Фонд 1 — Канцелярия Военного министерства

   Фонд 278 — П.С. Ванновский

   Фонд 324 — Департамент военных училищ

   Фонд 395 — Инспекторский департамент

   Фонд 400 — Главный штаб

   Фонд 405 — Департамент военных поселений

   Фонд 481 — Военно-ученый архив

   Фонд 485 — Провиантский департамент

   Фонд 801 — Главное военно-судное управление

   Фонд 970 — Одесский военный округ

   Фонд 1759 — Штаб войск Киевского военного округа

   Фонд 1769 — Военно-окружной суд, Киевский округ

   Фонд 1872 — Канцелярия военного прокурора Варшавского военного окружного суда

   Фонд 1964 — Военно-окружной суд, Виленский округ

   Фонд 1965 — Канцелярия военного прокурора Виленского военного округа

   Фонд 2049 — Канцелярия главного начальника снабжений армий Западного фронта

   Фонд 2113 — Штаб 3-й армии

   Фонд 2134 — Штаб 8-й армии

   Фонд 2641 — Витебский пехотный полк (27-й)

   Фонд 2649 — Брянский пехотный полк (35-й)

   Фонд 12651 — Главное управление Российского общества Красного Креста

   Фонд 13251 — Центральный военно-промышленный комитет

Армия

Варшавский дневник

Вестник Союза русского народа

Военная быль

Военно-медицинский журнал

Военно-статистический сборник

Военный листок

Военный сборник

Голос

Голос солдата

Гражданин

День

Еврейская библиотека

Еврейская старина

Еврейский вестник

Еврейский мир

Заря

Знамя

Исторический вестник

Казарма

Киевлянин

Минская копейка

Могилевские губернские ведомости

Московские ведомости

Новое время

Новороссийский телеграф

Отечественные записки

Последние известия

Правительственный вестник

Пролетарий

Разведчик

Рассвет

Русская старина

Русский архив

Русский вестник

Русский еврей

Русский инвалид

Русское чтение

Санкт-петербургские ведомости

Солдатская беседа

Солдатская газета

Солдатская жизнь

Солдатский листок

Der Yiddisher Arbeter

Ha-Karmel

Ha-Magid

Ha-Melits

Ha-Tsefirah

Freeze, ChaeRan Y. Making and Unmaking the Jewish Family: Marriage and Divorce in Imperial Russia, 1850–1914. Ph.D. diss. Brandeis University, 1997.

Geifman, Anna. Political Parties and Revolutionary Terrorism in Russia, 1900–1917. Ph.D. diss. Harvard University, 1990.

Kipp, Jacob. The Grand Duke Konstantin Nikolaevich and the Epoch of the Great Reforms, 1855–1866. Ph.D. diss. Pennsylvania State University, 1970.

Kraiz, Samuil. Batei-sefer ha-yehudiim be-safah ha-rusit be-msia ha-tsarit. Ph.D. diss. Jerusalem: Hebrew University, 1994.

Litvak, Olga. The Literary Response to Conscription. Individuality and Authority in the Russian-Jewish Enlightenment. Ph.D. diss. Columbia University, 1999.

Mendelovits, Yosef. Ne’arim yehudim be-mosdot tsava rusi, 1827–1856. M.A. Thesis. Jerusalem: Touro College, 2001.

Petrovsky-Shtern, Yohanan. Jews in the Russian Army: through the Military to Modernity (1827–1914). Ph.D.diss. Brandeis University, 2001.

Sanders, Joseph. The Moscow Uprising of December 1905. A Background Study. Ph.D. diss. University of Washington, 1981.

Stanislawski, Michael Fred. Nikolayevske soldatn: the recruitment of Jews into the Russian army, 1827–1856. A.B. Thesis. Harvard University, 1973.

Taylor, Jackson Jr. Dmitrii Andreevich Tolstoi and the Ministry of the Interior, 1882–1889. Ph.D. diss. New York University, 1970.

Thumim, A.D. In the Spirit of the Government: Faddei Bulgarin and the Formation of the Middle Class in Russia, 1789–1859. Ph.D. diss. Harvard University, 1995.

Wcislo, Francis W. Bureaucratic Reform in Tsarist Russia: State and Society, 1881–1914. Ph.D. diss. Columbia University, 1984.

Weeks, Richard G. Peter Andreevich Shuvalov: Russian Statesman. Ph.D. diss. University of Minnesota, 1977.

Васильев А.А. Обзор документальных источников по истории евреев в фондах РГВИА. М.: Общество «Еврейское наследие», 1995. (Еврейский архив. Вып. 2.)

Литература о евреях на русском языке, 1890–1947: книги, брошюры, оттиски статей, органы периодической печати: библиографический указатель / Сост. В.Е. Кельнер, Д.А. Эльяшевич. СПб.: Академический проект, 1995.

Русская военная периодическая печать, 1702–1916: библиографический указатель. М..: Государственная библиотека им. В.И. Ленина, 1959.

Систематический указатель литературы о евреях на русском языке со времени введения гражданского шрифта (1708 г.) по декабрь 1889 г. СПб.: А. Ландау, 1892.

Справочники по истории дореволюционной России: Библиографический указатель / Сост. Г.А. Главатских и др. Под ред. П.А. Зайончковского. М.: Книга, 1971–1978.

Фонды Российского государственного исторического архива. Краткий справочник / Сост.д. Раскин, О. Суханова. СПб.: РГИА, 1994.

Greenbaum, Alfred Abraham. The periodical publications of the Jewish labour and revolutionary movements in eastern and southeastern Europe, 1877–1916: an annotated bibliography. Jerusalem: Ben Zion Dinur Center, 1998.

Hundert, Gershon D., Bacon Gershon C. The Jews in Poland and Russia: bibliographical essays. Bloomington: Indiana University Press, 1984.

Lyons, M. The Russian Imperal Army: A Bibliography of Regimenal Histories and Related Works. Stanford, CA: Stanford University Press, 1968.

Pinkus, Benjamin. Russian publications on Jews and Judaism in the Soviet Union, 1917–1967: a bibliography / Compiled by B. Pinkus and А.А. Greenbaum with an introd. by M. Altshuler; ed. by Mordechai Altshuler. Jerusalem: Society for Research on Jewish Communities, 1970.

Военная энциклопедия: В 18 т. (издание неоконченное) / Под ред. К. Величко, В.Ф.Новицкого и др. Пб.: Изд-во Сытина, 1911–1915.

Еврейская энциклопедия: свод знаний о еврействе и его культуре в прошлом и настоящем: В 16 т. СПб.: Изд. Общества для научных еврейских изданий и Издательства Брокгауз-Ефрон, 1906–1913.

Краснов В. Русский военно-исторический словарь. М.: OLMA-PRESS, 2001.

Политические партии России. Конец XIX — первая треть XX в. Энциклопедия / Под ред. В.В. Шелокаева. М.: РОССПЭН, 1996.

Русские писатели, 1800–1917: В 4 т. М.: Энциклопедия, 1989.

