Раз в час ущипнуть себя и произнести: «Я не сплю».

Взглянуть на свои руки. Пересчитать пальцы.

Посмотреть на часы, отвести взгляд, снова посмотреть на часы.

Сохранять спокойствие и сосредоточенность.

Думать о двери.

Когда со всем было покончено, уже почти светало. По темному холсту небес пролегла серая полоса, выписанная неровными мазками. Его джинсы были все в налипшей грязи и прелой листве, каждую косточку в тщедушном теле ломило: он успел взмокнуть и теперь ежился на холодном, пронизывающем ветру. Возврата не было. То, что он сделал, было ужасно, но необходимо. Конец и начало, два в одном, отныне и навеки связанные воедино. Он ожидал, что мир изменит свои цвета, подстроится под перемену, но и земля, и небо по-прежнему сохраняли приглушенные тона, и деревья даже не думали волноваться в гневе, и не рыдал в их кронах ветер, и не выли вдали сирены. Лес как лес, земля как земля. Он вздохнул полной грудью, и это ощущение оказалось на удивление приятным. Ощущение чистоты. Нового рассвета. Нового дня.

Он молча зашагал в сторону дома, черневшего в отдалении. Назад ни разу не оглянулся.

К тому времени когда Дэвид наконец приходит домой, я уже оставляю бесплодные попытки вычистить из-под ногтей забившуюся грязь. Поврежденная кожа под ногтевыми пластинами саднит. Когда хлопает входная дверь, внутри у меня словно что-то обрывается, вздымая откуда-то со дна души новую волну липкого страха, и какое-то время мы молча смотрим друг на друга с противоположных концов длинного коридора в нашем новом викторианском доме, разделенные полосой безупречно отполированного дерева. Потом он, слегка пошатываясь, направляется в гостиную. Я делаю глубокий вдох и иду за ним, вздрагивая от каждого сухого щелчка собственных каблуков по деревянным половицам. Только не бояться. Мне нужно все исправить. Нам нужно все исправить.

– Я приготовила ужин, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком жалобно. – Всего лишь бефстроганов. Он спокойно доживет до завтра, если ты вдруг уже поел.

Его взгляд устремлен в противоположную от меня сторону, на книжные полки, где нанятые для переезда люди уже успели расставить книги. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, как долго он отсутствовал. Этого времени мне хватило, чтобы убрать разбитое стекло, подмести и отмыть пол и привести в порядок сад. Ничто в доме больше не напоминает о недавней буре. Тщательно полощу рот после каждого бокала вина, выпитого в его отсутствие, чтобы он не почувствовал запаха. Он не любит, когда я пью. Бокал-другой в компании – еще куда ни шло. Ни в коем случае не в одиночестве. Но сегодня у меня просто не было сил удержаться.

Хотя вычистить грязь из-под ногтей до конца мне так и не удалось, я приняла душ, надела голубое платье и такого же цвета туфли на каблуках, слегка подкрасилась. Никаких следов слез и ссоры. Пусть все это останется в прошлом. Мы же решили начать все сначала. С чистого листа. Мы просто обязаны это сделать.

– Я не хочу есть.

Он поворачивается и устремляет на меня взгляд, полный молчаливого отвращения, и я с трудом подавляю желание закричать. Эта пустота даже хуже, чем его ярость. Все, что было создано мной с таким трудом, рушится на глазах. Не важно, что он опять пьян. Я хочу лишь, чтобы он снова любил меня, как когда-то. А он даже не замечает ничего из сделанного мной в его отсутствие. Как много всего я успела. Как хорошо я выгляжу. Как я стараюсь, стараюсь изо всех сил.

– Я иду спать, – заявляет он.

В глаза мне смотреть он избегает, и я понимаю, что он имеет в виду гостевую комнату. Всего два дня прошло с тех пор, как мы начали все сначала, а он уже не желает со мной спать. Я просто физически чувствую, как расширяются трещины в наших отношениях. Очень скоро они станут непреодолимыми. Он тщательно обходит меня по кривой, и мне отчаянно хочется коснуться его локтя, но я боюсь его возможной реакции. Кажется, я вызываю у него омерзение. А может, это омерзение к себе самому, выплескивающееся в мою сторону.

– Я люблю тебя, – произношу я тихо, ненавидя себя за эти слова.

Он ничего не отвечает и, пройдя мимо меня как мимо пустого места, нетвердым шагом поднимается по лестнице. Я слышу его удаляющиеся шаги, потом стук закрывшейся двери.

Некоторое время стою и тупо смотрю на место, где его уже нет, слушая, как рвется мое собранное из осколков сердце. Потом возвращаюсь на кухню и выключаю духовку. Не стану я оставлять этот несчастный бефстроганов на завтра. Он будет отравлен воспоминаниями о сегодняшнем дне. Ужин пошел насмарку. Наш брак пошел насмарку. Мне иногда кажется, что он хочет убить меня и покончить со всем этим. Избавиться от этой обузы. Наверное, где-то в глубине души я тоже хочу его убить.

Мне до смерти хочется налить себе еще бокал запретного вина, но я держусь. Я и так уже на грани слез и еще одного скандала просто не вынесу. Может, утром все снова будет в порядке. Я подменю начатую бутылку полной, и он ни о чем не догадается.

Смотрю на сад за окном, потом наконец выключаю наружное освещение и устремляю взгляд на собственное отражение в темном стекле. Я ведь красивая женщина. Слежу за собой. Почему он больше меня не любит? Почему все в нашей жизни не может быть так, как мне хотелось и мечталось, несмотря на все, что я для него сделала? У нас куча денег. Он выстроил карьеру своей мечты. Я всегда пыталась быть ему идеальной женой и создать для него идеальную жизнь. Ну почему он не может забыть прошлое?

Еще несколько минут я упиваюсь жалостью к себе, одновременно с этим протирая и полируя гранитные столешницы, потом делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Мне нужно выспаться. Как следует выспаться. Приму снотворное и отключусь. Завтра все будет по-другому. Не может не быть. Я прощу его. Я всегда его прощаю.

Я люблю моего мужа. Я полюбила его с первого же взгляда и буду любить до последнего вздоха. Я не отступлюсь. Просто не могу отступиться.

– «Давай без имен, ладно? И без подробностей о работе. И вообще, не будем о прозе жизни. Давай поговорим о настоящих вещах».

– Что, ты прямо так и сказала?

– Да. Ну, не совсем, – признаю`сь я. – Это он сказал.

Щеки у меня пылают. Два дня назад, за первым коктейлем, который, по-хорошему, в половине пятого пить было несколько рановато, это казалось романтичным. А сейчас больше походит на цитату из сопливой романтической комедии, причем не самого высокого пошиба. Тридцатичетырехлетняя женщина заходит в бар и клюет на сладкие речи мужчины ее мечты, который в итоге оказывается ее новым начальником. Господи, стыдоба-то какая. Надо же было так вляпаться.

– Ха, ну еще бы! – Софи заливается смехом и тут же спохватывается. – «О прозе жизни»! Вроде, ну, не знаю, того пустякового обстоятельства, что он женат. – Тут она видит мое лицо. – Прости. Я понимаю, что, строго говоря, это не смешно, и все-таки смешно. И я понимаю, что ты не слишком опытна по части мужчин и всего такого прочего, но как можно было после этого не понять, что он женат? Бог уж с ним, с тем, что он твой новый начальник. Это уже чистая невезуха.

– Это не смешно ни капельки, – говорю я, хотя сама улыбаюсь. – И вообще, по женатым мужикам у нас спец ты, а не я.

– Ну да.

Я так и знала, что разговор с Софи поднимет мне настроение. С ней весело. Вдвоем мы вечно хохочем. По профессии она актриса – хотя мы с ней никогда не обсуждаем, как так вышло, что за многие годы она так и не продвинулась дальше пары ролей трупов, – и, несмотря на свои многочисленные романы, давно и прочно замужем за каким-то музыкальным продюсером. Мы познакомились на курсах для беременных и, хотя жизнь у нас совершенно разная, сдружились. Уже семь лет прошло, а мы до сих пор пьем вино вместе.

– Ну, теперь ты тоже пошла по моей кривой дорожке, – озорно подмигивает она мне. – Спишь с женатым мужиком. Я сразу стала чувствовать себя не такой пропащей.

– Я с ним не спала. И я не знала, что он женат.

Последнее утверждение не вполне соответствует истине. Под конец вечера я была уже практически в этом уверена. Вот мы целуемся, хмельные от джина, он прижимается ко мне все настойчивей. Потом неожиданно отстраняется. В его глазах мелькает виноватое выражение. Он извиняется: «Я не могу». Надо быть совсем уж круглой дурой, чтобы не догадаться.

– Ладно, Белоснежка. Я просто радуюсь, что тебя почти затащили в койку. Сколько времени у тебя уже никого не было?

– Я совершенно не хочу об этом думать. От того, что ты вгонишь меня в еще большую тоску, легче мне не станет.

Снова прикладываюсь к бокалу. В очередной раз тянет закурить. Адам уложен в постель и крепко спит; теперь до завтрака перед школой он не шелохнется. Я могу расслабиться. Ему не снятся кошмары. Он не ходит во сне. Хоть в чем-то мне повезло.

– И вообще, это все Микаэла виновата, – продолжаю я. – Если бы она отменила встречу до того, как я там оказалась, ничего этого не случилось бы.

Впрочем, в словах Софи есть доля правды. Я уже сто лет даже не флиртовала с мужчинами, не говоря уж о том, чтобы с пьяных глаз целоваться. То ли дело она сама. Вечно окруженная новыми интересными людьми. Творческими личностями, которые живут как вольные птицы, пьют допоздна и ведут себя как подростки. Жизнь матери-одиночки в Лондоне, с горем пополам добывающей средства к существованию, работая секретарем на полставки у психиатра, не предполагает огромного числа возможностей куда-то ходить каждый вечер в надежде познакомиться с кем-то, не говоря уж о том, чтобы найти свою половинку, а «Тиндер» с «Матчем» и прочие сайты знакомств не для меня. Я, в общем-то, уже привыкла быть одна. Решила взять временную паузу от этого всего. А временная пауза взяла и превратилась в стиль жизни, хотя я его и не выбирала.

– Вот, это тебя взбодрит. – Софи вытаскивает из верхнего кармана своего красного вельветового жакета косяк. – Поверь мне, после того как ты курнешь, вся эта история покажется тебе куда более забавной. – Она усмехается при виде выражения моего лица. – Брось, Лу. Такое дело надо отметить. Ты превзошла самое себя. Склеила своего нового женатого начальника. Это гениально. Надо подкинуть кому-нибудь в качестве идеи для сценария фильма. Я могла бы сыграть себя.

– Отличная мысль. Деньги будут мне очень кстати, когда меня уволят.

Я не могу сопротивляться Софи, да и не хочу, и вскоре мы уже сидим на полу на балкончике моей крохотной квартирки с вином, чипсами и сигаретами, по очереди прикладываясь к самокрутке с травкой и хихикая.

В отличие от Софи, которая каким-то образом ухитряется до сих пор в чем-то оставаться подростком, в мою повседневную практику употребление анаши не входит – когда одна растишь ребенка, на это нет ни времени, ни денег, – но смеяться всяко лучше, чем рыдать, и я затягиваюсь сладковатым запретным дымком.

– Такое могло случиться только с тобой, – веселится она. – Так ты, говоришь, спряталась?

Я киваю, улыбаясь комичности ситуации в ее изложении.

– Мне просто ничего больше не пришло в голову. Я сбежала в туалет и отсиделась там. Когда я вышла, его уже не было. Он выходит на работу только завтра. Доктор Сайкс устраивал ему ознакомительный тур.

– В компании жены.

– Да, в компании жены.

Вспоминаю, как великолепно они выглядели вместе в тот краткий кошмарный миг моего прозрения. Красивая пара.

– И сколько же ты просидела в туалете?

– Двадцать минут.

– Ох, Лу.

Повисает молчание, потом вино и травка ударяют нам в голову, и нас пробивает на дикий смех. Несколько минут мы не можем успокоиться.

– Хотела бы я видеть твое лицо, – произносит наконец Софи.

– Ну а мне не очень хочется видеть его лицо, когда он увидит мое лицо.

Софи пожимает плечами:

– Это ведь он женат. Пусть ему и будет стыдно. Тебя ему упрекнуть не в чем.

Она пытается избавить меня от угрызений совести, но я по-прежнему чувствую легкие ее уколы вместе с потрясением. Я так и не отошла от впечатления: когда я увидела женщину рядом с ним, это было как удар под дых. А потом сломя голову бросилась прятаться. Его красавица-жена. Элегантная. Темноволосая, с оливковой кожей, чем-то неуловимо напоминающая Анжелину Джоли. Окружающий ее ореол таинственности. Стройность, граничащая с худобой. Полная противоположность мне. Она до сих пор стоит у меня перед глазами. Не могу представить, чтобы она стала в панике прятаться в туалете от кого бы то ни было. Встреча с ней задела меня неожиданно сильно, для одного-то пьяного вечера, и не только потому, что моя самооценка рухнула ниже плинтуса.

Дело в том, что он мне понравился – по-настоящему понравился. Я не могу сказать об этом Софи. О том, что я давным-давно уже так ни с кем не говорила. О том, какой счастливой я себя чувствовала, флиртуя с мужчиной, который отвечал мне тем же, и каким наслаждением было вспомнить, что такое предвкушение какого-то… обновления. Моя жизнь – это бесконечный день сурка. Я бужу Адама и отвожу его в школу. Если мне нужно на работу пораньше, закидываю его на утреннюю продленку. Если на работу не нужно, я могу часик побродить по комиссионкам в поисках случайных дизайнерских жемчужин, которые можно вписать в интерьер клиники – дорогой, но ни в коем случае не кричащий. Потом я готовлю, прибираюсь, хожу за покупками – и так до тех пор, пока Адам не возвращается домой, и тогда наступает время домашнего задания, ужина, купания, сказки на ночь и укладывания в постель для него и бокала вина и беспокойного сна для меня. Когда в выходные он уезжает к своему отцу, я слишком вымотана и не в силах заниматься чем-то более осмысленным, кроме как валяться на диване и пялиться в ящик. Мысль о том, что так я и буду жить, пока Адаму не исполнится по крайней мере пятнадцать, вызывает у меня тихий ужас, поэтому я предпочитаю об этом не думать. А потом встреча с тем самым мужчиной заставила меня вспомнить, как здорово что-то чувствовать. Быть женщиной. Вновь ощущать себя живой. Я даже хотела вернуться в тот бар и посмотреть, не заглянет ли он снова, чтобы найти меня. Но, разумеется, жизнь не романтическая комедия. К тому же он женат. А я повела себя как идиотка. Я не злюсь, мне просто грустно. Я не могу сказать Софи ничего этого, потому что тогда она начнет меня жалеть, а я этого не хочу. Лучше уж пусть считает, что это смешно. Это и в самом деле смешно. И я вовсе не сижу дома, оплакивая ночами свое одиночество, как будто нельзя жить полноценной жизнью и без мужчины. В общем и целом я довольна своей жизнью. Я взрослая женщина. Все могло бы быть гораздо хуже. Подумаешь, всего одна ошибка. Нужно жить дальше.

Я беру пригоршню чипсов. Софи делает то же самое.

– Худоба больше не в моде, – произносим мы синхронно и, засыпав чипсы в рот, вновь принимаемся давиться хохотом.

Я вспоминаю, как пряталась от него в туалете, в панике и растерянности. Умора. Вся эта история – сплошная умора. Конечно, завтра с утра, когда все выплывет наружу, мне, скорее всего, будет далеко не так весело, но пока что я могу смеяться сколько хочу. Над чем еще смеяться, если не над собственными промахами?

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я позже, когда бутылка вина уже распита и вечер плавно подходит к концу. – Крутишь романы? Разве ты не счастлива с Джеем?

– Ну конечно счастлива, – отвечает Софи. – Я люблю его. Я же не все время ему изменяю.

Скорее всего, это правда. Она ведь актриса, она иной раз любит преувеличить ради красного словца.

– Но зачем вообще это делать?

Как ни странно, мы вообще практически никогда не обсуждаем эту тему. Она знает, что мне это неприятно, не потому, что она изменяет мужу – это, в конце концов, ее дело, – просто я знакома с Джеем и он мне нравится. Он ей подходит. Без него она бы пропала. Как, собственно, и было до него.

– У меня потребность в сексе выше, чем у него, – произносит она наконец. – И вообще, брак – это не про секс. Брак – это про то, чтобы быть рядом со своим лучшим другом. Джей – мой лучший друг. Но мы вместе уже пятнадцать лет. Страсть остывает. Нет, конечно, мы все еще этим занимаемся иногда, но уже не так, как это было раньше. Появление ребенка тоже все меняет. Когда за многие годы уже привык смотреть друг на друга как на родителей, а не как на любовников, трудно вернуть былой огонь.

Я думаю о собственном непродолжительном браке. В нашем случае страсть угаснуть не успела. Но это не помешало моему мужу через четыре года уйти к другой. Нашему сыну тогда едва исполнилось два. Наверное, Софи права. Я-то никогда не считала моего бывшего, Иэна, своим лучшим другом.

– Как-то это все грустно.

Я действительно так считаю.

– Как думаешь, он когда-нибудь тебе изменял? – спрашиваю я.

– Ну, увлечения у него определенно бывали. Была одна певичка, с которой он когда-то давно работал. Думаю, между ними на какое-то время что-то возникло. Но в любом случае это на нас не отражалось. По крайней мере, так, чтобы это стало заметно.

В ее изложении это звучит так рассудительно. А я могу лишь думать о боли предательства, которую испытала, когда ушел Иэн. О том, как это сказалось на моей самооценке. О том, какой никчемной я себя чувствовала в первые дни. Какой уродливой. Мимолетный роман, ради которого он меня бросил, продлился не слишком долго, но легче от этого мне не стало.

– Мне никогда этого не понять, – вздыхаю я.

– У всех есть секреты, Лу, – говорит она. – У каждого человека должно быть право на свои секреты. Невозможно узнать о человеке совсем все до конца. Ты сойдешь с ума, если будешь пытаться.

С улыбкой я машу ему рукой, провожая на первый настоящий рабочий день в клинику. Старушка из соседнего дома, вышедшая прогуляться со своей маленькой и такой же дряхлой, как и она сама, собачонкой, одобрительно смотрит на нас. Мы всегда выглядим образцовой парой, Дэвид и я. Мне это нравится.

И тем не менее я вздыхаю с облегчением, когда закрываю за ним дверь и остаюсь в доме в полном одиночестве, пусть даже этот вздох кажется мне маленьким предательством. Мне нравится присутствие Дэвида, но наши отношения пока что не вернулись на ровные рельсы, и атмосфера между нами полна невысказанных слов. К счастью, в доме достаточно места и он может спрятаться в своем кабинете. Мы делаем вид, что все в полном порядке, осторожно обходя друг друга.

Впрочем, я действительно чувствую себя немного лучше, чем в тот день, когда он вернулся домой пьяным. На следующее утро мы это, разумеется, не обсуждали; в последнее время мы вообще воздерживаемся от обсуждений. Вместо этого я предоставила ему заниматься бумагами, а сама отправилась записывать нас обоих в дорогой местный спортклуб. Потом решила прогуляться по нашему новому респектабельному району, чтобы немного осмотреться. Я люблю понимать, что где находится. Наглядно представлять себе местность. Мне так комфортнее. Помогает расслабиться.

Гуляла я почти два часа, мысленно отмечая магазинчики, бары и рестораны, пока надежно не уложила их все в голове, чтобы в нужный момент можно было извлечь из памяти нужное. Купила в местной пекарне хлеба, а в гастрономической лавке – оливок, нарезанной ломтями ветчины, хумуса и вяленых помидоров – все это стоило совершенно неприличных денег и истощило мой скромный запас наличности – и устроила для нас двоих небольшой пикник в доме. Погода вполне позволяла расположиться на улице, но думаю, Дэвид пока еще не готов выходить в сад.

Вчера мы были в клинике, и я совершенно очаровала старшего партнера, доктора Сайкса, и прочих врачей и медсестер, которым нас представили. Люди клюют на красивую внешность. Это звучит тщеславно, но это правда. Дэвид как-то сказал мне, что присяжные склонны куда больше верить красивым людям на скамье подсудимых, нежели уродливым. Внешность – вопрос чистого везения, но я на собственном опыте убедилась, что она действительно способна творить чудеса. Можно даже почти ничего не говорить, лишь слушать и улыбаться, а люди будут из кожи вон лезть, чтобы сделать тебе приятное. Быть красавицей исключительно удобно. Отрицать это значило бы покривить душой. Я прикладываю все усилия к тому, чтобы сохранить свою красоту для Дэвида. Все, что я делаю, я делаю для него.

Новый офис Дэвида – второй по размеру в здании, насколько я могу судить. Примерно чего-то в этом роде я и ожидала, когда в своих мечтах рисовала себе, как он станет работать на Харли-стрит[1]. Пушистый кремовый ковер, солидный, как и полагается, письменный стол, сверкающая приемная – все здесь так и дышит роскошью. Привлекательная – если, конечно, вам по вкусу такой тип женщин – блондинка за тем самым столом куда-то скрылась еще до того, как нас успели познакомить. Мне это не понравилось, но доктор Сайкс, похоже, ничего не заметил: вещал что-то, вдохновленный смехом, которым я отвечала на его кошмарные потуги пошутить. Полагаю, я прекрасно держалась, учитывая то, какой силы душевная боль меня терзала. Дэвид, должно быть, тоже остался доволен, поскольку после этого он несколько смягчился.

Сегодня вечером мы приглашены к доктору Сайксу на что-то вроде неформального приветственного ужина. Я уже выбрала платье и придумала, как уложу волосы. Я решительно настроена сделать так, чтобы Дэвид гордился мной. Я способна быть хорошей женой. Женой нового партнера. Несмотря на все мои нынешние тревоги. Так спокойно, как сейчас, мне не было с тех самых пор, как мы переехали.

Бросаю взгляд на часы на стене, которые своим тиканьем нарушают мертвую тишину дома. Сейчас всего лишь восемь утра. Он, наверное, еще только подходит к офису. Звонка от него можно ждать не раньше половины двенадцатого. У меня уйма времени. Поднимаюсь на второй этаж, в нашу спальню, и ложусь на кровать прямо поверх покрывала. Спать я не собираюсь. Но глаза тем не менее закрываю. И представляю себе клинику. Офис Дэвида. Пушистый кремовый ковер. Стол полированного красного дерева. Крохотную царапинку в углу столешницы. Две узкие кушетки. Жесткие сиденья. Каждую мелочь. И делаю глубокий вдох.

– Ты сегодня очень хорошенькая, – замечает Сью почти изумленно, когда я снимаю пальто и вешаю его в служебной раздевалке.

Адам сказал мне точно то же самое – и точно таким же тоном. Когда я утром сунула ему в руку тост, перед тем как выходить в школу, на его личике отразилось недвусмысленное недоумение при виде моей шелковой блузки, не так давно купленной в комиссионке, и выпрямленных утюжком волос. О господи, я очень старалась, и сама это знаю. Но все это вовсе не ради него. Наоборот, в качестве оружия против него. Боевая раскраска. Нечто такое, за чем можно спрятаться. И потом, я так и не смогла уснуть; мне нужно было чем-то себя занять.

Обычно в такие дни я закидываю Адама на утреннюю продленку, прихожу в клинику первой и встречаю всех свежесваренным кофе. Но сегодня, разумеется, Адам встал не с той ноги и был недоволен всем подряд, потом никак не мог отыскать свой левый ботинок. Поэтому, хоть я и была готова к выходу куда раньше обычного, в школу мы все равно неслись переругавшись и успели впритык.

На лице у меня сияла улыбка, хотя ладони вспотели и меня слегка мутило. Кроме того, по пути от школы до клиники я выкурила три сигареты подряд, хотя обычно стараюсь не курить до обеденного перерыва. Но это как посмотреть. До перерыва я держусь только в собственном воображении, в реальности же, как правило, все-таки выкуриваю сигаретку по пути на работу.

– Спасибо, – отвечаю я на комплимент Сью. – Адам на выходные у отца, так что, возможно, после работы я пойду куда-нибудь пропустить стаканчик-другой.

Пожалуй, и правда пропустить после работы стаканчик-другой мне будет совершенно необходимо. Делаю себе мысленную пометку написать Софи сообщение с предложением встретиться. Разумеется, она согласится. Ей до смерти любопытно будет узнать развязку этой комедии положений. Изо всех сил пытаюсь говорить обычным тоном, но собственный голос кажется мне чужим. Нужно взять себя в руки. Я веду себя как дура. Он куда в худшем положении, чем я. Это ведь не я посягала на супружескую измену. Впрочем, все эти попытки себя убедить никак не отменяют того факта, что я такими вещами не занимаюсь. Для меня, в отличие от Софи, они отнюдь не норма жизни, и от всего этого мне просто тошно. В душе у меня творится полный раздрай, и я никак не могу остановиться на чем-то одном. Может, во всей этой ситуации и нет моей вины, но я все равно чувствую себя полной дешевкой и дурой, и весь этот коктейль щедро приправлен виной и злостью. Первый намек на потенциальный роман за черт знает сколько лет – и тот оказался пустышкой.

И все же, несмотря на все это и на воспоминание о его красавице-жене, в глубине души перспектива увидеть его снова вызывает у меня радостное возбуждение. Я чувствую себя прямо-таки как подросток в предвкушении свидания.

– Все на совещании до десяти тридцати, во всяком случае, так сказала мне Илейн, – сообщает Сью. – Так что пока можно расслабиться. – Она открывает сумку. – Я не забыла, что сегодня моя очередь. – (На свет божий появляются два промасленных бумажных пакета.) – Пятничные сэндвичи с беконом.

Я так радуюсь этой паре часов отсрочки, что с воодушевлением хватаю сэндвич. По тому, что самый яркий момент моей рабочей недели – это пятничный завтрак, можно сделать закономерный вывод, насколько скучная и размеренная у меня жизнь. И все же в ней есть место бекону. Не все так плохо. Набрасываюсь на сэндвич, смакуя пропитанный маслом теплый хлеб и солоноватое мясо. Я из тех, кто ест, когда нервничает. Хотя, будем честны, я просто из тех, кто ест. Когда нервничает, когда расстроен, когда счастлив. Мне все едино. Нормальные люди в процессе развода теряют килограммы. У меня все было с точностью до наоборот.

Официально наш рабочий день начинается только через двадцать минут, так что мы устраиваемся за маленьким столиком и пьем чай, и Сью рассказывает мне про ужасный артрит ее мужа и про однополую пару, которая живет с ними по соседству и, кажется, беспрестанно занимается сексом. Я улыбаюсь и позволяю ее журчащему голосу обволочь меня, изо всех сил стараясь не подпрыгивать всякий раз, когда в дверном проеме на том конце коридора мелькает чья-то тень.

Не замечаю выползший из сэндвича кетчуп, пока не становится слишком поздно. И вот уже ярко-красное пятно красуется на моей кремовой блузке, прямо посреди груди. Сью, всплеснув руками, немедленно подскакивает ко мне и принимается поспешно промокать его салфетками, а потом влажной тряпочкой, но все ее старания приводят лишь к тому, что чуть ли не половина блузки начинает просвечивать, а розоватое пятно по-прежнему предательски проступает на ткани. Лицо у меня пылает, шелк липнет к спине. Отличный день, с самого утра все наперекосяк. Я уже это чувствую.

Со смехом отмахиваюсь от ее попыток привести меня в порядок и иду в туалет, где пытаюсь подставить мокрое пятно под сушилку для рук. Высушить блузку до конца не удается, но, по крайней мере, из-под нее больше не просвечивает мой слегка застиранный кружевной лифчик. И на том спасибо.

Против воли смеюсь над собой. Кого я пытаюсь обмануть? Это просто-напросто не мое. Я чувствую себя куда уверенней, обсуждая последнюю серию «Ботов-спасателей» или «Ужасного Генри» с Адамом, нежели пытаясь изображать умудренную жизнью современную женщину. Ноги у меня уже болят от двухдюймовых каблуков. Я всегда считала, что это нечто такое, что приходит с возрастом, – умение ходить на высоких каблуках и всегда хорошо одеваться. А выясняется, что – во всяком случае, для меня – это был всего лишь мимолетный этап моей тусовочной жизни, когда мне было чуть за двадцать, а теперь мой удел – джинсы, свитеры, кеды и вечный хвостик на голове. И в качестве дополнительного аксессуара – черная зависть к тем, кто до сих пор находит в себе силы рыпаться. К тем, у кого есть причина рыпаться.

«Она-то наверняка носит высокие каблуки, – думаю я, оправляя одежду. – Дура ты дура. Ходила бы и дальше в брюках и туфлях на плоской подошве».

Сегодня утром нам никто не звонит. Пытаясь отвлечься от стрелки часов, которая неумолимо ползет к десяти тридцати, выделяю в системе файлы пациентов, записанных на понедельник, и составляю список тех, кто должен прийти на прием до конца недели. Ему уже передали копии карточек самых сложных пациентов, но я хочу показать себя квалифицированным сотрудником, поэтому готовлю все карточки по списку. Затем распечатываю всю электронную корреспонденцию, которая, на мой взгляд, может представлять какую-либо ценность или важность или же была оставлена менеджментом без внимания. После чего печатаю и ламинирую список контактных телефонов ближайшей больницы, полицейского участка и разных прочих организаций, которые могут ему понадобиться. Как ни странно, все это в самом деле действует на меня успокаивающе. Образ мужчины-из-бара меркнет в памяти, превращаясь в образ моего начальника. При этом его лицо пугающе сливается с лицом старого доктора Кэдигена, которого он сменил.

В десять я отношу распечатки ему на стол и раскочегариваю кофеварку в углу, чтобы к приходу его уже ждал свежесваренный кофе. Потом проверяю, не забыла ли уборщица поставить в маленький холодильник, замаскированный под шкафчик на манер отельного мини-бара, свежее молоко и есть ли в сахарнице сахар. Покончив с этим, поддаюсь искушению взглянуть на фотографии в серебристых рамках у него на столе. Их всего три. На двух изображена его жена, на третьей, совсем старой, они вдвоем. Она привлекает мое внимание, и я беру ее в руки. Он тут совсем другой. Совсем юный. Ему здесь от силы лет двадцать. Они сидят на большом кухонном столе и, обнявшись, над чем-то смеются. Оба кажутся такими счастливыми, такими юными и беспечными. Его взгляд прикован к ней, как будто важнее нет ничего во всем мире. На фотографии у нее длинные волосы, но, в отличие от двух других, тут они не собраны в пучок на затылке. Даже в футболке с джинсами она выглядит непринужденно красивой. У меня щемит сердце. Она-то наверняка никогда не заляпывает одежду кетчупом.

– Прошу прощения?

Тот самый голос с легким шотландским акцентом застает меня врасплох; я едва не роняю фотографию, потом поспешно пытаюсь поставить ее обратно на стол и невольно смахиваю с него аккуратную стопку бумаг. На пороге стоит он собственной персоной. Только что съеденный сэндвич с беконом подступает обратно к горлу. О господи, я и забыла, как сногсшибательно он выглядит. Почти белокурые волосы, блеску которых я могу только завидовать. Достаточно длинные надо лбом, чтобы можно было запустить в них пальцы, но при этом не выглядят неряшливо. Синие глаза, проникающие прямо в душу. Кожа, к которой так и хочется прикоснуться. Я с усилием сглатываю. Он из разряда тех самых мужчин. Просто потрясающий. Лицо у меня пылает.

– Ты… вы же должны были до половины одиннадцатого быть на совещании, – лепечу я, готовая провалиться сквозь ковер прямо под землю в огненную геенну стыда.

Меня застукали в его кабинете разглядывающей фотографии его жены, точно какую-то полоумную преследовательницу. Господи боже мой.

– Господи боже мой, – произносит он, точно подслушав мои мысли. С его лица сходит вся краска, глаза расширяются. Вид у него потрясенный и ошарашенный одновременно. – Это ты… вы.

– Послушайте, – говорю я, – между нами ничего не было, мы просто слегка перебрали и увлеклись, но это ведь был всего лишь поцелуй, и, поверьте, я совершенно не собираюсь никому об этом рассказывать. Думаю, если мы оба постараемся забыть о том, что произошло, у нас не будет никаких причин враждовать и никто ни о чем не узнает…

Слова льются у меня изо рта бессвязным потоком, и я не в силах остановить их. Чувствую, как под слоем тонального крема на лице от смущения выступают капельки пота.

– Но, – он с наполовину озадаченным, наполовину встревоженным видом торопливо закрывает за собой дверь, и я не могу его винить, – что вы вообще здесь делаете?

– Ой… – Впопыхах я позабыла сказать самое главное. – Я ваш секретарь и администратор. Три дня в неделю. Вторник, четверг и пятница. Пришла положить вам на стол кое-какие бумаги и увидела… – киваю на фотографии. – Ну и в общем…

Замолкаю, не в силах произнести «я рассматривала вас и вашу красавицу-жену, как сумасшедшая психопатка».

– Вы – мой секретарь?! – У него делается такое выражение лица, как будто он получил удар под дых. – Вы?!

Нет, это, пожалуй, даже не под дых. Это, пожалуй, несколько ниже. Мне даже становится его немного жалко.

– Я все понимаю. – Пожимаю плечами и строю, без всякого сомнения, омерзительную комическую мину. – Какова вероятность такого совпадения?

– Когда я месяц назад приходил поговорить к доктору Кэдигену, тут была другая женщина. Не вы.

– Постарше, такая немного чопорного вида? Это Мария. Она закрывает оставшиеся два дня. Ей уже пора на пенсию, но она работает здесь лет сто, и доктор Сайкс ее любит.

Он так и стоит у самой двери. Ему явно нелегко переварить все происходящее.

– Я в самом деле ваш секретарь, – произношу я уже медленней. И спокойнее: – Я вовсе не безумная преследовательница. Поверьте, мне тоже не так легко. Я видела вас вчера, когда вы заходили. Мельком. Потому что потом я спряталась.

– Вы спрятались?

Он делает паузу, обдумывая услышанное. Этот миг, кажется, длится вечно.

– Да, – подтверждаю я и, как будто для того, чтобы сделать свой позор полным, добавляю: – В туалете.

Повисает долгая пауза.

– Честно говоря, – произносит он наконец, – я, вероятно, тоже спрятался бы.

– Если бы мы оба спрятались в туалете, это вряд ли помогло бы нам добиться желаемой цели.

Он вдруг смеется коротким отрывистым смехом.

– Да уж, надо полагать. А вы очень забавная. Я это помню.

Он подходит к столу и принимается рассматривать бумаги, которые я на нем разложила, и я автоматически отхожу в сторону.

– В общем, сверху лежит распечатка со списком файлов, которые вам необходимо просмотреть к понедельнику. Кофе в…

– Я очень сожалею о случившемся, – говорит он, вскидывая на меня свои невероятные синие глаза. – Вы, наверное, считаете меня скотиной. Я лично считаю, что я скотина и есть. Обычно я не… в общем, я пришел туда вовсе не в поисках приключений и не должен был делать то, что я сделал. Чувствую себя ужасно. Не знаю, что на меня нашло. Я действительно не склонен к подобным вещам. Мое поведение непростительно.

– Мы выпили лишнего, вот и все. Вы не сделали ничего ужасного. Совершенно ничего.

«Я не могу»…

Помню, как он со стыдом в голосе отстранился от меня и вышел на улицу, сбивчиво извиняясь. Может быть, потому я и не в силах слишком плохо о нем думать. В конце концов, это был всего лишь поцелуй. Он не виноват, что я своей глупой головой навоображала нечто большее.

– Вы остановились, и это главное. Это совершенно ничего не значит. Честное слово. Давайте все забудем. Начнем с сегодняшнего дня. Мне не больше вашего нравится это неловкое положение, правда.

– Вы спрятались в туалете.

Его синие глаза светятся проницательностью и теплотой.

– Да, и лучший способ сделать так, чтобы я перестала смущаться, – никогда больше не упоминать об этом, – ухмыляюсь я.

Он по-прежнему мне нравится. Да, он допустил глупую ошибку, поддавшись сиюминутному искушению. Могло быть и хуже. Он мог провести у меня ночь. Я какое-то время обдумываю эту возможность. Ну да, в краткосрочной перспективе это было бы здорово, зато в долгосрочной куда как хуже.

– Ладно, значит, друзья? – говорит он.

– Значит, друзья. – Рукопожатием наш договор мы не скрепляем. Для физического контакта еще рано. – Я Луиза.

– Дэвид. Рад с вами познакомиться. Как полагается. – И вновь между нами на миг возникает неловкое замешательство, потом он потирает ладони одна о другую и опять устремляет взгляд на заваленный бумагами стол. – Судя по всему, сидеть сложа руки вы мне позволять не собираетесь. Кстати, вы местная?

– Да. Ну, то есть я прожила здесь десять с лишним лет, не знаю уж, дает ли мне это право считаться местной.

– Не могли бы вы рассказать мне про здешнюю округу? О проблемах и горячих точках. Социальное неравенство, все такое прочее? Я хотел проехаться по району, но с этим придется немного повременить. У меня на сегодня запланирована еще одна встреча с кем-то из больницы, потом ранний ужин с другими партнерами.

– Ну, общее представление я вам дать точно могу. Мнение дилетанта, так сказать.

– Отлично. Это именно то, что мне нужно. Я подумываю время от времени устраивать по выходным сеансы психологической помощи на добровольных началах, так что было бы неплохо получить точку зрения местного жителя относительно возможных причин зависимостей, характерных для района. Это моя специализация.

Я слегка ошарашена. Не знаю ни одного другого доктора, который в свое свободное время занимался бы подобной деятельностью. Это дорогая частная клиника. Какие бы проблемы ни были у наших клиентов, от недостатка средств они точно не страдают, а все партнеры – эксперты в своих областях. Они, разумеется, принимают кого-то по направлениям, но чтобы идти в народ и работать бесплатно?

– Ну, это же север Лондона, так что район у нас в общем и целом довольно благополучный, – говорю я. – Но к югу от того места, где я живу, есть большой массив социального жилья. Вот там проблем выше крыши. Высокий процент безработицы среди молодежи. Наркотики. И все прочее в том же духе.

Мы разговариваем еще примерно с час; я рассказываю ему про школы и поликлиники, про пабы с самой дурной репутацией, про подземный переход под железной дорогой, где за последний год случилось три поножовщины и где все запрещают своим детям появляться без взрослых, потому что наркоманы ходят туда за дозой и прямо там же и вмазываются. Сама дивлюсь, сколько всего, оказывается, я знаю про наш район и сколько подробностей собственной жизни успеваю выложить. Когда он сверяется со временем и останавливает меня, ему известно не только о том, что я в разводе, но и про Адама, и про то, в какую школу он ходит, и про то, что моя подруга Софи живет в престижном доме старой постройки в двух шагах от замечательной средней школы. Я все еще говорю, когда он бросает взгляд на часы и вид у него становится слегка напряженный.

– К сожалению, на этом я вынужден закончить. Но это было очень увлекательно.

Вся карта исписана маркером, кроме того, он делал себе пометки на листке бумаги. Почерк у него кошмарный. Настоящие врачебные каракули.

– Что ж, надеюсь, я вам помогла.

Беру свою кружку и отхожу в сторону. Только сейчас поняла, как близко друг к другу мы стояли все это время. Между нами вновь повисает неловкость.

– Очень помогли. Спасибо вам большое. – Он вновь смотрит на часы. – Мне просто нужно позвонить моей… – он мнется. – Мне нужно позвонить домой.

– Вы вполне можете произнести слово «жена» вслух, – улыбаюсь я. – Меня не разорвет на куски.

– Простите. – Он явно испытывает куда большую неловкость, чем я. Впрочем, так оно и должно быть. – И спасибо вам. За то, что не считаете меня сволочью. Ну или, по крайней мере, не показываете, что считаете меня сволочью.

– Всегда пожалуйста.

– Вы считаете, что я сволочь?

Я ухмыляюсь:

– Если я вам понадоблюсь, буду у себя за столом.

– Я это заслужил.

Что ж, думаю я, возвращаясь за свой стол и дожидаясь, когда перестанет гореть лицо, – с учетом всех обстоятельств могло быть гораздо хуже. Опять же на работу мне теперь только во вторник. К тому времени все уже устаканится, житейские жернова перемелют этот маленький неловкий эпизод в муку. Уговариваю себя не думать об этом. У меня впереди роскошные сибаритские выходные, которые я намерена посвятить исключительно себе, любимой. Буду валяться на диване, поглощать дешевую пиццу и мороженое, а может, даже устрою себе марафонский просмотр какого-нибудь сериала.