Русские писатели XIX века: Биобиблиографический словарь: В 2 т. М.: Просвещение, 1996.

Encyclopedia Judaica: 16 vols. Jerusalem: Encyclopedia Judaica; New York: Macmillan, 1971–1972.

1905. Большевистские прокламации и листовки по Москве и Московской губернии / Под ред. М.М. Покровского. Л.: Государственное издательство, 1926.

Анархисты: документы и материалы, 1883–1935: В 2 т. / Сост. В.В. Кривенький. М.: РОССПЭН, 1998.

Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III-е отделение / Сост. А.И. Рейтблат. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Военно-статистический сборник: В 4 т. СПб.: Главный штаб, 1869–1871.

Воинский устав о пехотной службе. СПб.: Военная типография, 1836.

Государственная дума. Стенографические отчеты. Сессия I. СПб.: Государственная типография, 1906.

Государственная дума. Стенографические отчеты. Сессия II. СПб.: Государственная типография, 1907.

Государственная дума. Стенографические отчеты. III Созыв. СПб.: Государственная типография, 1911.

Государственная дума. Стенографические отчеты. III Созыв. СПб.: Государственная типография, 1912.

Государственная дума. Стенографические отчеты. IV Созыв. СПб.: Государственная типография, 1914.

Журнал Высочайше утвержденной комиссии для рассмотрения проекта воинского устава о наказаниях. СПб.: Государственная типография, 1865.

Листовки большевистских организаций в первой русской революции 1905–1907: В 3 т. М.: Политическая литература, 1956.

Меньшевики: документы и материалы, 1903 — февраль 1917 г. / Сост. С.В. Тютюкин. М.: РОССПЭН, 1996.

Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы / Сост. Н.Д. Ерофеев. М.: РОССПЭН, 1996

Первая конференция военных и боевых организаций РСДРП / Под ред. Е. Ярославского. М.: Партиздат, 1932,

Полное собрание законов Российской империи: собрание первое; собрание второе; собрание третье. СПб.: Тип. II отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1830–1916.

Правые партии: Документы и материалы, 1905–1917: В 2 т. / Сост. Ю.И. Кирьянов. М.: РОССПЭН, 1998.

Протоколы первого съезда Партии социалистов-революционеров / Ред. М. Перри. Millwood; London; Schaan: Kraus, 1983.

Распоряжения правительствующего Сената. СПб., б.г.

Руководственные для православного духовенства указы Святейшего Правительствующего Синода. 1721–1878. М.: Тип. М. Лаврова, 1879.

Столетие Военного министерства: В 13 т. СПб.: Главный штаб, 1902–1912.

Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Под ред. А. Серебренникова. New York: Telex, 1991.

Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. СПб.: Типография собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1845.

Устав о воинской повинности, со всеми дополнениями и разъяснениями, последовавшими со времен обнародования его. СПб.: Гогенфельден, 1875.

Устав о воинской повинности: В 4 т. СПб.: Государственная типография, 1886.

Устав о полевой службе. Воинский устав о пехотной службе. СПб.: Военная типография. 1846.

Христолюбивое воинство. Православная традиция русской армии / Сост. А. Савинкин и др. М.: Военный университет; Русский путь, 1997.

Writing Home: Immigrants in Brazil and the United States. 1890–1891 / Ed. by Kula Witold et al. New York: East European Monographs, Boulder, 1986.

Вайнштейн Е.В. Действующее законодательство о евреях: По своду законов с разъяснениями. Киев: Радомысль, 1911.

Вашкевич В.В. Сборник узаконений, касающихся евреев. СПб., 1884.

Ветлугин Г.М. Полная справочная книга о правах евреев с разъяснениями, определениями и решениями правительствующего Сената. СПб.: Изд. Е.М. Никитенко, 1913.

Гессен И., Фридштейн И. Сборник законов о евреях: с разъяснениями по определениям правительствующего Сената. СПб.: Издательство Юридического книжного магазина Н.К. Мартынова, 1904.

Законы о евреях. Систематический обзор действующих законоположений о евреях с разъяснениями правительствующего Сената и центральных правительственных установлений: В 2 т. / Сост. Я.И. Гимпельсон, Л.М. Брамсон. СПб.: Юриспруденция, 1914.

Мышь М.И. Руководство к русским законам о евреях: Изд. 3-е, пересмотренное и значительно дополненное. СПб.: Тип. М.П. Фроловой, 1904.

Мышь М.И. Руководство к русским законам о евреях: дополнение; узаконения и Сенатские разъяснения за 1903–1909 годы. СПб.: б.и., 1910.

Оршанский И.Г. Русское законодательство о евреях: Очерки и исследования. СПб.: Ландау, 1877.

Познер С.В. Евреи в общей школе: К истории законодательства правительственной политики в области еврейского вопроса. СПб.: Разум, 1914.

Полный хронологический сборник законов и положений, касающихся евреев, от уложения царя Алексея Михайловича до настоящего времени, 1649–1873 г. / Сост. В.О. Леванда. СПб.: Тип. К.В. Трубникова, 1874.

Роговин Л. Систематический сборник действующих законов о евреях: по Своду Законов, Продолжениям 1906, 1908, 1909 и 1910 гг. и Собранию Узаконений 1911, 1912 и 1913 гг. (по 1 июня). СПб., 1913.

Сборник решений раввинской комиссии созыва 1910 года. СПб.: Тип. Министерства внутренних дел, 1912.

Фриде И.Е. Законы о праве жительства евреев в черте их оседлости и вне оной. СПб.: б.и., 1909.

Бабель И. Сочинения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1990.

Бен-Ами (Рабинович, Хаим Мордехай). Бен-Юхид. Быль из времен ловчиков/ / Восход. 1884. № 1. С. 151–161; № 2. С. 131–156.

Богров Г.И. Записки еврея: В 3 т. Одесса: Книгоиздательство Шермана, 1912–1913.

Булгарин Ф. Иван Выжигин: В 2 т. М.: Вдова Плюшар, 1829.

Крестовский В.В. Собрание сочинений: В 8 т. СПб.: Товарищество «Общественная польза», 1899.

Куприн А.И. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1957.

Леванда Л. Горячее время // Еврейская библиотека. 1873. № 3.

Леванда Л. Исповедь дельца. СПб., 1880.

Левенсон П.Я. Заколдованный. Быль // Восход. 1884. № 7. С. 15–41.

Мачтет Г.А. Полное собрание сочинений: В 5 т. / Под ред. Сильчевского. СПб.: Просвещение, 1911.

Никитин В.Н. Век прожить — не поле перейти // Еврейская библиотека. 1873. № 3. С. 164–214.

Никитин В.Н. Многострадальные: Очерки быта кантонистов // Отечественные записки. 1871. № 8. С. 351–396; № 9. С. 69-120; № 10. С. 407–440.

Рабинович Осип. Сочинения: В 3 т. СПб.: Ландау, 1880.

Станюкович К.М. Полное собрание сочинений: В 4 т. СПб.: А.Ф. Маркс, 1907.

Степанов А. Порт-Артур: В 2 т. М.: Художественная литература, 1988.

Щит: литературный сборник / Сост. М. Горький и Л. Андреев. 3-е изд., доп. М.: Изд. Русского общества для изучения еврейской жизни, 1916.

Ansky S. Mendel Turk // Ansky S. The Dybbuk and Other Writings / Ed. and with an introd. by David G. Roskies. New York: Schocken Books, 1992. P. 93–117.

Rotshtein Shmuel. Kantonistim. Tel-Aviv: Va’adat ha-yovel, 1962.

Алексеева-Борель В. Сорок лет в рядах русской императорский армии: генерал М.В. Алексеев. СПб.: Изд-во Бельведер, 2000.

Бейлин С. Воспоминания о последних годах рекрутчины // ЕС. 1909. № 2. С. 115–120; 1914. № 3–4. С. 458–464.

Белов В. Евреи и поляки на войне. Впечатления офицера-участника. Пб.: Библиотека Великой войны, 1915.

Боборыкин П.Д. Воспоминания: В 2 т. М.: Художественная литература, 1965.

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1963.

Булгарин Ф. Мемуары: отрывки из виденного, слышанного и пережитого: В 2 т. СПб.: Изд. М.Д. Ольхина, 1846–1849.

Витте С.Ю. Воспоминания: В 3 т. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960.

Гинзбург С. Минувшее. Пг.: Изд. автора, 1923.

Грузенберг О.О. Вчера: Воспоминания. Париж: Изд. автора, 1938.

Грулев М. Записки генерала-еврея. Париж: Изд. автора, 1930.

Дубнов С. Книга жизни; воспоминания и размышления. Материалы для истории моего времени. СПб.: PV, 1998.

Епанчин Н.А. На службе трех императоров: Воспоминания. М.: Наше наследие, 1996.

[Зотов] Записки генерала от инфантерии И. Зотова. Война за независимость славян 1877–1878 // PC. 1886. № 49 (1). С. 213–240; № 49 (2). С. 425–450.

Ицкович И. Воспоминания архангельского кантониста// ЕС. 1912. № 1. С. 54–65.

Кельсиев В. Пережитое и передуманное: Воспоминания. СПб.: Головин, 1868.

Кретчмер М.А. Воспоминания // ИВ. 1888. № 31 (1–3). С. 631–653; № 32 (4–6). С. 125–141, 361–380.

Ламсдорф В.Н. Дневник. 1891–1892 / Под ред. Ф. Ротштейна. М.; Л.: Academia, 1934.

Либрович С.Ф. На книжном посту: Воспоминания. Записки. Документы. СПб.; М.: Вольф, 1916.

Мартынов Е.И. Воспоминания о японской войне командира пехотного полка. Плоцк: Губернское правление, 1910.

Меримзон М. Рассказ старого солдата // ЕС. 1912. № 3. С. 290–301; № 4. С. 406–422; 1913. № 6. С. 86–95; № 11. С. 221–232.

[Милютин] Дневник Милютина: В 4 т. / Под ред. П.А. Зайончковского. М.: Изд-во ГБИЛ, 1949.

Михаил Дмитриевич Скобелев: слово Белого генерала, слово современников, слово потомков / Сост. С.Н. Семанов. М.: Русский мир, 2000.

Немирович-Данченко В.И. Годы войны: дневник военного корреспондента: В 2 т. СПб.: Сойкин, 1878.

[Перетц] Дневник государственного секретаря Перетца. М.: Государственное издательство, 1927.

Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника: В 2 т. М.: Высший военный редакционный совет, 1924.

[Половцов] Дневник государственного секретаря Половцова: В 2 т. М.: Наука, 1966.

Редигер А. История моей жизни: Воспоминания военного министра: В 2 т. М.: Канон-Пресс, Кучково поле, 1999.

Русанов Н.С. Из моих воспоминаний. М.: Гржебин, 1923.

Серебрянский М. Дневник полкового священника, служащего на Дальнем Востоке. М.: Отчий Дом, 1996.

Слиозберг Г.Б. Барон Г.О. Гинцбург: его жизнь и деятельность. Париж: Pascal, 1933.

Слиозберг Г.Б. Дела давно минувших дней. Записки русского еврея: В 3 т. Париж: Изд. автора, 1933.

Соболев С. Русско-турецкая война в Болгарии // PC. 1887. № 54 (6). С. 761–84; № 55 (7). С. 183–202; № 56 (8). С. 339–376.

[Сухомлинов]. Воспоминания Сухомлинова / С предисл. В. Невского. М.; Л. Государственное издательство, 1926.

Торнау Ф.Ф. Воспоминания русского офицера. М.: «AIRO-XX», 2002.

Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота: В 2 т. Нью-Йорк: Изд. им. Чехова, 1954.

Шпигель М. Из записок кантониста // ЕС. 1911. № 1. С. 249–259.

1905. Армия в первой революции / Под ред. М. Покровского. Л.: Государственное издательство, 1927.

1905. Еврейское рабочее движение. Материалы и документы / Сост. А.Д. Киржниц. М.; Л.: Государственное издательство, 1928.

Агапьев П. Мундирная одежда в полковом хозяйстве // ВС. 1891. № 5. С. 168–183.

Архипов А. Заметки о санитарном состоянии русской армии за 1869–1885 годы // ВС. 1888. № 8. С. 383–405.

Афанасьев В. Дисциплинарные батальоны и роты // ВС. 1890. № 7. С. 116–120.

Ахун М.И., Петров В.А. Большевики и армия в 1905–1917 гг. Военная организация при Петербургском комитете РСДРП(б) и революционное движение в войсках Петербурга. Л.: Красная газета, 1929.

Ахун М.И., Петров В.А. Петербург в 1905–1907 гг. Л.: Красная газета, 1929.

Бацевич, Руппенхайт. Очерк военных действий, в которых участвовал 35-й пехотный полк в кампании 1877–1888 гг. Харьков, 1886.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке: Очерки. М.: Военное издательство, 1958.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XIX веке. Военно-экономический потенциал России. М.: Наука, 1973.

Бескровный Л.Г. Русское военное искусство XIX века. М.: Наука, 1974.

Бескровный Л.Г. Русская военно-теоретическая мысль XIX и начала XX веков. М.: Военное издательство, 1960.

Брант П. Женатые нижние чины // ВС. 1860. № 12. С. 357–378.

Брафман И. Книга кагала: всемирный еврейский вопрос. СПб.: С. Доброди, 1888.

Бруцкус Б. Очерки по вопросам экономической деятельности евреев России. СПб.: Тип. Ганзбурга, 1913. Т. 1.

Бутми Г. Враги рода человеческого. СПб.: Типография училища глухонемых, 1907.

Бутми Г. Иудеи в масонстве и революции. СПб.: Типография училища глухонемых, 1906.

Бутми Г. Конституция и политическая свобода. СПб.: Типография училища глухонемых, 1906.