Следующая неделя – последняя в учебном году, на носу летние каникулы. Буду водить Адама в гости к друзьям и принимать его приятелей у нас, выкладывать из своей зарплаты бешеные деньги за то, чтобы он был присмотрен, пока я на работе, и ломать голову, чем бы таким интересным его занять, чтобы он не сидел, уткнувшись в айпад или в телефон и до одури играя в игры, в то время как я пытаюсь успеть все сразу, чувствуя себя при этом никудышной матерью. Хорошо хоть Адам – не ребенок, а подарок. С ним никогда не соскучишься, и, даже когда он скандалит, я люблю его так сильно, что сердце у меня готово разорваться от нежности.

«Адам – единственный мужчина в моей жизни, – думаю я, глядя на дверь кабинета Дэвида и лениво представляя, какие милые глупости он сейчас нашептывает в трубку своей жене. – Никого другого мне не надо».

Это здание во многом напоминает Адели дом. По крайней мере тот, каким он был прежде. Он тоже похож на остров, затерянный в океане окружающей земли. Интересно, кто-то из них – доктора, адвокаты ее покойных родителей или Дэвид – обратил на это внимание, прежде чем на долгие месяцы упечь ее сюда, в это заведение в глуши, в самом сердце Северного нагорья? Задумался ли хоть один из них, как мучительно ей будет возвращаться мыслями к дому, который навеки для нее потерян?

Он очень старый, этот дом, она не знает точно, сколько ему лет, но построен он из крепкого серого шотландского кирпича, которому нипочем разрушительное время. Видимо, кто-то передал его в дар трастовому фонду клиники Вестландз, а может, он принадлежит кому-то из членов правления, или еще что-нибудь в этом роде. Она не интересовалась этим вопросом, да и, по правде говоря, ей все равно. Она не может представить, чтобы в этом доме жила одна семья. В конце концов они использовали бы всего несколько комнат, как ее собственная семья в их доме. Большие мечты, маленькие люди. Кому нужен огромный дом? Чем его заполнять? Дом должен быть заполнен любовью, а в некоторых домах – включая и ее собственный, каким он был когда-то, – любовь теплится так слабо, что не хватает даже на то, чтобы их обогреть. В реабилитационном центре у всех этих комнат по крайней мере есть смысл. Она усилием воли отгоняет воспоминания о том, как девчонкой сломя голову носилась по коридорам и лестницам, играя в прятки и заливаясь смехом, практически предоставленная самой себе. Лучше уж думать, что их дом просто был слишком большим. Лучше утешаться воображаемой правдой, чем страдать от реальных воспоминаний.

Прошло уже три недели, а она по-прежнему словно в тумане. Все твердят ей, что необходимо прожить свое горе. Но она здесь не для этого. Она должна спать. А она не хочет. Перед тем как ее отправили сюда, она на протяжении многих дней и ночей накачивалась кофе, «Редбуллом» и прочими всевозможными стимуляторами, лишь бы только не спать. Они заявили, что для человека, который только что потерял родителей, она «ведет себя ненормально». И отказ от сна – это было еще самое малое. Интересно, откуда они взяли, какое поведение в подобных обстоятельствах нормально, а какое нет? Кто провозгласил их экспертами в этом вопросе? И да, они хотели, чтобы она спала. Но как она может все объяснить?

Сон – это освобождение, обернувшееся против нее самой, змея, исподтишка жалящая в темноте.

Ее, надо полагать, поместили сюда ради ее же собственного блага, и тем не менее ее до сих пор не отпускает ощущение предательства. Она согласилась поехать лишь потому, что этого хотел Дэвид. Она терпеть не может, когда он волнуется, и этот месяц – это самая малая жертва, на которую она может пойти ради него после всего, что он для нее сделал. Ее герой.

Она не делает ровным счетом никаких попыток вписаться, вопреки собственным заверениям, которые раздает Дэвиду и адвокатам. Честно посещает групповые занятия и дисциплинированно ходит на беседы – хотя там главным образом слушает – с психологами, несмотря на то что не вполне уверена в их профессионализме. Слишком уж тут все по-хипповски. Разводят тут сюси-пуси, как сказал бы папа. Этот подход не понравился ему, еще когда она впервые попала на лечение, много лет назад, и смириться с ним теперь значило бы разочаровать его. Она лично предпочла бы лечь в нормальную клинику, но ее адвокаты сочли это не лучшей идеей, и Дэвид тоже. Вестландз еще можно считать санаторием, если же станет известно, что ее упекли в психиатрическую лечебницу, это может плохо отразиться на бизнесе ее отца. Потому она здесь, одобрил бы это отец или нет.

После завтрака большинство здешних обитателей, или пациентов, или как там их можно назвать, отправляются на прогулку. День для прогулок самый что ни на есть подходящий: погода не слишком жаркая и не слишком прохладная, на небе ни облачка, воздух дышит свежестью, и на мгновение Адель подмывает присоединиться к ним и тоже прогуляться чуть поодаль от всех в одиночестве. Но при виде радостных лиц собравшихся на крыльце она передумывает. Она не заслуживает быть счастливой. Она была счастлива, и к чему это все привело? И потом, физическая деятельность утомит ее, а она не хочет спать ни секундой больше, чем это необходимо. Она и так слишком легко погружается в сон.

Она задерживается ровно настолько, чтобы увидеть разочарование на лице длинноволосого руководителя группы, Марка («Мы тут все обращаемся друг к другу по именам, Адель»), когда она отрицательно качает головой. Потом она разворачивается и, не обращая на них больше никакого внимания, идет за дом, к озеру.

Неторопливым шагом она преодолевает примерно половину пути и тут футах в двадцати видит его. Он сидит под деревом и плетет венок из ромашек. Она невольно улыбается, до того нелепое это зрелище: нескладный подросток в футболке с гиковским принтом и в джинсах – темные волосы упали на глаза, – с головой ушедший в занятие, за которым обычно можно застать исключительно маленьких девочек. И немедленно чувствует себя виноватой из-за этой улыбки. Она вообще не должна улыбаться. На мгновение она застывает в нерешительности, обдумывая, не пойти ли ей обратно, но тут он вскидывает глаза и замечает ее. Потом, немного помедлив, машет ей рукой. Теперь у нее нет другого выбора, кроме как подойти; впрочем, она не против. Он здесь единственный, кто ее интересует. Она слышала его по ночам. Его крики и бессвязное бормотание, лишенные всякого смысла. Грохот, когда он натыкается на предметы обстановки. Топот встревоженных медсестер, спешащих вернуть его обратно в постель. Знакомая история. Она отлично помнит все это сама. Ночные кошмары.

– Значит, тебе не особенно нравятся групповые сеансы объятий на болотах? – интересуется она.

Его лицо, кажется, состоит из сплошных углов, словно чужое, на вырост. Однако же он приблизительно ее ровесник, может, на год старше, лет восемнадцати, хотя на зубах у него все еще стоит железный частокол брекетов.

– Не-а. Ты, судя по всему, тоже не любительница?

Он слегка шепелявит.

Она качает головой, испытывая неловкость. С самого своего появления здесь она ни с кем не заводила вот таких ни к чему не обязывающих разговоров.

– Очень тебя понимаю. У меня нет ни малейшего желания приближаться к Марку. У него там в этом его хвосте, наверное, целый рассадник вшей. На прошлой неделе он три дня подряд ходил в одной и той же рубахе. Надо же быть таким неряхой.

Адель снова улыбается, но на этот раз не спешит согнать улыбку с лица. Она не планировала задерживаться, но неожиданно для себя самой обнаруживает, что уже сидит на траве рядом с ним.

– Ты – та самая девушка, которая рисует огонь, – произносит он утвердительно. – Я видел тебя на занятиях арт-терапией.

Он устремляет на нее взгляд, и у нее мелькает мысль, что глаза у него еще более ярко-синие, чем у Дэвида. Впрочем, может быть, так просто кажется, потому что кожа у него очень бледная, а волосы почти черные. Он вплетает в венок очередную ромашку.

– Я тут подумал. Может, тебе лучше рисовать воду? Это могло бы иметь лучший терапевтический эффект. Тогда можно было бы сказать им, что огонь на твоих рисунках символизирует твое горе и то, что случилось, а вода – твое избавление от этого. Как будто бы ты смываешь все это с себя.

Он говорит торопливо, почти тараторит. Видимо, мозг у него работает очень быстро. Ее же собственные мысли кажутся ей больше похожими на патоку.

– Зачем мне все это надо? – недоумевает она.

У нее не получается представить, как она смывает все это с себя.

– Чтобы они отвязались от тебя с требованием открыться. – Он ухмыляется и подмигивает ей. – Подбрось им что-нибудь, и они оставят тебя в покое.

– А ты, похоже, большой спец в этих делах.

– Я уже бывал в подобных местах. Так, давай-ка сюда руку.

Она послушно протягивает ему руку, и он надевает ей на запястье ромашковый браслет. Он кажется совершенно невесомым, не то что подарок Дэвида – массивные часы, которые оттягивают ей запястье другой руки. Это выглядит так трогательно, что на долю секунды она забывает о своих страхах и угрызениях совести.

– Спасибо.

Какое-то время они сидят молча.

– Я читал про тебя в газетах, – произносит он наконец. – Жаль, что так вышло с твоими родителями.

– Мне тоже, – отзывается она и спешит переменить тему. – А ты – тот самый парень с ночными кошмарами, который ходит во сне.

Он фыркает:

– Да, прости. Я знаю, что мешаю окружающим спать.

– У тебя это недавно? – интересуется Адель.

Может, он такой же, как она? Ей очень хотелось бы встретить кого-то такого же. Кого-то, кто понял бы ее.

– Нет, у меня это было всегда. Сколько себя помню. Только я здесь не из-за этого. – Он засучивает рукав. Бледную кожу испещряют еле заметные следы уколов. – Дурные привычки.

Он растягивается на траве, опершись на локти и вытянув ноги перед собой, и она следует его примеру. Солнышко ласково пригревает ее лицо, и впервые за все время это не вызывает у нее мыслей о языках пламени.

– Они считают, что наркотики и мои странные сны как-то связаны, – продолжает он. – И постоянно расспрашивают меня о том, что мне снится. Тупость несусветная. Я уже готов начать выдумывать всякую чепуху.

– Грязные эротические сны с участием Марка, – подает идею она. – Например, с той толстухой из столовой, которая никогда не улыбается.

Он смеется, и она тоже. Господи, до чего же приятно по-нормальному с кем-то поговорить. С кем-то, кто не переживает за нее. Не пытается ее раскусить.

– Говорят, ты отказываешься спать? – спрашивает он, щурясь. – Потому что ты спала, когда все произошло, и не проснулась вовремя.

Он произносит это небрежным тоном. Как будто они обсуждают всякую ерунду. Телешоу. Музыку. Никак не пожар, в котором погибли ее родители. Пожар, который наконец-то вдохнул хоть какую-то искру тепла в могильный холод их дома.

– Я думала, им нельзя сплетничать про нас.

Она устремляет взгляд на сверкающую в лучах солнца озерную гладь. Ее красота завораживает. Адель начинает клонить в сон.

– Они ничего не понимают, – говорит она.

Он снова издает отрывистый смешок, больше похожий на фырканье.

– А ты чего от них ожидала? Они же тупые как пробка, все до единого. Но что именно в твоем случае они не понимают?

Над самой поверхностью воды проносится какая-то птица; ее острый клюв вспарывает водную гладь. Интересно, кого она пытается поймать?

– Я сплю не так, как все нормальные люди, – произносит она в конце концов.

– Как это?

Она усаживается прямо и устремляет на него взгляд. Кажется, он ей нравится. Наверное, есть какой-то другой способ разобраться со всем этим дерьмом. Способ, который поможет и ему тоже. Она в этом не признается, но и она тоже в подобном месте не впервые. И опять из-за проблем со сном. В первый раз это было по поводу лунатизма и ночных кошмаров, когда ей было восемь, а теперь вот из-за того, что она вообще не желает спать.

Сон, вечно этот сон. Ложный сон, настоящий сон. Видимость сна.

А за всем этим кроется то, о чем она никогда не сможет никому рассказать. Попробуй она это сделать, ее упекут в психушку до конца жизни. В этом она уверена.

– Плети им всякую чушь, чтобы они от тебя отстали. А я помогу тебе избавиться от ночных кошмаров. От меня будет куда больше толку, чем от них.

– Ладно, – соглашается он, явно заинтригованный. – Но за это тебе придется нарисовать несколько картин с водой, которую ты рисовать не хочешь. Забавно будет посмотреть, как они полопаются от гордости за то, что спасли тебя.

– По рукам, – говорит она.

– По рукам.

Они скрепляют свою сделку рукопожатием, и в солнечном свете желтые сердцевинки ромашек у нее на запястье вспыхивают золотом. Адель вновь устраивается на траве, опершись на локоть и наслаждаясь щекотным прикосновением лепестков к коже. Какое-то время они просто молча лежат рядышком, радуясь погожему деньку и в отсутствие глаз строгих наблюдателей.

Она обзавелась другом. Ей не терпится поскорее рассказать об этом Дэвиду.

Я не сплю с самого рассвета, но так и лежу, не шелохнувшись. Мы оба лежим на боку, во сне он закинул на меня руку, и, несмотря на сердечную боль, это приятное ощущение. В ее тяжести есть что-то покровительственное. Это напоминает мне самые первые дни. Кожа у него на предплечье гладкая и безволосая там, где ее испещряют глянцевитые шрамы; он прячет их под одеждой, но мне нравится на них смотреть. Они напоминают мне о том, кто он такой под слоем всего наносного. Мужчина, отважно бросившийся в огонь ради спасения любимой девушки.

Сквозь щели в ставнях с шести утра пробиваются солнечные лучи, расчерчивая деревянные половицы неровными золотистыми полосами. Я знаю, что начинается еще один замечательный день. Во всяком случае, за пределами этих стен. Боясь пошелохнуться под тяжестью руки Дэвида, перебираю вчерашние воспоминания. Ужин у доктора Сайкса прошел с успехом. В общем и целом я нахожу психиатров скучными и предсказуемыми, но я пустила в ход свое очарование и покорила всех своим остроумием, в этом у меня нет никаких сомнений. Даже их жены подошли к Дэвиду сказать, как ему повезло с женой.

Я горжусь собой. Хотя это стоило мне немалых усилий – днем пришлось пробежать пять миль на беговой дорожке в спортклубе, а потом еще хорошенько выложиться на тренажерах, чтобы успокоиться. Зато когда Дэвид вернулся с работы, я пребывала в хорошем расположении духа, и тренировка еще больше этому способствовала. Вечер в компании прошел блестяще, без сучка и задоринки, и мы так успешно изображали безоблачно счастливую пару, что на миг даже вновь поверили в это сами. Ночью мы впервые за много месяцев занимались сексом, все было не совсем так, как я люблю, но я издавала все полагающиеся звуки и изо всех сил старалась быть страстной и уступчивой. Прижиматься к нему, чувствовать его внутри себя было так хорошо, несмотря даже на то, что он ни разу не посмотрел мне в глаза и, откровенно говоря, был сильно пьян.

Я ограничилась всего парой бокалов, а вот Дэвид отнюдь нет. В гостях он держал себя в руках и был навеселе ровно настолько, чтобы не нарушать приличий. До тех пор пока мы не вернулись домой, где он плеснул себе весьма щедрую порцию бренди и торопливо проглотил ее, видимо, в надежде, что я не замечу. Я заметила, но, разумеется, ничего не сказала, хотя имела на то полное право.

Вообще-то, раз уж мы решили начать все с чистого листа, ему следовало бы завязать со спиртным. Даже он понимает, что нельзя быть психиатром, специализирующимся на разного рода пагубных привычках и зависимостях, если у тебя самого проблемы с алкоголем. А впрочем, похоже, действительно заинтересован в том, чтобы начать все с чистого листа, лишь один из нас.

В нашем браке все и всегда контролирует Дэвид. Он заботится обо мне. Кто-то по внимательном наблюдении сказал бы, что он подавляет меня, и был бы прав, но временами я думаю, что из нас двоих умнее я, а не он. Его твердый член упирается мне в спину, и я аккуратно меняю положение, прижимаясь к нему сильнее и распаляя себя, пристраиваюсь к нему так, чтобы его плоть оказалась между моими ягодицами, зажимаю ее между ними и потихоньку направляю в то запретное место, где это доставляет мне наибольшее удовольствие. Может, во сне он будет более покладистым. Но увы, моим чаяниям не суждено сбыться, и он переворачивается с бока на спину, утягивая за собой одеяло. Негромко бормочет что-то неразборчивое, все еще находясь во власти сна, но уже возвращаясь обратно в мир яви. С трудом подавляю желание оседлать его, разбудить поцелуем и, дав волю своей страсти, потребовать, чтобы он любил меня снова.

Вместо этого я закрываю глаза и притворяюсь спящей, пока он не поднимается и не удаляется по коридору в ванную. Следующее, что я слышу – это гудение бойлера и шелест струй душа. Это слегка меня задевает. Я не могу не испытывать обиды, несмотря на всю свою решимость быть сильной. К нашей спальне примыкает отдельный санузел с душевой кабинкой, но он предпочел уйти подальше от меня, и я прекрасно знаю зачем. Что он там делает. Я раздразнила его, пока он спал, и теперь вместо того, чтобы заняться сексом со мной, он «занимается самоудовлетворением». Дурацкое выражение, но мне никогда не нравилось слово «мастурбировать». Слишком оно медицинское. «Дрочить» и то лучше, но подобный лексикон мне совершенно не к лицу, поэтому я давным-давно отучилась от грубых слов, и теперь оно режет мне ухо.

К середине воскресенья я оставляю все надежды насладиться выходными, до последней секунды посвященными мне одной, и начинаю считать минуты до возвращения Адама. В пятницу вечером мы после работы немножко посидели с Софи в баре и я повеселила ее дальнейшими подробностями моего, как она это называет, «Боссгейта», хотя она явно была рада, что эта история не имела никакого продолжения. «Не надо гадить в своем гнезде» – так она сказала. Меня очень подмывало напомнить ей, что сама она преспокойно спит с друзьями и клиентами Джея, но я все-таки не стала этого делать. Так или иначе, ей нужно было бежать, и после двух бокалов вина я с радостью с ней распрощалась. Слишком уж забавляет ее моя ситуация, мне это надоело.

С супружескими парами беда в том, что, даже если они не настолько самодовольны, какими их считают одиночки, они все равно строят свою жизнь таким образом, что общаются практически исключительно с другими парами. Кому нужен в компании неприкаянный одиночка, ни пришей ни пристегни? Одно только нарушение ровного счета. Я отлично это помню. Мы с Иэном вели себя точно так же. И чем старше ты становишься, тем больше вокруг тебя семейных людей, а остальные лихорадочно бегают по свиданиям, лишь бы поскорее вписаться в общий образец. Иногда мне кажется, что пары есть у всех, кроме меня.

В субботу я разгребала домашние дела, врубив радио на полную громкость и пытаясь сделать вид, как будто это развлечение, а не нудная повинность. Потом смотрела телевизор, ела заказанную на дом пиццу, пила вино и курила до одурения, после чего ругала себя за невоздержанность. То, что на этапе планирования представлялось декадентством, вживую выглядело жалко.

Данный себе зарок не думать о Дэвиде тоже сдержать не удалось. Интересно, чем они занимались в выходные? Играли в теннис? Сидели в своем, вне всякого сомнения, идеальном саду, попивая коктейли и смеясь? Вспомнил ли он хоть раз обо мне? И вообще, с чего ему меня вспоминать? Хотя, может, у них в браке какие-то проблемы. Все эти мысли неотступно крутились у меня в голове, пока я одним глазом смотрела телевизор и накачивалась спиртным. Мне необходимо было выкинуть его из головы, но сказать это было куда легче, чем сделать. Обе ночи я ходила во сне, а в воскресенье в четыре утра обнаружила себя на кухне, с пущенной в раковину водой и в опасной близости от двери на балкон. В результате утром я валяюсь в постели до десяти, на завтрак доедаю остатки вчерашней пиццы и с большим трудом вытаскиваю себя в магазин, закупиться перед рабочей неделей, после чего сажусь и принимаюсь ждать, когда вернется Адам и вдохнет в квартиру жизнь.

В семь с небольшим Адам наконец возвращается. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не броситься к двери со всех ног, и когда он с топотом врывается в квартиру и вихрем проносится мимо меня, я и сама оживаю, попав в орбиту этого сгустка энергии. Временами я очень от него устаю, но он все равно мой идеальный мальчик.

– Никаких игр, – говорю я, когда он виснет у меня на ногах. – Пойди набери себе ванну, уже почти пора спать.

Он со стоном закатывает глаза, но послушно плетется в направлении ванной.

– Пока, сын.

– Спасибо, папа! – кричит Адам и вскидывает большого пластмассового динозавра, даже не сняв болтающийся на одном плече рюкзак. – Увидимся в следующие выходные!

– В следующие выходные? – недоумеваю я.

Иэн опускает глаза, на миг открыв моему взору разрастающуюся плешь на макушке. Он явно ждет, когда наш сын окажется вне зоны слышимости.

– Ну да, я как раз хотел с тобой это обсудить. Дело в том, что Лизе предложили командировку на месяц, на юг Франции. Глупо было бы упускать такую возможность.

– А как же твоя работа?

У меня такое чувство, как будто я получила пощечину.

– Я могу пару недель поработать оттуда, а на оставшееся время возьму отпуск. – На щеках у него выступают красные пятна, как в тот раз, когда он сообщил мне, что уходит. – Лиза беременна, – бухает он. – Она… мы… считаем, что это удачная возможность для нее поближе познакомиться с Адамом, пока не появился ребенок. За пару дней два раза в месяц узнать друг друга толком невозможно. Это и ему тоже пойдет на пользу. Она не хочет, чтобы он с появлением ребенка стал чувствовать себя отодвинутым на второй план. И я тоже.

После того как прозвучало слово «беременна», все остальные слились для меня в белый шум. Лиза возникла на горизонте сравнительно недавно и до сих пор оставалась для меня скорее смутно знакомым именем, нежели персоной, которой уготовано навеки стать частью моей жизни. Она нарисовалась месяцев девять тому назад и, если ориентироваться на послужной список Иэна со времен нашего развода, вскоре уже должна была ему надоесть. Кажется, смутно припоминаю я, он вроде бы что-то говорил мне о том, что на этот раз все по-другому, но я тогда не восприняла его всерьез. И очень зря. Он не шутил.

У них будет настоящая семья.

Эта мысль точно ножом пронзает мое внезапно ожесточившееся и полное горечи сердце. Они будут жить в нормальном доме. Лиза пожнет плоды уверенного восхождения Иэна по карьерной лестнице. Мне вдруг становится удушающе тесно в моей крохотной квартирке. Я понимаю, что несправедлива к нему. Иэн выплачивает мою ипотеку и никогда не спорит со мной из-за денег. И все равно обида заглушает в моей душе все доводы разума: в дополнение к идеальной картинке своего безоблачного семейного счастья они заберут у меня на лето Адама! При одной мысли об этом мой взгляд застилает багровая пелена, словно сердце у меня лопнуло и вся кровь бросилась в глаза.

– Нет, – отрезаю я. – Он никуда не поедет.

Я не поздравляю его. Меня не волнует их будущий ребенок. Меня волнует исключительно мой собственный, уже имеющийся в наличии.

– Оставь, Лу, это совершенно не в твоем духе.

Он прислоняется к косяку, и мне вдруг бросается в глаза его брюшко. Ну почему он нашел себе кого-то нового, по-настоящему нового, а я нет? Почему я осталась не у дел, почему мои дни проходят точно в унылом ремейке «Дня сурка»?

– Он отлично проведет время, – продолжает между тем Иэн. – Ты же должна понимать. И у тебя тоже появится время на себя.

Передо мной проносятся эти двое суток. Время на себя – это не совсем то, что мне сейчас требуется.

– Нет. И ты должен был сперва посоветоваться со мной.

Я едва удерживаюсь, чтобы не топнуть ногой, и хотя сама понимаю, что веду себя по-детски, ничего не могу с этим сделать.

– Да, я знаю, знаю, извини, просто все получилось очень быстро. Хотя бы подумай об этом, ладно? – Вид у него становится виноватый. – У Адама каникулы. Я же знаю, что тебе вечно приходится выкручиваться. А так тебе не придется искать, куда бы пристроить Адама на то время, пока ты на работе, и у тебя будет передышка. Сможешь куда-нибудь выбраться, когда захочешь. Познакомиться с новыми людьми.

Он имеет в виду мужчин. О господи. Только этого мне сейчас и не хватало. Жалости моего неверного бывшего мужа. Это последняя капля. Я даже не говорю «нет», а просто с размаху захлопываю дверь у него перед носом, так что он едва успевает отскочить.

Он еще дважды жмет на кнопку звонка, но я не обращаю внимания. Меня переполняют обида, злость и растерянность. Но хуже всего сознание, что я не имею права чувствовать все это. Лиза, скорее всего, абсолютно нормальная женщина. Иэн не заслуживает быть несчастным. Я даже не думала, что несчастна, пока не случился этот дурацкий поцелуй с пьяных глаз. Утыкаюсь лбом в дверь, с трудом подавляя желание побиться головой о твердое дерево, чтобы вбить в нее хотя бы немного ума.

– Мамочка?

Я оборачиваюсь. Из гостиной на меня смотрит озадаченный Адам.

– Так мне можно поехать во Францию или нет?

– Я же велела тебе налить ванну, – рявкаю я, немедленно обозлившись вновь.

Иэн не имел никакого права обещать Адаму эту поездку, не переговорив предварительно со мной. Ну почему я вечно вынуждена играть роль злого родителя?

– Но…

– Марш в ванну! И нет, ни в какую Францию ты не поедешь, и точка.

Он бросает на меня сердитый взгляд, сгусток возмущения, лопнувший от моих слов.

– Почему?

– Потому что я так сказала.

– Это не причина. Я хочу поехать!

– Это вполне достаточная причина. И не спорь.

– Это дурацкая причина! У, дурацкая мама!

– Не смей разговаривать со мной таким тоном. А теперь марш в ванную, а не то не будет тебе никакой сказки на ночь.

Не выношу его, когда он так себя ведет. А он не выносит меня, когда я так себя веду.

– И не нужны мне твои сказки! Я хочу поехать во Францию! И папа тоже хочет, чтобы я поехал! Ты противная! Ненавижу тебя!

Он швыряет в меня пластмассового динозавра, которого до сих пор держал в руках. Потом с вызывающим топотом отправляется в ванную. До меня доносится хлопок дверью. Я тут не единственная, кто любит эффектные выходы. Поднимаю динозавра с пола и вижу у него на лапе наклейку Музея естественной истории.

Это лишь растравляет мои раны. Я черт знает сколько времени обещала Адаму отвести его туда, но как-то все руки не доходили. Когда основной груз забот о ребенке лежит на тебе, руки не доходят очень много до чего.

Купание не занимает много времени и не доставляет удовольствия ни одному из нас. Он игнорирует все мои попытки объяснить, почему я считаю поездку не лучшей идеей, и лишь молча сверкает глазами из-под мокрой челки. Такое впечатление, что даже в шесть лет он насквозь видит всю фальшь моих доводов. Дело вовсе не в том, что он никогда никуда не уезжал от меня на целый месяц. И не в том, что лучше было бы начать с недели на тот случай, если он заскучает. И похоже, не в том, что папе с Лизой не помешает сейчас побыть вдвоем в преддверии появления на свет малыша, – просто я не хочу терять то единственное, что у меня осталось. Его. Еще и Адама Иэн не получит.

– Просто ты ненавидишь папу и Лизу, – рычит он, когда я заворачиваю его безупречное маленькое тело в большое полотенце. – Ты ненавидишь их и хочешь, чтобы я тоже их ненавидел.

С этими словами он удаляется в свою комнату. Я, вся мокрая, стою на коленях на полу в ванной и потрясенно смотрю ему вслед. Неужели он в самом деле так думает? Лучше бы он закатывал нормальные детские истерики. Лучше бы вопил и визжал от ярости, чем вот так дуться, а потом бросать мне в лицо убийственную правду. Устами младенца…

– Почитать тебе «Гарри Поттера»? – спрашиваю я после того, как он облачается в пижаму, а я вывешиваю его полотенце сушиться в ванной.

– Нет.

– Точно?

Он не смотрит на меня, лишь крепче прижимает к себе плюшевого Паддингтона. Слишком крепко. Это выдает сдерживаемую злость и обиду. Лицо у него все еще мрачное. С таким же успехом мог бы выпятить нижнюю губу и тем ограничиться.

– Я хочу поехать во Францию с папой. Хочу есть улиток и купаться в море. Не хочу торчать здесь и ходить в летнюю школу, пока ты пропадаешь на работе.

– Я не все время на работе.

Его гнев задевает меня, и его слова тоже, потому что в них есть доля правды. Я не могу взять на лето отпуск, чтобы провести его с собственным ребенком, как многие другие матери.

– Ты много времени на работе. – Он негромко сопит носом и отворачивается от меня. Плюшевый Паддингтон, которого он по-прежнему крепко сжимает под мышкой, смотрит на меня поверх его худенького плечика с почти извиняющимся видом. – Ты не пускаешь меня, потому что ты противная.

С упавшим сердцем я смотрю на него. Это правда. До последнего слова. Адам прекрасно провел бы время во Франции. И его не было бы всего четыре недели, и это во многих отношениях действительно облегчило бы мне жизнь. И все же при мысли об этом я по-прежнему чувствую, как будто мне в сердце всадили нож. Да, моя жизнь стала бы легче, но при этом она сильно опустела бы.

Несмотря на его демонстративно холодный вид – он даже повернулся ко мне спиной, – я наклоняюсь и целую его в макушку. Стараясь не замечать его напряженной позы, вдыхаю чудесный запах чистоты, который принадлежит только ему, и никому больше. «Я всегда буду его матерью, – напоминаю я себе. – Лиза никогда меня не заменит».

– Я подумаю, – произношу я очень тихо, уже стоя на пороге, перед тем как выключить свет.

Отпустить его в эту поездку было бы правильно. Я отдаю себе в этом отчет, но когда я наливаю себе бокал вина и падаю на диван, мне по-прежнему хочется плакать. Целый месяц. За это время столько всего может измениться. Адам наверняка вернется подросшим. Я лишусь месяца чудесного времени, пока он еще изъявляет желание ласкаться, держать меня за руку и радуется тому, что он мой малыш. Я и глазом моргнуть не успею, как он превратится в подростка, сегодняшний скандал – это первый звоночек. Он вырастет, уйдет от меня и будет жить своей собственной жизнью, а я, скорее всего, так и останусь в этой крохотной клетушке, буду выбиваться из сил, чтобы удержаться на плаву в этом городе, жить в котором мне не по карману, общаясь с жалкой горсткой сомнительных друзей. Также мне ясно, что в приступе острой жалости к себе я все преувеличиваю и что на самом деле я все еще перевариваю сообщение о Лизиной беременности и пытаюсь понять, каким образом она отразится на моей жизни. Я не думала, что Иэн решится еще на одного ребенка. В первый раз он, кажется, не слишком всем этим интересовался.

И вдруг я понимаю: я была для него тренировочной женой. Мы с Адамом были для него тренировочной семьей. Когда полотно его жизни будет соткано, мы останемся всего лишь пробными рядами в самом начале. Мы не войдем в основной узор.

Это странная и грустная мысль, а я не люблю странные и грустные мысли. Поэтому наливаю себе еще вина и принимаюсь строить планы, чем займу эти четыре недели. Можно было бы выбраться куда-нибудь на выходные. Или начать бегать. Сбросить наконец лишние несколько килограммов, прилипшие к моему животу и бедрам. Вернуть в гардероб туфли на высоком каблуке. Начать новую жизнь. Для одного месяца перечень внушительный, но я готова попробовать. Во всяком случае, пока эту готовность подпитывают полбутылки «Совиньон блан», плещущиеся у меня в желудке. Пока не передумала, я хватаю телефон и пишу Иэну сообщение, что не возражаю против поездки. Пускай Адам едет. Почти сразу начинаю об этом жалеть, но, по правде говоря, выбора у меня все равно нет. Адам обидится на меня, если я не отпущу его, и я не могу мешать ему быть и частью той семьи тоже. Пытаясь удержать его в своем единоличном распоряжении, я лишь оттолкну его от себя. В подпитии я чувствую себя сильнее. Сейчас все это кажется хорошей идеей.

Я уже и забыла, каково это – чувствовать себя счастливой. Столько времени все крутилось вокруг того, чтобы сделать счастливым Дэвида – чтобы он не впадал в мрачное настроение, перестал пить, любил меня, – что я незаметно утратила способность быть счастливой сама. Даже мысль о том, что у меня есть Дэвид, не делала меня счастливой. Никогда не думала, что такое возможно.

А теперь внутри у меня расцветают фейерверки. Сполохи разноцветной радости. Теперь у меня есть Луиза. Мой новый секрет. Она забавная и острая на язычок. Глоток свежего воздуха в унылом болоте вынужденного общения со всеми этими бесконечными докторскими женами. Она симпатичнее, чем себя считает, и если бы не пара-тройка лишних килограммов, у нее была бы изумительная фигура. Не худая и мальчишеская, как у меня, а пышная, женственная. Да и силы характера ей тоже не занимать: она умудряется с юмором рассказывать о перипетиях своей жизни там, где другие на ее месте требовали бы сочувствия или жалости. Нет, она настоящее чудо.

Вполглаза смотрю на полоски палитры с мазками краски на стене спальни – различные оттенки зеленого с претенциозными названиями. «Бледные воды Нила», «Вся зелень мира», «Весна в Тангейте», «Оливковый дымок». Не видя, ни за что и не догадаешься, какой это цвет. Мне нравятся все до единого. Расположенные друг рядом с другом, они похожи на листики из гербария. Вот только я никак не могу выбрать победителя, слишком сильно мой мозг поглощен всем тем, что мы с Луизой могли бы сделать вместе, чтобы сосредоточиться на ремонте.

Луиза работает всего три дня в неделю. Это оставляет кучу свободного времени на всякие девочковые штучки. На спорт, например. Да, определенно. Я могу помочь ей избавиться от лишнего веса и подтянуть мышцы. Может, получится даже убедить ее бросить курить. Это было бы очень хорошо, я не могу позволить, чтобы от моих волос и одежды пахло табачным дымом. Это нас выдаст. Дэвид догадается, что у меня появилась новая подруга, и это ему не понравится.

Мы можем вместе пить вино в нашем саду или в каком-нибудь из маленьких бистро на Бродвее, болтать и смеяться, как сегодня. Я хочу знать о ней все. Я уже совершенно ею очарована. В моем воображении я уже рисую себе все те интересные вещи, которыми мы займемся вдвоем.

Убираю жестяные полоски с образцами краски и иду заваривать мятный чай. Потом проталкиваю таблетку из тех, что дал мне Дэвид, в слив кухонной раковины и пускаю воду, чтобы ее смыло.

После этого беру свой чай и выхожу в сад, на солнышко. Обеденный перерыв был совсем недавно, и у меня есть еще время до следующего звонка от Дэвида. Можно спокойно наслаждаться бездельем, смаковать это восхитительное чувство, думать и планировать. Я знаю, что Луиза не станет рассказывать Дэвиду о нашем знакомстве. Это не в ее духе. К тому же она понимает, что это не пойдет на пользу ни мне, ни ей.

Подстроить встречу с ней оказалось легче легкого, а все благодаря той карте, которую Дэвид принес домой с работы, явно составленную с ее помощью и со знанием местных реалий. Я исполняла обязанности штурмана, когда в воскресенье днем мы поехали прокатиться по округе, заезжая в каждое из отмеченных на карте мест и наблюдая, как бутики уступают место дешевым лавкам, в которых все продается за один фунт, и заколоченным витринам, стоит отъехать от центральной улицы всего на несколько кварталов. Подземные переходы, в которые не отваживается сунуться никто в здравом уме, кроме наркоманов. Микрорайон, застроенный убогими муниципальными многоэтажками, расположенный всего в миле от нашего чудесного дома. Я видела и начальную школу с нарисованными на стенах яркими цветами. Прочитала примечание, нацарапанное корявым почерком Дэвида рядом с названием этого места.

Дальше все было делом техники.

Две незнакомки, случайно налетевшие друг на друга.

Она ничего не заподозрила.

Дэвид прождал у телефона минут десять, прежде чем они наконец отыскали ее – высоко на дереве на берегу озера, в обществе Роба, весело смеющуюся. При виде того, как они беззаботно балансируют между ветвей, на одутловатом лице сестры Марджори отражается ужас, и она приказывает им сейчас же слезть. Адель второй раз просить не приходится – при мысли о том, что сейчас она будет говорить с Дэвидом, сердце у нее готово выскочить из груди. Роб в свою очередь бормочет что-то саркастическое про страховку и клиентов, которые могут расшибиться, потом изображает, будто собирается съехать вниз по корявому стволу, отчего Марджори разражается пронзительными воплями, идущими совершенно вразрез с благочинным духом Вестландз.

Они заливаются хохотом, точно хулиганистые школьники, но Адель уже спешит спуститься вниз, не обращая внимания на то, что футболка у нее задралась и кора царапает живот. Очутившись на земле, она со всех ног несется по лужайке к дому, даже не притормозив в коридоре. Лицо у нее раскраснелось, глаза блестят. Дэвид ждет. Кажется, с его последнего звонка прошла целая вечность.

Мобильные телефоны в центре под запретом, поскольку все контакты с внешним миром строго регламентированы. К тому же здесь наверняка нет сигнала, но Дэвид звонит ей регулярно. Впрочем, на этой неделе он опять лежал в больнице по поводу руки. Она вбегает в маленький кабинет и хватает старую телефонную трубку, висящую на стене; часы, которые он больше не может носить, болтаются на ее запястье, точно массивный браслет. Они слишком ей велики и выглядят откровенно мужскими, но ей наплевать. Ощущение его часов на запястье создает иллюзию, как будто он рядом.

– Привет! – восклицает она, запыхавшись, и откидывает с лица спутанные волосы.

– Где ты была? – спрашивает он. Связь отвратительная, и его голос звучит откуда-то из немыслимого далека. – Я уже начал думать, что ты сбежала или еще что-нибудь.

Он произносит это шутливым тоном, но сквозь него прорывается беспокойство. Она смеется и по его негромкому прерывистому вздоху в трубке понимает, что он изумлен. Он не слышал ее смеха с тех пор, как все произошло.

– Не говори глупостей, – говорит она. – Куда отсюда можно убежать? Вокруг сплошные болота. И мы же с тобой смотрели «Американского оборотня в Лондоне», помнишь? Я не сумасшедшая гулять по этим бескрайним пустошам в одиночку. Там может быть что угодно. Как твое лечение? Тебе будут делать пересадку?

– Вроде бы. Но у меня уже почти ничего не болит. Хуже всего было по краям, но теперь все уже намного лучше. Не волнуйся за меня. Сама выздоравливай скорее и возвращайся домой. Я по тебе скучаю. Мы можем начать все с чистого листа. Где-нибудь подальше от этого всего, если ты захочешь.

– И поженившись, – добавляет она с улыбкой. – Давай сделаем это поскорее, как только будет можно.

Как говорит Роб, почему она не может быть счастлива? Почему она чувствует себя такой виноватой за то, что счастлива? «Нельзя обручиться в семнадцать лет, – сказал ей тогда отец. – В семнадцать лет у всех еще ветер в голове. К тому же он для тебя слишком взрослый. Кем надо быть, чтобы в двадцать два года захотеть связаться с подростком?»

Впрочем, папа ошибался. Она мечтала о Дэвиде, сколько себя помнит. Эти синие глаза стали для нее всем с того мгновения, когда она впервые заглянула в них. Мама почти ничего не говорила, замечала лишь вскользь, что ферме грозит изъятие за долги из-за его отца-пьяницы, который пропил все, что можно, и рассеянной матери, и за душой у него нет ни гроша. Он происходил из «плохой семьи». Сколько же было способов назвать его неподходящей кандидатурой для нашей идеальной девочки, не произнося этого вслух. Возможно, мама говорила чистую правду, но Адель совершенно уверена, что все это не имело никакого отношения к тому, что Дэвид представлял собой в самом деле. Никогда.

Она полюбила его, когда восьмилетней девчонкой играла в полях и наблюдала за тем, как он работает. И любит до сих пор. Он будет врачом. Теперь ему нет нужды беспокоиться о выплате займа на обучение. Он станет ее мужем, а она унаследовала все. Неодобрение ее родителей больше не имеет никакого значения, и она не позволит себе испытывать угрызения совести. Ее родителей больше нет, и, как говорит Роб, как бы ни хотелось ей погибнуть вместе с ними, это все равно ничего не изменит. Единственное направление, в котором она может двигаться, – это вперед.

– Твой голос сейчас нравится мне куда больше. Он звучит бодрее.

В его тоне слышатся шутливые нотки. С оттенком, впрочем, легкой настороженности, как будто он не вполне доверяет этому внезапному подъему настроения, да это и не удивительно. Когда он звонил в прошлый раз, она едва сказала с ним пару слов, но это было десять дней назад, а с тех пор для нее очень многое изменилось.

– Я и чувствую себя бодрее, – говорит она. – Наверное, ты был прав. Пребывание здесь пойдет мне на пользу. Да, кстати, – добавляет она, почти спохватившись, – я обзавелась другом. Его зовут Роб. Мой ровесник. Он очень забавный, мы с ним вместе только и делаем, что смеемся над местными кадрами. Думаю, мы помогаем друг другу.

Это звучит чересчур театрально, но она не может ничего с собой поделать. А еще ей немного не по себе. У нее такое чувство, что после всего произошедшего дружба с Робом – это в некотором роде предательство по отношению к Дэвиду. Хотя думать так глупо, потому что это совершенно разные вещи. Если она любит Дэвида, это еще не значит, что ей не может нравиться Роб.

– Ты должен обязательно как-нибудь с ним познакомиться, – добавляет она. – Думаю, он тебе тоже очень понравится.

После его звонка я испытываю прилив энергии. Он говорит, что сегодня вернется поздно. У него, судя по всему, назначена встреча с представителями двух благотворительных организаций, в сотрудничестве с которыми он сможет помогать местным пациентам, нуждающимся в реабилитации.

Я лопочу все, что полагается, в ответ на его сбивчивые отрывистые объяснения, но внутри себя отлично представляю, что подумают эти опустившиеся наркоманы из обшарпанных многоэтажек, когда Дэвид – с его фальшивыми манерами представителя среднего класса, над приобретением которых он так усердно трудился во время учебы в медицинской школе и которые теперь намертво приросли к нему, – явится к ним с предложением обсудить их проблемы. Могу себе только вообразить, как они будут за глаза потешаться над ним. Впрочем, если ему хочется мучиться – ради бога, мне это только на руку. Потому что у меня свои планы. Да, у меня теперь есть свои планы. Эта мысль вызывает радостный трепет.

На мгновение мне почти становится его жалко, но потом я вспоминаю, что эта встреча, вполне возможно, вообще неправда. Вполне возможно, он пойдет куда-нибудь пить, или с кем-нибудь встретится, или еще куда-нибудь. Это будет не в первый раз, с чистого листа или нет. У него и раньше были от меня секреты. Мне недосуг его проверять. Во всяком случае, сегодня. Мои мысли сейчас заняты совершенно иными вещами.

Я говорю ему, что выбрала, в какой цвет хочу перекрасить спальню, и выражаю надежду, что ему понравится. Он изображает заинтересованность. Потом говорю, что приняла таблетки, чтобы ему не пришлось об этом спрашивать. Наверное, если бы он мог, то каждый раз являлся бы домой, чтобы лично проследить, как я их глотаю, но приходится верить мне на слово. Ему нужна покладистая жена. Эти несколько дней мирного сосуществования доставили мне большое удовольствие, но дальше так продолжаться не может. Во всяком случае, если я хочу спасти нашу любовь. Но пока что я ему подыгрываю. А тем временем готовлю почву. Нужно только не терять присутствия духа. Мне уже удавалось это прежде. Удастся и на этот раз.

Закончив разговаривать по телефону, снова поднимаюсь на второй этаж и делаю нарисованные на стене спальни цветные линии длиннее и толще. С другого конца комнаты в бликах солнечного света они выглядят, как все краски леса. Во всяком случае, как краски листвы. Наверное, следовало бы разбавить их еще несколькими оттенками светло-коричневого и желтого, но теперь уже поздно. Ладно, хватит с него и зеленого. Я смотрю на стену и думаю о листве и деревьях. И он тоже будет о них думать. Мне кажется, что он не в состоянии думать больше ни о чем. За деревьями не видит леса.

Тщательно мою руки, чтобы избавиться от раздражающих пятен краски, въевшихся в кожу, и спускаюсь в подвал. Грузчики под руководством Дэвида снесли несколько коробок прямо туда. Он даже не поинтересовался, где мне хотелось бы видеть их содержимое. А с другой стороны, он знает, что мне все равно. В глубине души. Пусть прошлое остается в прошлом. Зачем его все время ворошить? В эти коробки уже сто лет никто не заглядывал.

В подвале, куда из-за отсутствия окон не проникает солнечный свет, зябко. Одинокая желтая лампочка светит мне сверху, пока я разглядываю коробки, пытаясь сообразить, которая из них мне нужна. Людей редко заботит, как выглядит их подвал. А ведь грубые голые стены во многих отношениях говорят о духе дома куда больше, нежели все остальное.

Передвигаюсь осторожно, чтобы не испачкать одежду пылью. Пятна краски – куда ни шло, а вот пыль может вызвать подозрения. Дэвид знает, что я терпеть не могу, когда в доме грязно. Не хочу, чтобы он спрашивал, где я нашла пыль. Не хочу врать ему больше, чем требуется. Я люблю его.

То, что мне нужно, оказывается у самой дальней стены, куда почти не доходит тусклый свет. Четыре картонные коробки, составленные штабелем, выделяются потрепанным видом на фоне остальных – с ненужными книгами, старыми папками и прочим подобным барахлом. Этим коробкам уже очень много лет, из них никогда ничего не вынимали, а картон, из которого они сделаны, более плотный и крепкий. Подходящее вместилище для того, что осталось от чьих-то жизней. Вернее, той части, что уцелела после пожара.

Осторожно снимаю самую верхнюю, ставлю ее на пол и заглядываю внутрь. Кажется, там серебряные подсвечники. Какая-то утварь. Изящная шкатулка для украшений. Перехожу к следующей коробке. То, что я ищу, обнаруживается не сразу. Она прячется в груде разрозненных фотографий и альбомов с репродукциями, а также книг, избежавших огня. Они до сих пор пахнут гарью. Не дымом, нет. Дым пахнет приятно. А эти пахнут чем-то уничтоженным, обугленным и горьким. Копаюсь в ворохе рассыпанных фотографий, которые с шуршанием выскальзывают из моих пальцев, но тут мне вдруг бросается в глаза мое собственное лицо: более пухлое, сияющее юностью и улыбающееся. Мне тут лет пятнадцать. Я с трудом узнаю это лицо. Отбрасываю снимок и сосредотачиваюсь на своих поисках. Она должна быть где-то здесь, спрятанная там, где Дэвид точно не стал бы ее искать, – среди вещей, которые принадлежат только мне.

Она обнаруживается на самом дне, под всем этим хламом, но, к счастью, целая и невредимая. Моя старая тетрадь. Выжимки секретов мастерства. Она совсем тоненькая – последние несколько страниц были вырваны много лет назад, потому что есть вещи, которые никому лучше не знать, – но тем не менее она не разваливается. Открываю ее, затаив дыхание; немногочисленные оставшиеся страницы холодят пальцы, бумага слегка покоробилась от многолетнего пребывания в темноте и сырости, отчего на ощупь страницы кажутся хрупкими, точно палая осенняя листва. Первая страница исписана четким, аккуратным почерком; ключевые места подчеркнуты. Инструкции из прошлой жизни.

Раз в час ущипнуть себя и произнести: «Я не сплю».

Я смотрю на эти слова, и мне кажется, они были написаны буквально только что. Вижу нас двоих, мы сидим рядышком под деревом; дует восхитительный ветерок, и озерную гладь морщит легкая зыбь. Ощущение очень яркое, почти явственное, вовсе не бледное воспоминание десятилетней давности, и меня вдруг пронзает до странности острая боль. Делаю глубокий вдох и усилием воли подавляю ее.

Потом составляю коробки обратно в точности в том же порядке, как они стояли, и несу тетрадь к себе наверх. Держу ее так бережно, будто это какая-то древняя рукопись, которая может от света рассыпаться прямо у меня в руках, а не дешевенькая ученическая тетрадь, много лет назад прихваченная из Вестландз. Прячу ее в закрывающийся на молнию карман моей спортивной сумки; там ее никто не увидит.

Это именно то, что нужно моей новой подруге. Мне не терпится поскорее поделиться с Луизой ее содержимым. Она – мой секрет, а очень скоро секрет у нас с ней будет общий.

Когда я прихожу на работу, Дэвид уже сидит у себя в кабинете. Пока я раздеваюсь и вешаю свое пальто, Сью выразительно приподнимает брови и качает головой:

– Кто-то сегодня с утра явно встал не с той ноги.

На мгновение я решаю, что это камень в мой огород, потому что вид у меня наверняка мрачный и невыспавшийся. Я опять проснулась от своего всегдашнего кошмара, а потом долго лежала в постели без сна, думая о Лизиной беременности – я пока еще не могу воспринимать ее как нового ребенка Иэна – и о том, что Адам уедет на месяц. К тому моменту, когда на часах пробило семь утра, я успела выпить три чашки кофе и выкурить три сигареты, и настроение у меня было ниже плинтуса. Почему‑то известие о Лизиной беременности воскресило в моей душе все те ужасные переживания, через которые я прошла, когда ушел Иэн, и его счастье я воспринимаю как новое предательство. Понимаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать. Сью, впрочем, имеет в виду вовсе не меня, а Дэвида.

– Он даже не поздоровался, – продолжает она, наливая мне чаю. – А я-то считала его таким приятным человеком.

– У всех бывают неудачные дни. Может, он просто «сова».

– Ну так нечего тогда являться на работу ни свет ни заря. Кажется, ранняя пташка у нас теперь он, а не ты.

В логике ей не откажешь. С улыбкой пожимаю плечами, но сердце у меня готово выскочить из груди. Может, Адель рассказала ему о нашем походе в кафе? А он пришел к выводу, что я чокнутая маньячка-преследовательница, и теперь готовится меня уволить? Меня придавливает осознание собственной вины. Даже если она ничего ему не сказала, я должна признаться во всем сама. У меня в жизни и без того полным-полно проблем, чтобы еще хранить секреты по просьбе его жены. И вообще, ее я практически не знаю, а он как-никак мой начальник. К тому же у меня не было другого выбора, кроме как пойти пить с ней кофе. Она меня пригласила. Что я должна была сказать? Мне вспоминается выражение ее лица, встревоженное и сконфуженное, когда она просила меня ничего не говорить ее мужу о нашей случайной встрече, и меня начинают одолевать сомнения. Она выглядела такой уязвимой. Но я должна ему сказать. Должна. Он поймет. Обязательно поймет.

Я должна набраться мужества и снять с души этот камень, поэтому вместо того, чтобы просмотреть вчерашние записи Марии, по обыкновению аккуратно набранные на компьютере и распечатанные, я направляюсь к двери его кабинета и решительно стучусь, хотя сердце у меня готово уйти в пятки. Потом, не дожидаясь ответа, открываю ее и переступаю через порог. Уверенный вид. Вот что мне поможет.

– Я должна кое-что вам рас…

– Черт! – рявкает он, не дав мне договорить.

В руках у него банка дорогого кофе – не того, что мы держим в клинике, а принесенного из дома, – с которой он пытается снять плотную защитную пленку из фольги, и когда он оборачивается, все вокруг оказывается усеяно мелкой коричневой пылью.

– Вашу мать, вас что, не учили, что нужно стучаться?

Выражение «испепелить взглядом» всегда казалось мне преувеличением. До этого самого момента. Враждебность и гнев в его тоне действуют на меня как пощечина.

– Я стучалась, – лепечу я. – Простите. Я сейчас сбегаю за тряпкой.

– Я сам, – рявкает он, вытаскивая из коробки на письменном столе несколько салфеток. – Влажной тряпкой вы только грязь тут развезете.

– Хорошо хоть на ковер ничего не попало, – делано бодрым тоном говорю я. – Что толку причитать над рассыпанным кофе.

– Вы чего-то хотели?

Он устремляет на меня тяжелый взгляд, и у меня такое чувство, что передо мной незнакомец. Холодный. Отстраненный. Куда только девались всё его прежнее непринужденное обаяние и теплота. Нервы у меня на пределе; я чувствую, как от обиды перехватывает горло. Теперь я точно ни за что не стану рассказывать ему про поход в кафе с Аделью. Во всяком случае, пока он не отошел. Даже и не помню, когда мне в последний раз удавалось так кого-то разозлить, не сделав ровным счетом ничего предосудительного. Так вот что скрывается за его лощеным фасадом? В мою голову закрадывается подозрение: не поэтому ли Адель скрывает от него своих подруг?

– Я хотела спросить, не сделать ли вам кофе, – произношу я, изо всех сил стараясь высоко держать голову. – Но, вижу, вы уже сами обо всем позаботились.

С этими словами я разворачиваюсь и с ледяным достоинством выхожу, бесшумно закрыв за собой дверь. Это самое большее, что я могу сделать, чтобы не потерять работу, но на самом деле мне куда сильнее хочется выскочить из его кабинета, с грохотом хлопнув дверью. Опустившись за свой стол, я обнаруживаю, что меня трясет от гнева. Я не сделала ничего плохого. Как он посмел так со мной разговаривать? Так меня унижать?

Если я и испытывала какие-то угрызения совести по поводу похода в кафе с Аделью, от злости они отступают на второй план. И вообще, что было между мной и Дэвидом? Один жалкий поцелуй? Этим все и ограничилось, к тому же то воспоминание с каждым днем все больше походит на сон о чем-то, чего никогда не было на самом деле. На фантазию. И потом, мы с Аделью, скорее всего, рано или поздно все равно бы встретились. На рождественской вечеринке или еще где-нибудь. Так не все ли равно, если мы с ней уже успели познакомиться по воле случая.

– Я же тебя предупреждала. – Подошедшая Сью ставит мне на стол совершенно забытую чашку с чаем. – Не принимай близко к сердцу. Ты же знаешь мужчин. В глубине души они все скандальные дети. – Она наклоняется ко мне. – В особенности богатенькие баловни судьбы.

Я смеюсь, хотя в глубине души все еще испытываю обиду на то, как несправедливо со мной обошлись.

«Возьми себя в руки, Луиза, – говорю себе я и, включив компьютер, начинаю рабочий день. – И делай свою работу дальше. Адель все равно никогда больше о тебе не вспомнит, а Дэвид твой начальник».

В полдень появляется семейство Хокинз. Сразу бросается в глаза, что пациент, Энтони Хокинз, двадцати одного года от роду, пришел сюда не по своей воле. Его родители, несгибаемые представители верхушки среднего класса, возрастом ближе к концу шестого десятка, вносят с собой облако запахов: дорогая пудра, духи, одеколон. Оба хорошо и со вкусом одеты: на нем костюм, на ней дизайнерская блузка с юбкой и нитка жемчуга. Но я не могу не заметить, какой потухший у нее взгляд. Провожу их в приемную, напоминающую салон в элитном клубе. Жена присаживается в мягкое кресло, устроившись на самом его краешке. Муж остается стоять, спрятав руки в карманы, и молодцеватым тоном меня благодарит. Несмотря на всю его чрезмерно самоуверенную сердечность, понятно, что ему нравится здесь не больше, чем их отпрыску.

Энтони Хокинз худ, даже слишком худ, он постоянно вздрагивает и подергивается от тика, а его глаза, полные первобытной ярости существа, загнанного в угол и готового отбиваться, похоже, живут на лице совершенно отдельной жизнью. Такие бегающие глаза еще бывают у некоторых детских игрушек: перескакивая с места на место, они, кажется, не способны сфокусироваться ни на чем, по крайней мере ни на чем из того, что все остальные способны видеть. На меня он не смотрит. Даже если бы мне не было известно о том, что он героиновый наркоман, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы об этом догадаться. Ходячий плакат о вреде наркотиков. Кажется, Энтони в любой миг готов взорваться, но я вижу, что все это главным образом страх. Впрочем, это не мешает мне держаться от него на благоразумном расстоянии. Страх отнюдь не помеха насилию, и я всегда осторожничаю с пациентами, которых направил к нам суд.

– Я не хочу, – бормочет он, когда Дэвид выходит, чтобы пригласить его к себе в кабинет. – Со мной все в полном порядке.

У него выговор выпускника привилегированной частной школы.

– Ваши родители могут подождать вас здесь, – говорит Дэвид.

Тон у него безукоризненно вежливый, но твердый. Ничто в нем не напоминает о его недавнем дурном настроении, однако на меня он вообще не смотрит.

– Это займет всего час. Больно не будет. – Дэвид слегка пожимает плечами и улыбается Энтони своей обезоруживающе обаятельной улыбкой. – И будем надеяться, это поможет вам избежать тюрьмы.

Наконец Энтони фокусирует на нем взгляд; в его настороженных, бегающих глазках наркомана светится подозрение, однако он с видом смертника, идущего на виселицу, все же плетется следом за Дэвидом в кабинет.

Едва за ними закрывается дверь, как плечи миссис Хокинз поникают и маска напускного стоицизма слетает с нее. Меня охватывает чувство жалости к ней. Что бы Энтони ни натворил, это не прошло для его родителей даром. А ведь он совсем не так давно был малышом вроде Адама. В глазах его матери, возможно, он до сих пор таким и остался. Я приношу им по чашке чаю – в фарфоровых чашках с блюдцами, которые мы подаем клиентам, а не в керамических кружках, из которых пьем сами, – и сообщаю, что доктор Мартин – весьма уважаемый специалист. Я не уверяю их, что он поможет их сыну, – мы не имеем права раздавать обещания, – но мне хочется как-то их ободрить. Вижу в глазах женщины благодарность, как будто мои слова целительным бальзамом проливаются на ее измученную душу.

Мысль о том, как все в мире непредсказуемо, заставляет меня вспомнить про Адама. Охваченная внезапным приступом материнской паранойи, я ни с того ни с сего беспокоюсь: вдруг в школе или на продленке что-то случилось, а все рабочие телефоны были заняты? Роюсь в сумке в поисках мобильного, но пропущенных звонков на нем не обнаруживается. Все, разумеется, в полном порядке, как обычно. Зато пришло сообщение. От Адели. Вот черт. Ну почему я ему не сказала?

Если у вас завтра выходной, не хотите куда-нибудь выбраться? Можно съездить в спортклуб. У них там есть сауна и бассейн, можно будет немного расслабиться. Я могу оформить вам разовый пропуск. Буду рада компании. А.

Какое-то время стою столбом, таращась на экран. Черт. И что мне теперь делать? Я пребывала в полной уверенности, что она взяла мой номер просто из вежливости. Мои пальцы застывают над клавиатурой. Может, вообще не отвечать? Наверное, так и стоило бы поступить. Но это было бы грубо, и тогда мне было бы неудобно уже перед ними обоими. Черт, черт, черт. Я уже собираюсь написать Софи и спросить у нее совета, но затем передумываю. Я и так знаю, что она скажет, а если я расскажу ей о том, что подружилась с Аделью, это будет как тот фарш, который невозможно провернуть назад, и придется и дальше держать ее в курсе дела. А я не хочу превращать свою жизнь в развлечение для нее.

Перечитываю сообщение еще раз. Надо ответить. Надо согласиться. Ну подумаешь, я спьяну разок потискалась с Дэвидом. Эта история уже в прошлом, с ней покончено. Для нас обоих это была глупая ошибка. Может, Адель станет мне новой подругой. У меня такое чувство, что я ей нужна. Ей явно одиноко. Я вчера прямо-таки физически это ощущала. И не ей одной, как бы яростно я это ни отрицала. Мне тоже одиноко – и до ужаса страшно, что в обозримом будущем ничего другого не светит. Лишь бесконечные недели, сливающиеся одна с другой.

Нам с Аделью обеим одиноко. Несмотря на всю ее стильность и подкупающую манеру держаться, один бог знает, что там у них за брак, если ее муж на досуге шляется по барам, надирается и обжимается с посторонними бабами. Он сказал, что обычно так себя не ведет, но они все так говорят. Что еще он мог сказать? Кто же знал, что нам предстоит вместе работать? И да, позавчера он был со мной исключительно мил, зато сегодня как с цепи сорвался. Может, позавчера он просто боялся, как бы я не рассказала обо всем доктору Сайксу? Если подумать, мне следовало бы в этой ситуации быть на стороне Адели. Уж кому, как не мне, знать, каково это – жить с мужчиной, который тебе изменяет. Я очень хорошо помню, каким ударом стало для меня в свое время это открытие, и оказаться потенциальным источником подобной боли для другой женщины мне не слишком приятно.

Может, я толком ее и не знаю, но Адель очень милая. Она мне нравится. И приятно в кои-то веки получить от кого-то эсэмэску с предложением чем-нибудь заняться, вместо того чтобы самой рассылать их другим. Надо с ней встретиться, хотя бы из вежливости. А если мы сдружимся, я потом во всем признаюсь Дэвиду. Скажу, что собиралась рассказать ему о нашем знакомстве с Аделью, но он был так раздражен, что я не отважилась. Неплохой выход. Я немедленно чувствую себя лучше.

Во всем этом есть только одна закавыка. Почему она не предложила сходить пообедать и выпить вина? При одной мысли о спортклубе мне хочется куда-нибудь спрятаться. Я уже сто лет не занималась никаким спортом, кроме беготни за Адамом, а поскольку ему уже шесть лет, то даже и бегать за ним уже практически не приходится. Адель такая спортивная и подтянутая, что мне рядом с ней только позориться. У меня даже формы для занятий нет. Во всяком случае, такой, которая на меня бы налезла.

Я уже совсем было собираюсь сочинить какую-нибудь неубедительную отговорку и трусливо отказаться, но потом останавливаюсь. Я же не далее как в эти выходные в приступе жалости к себе дала клятву похудеть за время отсутствия Адама. Заняться наконец собой. И поспешно, пока не передумала, принимаюсь набирать ответное сообщение:

Хорошо, только я сто лет уже ничем не занималась, так что, чур, не смеяться!

Я очень собой довольна. Да пошел он к черту, этот Дэвид. Я не делаю ничего предосудительного. Ответ приходит практически мгновенно.

Отлично! Напишите мне адрес, я за вами заеду. Примерно в полдень?

При мысли об Адели в моей квартирке мне делается чуть ли не более дурно, чем при мысли о спортклубе.

Я пишу в ответ:

Может, лучше встретимся прямо на месте?

Что за глупости! Я буду на машине.

Деваться мне некуда, и я обреченно набираю свой адрес. Не забыть вечером прибраться и пропылесосить! Это, разумеется, глупо. Я мать-одиночка, живущая в Лондоне, – Адель не может не понимать, что я обитаю не во дворце, – но я знаю, что буду чувствовать себя неловко. Хотя не так неловко, как в спортклубе. С другой стороны, все это послужит проверкой новой дружбы на жизнеспособность, а заодно и последним гвоздем в гроб неслучившегося романа между мной и Дэвидом.

Всего один день. Все будет хорошо, уговариваю я себя. Что может пойти не так?

– Господи, какой кайф. Всю бы жизнь тут сидела.

Луиза рядом со мной прислоняется затылком к деревянной стенке и издает блаженный вздох. Мы сидим на верхней полке в парилке, окутанные клубами ароматного пара, скользкие от капелек воды и пота на коже.

– У меня обычно получается высидеть тут максимум минут десять, – говорю я. – Ты, наверное, любишь жару.

Впрочем, время я провожу вполне неплохо; последние остатки напряжения покинули мое тело, поскольку не расслабиться здесь невозможно. Эти два часа прошли просто отлично. Луиза так мило стеснялась, когда я поднялась к ней в квартиру. Ей явно не хотелось, чтобы я заходила внутрь, – собранная сумка с вещами стояла около двери, – но я упросила ее устроить для меня небольшую экскурсию по ее жилищу. Отказаться она не могла: что-что, а грубость точно не в ее характере. Это было мне только на руку, поскольку хотелось увидеть ее квартиру изнутри.

– Пожалуй, это самое близкое подобие отпуска, на которое я могу рассчитывать в этом году, – со смешком бормочет она.

Я тоже закрываю глаза и мысленно прохожусь по комнатам в ее квартире. Гостиная; один телевизор, кремовый диван с бежевой накидкой, прикрывающей просиженные подушки, небольшой след от сигареты на левом подлокотнике. Голубой ковер – практичной расцветки, детоустойчивый. Главная спальня. Небольшая, но двуспальная кровать туда все же влезла. Оклеенные узорчатыми обоями стены. Белый встроенный шкаф. Белый же комод с разбросанной по нему в беспорядке косметикой. Кучка дешевой бижутерии, вываливающейся из небольшой косметички – из тех, что дают бесплатно при покупке крема для лица или в подарочных комплектах. Халат, висящий на крючке с обратной стороны двери, – некогда белоснежно-махровый, теперь же безнадежно застиранный и замызганный, с пятнами не то от чая, не то от кофе на рукавах.

Я научилась не упускать из виду ни одной мелочи. Мелочи очень важны, когда возникает необходимость увидеть определенное место. Квартирка у Луизы малогабаритная. Комната Адама – ее я не стала рассматривать внимательно – намного меньшего размера и представляет собой одно сплошное пестрое пятно, но определенно уютная. Обжитая.

– К тому же, – вновь подает голос Луиза, и я, убедившись, что все необходимое надежно сохранено в моей памяти, внимательно слушаю, – сидеть в парилке всяко лучше, чем убиваться в спортзале. Завтра у меня будет болеть все.

– Зато потом ты скажешь себе за это спасибо, – замечаю я.

– Кажется, я уже, – отзывается она. – Тебе спасибо за помощь. И за то, что не стала надо мной смеяться.

Меня охватывает чувство нежности к ней. Нужно признать, держалась она вполне прилично, учитывая все обстоятельства. Во всяком случае, старалась. Я сегодня не стала выкладываться на беговой дорожке в полную силу, не хотела ее смущать. Сегодняшний поход в клуб был затеян не ради моих тренировок, а чтобы заронить мысль о занятии спортом в голову Луизы. Поскольку весь вчерашний день я провела в постели, все суставы у меня занемели, и размяться было приятно, пусть даже и не в полную силу. Мы устроили легкую кардиотренировку, а потом я стала показывать ей разные тренажеры, которые она отважно перепробовала один за другим в соответствии с небольшим комплексом упражнений, который я для нее составила, чтобы заинтересовать ее мышцы.

– А знаешь, вдвоем заниматься куда веселей, – произношу я таким тоном, как будто эта мысль только что пришла мне в голову. – Может, будешь ходить сюда со мной за компанию в твои свободные дни? – Я делаю паузу и, склонив голову, понижаю голос: – И по выходным, когда я буду приходить одна. В смысле, без Дэвида.

Она бросает на меня взгляд, в котором беспокойство мешается с любопытством, но не спрашивает, почему такая секретность. Впрочем, она и не спросит. Мы пока что еще не настолько сблизились.

– Это было бы неплохо, – произносит она после небольшой паузы. – Мне нужно будет чем-то занять себя в этот месяц. Адам едет во Францию с отцом. Я понимаю, что для него это отличная возможность и все такое, и, наверное, это прозвучит глупо, потому что большую часть времени я страшно от него устаю и вроде бы должна прыгать от радости от перспективы провести месяц в одиночестве, но я уже не очень понимаю, куда себя деть, – прорывает ее вдруг. – Завтра у них последний день занятий, он будет в школе до обеда, а потом в пять тридцать его отец за ним заедет. Все закрутилось так быстро, что я пока еще не успела уложить эту идею у себя в голове. – Она вдруг выпрямляется, в ее широко распахнутых глазах мелькает какая-то мысль. – Вот черт. Я же хотела взять завтра отгул, но напрочь об этом забыла. Теперь придется звонить им и умолять.

– Не заморачивайся, – советую я. Ну еще бы она не забыла. Голова у нее была занята совершенно другим. – Позвони и скажи, что заболела. Зачем тебе терять деньги?

По ее лицу пробегает тень.

– Даже и не знаю. – Она бросает на меня взгляд. – Твой муж вчера и так был в отвратительном настроении, не хочу еще его усугублять.

Я принимаюсь разглядывать собственные колени.

– На него иногда находит, – произношу я вслух почти смущенно, прежде чем поднять голову и мягко ей улыбнуться. – Но если ты позвонишь и скажешь, что заболела, это ничего не изменит. К тому же это всего на один день. Для тебя это важно, а им все равно.

– Ну да, – говорит она. – Может, и позвоню.

Мы какое-то время сидим молча, потом она спрашивает:

– Вы давно женаты?

Это безобидный вопрос. Будь мы с ней обычными подругами, она задала бы его куда раньше, но, разумеется, мы с ней совсем не обычные подруги.

– Десять лет, – говорю я. – С моих восемнадцати. Я полюбила его с первого взгляда. Он – моя половинка. Я сразу это поняла.

– Надо же, как рано, – замечает она.

– Может быть. Наверное. Ты знаешь, что он спас мне жизнь?

– Что спас?! – Еще секунду назад совершенно разомлевшая от жары, теперь она смотрит на меня во все глаза. – Ты имеешь в виду, в буквальном смысле или в метафорическом?

– В буквальном. Мои родители в ту ночь погибли.

– Господи, прости, пожалуйста.

Со своими влажными светлыми кудряшками, убранными за уши так, что вода стекает на плечи, она кажется совсем юной. Если она скинет пару-тройку килограммов, лицо у нее будет выглядеть просто потрясающе.

– Ничего страшного, это было очень давно.

– Что произошло?

– Если честно, я не помню о событиях той ночи ровным счетом ничего. Мне было семнадцать, скоро должно было исполниться восемнадцать. Я спала в своей комнате в доме моих родителей в их поместье в Пертшире.

– У твоих родителей было поместье? Настоящее загородное поместье?

– Угу. Фейрдейл-Хаус – так оно называлось. – Чувствую, как интерес Луизы ко мне возрастает прямо на глазах. Ну еще бы: прекрасная принцесса с искалеченной судьбой. – Я же говорила, что у меня никогда не было настоящей необходимости работать. В общем, – я пожимаю плечами, как будто мне неловко об этом говорить, – моя комната находилась довольно далеко от их спальни. Мы были из тех, кому нужно много личного пространства. Во всяком случае, они точно. Они любили меня, но нежными родителями их назвать было нельзя, если можно так выразиться. Впрочем, когда я подросла, то поняла, что в этом есть свои плюсы. Ну, то есть я могла врубать у себя музыку на полную громкость и тайком проводить к себе на ночь Дэвида, ну и все в таком роде.

– И?

Она жадно слушает, но я вижу, что ей не терпится скорее перейти к сути истории – к Дэвиду. Вот и прекрасно. Все равно про пожар я ничего ей рассказать не могу. Все, что мне известно, я знаю с чужих слов.

– Короче говоря, в тот вечер у моих родителей были гости, и дознаватели считают, что к тому моменту, когда гости ушли, они оба были прилично пьяны. В какой-то момент начался пожар и стал быстро распространяться. Когда в два часа ночи Дэвид ворвался в дом, пробрался в мою спальню и вытащил меня на улицу, половина здания уже была в огне. Как раз та половина, в которой мы жили. Я была без сознания. Мои легкие повредило дымом, а Дэвид получил ожог плеча и руки третьей степени. Ему пришлось даже делать пересадку кожи. Думаю, он отчасти потому и пошел в психиатрию вместо хирургии. У него были повреждены нервные окончания. Несмотря на ожоги, он все равно попытался вернуться за моими родителями, но это было невозможно. Если бы не он, я бы тоже погибла.

– Ничего себе, – тянет Луиза. – Потрясающая история. Ну, то есть, разумеется, история ужасная, но в то же самое время и потрясающая. – Она умолкает. – А что он делал там посреди ночи?

– Он не мог уснуть и захотел меня увидеть. Через несколько дней он должен был уезжать в университет. Думаю, это был просто счастливый случай. Впрочем, я стараюсь не слишком часто обо всем этом думать.

Луиза все еще находится под впечатлением, и у меня мелькает мысль, что эта история наверняка слегка задела ее за живое. Заставила почувствовать себя вторым сортом. Наверное, она привыкла чувствовать себя вторым сортом. Может, она сама этого не понимает, но в ней есть природный шик, а люди обычно стараются это приглушить. Я намереваюсь вернуть его обратно.

– Так, пойду-ка я окунусь в бассейн, пока не сжарилась окончательно, – говорю я. Все эти разговоры о пожаре сделали пребывание здесь совершенно невыносимым. – Не хочешь потом зайти в ресторан и взять по салатику? Они здесь у них отличные. Полезные и при этом вкусные.

– Запросто, – говорит она. – Я с тобой такими темпами глазом не успею моргнуть, как снова буду влезать в свои джинсы десятого размера.

– А почему бы и нет?

– Действительно, почему бы и нет?

Она вдохновенно мне улыбается, и я выхожу из душной парилки в благословенную прохладу, чувствуя себя абсолютно счастливой. Она мне нравится. Очень нравится.

Я прыгаю в бассейн и, погрузившись в восхитительно холодную воду, принимаюсь сосредоточенно рассекать ее быстрыми четкими гребками. Мое тело требует нагрузки, движения, связанного с ним выплеска адреналина. Я люблю адреналин.

В машине я пытаюсь завязать разговор и донести до Адели, что могу провести у нее не больше часа: Адама привезут из гостей, куда его пригласили после школы, в пять, и мне надо быть дома к половине пятого самое позднее, но она не слушает. Рассеянно угукает, но сама поминутно смотрит на часы на приборной панели и сосредоточенно гонит машину по узеньким лондонским улицам. С чего вдруг такая спешка? Что это за важный звонок, который она так боится пропустить? На ее лице застыло озабоченное выражение. И лишь когда мы переступаем порог ее дома, она расслабляется. Как ни забавно, в тот же самый миг меня начинает слегка подташнивать. Мне не следовало бы здесь находиться. Совершенно не следовало бы.

– Еще целых десять минут, – с улыбкой говорит она. – Проходи.

Дом у них очень красивый. Просто роскошный. Деревянные полы – добротная толстая дубовая доска, не дешевый ламинат – в коридоре, сбоку ведет на второй этаж изящная лестница. Это дом, в котором легко дышится. Прохладный воздух, основательные старые стены из кирпича. Этот дом простоял более ста лет и без труда простоит еще столько же.

Заглядываю в одну из комнат и понимаю, что это кабинет. Письменный стол у окна. Шкаф с документами. Мягкое кресло. Книги на полках, все как на подбор толстые тома в солидных переплетах, никакого легковесного чтива. К кабинету примыкает уютная гостиная, со вкусом обставленная, но не загроможденная. Светлая и просторная. И нигде ни пылинки. Сердце у меня колотится так сильно, что начинает стучать в висках. Я чувствую себя так, как будто вторглась на чужую территорию. Что подумал бы Дэвид, узнай он, что я тут побывала? Пить кофе с его женой – одно дело, а заявиться к нему в дом – совершенно другое. Возможно, он счел бы оба варианта одинаково безумными. Да и Адель тоже, знай она, что было между мной и Дэвидом. Она возненавидела бы себя за то, что пригласила меня в свой дом. И меня тоже возненавидела бы. Но хуже всего то, что здесь, где у меня нет совершенно никакого права находиться, меня охватывает острая тоска по мужчине-из-бара. Я не хочу, чтобы он ненавидел меня. Придется все ему рассказать. Выложить все начистоту.

Господи, какая же я идиотка. Нельзя было позволять всей этой истории с Аделью зайти так далеко. Но что мне делать сейчас? Не могу же я вот так взять и уйти. Придется остаться на обед, как договорились. К тому же она мне нравится. Она милая. Ни капли не заносчивая и не высокомерная.

– А, вот он где!

Я прохожу следом за ней на кухню; размером она со всю мою квартиру и стоит, наверное, примерно столько же. Гранитные столешницы отполированы до блеска; нигде ни пятнышка, ни следа от кружки. Адель берет в руки маленькую черную «Нокию». Почему у нее такой допотопный телефон? В этом шикарном доме он выглядит чем-то чужеродным. И к чему была эта паническая спешка?

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я. – Что такого страшного в том, чтобы пропустить чей-то звонок? Это что-то важное?

– Ой, это прозвучит глупо. – Ее плечи слегка поникают, и она принимается наливать воду в чайник из фильтр-кувшина, чтобы не смотреть на меня. – Я жду звонка Дэвида. Он волнуется, если я не беру трубку, когда он звонит.

Я в замешательстве:

– Но откуда ты знаешь, что он позвонит?

– Потому что он звонит каждый день в одно и то же время. Он беспокоится, вот и все.

Мой дискомфорт от пребывания в их доме, мучительные чувства к Дэвиду – все это как рукой снимает, и я во все глаза смотрю на нее. Эта прекрасная, элегантная молодая женщина в панике несется домой, чтобы не пропустить звонок от мужа?

– Ты должна быть дома, когда он тебе звонит? И как часто это происходит?

– Все не так, как кажется, – говорит она, глядя на меня с мольбой в глазах. – Он звонит всего пару раз в день. И у меня есть мобильник, так что теперь я не обязана быть дома.

Что это – паника или страх? Такое чувство, как будто я получила оплеуху. Что я вообще знаю о Дэвиде? Всего один пьяный вечер – и на этом основании я выстроила весь его характер. В своем воображении. Вспоминаю, в каком плохом настроении он был вчера. Этого в моем образе Дэвида не было. Жены у него, впрочем, не было тоже.

– Это хорошо, – говорю я вслух, складывая руки на груди. – Потому что со стороны это производит впечатление помешательства на тотальном контроле.

Она вспыхивает и кладет в чайник несколько пакетиков мятного чая.

– Он просто хочет быть уверенным, что со мной все в порядке.

– Зачем? – спрашиваю я. – Ты взрослая женщина.

Телефон начинает пиликать, и мы обе как по команде вздрагиваем.

– Может, не будешь брать трубку? Перезвонишь ему потом.

Она смотрит на меня огромными глазами, полными нескрываемого беспокойства, и мне становится стыдно. Это не мое дело. Я улыбаюсь:

– Я просто пошутила. Я буду молчать.

Она торопливо выскакивает в коридор, прижав к уху трубку. Дождавшись, когда вскипит вода, заливаю кипяток в чайник. Из кухни не очень хорошо слышно, но если прислушаться, то можно разобрать обрывки разговора. Теперь я в самом деле чувствую себя как человек, вторгшийся на чужую территорию, но ничего не могу с собой поделать. Любопытство сильнее меня. Слишком уж все это странно. Может, Дэвид ее чуть старше, но не настолько же, чтобы взять на себя роль отца. До меня доносится ее голос:

– Я помню. Сейчас приму. Я просто только что вернулась из спортклуба. Нет, все в порядке. Я заваривала чай. Я люблю тебя.

Что скрывается в этом голосе? Страх? Ничего особенного? Неловкость? Сложно сказать, очень сложно. Может, они всегда так друг с другом разговаривают. Когда она возвращается, я раздумываю, не выскочить ли мне в садик покурить. За время их разговора я не слышала ни одного смешка, но выглядит она намного спокойнее.

– Я заварила чай, – говорю я.

– Отлично. – Она явно не собирается возвращаться к разговору о звонке, а я не спрашиваю. – Возьми вон в том шкафчике тарелки. В холодильнике есть хумус, холодное мясо и очень вкусные фаршированные перцы.

Пока я завороженно разглядываю яства, скрытые в недрах их огромного дорогущего холодильника из нержавеющий стали, она вынимает из хлебницы несколько лепешек питы и украдкой открывает маленький настенный шкафчик. Я оглядываюсь на нее и замираю.

– Ух ты, ничего себе у вас запас лекарств.

– О, у меня легкое тревожное расстройство. – Она поспешно прикрывает дверцу. – Такая уж я, видимо, родилась нервная. Поэтому я так и люблю спорт. Помогает расслабиться.

– И сколько таблеток в день ты принимаешь?

На полочке лежала куча пачек с таблетками, а я придерживаюсь мнения, что лекарства в больших количествах не идут на пользу никому.

– Одну-две. Сколько Дэвид пропишет. Попозже приму. Не на голодный желудок.

Она явно чувствует себя неловко, но мои мысли всегда написаны у меня на лбу. Она производит впечатление совершенно нормального человека. А вот все эти телефонные звонки и таблетки нормальными мне не кажутся. Да еще и ее муж ей сам их выписывает. Не уверена, насколько это соответствует медицинской этике. Внезапно меня охватывает острое желание очутиться где-нибудь подальше отсюда. Не надо мне было на все это соглашаться. Я-то воображала, что у них чудесный, идеальный брак, но теперь, даже увидев этот великолепный дом, я не испытываю зависти. Не завидую даже Адели со всей ее красотой и элегантностью. Совсем не завидую. Этот дом производит впечатление позолоченной клетки. Чем она занимается здесь весь день? Может, моя жизнь и похожа на бег белки в колесе, зато я всегда при деле.