Бухбиндер Н.А. История еврейского рабочего движения в России. Л.: Академическое издательство, 1925.

Быт русской армии XVIII — начала XX века / Сост. и ред. С.В. Карпущенко. М.: Военное издательство, 1999.

Васильковский [поручик], Григорович [капитан]. Памятка о столетней службе 35-го пехотного Брянского генерал-адъютанта князя Горчакова полка. Кременчуг: б.и., 1909.

Война и евреи. СПб., 1912. [Автор не установлен]

Вольнонаемный интендантский транспорт в Турецкую войну 1877–1878 гг. Бухарест, 1878.

Вяткин М.П. Из истории империализма в России. М.; Л.: Академия наук СССР, 1959.

Гаращенко А. Краткая история каменного здания синагоги в Иркутске // Сибирский еврейский сборник. Иркутск: Арком, 1992.

Гессен Ю. История еврейского народа в России: В 2 т. Издание исправленное. М.; Иерусалим: Гешарим, 1993.

Гинзбург С.М. Борьба с «еврейской разнузданностью» // ЕБ. 1928. С. 92–107.

Гинзбург С.М. Мученики-дети (из истории кантонистов-евреев) // ЕС. 1930. № 13. С. 50–79.

Дагаев [полковник Генерального штаба]. К вопросу о продовольствии войск под Плевной в 1877 году // ВС. 1887. № 12. С. 305–318.

Дмитрий Алексеевич Милютин во время управления его военным министерством, 1861–1881 гг. // PC. 1886. № 49. С. 240–256. [Автор не установлен].

Дубнов С. Как была введена рекрутская повинность для евреев в 1827 г. // ЕС. 1909. № 2. С. 256–265.

Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М.: Издательство Московского университета, 1952.

Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия: Политическая реакция 80-х — начала 90-х годов. М.: Мысль, 1970.

Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. 1881–1903. М.: Мысль, 1973.

Залесский В.Ф. Тайна крови. К вопросу о ритуальных убийствах. Харьков: Мирный труд, 1912.

Заметки по поводу учебных сборов запасных нижних чинов в 1888 году // ВС. 1889. № 4. С. 298–321. [Автор не установлен].

Замысловский Г.Г. Жертвы Израиля. Саратовское дело. Харьков: Мирный труд, 1911.

Звегинцов В. Хронология русской армии, 1700–1917: В 3 т. Париж: [Viraflay, I’auteur], 1961–1962.

Золотарев A.M. Материалы по военной статистике России. Болезненность, смертность и убыль армии за период 1869–1884 год // ВС. 1888. № 2. С. 323–341; № 3. С. 177–193; № 4. С. 351–365; № 11. С. 159–176.

Золотарев А.М. Материалы по военной статистике России. Население России как источник комплектования ее армии // ВС. 1888. № 4. С. 351–365; № 11. С. 157–176; 1889. № 5. С. 98–141; № 6. С. 334–359.

Зубарев [поручик]. Наши полковые суды // ВС. 1892. № 5. С. 167–171.

Имеретинский Н.К. Из записок старого преображенца // PC. 1893. № 77 (1–3). С. 313–339, 531–558; № 78 (4–6). С. 21–50.

Исайчиков Ф. Брянский полк на Шипке // Брянский краевед. 1973. № 5. С. 171–175.

Кауфман А.Е. Евреи в Русско-турецкой войне 1878–1879 гг. // ЕС. 1915. № 1. С. 56–72; № 2. С. 176–182.

Керсновский А.А. История русской армии: В 6 т. Белград: Изд. «Царского вестника», 1933–1938.

Клейнберг Л. Речи, произнесенные в виленской синагоге в дни прочтения Высочайшего манифеста от 12 апреля 1877 г., празднования взятия Плевны 2 декабря 1877 г. и 25 февраля 1878 г. по поводу радостной вести о прелиминарном трактате. Вильна, 1878.

Корнгольд С.Е. Русские евреи на войне 1877–1878 // РЕ. 1879. № 7. С. 227–230; 384–387.

Коробков X. Еврейская рекрутчина в царствование Николая I // ЕС. 1913. № 6. С. 7 0–8 5, 233–244.

Критикус [Дубнов С.]. Литературная летопись // Восход. 1891. № 9 (I). Январь. С. 24–41.

Куропаткин А. Блокада Плевны // ВС. 1885. № 2. С. 185–256.

Лалаев М. Исторический очерк военно-учебных заведений, подведомственных главному управлению. От основания в России военных школ до исхода первого двадцатипятилетия царствования государя императора Александра Николаевича, 1700–1880. СПб.: Тип. Стасюлевича, 1880.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. М.: Политическая литература, 1960. Т. 9, 11, 12.

Лещинский Я. Еврейское население России и еврейский труд // Книга о русском еврействе от 1860 г. до революции 1917 г. Нью-Йорк: Союз русских евреев, 1960. С. 183–206.

Левшиновский [капитан]. О сбережении ног нижних чинов, о портянках и сапогах // ВС. 1891. № 6. С. 351–368.

Лоссовский [капитан]. Заметка об условиях питания нашего солдата // ВС. 1887. № 6. С. 201–215; № 7. С. 85–108.

Луганин А. Заметки по поводу учебных сборов запасных нижних чинов в 1887 году // ВС. 1888. № 5. С. 131–169.

Любавский А. Русские уголовные процессы: В 4 т. СПб.: Общественная польза, 1866.

Манделькерн С. Слово, произнесенное в одесской главной синагоге по поводу перехода русских войск через Дунай. Одесса: б.и., 1877.

Марек П. Очерки по истории просвещения евреев в России (два воспитания). М.: Общество распространения правильных сведений о евреях и еврействе, 1909.

Милоданович В. «Полевой жид» и его коллеги // ВБ. 1968. № 93. С. 9–14.

Невзоров Н. Исторический очерк управления духовенством военного ведомства в России. СПб.: Тип. Ф. Елеонского, 1875.

Никитин В.Н. Быт военных арестантов в крепостях. СПб.: Колесов и Михин, 1873.

Николаев Ф. Исследование солдатских сукон // ВМЖ. 1872. № 8 (CXIV). С. 183–200.

Описание Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. на Балканском полуострове: В 9 т. / Под ред. И. Геруа. СПб.: Военная типография. 1901–1913.

Очерк деятельности Товарищества Грегер, Горвиц и Коган по продовольствию действующей армии в Восточную войну 1877–1878 годов. Бухарест, б.и., 1878.

Петров В.А. Очерки по истории революционного движения в русской армии в 1905 г. М.; Л.: Наука, 1964.

Пехота: Справочная Книга Главной Квартиры. СПб., б.и., 1913.

Познер С. Как подготовлялась и проводилась Первая конференция военных и боевых организаций // Первая конференция военных и боевых организаций РСДРП. М.: Партиздат, 1932.

Пудалов В. Из истории еврейской общины Нижнего Новгорода в конце XIX — начале XX века // Евреи Нижнего Новгорода / Ред. З.Х. Либензон. Нижний Новгород: Деком, 1993.

Пять месяцев на Шипке в 1877 году. Из воспоминаний офицера Подольского пехотного полка // ВС. 1883. № 4. С. 289–299; № 5. С. 139–170; № 6. С. 298–330. [Автор не установлен].

Рабинович Г.М. Статистические этюды. Отношение призывного возраста ко всему мужскому населению в Европейской России, особенно у евреев. СПб.: Изд. автора, 1886.

Раскин Д. Евреи в составе российского офицерского корпуса в XIX — начале XX века // Евреи в России. История и культура. Сборник научных трудов / Под ред. Д. Эльяшевича. СПб.: Петербургский еврейский университет, 1998. С. 170–174.

Рафес М. Очерки по истории Бунда. М.: Московский рабочий, 1923.

Революционное движение в армии в годы первой русской революции / Сост. В.И. Коновалов. М.: Политическая литература, 1955.

Розенблюм К. Военные организации большевиков 1905–1907 гг. М.; Л.: Соцэкгиз, 1931.

Рындзюнский П.Г. Городское гражданство дореформенной России. М.: Изд. АН СССР, 1958.

Сватиков С.Г. Вокруг «Сионских протоколов» // Евреи и русская революция. Материалы и исследования / Ред. и сост.о. Будницкого. М.; Иерусалим: Гешарим, 1999. («Современные исследования»).

Станиславский С. К истории кантонистов // ЕС. 1909. № 4. С. 266–268.

Тагер А.С. Царская Россия и дело Бейлиса: К истории антисемитизма. М.: ОГИЗ, 1933.

Тифон [Далинский]. По поводу книги «Евреи в армии» // ВС. 1911. № 12. С. 75–84.

Тутуджан Т. Восстание туркестанских саперов в 1912 году. Ташкент: Государственное издательство УзССР, 1960.

Усов М.С. [Тривус]. Евреи в армии. СПб.: Разум, 1911.

Федоров А.В. Русская армия в 50-70-х гг. XIX века. Л.: б.и., 1959.

Флисфиш Э. Кантонисты. Тель-Авив: Effect Publ., б.г.

Цинберг И. История еврейской печати в России. СПб.: 1915.

Шавров К. Грамотность в войсках // ВС. 1892. № 5. С. 191–196.

[Шмаков А.С.]. Минский процесс. Дело о сопротивлении еврейских скопищ военным патрулям. М.: Мамонтов, 1899.

Шмаков А.С. Свобода и евреи. М.: Городская типография, 1906.

Шульгин В.В. Что нам в них не нравится. Об антисемитизме в России. М.: Хоре, 1992–1994.

Admor Ha-Zaken. She’elot u-teshuvot. Brooklyn, N.-Y., 1988.

Alfasi, Itskhak. Ha-rav me-Apta: ba’al «Ohev Yisrael». Yerushalaim: Ed. Makhon Shiftei Zaddikim, 1981.

Boyarsky J. The Life and Suffering of the Jew in Russia. Los Angeles, 1912.

Ginsburg, Saul. Historische Werke. 3 vols. N.-Y.: S.M. Ginsburg Testimonial Committee. 1937.

Herschberg, Abraham. Pinkes Byalistok: grunt-materyaln tsu der geshiktate fun di Yidn in Byalistok biz nakh der Ershter Velt-Milhome: 2 vols. N.-Y.: Aroysgegebn fun der Gezelshaft far geshikhte fun Byalistok, 1949–1950.

[Kagan] Ha-Cohen, Israel Meir. Makhaneh Yisrael. Bene-Brak: Torah veda’at, 1967/1968.

Lipshits, Yakov. Zikaron Ya’akov: 3 vols. Bene-Brak, 1968.

Osherovich, M. Shtetl un shtetlakh. New York: Grenich, 1948.

Schneersohn, Joseph I. The «Tzemach Tzedek» and the Haskala Movement in Russia. Brooklyn, NY: Kehot, 1962.

Schiper, Ignacy. Dzieje handlu iydowskiego na zemiach polskich. Warszawa: Nakladem Centrali Zwi№zku kupcow w Warszawe, 1937.

Slutsky Yehuda, Kaplan Mordechai (eds.). Hayalim yehudim be-tsivot europa [Ha-lohem ha-yehudi be-tsivot ha-olam]. Tel-Aviv: Ma’arakhot, 1967.

Tsitron, Sh. Me-ahorei ha-pargod. Momrim, bogdim, mitkakhshim: 2 vols. Vilna: Tsevi Mats, 1923.

Аврех А.Я. П.А.Столыпин и судьбы реформ в России. М.: Политиздат, 1991.

Антонов В.И. Императорская гвардия в Санкт-Петербурге. СПб.: Глагол, 2001.

Дудаков С. История одного мифа. Очерки истории русской литературы XIX–XX веков. М.: Наука, 1993.

Ганелин Р. Н.Е. Марков 2-й на своем пути от черносотенства к гитлеризму // Евреи в России. История и культура / Под ред. Д. Эльяшевича. СПб.: Петербургский еврейский университет, 1998. С. 211–218.

Глушков В.В. На карте Генерального штаба — Маньчжурия. М.: Институт политического и военного анализа, 2000.

Львов-Рогачевский В. Русско-еврейская литература: с вводной статьей Б. Горева «Русская литература и евреи». М.: Моск. отд. Государственного издательства, 1922.

Маркиш Симон. Восход — главный журнал русского еврейства // CMRS. 1987. № 28 (2). С. 173–182.

Маркиш Симон. Осип Рабинович // CMRS. 1980. № 21 (1). С. 5-30; № 21 (2). С. 135–158.

Маркиш Ш. Бабель и другие. М.; Иерусалим: Гешарим, 1995.

Марков О.Д. Русская армия: 1914–1917 гг. СПб.: Галейя, 2001.

Португальский P.M. Верховные главнокомандующие отечества. М.: Истфакт, 2001.

Сальмон Лаура. Кризис еврейской самобытности и романы-манифесты Н.И. Богрова и Л.O. Леванды // Евреи в России. История и культура / Под ред. Д. Эльяшевича. СПб.: Петербургский еврейский университет, 1995. С. 284–314.

Слюнченко Ю.И. Брянский полк: 200 лет на страже Отечества. М.: Рейтар, 2000.

Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне: генералы и политика. М.: РОССПЭН, 2000.

Эльяшевич Д. Еврейская периодическая печать и русская цензура. М.; Иерусалим: Гешарим — Мосты культуры, 1998.

Aronson, Michael. The Troubled Waters: the origins of the 1881 anti-Jewish pogroms in Russia. Pittsburgh, Penn.: University of Pittsburgh Press, 1990.

Asher, Abraham. The Russian Revolution of 1905: 2 vols. Stanford, CA: Stanford University Press, 1988–1992.

Assaf, David. Derekh ha-malkhut: R. Yisrael me-Ruzhin u-mekomo betoldot ha-Hasidut. Yerushalaim: Merkaz Zalman Shazar le-toldot Yisrael, 1997.