– Давай вынесем все это на улицу и поедим на свежем воздухе, – говорит она, и я понимаю, что тема закрыта.

– Щипать себя и произносить «Я не сплю»? Каждый час? Ты хочешь, чтобы я расхаживал вокруг и занимался этим? Можно подумать, нас с тобой здесь и без того недостаточно народу считает чокнутыми.

– Тогда это все равно ничего не изменит.

– Ну ладно, как скажешь. А зачем считать пальцы?

Пятачок под деревом у реки стал их секретным местом, и пока погода держится, они проводят там все свободное время, лениво валяясь в тени ветвей и наслаждаясь теплом.

– Во сне твои руки выглядят по-другому. Я вычитала об этом в книге, которую Дэвид подарил мне, когда я была маленькой. Родители забрали ее у меня – сказали, что все это чушь, и думаю, Дэвид тоже в глубине души так считал, – но на самом деле это была не чушь. Из нее я научилась всему, чему собираюсь учить тебя.

Она находится почти в ладу с собой. Такие мгновения не длятся долго, и хотя ее до сих пор терзают неизжитое горе и вина, они определенно случаются все чаще и чаще. Дружба с Робом спасла ее от себя самой. Он возвращает ее к жизни.

– Да, правду про тебя говорят, – замечает Роб. – Ты чокнутая.

Она шлепает его ладонью и смеется:

– Это все правда. Сам увидишь. Со временем то же самое. Во сне время никогда не течет последовательно. Часы идут быстрее.

– Я не сплю. – Он улыбается ей. – Видишь? Я делаю все, как написано.

Он шевелит пальцами и внимательно смотрит на них.

– Не обязательно делать все одновременно.

– Если уж изображать из себя психа, – говорит Роб, – то изображать на совесть.

Адель устремляет взгляд на свои руки с засохшей голубой краской под ногтями. Циферблат часов Дэвида поблескивает в солнечном свете. Роб был прав, медсестры действительно рады ее новому увлечению водяным искусством, если его можно так назвать, – но оно ничем не помогает ей отпустить ее погибших близких. Вместо этого она поймала себя на том, что воображает старый заброшенный колодец в лесу на задворках родительского особняка. Она представляет, как стоит перед ним и выливает в него свое прошлое. Быть может, в один прекрасный день она обнаружит, что он метафорически полон, и сможет накрыть его крышкой и пойти дальше. Быть может, тогда она вновь научится спать. Как спала когда-то. Она скучает по тем временам и по тем картинам, которые мелькали перед ее закрытыми глазами. Это часть ее личности, и чувства вины недостаточно, чтобы полностью откреститься от нее.

– Давай, Роб, – говорит она. – Потом сам же спасибо мне скажешь.

– Ладно, ладно. Только ради тебя.

Он подмигивает ей, и они улыбаются друг другу. Тепло, которое она ощущает в этот миг, исходит не только от солнца, но и откуда-то изнутри ее самой.

За взятый липовый больничный меня терзают угрызения совести. Но вот Адам уезжает на месяц, выбегает за дверь с небрежным эгоизмом, свойственным лишь детям, в предвкушении чего-нибудь интересного, и муки совести смыты приливной волной печали. Не успевает за ним закрыться дверь, как наша крохотная квартирка немедленно начинает казаться мне слишком большой и слишком пустой. Как будто все уехали и бросили меня одну. Не знаю, куда себя деть, и слоняюсь по квартире, пока желание выпить не становится нестерпимым. В поисках штопора натыкаюсь на тетрадь, которую дала мне Адель, – впопыхах я сунула ее в ящик. Долго смотрю на нее, потом вынимаю.

С внутренней стороны обложки, в верхнем углу, аккуратными печатными буквами выведено имя. РОБЕРТ ДОМИНИК ХОЙЛ. Оно заинтересовывает меня больше, чем инструкции на соседней странице. «Раз в час ущипнуть себя и произнести: „Я не сплю“». Решаю пока не вникать в это все – хорошо хоть все предписанное вполне можно проделывать дома – и устремляю взгляд на незнакомое имя. Мне всегда нравились книги с надписанными в них именами, вроде тех, что можно найти в букинистических магазинах, которые были когда-то кому-то подарены и украшены дарственными надписями, за каждой из которых скрывается целая история. Вот и эта тетрадь точно такая же. Кто этот юноша? Интересно, Адель с Дэвидом до сих пор поддерживают с ним отношения? Он тоже счел всю эту затею такой же глупостью, как я, когда Адель впервые попыталась ему помочь?

Переворачиваю страницу, ожидая найти очередную инструкцию, но эти убористые неровные строчки, больше похожие на клинопись, нежели на собственно буквы, оказываются чем-то большим. Видимо, это что-то вроде дневника опытов. Откупориваю вино, наливаю себе большой бокал, устраиваюсь поудобнее, заинтригованная этим приветом из давних времен, этой возможностью заглянуть одним глазком в прошлое Адели, и погружаюсь в чтение.

Если я и дальше буду продолжать себя щипать, как последний придурок, руки у меня очень быстро будут все в синяках, и медсестры решат, что я снова начал употреблять (хрен там!), но, по крайней мере, эти щипки отмечают ход времени в этой вонючей дыре. Два дня я пересчитываю пальцы, пялюсь на часы и щиплю себя, как подорванный, и все без толку. Адель говорит, нужно набраться терпения. По крайней мере, она говорит это с улыбкой. Чем-чем, а терпением я не отличался никогда. Зато у меня хорошо получается ее смешить. А у нее получается смешить меня. Она охрененная. Без нее в этой убогой богадельне была бы такая тоска, что впору было бы утопиться в озере. Был я уже на их гребаной реабилитации. Понятия не имею, какого рожна им понадобилось наказывать меня во второй раз, запихав сюда. Чертова Эйлса, это так в ее духе. Раз это на халяву, значит нам это надо. Наверняка она уговорила врача отправить меня сюда, чтобы я не путался у нее под ногами и не мешал ей трахаться с кем попало, когда ей приспичит.

Адель не такая. Я согласился попробовать эту ерунду только ради нее. На самом деле эти сны не слишком меня достают, иногда они мне даже нравятся. В них я чувствую себя более живым, чем в реальной жизни. Иногда у меня такое чувство, словно я бреду под водой. Все такие скучные. Такие предсказуемые. Так зациклены на самих себе. Включая меня самого, но чего еще можно было ожидать? Они вообще видели, в какой дыре я живу? Все люди – дерьмо и заслуживают, чтобы с ними обращались как с дерьмом. За исключением Адели. Адель по-настоящему прекрасна внешне и внутренне. Конечно, теперь, после того как я написал это, показывать ей эту тетрадь ни в коем случае нельзя. Не хочу, чтобы она подняла меня на смех. Может, я забавный и умный, но не будем забывать о том, что я вдобавок к этому тощий, прыщавый и с этими дурацкими скобками на зубах. Она не поймет. Решит, что я просто хочу ее трахнуть (а я на самом деле этого не хочу). Наверное, я просто не люблю людей вообще. Люди вообще для меня даже не существуют, но Адель мне нравится. Мне нравится быть рядом с ней. В ее обществе мне хорошо и не так сильно хочется обдолбаться. Мы с ней друзья. Пожалуй, мы с ней лучшие друзья. Не помню, когда у меня в последний раз был лучший друг. Адель Резерфорд-Кэмпбелл – первый в моей жизни лучший друг. На самом деле это – как ни странно – очень даже приятное ощущение.

Когда раздается звонок в дверь, я вскакиваю так поспешно, что едва не опрокидываю бутылку с недопитым вином на полу. Немедленно забыв про тетрадь, выскакиваю из гостиной в коридор. Это Адам, больше некому. Он передумал. Он все-таки решил, что не хочет уезжать от меня на целый месяц, и устроил Иэну истерику, требуя везти его обратно домой. Ко мне. К своей матери. К мамочке. К центру его вселенной. Несмотря на то, как он восторженно верещал, когда уезжал в половине шестого, зажав под мышкой своего верного Паддингтона, я настолько убеждаю свой затуманенный алкоголем мозг, что это он вернулся домой, что, открыв дверь, способна лишь ошарашенно хлопать глазами.

– О, – выдыхаю я. – Это вы.

– Привет.

Это не Адам. Это Дэвид. Дэвид стоит у меня на пороге, прислонившись к косяку, как будто без него не в состоянии держаться на ногах. Мои глаза его видят, но мозг упорно отказывается им верить. У меня на пороге стоит Дэвид.

– Вы… ты позвонила и сказала, что плохо себя чувствуешь. Я решил зайти тебя проведать.

Он явно смущен, но это каким-то образом лишь придает ему привлекательности, и я вдруг, похолодев, вспоминаю, что в руке у меня бокал с остатками вина. Что он здесь делает? Зачем ему понадобилось приходить? Почему я с утра не накрасилась? Почему на голове у меня черт знает что? И почему мне, идиотке, на это не наплевать?

– У меня болела голова. Мне уже лучше.

– Можно войти?

Сердце у меня начинает колотиться как сумасшедшее, кровь приливает к лицу. Я выгляжу как чучело. Впрочем, какая разница? Никакой. Кроме того, меня терзает стыд за то, что я попалась на вранье, но громоздится вся эта пирамида неприглядных фактов на дурацком секрете, из которого я собственными руками устроила себе ловушку. А ты в курсе, что мы с твоей женой теперь подруги?

– Конечно.

Я отхожу в сторону и лишь тогда понимаю, что он тоже не вполне трезв. Нет, разумеется, он не пьян в стельку, но взгляд у него слегка осоловевший, и на ногах он держится далеко не так твердо, как следовало бы. Он топчется в кухне, и я приглашаю его пройти в гостиную, а сама достаю еще один бокал и новую бутылку вина из холодильника и присоединяюсь к нему. Тетрадь, которую вчера дала мне Адель, лежит на столике сбоку от дивана, и я, усевшись, поспешно смахиваю ее на пол, где ему не будет ее видно. Меня слегка мутит. Зачем он вообще сюда заявился? Сообщить, что я уволена? Какое у него настроение?

Устроившись на краешке дивана, он выглядит чужеродно посреди этого разгрома, который символизирует всю мою жизнь. Вспоминаю его просторный и чистый дом и внутренне сжимаюсь. Я уже сто лет не протирала пыль, и она толстым слоем лежит на телевизоре, а сваленные в углу игрушки и джойстики от игровой приставки по-прежнему выдают присутствие Адама. Протягиваю Дэвиду бокал и полную бутылку вина, а себе выливаю остатки из той, которую уже почти прикончила. Завтра на работе меня будет мучить похмелье, но, подозреваю, я там такая буду не единственная. К тому же завтра пятница, и мне, по крайней мере, не надо будить Адама в школу. При этой мысли я внезапно снова чувствую себя опустошенной и снова прикладываюсь к бокалу.

– Откуда ты узнал, где я живу?

Его близость вызывает у меня странные ощущения. Все мое тело точно наэлектризовано, оно предательски подводит меня, несмотря на всю мою решимость сохранять хладнокровие.

– Я подумал, что ты не вышла на работу из-за меня. – Он не смотрит мне в глаза. – Ну, из-за того, как я по-хамски с тобой обошелся. Мне сказали, ты никогда не берешь больничные.

Отчасти это правда. У меня хорошая работа, и совсем рядом с домом. Я предпочитаю притащиться в офис с гриппом, нежели рисковать потерять ее, к тому же приятно бывает вырваться из общества школьных мамаш и детей. Взрослая компания три дня в неделю. Мне становится ужасно стыдно за свой липовый больничный. Не надо мне было врать, но доводы Адели показались мне такими разумными, и потом, если честно, все время от времени так делают.

– Я взял твой адрес и телефон из твоего личного дела, но подумал, что, если я позвоню, ты бросишь трубку.

Он косится на меня; вид у него виноватый, грустный и пьяный. Потрясающий. Мужчина из тех, кого так хочется пожалеть. И чтобы он пожалел тебя. Кто он вообще такой? Ну взяла я больничный, ему-то что за дело? И с чего я должна бросать трубку, когда звонит мой начальник? Вспоминаю аптечный шкафчик, телефонные звонки и обезоруживающую улыбку Адели. Он что, и меня тоже пытается контролировать? Или это я просто с подозрением отношусь вообще ко всем мужчинам, потому что зла на Иэна за то, что он счастлив с другой женщиной? Господи, ну почему я вечно все усложняю?

– Думаю, тебе лучше пойти домой, – говорю я.

Он, нахмурившись, принимается озираться по сторонам, как будто вдруг чего-то хватился.

– Твой сын спит?

– Нет. Он уехал на месяц со своим отцом. Только сегодня отбыли.

Делаю еще один большой глоток вина, хотя меня и так уже слегка развезло, несмотря на выброс адреналина, вызванный появлением Дэвида.

– Ясно.

Может, он и слегка пьян, но определенно не глуп, и я вижу, как легенда о моем плохом самочувствии на глазах теряет правдоподобие. Впрочем, сделать он со мной в данный момент все равно не сможет ничего, если только не решит рассказать доктору Сайксу, что явился ко мне домой и распивал со мной вино, а это будет определенно воспринято странно.

– Здорово, наверное, когда у тебя есть семья.

– Она у меня была, – поправляю я с неожиданной горечью в голосе. Лиза беременна. – Теперь я мать-одиночка, живущая в Лондоне, где так просто завести новых друзей, когда тебе за тридцать. А может, и нет. – Я вскидываю бокал. – Жизнь в стиле рок-н-ролл. И потом, вы с женой тоже могли бы завести детей. Вы оба достаточно молоды.

Я произношу это почти вызывающе, чтобы напомнить ему, что он женат. Да и самой себе тоже. Своему телу, которое в его присутствии теряет покой.

Он одним глотком допивает вино и наливает себе еще. Несмотря на то что я сама тоже далеко не трезва, этот жест кажется мне слишком привычным. Может, в этом и коренятся их проблемы? В том, что он пьет? Интересно, часто он так надирается?

– Я не могу отделаться от мысли, что это была судьба, – говорит он. – Наша встреча в баре.

Я готова расхохотаться в голос, но вместо этого издаю нервный смешок:

– Думаю, это было просто невезение.

Он вдруг смотрит на меня, очень внимательно, прямо в глаза, и, кажется, даже не замечает, что на голове у меня черт знает что, на лице нет ни грамма косметики и вообще выгляжу я как чучело.

– Ты в самом деле так думаешь?

Сердце у меня екает. Ничего не могу с этим поделать. Он творит со мной что-то непонятное. Такое впечатление, что мой мозг убирают в ящик, а командование берет на себя тело.

– Ну, по большому счету, лично мне радоваться нечему. Я наконец-то встретила мужчину, который по-настоящему мне понравился, а он оказался женат.

Это чистой воды кокетство. Полупьяное полуприглашение. Я могла бы твердо сказать, что это была ошибка, которая никогда больше не повторится. Мне следовало бы так сказать. Но я не говорю.

– Я уже очень давно ни с кем не чувствовал себя так непринужденно, – признается он. – Мы ведь по-настоящему смеялись. Люди должны сохранять способность смешить друг друга. Что бы ни происходило в их жизни, это должно оставаться.

Я вспоминаю слова Софи о том, что муж и жена должны быть лучшими друзьями, и мне становится грустно и одиноко. Чего он от меня хочет?

– У тебя тут очень уютно. Видно, что в этой квартире живут. – От него не ускользает мое смущение. – Ну, ты понимаешь. Что здесь живет семья.

– Думаю, ты хотел сказать, что у нас тут кавардак.

– Я постоянно о тебе думаю.

Он произносит эти слова с непередаваемой горечью, но сердце у меня все равно екает. Он думает обо мне. Я немедленно задаюсь вопросом, насколько часто, когда и что именно он обо мне думает, и все это время голос совести нашептывает мне: «Ты знакома с его женой, и она тебе нравится» и «У него бывают странные перепады настроения, и с его браком что-то неладно». И все равно под ложечкой у меня начинает сладко сосать, а по всему телу разливается блаженная истома.

– Во мне нет ничего особенного, – говорю я, чувствуя, как звенит от напряжения каждый нерв, и не находя себе места от неловкости. – Твоя жена очень красивая.

– Да, – говорит он. – Да, она красивая.

Он снова прикладывается к своему бокалу, и я тоже. К чему это все идет? Неужели к тому, о чем я думаю? Мне следовало бы выставить его за дверь, я отлично это понимаю, но вместо этого сижу рядом с ним, силясь сглотнуть застрявший в горле тугой комок и вся трепеща от волнения.

– А ты… – Он устремляет на меня взгляд, и я готова растаять. – Ты восхитительная.

– Давно вы вместе?

Мне совершенно необходимо снизить накал момента. Накал моих собственных чувств. Я должна признаться ему, что мы с ней знакомы. Должна, но не делаю этого. Это будет конец всему, пусть даже я сама не понимаю, в чем именно заключается это все, а я пока к этому не готова. Ведь на самом деле пока ничего не происходит.

– Очень давно, – отвечает он, глядя себе под ноги. – Практически всю жизнь.

Я вспоминаю, как она рассказывала мне их историю. Про то, как он вытащил ее из огня. Почему я не вижу в нем никаких следов той любви? А с другой стороны, неужели он стал бы мне сейчас ее демонстрировать?

– Она тоже врач? – спрашиваю я.

Вымысел мешается с правдой и коварно расставленными ловушками.

– Нет. Нет, она не врач. Я уже сам точно не знаю, кто она такая. Но она нигде не работает. – Он по-прежнему на меня не смотрит, крутя бокал в пальцах так, что вино образует маленький водоворот, потом снова прикладывается к нему. – И она уже очень давно не способна меня рассмешить.

С этими словами он устремляет на меня взгляд, и его лицо оказывается так близко к моему, что похоже, сердце у меня сейчас выскочит из груди.

– Зачем тогда жить вместе?

Эти слова кажутся мне самой чудовищным предательством по отношению к Адели, но мне хочется посмотреть, как он будет реагировать. Огрызнется, начнет изображать раскаяние и уйдет или что-то еще. Вся моя решимость рушится на глазах. Если он пробудет здесь хотя бы еще немного, я снова выставлю себя полной дурой.

– Если вы несчастливы, может, лучше разъехаться, – продолжаю я. – Это не так уж и трудно, как кажется. Главное – сделать первый шаг.

Он издает сухой отрывистый смешок, как будто более бредовой мысли не слышал за весь день – день, наполненный выслушиванием чужих бредовых мыслей, – потом умолкает, задумчиво глядя в свой бокал. Что за человек скрывается за этой обаятельной и остроумной оболочкой? Откуда эта пьяная тоска?

– Не хочу говорить о моем браке, – в конце концов произносит он. – И думать о нем тоже не хочу.

Он протягивает руку и касается моих волос, выбившаяся прядь наматывается на его палец, и каждая клеточка моего тела вдруг оказывается объята жарким пламенем. Вино, отъезд Адама, одиночество, первобытное ликование оттого, что он пришел ко мне, – все это подбрасывает дров в топку моего желания. Я хочу его. И ничего не могу с собой поделать. И он тоже меня хочет. Он наклоняется вперед, и его губы касаются моих, невесомые, точно крылья бабочки, мучительно дразнящие, и у меня перехватывает дыхание.

– Мне нужно… – Я смущенно киваю в сторону коридора и, поднявшись, скрываюсь в ванной.

Там я пользуюсь туалетом, потом умываюсь холодной водой. Я не могу так поступить. Не могу. Но, твердя это про себя, я в то же самое время наскоро ополаскиваюсь, радуясь, что перед походом в спортклуб с Аделью побрила ноги и сделала восковую эпиляцию бикини. Я пьяна. Не вполне соображаю, что происходит. Завтра с утра я буду сама себе отвратительна. Все эти мысли пролетают у меня в голове, но сливаются в белый шум, который тонет в водовороте моей пьяной похоти. Адам уехал на месяц. Лиза беременна. Почему у меня в жизни не может быть хоть что-то хорошее? Из зеркала на меня смотрит мое собственное пылающее лицо.

Всего одна ночь, обещаю себе я. И больше это никогда не повторится. Может, он вообще уже ушел домой. Осознал, какую ошибку сделал, явившись сюда, и отправился обратно в свой идеальный дом, к своей идеальной жене. Это было бы очень хорошо, думаю я, хотя мое тело кричит о том, что это неправда. Я не могу так поступить. Я не должна…

Когда я открываю дверь, он стоит в шаге от порога и ждет. И не успеваю я хоть что-то сказать, как он притягивает меня к себе и накрывает мои губы своими – и меня от пальцев ног до макушки пронзает электрический разряд. Кажется, я бормочу что-то насчет того, что мы должны остановиться, но в то же самое время стаскиваю с него одежду. Пьяно пошатываясь, мы тянем друг друга в сторону спальни. Всего один раз. И морок развеется. Должен развеяться.

Я заплатила за нее кредиткой, замаскировав платеж среди повседневных трат на покупки в супермаркете. Обычно я храню чеки на тот случай, если Дэвид попросит их показать, но за последние пару лет такого не случалось, и даже если он решит опять вернуться к этой практике, сделаю вид, что именно этот куда-то запропастился. Конечно, купить таким образом все, что мне понадобится для моих целей, не удастся, но пока что кредитка мне очень кстати. Выкроить еще что-нибудь из той мелочовки, что оставляет мне на повседневные расходы Дэвид, больше не получится: из этих денег я заплатила за месячный абонемент в спортклуб для Луизы. Теперь придется соответствующим образом умерить траты, как любит говорить Дэвид.

И тем не менее это означает, что мне придется пожертвовать кое-какими своими пищевыми пристрастиями. Курицу для воскресного обеда, например, покупать в супермаркете с птицефабрики, а не фермерскую у мясника. Все равно Дэвид не заметит разницы, несмотря на то что в глубине души, под слоями всего наносного, он остается тем же мальчишкой с фермы. Свежее фермерское яйцо от супермаркетовского он еще отличит, но не более. В нашей паре пищевому разврату с наслаждением предаюсь я, а он мне это позволяет.

Смотрю на электронную сигарету в комплекте с запасной батарейкой и сменными картриджами. Пожалуй, для того, чтобы бросить курить совсем, Луиза сейчас не в том эмоциональном состоянии, но электронную сигарету попробовать согласится. Я в этом совершенно уверена. Она не из тех, кто способен сказать «нет». Меня вновь охватывает злость. Маленькая жирная шлюшка. С трудом подавляю желание расколошматить дорогостоящее приспособление о стенку.

При мысли о ней мне опять хочется плакать. Сижу на кухне, сквозь стеклянную заднюю дверь льется солнечный свет. Из носа у меня течет. Я сегодня ни разу даже не взглянула в зеркало. Не хочу видеть это прекрасное лицо, которое так меня подвело. Нетронутый кофе стынет на столе, а я невидящим взглядом смотрю на телефон, который держу в руке, и перед глазами у меня все плывет. Сделав глубокий вдох, беру себя в руки и принимаюсь набирать заранее заготовленный текст.

Надеюсь, ты не очень скучаешь по Адаму J У меня для тебя есть маленький подарочек, который должен поднять тебе настроение! Не хочешь сходить в клуб в понедельник? А потом можно будет пообедать вместе. Будем готовиться к пляжному сезону, даже если пляж нам и не светит! Обнимаю.

Ни словом не упоминаю ни о нашей вчерашней стычке с Дэвидом, ни о том, как он ушел, хлопнув дверью, ни как я притворилась спящей, когда он наконец бесшумно пробрался в дом и отправился спать в гостевую комнату. Умалчиваю о том, как посреди ночи он явился ко мне в спальню и, остановившись перед моей постелью, стоял и молча смотрел на меня, пока я лежала, крепко зажмурившись и прямо-таки физически ощущая гнев и ненависть, исходящие от его напряженного, точно сжатая пружина, тела. Такие острые, что я смогла дышать лишь после того, как он вышел. Ничего не говорю ей о том, что даже не поднялась, чтобы проводить его на работу, а все это время лежала, плача в подушку и изо всех сил сдерживая тошноту. И что я до сих пор с трудом ее сдерживаю.

Я ничего не говорю ей об этом. Как бы зла я на нее ни была, я не хочу, чтобы она терзалась угрызениями совести еще больше, чем уже терзается. Не хочу потерять только что обретенную подругу, пусть даже она предала меня и в моей душе гнев борется с завистью. Я должна подавить эти чувства. Они не принесут мне никакой пользы и не заставят Дэвида любить меня.

Для меня это стало полнейшей неожиданностью. Я не рассчитывала, что их отношения будут развиваться так стремительно. Да, вчерашний скандал я спровоцировала, но это было совершенно не сложно. Слишком много всего накопилось: стены спальни цвета лесной зелени, кошка, то, что произошло до нашего переезда, и всегда, всегда тайна из нашего прошлого, которая слишком крепко нас связывает. Я думала, что, хлопнув дверью, он пойдет и где-нибудь напьется, но не ожидала, что из бара он отправится прямиком к Луизе. Это было слишком рано. Слишком преждевременно.

И вновь у меня увлажняются глаза. Такое впечатление, что внутри у меня бездонный колодец, и я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы справиться со слезами. Я отдавала себе отчет в том, что это будет нелегко. Нужно взять себя в руки. По крайней мере, Луиза пыталась сказать ему «нет». У нее добрая душа. Она порядочный человек. Она упоминала про меня и пыталась отправить его домой. К тому же она сама была пьяна. Спьяну очень просто потерять голову. С кем из нас такого не случалось? Меня бесит, что она переспала с ним, и бесит то, какую боль мне это причинило, но я даже не могу в этом ее винить. Она встретила его еще до того, как познакомилась со мной, так что ее вожделение уже разыгралось. По крайней мере, она не стала пытаться продолжить роман на работе, хотя при ее-то беспросветной жизни в тот вечер в баре она не могла не почувствовать себя особенной. Не могу не отдать ей должное. Разумеется, она от него без ума. Как я могу сердиться на нее за то, что она испытывает к нему ровно те же чувства, что и я?

Все развивается стремительнее, чем я рассчитывала. Она нравится ему сильнее, чем я думала, и это стало для меня ударом.

Мне необходимо быть сильной. Годы размягчили меня. Дэвиду хорошо с Луизой, и это все, что сейчас имеет значение, несмотря даже на то, что мне до смерти хочется явиться в клинику, выволочь ее за волосы на улицу и изругать за то, что оказалась такой тряпкой и с такой легкостью раздвинула ноги перед моим неверным муженьком. Я напоминаю себе, что мне совершенно необходимо, чтобы ему было с ней хорошо, поэтому нужно взять себя в руки и придумать дальнейший план.

Делаю глоток остывшего кофе и заставляю себя выйти на солнце. Свежий воздух приятно холодит мое пылающее лицо. Надеюсь, сделать ставку на Луизу не было ошибкой с моей стороны. Надеюсь, она именно та, кем мне показалась. В противном случае все может очень сильно осложниться. Запрещаю себе думать об этом. Нужно мыслить позитивно.

Прежде всего мне сейчас необходимо выспаться. Хорошенько выспаться. Я вымотана, физически и эмоционально, но стоит мне закрыть глаза, как перед ними встает эта парочка. Он, с жалким и поникшим видом сидящий на ее продавленном диване. Их пьяное совокупление. Его слезы жалости к себе в душе после того, как он смыл в унитаз презерватив. Тщательность, с которой он намывался, поливая себя из маленькой бутылочки с гелем для душа, которая оказалась у него с собой в кармане пиджака, – той же самой марки, какой он пользуется дома, чтобы я, не дай бог, с порога не учуяла ее запах. Вину и желание, борющиеся друг с другом внутри ее. И мне вновь становится невыносимо тошно.

– Почему ты решил стать психиатром? – спрашиваю я.

Мне все еще не до конца верится, что я лежу в его объятиях. Сегодня он впервые за все время не бросился в душ смывать чувство вины и не поспешил уйти, а остался в постели со мной, чтобы поговорить. Сегодня мы с ним по-настоящему разговаривали: о моем разводе, о моих ночных кошмарах, о безумных свиданиях, которые все это время пыталась устраивать для меня Софи. Мы смеялись, и мне было очень приятно слышать его смех.

– Ты в самом деле хочешь это знать? – интересуется он.

– Да, – киваю я, уткнувшись носом в его теплую грудь.

Разумеется, я хочу это знать. Я хочу знать о нем все. Несмотря на все мои клятвы себе, что это больше не повторится, за последние десять дней он появляется в моей квартире вот уже в третий раз. Однажды это случилось в выходные; и хотя я каждый раз твержу ему, чтобы шел домой, и вообще, дальше так продолжаться не может, я тем не менее раз за разом пускаю его в мою квартиру и в мою постель. Просто ничего не могу с собой поделать. При виде его вся моя железобетонная решимость куда‑то испаряется. Но хуже всего то, что я по-настоящему по нему скучаю. Мы пьем, мы трахаемся, он смотрит на меня с такой тоской в глазах, что у меня разрывается сердце. Да, это глупо. Да, это безумие. Но это заставляет мое сердце биться быстрее. Это наполняет меня жизнью. Позволяет на какое-то время забыться. Я пытаюсь сделать вид, что он всего-навсего тот мужчина-из-бара, чтобы не чувствовать себя такой сволочью, но понимаю, что просто пытаюсь обмануть саму себя. Меня тянет к ним обоим.

Надо было сказать Дэвиду, что я знакома с Аделью, но момент давным-давно упущен, и если я во всем признаюсь ему сейчас, то буду в его глазах выглядеть ненормальной. И в то же самое время я не могу заставить себя порвать с Аделью. Она такая уязвимая. И она дает мне возможность увидеть Дэвида с той стороны, которая вызывает у меня почти такое же жгучее любопытство, как она сама. Каждый день я говорю себе, что кто-то один из них должен уйти из моей жизни, и каждый день откладываю принятие решения.

Я уже немного влюблена в Адель, если можно так выразиться; она такая прекрасная, такая трагическая, такая завораживающая и так добра ко мне. А на другой чаше весов Дэвид – мрачная загадка. В постели он нежен и страстен, но никогда не говорит о своем браке, который на поверку оказался вовсе не таким уж идеальным. Я знаю, что должна порвать с кем-то одним, но не могу заставить себя сделать это. У меня такое чувство, что я срослась с ними обоими, а они оба срослись со мной. Чем сильнее я увлекаюсь Дэвидом, тем больше завораживает меня Адель. Это просто порочный круг какой-то.

Я даже попыталась начать разграничивать, как это делает он. Я отделила их в своем сознании друг от друга. Адель – моя подруга, а Дэвид – мой любовник, а не ее контролирующий муж. Это тоже не идеал, но на безрыбье и рак рыба. В моей жизни есть дни, которые я провожу с Аделью, и ночи, которые я провожу с Дэвидом. Не исключено, что я вижу его даже чаще, чем она. И мне не нравится, какие чувства у меня вызывает эта мысль. Я практически торжествую победу.

– Когда я подростком работал на ферме, была одна маленькая девочка, которая повсюду ходила за мной хвостиком. Ей было одиноко. У нее были богатые родители – им принадлежало большое поместье, – которые баловали ее, но в то же самое время не обращали на нее внимания, если ты понимаешь, что я имею в виду. Они были занятые люди. Временами настолько занятые, что им было не до нее. В общем, пока я работал, она болтала обо всякой всячине, рассказывала мне о своих ночных кошмарах, из-за которых вся их семья по ночам не могла спать. Когда я понял, что эти кошмары по-настоящему мешают ей жить, я нашел в букинистическом магазине одну книжку про сон и сновидения и подарил ее ей.

Слегка цепенею, припоминая: Адель что-то говорила про ту самую книгу. И понимаю: она и есть та девочка. Мгновенно чувствую укол совести пополам с любопытством. Почему он умалчивает, что это у его жены были ночные кошмары? У него ведь нет необходимости скрывать от меня, что он женат. Так почему он никогда не упоминает о ней?

– И как, помогла ей книжка?

– Не думаю. Если мне не изменяет память, книжица была эпохи нью-эйдж – всякая эзотерическая белиберда. Она бы ничего толком там не поняла. Скорее всего, в конце концов родители отобрали у нее книжку, а ее саму отправили на терапию. Ей тогда было лет восемь-девять. Мой отец был фермером. Откровенно говоря, пил он больше, чем работал, и каждый раз, когда он с пьяных глаз получал очередную травму, я его подштопывал. Я уже тогда хотел стать врачом, но в то время это казалось несбыточной мечтой. Потом я подарил той малышке эту книгу, и это был первый раз, когда я хотел помочь исправить что-то у человека в голове. Что-то такое, где скальпель бессилен.

С этими словами он крепче прижимает меня к себе, и хотя на самом деле он почти ничего нового не сказал, у меня появляется ощущение, что с его стороны это была попытка поделиться.

– И должен сказать, что это интересная работа, – продолжает он. – Забираться к людям в голову и пытаться понять, как там все работает. – Он устремляет взгляд на меня. – Почему ты хмуришься?

– Я не хмурюсь.

– Хмуришься. Ну или твой лоб неожиданно настигла старость.

Он клоунски морщит свой собственный лоб, разряжая атмосферу, которая вроде бы не должна быть мрачной, но почему-то ощущается именно такой.

– Я не знаю, – говорю я. – Просто мне кажется, что без очень веской причины не стоит лезть в чужую голову. Мне не нравится мысль о том, что кто-то может ковыряться в моих мозгах.

Я действительно так считаю, но хмурюсь из-за Адели. Он излагает ее историю под своеобразным углом. Как историю маленькой девочки, с которой он когда-то давно был знаком. Это не ложь, но и не вполне правда.

Он улыбается мне, и я не могу не наслаждаться ощущением крепкой широкой груди, на которой покоится моя голова. Крестьянский сын. Может, конечно, он избегает упоминать о ней, щадя мои чувства, но я все-таки не наивная простушка, которая не отдает себе отчета в реальном положении вещей.

– А ты точно уверена, что правильно выбрала профессию? – поддразнивает меня он. – Мы все-таки как-никак занимаемся мозгоправством.

– Вот поэтому я сижу за своим столом и не лезу на кушетку.

– Спорим, мне удалось бы заполучить тебя ко мне на кушетку?

– Двусмысленные шутки тебе не к лицу.

Я тычу его пальцем под ребра, и мы дружно хохочем.

– А если серьезно, – говорит он после недолгого молчания, – если тебе нужна помощь по поводу твоих ночных кошмаров, даю слово, я не стану совать тебе сомнительные книжонки и отправлять восвояси. С тех пор я успел кое-чему подучиться.

– Отрадно это слышать, – отзываюсь я с напускным легкомыслием.

А сама думаю о тетради, которую дала мне Адель, и о том, что подумал бы Дэвид, знай он об этом. Уж лучше бы он в самом деле поднялся и ушел сразу после секса! Но эту мимолетную мысль я сразу же давлю.

– Может быть, тебе стоило бы найти ту малышку, – бормочу я. – Вдруг ей все еще нужна твоя помощь.

После этого он ничего больше не говорит.

Дождь оглушительно барабанит по окнам, нагоняя на Адель, которая валяется на кровати рядышком с Робом, дремотное настроение. У него только что закончился сеанс психотерапии, а вот ей пора на занятие, но рисование ей надоело. Она уже сходила на йогу, чтобы от нее отвязались, – по всей видимости, предполагалось, что это поможет ей расслабиться, и, по правде говоря, так оно и случилось, главным образом по причине нудности этого занятия, – но на самом деле ей сейчас больше всего хотелось бы выбраться на свежий воздух вместе с Робом. Может, на этот раз на болота вместо озера ради разнообразия. Конечно, им не полагается уходить далеко без «групповода», но может быть, им удалось бы улизнуть незамеченными. Это отличительная черта хиппи, как говорит Роб. Они такие доверчивые. Даже ворота днем не запирают.

– Я не сплю, – сообщает лежащий рядом с ней Роб и щиплет себя за руку. – Но такими темпами скоро усну. Тоска беспросветная.

Адель, прыснув, вздыхает. Она надеялась, что после грозы небо окончательно расчистится, а вместо этого зарядил непрекращающийся серый ливень. Роб прав, тоска беспросветная – это оно и есть.

– Когда вся эта твоя магия начнет действовать? – спрашивает он. – Меня уже достало пересчитывать пальцы. У меня такое чувство, что в один прекрасный день их окажется одиннадцать.

– Это хорошо, – отзывается она. – Если их окажется одиннадцать, ты поймешь, что это сон. И тогда ты сможешь вообразить дверь, открыть ее и попасть в любое место, куда тебе захочется. И вообще, ты практикуешься всего несколько дней. Терпение, юный джедай.

– Если это все какой-то розыгрыш, моя месть будет сладка и ужасна.

– Куда ты отправишься в своих снах? – интересуется она. – Когда сможешь создать дверь?

Лежать у него под боком уютно. Не как с Дэвидом – нет того накала страсти, и сердце у нее не колотится так сильно, как-то по-другому. Спокойно и умиротворяюще.

– Домой?

В ответ он смеется. Это не его обычный смех, теплый и заразительный, а скорее резкий отрывистый смешок, предназначенный для выражения иронии. Она уже научилась разбираться в оттенках его настроения.

– Вот уж хрен. Впрочем, я бы отправился в какое-нибудь местечко, где прилично кормят. Тутошним поварам неплохо бы научиться делать жратву не совсем уж безвкусной. Ммм.

Он пытается увести разговор в другую сторону, и это не укрывается от ее внимания. Она всегда считала, что он никогда не говорит о своей семье, оберегая ее, потому что она разом лишилась всех своих родных. Внезапно она чувствует себя никудышным другом. Они так много говорят о ней, о ее утрате, о том, как ей прийти в себя и жить дальше, что она лишь сейчас осознает: его собственный мир так и остался для нее закрытой книгой. Да, он развлекал ее байками из тех времен, когда принимал наркотики, но это все. Ничего серьезного. Ничего настоящего.

– Что, все так плохо? – До сих пор они оба лежали на спине, глядя в потолок, но теперь она переворачивается на бок и подпирает голову рукой. – Поэтому ты сидел на герыче?

– Нет, – улыбается он. – Я сидел на герыче, потому что это кайфово. Что же касается семьи, в общем, большую часть времени я живу с сестрой, Эйлсой. Ей тридцатник. – От него не укрывается ее реакция на такую разницу в возрасте. – Ну да, я поскребыш. Это такой вежливый эвфемизм к слову «ошибка». В общем, сейчас я живу с ней. Она такое же чмо, как и я, только немного в другом смысле, а мнения о себе самого высокого. Ну, в общем, у нас дерьмо, а не семейка. На хрена тебе об этом знать?

– Ты же мой друг, – говорит она, тыча его в костлявые ребра. – Пожалуй, мой единственный настоящий друг, если не считать Дэвида. Разумеется, я хочу об этом знать.

– Ну, ты, моя трагическая Спящая красавица, куда занимательней меня.

– Разумеется.

Она слегка краснеет. Ей нравится, когда он зовет ее так, хотя, наверное, с ее стороны это неправильно, ведь ее родители погибли, а это звучит почти насмешкой над ними.

Он театрально вздыхает:

– Господи, до чего же хочется вмазаться.

– Я никогда не принимала наркотики, – признается она. – Даже травку не курила.

Теперь настает его черед изумляться.

– Без дураков?

– Без дураков. Вернее, если в буквальном смысле, без дури. Мы живем – жили – в самой настоящей глуши. Я ездила только в школу и обратно, на автобусе, а потом, когда у меня начались проблемы, вообще какое-то время училась на дому.

– Каждый слой под твоей безупречной кожей все интересней и интересней. Училась на дому? Господи, тогда ничего удивительного, что ты втюрилась в деревенского парня.

Она пропускает эту небольшую шпильку мимо ушей. Он считает, что она слишком зависит от Дэвида. Это выражается не только в том, что он говорит, но и в том, чего он не говорит.

– Это упущение надо срочно исправить, – заявляет он. – Вот увидишь, тебе понравится.

Она смеется. Он говорит о наркотиках как о самой естественной вещи в мире. Наверное, для него так оно и есть. А ведь его нельзя назвать конченым наркоманом.

– Для начала хотя бы травки.

– Ладно, – решает подыграть ему она. – На травку я готова.

И сейчас она действительно на это готова, хотя прекрасно понимает, что в Вестландз, скорее всего, никакой травки достать невозможно. Она и без всяких наркотиков вполне способна чувствовать себя свободной и дикой, как Роб. Но может, ей все-таки стоит попробовать, мелькает в голове бунтарская мысль. В конце концов, подросток она или кто?

А что сказал бы Дэвид? Она пытается отогнать этот вопрос. Потому что слишком хорошо знает ответ. Дэвид был бы недоволен. Но почему она по поводу любого решения задается вопросом, чего бы хотел от нее Дэвид? Это же ненормально. Наверное, ей стоило бы стать больше похожей на Роба. Непочтительной. Независимой. Даже сама мысль об этом кажется предательством. Дэвид любит ее, а она любит Дэвида. Он спас ей жизнь.