Bar-Yosef, Hamutal. The Poetic Status of Direct Speech in the Stories of Isaac Babel // CMRS. 1985. Vol. XXVI. № 2.

Baron, Salo W. The Jewish Community. Its History and Structure to the American Revolution: 3 vols. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1942.

Baron, Salo W. The Russian Jew under Tsars and Soviets. New York: McMillan, 1964.

Beyrau, Dietrich. Militär und Gesellschaft in Vorrevolutionaren Russland. Kuln, Wien: Bohlau, 1984.

Brown, S. Communists and Red Cavalry: the Political Education of the Konarmia in the Russian Civil War, 1918–1920 // SEER. 1995. № 73(1).

Bushnell, John. Mutiny amid Repression. Russian soldiers in the revolution of 1905–1906. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Cavaion, Danilo. Memoria e poesia. Storia e letteratura dell’ebraismo russo moderno. Roma: Carucci, 1988.

Cohen, J. The Friars and the Jews. The evolution of Medieval Anti-Judaism. Ithaca and London: Cornell University Press, 1982.

Cohn, Norman. Warrant for Genocide. The Myth of the Jewish World Conspiracy and the «Protocols of the Elders of Zion». London: Serif, 1996.

Curtiss, John Shelton. The Russian Army under Nicholas I, 1825–1855. Durham, N.C., Duke University Press, 1965.

Dinur, Benzion. The Origins of Hasidism and its Social and Messianic Foundations // Essential Papers on Hasidism / Ed. by Gershon Hundert. N.-Y. and London: New York University Press, 1991. P. 86-208.

Dubnow, Simon. History of the Jews in Russia and Poland: 3 vols. / Translated by I. Friedlaender. Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1916–1920.

Eckman, Lester Samuel. Revered by all. The Life and Works of Rabbi Israel Meir Kagan — Hafets Hayyim (1838–1933). New York: Shengold Publ., 1974.

Eisenbach, Arthur. The Emancipation of The Jews in Poland, 1780–1870 / Ed. by Antony Polonsky, translated by Janina Dorosz. Oxford, U.K.; Cambridge, Mass.: Basil Blackwell in association with the Institute for Polish-Jewish Studies, 1991.

Eisenbach, A. Kwestia równouprawnienia lydów w Królestwie Polskim. Warszawa, 1972.

Endelman, Todd M. Memories of Jewishness: Jewish Converts and Their Jewish Pasts // History and Memory. Essays in Honor of Yosef Haim Yemshalmi / Ed. by Elisheva Carlebach, Todd Endelman et al. Hanover and London: Brandeis University Press, 1998. P. 311–329.

Engelman, Uriah Zevi. Sources of Jewish Statistics // The Jews: their history, culture, and religion / Ed. by Louis Finkelstein. 3rd ed. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1966. Vol. 2. P. 1510–1535.

Etkes, Emmanuel. Rabbi Israel Salanter and the Mussar Movement. Seeking the Torah of Truth. Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1993.

Falen, J. Isaac Babel. Knoxville: University of Tennessee Press, 1974.

Farnsworth, Beatrice. The Soldatka: Folklore and Court Record // SR. 1990. № 49 (1). P. 58-73.

Fishman, David E. Russia’s First Modem Jews. New York and London: New York University Press, 1995.

Frank, Steven. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. Berkley: University of California Press, 1999.

Fuller, William Jr. Civil-Military Conflict in Imperial Russia. 1881–1914. Princeton: Princeton University Press, 1985.

Freeze, Gregory. The Soslovie (Estate) paradigm and Russian Social History // The American Historical Review. 1986. № 91 (1). P. 11–36.

Freeze, Gregory (ed.). Russia. A History. Oxford; New York: Oxford University Press, 1997.

Gartner, Arie. Hagirah ha-hamonit shel yehudei europa, 1881–1914 // Hagirah ve-hitiashevut be-yisrael u-ve-amim: kovets Ma’amarim. / Ed. Avigdor Shinan. Yerushalaim: Merkaz Shazar, 1982. P. 343–383.

Geyer, Dietrich. Russian Imperialism. The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860–1914. New Haven and London: Yale University Press, 1987.

Greenberg, Louis. The Jews in Russia: 2 vols. New Haven and London: Yale University Press, 1965.

Gries, Ze’ev. Sefer, sofer ve-sipur be-reshit ha-hasidut. Hakibuts Hameiukhad Publishing House Ltd., 1992.

Hagar-Lau, I. He-hayal ve-ha-hosen. Tsava u-milkhamah be-ha-emek davar u-ve-meshekh khokhmah. Jerusalem: Or Etsion, 1989.

Halpern, Israel. Yehudim ve-yahadut be-mizrakh europa. Mekhkarim betoldotehem. Yerushalaim: Magness Press, 1968.

Hildermeier, Manfred. Burgertum und Stadt in Russland, 1760–1870: rechtliche Lage und soziale Struktur. Kuln: Bohlau, 1986.

The City in Late Imperial Russia / Ed. by Hamm Michael. Bloomington: Indiana University Press, 1986.

Harrison, Richard W. The Russian way of war: operational art, 1904–1940. Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 2001.

Heaty, Ann Erickson. The Russian Autocracy in Crisis, 1905–1907. Hamden, CN: Archon Books, 1976.

Horn, Maurycy. Powinnosxi wojenne Zydow w Rzeczypospolitej w XVI i XVII wieku. Warszawa: Panstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1978.

Hundert, Gershon D. The Jews in a Polish Private Town: The case of Opatov in the Eighteenth century. Baltimore and London: The John Hopkins University Press, 1992.

Israel, Jonathan. European Jews in the Era of Mercantilism, 1550–1750. Oxford: Clarendon Press, 1989.

Kagan, Frederick. The Military Reforms of Nicholas I: the Origins of the Modem Russian Army. New York: St. Martin’s Press, 1999.

Kagan, Frederick W., Higham Robin (eds). The Military History of Tsarist Russia. New York: Palgrave, 2002.

Kahan, Arcadius. Essays in Jewish Social and Economic History / Ed. by Roger Weiss. Chicago and London: The University of Chicago Press, 1986.

Keep, John. Justice for the troops. A comparative study of Nicholas I’s Russia and France under Louis-Philippe // CMRS. 1987. № 28 (1). P. 31–54.

Keep, John. No Gauntlet for Gentlement: Officers’ Privileges in Russian Military Law, 1716–1855 // CMRS. 1993. № 3 4 (1–2). P. 171–192.

Keep, John L. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia, 1562–1874. Oxford: Clarendon Press, 1985.

Keep, John. The origins of Russian Militarism // CMRS. 1985. № 26 (1). P. 5–20.

Khodorkovsky, Michael. The Conversions of Non-Christians in Early Modem Russia // Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Ed. by Robert P. Geraci and Michael Khodarkovsky. Ithaca and London: Cornell University Press, 2001.