И все-таки. Может, сделать это, а ему ничего не говорить? Подумаешь, большое дело. Одна маленькая шалость, о которой вовсе не обязательно никого оповещать. Может, ей еще не понравится. Она смотрит на часы Дэвида, болтающиеся у нее на запястье. Стрелки показывают два с небольшим.

– Все, теперь не отвертишься, – говорит Роб. – Пыхнем с тобой на пару. Это будет круто.

Она уже видит, как его мозг включается в работу, ища возможности претворить эту идею в жизнь. Интересно, как бы сложилась его судьба, родись он в ее семье? Может, он бы сейчас учился в каком-нибудь престижном университете, даже получал бы стипендию. Может, он был бы тем сыном, которого всегда хотели ее родители.

– Мне надо идти, – говорит она, и он в изумлении вскидывает на нее глаза:

– Очередной сеанс психотерапии?

Она смущенно мотает головой:

– Нет, это мои адвокаты. Они приезжают сюда. Я хотела поговорить с ними кое о каких вещах. Ну, относительно наследства. – Она сама не понимает, почему так нервничает, но почему-то нервничает. – Узнать, как продвигается расчистка дома после пожара. Распорядиться насчет установки сигнализации и всего прочего.

– Они приезжают сюда ради этого?

Адель практически слышит, как лихорадочно работает его мозг.

Она поднимается, и длинные волосы падают ей на лицо.

– Да. Долго объяснять. – Она ослепительно ему улыбается. Против этой улыбки невозможно устоять: она сама говорит, что все в полном порядке. – Ты пока сосредоточься на щипках. Если ты в самое ближайшее время не разберешься, как это делается, я решу, что все твои ночные кошмары – инсценировка.

Он улыбается в ответ:

– Ладно, Йода. Исключительно ради тебя. Только сначала, пожалуй, пойду подрочу.

– Фу.

На прощание они улыбаются друг другу, и это ее радует. Она знает, что Роб переживает. И считает, что Дэвид слишком уж ее контролирует. И совершенно точно не одобрит то, что она собирается сделать.

Прошло уже десять дней с тех пор, как Адель подарила мне электронную сигарету, и неделя с последней выкуренной настоящей сигареты, а я до сих пор испытываю чувство некоторой самодовольной гордости, когда кладу ее в сумочку и отправляюсь на работу. И почему я раньше ее не попробовала? Электронные сигареты продаются на каждом углу, но, как и все прочее в моем личном перечне того, что нужно сделать, решение бросить курить неизменно откладывалось на завтра. Но коль скоро Адель потратила на нее деньги, я просто не могла не попробовать, в особенности принимая во внимание все обстоятельства. Я не ожидала, что она мне понравится, и не ожидала, что она сработает, но оказалось, очень приятно просыпаться и не чувствовать табачной вони от собственных волос. То же самое и с одеждой. Адам будет рад, и Иэн тоже, конечно. Не то чтобы его мнение кого-то интересовало, но все равно, мне не хотелось бы быть матерью, которую осуждает вторая жена ее бывшего мужа за то, что та курит, несмотря на ребенка. Теперь у нее этого повода осудить меня не будет. Да, возможно, я прикладываюсь к электронной сигарете слишком часто – потому что теперь беспрепятственно могу курить прямо в квартире, – но я дала себе слово, что, когда Адам вернется, буду обращаться с ней как с самой обычной сигаретой и выходить на балкон, когда захочу покурить.

Иду по улице пружинистой походкой, полной грудью вдыхая летний утренний воздух, и чувствую себя счастливой. Хотя вроде бы не с чего. Все так запуталось, и винить в этом, кроме себя самой, некого, но я каким-то образом ухитряюсь не думать об этом. Я даже, несмотря на угрызения совести, научилась получать некоторое удовольствие от отсутствия Адама. Я постоянно по нему скучаю, но зато теперь у меня больше свободы. Я могу немного побыть женщиной как таковой, а не просто мамой Адама.

С утра я обнаружила на весах, что скинула больше чем килограмм. Сегодня десятый день не только с перехода на электронную сигарету, но и с отказа от пиццы, картошки и хлеба, и я сама не могу поверить, насколько лучше я себя стала чувствовать. Адель была права. Углеводы – творение дьявола. Оставим их на загрузочные дни. К тому же соблюдать диету в отсутствие Адама куда легче. Побольше мяса, рыбы и салатов. Яйца на завтрак. Я даже почти не чувствую голода, но это отчасти из-за того, что большую часть времени у меня сводит живот от смеси желания с угрызениями совести. Может, мне все-таки удастся сбросить эти чертовы три кило. Я даже сократила употребление вина, а то, что все-таки пью, я учитываю в подсчете дневной нормы калорий. Теперь осталось только разобраться с этой сонной методой, чтобы начать наконец по-человечески спать по ночам. Нужно заставить себя проделывать все положенные ритуалы каждый час, вместо того чтобы начать с места в карьер, а потом благополучно все забросить. Я полна решимости приложить к этому все усилия. У меня такое чувство, что я плачу Адели за все то добро, которое она мне сделала, черной неблагодарностью. Да, я сама понимаю, как глупо это звучит.

Я сегодня рано – в кои-то веки за последнее время, – и вместо того, чтобы направиться прямиком в офис, решаю пройтись вокруг квартала и насладиться прекрасным утром. Заодно и какую-то часть нормы по шагам выполню – на телефоне у меня установлено новое приложение, безмолвным голосом совести требующее от меня каждый день проходить по десять тысяч шагов. Это была тоже идея Адели. Она отличная подруга. И хуже всего то, что, если бы нашу историю вытащили на ток-шоу, я выглядела бы в нем подлой дрянью. Наверное, я такая и есть. Во всяком случае, веду я себя именно так. Я это понимаю. Но в жизни ведь не бывает ничего только черного или белого. Адель мне действительно нравится. Такой подруги у меня не было уже много лет, и она так отличается от других людей. Такая элегантная, милая и настолько заинтересованная во мне. С Софи у меня вечно такое чувство, как будто она делает мне одолжение, выискивая для меня окошко в своем плотном графике. С Аделью же совершенно другое дело. С тех пор как она появилась в моей жизни, я, пожалуй, ни одного сообщения Софи не написала. Вроде бы ее дружбы мне должно было быть достаточно. Но этого оказалось мало. Может, я в последнее время не так много ем, но это не отменяет того факта, что я жадная. Адель и Дэвид. Я хочу обладать ими обоими. Это еще одна причина, по которой меня не тянет общаться с Софи. Она вынесла бы мне весь мозг по этому поводу. Вытаскиваю из сумочки электронную сигарету и дымлю на ходу.

Как бы там ни было, говорю я себе, когда вновь показывается клиника, с сексом все равно придется завязывать. До возвращения Адама осталась всего пара недель, а потом я не смогу больше принимать Дэвида по ночам. А вдруг Адам когда-нибудь пересечется с Аделью? И упомянет при ней о Дэвиде? И вообще, какая мать захочет подать собственному сыну такой пример? Чтобы он считал, что для женатого мужчины нет ничего предосудительного в том, чтобы прийти в гости, потрахаться и уйти домой? Пытаюсь убедить себя саму в том, что это и есть моя главная забота, но кого я хочу обмануть? Мое главное опасение в том, что Адам еще слишком мал, чтобы хранить секреты. Если он вдруг какими-то судьбами после школы окажется у меня на работе, последнее, чего мне хотелось бы, – это чтобы он узнал в мамином начальнике мужчину, который время от времени наведывается к ней по ночам. Господи, как это все отвратительно. Хуже того, это глупо и эгоистично с моей стороны. Но когда Дэвид прикасается ко мне, я буквально оживаю. Я люблю его запах на моей коже. Люблю чувствовать его всей кожей. Люблю его улыбку. Рядом с ним я превращаюсь в девочку-подростка. А рядом с Аделью чувствую себя кем-то, кто имеет значение. Я важна для нее.

Опускаю руку в карман моих офисных брюк и чувствую, что они стали сидеть на талии слегка свободнее. Я определенно становлюсь стройнее. Пожалуй, Дэвид с Аделью на пару возвращают меня к жизни.

Вечер мы провели дома, как любая другая семейная пара – ужин, телевизор, ни к чему не обязывающий обмен репликами, – но ночевать Дэвид все равно ушел в гостевую комнату. Сослался он при этом на теплую погоду, но дом у нас большой и старый, и благодаря толстым стенам в просторных комнатах сохраняется относительная прохлада. Отправляясь спать, он даже не взглянул на меня. Не то чтобы это стало для меня неожиданностью, но все равно ощущение было такое, как будто меня ударили под дых осколком моего же собственного разбитого сердца.

Когда с утра он начал ходить по комнате, я быстро собралась и поехала в спортклуб – чтобы не смотреть на него с другой стороны убийственной незримой трещины, которую дал наш брак. Нужно было выплеснуть куда-то свои тщательно подавляемые эмоции, и я сначала хорошенько выложилась на беговой дорожке, а потом от души позанималась на тренажерах, хотя это не доставило мне никакого удовольствия. Тренировки теперь превратились для меня в бесполезную трату времени. Зачем теперь все? Зачем теперь я?

Возвращаюсь домой как раз вовремя, чтобы успеть приготовить нам обоим легкий обед, а потом он уезжает. Заниматься своим благотворительным проектом. За ним заезжает какой-то плохо одетый толстяк на старом драндулете. Они все выглядят одинаково, эти творцы добра. Со времен моего пребывания в Вестландз в этом отношении ничего не изменилось. Можно подумать, плохая одежда каким-то образом делает их более достойными людьми. Хорошо бы эта благотворительность не оказалась полным враньем, ведь я знаю, что он по меньшей мере однажды воспользовался ею как прикрытием, а сам отправился к Луизе.

После того как он уехал, у меня мелькнула мысль, не написать ли ей с предложением выпить где-нибудь кофе, – мне вдруг стало очень одиноко в нашем доме, – но потом я передумала. Понятия не имею, где он шляется, и хотя мы живем в людном месте, каких только случайностей в жизни не бывает. Не хочу, чтобы все мои планы полетели псу под хвост, если он заметит нас из машины просто потому, что на меня нашла хандра.

Вместо этого я решила прибраться в доме и надраивала туалеты, пока они не заблестели, а я не запыхалась. От моего занятия меня отвлек почтальон, бросивший – как всегда, с опозданием – пачку субботней корреспонденции в ящик.

При виде конверта со знакомым фирменным штампом в углу и аккуратно надписанным от руки адресом я порадовалась, что не стала днем затевать ссору. Это был бы уже перебор, а такое в мои планы не входит. Этого письма будет вполне достаточно, чтобы выбить его из колеи. Я представляю прошлое, которое, точно зыбучий песок, медленно, но верно затягивает Дэвида все глубже и глубже, и мне снова становится грустно.

Распечатываю конверт, внимательно изучаю колонки цифр расходов с описаниями и пробегаю глазами сопроводительное письмо. Ничего неожиданного или необычного – как, впрочем, и всегда. Мы никогда не бываем в Фейрдейл-Хаусе, и вообще, с тех пор, как выгорело одно его крыло, там больше никто не жил. Перечитываю письмо. В главном здании кое-что отремонтировали. Подлатали изгороди. Камеры видеонаблюдения работают. Поместье содержится в безукоризненном порядке. Газ и электричество оплачиваются вовремя и подаются без перебоев. Канализация полностью исправна. Арендаторы вносят плату за земельные угодья строго вовремя. Летом расходы неизменно ниже, чем зимой: нет необходимости так сильно отапливать дом в условиях суровой шотландской погоды. Честно говоря, думаю, почти никто уже и не помнит о том, что поместье существует – замок Спящей красавицы, отгороженный от мира зарослями терновника.

Письмо и счет я отношу на кухню, где они неминуемо должны попасться на глаза Дэвиду. Кладу их так, чтобы создалось впечатление, как будто я их там бросила. Пусть позлится. Мне не положено вскрывать эти письма. Увидев штамп управляющей компании, я должна была положить конверт ему на стол. Письмо адресовано нам обоим, но все в курсе, что за деньги в нашей семье отвечает он. А я всего лишь хорошенькая куколка – жена с трагическим прошлым, за которой необходим присмотр.

Адвокаты перестали донимать нас вопросами, собираемся ли мы продавать поместье. Оно – наш пожизненный крест. Хотя, может быть, когда-нибудь в будущем… Сердце у меня трепещет от замаячившей перспективы. От возможности того, что наш секрет когда-нибудь выплывет на свет божий, лишенный своей грозной силы и безобидный, не способный больше никому навредить. Освободив нас от своей власти. От этой мысли голова у меня идет кругом, но в то же самое время она придает мне силы.

Смотрю на часы. Восемь тридцать. За окном зарождаются летние сумерки. Дэвид вернется после десяти. Ужин он не заказывал, так что об этом можно не думать. Впрочем, мне и так есть чем заняться, и откладывать это в долгий ящик не имеет смысла. Мне нужно быть готовой. Быть во всеоружии. В некотором смысле я даже жду этого с нетерпением.

Все, что мне нужно, – это лишь действовать очень, очень осторожно.

– Мать! Ты в своем уме или как? Это же полный абзац! Это даже я понимаю, а ты же знаешь, как я люблю найти себе приключений на собственную задницу.

Я прямо-таки всей кожей чувствую неодобрение Софи, громогласно и недвусмысленно высказываемое ею в телефонную трубку, и уже жалею о том, что вообще что-то ей рассказала.

– Чем ты думала? И почему раньше молчала?

– У меня было много дел, – мямлю я.

Кто вообще дал ей право меня осуждать? Уж чья бы корова мычала.

– Да конечно. Даже если не принимать во внимание тот факт, что он твой начальник, это все равно нехорошо. Я, конечно, рада, что ты вылезла из своей раковины, но я немного не то имела в виду.

Она пытается смягчить смысл своего заявления, облекая его в шутливую форму, но лицо у меня все равно пылает, и я расхаживаю кругами по квартире. Она и позвонила-то мне потому, что у нее сорвались планы на вечер и альтернативой было торчать дома в обществе Эллы. Интересно, она вообще заметила, что я перестала писать ей эсэмэски?

– Да знаю я, знаю, – говорю я вслух. – Я закончу эти отношения.

– С кем именно? С ней или с ним? У меня такое чувство, что ты трахаешься с ними обоими. – Она умолкает. – Так как, трахаешься?

Я против воли улыбаюсь, несмотря на то что она меня бесит.

– Нет, разумеется, нет. Просто… Не знаю, как объяснить. Каждый раз, когда я пытаюсь порвать с кем-то из них, у меня ничего не выходит.

– Хочешь моего совета? – спрашивает Софи, и тут на заднем плане слышится детский голосок. – Луиза, погоди минутку. – Она отодвигает трубку ото рта и недовольно бросает в сторону: – Что? Я же сказала тебе, Элла, мама разговаривает по телефону. Пойди попроси папу. Значит, попроси его еще раз. – Ее голос вновь слышится в трубке. – Прости, Лу. Одна морока с этими детьми…

У меня перехватывает горло. Я не уверена, что мне нужен ее совет. Что мне сейчас действительно нужно, так это чтобы она со смехом сказала мне, что все в полном порядке, и вообще, это же просто здорово. Но что-то подсказывает мне, что я этого не дождусь. И я не ошибаюсь.

– Если хочешь моего совета, милая, – продолжает она, – пошли к черту их обоих. Ты не сможешь быть ее подругой, потому что все, ты уже переспала с ее мужем, и это задница, и его любовницей быть тоже не сможешь, потому что он женат на женщине, с которой ты дружила, и это тоже задница. Хранить в тайне роман на стороне и так дело сложное, и думаю, ты не из тех, кому это раз плюнуть, – и это комплимент. Не твое это, Лу. Пойди, что ли, на «Тиндер» или еще куда-нибудь. Там уйма классных мужиков, можешь мне поверить. Одиноких и все такое прочее. Честное слово, если до следующего раза, когда мы с тобой увидимся, ты не зарегистрируешься на «Тиндере», тебе несдобровать. Договорились?

– Договорились, – цежу я сквозь зубы, лишь бы она удовлетворилась и поскорее от меня отвязалась.

– Мне надо бежать, Лу, Элла вот-вот закатит скандал. Но ты не пропадай. Звони, если что-нибудь понадобится.

Она вешает трубку, но ее слова эхом звучат у меня в ушах: «Пошли к черту их обоих». Легко ей говорить – с ее-то бурной жизнью, семьей и многочисленными романами. У нее, в отличие от меня, никогда нет недостатка ни в мужском внимании, ни в общении.

Мы с ней вообще, скорее всего, не увидимся до возвращения Адама, а тогда мне все равно придется дать Дэвиду отставку, так что вопрос решится сам собой. Не то чтобы я считала нужным что-то делать по требованию Софи. Когда она рассказывает мне о своих похождениях, я слушаю, киваю и держу свое мнение при себе. Почему она не может поступать так же? Она считает, что ей виднее, но это вовсе не так. Не представляю, чтобы Адель позволила себе вот так поучать меня. Адель выслушала бы меня и поддержала – как настоящая подруга.

Я ловлю себя на том, что звучит это совершенно безумно, учитывая всю ситуацию, поэтому решительно выкидываю Софи из головы и наливаю себе второй по счету бокал вина, бросив в него несколько кубиков льда, чтобы растянуть на подольше. Меня не мучает совесть, потому что я урезала дневной рацион, чтобы не превысить свою норму по калориям, к тому же, честно говоря, все могло быть гораздо хуже. В выходные трудно соблюдать диету, но теперь, когда я начала замечать эффект, сдерживаться немного легче. Я не пошла на пробежку: из-за своих кошмаров опять не выспалась и бегать у меня просто не было сил. Зато устроила себе основательную прогулку, и хотя мне до смерти хотелось хлеба, ограничилась на ужин рыбой с овощами. Потом позвонила Адаму с Иэном и стоически выслушала перечень всех тех изумительных вещей, которыми они лакомятся у себя во Франции, отчего в животе у меня урчит еще больше.

Так что я не собираюсь терзаться угрызениями совести из-за вина. Нельзя лишать себя вообще всего приятного, и я позаботилась о том, чтобы оградить себя от искушения под бокальчик вина набить желудок запрещенными вещами. В холодильнике у меня шаром покати, а я слишком ленива, чтобы в такое время тащиться в магазин. И вообще, вино мне нужно для того, чтобы заснуть. Мои ночные кошмары стали хуже, но, пожалуй, не стоит этому удивляться, если трахаешься с мужем новой подруги. Я произношу про себя это грубое слово и внутренне вздрагиваю. Да, неудивительно, что я так плохо сплю.

В попытке как-то отвлечься от удручающих мыслей беру пульт от телевизора и принимаюсь переключаться с канала на канал. На одном идет дурацкое шоу талантов, которое невозможно смотреть. По другому показывают старую серию «Детектива Джека Фроста». Ничего интересного. Снова пью вино и думаю про Дэвида с Аделью. Мысли о них теперь постоянно сопровождают меня в фоновом режиме. Интересно, а он обо мне думает? А она? Я едва удерживаюсь от смеха. По-моему, это уже ненормально. Пожалуй, стоит отправиться в постель пораньше. Хорошо хоть завтра можно будет поваляться, если я опять не смогу выспаться из-за кошмаров.

Иду на кухню и наливаю себе еще один бокал. Если я на этом остановлюсь, там останется чуть меньше половины бутылки, и это все равно будет прогресс по сравнению с моей обычной нормой. Интересно, что сейчас делает Дэвид? Накачивается спиртным дома? Или они пошли куда-нибудь ужинать? А может, терзаемый угрызениями совести, он решил заняться с ней сексом? Сравнивает ли он наши тела? Господи, очень надеюсь, что нет. В голове у меня роятся вопросы, и я бросаю попытки противостоять им.

Вытаскиваю из ящика на кухне ту самую тетрадь. Это та ниточка, которая связывает меня с ними, и раз уж мне все равно не удается выкинуть их из головы, почему бы не погрузиться в прошлое Адели? Пусть даже для того, чтобы разобрать нацарапанные корявым, небрежным почерком слова, приходится прилагать усилия. Кроме того, за последнюю пару дней я сильно продвинулась в выполнении ритуалов. Может, теперь я наконец толком их освою.

Выключаю телевизор и, прихватив бокал с вином, иду в спальню. По всему телу разливается приятная хмельная истома, хотя я не так уж и много выпила. С этой диетой напоить меня будет ничего не стоить. Изо всех сил отгоняю мысли о том, что в сложившихся обстоятельствах меня вообще ничего не стоит развести на что угодно.

Бросаю всю одежду прямо на пол у кровати и, оставшись в одной футболке, забираюсь в постель. Глаза у меня уже слипаются, и я делаю большой глоток вина. Я не почистила зубы. Ладно, почищу, когда допью бокал, – все равно мята не слишком хорошо сочетается с вином – но, скорее всего, меня сморит раньше, и тогда я сделаю это, когда через несколько часов проснусь от кошмара. Вот она, настоящая жизнь в стиле рок-н-ролл, думаю я, улыбаясь тому, насколько не в стиле рок-н-ролл ложиться спать в десятом часу вечера. Потом включаю прикроватный торшер и открываю тетрадь. Мелкий крючковатый почерк поначалу требует напряжения глаз, но мало-помалу я привыкаю к нему. Прошлое Адели и Дэвида. Твой сон, твердит мне мой внутренний голос. Ты читаешь это все ради того, чтобы твой сон наконец наладился. Ага, как же, парирую я. Мы оба знаем, что это вранье.

…Начинается все как обычно. Я убегаю, а они все меня преследуют. Дилеры из поместья, моя давным-давно откинувшая копыта никчемная мамаша, Эйлса, тот парень, которого я избил тогда в переулке только потому, что у меня страшно все чесалось, до боли хотелось вмазаться и нужно было на ком-то выместить свою клокочущую злость. Это они, я знаю, что это они, но в то же самое время не совсем они. Это кошмарные их воплощения, то, какими они мне видятся: запавшие глаза, дряблая кожа, острые зубы, с которых срываются алые капли, – они выпили у меня всю кровь досуха своим непрекращающимся существованием. На руках у меня отметины в тех местах, где мамаше с Эйлсой удалось дотянуться до меня и искусать, до того как я вырвался на свободу. Тут даже никакой мозговед не нужен, чтобы понять, с чего это все. Они называют это чувством вины. Вины за мое поведение и за то, как оно отразилось на моей семье. Эти идиоты понятия не имеют, что делается в моей голове. Эти отметины, укусы и моя выпитая кровь – их попытки отправить меня на реабилитацию и лишить единственной радости в моей беспросветной жизни.

Я бегу по коридорам многоэтажки. Не той, где я живу с Эйлсой, а той, где квартировала моя мамаша в компании с Шенксом, ее педофилом-хахалем, до того как он пропал. Она обшарпанная, в лифтах до такой степени воняет мочой, что, даже когда они работают, ты плюешь на все и идешь пешком. Во сне я бегу по лестнице и слышу у себя за спиной их топот, они зовут меня, осыпая оскорблениями. «Мы все про тебя знаем! Даже не надейся!» – визжит моя мамаша. Голоса у них хлюпающие, во ртах слишком много острых зубов. Слышу металлический скрежет когтей, царапающих бетонные ступени, и мне кажется, будто мои ноги увязают в патоке. Я не могу бежать быстрее, как ни стараюсь. Добираюсь до площадки и оглядываюсь.

Они на два лестничных пролета ниже, но стремительно приближаются, сбившись в стаю получудовищ-полулюдей. Вместо пальцев у них на руках длинные и острые ножи, волочащиеся по земле. Они располосуют меня на куски и сожрут. Я слишком сильно устал, чтобы бежать дальше вверх по ступеням, и смотрю на дверь, ведущую с лестницы на этаж. За одной из ободранных дверей грохочет хип-хоп. Сквозь мутную стеклянную панель в дверном полотне я вижу Шенкса – ну куда же без него. Он пронзает меня взглядом сквозь захватанное стекло и, вскинув руку, грозит мне пальцем-ножом, как будто отчитывает за что-то.

Я в ловушке. Они схватят меня, я знаю это. Их пальцы раздерут меня на куски. Именно в этом месте сна я обычно цепенею и просыпаюсь, лишь когда Эйлса добирается до меня. Но не в этот раз. В этот раз я из сновидения получаю мимолетную передышку.

Двери.

Пальцы.

Опускаю взгляд на свои руки. На правой откуда-то взялся лишний мизинец. Я стою на лестничной площадке и почти смеюсь. Все это происходит со мной во сне, и я отдаю себе в этом отчет. Сосредотачиваюсь, и металлический скрежет становится тише. Я смотрю на дверь на этаж, но понимаю, что это не та дверь, которая мне нужна. Тогда я поворачиваюсь к стене, где какой-то криворукий художник при помощи баллончика небрежно намалевал убогое граффити. Я принимаюсь мысленно передвигать линии так, что они образуют небольшую дверцу с круглой ручкой, как с детского рисунка.

Чудища неумолимо надвигаются на меня, но я, не обращая на них внимания, протягиваю руку, чтобы открыть мою новую дверь. И думаю о пляже. Не о том, на котором мы были на паршивых каникулах в Блэкпуле, когда чуть ли не каждый день лил дождь, а Эйлса беспрестанно устраивала подростковые скандалы, потому что ей не разрешили взять с собой ее прыщавого придурочного хахаля, а настоящий шикарный пляж, как на рекламе туристических агентств.

Я поворачиваю ручку и оказываюсь за дверью.

Кошмар рассеялся, и я стою на бескрайнем пляже. Теплый бриз ерошит мне волосы, горячий песок обжигает подошвы, а пальцы ног лижут набегающие волны. На мне шорты с футболкой. Я совершенно спокоен. Мне хочется рассмеяться. Думаю, как было бы здорово, если бы Адель тоже могла это видеть, и внезапно она появляется из ниоткуда – Адель из сновидения. Вода кажется неестественно голубой, но я именно таким всегда и представлял себе океан. Добавляю дельфинов. Потом официанта, который несет нам коктейли в высоких стаканах. Они выглядят странно. Я никогда в жизни не пил коктейль, но на вкус он оказывается похож на клубничную граниту, как, в моем представлении, ему и полагается. Я уже практически совсем готов добавить иглу и ощущение кайфа, но все же не делаю этого. В моем сне я смеюсь, и Адель из сновидения тоже смеется, а потом я не выдерживаю и просыпаюсь.

И тем не менее у меня получилось! Просто не верится. У меня. Получилось! Я могу быть повелителем собственных снов. В следующий раз будет лучше. Я знаю это. Я слишком взбудоражен, чтобы снова заснуть. Времени четыре утра, все вокруг спят, а мое сердце готово выскочить из груди. Я уже сто лет так ничему не радовался. Это было волшебство. Настоящее волшебство, а не наркотический кайф. Меня распирает от желания пойти и рассказать обо всем Адели, но девушек держат в другом крыле, а я не могу рисковать быть застуканным. Они в два счета вышибут меня отсюда. Когда я только попал сюда, я был бы этому очень рад, но теперь все изменилось. Я нахожусь в состоянии абсолютной эйфории. Даже сейчас я лыблюсь как идиот, когда пишу эти строки. Я не стану говорить ей, что вообразил ее на пляже рядом со мной и что она появилась там в ту же секунду, как будто так и надо было. Как будто я не представляю себе счастья без нее. Это пугает и меня самого, а уж что она подумает по этому поводу, хрен знает.

Мы отбыли здесь уже почти половину нашего срока. Что будет, когда нас выпишут? Мне как-то слабо верится, что Доктор Дэвид будет рад моему присутствию в их жизни. Адель утверждает, что я ему понравлюсь, но она не разбирается в людях так, как я, а он производит на меня впечатление человека, одержимого желанием контролировать все и вся.

Все-таки интересно, за каким дьяволом к ней приезжали адвокаты? Я не стал пытаться вытянуть из нее ответ на этот вопрос, но после их отъезда она была какая-то странная. Ладно, рано или поздно она все равно мне все расскажет. Я хорошо умею развязывать языки. Даже на сеансах психотерапии я сейчас больше слушаю, нежели говорю сам. Все хотят говорить о себе, любимых. Это незыблемый принцип. Пожалуй, мне стоило бы устроиться сюда на работу (шутка).

За окном уже просыпаются птицы. До сих пор не могу поверить, что у меня получилось. Все эти щипки и пересчитывания пальцев оказались не напрасными. Я взял под контроль свой сон. Дэвид этого не умеет. Это что-то, доступное только ей и мне…

Перед глазами у меня все расплывается, и последнее предложение я вынуждена прочесть дважды, потому что от вина мысли в голове путаются. Я закрываю глаза. Всего на секунду. Тетрадь выскальзывает у меня из рук. Нужно пойти почистить зубы, мелькает в моем затуманенном мозгу смутная мысль, и я проваливаюсь в сон.

Это просто ужасно. Ужасно. Никакими другими словами сегодняшнее утро не описать. Вопли наконец прекратились, но эта мертвящая тишина еще хуже. Мне плохо. Меня колотит. Я просто не знаю, что сказать, и надо ли вообще что-нибудь говорить. И можно ли тут что-то сказать. И все это дело моих рук.

– Я перебираюсь в гостевую комнату. Пока что. Не знаю, на какое время. Думаю, так будет лучше. Пока мы не решим, что делать дальше.

Его голос звучит профессионально спокойно, но я вижу, что он в ярости. Я хорошо его знаю. Мне хочется рыдать, но я сдерживаюсь. На моем лице застыла маска высокомерного бесстрастия. Не хочу, чтобы он знал, как сильно ранит меня своим отношением.

– Где кредитка? – ледяным тоном спрашивает он.

Вещи, заказанные мной из телемагазина, начали прибывать в восемь утра, а к девяти уже все были на месте. Я все рассчитала с ювелирной точностью, немного доплатив за доставку в определенный промежуток времени. На то, чтобы сделать все эти покупки, у меня ушло чуть больше часа, зато теперь на кредитке Дэвида висит космический долг за мои наобум сделанные приобретения. Новая кофемашина – самая лучшая модель. Новая хлебопечка – то же самое. Какие-то украшения. Дорогущая фотокамера. Кухонный комбайн со всеми причиндалами. И гвоздь программы – навороченная беговая дорожка. Несколько тысяч фунтов псу под хвост.

Я как ребенок беру сумочку, висящую на спинке стула на кухне, и протягиваю ему. У меня на глазах он вытаскивает из моего кошелька драгоценную кредитку и принимается методично резать ее на части.

– Я думал, мы договорились начать все с чистого листа, – говорит он, швыряя пластиковые прямоугольнички в мусорное ведро.

У него такой холодный взгляд. Мне хочется сказать ему, что все будет хорошо, нужно только довериться мне, но я не могу. Я уже ступила на этот путь, начала делать вещи, призванные оттолкнуть его от меня и подтолкнуть к ней, и должна его придерживаться. Нельзя давать слабину. Чтобы все получилось, я должна верить в Луизу, в себя и в Дэвида.

– Я думал, это все давно осталось в прошлом, – бормочет он и устремляет взгляд в коридор, заставленный коробками, как в первые дни после нашего переезда. – Я отправляю это все обратно. – Он делает небольшую паузу. – Беговую дорожку можешь оставить, если хочешь.

Я отлично понимаю ход его мыслей. Он считает, что таким образом сможет заставить меня больше времени проводить дома.

– Можешь вернуть обратно и ее тоже.

Все равно отказаться от абонемента в клуб невозможно. Мы оплатили его на год. Это было дешевле, а я тогда пыталась ему угодить. С чистого листа…

Пристально смотрю на него. Неужели в его душе не осталось ни одной даже крохотной капельки любви ко мне? Не может этого быть. Просто не может. Он снова лезет в мою сумочку и вытаскивает ключи от дома.

– Мне нужно отлучиться в центр социальной помощи. У меня нет выбора. Они организовали там прием, но это всего на два часа.

Ну разумеется, ему нужно отлучиться. Работа всегда на первом месте. Он всегда готов помогать людям. Кроме нас. Кроме меня. Здесь он признал свое поражение. Мне он может предложить только таблетки, таблетки и еще раз таблетки. Недоумеваю, зачем он забрал у меня ключи, до тех пор, пока он, подойдя к кухонной двери, не запирает ее, а ключи прячет к себе в карман. Из груди у меня вырывается резкий отрывистый смешок. Я просто не могу его удержать.

– Ты что, сажаешь меня под замок?

Не могу в это поверить. Наш брак уже довольно давно превратился в тюрьму, мы оба это чувствуем, но неужели теперь он решил взять на себя роль моего тюремщика?

– Это ради твоего же блага. – По крайней мере, у него хватает совести покраснеть и не встречаться со мной глазами. – Только на сегодняшнее утро. Я не могу… не могу… – Он пытается подыскать слова. – Я не могу позволить себе отвлекаться. – Он нетвердой рукой машет в сторону коридора, потом кивает на мое лицо. – На все это. – Он отводит взгляд. Ему невыносимо на меня смотреть. – Пойди приляг. Может быть, нам придется снова изменить тебе схему лечения. Я займусь этим завтра.

Зацепляюсь за слово «отвлекаться». Он хочет сказать, что не может себе позволить отвлекаться на мысли о том, где я и чем занимаюсь. Даже нашего маленького ритуала с телефонными звонками ему недостаточно.

«Если тебе так уж необходимо не отвлекаться, может, для начала перестанешь трахать свою жирную секретаршу?» – хочется мне заорать ему в лицо, но я молчу. Таблетки, которые он заставил меня проглотить у него на глазах, уже потихоньку действуют, и меня начинает клонить в сон. Я, в общем-то, и не против. Немного поспать мне сейчас не помешает.

Его телефон тренькает, оповещая о том, что за ним приехали. Мой телефон он у меня не забирает – то ли сознательно, то ли потому, что за всеми остальными заботами просто забыл про него, – и я вздыхаю с облегчением. На всякий случай я его спрятала, но я и так уже иду на достаточные риски, не исключено, что преждевременно. Прибережем телефон на будущее.

– Потом поговорим, – бросает он, уже направляясь к двери.

Все это пустые слова. Разговоры – это то, что исчезло из нашей жизни уже давным-давно. Мы не говорим о нас, как не говорим об этом. Он останавливается и оглядывается на меня, и мне кажется, он собирается что-то добавить, но нет.

Мы долго смотрим друг на друга – бывшие любовники, а теперь противники в необъявленной войне, – потом он разворачивается и уходит.

Слышу, как в нижнем замке поворачивается ключ, и чувствую себя заживо погребенной в нашем доме. Странно знать, что я не могу выйти на улицу. Давно я не чувствовала себя такой беспомощной. А вдруг начнется пожар? А вдруг дом загорится, пока я буду спать? Я ведь под таблетками. А вдруг я поставлю кастрюлю на плиту и забуду о ней? Такое ему в голову не приходило? Хотя, конечно, это будет уже не первый пожар. Наверное, он думает, что я достаточно изобретательна, чтобы выбраться самостоятельно. И, честно говоря, если подойти к делу с умом, то высадить окна не так уж и сложно.

Стою в тишине, смотрю на стекло и думаю о языках пламени, перебирая в уме разнообразные идеи, но тут пульсирующая боль в скуле возвращает меня в настоящее. Все его таблетки я приняла, но что мне действительно нужно, так это ибупрофен.

Глотаю две таблетки, запив их водой, потом спускаюсь в нижнюю ванную, включаю свет и принимаюсь рассматривать свое лицо в зеркале. Синяк, багровеющий на скуле, выглядит внушительно. Ушибленное место опухло тугой подушкой, я пытаюсь аккуратно ощупать его и тут же морщусь. Вчера вечером там было просто красное пятно. Сегодня же на лицо без слез и не взглянешь. Хорошо хоть глаз не заплыл, и на том спасибо. Через неделю буду как новенькая.

Ненавижу. Его беспокойство по поводу наливающегося синяка, с которого началось утро, как рукой сняло, когда начали прибывать мои покупки, и пошло-поехало. Новый приступ гнева и те же самые настойчивые вопросы, что и накануне вечером, на которые у меня по-прежнему не было для него ответов. Он желал знать, где я была. Почему меня не было дома, когда он пришел. Чем я занималась.

Разумеется, я не могу рассказать ему, где была на самом деле, – я собиралась вернуться домой до его прихода, но не рассчитала время, что еще больше усугубило вчерашнее фиаско, – но, может быть, стоит придумать для него хотя бы какое-нибудь объяснение. А может, и не стоит. В глубине души я даже наслаждаюсь этим мгновением тайной власти над ним. Может, я и заперта в доме, но то, что он желает знать, заперто в моей голове. Будем смотреть на это так. И все равно теперь, оставшись в одиночестве, я чувствую себя выпотрошенной.

Саднит не только разбитая скула. Руки и ноги тоже болят. Ноют натруженные мышцы. Даже ребра слегка побаливают.

Мне необходимо принять ванну. Отмокнуть и хорошенечко все обдумать. Медленно поднимаюсь по лестнице, придавленная грузом отвращения и жалости к себе, и, пустив наливаться воду, начинаю переносить его рубашки из нашего гардероба в маленький шкаф в гостевой спальне. Развешиваю их по цветам, как он любит. Прикасаюсь к ним со всей той нежностью, с которой не могу больше прикасаться к нему. Меня терзают сомнения в себе, и я чувствую себя очень, очень, очень одинокой.

Вынимаю из коробки с туфлями телефон, потом стаскиваю с себя одежду и забираюсь в горячую ванну с пеной. Телефон кладу на крышку унитаза, чтобы до него легко было дотянуться. Может, он попытается мне позвонить. Может, он сожалеет обо всем произошедшем. Может, он скажет мне, что хочет все исправить. Все это, конечно, пустые мечты. Для этого мы с ним уже слишком далеко зашли.

Закрываю глаза и позволяю горячей воде ласкать мои натруженные мышцы. Разбитая скула пульсирует болью в такт стуку сердца; его размеренный ритм кажется замедленным из-за лекарства, которое он заставил меня принять. Как ни странно, это в некотором смысле даже довольно приятно.

Я уже почти задремываю, когда телефон вдруг начинает вибрировать, резко выдернув меня из полудремы. Пришло сообщение. От Луизы. Смотрю на экран. Она никогда не пишет мне по выходным.

У меня получилось!!!

Гляжу на эти слова и неудержимо улыбаюсь, несмотря на боль в разбитой скуле. У нее получилось. У нее на самом деле все получилось. Сердце начинает учащенно биться одновременно в груди и в скуле. Я люблю Луизу. Я очень ее люблю. Я буквально лопаюсь от гордости.

Даже сонливость как рукой сняло.

Дым пахнет крепко и сладко, и когда он попадает к ней в легкие, это становится для нее таким шоком, что она закашливается до слез. Оба они начинают смеяться, несмотря на то что легкие у нее горят, как в первые дни после пожара.

Роб забирает у нее косяк и виртуозно делает глубокую затяжку. Потом колечками выдувает дым.

– Вот, моя дорогая, – говорит он, имитируя аристократический выговор, – каким образом это делается.

– Где ты взял эту дрянь?

Она снова пытается затянуться, и на сей раз ей удается подавить кашель. Травка мгновенно ударяет ей в голову. Это теплое и какое-то щекотное чувство. Оно ей нравится.

Он вскидывает бровь:

– Надо знать подход к людям.

– Нет, в самом деле. Где?

Роб для нее как чистая энергия. Она немножко в него влюблена, она отдает себе в этом отчет. Он так отличается от всех, кого она знает. Она никогда не встречала человека, которому было бы так откровенно плевать на все, что полагается считать важным. На все, что считали важным ее родители. На все, что считает важным Дэвид. Необходимость иметь в жизни четкий план. Делать карьеру. Роб – он как ветер. Там, сям, везде. Пункт назначения неизвестен. Здорово, наверное, так жить.

– Через одного из санитаров. Я убедил его раздобыть для меня травку.

– Которого из них?

Адель смотрит на него во все глаза. Она не представляет себе даже, с какой стороны стала бы подходить к подобной задаче.

– Да какая разница? Они все одинаково тупые, – отзывается Роб, рассеянно глядя в темноту. – Просто одного из них.

Они сидят, запершись в уборной. Подъемное окно открыто, и они высовываются из него, прижимаясь друг к другу, чтобы покурить. Она пробралась в мужское отделение, хотя Роб предлагал прийти к ней. Ей хотелось сделать это. Хотелось пойти на риск. Что-то почувствовать. Пробравшись на цыпочках по коридорам к центральной лестнице, прокравшись мимо одиноко горящей лампы на посту дежурной сестры и проникнув в другое, запретное крыло лечебницы, она испытала ликование. Запыхавшаяся, она едва сдерживала смех, а теперь, когда травка щекочет ей легкие, она чувствует себя просто потрясающе.

Интересно все-таки, который из санитаров достал для него травку и почему он не хочет ей об этом рассказывать. Из-за того, что она не сказала, зачем к ней приезжал адвокат? Он не задал ей ни единого вопроса, но она достаточно хорошо изучила его и понимает: это не потому, что ему не любопытно. Ему еще как любопытно. Из всех, кого она знает, он самый умный, кроме, может быть, Дэвида.

Она берет у него косяк и затягивается. Прохладный ветерок ерошит ей волосы, и ей кажется, что она летит. Ни с того ни с сего она начинает смеяться. Летит. Может, она все-таки расскажет Робу про адвоката. Раз уж у них теперь есть общий секрет. Точно угадав направление ее мыслей, Роб подает голос:

– Куда ты отправляешься в своих сновидениях? Ну, что находится по ту сторону твоей двери?

– Когда что, – отвечает она уклончиво.

Вопрос становится для нее неожиданностью. Это объяснить уже сложнее. Она открыла свою первую дверь много лет назад. Теперь у нее все немного не так, причем уже далеко не первый год. А он в этом деле новичок.

– В зависимости от настроения.

– Все это так странно, – говорит он. – Странно, но здорово.

Прошло уже пять ночей после того, как Робу впервые удалось открыть дверь, и с тех пор он ведет себя так, как будто это умение было с ним всегда. Она знает, что он не врет, – впрочем, зачем ему? – потому что все врачи в один голос твердят, что у него началась положительная динамика. Они все страшно собой довольны. Теперь, когда Роб стал спать без кошмаров, он местная звезда – они считают, что это они излечили его. Они уверены, что улучшение ее состояния тоже их заслуга. Знали бы они! В человеческом мозге есть двери, которые можно открыть, но вовсе не так, как они полагают. Совершенно не так. Как бы они пережили, откройся им вся правда? Наверное, им самим понадобилась бы психотерапия. При этой мысли Адель громко фыркает. Надо же, она начинает думать, как Роб.

– Это все равно что иметь весь мир у себя на ладони, – говорит он.

– Угу, – кивает она. – И никаких больше кошмаров.

– Аминь, – говорит он, протягивая ей окурок.

Они почти докурили его, но она не возражает. В голове у нее все плывет, и, наверное, еще немного – и ей станет плохо, но ей нравится это странное щекотное ощущение на коже и хочется бесконечно смеяться. Все такое смешное. Она широко улыбается Робу, и он широко улыбается в ответ. Им не нужны никакие слова. Она кладет голову ему на плечо – тощее и жилистое, совершенно не похожее на широкое плечо Дэвида и накачанный за годы тяжелой крестьянской работы бицепс. На запястье Роба часы Дэвида болтались бы точно так же, как на ее собственном. Но рядом с Робом ей все равно хорошо. Она чувствует себя в безопасности.

С Дэвидом что-то подобное было бы совершенно невозможно. От этого Адели становится немножко грустно. Дэвиду вообще очень редко снятся сны, не говоря уж о ночных кошмарах. Он отмахнулся от нее, когда она попыталась ему рассказать. Дэвид никогда не смог бы сделать то, что сделал Роб, и это факт. Но это не мешает ей радоваться тому, что есть человек, который на это способен. Друг, который на это способен. Кто-то, с кем она может это разделить. Во всяком случае, какую-то часть.

Верный своему слову, отсутствует он всего два часа, и когда возвращается, я являю собой само смирение. Хотя эсэмэс от Луизы окрылило меня, я все еще не могу отойти от событий вчерашнего вечера и моего позорного провала. Меня погубила излишняя самонадеянность, и теперь от моей уверенности в себе ничего не осталось. Чувствую себя страшно одиноко.

– Я перенесла твои вещи в гостевую комнату, – тихо говорю я, когда он появляется на кухне, где я с подобающей случаю кротостью терпеливо его поджидаю.

Он возвращает ключ от кухонной двери обратно в замочную скважину; по меньшей мере, у него хватает совести выглядеть смущенным из-за того, что он запер меня в доме. Он какое-то время стоит ко мне спиной, потом поворачивается. Запал уже иссяк у нас обоих. Его плечи выглядят точно такими же поникшими, как и мои.

– Зачем ты выкрасила нашу спальню и коридор в эти цвета?

Он уже столько раз задавал этот вопрос, но мне нравится, что он говорит «наша спальня», как будто про нас еще можно сказать «мы».

– Цвета как цвета, – отвечаю я в точности так же, как все прошлые разы. – Они мне нравятся.

Он снова смотрит на меня таким взглядом, как будто я – незнакомое существо с другой планеты, которое без толку даже пытаться понять. Пожимаю плечами. А что я еще могу сделать?

– Гостевую комнату не крась.

Я киваю.

– Надеюсь, ты перебрался туда не навсегда.

Это мы с ним так разговариваем. Если так можно назвать этот процесс, в котором начисто отсутствует какое-либо взаимодействие. Пожалуй, лучше бы он сам глотал всю эту кучу таблеток, вместо того чтобы каждый день напиваться до одурения. Это не идет ему на пользу. Это не идет на пользу его будущему. Этому совершенно необходимо положить конец, но я сейчас не в той ситуации, чтобы на чем-то настаивать. Может быть, он остановится, когда все будет кончено. Может быть, тогда он позволит мне помочь ему.

Он уходит и скрывается в своем кабинете, пробормотав что-то насчет необходимости поработать. Разговор закончен. Видимо, при взгляде на меня ему захотелось бренди, и углубляться в размышления о причинах у меня нет никакого желания.

Позволяю ему удалиться и ничего не говорю о том, что мне известно: в кабинете у него припрятано несколько бутылок спиртного и в нашем браке я не единственный человек, у которого есть секреты, как бы надежно, по его мнению, он их от меня ни скрывал. Вместо этого я принимаюсь за то, что удается мне лучше всего, и начинаю готовить к ужину жаркое из барашка. В жарком на ужин есть что-то греющее душу, а это сейчас не помешает нам обоим.

Приправляю мясо розмарином и шпигую толстую кожу анчоусами, шинкую, поджариваю и тушу картошку и овощи на гарнир, и тут снова напоминает о себе разбитый висок. Я замазала синяк тональным кремом, и Дэвид, без сомнения, решил, что я прячу «фонарь» от него, но он ошибается. Я прячу его от себя. Мне стыдно за собственную слабость.

Накрываю в столовой, выставляю на стол наш лучший парадный сервиз, зажигаю свечи и раскладываю еду, потом зову его ужинать. Наливаю ему вина, хотя свой бокал наполняю обычным «Сан-Пеллегрино». Не знаю, зачем я все это делаю – то ли желая угодить ему, то ли пытаясь успокоиться после отвратительной вчерашней сцены. Вглядываюсь в его лицо в поисках признаков одобрения, но он едва замечает мои старания.

Еда стынет на тарелках, но ни он, ни я практически к ней не притрагиваемся. Я пытаюсь завязать разговор о его благотворительном проекте – как будто мне не плевать, – но он обрывает меня:

– Адель, что происходит?

Я вскидываю на него глаза, чувствуя, как внутри все завязывается в узел. В его голосе нет озабоченности, один лишь ледяной холод. Все это часть моего плана, но вовсе не то, чего я хочу. И вообще, сейчас пока еще не время. Пытаюсь придумать, что бы такое сказать, но все слова иссякли. Остается лишь надеяться, что в свете свечей я выгляжу привлекательно, несмотря даже на багровый фингал, который он старательно не замечает. Он откладывает нож с вилкой.

– То, что произошло перед тем, как мы переехали сюда, это было…

– Это была твоя вина. – Я вновь обретаю дар речи, хотя мой голос звучит почти визгливо, точно скрежет ногтей по доске. – И ты это знаешь. Ты сам так сказал.

– Я сказал это, чтобы утихомирить тебя. Сам я так не считал. Ты хотела начать все с чистого листа, и я попытался пойти тебе навстречу.

И как у него только хватает наглости так говорить?! Он трахает свою секретаршу. Хорошенький чистый лист, нечего сказать. Я опускаю свои приборы, осторожно пристраиваю их с краю тарелки. Столько сил вложено в этот ужин, и все зря.

– Я признаю, что наделала ошибок. И мне очень жаль. Ты же знаешь, что у меня есть проблемы. Думаю, переезд не пошел мне на пользу.

Он качает головой:

– Я не могу больше контро… не могу больше присматривать за тобой. В последний раз тебя спрашиваю: где ты была вчера вечером?

Контролировать. Вот что он собирался сказать. Он больше не может меня контролировать.

– Ходила гулять. И так загулялась, что совсем забыла о времени.

Мы смотрим друг на друга, я пытаюсь выглядеть как ни в чем не бывало, но он мне явно не верит.

– Честное слово, – добавляю я и немедленно жалею об этом.

Это именно то, что все говорят, когда врут. «Честное слово, мы с ней просто друзья». Именно это сказал мне Дэвид, когда мы жили в Блэкхите. Ну да, может, он с ней и не спал, но они были далеко не просто друзьями.

– Так не может дальше продолжаться, – произносит он.

Он имеет в виду нас или меня? Неужели хочет запихнуть меня куда-нибудь? В очередной санаторий, где мне «смогут помочь», только на этот раз на длительный срок? А сам смоется с моими денежками наслаждаться свободой? От этой мысли мне хочется плакать.

– Кажется, я несколько раз забывала принять таблетки.

Это рискованный шаг. Очень не хочется, чтобы он начал приезжать с работы, чтобы проследить, как я их принимаю. Мне необходим ясный ум, и вообще с головой у меня и так все в полном порядке.

– Я выровняюсь. Ты ведь знаешь.

Все снова как раньше, только на этот раз у него нет запаса любви ко мне, которая раньше поддерживала его до того момента, как я брала себя в руки. Этот колодец иссяк.

– Ты же знаешь, Дэвид, что никогда не сможешь уйти от меня, – говорю я. Произнести его имя вслух приятно. – Ты же знаешь.

Это угроза. Это всегда было угрозой.

И вот прошлое уже стоит между нами рядом с моим нетронутым жарким, луком-пореем в сливках, карамелизированной морковью и тремя типами картофеля, и я знаю: именно этим способом я сохраняю мой брак.

– Знаю, – говорит он, отодвигая свой стул. – Я знаю. – Не глядя на меня, он идет к двери. – Пойду приму душ и лягу.

– Я перекрашу спальню, – обещаю я, чтобы смягчить мои последние слова. – Если ты туда вернешься.

Он оглядывается и едва заметно кивает, но я по глазам вижу, что это ложь. Он хочет делить постель с одной-единственной женщиной, и это не я. Хотелось бы мне знать, чем сейчас занята Луиза. Думает ли она обо мне или о нем? Неужели все мои планы пойдут псу под хвост?

Ужин, судя по всему, можно считать законченным. Провожаю Дэвида взглядом, потом, когда под его весом начинают скрипеть ступени лестницы на второй этаж, поднимаюсь и залпом осушаю его бокал. Потом обвожу взглядом изысканно накрытый стол. Смотрю на едва тронутую еду. Сколько сил было положено на то, чтобы добиться этой жизни, о которой мне всегда мечталось. Пытаюсь удержаться от слез, чувствуя, как наливается болью разбитая скула. Потом делаю глубокий судорожный вдох. У меня никогда не было привычки чуть что плакать. Не знаю, что со мной случилось. Меня просто не узнать. Усмехаюсь сквозь слезы. По крайней мере, мое чувство юмора по-прежнему осталось при мне.

Ставлю противень из-под жаркого отмокать в раковину, и в это время раздается звонок в дверь. Резкий, отрывистый, требовательный. Выхожу в коридор и бросаю взгляд в сторону лестницы, но наверху шумит душ, и Дэвид, судя по всему, ничего не слышал. Затаиваю дыхание. Кто это может быть? Случайные люди мимо нас не ходят. Друзей у нас тоже нет. Только Луиза. Но она не пришла бы сюда. Или пришла бы? Не хватало только, чтобы она явилась сюда каяться. Это невероятно все усложнит.

Приоткрываю дверь на дюйм-другой и выглядываю в щелку. На второй ступеньке крыльца переминается с ноги на ногу нервозного вида молодой парень, точно не решаясь подняться выше.

– Чем могу помочь? – спрашиваю я негромко, приоткрыв дверь чуть шире.

– А доктор Мартин дома? Это Энтони. Скажите ему, что пришел Энтони. Я его пациент.

Он упорно смотрит себе под ноги, но потом все же поднимает глаза, и я вижу себя его взглядом. Утонченная красавица с подбитым глазом. Внезапно понимаю, что из событий вчерашнего вечера можно извлечь кое-какую выгоду. Оглядываюсь через плечо, как будто опасаюсь чего-то, прежде чем ответить:

– У него болит голова, он прилег. Прошу прощения.

Все это я произношу по-прежнему вполголоса. Хорошо, что у меня хватило ума не слишком разряжаться к ужину, иначе даже с фингалом я выглядела бы слишком недосягаемой, слишком далекой. На мне длинный сарафан на тонких лямках, волосы распущены. Он не может оторвать от меня глаз. Мне отлично знаком этот взгляд. Мужчины не раз так на меня смотрели. С изумлением, тоской и вожделением. Такой уж эффект я на них произвожу. Кажется, про Дэвида он уже и думать забыл.

– Я его жена, – говорю я, потом добавляю: – Я не могу с вами разговаривать.

Руки незваного гостя постоянно подергиваются, одной ногой он притопывает по ступеньке, но сам этого не замечает. На нем черная футболка с коротким рукавом, и на коже видны отчетливые следы уколов. Мне немедленно все становится ясно.

– Вам лучше уйти, – шепотом говорю я, слегка подавшись вперед, чтобы его взгляду открылся манящий вид на мое декольте. – Пожалуйста. – Приподнимаю руку, почти касаясь пальцами скулы, на которой багровеет синяк. – Сейчас не самый подходящий момент.

– У вас все в порядке? – спрашивает он.

Выговор, выдающий в нем выпускника престижной частной школы, совершенно не вяжется со всем остальным обликом.

– Прошу вас, уходите, – повторяю я, – кажется, он идет.

Подпускаю в голос восхитительную умоляющую нотку и закрываю дверь. Сквозь стекло я вижу, что он еще какое-то время топчется на крыльце, потом темный силуэт исчезает.

Прислоняюсь к деревянному косяку. Энтони. Это имя кажется мне божественной амброзией. Мои плечи расправляются, и позорный вчерашний вечер уже не кажется таким позорным. Может быть, мой план все-таки сработает.

– Господи, что с тобой стряслось? – ахаю я потрясенно.

Сегодня среда, мы не виделись с Аделью с конца прошлой недели. И теперь я понимаю почему.

Я думала, что она обязательно проявится в понедельник с утра, – не только из-за тренировки, которая уже успела как-то войти у меня в привычку, но и потому, что я была в восторге от новообретенного умения управлять своими снами. Более того, я думала, она будет точно в таком же восторге. Я полагала, что она захочет услышать все подробности. Однако она молчала. Я хотела послать ей еще одно сообщение, но побоялась показаться навязчивой, к тому же мой гостевой абонемент в спортклуб тоже оплатила она, и мне не хотелось производить впечатление человека, который воспринимает это как должное.

Поначалу я лишь немного расстроилась, но к вечеру понедельника моя обида переросла в беспокойство. Весь день я просидела дома в одиночестве, Дэвид тоже не показывался. Может, отправив Адели сообщение в выходной, я навлекла на нее неприятности? Может, его увидел Дэвид? Но если бы он его увидел, то наверняка явился бы ко мне и потребовал объяснений. Может, я забита у нее в телефоне под другим именем. Не исключено, что и у него тоже. Но если так, почему тогда она не объявляется? Может, он отобрал у нее телефон?

Вчера Дэвид был на работе какой-то притихший – ни уже привычного обмена улыбками, ни жарких волн краски. Когда вчера я отправилась в постель после второго подряд вечера в одиночестве, у меня было такое чувство, как будто они оба меня бросили. Огромных усилий стоило удержаться от того, чтобы не написать ему сообщение с вопросом, все ли в порядке. Просто поразительно, какой пустой стала казаться мне моя жизнь, когда они исчезли из нее оба разом, и это встревожило меня еще больше. Они стали мне необходимы. Невнимание Дэвида меня ранило. Молчание Адели включило мое воображение на полную мощность. Может быть, они рассказали друг другу про меня? Про них со мной. Вечно они со мной, как бы остро я ни чувствовала себя вклинившейся между ними. Вклинившейся – или намертво влипшей. То ли то, то ли другое.

Но теперь, глядя на сидящую рядом Адель, я понимаю, почему она оттягивала нашу встречу. И меня мутит от этого понимания. Она попыталась замазать уже начавший бледнеть синяк тональным кремом, но он все равно просвечивает. Зловещие синева и зелень на ее точеной скуле. В каком-то смысле толстый слой тональника делает их еще более заметными, забиваясь в поры и скатываясь на коже.

– Ой, да ничего страшного, – отмахивается она, сосредоточенно следя за дорогой – или притворяясь сосредоточенной, чтобы не нужно было смотреть на меня. – Пострадала по собственной дурости. Открывала кухонный шкафчик и со всего размаху шарахнула себе по лицу дверцей. Надо же быть такой идиоткой.

Она произносит это небрежным тоном, но меня не проведешь, и я чувствую, как по ногам у меня начинает струиться пот. Что-то произошло. Пристально смотрю на нее, в то время как она включает поворотники и начинает выкручивать руль. Вид у нее осунувшийся и даже какой-то затравленный. Волосы утратили свой всегдашний блеск. Впервые за все время нашего знакомства я могу похвастаться более цветущим видом, чем у нее. Несколько ночей без кошмаров меня буквально преобразили. Я бодра и полна сил. Я уже много лет так хорошо себя не чувствовала – если вообще такое было когда-нибудь. Хочу отпраздновать с моей подругой свое обновление, но сейчас, когда она кажется такой маленькой, мне стыдно за собственную радость.

– Подумала, может, плюнуть сегодня на тренировку? – продолжает она. – Я что-то совсем не в настроении. И день такой славный. Давай пообедаем в саду и ты расскажешь мне про свои сны?

Она улыбается и тут же еле заметно морщится. Это длится всего долю секунды, но я понимаю, что ушиб на скуле по-прежнему причиняет ей боль.

– Конечно, – говорю я.

Мой мозг лихорадочно работает. Это каким же образом можно ударить себя по лицу дверцей, открывая шкафчик? Да еще с такой силой? Как такое вообще возможно? Звонки. Таблетки. Синяки. Меня начинает подташнивать. Все эти знаки, которые я изо всех сил стараюсь игнорировать и которые наводят на мысль о том, что с Дэвидом что-то очень серьезно не так. Адель любит ходить в клуб. Почему же сегодня не хочет? Боится, что в раздевалке я увижу на ее теле еще синяки?

Открываю было рот что-то сказать, спросить, все ли у нее в порядке, и тут звонит телефон, который она сунула в подстаканник. Спрашивать, кто это, излишне.

– Я как раз еду в клуб, – говорит она в трубку после приветствия. Тон у нее почти извиняющийся. – Да, все верно. Нет, после тренировки сразу домой. Честное слово. Ладно, тогда и поговорим. Пока.

– Очень романтично, нечего сказать, – сухо замечаю я и приоткрываю окно.

В машине жарко, а меня от всего того, чему я только что стала свидетельницей, слегка подташнивает. В душе полнейший раздрай. Я одновременно зла, расстроена и растеряна. Если Дэвид и не появлялся у меня, то уж определенно не потому, что был занят попытками реанимировать свой брак.

– Вы что, поругались?

Я намеренно не использую слово «поссорились». Не хочу, чтобы она думала, будто я пытаюсь выяснить, не Дэвид ли это ее ударил. На самом деле именно это я и пытаюсь выяснить, хотя для меня даже представить подобное невозможно. Во всяком случае, применительно к моему Дэвиду. Дэвида Адели я совершенно не знаю.

– Да нет, – отмахивается она, но по-прежнему избегает смотреть на меня, паркуя машину. – Нет, мы даже не думали ругаться. Так, ерунда всякая. Брак – дело такое, сама знаешь.

Не знаю, понимаю я вдруг. Я вообще ничего об их браке не знаю, но он очень отличается от большинства обычных браков. Во всяком случае, от того, который был у нас Иэном. До того как он завел роман на стороне, мы с ним уживались не хуже других. Да, нам случалось время от времени ссориться, но я никогда его не боялась. У Дэвида с Аделью все совершенно не так. Эти телефонные звонки, ее нервозность, его приступы раздражительности, таблетки, а теперь вот это. На что еще я намерена закрыть глаза, потому что со мной он ведет себя иначе? Я люблю Адель. Благодаря ей я обрела возможность по-человечески спать по ночам. Ничего лучше на свете и быть не может. Не хочу, чтобы она была несчастна. Но мои чувства к Дэвиду тоже нельзя сбрасывать со счетов. Может, я идиотка? А он абьюзер? И я следующая в очереди на «фонарь» под глазом? Все это какой-то дурной сон.

Неужели он мог ее ударить, думаю я, выбираясь из машины. Неужели мог? Нет, это просто немыслимо. Может, Адель говорит правду и это действительно была дурацкая случайность? Может, поэтому он и не показывался у меня? Был занят заботами о ней. Чувствует себя виноватым? Напряжение немного отпускает меня, и я, решив придерживаться именно этой версии, следую за Аделью к дому. Случайность, и ничего более.

Посреди коридора стоит большая коробка с беговой дорожкой. Когда мой взгляд падает на нее, Адель смеется – точно надтреснутый стеклянный колокольчик звенит. Она говорит, Дэвид купил эту дорожку ей в подарок, но они возвращают ее обратно. Она не хочет бросать спортклуб.

Я мысленно добавляю этот кусочек головоломки к остальным, и настроение у меня снова падает. Что это? Подарок от чистого сердца или за ним стоит более зловещий мотив? Может, Дэвид пытается таким образом еще надежней привязать ее к дому? Если она не будет ездить в спортклуб, у нее станет одним поводом выбираться из дома и знакомиться с новыми людьми меньше. Может, именно это и спровоцировало ссору. Например, она пыталась настаивать на своем, и тогда он ударил ее. А теперь, устыдившись собственного поведения, пошел на попятную и согласился отослать злосчастную дорожку обратно. Но если его настолько заботит, чем она занимается в его отсутствие, почему он тогда спит со мной? Почему не проводит все свое свободное время дома с ней? Почему его не заботит, чем в его отсутствие занимаюсь я? Конечно, может, для этого наши отношения зашли еще не настолько далеко. Я видела фильмы про мужчин, которые поначалу само обаяние, а потом начинается насилие. О насилии в связке с Дэвидом даже думать странно. Может, я просто не настолько ему нужна, чтобы его волновал мой каждый шаг? А может, пытаюсь я внушить себе, он вовсе ее не бил.

– Который из шкафчиков? – спрашиваю я, когда мы оказываемся на кухне.

Внутренний голос велит мне заткнуться и оставить эту тему в покое, но я уже не могу. Мне слишком любопытно. Адель в замешательстве смотрит на меня, потом достает тарелки и принимается непринужденно сооружать какие-то закуски, причем, судя по всему, ей даже не приходит в голову оставить салат или хумус в магазинных упаковках и выставить их на стол прямо так, как все нормальные люди.

– Который из шкафчиков? В смысле, о который из них ты ударилась?

Взмахиваю рукой в районе собственной скулы.

– А! – говорит она. – А, ты об этом. – Она лихорадочно обводит глазами ряд шкафчиков. – Вон о тот. Который над чайником. Глупо ужасно. Мне понадобилась таблетка ибупрофена, а чайник как раз кипел, и пар попал мне в глаза, так что я вообще не видела, что делаю. По-дурацки все получилось.

С улыбкой киваю, но сердце у меня больно колотится о ребра. Ясно же, что она врет. Она ткнула в первый попавшийся шкафчик, и даже с моего места мне прекрасно видно: ей пришлось бы пригнуться, чтобы попасть углом двери по скуле. И даже тогда она никаким образом не могла заехать себе прямо в лицо, если сама открывала дверцу. Во всяком случае, с силой, достаточной для того, чтобы получился такой синячище. Он уже начал менять цвет, так что ему явно не один день.

Я уже почти готова задать вопрос, который висит в воздухе между нами: «Это Дэвид тебя так?» Но не отваживаюсь. Я не готова услышать ответ, во всяком случае не здесь и не сейчас. Не уверена, что смогу совладать с собственной реакцией. Не смогу скрыть стыд. Все кончится тем, что я признаюсь ей в том, чем занимаюсь с ее мужем, а этого делать нельзя. Никак нельзя. Иначе я просто потеряю их обоих. И вообще, она сейчас не выдержит этой новости. Она ее, скорее всего, сломит.

Вместо этого, по-прежнему испытывая тошноту, я беру бутылку бузинной шипучки и два стакана и несу их на свежий воздух. Впервые за долгое время мне до смерти хочется закурить настоящую сигарету, а электронная завалилась куда-то в недрах сумки и никак не желает находиться.

– Ну, рассказывай! – говорит Адель, присоединяясь ко мне с двумя тарелками в руках, которые выглядят исключительно соблазнительно, несмотря на то что есть мне вовсе не хочется. – У тебя действительно получилось?

– Угу.

Выпускаю длинную струю пара, позволяя никотину слегка меня успокоить. Впервые за сегодняшний день я вижу на ее лице неподдельное счастье, и она принимается радостно хлопать в ладоши, как ребенок.

– Я знала, что у тебя получится. С самого начала это знала.

Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать и решаю пока что выбросить Дэвида из головы. Я разграничиваю. Сейчас речь идет о нас с Аделью. Ее брак меня не касается. И потом, я эгоистично умирала от желания поскорее все рассказать ей с самого утра воскресенья, как только проснулась.

– Мне так хорошо, – говорю я. – Даже подумать не могла, что две ночи нормального сна способны преобразить мою жизнь. У меня стало настолько больше энергии!

– Ну, давай же, рассказывай все по порядку! Как все получилось?

– Да как-то само собой, – пожимаю плечами я. – Это оказалось очень легко. Я уснула за чтением тетради, которую ты мне дала, и там Роб как раз нашел свою дверь в сновидении, так что, видимо, это каким-то образом просочилось в мое подсознание. Ну и, в общем, мне снился мой всегдашний кошмар: Адам потерялся в огромном старом заброшенном здании и зовет меня, я пытаюсь найти его, а какие-то темные щупальца отделяются от стен и пытаются добраться до моего горла…

Чувствую себя немного неловко, пересказывая все эти подробности, потому что они звучат так глупо, но Адель жадно слушает.

– А потом я остановилась и подумала: «Я не обязана тут находиться. Это всего лишь сон». И тогда она появилась на полу прямо передо мной.

– Дверь? – уточняет Адель.

Я киваю.

– Дверь от игрушечного домика, который был у меня в детстве. Такой розовый, с нарисованными бабочками. Только она была большая, как будто выросла вместе со мной. И она просто взяла и появилась из ниоткуда. При виде ее я вспомнила о доме, в котором я росла до того, как мои родители свалили в Австралию в попытке спасти свой прогнивший брак, и тогда я присела, открыла дверь и провалилась внутрь. И оказалась там. В своем старом доме. Он был точно таким, как в моем детстве.

– А с дверью что случилось?

– Я подняла глаза, и ее там уже не было. И тогда я поняла, что у меня получилось.

– И ты не проснулась? Когда поняла, что все контролируешь? У Роба только через пару раз стало получаться оставаться во сне, если я ничего не путаю.

– Нет, все было в полном порядке. – Напряжение, от которого мне казалось, что мой желудок связывается в узел, меня отпускает, и я с аппетитом принимаюсь за фаршированный рикоттой перец, прежде чем продолжить, наслаждаясь возможностью поделиться своим опытом. – Я побродила по дому, съела кусок маминого фирменного яблочного пирога, который лежал в холодильнике, а потом пошла в свою старую комнату, легла в постель и уснула.

– Ты пошла в постель? – В ее взгляде, устремленном на меня, изумление мешается с весельем. – Ты могла перенестись в любое место по выбору, но предпочла лечь спать? Ох, Луиза.

Она со смехом качает головой, и на этот раз уже не морщится. Мой рассказ заставил ее позабыть о боли.

– Но господи боже мой, как же я хорошо выспалась, – говорю я. – Несколько ночей прошло просто потрясающе. Думаю, я могу с чистой совестью сказать, что ты изменила мою жизнь. Я даже не подозревала, какой недосып у меня накопился за все это время.

Адель отправляет в рот небольшой кусочек питы с хумусом и качает головой, не переставая жевать, все еще под впечатлением.

– Ты легла спать.

– Знаю, знаю.

Теперь настает мой черед смеяться.

– Ты будешь чувствовать себя одинаково отдохнувшей, чем бы ты ни занималась в своем сне, – говорит она. – Можешь мне поверить. Ты сможешь отправиться куда угодно с кем угодно. Это твой сон. Ты заказываешь музыку.

– Гм, ты сказала, куда угодно с кем угодно? – вскидываю бровь я. – Тогда я выбираю Роберта Дауни-младшего. Впрочем, дальше постели мы все равно не уйдем.

Мы дружно хохочем, и я испытываю острый прилив нежности к ней. Она моя подруга. А я последняя дрянь. У нее не так много подруг, а та из них, которой она помогает, спит с ее мужем, который отвратительно с ней обращается. Класс. При мысли о том, что она мне помогает, я вспоминаю о Робе из тетради.

– Роб в своем сне отправился на пляж, – говорю я. – Он представлял рядом с собой тебя.

Мне нелегко упомянуть тетрадь: вдруг она вспомнит, сколько в ней подробностей, и решит забрать ее у меня? Но я уже наломала столько дров, что мне хочется хоть в чем-то поступить порядочно. Я не стану продолжать чтение, если ее это смутит.

– Ты точно не против, что я ее читаю? Там довольно много личных моментов. Мне немного неудобно читать про твое прошлое с другим человеком.

– Это было очень давно, – произносит она мягко, и на мгновение по ее лицу пробегает облачко, отбрасывая мрачную тень чего-то печального, но оно очень быстро проясняется. – Я знала, что проще будет дать тебе прочитать об опыте другого человека, чем пытаться объяснить все самой. Я не слишком хорошо умею объяснять.

Вспоминаю, как впервые увидела ее в офисе, перед тем как позорно сбежать и спрятаться в уборной. Она тогда показалась мне такой элегантной и уверенной, полной противоположностью этой нервной и вечно сомневающейся в себе женщине. Поразительно, насколько впечатление, которое мы производим на окружающих, не совпадает с нашим собственным видением самих себя. Интересно, какой вижусь ей я? Пухлой неопрятной блондинкой или еще кем-нибудь?

– Значит, ты не против?

– Нисколько, – качает головой она. – Можешь вообще оставить ее себе. Мне стоило бы выбросить ее еще много лет назад. Мы стараемся не вспоминать о том времени.

Я могу ее понять. Она потеряла при пожаре родителей, и это, должно быть, было ужасно. Но жизнь, стоящая за этими страницами, по-прежнему вызывает у меня любопытство.

– Вы с Робом до сих пор дружите?

Она никогда о нем не упоминает, и это кажется странным, учитывая то, как близки они были в Вестландз.

– Нет, – отвечает она, глядя в свою тарелку, и на этот раз ее лицо мрачнеет безо всяких облачков. – Нет. Он не очень нравился Дэвиду. Не знаю, где он сейчас.

Из глубины дома доносится звонок в дверь, Адель, извинившись, поспешно идет посмотреть, кто там. «Он не очень нравился Дэвиду». Очередное свидетельство склонности Дэвида к тотальному контролю, на которое мне предстоит найти способ закрывать глаза. А с другой стороны, может, теперь это вообще не моя забота. За эту неделю он ни разу не появлялся у меня на пороге и не обращал внимания на работе. Возможно, между нами все кончено. Ненавижу себя за то, какую боль эта мысль мне причиняет.

Адель возвращается, бормоча что-то о продавце полотенец, которых теперь где только нету, с нынешним-то кризисом в экономике, и я решаю не трогать больше тему про Роба. Не хочу случайно ляпнуть что-нибудь такое, что побудит ее забрать у меня тетрадь. Я и без того почти не понимаю этих двоих, которые внезапно стали такой важной частью моей жизни, чтобы рисковать потерять эту возможность пролить хоть какой-то свет на их прошлое. И раз Адель не имеет ничего против, уж наверное никому от этого хуже не будет?

– Ой, честное слово, – смеюсь я. – В самом деле? Вы всерьез это спрашиваете? – Мой смех звонким колокольчиком льется в телефонную трубку, и я прямо-таки слышу, как доктор Сайкс на том конце провода слегка расслабляется. – Простите, – продолжаю я. – Я понимаю, что тема совершенно не смешная, и не смеюсь над ней, но чтобы Дэвид? Это смешно. Да, у меня синяк на лице, но я заработала его по собственной глупости. Зазевалась на кухне, и готово. Разве Дэвид вам не рассказывал?

Откровенно говоря, я и в самом деле забавляюсь, слушая квохтанье доктора Сайкса в трубке. Ох уж эти наркоманы, вечно они все преувеличивают, и, разумеется, Энтони горит желанием спасти меня, так что он изрядно приукрасил увиденное. Мне это очень даже на руку. Я рассказала Дэвиду, как он заявился к нам домой в воскресенье вечером, – еще бы я смолчала. Все равно он, скорее всего, узнал бы об этом от самого Энтони на приеме. А вот о чем я умолчала, так это о том, что сознательно создала такое впечатление, будто чем-то напугана. Не рассказала я и о том, что он вернулся еще раз, едва не спутав мне все карты, когда у меня в гостях была Луиза. Я быстренько его сплавила, не упустив, однако, возможности, намекнуть, что рада его появлению. Он, по всей видимости, за меня беспокоился. Ужасно мило.

Пожалуй, стоит впредь обедать с Луизой где-нибудь в городе, а не дома, чтобы эти двое невзначай не столкнулись.

В понедельник, выйдя на работу, Дэвид первым делом передал Энтони другому психотерапевту. По всей вероятности, наш малыш улучил момент и проследил за ним от работы до дома, чтобы выяснить, где мы живем. По его словам, Энтони скололся исключительно потому, что обладает склонностью к навязчивым идеям, а теперь у него развилась фиксация на Дэвиде. И я едва ли могу его в этом винить. Я тоже безумно люблю Дэвида, с самого первого взгляда, а вот Энтони в выборе объектов своего навязчивого внимания, видимо, куда более непостоянен. Одного взгляда на мое прекрасное разбитое лицо ему хватило, чтобы переключиться на меня. И теперь я по телефону защищаю своего бедного мужа от обвинений в рукоприкладстве.

По правде говоря, доктору Сайксу, похоже, хотя бы крайне неловко поднимать этот вопрос в разговоре со мной. Он разговаривает со мной по громкой связи; я слышу в трубке слабое эхо. Наверное, Дэвид тоже слушает. Могу только представить себе его лицо, когда они решили позвонить мне. Наверняка он был в панике. Вряд ли его обрадовала такая перспектива. Откуда ему было знать, что я скажу? Это слегка меня раздражает. Он мог бы побольше мне доверять. Я никогда не повредила бы его карьере. Зачем мне это? Я хочу, чтобы он добился успеха. Я же знаю, как она для него важна.

– Давайте расставим точки над «i», – говорю я. – Никакой ссоры не было. И мы никогда не стали бы выяснять отношения в присутствии посторонних. Не говоря уж о пациентах.

«В присутствии посторонних». Я подпускаю в голос точно отмеренное количество негодования. Мы все тут принадлежим к определенному кругу, и доктор Сайкс прежде всего. Он, должно быть, уже окончательно готов сгореть со стыда.

– Молодой человек позвонил в дверь, когда я приводила кухню в порядок после ужина, и спросил Дэвида. Я сказала ему, что Дэвид прилег с головной болью. Все. Он, видимо, заметил мой синяк и раздул целую историю. Может быть, он чувствовал себя отвергнутым моим мужем и хотел таким образом его наказать?

Мне отлично знакомо это чувство. Это у нас с Энтони Хокинзом общее.

– Я так и подумал, – говорит доктор Сайкс. – Но, по всей видимости, когда он рассказал своим родителям, что видел… в общем, то, что, по его словам, он видел, они сочли своим долгом не оставлять его рассказ без внимания.

– Разумеется. И пожалуйста, поблагодарите их за заботу, но тревожиться тут абсолютно не о чем. Кроме разве моей неуклюжести. – Я снова издаю смешок, как будто вся эта история по-прежнему меня забавляет. – Бедный Дэвид! Он никогда в жизни не поднял бы руку на женщину. Пожалуйста, передайте родным мальчика: я надеюсь, что ему окажут всю необходимую помощь.

Вся эта история может пойти мне на пользу, думаю я, когда мы, распрощавшись, вешаем трубки. Дэвид будет рад тому, как ловко я все разрулила, и, может быть, слегка ослабит контроль и снова начнет проводить вечера с двуличной Луизой. Если он продолжит душить меня, я всегда могу пригрозить ему, что скажу доктору Сайксу, что солгала и на самом деле он все-таки меня ударил. Это будет пустая угроза – в сравнении с остальными, которые я могу пустить в ход, хотя Дэвид об этом не догадается. Зачем мне губить его? Да, у нас есть деньги, но Дэвиду всегда было нужно нечто большее, и я не могу лишить его карьеры. Это его уничтожит.

Но важнее всего то, что я получаю способ воздействовать на Энтони. Он будет есть себя поедом за то, что его родители сообщили обо всем в клинику. Будет считать, что подверг меня опасности со стороны моего мужа-тирана, и я смогу играть на его чувстве вины таким образом, чтобы добиться от него всего, что мне нужно. А самое приятное в этой истории то, что, даже если он кому-нибудь проговорится, его просто-напросто никто не станет слушать. Спишут все на очередную фантазию.

Отправляю Дэвиду сообщение:

У тебя все в порядке? Этому мальчику нужна помощь.

Они все наверняка еще не разошлись, и Сайкс с большой долей вероятности увидит это сообщение. Будет лишнее доказательство невиновности Дэвида, если в нем еще есть необходимость. А заодно и напоминание моему мужу, что, когда начинает пахнуть жареным, мы с ним одна команда и всегда ею будем. Наш брак, конечно, это не склеит – даже я понимаю, что для этого он слишком далеко зашел, – но отношение Дэвида ко мне смягчит.

В дверь звонят. Трижды, громко и требовательно. Отчаянно. Надо полагать, бедный малыш приполз вымаливать прощение.

Все идет как нельзя лучше.

Наливаю себе бокал вина, даже не поставив на пол сумку. Нервы у меня натянуты до предела, и я не могу отделаться от ощущения, как будто вместо головы у меня муравейник. Не знаю, что и думать.

В обеденный перерыв я вышла прогуляться, чтобы размять ноющие после вчерашней пробежки ноги и слегка проветриться. Я устала сверлить взглядом дверь в кабинет Дэвида в ожидании, когда он позовет меня, чтобы объяснить, что, черт возьми, происходит. Я весь день была на взводе. Он игнорирует меня, как будто мы подростки, а не взрослые люди, и я не понимаю, почему он не может сказать по-человечески, что не хочет больше встречаться со мной. Ведь это он все это затеял, не я. Так почему он не может поговорить со мной по-человечески? От нервов у меня так свело живот, что я не смогла бы проглотить ни куска, даже если бы была голодна.

Я решила, что после прогулки отправлюсь к нему и выясню отношения, пусть даже это и будет проявлением вопиющего непрофессионализма. Но когда я вернулась, его в кабинете не было, а Сью, сама не своя от возбуждения, сообщила мне, что явились родители Энтони Хокинза и сейчас они вместе с Дэвидом у доктора Сайкса.

– Энтони утверждает, что видел, как доктор Мартин ударил свою жену. Прямо в лицо!

Сью произнесла это с таким затаенным злорадством в голосе, что у меня возникло ощущение, будто это я получила оплеуху. Для нее сплетня, для меня очередная заморочка. После этого я Дэвида не видела. Я сидела за своим столом, в голове у меня роились смутные, полуоформленные мысли и тревоги. Все, чего мне хотелось, – это поскорее свалить, что я и сделала, едва пробило пять. Мне необходимо было выпить вина. И подумать.

И тем не менее я не знаю, что и думать. Вино прохладное и терпкое, я достаю из сумочки электронную сигарету и выхожу на балкон, впуская в душную квартиру свежий воздух. Адель утверждает, что она налетела на дверцу шкафчика, а Энтони утверждает, что это Дэвид ее ударил. Зачем Энтони врать? Хотя, если это правда, как Энтони это увидел? Подглядывал в окно? В понедельник Дэвид перенаправил Энтони к другому врачу, и я решила, это потому, что тот слишком к нему привязался. Но, возможно, на самом деле Энтони увидел что-то нежелательное для Дэвида.