Kieniewicz, S. Powstanie Styczniowe. Warszawa: Pacstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1972.

Kimerling, Elise. Soldiers’ Children, 1719–1856. A Study of Social Engineering in Imperial Russia // Forschungen zur Osteuropaischen Geschichte. 1982. № 30. P. 61-136.

Kimerling Wirtschafter, Elise. From Serf to Russian Soldier. Princeton, N.-J.: Princeton University Press, 1990.

Kimerling Wirtschafter, Elise. Social identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

Kimerling Wirtschafter, Elise. Structures of society: Imperial Russia’s «people of various ranks». DeKalb: Northern Illinois University Press, 1994.

Klier, John D. Imperial Russia’s Jewish Question, 1855–1881. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Klier, John D. What Exactly was a Shtetl? // The Shtetl: Image and reality / Ed. by Gennady Estraikh and Mikhail Krutikov. Oxford: Legenda, European Humanities Research Centre, 2000. P. 23–35.

Klier, John D., Lambroza Shlomo (eds.). Pogroms: anti-Jewish violence in modem Russian history. Cambridge, New York: Cambridge University Press, 1992.

Kramer, Moshe. Le-kheker ha-melakhah ve-hevrot ba’alei-melakhah etsel yehudei Polin // Zion. 1937. № 2. P. 294–325.

Koropeckyj, I.S. (ed.). Ukrainian Economic History. Interpretative Essays. Cambridge, Mass: Harvard University Press for Harvard Ukrainian Research Institute, 1991.

Kunitz J. Russian Literature and the Jew. A Sociological Inquiry into the Nature and Origin of Literary Patterns. N.-Y.: Columbia University Press, 1929.

Kuznets, Simon. Immigration of the Russian Jews to the US: Background and Structure // Perspectives in American History. 1975. № 9. P. 35–124.

Langmuir, Gavin. History, Religion and antisemitism. Los Angeles: University of California Press, Center for Medieval and Renaissance Studies, 1990.

Lederhendler, Eli. Modernity without Emancipation or Assimilation? The case of Russian Jewry // Assimilation and Community. The Jews in the Nineteenth-Century Europe / Ed. by Jonathan Frankel and Steven Zipperstein. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1992. P. 325–343.

Lederhendler, Eli. The Road to Modem Jewish Politics. New York; Oxford: Oxford University Press, 1989.

Leslie, R. Reform and Insurrection in Russian Poland. 1856–1865. London: Athlone Press, 1962.

Lestschinsky, Jacob. Ha-tefutsah ha-yehudit: ha-hitpatehut ha-hevratit veha-kalkalit shel kivutsei ha-yehudim be-europa u-ve-america be-dorot he-akhronim. Yerushalaim: Mosad Byalik, 1960.

Lestschinsky, Jacob. Jewish migrations // Jews: their history, culture, and religion / Ed. Louis Finkelstein: 2 vols. Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1966; Vol. 2. P. 1538–1596.

Levin, Alfred. Study of the Social-Democratic Party and the Russian Constitutional Experiment. Hamden, Conn.: Archon, 1966.

Levitats, Isaac. The Jewish Community in Russia, 1772–1844. New York: Columbia University Press, London: P. S. King and Staples, 1943.

Lincoln, Bruce W. Nikolai Miliutin, and Enlightened Russian Bureaucrat. Newtonville: Oriental Research Partners, 1977.

Lincoln, Bruce. Nicholas I: Emperor and Autocrat of all the Russians. London, 1978.

Lincoln, Bruce W. The Great Reforms. Autocracy, Bureaucracy, and the Politics of Change in Imperial Russia. DeKalb, 111.: Northern Illinois University Press, 1990.

Lohr E. The Russian Army and the Jews: Mass Deportation, Hostages and Violence during World War I // The Russian Review. 2001. № 60. P. 404–419.

Lohr, Eric and Poe, Marshall (eds.). The Military and society in Russia: 1450–1917. Leiden; Boston: Brill, 2002.

Lowe, Heinz-Dietrich. Antisemitismus und Reaktionare Utopie. Russischer Konservatismus im Kampf gegen den Wandel von Staat und Gesellschaft, 1890–1917. Hamburg: Hoffman und Campe, 1978.

Lowe, Heinz-Dietrich. Anti-Semitism at the Close of the Czarist era // Hostages of Modernization, 1870–1933/39 / Ed. by Herbert Strauss. Berlin: Walter de Gruyter, 1993. Vol. 2. P. 1188–1207.

Lowe, Heinz-Dietrich. Political Symbols and Rituals of the Russian Radical Right, 1900–1914 // SEER. 1998. № 76 (3). P. 441–466.

L’vov-Rogachevskii, Vasilii. A history of Russian Jewish literature. Ed. and transl. by Arthur Levin. Ann Arbor, Mich.: Ardis, 1979.

Mahler, Rafael. Hasidism and Jewish Enlightenment. Their confrontation in Galicia and Poland in the First Half of the Nineteenth Century. Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1985.

Manning, Roberta. The Crisis of the Old Order in Russia, Gentry, and Government. Princeton: Princeton University Press, 1982.

Markish, Simon. A propos de I’Histoire et de la methologique de I’etude de la Literature Junve d’expression Russe // CMRS. 1985. № XXVI (2). P. 139–152.

McReynolds, Louise. Imperial Russia’s Newspaper Reporters: Profile of a Society in Transition, 1865–1914// SEER. 1990. № 68 (2). P. 277–293.

Mendelsohn, Ezra. Class struggle in the pale; the formative years of the Jewish workers’ movement in Tsarist Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

Menning, Bruce W. Bayonets Before Bullets. The Imperial Russian Army, 1861–1914. Bloomington: Indiana University Press, 1992.

Miller, Forest A. Dmitrii Miliutin and the Reform Era in Russia. Nashville, Tenn.: Vanderbilt University Press, 1968.

Mishkinsky, Moshe. Reshit tenuat ha-poalim ha-yehudit be-rusia. Tel-Aviv: Ha-kibbuts ha-meiuhad, 1981.

Opalski, Magdalena, Bartal, Israel. Poles and Jews. A Failed Brotherhood. Hanover and London: Brandeis University Press, 1992.

Orbach, Alexander. New Voices of Russian Jewry. A Study of the Russian-Jewish Press of Odessa in the Era of Great Reforms, 1860–1871. Leiden: E.J. Brill, 1980.

Orlovsky, Daniel. The Limits of Reform: the Ministry of Internal Affairs in Imperial Russia, 1802–1881. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1981.

Peled, Yoav. Class and ethnicity in the Pale: the political economy of Jewish workers’ nationalism in late Imperial Russia. London: Macmillan, 1989.

Petrovsky-Shtern, Yohanan. «The Guardians of Faith», or Jewish Self-Governing Societies in the Russian Army: the case of Briansk 35th regiment // The Military and Society in Russia, 1450 to 1917. Ed. by Eric Lohr and Marshall Poe, Leiden: Brill, 2002, P. 413–434.