От всего этого мне тошно, и я делаю еще глоток вина, хотя в голове у меня уже слегка плывет. Я сегодня толком ничего не ела, а теперь аппетит отбит начисто.

Я так поглощена своими мыслями, что не сразу понимаю – в дверь звонят. Поспешно иду открывать.

– Привет.

Это он. На часах нет еще и шести вечера, а он впервые за неделю заявился ко мне. Я уже решила, что он никогда больше не придет, и теперь слишком изумлена, чтобы что-то сказать, но все же впускаю его. С собой у него бутылка вина, он немедленно откупоривает ее и достает из серванта еще один бокал.

– Располагайся, – выдавливаю я, охваченная вихрем противоречивых эмоций.

– Если бы я мог, – отзывается он c полным то ли грусти, то ли жалости к себе смешком. Потом одним глотком опустошает свой бокал и наливает себе новый. – Что за день сегодня поганый, – говорит он, запрокидывая голову и издав тяжелый вздох. – Что за жизнь поганая.

Он очень много пьет; я понимаю, насколько много, только теперь, когда сама существенно сократила употребление спиртного. Может, алкоголь пробуждает в нем склонность к рукоприкладству? В этом его секрет? Я кошусь на него. Ссора, кулак, лицо.

– Я совсем ненадолго, – говорит он и, наклонившись ко мне, притягивает меня к себе на грудь. – Но я должен был тебя увидеть. Я твержу себе, что должен остановиться, даю себе слово, что остановлюсь, но это выше моих сил.

– Ты видишь меня целый день.

Я зажата и напряжена. От него в самом деле пахнет бренди или это мне только кажется? У меня вдруг мелькает ужасная мысль. Он что, пьет в офисе? Он целует меня в макушку, и сквозь перегар и лосьон после бритья я улавливаю его запах и не могу не думать о том, как он мне нравится. Я тоскую по нему одинокими ночами. Но если он считает, что мы с ним сейчас отправимся прямиком в постель, или вообще отправимся в постель, он очень ошибается. В последние несколько дней он на меня ни разу не взглянул, а теперь заявляется как ни в чем не бывало. Отстраняюсь и беру свой бокал. Пошел он к черту! Мой взгляд падает на его руку, держащую винный бокал. Такую сильную. Такую большую. Перед глазами у меня встает разбитая скула Адели. На этот раз я твердо намерена повести себя как настоящая подруга, которой она меня считает.

– Только не так, – возражает он. – Не как когда мы вместе.

– Вместе. – В моих устах это слово кажется мертвым. – По-моему, вместе – это не про нас, я не права?

Прислоняюсь к кухонной столешнице, вместо того чтобы пригласить его в гостиную или в спальню, как обычно. Сегодня я еще не разговаривала с Адамом, и я не намерена жертвовать этим разговором – во всяком случае, ради мужчины, который изменяет своей жене, а может, еще и бьет ее. Внезапно я чувствую себя страшно усталой. Адам возвращается домой через неделю с небольшим, так что этому безумию все равно настанет конец. Может, оно и к лучшему.

Он слегка хмурится, осознав, что я не в духе.

– У тебя все в порядке?

Пожимаю плечами. Сердце у меня колотится как сумасшедшее. Терпеть не могу конфликтных ситуаций. Совершенно в них теряюсь. Вместо того чтобы без обиняков высказать, что не так, я молчу и дуюсь, как подросток. Одним глотком допиваю вино и собираюсь с духом. Пошло все к черту! Это мой единственный шанс поговорить об их браке. Есть одна вещь, которая может быть мне известна совершенно законным образом.

– Сью рассказала мне, что произошло. Про родителей Энтони Хокинза. Что они сказали?

– Слава богу, хоть с этим разобрались. Только этого мне сегодня не хватало.

Он смотрит на меня, и при виде вопросительного недоверия в моих глазах его лицо мрачнеет.

– Да уж, Луиза.

– Что? – огрызаюсь я.

Сейчас, когда он рядом со мной, я сама не понимаю, как у меня могла даже закрасться мысль о том, что он на такое способен. Но вокруг творится столько всего, что не укладывается в рамки здравого смысла, и я вообще уже ничего не понимаю.

– Ты в самом деле считаешь, что я мог ударить свою жену?

– Я уже вообще не знаю, что я думаю. Ты никогда не говоришь о своем браке. О своей жене. Ты делаешь свое дело… – Я обвожу рукой свою жалкую маленькую квартирку, как будто он трахает ее, а не меня. – Во всяком случае, когда тебе это удобно. Мы разговариваем, но никогда не обсуждаем твой брак. Ты закрываешься каждый раз, когда я пытаюсь о чем-то тебя спросить, и у тебя вечно такой несчастный вид, что я просто не понимаю, что тебя там держит. Рядом с ней. Какого черта ты не можешь просто взять и развестись?

Меня уже просто несет, я больше не могу сдерживать свое недоумение и обиду, они яростным потоком изливаются из меня, шипя и булькая. Я видела разбитую скулу Адели. Я знаю, какая она уязвимая. Знаю про звонки. Я не могу упомянуть ни одну из этих вещей, как бы мне ни хотелось услышать объяснения, так что мне ничего больше не остается, кроме как вновь вернуться к обсуждению дурдома, в который превратилась наша жизнь. Дурдома, о котором он в курсе лишь наполовину.

Дэвид смотрит на меня с таким видом, как будто я нанесла ему удар в самое сердце, но я уже не могу остановиться:

– Я имею в виду, по отношению к ней это тоже не очень-то честно. То, что ты делаешь.

– Ты в самом деле считаешь нужным спросить меня, не бил ли я ее? – обрывает он бессвязный поток моих излияний. – Ты что, совсем меня не знаешь?

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не расхохотаться.

– Знаю ли я тебя? Как я вообще могу тебя знать? Вот ты меня знаешь – я вся как на ладони. Ты знаешь про меня практически все. Мы только обо мне и говорим. А вот ты… Я не знаю, что я должна о тебе думать.

– Разумеется, я ее даже пальцем не тронул. – Он поникает, разом сдувшись, как воздушный шар, из которого выпустили воздух. – Она утверждает, что заехала себе в лицо дверцей кухонного шкафчика. Понятия не имею, правда это или нет, но точно знаю, что я ее не бил.

Меня затопляет волна облегчения. По крайней мере, их версии сходятся.

– Энтони явился к нам домой в воскресенье вечером, – продолжает между тем он, – но я был в душе. Похоже, он увидел ее лицо и сочинил эту историю – то ли чтобы привлечь мое внимание, то ли чтобы меня задеть, то ли еще зачем-нибудь.

Может, это и правда. Похоже на правду. И теперь я чувствую себя последней сволочью за то, что усомнилась в нем, что усомнилась в ней. Но что мне остается делать, когда в голове у меня неотступно крутятся все эти вопросы? Про них, про нас, про то, во что все это выльется.

– Почему ты никогда со мной не разговариваешь? По-человечески? О твоей жизни.

Он смотрит в свой бокал.

– Я просто даже не знаю, с чего начать, – говорит он. – И вообще, это тебя не касается. Не хочу, чтобы это тебя касалось. Не хочу, – он мнется, пытаясь подобрать нужное слово, – чтобы ты соприкасалась со всей этой грязью.

– О чем ты вообще? Послушай, я не жду, что ты уйдешь от нее ко мне. Я знаю, что ничего для тебя не значу…

– Ничего для меня не значишь?! – перебивает он меня. – Да ты – единственное светлое пятно в моей жизни! Именно поэтому я и вынужден так осторожничать. Поэтому и не хочу обсуждать с тобой мой брак и мою жизнь. Не хочу, чтобы все это проникло в наши отношения.

В несколько жадных глотков он опустошает свой бокал. Как можно столько пить? Я уже давно бы обнималась с унитазом. Бокал за бокалом, без перерыва. Его жалость к самому себе выглядит не слишком привлекательно, но его слова о том, что я – единственное светлое пятно в его жизни, бальзамом легли на мою истосковавшуюся по нему душу. Они придают мне сил.

– Вынеси меня на минутку за скобки, – говорю я. – Тебе в семье явно плохо. Так уйди. Мой муж поступил именно так. И я это пережила. Мне было больно, но я справилась. Жизнь идет дальше – и теперь у Иэна будет ребенок от женщины, которая заняла мое место, а я в своей собственной жизни как призрак. – Дальше эту мысль я решаю не развивать. – Не вижу тут никакой проблемы.

– Ты и не можешь ее видеть. Для этого нужно нас знать. Знать нас по-настоящему. А я уже не уверен даже в том, что мы с ней толком друг друга знаем. – В его голосе звучит горечь. Он пристально смотрит в бокал, и его слова буквально сочатся ею. – Но так дальше жить нельзя, – произносит он в конце концов. Язык у него слегка заплетается. – Нужно только придумать, как все организовать. Как избавиться от нее без последствий.

– Может, просто поговорить с ней? – предлагаю я, пытаясь вести себя по отношению к Адели как подруга, если тут вообще уместно говорить о дружбе. – Она ведь твоя жена. Она же наверняка тебя любит.

Он вдруг разражается смехом, поначалу веселым, но очень скоро он становится безрадостным.

– О да, она меня любит. Этого у нее не отнимешь.

Мне вспоминается моя хрупкая подруга, из кожи вон лезущая, чтобы ответить на его звонок, принять таблетку и приготовить ужин, и меня берет злость. Как он может так с ней обращаться? С таким пренебрежением? Если он ее не любит, так освободил бы ее, чтобы она могла полюбить кого-то другого, кого-то, кто обращался бы с ней так, как она того заслуживает.

– Отправляйся домой, – говорю я холодно. – Отправляйся домой и разберись со своей женой. Я сейчас не в состоянии все это выносить.

Он не говорит ни слова, лишь сверлит меня взглядом. Глаза у него уже слегка осоловевшие от спиртного. Интересно, он за рулем? Я решаю, что мне все равно. Это его забота.

– Иди, – повторяю я, – и завязывай с выпивкой. Ты уже и так пьян в стельку.

Мне хочется плакать от жалости к нему, к Адели, к себе самой. Главным образом, конечно, к себе самой. Я не хочу с ним ругаться. Я хочу его понять. Я не поднимаю на него глаз, когда он уходит, и не отвечаю, когда, проходя мимо меня, он на прощание сжимает мне руку.

– Я со всем разберусь, – бормочет он, уже стоя на пороге. – Не знаю как, но разберусь. Честное слово.

Я все так же не поднимаю глаз. И ничего ему не даю. Я, конечно, двуличная дрянь, но всему есть предел. Он нужен мне, но не таким образом. Я больше так не могу. Я действительно больше так не могу. Они с Аделью рвут меня на две части.

После его ухода я наливаю себе еще бокал вина, звоню Адаму. Даже его кипучая радость не в состоянии поднять мне настроение, и пока он взахлеб рассказывает, как они втроем ходили в аквапарк и они с Иэном катались там с горок, я борюсь с глупым желанием расплакаться, снова и снова фоном прокручивая в голове разговор с Дэвидом. Я реагирую как полагается и рада слышать моего малыша, но в глубине души радуюсь, когда он говорит, что ему пора идти. Мне нужно побыть в тишине. Я чувствую себя опустошенной, вымотанной и печальной, а также испытываю еще множество всяких чувств, вникать в которые глубже мне совершенно не хочется. Это наша первая размолвка и, вероятно, последняя. Кроме того, я – хоть и запоздало – ловлю себя на мысли: я не верю, что он ударил Адель. В глубине души не верю. Больше не верю.

Еще нет девяти часов, но я прихватываю с собой бокал и забираюсь под одеяло. Мне очень хочется ненадолго забыть обо всем этом. Уснуть. Может, утром все каким-то образом станет лучше. На меня нашло какое-то отупение, но в глубине души я ненавижу себя за то, что выгнала его, когда мы могли бы сейчас лежать вместе в постели. В постели с моим Дэвидом, не с Дэвидом Адели. У меня стоит перед глазами выражение его лица, когда он понял, что я задаюсь вопросом, ударил он свою жену или нет. Это чудовищное разочарование. И в то же самое время я помню синяк на лице Адели. Ее страх и скрытность, расцвеченные этими тошнотворными зеленоватыми и фиолетовыми оттенками. Бил он ее или нет, с их браком что-то неладно. А впрочем, в этой истории вообще нет ничего и никого нормального, и со мной из нас троих, возможно, дело обстоит хуже всех.

Чувствую себя загнанной в угол. Не знаю, что мне делать. И делаю единственное, что мне доступно: допиваю вино. Оно ударяет мне в голову, и я закрываю глаза. Скоро вернется Адам, и я смогу погрузиться в него, в безопасность нашего с ним мирка. Сосредотачиваюсь на мыслях о моем малыше. О том единственном человеке, которого я могу любить, не испытывая чувства вины и не предъявляя никаких претензий. Засыпаю.

На этот раз, когда липкие щупальца тьмы начинают тянуться ко мне и я открываю дверцу кукольного домика, я отправляюсь не в дом моего детства, а туда, где жили мы с Иэном, когда только поженились. Когда мы оба были еще счастливы. Я в саду, стоит идеальная солнечная погода – не слишком жарко, просто тепло, и я играю с Адамом. Только он почему-то шестилетний, как сейчас, а не крохотный младенец, которым был, когда мы жили здесь, и мы с ним на пруду ловим головастиков. Ноги у нас обоих грязные и мокрые, но мы со смехом погружаем сачки и макаем банки в илистую воду.

Ветерок доносит откуда-то аппетитный запах жарящегося на гриле мяса, и еще прежде, чем я успеваю сознательно подумать о нем, слышится голос Дэвида – он кричит, что бургеры готовы. Мы с улыбкой оборачиваемся, и Адам бежит к нему. Я уже собираюсь последовать его примеру, как вдруг краем глаза замечаю в воде что-то блестящее. Какой-то контур в толще воды. Он переливается и мерцает по краям, обретая форму, почти серебристый в темной воде. Свожу брови в замешательстве. Это ведь мой сон, я контролирую его, и тем не менее понятия не имею, что там такое. Я делаю шаг вперед, на поверхность пруда, и иду по воде, как Иисус, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, – надо же, я Бог своих снов, – пока не оказываюсь у источника непонятного блеска. Присаживаюсь на корточки и погружаю руку в воду, взбаламутив ее, но мерцающий объект в глубине никуда не исчезает. Это еще одна дверь, понимаю я, и сияние по ее краям становится ярче, точно подтверждая мою догадку. Я ищу ручку, но ее нигде нет. Дверь без ручки, и эту дверь я не воображала специально. Не знаю, зачем она здесь.

Еще какое-то время смотрю на нее, и тут Дэвид снова зовет меня, и Адам тоже. Они не хотят начинать есть без меня, и я хочу к ним. Сияющая дверь меркнет, и вот уже подо мной нет ничего, кроме пруда.

Просыпаюсь я ни свет ни заря, в пять с небольшим, меня мучает сушняк и недовольство собой. Сон, который я создала, был таким идеальным, мы трое играли в нем счастливую семью. Несмотря на жажду, я действительно чувствую себя отдохнувшей, как и говорила Адель. Не могу удержаться от упрека в свой адрес. Я должна была представить в своем сне Адель. Я должна быть на ее стороне. Я не видела от нее ничего, кроме добра, а Дэвид – просто бабник и пьяница, на которого нельзя положиться, и бог знает еще кто, и тем не менее, если верить моему сну, я все равно до безумия его хочу. Может, я не позволила ему провести со мной ночь в моей постели, зато он провел со мной ночь в моей голове. И не просто провел ночь. В моем сне он любил меня, а я его, и мы были семьей, а никаких признаков присутствия где-либо поблизости Адели не наблюдалось. Я вычеркнула ее из жизни.

Издаю стон и, титаническим усилием воли поднявшись с постели, плетусь ставить чайник. Сна у меня ни в одном глазу, так что пытаться доспать еще час с хвостиком смысла нет. Пока вода закипает, пытаюсь заставить померкнуть такое яркое воспоминание о моей жизни в сновидении. Заглянув в комнату Адама, испытываю острый прилив радости при мысли о том, что скоро он будет дома. А потом мне, пожалуй, стоит потихоньку свести дружбу с Аделью на нет. Последовать совету Софи. Освободиться и от Адели, и от Дэвида – и от всей этой дурацкой, дурацкой каши, которую я сама же и заварила.

Принимаю душ, чтобы избавиться от остатков легкого похмелья, потом одеваюсь и собираюсь на работу. Но когда я присаживаюсь со второй чашкой чаю, на часах всего лишь семь утра. На пыльном экране телевизора играют солнечные зайчики, и мне вспоминается вторая дверь из моего сна – та самая, мерцающая по краям, которую я видела в пруду. Достаю из тайника в кухонном ящике заветную тетрадь. Может, Роб тоже видел вторую дверь. Сердце у меня начинает учащенно биться. После вчерашнего вечера мне, пожалуй, не стоит читать дальше. Я и без того наломала достаточно дров, не хватает еще только копаться в их прошлом. Но я ничего не могу с собой поделать. Хочу знать про них все. И вторая дверь – отличный предлог.

Это так просто. Я могу перенестись куда захочу. В основном я отправляюсь в воображаемые места, потому что за всю свою поганую жизнь нигде толком не бывал, а домой я не хочу ни за какие коврижки. Впрочем, куда бы я ни отправился, Адель всегда со мной рядом. Мне даже не приходится ее воображать, она просто появляется сама собой. Наверное, это потому, что я всегда про нее думаю. Не в том смысле, что хочу ее трахнуть, а намного лучше. Чище. В моих снах мы часто ловим кайф. Это то, что мне нравится больше всего. Я могу отрываться до посинения, не опасаясь сесть на измену или словить отходняк.

Адель наконец начала нормально спать. Все в Вестландз нас с ней теперь просто обожают – как будто они имеют какое-то отношение к нашему выздоровлению. Прямо-таки кипятком писают от восторга. Хотя я лично этому рад. В смысле, тому, что она спит. Я знаю, что она не обманывает, потому что по ночам время от времени прокрадываюсь в ее палату на минуту-другую и смотрю на нее. Господи, перечитываю, и самому стремно. Но она как Спящая красавица, а я охраняю ее сон. Она спит так безмятежно, а мне теперь, когда я завязал и больше не просыпаюсь от ночных кошмаров, больше не нужно столько времени, чтобы выспаться. Теперь я вижу кошмары только в самом начале моих снов, до того, как беру их под контроль. Иногда я даже сознательно задерживаюсь в них, чтобы пощекотать себе нервы. Как на американских горках. Я знаю, что они не могут повредить мне, потому что я главный.

Да, хорошо, что она наконец начала спать нормально. За те недели, когда она пыталась не позволять себе спать, у нее накопился серьезный недосып, а ей необходимо поскорее оставить все это дерьмо в прошлом. Так непривычно о ком-то беспокоиться. Я беспокоюсь за Адель, хотя никогда раньше ни за кого не беспокоился. Ни за моих дебильных родственничков, ни толком за себя самого. Все, кто был в моей жизни до Адели, сливаются в безликую серую массу. Ни один из них ничего для меня не значил. Я даже не думал, что кто-то сможет стать для меня значим. Наверное, это и есть любовь? Может, я и в самом деле в своем роде люблю Адель.

Интересно, она хоть когда-нибудь воображает в своих снах меня – или это всегда нудный Дэвид? Он беспокоит меня больше всего. Понятия не имею, почему она так на него запала. Не думаю, чтобы она понимала, что он представляет собой на самом деле. Она ему доверяет, так она говорит. Ну еще бы. Могу поспорить, что он в восторге от этого. Она настолько ему доверяет, что передала ему право распоряжаться всеми ее деньгами и всем остальным. Это баснословное состояние, и теперь оно в полном его распоряжении. Именно ради этого сюда и приезжал ее поверенный. Она в конце концов все-таки мне рассказала. Я не сомневался, что так оно и будет. Она не умеет хранить секреты. Надо же было додуматься до такого бреда. Дэвид преспокойно торчит в своем чертовом универе, получая одну степень за другой, и живет на широкую ногу, пока Адель заперта в психушке, а она передала ему контроль над всем своим имуществом, деньгами и всем остальным.

У меня это просто в голове не укладывается. Меня так и подмывало наорать на нее, но ей было так явно не по себе, что у меня язык не повернулся. К тому же дело уже сделано. Она сказала, это только на время, потому что ей сейчас не хочется обо всем этом думать, и вообще, они все равно скоро поженятся, но кто в здравом уме отдает свои деньги кому-то другому? Даже ненадолго. Зачем ей вообще понадобилось это делать? Любовь любовью, но это просто глупо. Она не разбирается в людях так, как я. Она всю жизнь жила в тепличных условиях. Вот и не узнала, что каждый сам за себя. Я даже не могу винить Дэвида за то, что он присвоил эти деньги, – по крайней мере, это хотя бы не так тупо, как все остальное, что он делает, но меня бесит то, что она ему это позволила. Деньги портят людей, а Дэвиду практически приплыло в руки наследство в виде фермы, но потом его папаша все просадил. Забавно, что в результате ему все-таки привалила куча бабла. Благодаря Адели.

Черта с два он теперь перепишет их обратно на нее, когда нас отсюда выпустят. Придумает какую-нибудь отмазку. Дэвид, бедный фермерский сын, на которого нежданно-негаданно свалилось целое состояние. Я с трудом удерживаюсь от смеха, настолько безумно все выглядит. Меня это до такой степени бесит, что я не могу уснуть, когда просыпаюсь ночью. Как не могу не думать о том, что на самом деле случилось с родителями Адели. Каким образом он так кстати проезжал мимо посреди ночи, чтобы спасти ее от пожара? Может, когда пожар начался, он тоже очень кстати был рядом?

Короче говоря, как по мне, все сложилось очень для него удачно. Наше пребывание здесь уже практически подошло к концу, но если Адель считает, что я забуду ее и все это, то она очень ошибается. Я намерен за ней приглядывать. Потому что ни на секунду не готов поверить в то, что Дэвид…

– Прости меня, – говорит он.

Мы в его кабинете, разделенные пространством стола. Меня бьет дрожь с того самого момента, когда я утром отложила тетрадь.

– Я знаю, что много выпил, но я говорил серьезно, когда пообещал тебе со всем разобраться, – продолжает Дэвид. Он сегодня какой-то молчаливый. И задумчивый. Похмелье, наверное. – Я понимаю, что мой брак никуда не годится. Я это понимаю. И то, что я не должен был морочить тебе голову, – тоже. То, что ты сказала вчера вечером…

– Я пришла сюда не затем, чтобы говорить о вчерашнем вечере, – обрываю я его холодно. У меня такое ощущение, как будто меня макнули в ледяную воду. Мне совершенно необходимо как можно скорее увидеть Адель и выяснить, правда ли то, что я подозреваю. – Мне нужно полдня отгула. У меня барахлит бойлер, и мне сейчас позвонил сантехник и сказал, что сможет подойти в промежутке от двух до шести часов. Сью сказала, вторая половина дня у нее сегодня не слишком загружена, так что она сможет меня подменить.

После обеда к нему на прием записаны четыре пациента, и это меня очень радует. Можно не беспокоиться, что он явится домой и застукает нас вдвоем.

Я написала Адели первым же делом, как только пришла с утра на работу, зная, что она сейчас дома одна и я ей не наврежу. Я не стала объяснять, в чем дело, потому что не хотела, чтобы она начала оправдываться или встревожилась, поэтому отправила такое сообщение:

Вчера ночью я видела во сне странную вторую дверь. Она была без ручки и не открывалась. У тебя когда-нибудь такое было? Я взяла отгул на вторую половину дня, так что можно сходить куда-нибудь пообедать вместе, если ты не против.

Тон я постаралась выдержать небрежный и легкомысленный, хотя руки у меня, пока я его набирала, тряслись. Адель тут же ответила согласием, предложив встретиться в маленьком бистро со столиками на улице, не слишком близко к клинике и чуть в стороне от центральных улиц, в глубине жилого района. Ей тоже не хочется, чтобы нас застукали.

– Разумеется, – говорит он и смотрит на меня.

Ладони у меня потные, и впервые за все время он кажется мне совершенным незнакомцем. Не моим Дэвидом и не Дэвидом Адели, а, пожалуй, Дэвидом Дэвида, человеком, который всегда получает то, что хочет. Про себя я в тысячный раз благодарю Адель за то, что согласилась пообедать со мной. До понедельника я бы не дотерпела. Мне необходимо знать правду, а она – единственная, кто может мне ее рассказать. Кажется, пазл их безумного брака начал складываться, и мне очень не нравится картинка, которая вырисовывается.

– Надеюсь, поломка не очень серьезная, – говорит он. – Бойлеры могут быть очень недешевыми. – С этими словами он поднимает на меня глаза. – Если тебе нужны…

– У меня есть страховка, – вновь безжалостно обрываю его я.

Он что, собирался предложить мне денег? Чьих? Его собственных или Адели?

– Ясно.

Он немногословен; моя ледяная холодность явно не осталась незамеченной. Вид у него слегка задетый, но я не уверена, что меня это трогает.

– Спасибо.

Разворачиваюсь и направляюсь к двери, неуклюже перебирая ногами и чувствуя на себе его взгляд.

– Луиза.

Оборачиваюсь и вновь смотрю на него. Он сунул руки в карманы, и это напоминает мне о нашем самом первом разговоре в этом кабинете и тяге, которая физически ощущалась тогда в воздухе между нами. Она никуда не делась, меня по-прежнему к нему тянет, но все портят сомнения и подозрения. Она подбита, как скула Адели.

– Ты знаешь, ты мне действительно небезразлична, – говорит он. – По-настоящему. Я все время о тебе думаю. Ничего не могу с собой поделать. У меня такое чувство, что я веду с тобой отдельную жизнь в моей голове.

Слова льются из него стремительным потоком, а я могу думать лишь о том, что мне это все не нужно, во всяком случае сейчас, пока я ничего не выяснила.

– Я думаю… я думаю, что влюбляюсь в тебя. И я отдаю себе отчет в том, что должен привести свою жизнь в порядок. Должен разобраться со всем этим безобразием. Я не сплю ночами, потому что ломаю голову, как это сделать, и я знаю, что ты ничего не понимаешь, а я не помогаю тебе понять, но я должен разобраться со всем этим самостоятельно. Но я собираюсь заняться этим. Сегодня же. И я отдаю себе отчет в том, что ты имеешь право на меня злиться. Я просто хотел тебе это сказать. Это все.

Кровь бросается мне в лицо, в ноги и повсюду вообще, с бешеной скоростью разбегаясь по венам в попытке найти способ покинуть мое тело. Именно сейчас? Он говорит это все мне именно сейчас? У меня и так уже в голове полная каша, а он подкидывает мне еще и это. Он в меня влюбляется? О господи. Не знаю, что и думать. Но Адель уже ждет меня, и мне необходимо узнать хотя бы какую-то часть правды, прежде чем даже начать обдумывать все это. Мне нужно понимать, что он за человек, что он за человек на самом деле, под намертво приросшей маской. В своей голове.

Киваю, сглатываю застрявший в горле тугой комок и оставляю его стоять столбом у себя в кабинете. Хватаю из-под стола свою сумочку и выскакиваю на свежий воздух, не сказав даже Сью, что ухожу.

Я сижу на солнышке с запотевшим бокалом запретного «Сансер», к которому время от времени прикладываюсь, и жду Луизу. Луиза. Поразительно, как эта восхитительная женщина способна влиять на мое настроение. Вчера вечером, когда Дэвид прямо с работы отправился в ее грязную маленькую квартирку, мне было так больно, что хотелось просто ее убить, хотя она изо всех своих жалких сил старалась защитить меня и отправить его домой. Как-то поздновато она спохватилась, если честно, но хуже всего то, что Дэвид предпочел отправиться прямо к ней, а не ко мне, и это после всех моих стараний выгородить его в телефонном разговоре с доктором Сайксом. У меня были все возможности уничтожить его, а он словно этого и не заметил. Никакой благодарности. Потом явился домой, в очередной раз налакался бренди у себя в кабинете и рухнул спать. Даже спасибо не сказал.

Я люблю Дэвида. Люблю безумно, глубоко и искренне, как бы пошло это ни звучало, но я сильнее его. Да, нам нужно что-то менять, но это мне придется запачкать руки, чтобы сделать это. Вчера вечером мне пришлось проглотить свою обиду. Затолкать ее глубоко внутрь, туда, откуда она не может причинить мне боли, потому что мы не можем сейчас позволить себе еще одну ссору. Пока не можем. А потом, как по волшебству, пришло сообщение от Луизы. Вторая дверь. Я улыбаюсь, потягивая свое вино, хотя, наверное, со стороны при этом выгляжу слегка безумно – женщина, одиноко сидящая за столиком с бокалом вина и улыбающаяся своим мыслям. Она нашла вторую дверь. Так быстро. Это многое меняет. Все должно быть готово до того, как она ее откроет. До того, как она узнает.

Вот она показывается из-за угла и идет по улице. Внутри у меня все вибрирует от радостного предвкушения. Выглядит она отлично, просто отлично, и я испытываю прилив гордости за нее. Похудев и став подтянутей, она даже стала казаться как-то выше ростом, а ее скулы – хотя им никогда не стать такими по-кошачьи резко очерченными, как мои, – мягко выдаются на хорошеньком личике. Мои собственные мышцы болят без тренировок, а спина одеревенела от напряжения. В то время как она расцветает, я увядаю. Ничего удивительного, что Дэвид в нее влюбляется. Эта мысль причиняет мне боль. Она никогда не перестанет причинять боль.

– Вино? – с улыбкой говорит она.

Вид у нее взволнованный, и сумочка, которую она пытается повесить на спинку стула, падает на пол.

– Почему нет? Сегодня прекрасный день, а у тебя отличные новости.

Я ловлю ее взгляд на своем лице, там, где еще темнеет не до конца сошедший синяк. Он теперь бледнеет буквально не по дням, а по часам, как будто откуда-то знает, что больше не нужен. Делаю официанту знак принести еще один бокал.

– Как тебе удалось сбежать с работы?

– А, у меня бойлер полетел, – небрежно отмахивается она. – Сантехник зайдет ближе к вечеру, но я решила отпроситься на всю вторую половину дня. Гулять так гулять.

Врать она совершенно не умеет. На самом деле это ужасно мило, учитывая, что она спит с моим мужем с самого начала нашей дружбы. Официант проворно возникает у стола с бокалом вина для нее и двумя меню, и мы обе делаем вид, что изучаем выбор блюд, в то время как она делает несколько жадных глотков.

– Значит, ты видела вторую дверь? – спрашиваю я, заговорщицки склоняясь к ней, хотя мы единственные из посетителей, кто расположился на свежем воздухе. Мне хочется, чтобы она почувствовала себя ближе ко мне. – Где? Как это случилось?

– В пруду рядом с моим бывшим домом. Я была там, – тут она слегка краснеет, – с Адамом, мы играли, а потом я развернулась, чтобы идти в дом, и тут она появилась под поверхностью воды. Она светилась.

Она явно не говорит мне всей правды о своем сне – в нем наверняка присутствовал Дэвид, судя по тому, как она вспыхнула, – но мне плевать. Даже если она навоображала себе трех Дэвидов, трахающих ее во все дыры, меня это не волнует. Главное – это дверь. Только она имеет значение.

– Она мерцала, как серебро, – добавляет Луиза. – А потом исчезла. У тебя такое было?

Я озадаченно качаю головой:

– Нет. Как странно. Интересно, зачем она?

Луиза пожимает плечами:

– Может, у меня в мозгу просто что-то перемкнуло.

– Может быть.

Однако сердце у меня колотится как сумасшедшее. Я уже продумываю перечень всего того, что мне необходимо проделать, прежде чем она откроет эту дверь.

Официант возвращается, чтобы принять у нас заказ, и я устраиваю настоящее шоу, старательно изображая, что у меня совершенно нет аппетита, и вообще, мне просто хотелось вырваться из дома, а потом вижу ее лицо, полное тревоги за меня, и понимаю, до какого места в тетради она добралась. И ради чего на самом деле затеян этот ланч. Мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не расплыться в улыбке и не рассмеяться от радости от того, какой сегодня изумительный день и как безупречно сработал мой план.

– Адель, ты должна что-то съесть. От тебя и так уже одни глаза остались. И вообще, – заявляет она чересчур небрежным тоном, – я угощаю.

– Ох, спасибо тебе, – рассыпаюсь в благодарностях я. – Мне ужасно стыдно в этом признаться, но я только сейчас сообразила, что выскочила из дома без кошелька. Надо же быть такой рассеянной!

Она заказывает нам обеим равиоли с грибами – взяв на себя инициативу, как никогда не поступила бы, когда мы только познакомились, – и дожидается ухода официанта, прежде чем заговорить:

– Ты в самом деле вышла из дома без денег, или Дэвид контролирует твои траты?

А она прямолинейная особа, наша Луиза, этого у нее не отнимешь. Я принимаюсь мяться, словно пытаюсь что-то скрыть, бормочу что-то насчет того, с чего она взяла такую глупость, и тут она протягивает ко мне руки и берет мою ладонь в свои. Это жест солидарности, дружбы, любви. Я действительно верю, что она любит меня. Не настолько сильно, как хочет моего мужа, но все-таки любит.

– Я прочитала в тетради кое-что такое, что слегка меня встревожило, – продолжает она. – И я ничуть не обижусь, если ты скажешь, что это совершенно не мое дело и чтобы я отвязалась, но ты действительно переписала на него все свое наследство? После того пожара? И если это действительно так, пожалуйста, ради всего святого, скажи мне, что это было только на время.

– О, не переживай так из-за этого, – говорю я, прекрасно отдавая себе отчет в том, что выгляжу как раненый олененок, смотрящий в перекрестье прицела охотника. Классическая жертва, защищающая своего мучителя. – Дэвид управляется с деньгами куда лучше, чем я, к тому же там была такая куча всего… О господи, мне так стыдно…

Она сжимает мою руку:

– Не говори глупостей. Тут нечего стыдиться. Я беспокоюсь за тебя. Он же переписал все обратно на тебя? После того, как ты вернулась из Вестландз и пришла в себя?

Ладонь у нее липкая и холодная. У нее в этом деле свой шкурный интерес, и я об этом знаю.

– Он собирался, – мямлю я. – Правда, собирался. Но потом, через несколько месяцев, у меня снова случился небольшой срыв, и он решил – мы решили, – что лучше будет, если он и дальше будет всем заниматься. А потом мы поженились, и это все равно стали наши общие деньги.

– Ничего себе.

Она откидывается на спинку стула и делает большой глоток вина, пытаясь переварить эту информацию, которая подтвердила ее подозрения.

– На самом деле все совсем не так ужасно, как может показаться, – принимаюсь оправдываться я. – Он выдает мне деньги на еду и на мои личные расходы, и вообще, меня деньги никогда особенно не интересовали.

– Деньги на еду? – Она смотрит на меня во все глаза. – И на личные расходы? У нас что, на дворе по-прежнему тысяча девятьсот пятидесятый год? – Она некоторое время молчит. – Теперь мне ясно, почему у тебя такой допотопный телефон.

– Телефоны меня тоже не интересуют. Честное слово, Луиза, все это не имеет никакого значения. Я счастлива. И хочу, чтобы Дэвид тоже был счастлив.

Кажется, я перебарщиваю с патетикой, но в правду легко верится, к тому же мне и нужно выглядеть патетически в моем стремлении сделать Дэвида счастливым.

– У вас даже нет совместного счета или чего-нибудь в этом роде?

– Честное слово, Луиза. Это не имеет никакого значения. Все нормально. Если я чего-то хочу, он мне это покупает. Так уж в нашем браке сложилось. Не волнуйся. Он всегда заботился обо мне.

Убираю с лица прядь волос и на мгновение задерживаюсь на синяке. Еле заметный жест, но он не ускользает от ее внимания, и она мгновенно увязывает синяк и деньги в единое целое.

– Можно подумать, ты ребенок, а не взрослая женщина, – говорит она.

И я знаю, что в голове у нее сейчас роятся мысли о нашей тайной дружбе, телефонных звонках, таблетках, моей разбитой скуле, а теперь еще и о деньгах, которые связывают все предыдущее в одну стройную картину. В эту минуту она любит меня куда больше, нежели Дэвида. Думаю, в эту минуту она Дэвида ненавидит. Для меня это нечто невозможное. Наверное, в этом и заключается самое серьезное различие между нами.

– Прошу тебя, оставь в покое эту тему. Все в полном порядке. Когда возвращается Адам? – спрашиваю я, ухватившись за ее замечание относительно ребенка, чтобы переменить тему. – Тебе, наверное, страшно не терпится его увидеть. Он, наверное, за время своего отсутствия успел немного подрасти. Дети так быстро растут.

Приносят еду, и она заказывает нам по второму бокалу вина, молча добавив мое сожаление о невозможности завести собственного ребенка к своему списку прегрешений Дэвида. Еще немножко хвороста в разгорающийся костер. Равиоли превосходны, но Луиза гоняет их по тарелке, даже не притрагиваясь. Мне, наверное, стоило бы последовать ее примеру, чтобы лишний раз продемонстрировать свою нервозность, но мне уже до смерти надоело отправлять в помойку хорошую еду, так что я ем их – хоть и с рассеянным видом, но все же отправляю в рот, – пока она рассказывает мне про каникулы Адама и про то, как он, судя по его рассказам, замечательно проводит время.

На самом деле ни меня, ни ее этот рассказ не занимает. Ее переполняют гнев и разочарование, а меня – радость от того, что она обнаружила вторую дверь. Я поддакиваю и улыбаюсь, а она выдавливает из себя слова, но мне уже хочется поскорее покончить с этим обедом. У меня много дел.

– Неужели это… – Она умолкает на полуслове и, нахмурившись, смотрит куда-то поверх моей головы.

– Что там такое? – оборачиваюсь я.

– Точно, он. – Ее взгляд по-прежнему устремлен мимо меня, она даже слегка приподнимается со своего стула. – Там Энтони Хокинз.

Теперь я тоже его вижу. Он, сам того не ведая, сослужил мне отличную службу, однако я чувствую прилив раздражения. Он за мной следит. Ну разумеется.

– Может, он живет где-нибудь неподалеку, – пожимаю плечами я.

– А может, он следит за тобой.

Моя ж ты лапушка, как она меня защищает. Еще бы с мужем моим не спала, цены бы ей не было.

– О, это вряд ли, – со смехом отмахиваюсь я, но мой взгляд мечет молнии.

Энтони, похоже, понимает, что поставил меня в неловкое положение, и, к счастью, у него хватает ума отвернуться и зайти в магазинчик на углу.

– Он, похоже, вышел купить сигарет.

Его поклонение мне сослужило свою службу, но допустить, чтобы он следил за мной, ни в коем случае нельзя.

– Возможно, – по-прежнему с сомнением в голосе отзывается она.

Мы обе наблюдаем за выходом из магазина, пока Энтони не показывается вновь. Мне остается лишь надеяться, что Луиза не обратила внимания на полный тоски взгляд, который он бросает на меня, уходя прочь, но она щурится от яркого солнца, так что, видимо, пронесло. А впрочем, какая разница. Завтра Энтони станет последним, о чем она будет переживать.

Их отъезд назначен на завтра. Месяц подошел к концу, и причин оставаться у них нет, ведь за этот месяц оба они стали местной легендой. Это странное ощущение, но Адель не может сдержать улыбки, складывая свои вещи. Все, Вестландз в прошлом, а в будущем – свадьба с Дэвидом по окончании семестра у него в университете. Несмотря на все произошедшее, будущее не внушает ей страха. Единственная ее забота – Роб. Он отпускает шуточки по этому поводу, но она-то видит, что ему не хочется возвращаться к сестре, совсем не хочется. Ей грустно видеть его таким… уязвимым. И грустно с ним расставаться. Это единственное, что омрачает ее радость, когда она складывает свои вещи в чемоданчик, но омрачает существенно.

– Не хочешь прогуляться к озеру? – спрашивает она.

Он сидит на ее кровати, глядя, как она собирается, и впервые за все время их знакомства кажется ей куда больше похожим на маленького мальчика, нежели на почти взрослого мужчину. Его темные волосы падают на лицо, но она видит поблескивающие на зубах железные скобки, которые он так ненавидит. Однако футболка у него, как всегда, безупречно отглажена. Она не знает никого другого, кто гладил бы футболки и джинсы. Она не удивится, если окажется, что он и носки тоже гладит. Видимо, для него это хоть какое-то подобие контроля над жизнью, которая кажется Адели неконтролируемой. Один маленький пунктик среди множества других.