Petrovsky-Shtem, Yohanan. The «Jewish Policy» of the War Ministry in Late Imperial Russia: the Impact of the Russian Right // KRITIKA. 2002. № 2. P. 217–254.

Pinchuk, Ben-Zion. The Octobrists and the Third Duma. Seattle and London: University of Washington Press, 1974.

Pintner, Walter McKenzie. Russian Economic Policy under Nicholas I. Ithaca, N.-Y.: Cornell University Press, 1967.

Pipes, Richard. Russia under the Old Regime. London: Penguin, 1995.

Pipes, Richard. Russian Revolution. London: Harvill Press, 1990.

Presniakov, A. Emperor Nicholas I of Russia. The Apogee of Autocracy, 1825–1855 / Ed. and transl. by Judith C. Zacek. Gulf Breeze: Academic International Press, 1974.

Rabinowitsch, Wolf Zeev. Karlin Hassidism // Pinsk. The History of the Jews in Pinsk. 1506–1542. Tel-Aviv: The association Of Jews of Pinsk in Israel, 1977.

Raeff, Marc. Political Ideas and Institutions in Imperial Russia. Boulder; San Francisco; Oxford: Westview Press, 1994.

Rekhtman, Aleksandr. Yiddishe Etnografie un Folklor. Buenos-Aires, 1958.

Riasanovsky, Nicholas. A History of Russia. New York; Oxford, 2000.

Riasanovsky, Nicholas. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkley and Los Angeles: University of California Press, 1959.

Rich, David. Imperialism, Reform and Strategy: Russian Military Statistics, 1840–1890 // SEER. 1996. № 74 (4). P. 621–639.

Rich, D.A. The Tsar’s Colonels: Professionalism, Strategy, and Subversion in Late Imperial Russia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1998.

Rieber, A.J. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill, NC: University of New Carolina Press, 1982.

Rogger, Hans. The Beilis Case: anti-Semitism and Politics into the reign of Nicholas II // Hostages of Modernization, 1870–1933/39 / Ed. by Herbert Strauss. Berlin: Walter de Gruyter, 1993. Vol. 2. P. 1257–1273.

Rogger, Hans. Reforming Jews — Reforming Russians // Hostages of Modernization, 1870–1933/39 / Ed. by Herbert Strauss. Berlin: Walter de Gruyter, 1993. Vol. 2. P. 1208–1229.

Rogger, Hans. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Imperial Russia. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1986.

Rosman, Murray J. The Lords’ Jews: Magnate-Jewish relations in the Polish-Lithuanian commonwealth during the eighteenth century. Cambridge, Mass: Harvard University Press and Harvard Ukrainian Research Institute, 1990.

Ruppin, Arthur. The Jews in the Modem World. London: McMillan, 1934.

Sablinsky, Walter. The Road to Bloody Sunday. Father Gapon and the St. Petersburg Massacre of 1905. Princeton: Princeton University Press, 1976.

Safran G. Rewriting the Jew: assimilation narratives in the Russian Empire. Stanford, CA: Stanford University Press, 2000.

Salmon, Laura. Una Voce dal Deserto. Ben-Ami, uno Scrittore Dimenticato. Bologna: Patron Editore, 1995.

Sanborn, Joshua A. Drafting the Russian nation: Military conscription, total war, and mass politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2003.

Schiff, Ze’ev. A History of the Israeli Army. 1874 to the present. New York: Macmillan Publishing Company, 1985.

Schwarzfuchs, S. Napoleon, the Jews and the Sanhedrin. London; Boston; Henley: Routledge and Keagan Paul, 1979.

Shokhat, Azriel. Ha-hanhagah be-kehilot rusia im bitul ha-kahal // Zion. 1977. № 42. P. 143–233.

Slutsky, Yehuda. Ha-itonut ha-yehudit-rusit ba-meah tesha-esreh. Yerushalaim: Mosad Bialik, 1970.

Soloveitchik, Haim. Rupture and Reconstruction: The Transformation of Contemporary Orthodoxy // Tradition. 1994. № 4 (28). P. 64-130.

Sorkin, David. The Transformation of German Jewry, 1780–1840. New York; Oxford: Oxford University Press, 1987.

Stampfer, Shaul. Ha-yeshivah ha-litait be-Jritva’atah. Yerushalaim: Merkaz Zalman Shazar, 1995.

Stampfer, Shaul. Heder Study, Knowledge of Torah, and the Maintenance of Social Stratification in Traditional East European Jewish Society // Studies in Jewish education. Jerusalem: The Magness Press, 1988. № 3. P. 271–289.

Stampfer, Shaul. Patterns of Internal Jewish Migration in the Russian Empire I j Jews and Jewish Life in Russia and the Soviet Union / Ed. by Y. Roi. Ilford: Fran Cass, 1995. P. 28–47.

Stampfer, Shaul. What Actually Happened to the Jews of Ukraine in 1648? // Jewish History. 2003. № 2 (17). P. 207–227.

Stanislawski, Michael. For whom do I toil? Judah Leib Gordon and the crisis of Russian Jewry. New York: Oxford University Press, 1988.

Stanislawski, Michael. Psalms for the Tsar. A Minute-Book of a Psalms-Society in the Russian Army. New York: Yeshiva University, 1988.

Stanislawski, Michael. Tsar Nicholas I and the Jews. The Transformation of Jewish Society in Russia. 1825–1855. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1983.

Stora-Sandor, J. Isaac Babel: L’Homme et l’Oeuvre. Paris: Klincksieck, 1968.

Tobias, Henry. The Jewish Bund in Russia. From its origins to 1905. Stanford, CA: Stanford University Press, 1972.

Tomaszewski, Jerzy (ed.). Najnowsze Dzeje Iydow w Polsce w Zarysie. Warszawa: Pacstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1993.

Von Laue, Т.H. Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York: Columbia University Press, 1963.

Wandycz, Piotr. The Price of Freedom. A History of East Central Europe from the Middle Ages to the Present. London and New York: Routledge, 1992.

Weeks, Theodore R. Nation and State in Late Imperial Russia. Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996.

Weinryb, Bernard D. The Jews of Poland. A Social and Economic History of the Jewish Community in Poland from 1110 to 1800. Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1973.

Wischnitzer, Mark. History of Jewish Crafts and Guilds. New York: Jonathan David Publ., 1965.

Wistrich, Robert. Antisemitism. The Longest Hatred. London: Methuen, 1991.

Yoshor, Moses M. The Chafetz Chaim. The Life and Works of Rabbi Israel Meir Kagan of Radin. Brooklyn, N.-Y.: Mesora Publ., 1997.

Zamoyski, Adam. The Polish Way. A Thousand-Year History of the Poles and Their Culture. London: John Murray, 1987.

Zborowski, Mark, Herzog Elizabeth. Life is with People. The Culture of the Shtetl. New York: Shocken Books, 1972.

Zinberg, Israel. A History of Jewish Literature: 12 vols. Cincinnati; New York: Hebrew Union College Press and Ktav, 1978.