Он с ухмылкой вытаскивает что-то из верхнего кармана. Это аккуратно свернутая самокрутка.

– Остатки травки. Можно и прогуляться. Может, нас застукают с косяком, и тогда нам придется тут задержаться.

Адель знает, что он в глубине души где-то даже на это надеется. Она знает, что он был бы рад, если бы им пришлось остаться тут еще на какое-то время, и отчасти хочет того же самого, потому что не представляет себе, как будет жить без ежедневного общения с Робом. Но она так скучала по Дэвиду, и ей просто не терпится поскорее увидеть его снова, поцеловать его и выйти за него замуж. И все это – не опасаясь неодобрения родителей.

Роб подозревает, что их дружбе пришел конец, но она-то знает: это не так. Может быть, он сможет приехать и жить с ними, когда они поженятся. Дэвиду он понравится, в этом у нее нет никаких сомнений. Как он может кому-то не понравиться? Нет, для этого он слишком потрясающий.

Она хватает его за руку. Это чудесное ощущение. Она уже почти забыла, каково это – держать за руку Дэвида, и это кажется ей немножко предательством, но Дэвида тут нету, а Роб есть, и они любят друг друга, хотя и не в том смысле, как с Дэвидом.

– Чего мы ждем? – спрашивает она.

Сегодня погода не такая теплая, ветер, порывы пронизывающего ветра, дующего от воды, время от времени заставляют их ежиться, но они, не замечая этого, сидят рядышком на берегу, там, где впервые встретились, и курят, передавая косяк друг другу. Этого ей тоже будет не хватать. Она не может себе представить, чтобы Дэвид когда-нибудь захотел покурить травки. Не может рассказать ему, что употребляла здесь наркотики. Он придет в ужас. Еще один секрет, который принадлежит только им с Робом.

– Может, стоит сжечь тетрадь? – говорит Роб. – Устроить церемонию прощания.

Тон его кажется легкомысленным и глаза блестят, но Адель знает, что на душе у него скребут кошки. Она крепко сжимает его руку:

– Нет, оставь ее у себя. Как знать, может, твои сны преподнесут тебе еще какой-нибудь сюрприз. – Она делает глубокую затяжку, наслаждаясь дымом, потом передает косяк ему. – А когда приедешь ко мне в гости, расскажешь все подробности. Где побывал, кого повидал. – Она улыбается ему. – Главное – не забывай время от времени включать в свои сны меня.

– К тебе это тоже относится. Со своим скучным Дэвидом ты и так будешь видеться регулярно. Если он будет присутствовать еще и в твоих снах, это будет для него слишком жирно.

Она шутливо тычет его кулаком в плечо, и он смеется, хотя говорил всерьез. Когда они встретятся, все будет по-другому. Как она может любить их обоих, если они не понравятся друг другу? Это невозможно.

– Ты не боишься возвращаться домой? – спрашивает он.

– Да нет вроде бы.

Она не уверена в этом, но это часть плана ее лечения. Взглянуть в глаза реальности. Вернуться к источнику травмы. Провести там какое-то время.

– Там уйма комнат, которые не пострадали, а в выгоревших сделали уборку и временный ремонт. Дэвид все организовал.

– Ну, кому еще, как не ему, теперь этим заниматься, после того как ты отдала ему все свои деньги, – сухо замечает Роб.

– Ничего я не отдавала, – сердится она. – Я постоянно тебе это твержу. Это всего лишь на время. Так проще. Оплата его учебы и всего остального, и потом еще все, что касается дома… я не смогла бы заниматься всем этим прямо отсюда. К тому же это все слишком сложно. Я рада, что он взял это на себя. Выбрось уже это из головы, Роб. И не говори никому. Дэвиду после пожара и так нелегко пришлось, не хватало еще только, чтобы все это попало в газеты.

– Ладно, ладно. Я просто за тебя беспокоюсь.

Незачем сейчас устраивать первую за все время их знакомства ссору, и она знает, что он это понимает. На некоторое время он умолкает.

– Я буду беспокоиться за тебя еще сильнее, как ты там одна в своем большом старом доме.

– Все будет в полном порядке. И потом, это всего на несколько недель. Меня будут время от времени навещать. Кое-кто из местных, мои адвокаты и, разумеется, доктор. Мне будут даже еду привозить и прибираться в доме по необходимости. Дэвид тоже обещал приезжать на выходные, когда удастся вырваться.

– У тебя начинается совершенно новая жизнь, – с тоской в голосе говорит он. – В отличие от меня, который будет вынужден вернуться в этот вонючий клоповник к своей поганой сестрице.

– Что, неужели все настолько плохо? – спрашивает она.

Он так ни разу и не посвятил ее в подробности своей жизни, хотя за последнюю неделю она несколько раз пыталась аккуратно подтолкнуть его к этому.

– Как есть, так и есть, – отзывается Роб. Он пытается выдувать дым колечками, но ветер развеивает их, не давая сформироваться, и он в конце концов сдается. – Не хочу об этом думать раньше завтрашнего дня.

– Знаешь, ты же можешь мне звонить. Я дам тебе номер моего мобильника. Если будет совсем хреново, звони. Приедешь, поживешь несколько дней.

– Угу, Дэвид будет просто вне себя от радости.

– Дэвид в университете, – говорит она, потом, в приступе мгновенного бунтарства, добавляет: – И вообще, дом-то мой, а не его!

Они обмениваются ухмылками, и она видит, что он любит ее, и от этого на душе у нее становится тепло, пусть даже это несколько все усложняет. Дэвид для нее все, но теперь в ее жизни есть еще и Роб. Без него она никогда так быстро не пошла бы на поправку. Торчала бы тут до второго пришествия.

– Я серьезно, – говорит она, чувствуя прилив нежности к нему. – В любое время.

– Ладно. Может, и приеду.

Она очень надеется, что он так и поступит. Что он позвонит ей и приедет, а не будет страдать в одиночестве. Но он такой гордый, Роб, она знает это. Такой же гордый, как и Дэвид, только иначе.

– Обещаешь? – спрашивает она, подаваясь вперед так, что их лица почти соприкасаются и ее волосы скользят по его щеке.

– Обещаю, моя прекрасная Спящая красавица. Обещаю.

– Вот и славно. – Она чмокает его в нос. – Значит, договорились.

«Не надо было его впускать, не надо было его впускать», – крутится у меня в голове единственная мысль, по мере того как до меня начинает доходить весь ужас происходящего. Если бы я его не впустила, мне не пришлось бы сейчас все это переживать. Я еще не готова. Меня мутит. Не знаю, что сказать.

Он трясется от ярости, стоя посреди моей гостиной и размахивая у меня перед носом простеньким мобильником Адели, и орет что-то насчет того, что прочитал все мои сообщения. По моему лицу текут слезы, и я сама даже не знаю, когда начала плакать. Может быть, когда он только переступил порог и я немедленно поняла, что он все знает, но мне стыдно за эти слезы. Мне физически тошно, у меня такое чувство, как будто меня уличили в измене и я пытаюсь все объяснить. Ненавижу себя.

– Все время? – Он явно не может в это поверить, силясь уложить все это у себя в голове. – Все это время вы общались с моей женой у меня за спиной и ты ни слова мне не сказала?!

В гневе его шотландский акцент проступает явственней, выдавая в нем уроженца сельской местности, и сквозь пелену слез я успеваю этому удивиться. Голос незнакомца.

– Я не знала, как это сделать! – сквозь рыдания выдавливаю я, сопровождая свои слова жестикуляцией, которая не несет никакого смысла, кроме разве что попытки отбиться от всего происходящего. – Я не… Я в буквальном смысле столкнулась с ней на улице, она упала, а потом мы пошли выпить кофе. Я не собиралась общаться с ней, но потом она прислала мне сообщение, и я не знала, что мне делать!

– А сказать ей, что ты работаешь на меня, в голову тебе не пришло? Как поступил бы на твоем месте любой нормальный человек?

На миг я потрясенно умолкаю, что, по всей видимости, должно выглядеть как признание собственной вины. Я-то думала, что ему известно все. Может, он просто нашел телефон Адели и отправился прямиком сюда? Может, он еще не разговаривал с ней? А может, она просто умолчала об этом. Была слишком напугана. Я не знаю, что ему сказать. Признаться, что ей, разумеется, было об этом известно? Что это она попросила меня не говорить ему об этом? Но тогда я навлеку на нее еще большие неприятности. А уж кто-кто из нас троих, а Адель не сделала ничего плохого. Я молчу.

– Ты что, совсем спятила? – Изо рта у него брызжет слюна. – Господи, ты казалась мне такой честной. Такой нормальной. Ты что, следила за мной?

– Мне просто стало ее жалко! – ору я ему в ответ, хотя стены у нас тонкие и Лора из соседней квартиры наверняка прекрасно слышит каждое слово. – Ей было одиноко!

– Твою мать, Луиза! Ты хоть понимаешь, что это просто дурдом?

– Я не собиралась становиться ее подругой. Не собиралась, – хлюпаю носом я. – Все само так получилось, к тому же сначала я думала, что наше пьяное приключение в баре не будет иметь никакого продолжения.

– Но почему ты не сказала мне? Сколько можно врать, Луиза? Кто ты вообще такая?

– Я не врала, я просто не…

Беспомощно пожимаю плечами. «Я просто ничего тебе не сказала». Это неуклюжее оправдание, и я сама это понимаю еще до того, как он обрывает меня:

– Как ты там сказала? Что ты открытая книга? – Он криво усмехается, и я едва его узнаю. – Ты врешь как дышишь. Я думал, что могу тебе доверять. – Он отворачивается и запускает руки в свою шевелюру, но выглядит это так, как будто он с трудом сдерживается, чтобы не начать выдирать волосы с корнем. – У меня это просто в голове не укладывается. Никак.

– Дэвид, о чем ты так переживаешь? – перехожу я в наступление, воспользовавшись удобным моментом. Лучшая защита, как известно, – это нападение, и если он считал, что может мне доверять, почему тогда никогда ничего не рассказывал? Может, это он врет как дышит? – Что я могу узнать вещи, которых знать не должна? Что Адель с моей подачи соберется с духом и устроит тебе веселую жизнь? Даст тебе под зад коленом? Вернет себе власть над собственным существованием?

– Что?! – Он оборачивается и смотрит на меня, по-настоящему смотрит на меня впервые с тех пор, как ворвался в мою квартиру. Его брови сходятся на переносице. Он понижает голос: – Что она тебе обо мне наговорила?

– О, она никогда ничего не говорит, кроме того, что любит тебя. – Теперь настает мой черед криво усмехаться. – Но я же вижу. Я знаю, как ты с ней обращаешься. Как она трепещет перед тобой. Я вижу, как ты заморочил ей голову.

Он смотрит на меня долгим пристальным взглядом:

– Даже не воображай, будто тебе хоть что-то известно о моей семейной жизни.

– Мне известно, что ты распоряжаешься всеми ее деньгами. Поэтому ты не уходишь? Сын бедного фермера спасает богатую наследницу, после чего заставляет ее переписать на себя все ее наследство? Да ты у нас прямо-таки ходячий сюжет из Агаты Кристи.

Теперь я тоже разозлилась. Да, может, он не без оснований так на меня сердит, и я не знаю, как бы я себя чувствовала на его месте, – наверное, как человек, на чью территорию вторглись и которого предали. Но он спал со мной тайком от жены, так что я рассматриваю это как индульгенцию, во всяком случае на данный момент.

– Я в самом деле ничего для тебя не значу?

Он бледен и весь дрожит, но его глаза горят сумасшедшим огнем.

– Нет, это неправда, – возражаю я, ненавидя себя за предательские слезы, которые немедленно вновь начинают струиться из моих глаз. – Ты мне небезразличен. Я даже думала, что люблю тебя. По крайней мере, точно была на пути к тому, чтобы влюбиться. Но, Дэвид, тут намешано столько всего еще. Столько всего, о чем ты мне не рассказываешь. Всего, о чем твоя бедная жена боится говорить.

– И что же ты, по твоему мнению, обо мне знаешь? – ледяным тоном чеканит он.

Теперь на него снизошло пугающее спокойствие. Тщательно сдерживаемая ярость. Это угроза или вопрос? Мне сейчас страшнее, чем когда он орал. Я думаю о том, как он обращается с Аделью, о его ожогах и о том, как он вытащил ее из огня. Думаю о деньгах. Все это геройство – ради кого оно было? Ради нее или ради него самого?

– Что на самом деле произошло с родителями Адели? – Я скрещиваю руки на груди, а в моем голосе звучит скрытое обвинение. – Посреди ночи вдруг ни с того ни с сего вспыхивает пожар, и тут ты совершенно случайно проходишь мимо. Это она мне об этом рассказала. Отважный герой.

Я фыркаю, чтобы недвусмысленно продемонстрировать, что думаю по этому поводу, несмотря на то что сама толком не знаю, что я думаю.

– Я жизнь ей спас, твою мать! – рявкает он и тычет пальцем в мою сторону с такой яростью, что едва не задевает меня.

Я отступаю на шаг назад.

– Ну да, спас. А ее родителей – нет. Они погибли. Очень удачно вышло, правда?

Он отшатывается от меня, его глаза расширяются.

– Ах ты, дрянь. Ты что, думаешь, что я…

– Я не знаю, что мне думать! – ору я, хватая ртом воздух. – Я не могу больше обо всем этом думать! Таблетки, телефонные звонки, весь этот дурдом! Контролирующий Дэвид Адели, мой добрый, но запутавшийся Дэвид, попытки понять, какой ты настоящий. Я никогда не хотела, чтобы мне пришлось об этом думать! Как никогда не хотела быть ее подругой, но мы с ней подружились, и она мне нравится, и теперь все вокруг кажется мне дерьмом! – Я так расстроена, что с трудом дышу, всхлипывая, давясь слезами и хватая ртом воздух. – Я чувствую себя полным дерьмом!

– Черт побери, Луиза, успокойся.

Он делает шаг ко мне и пытается взять меня за локти, но я с криком отпихиваю его и вновь заливаюсь слезами. Он потрясен моими бурными эмоциями, я вижу это.

– Я ее единственный друг. – Я пошла вразнос и уже не в состоянии остановиться. Я устала задавать себе все эти вопросы, которые просто пожирают меня изнутри. – Единственный ее друг. Как так вышло?

– Луиза, послушай…

– Дэвид, что случилось с Робом?

Он замирает, и я почти слышу, как весь мир между нами затаивает дыхание. Я сама начинаю дышать ровнее.

– Почему они больше не общаются? – наседаю я. – Что ты с ним сделал?

Он сверлит меня взглядом:

– Откуда ты знаешь про Роба?

Эти слова он произносит практически шепотом.

– Что ты с ним сделал? – повторяю я свой вопрос, но что-то в его лице заставляет меня усомниться в том, что я хочу знать ответ.

Кажется, он вообще меня не слышит. Повисает долгое молчание, и я вдруг понимаю, что он смотрит не на меня, а куда-то мимо, на что-то видимое лишь ему одному.

– Ты уволена, – чеканит он наконец.

Не это я ожидала услышать. Смысл этих слов, холодных и циничных, не сразу до меня доходит.

– Что?

Теперь настает мой черед недоуменно хмуриться.

– Заявление подашь завтра. По электронной почте. Причину можешь указать какую захочешь. Придумай что-нибудь. Для тебя это не должно составить никакого труда.

Я стою столбом, совершенно оглушенная. Моя работа? Он отбирает у меня мою работу?

– А если ты вздумаешь рассказать доктору Сайксу о нашем романчике, я покажу ему вот это. – Он взмахивает телефоном Адели. – И тогда ты будешь выглядеть такой же одержимой, как Энтони Хокинз. – Он наклоняется ко мне вплотную, пугающе сдержанный и спокойный. – Надо быть совершенно невменяемой, чтобы завязать тайную дружбу с женой человека, с которым ты спишь. – Он слегка отстраняется. – А доктор Сайкс – человек старой закалки. Ко мне он за то, что я с тобой переспал, хуже относиться не станет. А вот ты в его глазах упадешь ниже плинтуса. Он сам найдет способ избавиться от тебя.

Я осталась без работы. Внезапно меня накрывает ощущение острой реальности всего происходящего. Дэвид меня ненавидит, я не знаю, все ли в порядке у Адели, а теперь я вдобавок ко всему еще и потеряла работу. Мне вспоминается тот самый первый вечер в баре, когда мы с ним смеялись и пили и я чувствовала себя такой живой, и от жалости к себе из глаз у меня вновь начинают ручьем течь слезы. Я сама заварила эту кашу, кому, как не мне, ее и расхлебывать? Но от понимания этого мне лишь еще хуже.

– Ты же говорил, что любишь меня.

Этот мышиный писк даже звучит жалко.

Он ничего не говорит, но губы его кривятся. Это совершенно не мой Дэвид.

Мне хочется заплакать еще горше, но хуже всего то, что даже сейчас, даже после того, как все вскрылось, я ни на йоту не приблизилась к разгадке. Несмотря на все мои обвинения, он так и не ответил ни на один мой вопрос.

– Дэвид, просто скажи мне… – начинаю я, ненавидя себя за этот умоляющий тон, за острое желание склеить хоть что-нибудь.

– Держись от меня подальше, – обрывает он меня. Тон у него ледяной. – И от Адели тоже. Заруби себе на носу, Луиза, ради своего же собственного блага, держись подальше от нас обоих. Наша семейная жизнь тебя не касается, ты меня поняла?

Я киваю, как послушный ребенок, в мгновение ока растеряв весь свой боевой пыл. И вообще, за что я бьюсь? Я не могу взять обратно слова, которые произнесла вслух, да и не уверена, что хочу это делать. Я хочу всего лишь получить ответы на свои вопросы, а он их мне не даст.

– Я не желаю больше никогда тебя видеть, – говорит он.

Эти негромкие слова звучат как приговор. Как удар под дых, получив который я остаюсь хватать ртом воздух, а он направляется к выходу.

Потом слышится хлопок двери, и я остаюсь одна.

Совершенно уничтоженная, я оседаю на пол, съеживаюсь в комочек и принимаюсь плакать, как ребенок, неукротимо содрогаясь в долгих судорожных рыданиях.

Дэвид вне себя от злости. А я не могу даже написать Адели сообщение, чтобы предупредить ее.

Перед возвращением домой он заходит в бар выпить. Дэвида всегда тянет выпить, но на этот раз я ничего не имею против. Пусть уж лучше остынет. Когда он открывает входную дверь, я уже сижу за столом на кухне с заплаканным лицом. Но плакать не плачу. Пожалуй, хватит с него на сегодня рыдающих женщин.

В том, что касается Луизы, я продолжаю гнуть свою линию. Снова и снова извиняюсь за то, что ничего не сказала ему про свою новую подругу, но мне было одиноко, и я боялась, что он не разрешит мне больше видеться с ней, и вообще, я пыталась быть нормальной. Я думала, что общение с ней пойдет мне на пользу. Спрашиваю его, куда он ходил. Спрашиваю, кто она для него и почему при виде ее имени он выскочил из дома как ошпаренный. Разумеется, правды он мне не говорит, хотя, казалось бы, за столько лет уже должен был бы понять, что скрывать от меня что-то бессмысленно.

Он отвечает, что она одна из его пациенток, и пристально следит за моей реакцией. Проверяет. В то, что я невинная овечка, он, зная меня, не очень верит. Я старательно изображаю озадаченность. По правде говоря, он меня слегка разочаровал. Даже не будь я в курсе, что он спит с Луизой и что она его секретарша, это определенно вызвало бы у меня подозрения. При всех моих горячих чувствах к Дэвиду, один пациент с обсессией – это еще куда ни шло, но двое сразу – это уже слегка переходит границы правдоподобия. И тем не менее мне остается лишь подыгрывать ему, что я и делаю.

Я задаю все полагающиеся вопросы, и он без запинки на них отвечает. Телефон он мне обратно не отдает, но отсутствие вопросов по поводу нашей дружбы выдает его с головой. Мне даже жаль Луизу – он явно выплеснул большую часть своего гнева на нее. А с другой стороны, он не привык на нее злиться. Я – совершенно другое дело. У него просто больше не хватает сил пребывать в состоянии гнева на меня хоть сколько-нибудь продолжительное время. Это его выматывает.

– Может, нам стоит куда-нибудь уехать на пару недель, – говорит он и, сгорбившись, смотрит куда-то себе под ноги.

Он устал. Очень, очень устал. От всего. От меня.

– Мы не можем уехать, – говорю я. И, откровенно говоря, это действительно так. В мои планы это совершенно не входит. – Ты отработал всего несколько недель. Как это будет выглядеть? Просто передай эту твою Луизу кому-нибудь из коллег, как сделал с тем парнишкой, вот и все.

– Тогда, может, хотя бы на несколько дней. Чтобы мы могли наконец нормально поговорить.

Он вскидывает на меня глаза. Подозрения. Нервозность. И все это в одном этом коротком взгляде.

– И решить, что нам делать дальше.

Доблестная Луиза не выдала нашей тайны, но упомянула о таблетках и телефонных звонках, и теперь он пытается понять, действительно ли наша встреча была чистой случайностью, или же это я каким-то образом ее подстроила.

– Мы не можем постоянно сбегать, – рассудительным тоном говорю я. – В чем бы ни заключались наши проблемы, мы должны остаться и взглянуть им в лицо.

Он кивает, но его задумчивый взгляд устремлен на меня. Луиза все это время водила его за нос, однако же он ни на грош мне не доверяет. Пытается постоянно анализировать мое настроение, мой образ мыслей, мои действия. Он не верит, что я не знала, кто Луиза такая, но, поскольку ему не удалось ничего из нее вытянуть, доказать он ничего не может. Я просто физически чувствую линию фронта, пролегшую между нами по выложенному дорогой плиткой полу.

Он явно на грани и очень скоро сделает какой-то шаг. Как минимум подаст на развод, несмотря на все мои угрозы уничтожить его. Думаю, ему сейчас почти все равно, и я уже давно чувствую, что моя власть над ним начала шататься. Он вздохнет с облегчением, освободившись из-под нее. Во всяком случае, на какое-то время, пока до него не начнет доходить, что он собственными руками разрушил свою во всех остальных отношениях идеальную жизнь из-за того, что случилось много лет назад.

Впрочем, я действую быстрее, чем он. Так менее страшно. Я всегда на один шаг впереди. Моя решимость крепнет. Дэвид никогда не будет счастлив, пока не освободится от прошлого, а я никогда не буду счастлива, пока не будет счастлив Дэвид.

Наконец мы выходим из кухни – сперва укрывается в своем кабинете он, чтобы избежать неловкого расхождения по разным спальням, следом иду по лестнице в нашу большую пустую постель я. И еще долго лежу без сна, глядя в темноту и думая обо всем. Вернее, о них, о нас, о нем.

Путь истинной любви всегда тернист.

Насколько отдохнувшей я себя чувствовала прежде, настолько сейчас измотана. За эти два дня я практически не сомкнула глаз, снова и снова прокручивая в голове нашу ссору с Дэвидом. Все это время я просидела в квартире, если не считать короткой вылазки в местную лавчонку за вином и какой-то едой, причем волосы мне пришлось завязать в хвост, чтобы кое-как скрыть тот факт, что мне не удалось даже заставить себя принять душ. Софи прислала мне сообщение с вопросом «Как дела?», которое я стерла, ничего ей не ответив. Не хватало мне сейчас только ее самодовольных «Я же тебе говорила!».

Когда я отправляла заявление об уходе, меня едва не вырвало. Я набирала его четырежды, давясь слезами жалости к себе, прежде чем заставить себя наконец нажать кнопку «Отправить». Вторым получателем я указала Дэвида, и от вида его имени мне еще сильнее захотелось плакать. Доктор Сайкс немедленно перезвонил мне, неподдельно встревоженный, и это вызвало у меня новый поток слез, придавший достоверности моей истории про «семейные обстоятельства личного характера».

В подробности я вдаваться не стала, а он не настаивал. Сказал, у меня есть месяц, чтобы передумать, а пока он будет считать это отпуском за свой счет. Они наймут кого-нибудь временного мне на замену. Я не стала спорить. Может, через месяц что-нибудь изменится. Может, Дэвид успокоится. Может, они куда-нибудь уедут. Я не очень понимаю ни одного из них и не знаю, что они будут делать. Вежливое и учтивое письмо, которое я получила от Дэвида, – с указанным в качестве второго получателя доктором Сайксом – было словно написано незнакомцем, а не человеком, который накануне вечером устроил скандал у меня в гостиной. Я была права. Я совершенно его не знаю. Адель – единственная, кто был мне другом. Он искалечил нас обеих.

Вот только я беспокоюсь за Адель. В глубине души я надеялась, что она рано или поздно появится у меня, но пока что она не появилась, и нельзя сказать, чтобы я была удивлена. Она так боится рассердить Дэвида, что, наверное, не станет рисковать. Мне уже довелось видеть его в гневе. Я испытала это ужасное ощущение отвращения, исходящего от него. Не представляю, каково это – быть объектом этого чувства многие годы. Может, он даже работает из дома, сославшись на нездоровье или еще что-нибудь. Когда я делаю перерыв в жалении себя, то начинаю изводиться, представляя его в образе чудовища наподобие Ганнибала Лектера. Больше всего мне сейчас необходимо знать, что у Адели все в порядке. Я пообещала держаться от нее подальше, но разве это в моих силах? Под конец нашей ссоры Дэвид был сама холодность. С чем же пришлось иметь дело ей, когда он вернулся домой? У меня перед глазами до сих пор стоит ее разбитая скула. И несмотря на все его уверения, что он и пальцем ее не тронул, я задаюсь вопросом: разве не все мужья, избивающие своих жен, отпираются до последнего?

Я так устала и так взвинчена, что просто не в состоянии мыслить логически. Знаю только, что необходимо проведать Адель и что времени на это у меня практически уже не осталось. Послезавтра возвращается Адам, и кто знает, сколько свободного времени у меня будет? Больше его точно не станет, а втягивать в эту историю Адама я не хочу. Нужно поставить в этом деле какую-то точку. Мне до сих пор не верится, что все это происходит наяву. Что в моей жизни больше нет ни Дэвида, ни Адели. И работы у меня тоже нет. Снова давлю подступающие к горлу слезы. Сколько уже можно рыдать? «Ты сама заварила эту кашу, – твержу я себе. – Вот теперь и расхлебывай».

Завтра. Я попытаюсь увидеть ее завтра, если получится, но каким образом это сделать, не рискуя навлечь на нас обеих новые неприятности? Наливаю себе вина, хотя еще только два часа дня – в исключительных обстоятельствах можно, – и падаю на диван. Нужно еще привести в порядок квартиру. Не хочу, чтобы Иэн осуждал меня, когда вернется. Обвожу критическим взглядом разгром и зацепляюсь о свой ноутбук, лежащий на полу у телевизора, куда я его бросила, отправив емейл доктору Сайксу. И тут в голову мне приходит одна мысль.

Доктор Сайкс сказал мне взять месяц на раздумья. Пока что я еще не уволена – как бы сильно этого ни хотелось тебе, мистер-подлая-скотина-из-бара, – так что меня не должны были лишить удаленного доступа к серверу клиники.

По-турецки усаживаюсь на ковер, ставлю рядом бокал и, затаив дыхание, как будто в клинике каким-то образом могут меня увидеть, захожу на сервер. Ладони у меня взмокли, и хотя формально я не нарушаю никаких правил, у меня такое чувство, как будто я влезла в переписку моего любовника. Вывожу на экран расписание завтрашнего приема Дэвида. Запись у него почти полная. С работы он уйдет никак не раньше пяти. Даже если решит заскочить домой на обед, к половине второго ему нужно уже снова быть в клинике. Отсоединяюсь от сервера и принимаюсь мелкими глотками пить вино, продумывая свой план.

Утром я еще раз проверю его расписание, дабы убедиться, что никто из пациентов в последнюю минуту не отменил прием. После этого я пойду в магазин электроники на Бродвее и куплю там дешевенький мобильник с предоплаченным тарифом. Адель совершенно необходимо иметь телефон, а я не знаю, вернул ли ей Дэвид ее допотопную «Нокию». По крайней мере, если я передам ей телефон, который она сможет спрятать, я буду знать, что в случае серьезных неприятностей у нее будет возможность позвонить мне. Тогда мне проще будет отпустить их обоих. Мне придется. У меня нет выбора.

Теперь, когда у меня есть план, становится легче. Беру вино и выхожу на балкон, на солнышко, и ловлю себя на том, что легче мне еще и оттого, что я бросила вызов Дэвиду. «Да пошел ты, – думаю я. – Тоже мне, возомнил о себе!»

О чем я стараюсь не думать, так это о том, как хорошо нам с ним было в постели и как сильно мне будет не хватать этого ощущения душевного родства, хоть я и ненавижу себя за это. Заставляю себя не думать о том, что он неизменно присутствует во всех моих снах, куда бы я ни попала, открыв первую дверь. Вместо этого я думаю о том, как мне больно, и что это он во всем виноват, и как мне будет плохо, если он начнет диктовать мне, что делать, как будто я маленькая хрупкая Адель.

Завтра. Завтра все это останется позади.

Не сразу понимаю, что в дверь звонят. Поначалу звук, который проникает в мой мозг сквозь пелену блаженной истомы, кажется мне щебетом какой-то экзотической птицы, которая непонятно как оказалась в доме, и я уже перестаю понимать, где нахожусь, но тут он раздается снова. Звонок в дверь. Да, это определенно звонок в дверь. Он вызывает у меня раздражение, а собственная голова, когда я усаживаюсь на диване, кажется ужасно тяжелой.

– Адель? – доносится до меня бесплотный голос, и я хмурюсь.

Это в самом деле она? Я в последнее время так много о ней думаю, что уже не понимаю, действительно ли это ее голос или всего лишь игра моего воображения? Мне так трудно сосредоточиться, а она за это время так переплелась со мной, что сейчас, в этом состоянии, я не знаю, где кончаюсь я и начинается она.

– Адель, это я, Луиза! Пожалуйста, впусти меня. Я на минутку. Хочу просто убедиться, что с тобой все в порядке.

Луиза. Все-таки это она. Моя спасительница. Я улыбаюсь, хотя по ощущениям кажется, что скорее скалюсь, и, вполне вероятно, так оно и есть. По моему подбородку стекает слюна, и я кое-как утираюсь, прежде чем с горем пополам подняться на ноги. У меня не было сомнений в том, что она вернется, но так скоро я ее не ждала.

Делаю глубокий вдох, чтобы прочистить голову, пока решаю, открывать или нет. Это может быть рискованно, и тем не менее прячу все лишнее в маленькую тиковую шкатулочку на прикроватной тумбочке. Не помню, откуда и зачем она у меня появилась, но, по крайней мере, ей наконец-то нашлось применение.

Она снова произносит мое имя, и я краем глаза замечаю свое отражение в зеркале. Выгляжу я как черт знает кто. Бледное лицо покрыто испариной, зрачки так расширены, что глаза кажутся почти черными. Губы подергиваются. Я не узнаю себя. У меня вырывается нервный смешок, и этот неожиданный звук пугает меня чуть ли не до полусмерти. Впустить или не впустить, вот в чем вопрос. Но тут частью мозга, которая функционирует по-человечески, я соображаю, как можно обернуть это себе на пользу. По моему плану мне в какой-то момент все равно пришлось бы имитировать в точности такое состояние, а сейчас мне даже не придется ничего имитировать. Мой план идет как по маслу. Впрочем, с моими планами всегда так.

Бреду к входной двери, открываю ее, щурясь на солнечный свет. Еще час назад мне было бы не под силу преодолеть это расстояние, но теперь, когда я концентрируюсь, мое тело подчиняется моим командам. Я невероятно собой горжусь, но вид у Луизы почему-то потрясенный. До меня не сразу доходит, что это я слегка покачиваюсь, а не она и не асфальт перед домом.

– Черт побери, Адель, – говорит она, торопливо проскальзывая внутрь и осторожно взяв меня за локоть. – Ну ты даешь. – Она ведет меня на кухню. – Ты что, пьяная? Давай-ка выпьем кофе. Я так за тебя беспокоилась.

– Прости, что так получилось с телефоном, – еле ворочаю языком я. – Прости, пожалуйста.

Она усаживает меня в кресло. Какое облегчение наконец оказаться в сидячем положении. Можно не думать о том, как бы удержаться на ногах.

– Тебе не за что извиняться, – говорит она и, налив чайник, принимается хлопать дверцами шкафов в поисках кружек и растворимого кофе.

К счастью, у меня припасена небольшая банка на всякий случай. Я сейчас совершенно не в том состоянии, чтобы объяснять ей, как управляться с кофемашиной.

– Адель, за тобой полное право иметь друзей. Каждый человек имеет такое право. – Она обводит кухню глазами в поисках выпивки, но ничего не находит. – Что с тобой такое? Ты плохо себя чувствуешь? Он что-то с тобой сделал?

Я медленно качаю головой, стараясь, чтобы мир не начал опять ходить ходуном.

– Таблетки. Я, наверное, приняла больше, чем было нужно.

Она направляется к шкафчику и открывает его; я вижу, что она прикидывает, можно ли углом дверцы при этом попасть себе в глаз.

– Послушай, не волнуйся, ничего страшного не произошло, они по рецепту, – бормочу я.

Но она не останавливается. Разумеется, не останавливается. Не обращая никакого внимания на небольшую баррикаду из баночек с ибупрофеном и антацидных средств, она тянется к картонным пачкам таблеток, сложенным за ними, и раскладывает их на столешнице. Вскипевший чайник со щелчком отключается, но Луиза словно не слышит. Она внимательно изучает названия на коробках. На каждой из них красуется наклейка с аккуратно отпечатанными на ней моим именем и дозировкой, в точном соответствии с предписаниями моего мужа.

– Твою мать, – произносит она наконец. – Это Дэвид их тебе выписал?

Я киваю:

– Да, это от нервов.

– Адель, они вовсе не от нервов. Это сильнодействующие психотропные препараты. По-настоящему сильнодействующие. Нейролептики. Все до единого, в той или иной степени.

– Нет, ты, наверное, ошибаешься, они от нервов, – повторяю я.

Она ничего не отвечает, продолжая внимательно смотреть на упаковки; из многих торчат полупустые блистеры, содержимое которых я предусмотрительно спустила в унитаз. Потом заглядывает внутрь одной из них.

– Инструкции по применению нет. Дэвид приносит их тебе или ты сама ходишь за ними в аптеку?

– Приносит, – произношу я тихо. – Можно мне кофе, пожалуйста? Я что-то так устала.

На самом деле меня удивляет, насколько быстро я восстанавливаюсь, учитывая, что это был всего лишь мой второй раз.

Она наконец делает кофе и садится за стол напротив меня. В пухлой маленькой Луизе не осталось никакой взбалмошности. На самом деле в ней и пухлости-то никакой не осталось. Переживания последних дней согнали с нее последние упрямые фунты.

– И давно он уже заставляет тебя принимать все это?

Я пожимаю плечами:

– Довольно-таки. Но он постоянно пробует новые средства. – Смотрю в кружку, наслаждаясь обжигающим прикосновением ее фаянсовых боков к моим сверхчувствительным пальцам. – Я не все время их принимаю. Но иногда он заставляет меня проглотить их у него на глазах.

Устав держать голову, прислоняюсь затылком к стене. Может, мой разум почти и восстановился, но обо всем остальном этого не скажешь.

– Я сказала, что хочу вернуть себе контроль над своими деньгами, – роняю я как бы между делом, будто не считаю эту информацию хоть сколько-нибудь важной. – Перед тем, как мы переехали сюда. После того, что случилось в Блэкхите. Но он сказал «нет». Он сказал, сначала я должна какое-то время принимать лекарства, чтобы привести в порядок нервы, и только тогда можно будет об этом говорить. Он уже давно пытался заставить меня принимать их, но я всегда отказывалась, а тогда подумала, что попытаюсь. Ради него. Ради нас.

– А что случилось в Блэкхите?

Она больше не жалеет себя, вновь заинтригованная нашей историей. Я долго молчу, прежде чем заговорить:

– Думаю, у него был роман.

Я произношу эти слова почти шепотом, но она слегка отшатывается, услышав их, и заливается краской. Что, больно? Теперь ты знаешь, каково это.

– Ты точно в этом уверена?

Я пожимаю плечами:

– Мне так кажется. С женщиной, которая держала небольшое кафе неподалеку от клиники. Марианна, так ее звали.

Это звучное имя до сих пор дается мне с трудом.

– Ого.

Да, дорогая Луиза, «ого». Получай. Что, ты больше не чувствуешь себя такой особенной? Меня так и подмывает захихикать, и на пугающий миг мне кажется, что я не удержусь, поэтому я зажимаю рот ладонью и отворачиваюсь, как будто пытаюсь сдержать слезы.

– Мы собирались начать все с чистого листа. Новый дом. Новая работа. Я попросила вернуть мне мои деньги просто ради того, чтобы иметь возможность самостоятельно ими распоряжаться, и он вышел из себя. Он… он…

Тут моя фантазия начинает пробуксовывать, и глаза у Луизы расширяются.

– Что он сделал, Адель?

– Помнишь, я говорила, что наша кошка умерла после переезда? – Я делаю паузу. – В общем, он пнул ее. С размаху. А потом, пока она была в отключке, он размозжил ей голову каблуком. – Я оглядываюсь на заднюю дверь и сад за ней, где я ее похоронила. – Он убил ее.

Луиза молчит. А что тут вообще можно сказать? Она слишком потрясена, чтобы говорить.

– В этом-то и беда с Дэвидом, – продолжаю я по-прежнему слегка заплетающимся от усталости языком. – Он умеет быть таким обаятельным. Таким изумительно остроумным и добрым. Но стоит ему только разозлиться, как его словно подменяют. А я в последнее время, кажется, постоянно его злю. Не понимаю, почему он не уходит от меня, если ему со мной так плохо. Как бы мне хотелось, чтобы он снова меня полюбил. Очень бы хотелось. Очень-очень.

– Если он разведется с тобой, ему придется вернуть тебе все твое имущество, – говорит она.

Ее лицо застывает по мере того, как заботливо разложенные мной для нее части головоломки складываются в стройную картинку; потом она лезет в свою сумку и вытаскивает оттуда мобильный телефон.

– Он с предоплаченным тарифом, и я вбила туда мой номер. Спрячь его куда-нибудь. Но если я тебе понадоблюсь, напиши мне сообщение или позвони, ладно?

Я киваю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Отхлебываю остывающий кофе, и моя рука, держащая кружку, по-прежнему дрожит.

– И по возможности прекрати принимать эти таблетки. Они тебе не нужны. Ты не больна. Хрен знает, что они делают с твоими мозгами. А теперь давай я уложу тебя в постель. Как раз успеешь проспаться до его возвращения.

– Что ты задумала? – спрашиваю я, пока она, закинув мою руку себе на плечо, помогает мне подняться на второй этаж. – Только не вздумай делать никаких глупостей, ладно? Не затевай борьбу с Дэвидом.

Она с легкой горечью смеется:

– Это было бы затруднительно, учитывая, что он меня уволил.

– Что?! – разыгрываю я изумление. – Ох, Луиза, это все я виновата. Мне так жаль.

– Ни в чем ты не виновата. Даже думать об этом забудь. Ты не сделала ничего плохого.

Она стала сильнее физически, крепче и стройнее, чем была, когда мы с ней только познакомились. Эта новая Луиза – мое творение, и я чувствую прилив гордости. Потом опускаюсь на мою мягкую кровать.

– Кстати, Луиза, – говорю я сонно, как будто спохватившись. – Там на крыльце, у входа, цветок в кадке. С правой стороны.

– Что с ним такое?

– Я спрятала в нем запасной ключ на тот случай, если захлопну дверь. Хочу, чтобы ты о нем знала. – Делаю паузу. – Он как-то раз запер меня в доме. Мне было очень страшно.

– Если это еще раз повторится, сразу же звони мне.

Она почти рычит, разъяренная тигрица – не женщина.

– Не знаю, что бы я без тебя делала, – бормочу я, пока она накрывает меня одеялом и ласково отводит с моего лица волосы. – Просто не знаю.

И это чистая правда.

Он загорел до черноты, мой малыш. Хотя, наверное, уже не совсем малыш. Он вытянулся. Несмотря на то, что уже очень поздно и он спит на ходу, я вижу, какой он загорелый и окрепший, и едва не плачу от радости, когда он бросается в мои объятия и виснет у меня на шее. Единственное светлое пятно в моей жизни.

– Смотри, что я тебе привез, мамочка!

Он протягивает мне брелок с крохотной ракушкой, застывшей в прозрачном янтаре. Дешевенький сувенир, какими торгуют во всех без исключения приморских городах, но я радуюсь ему. Радуюсь тому, что он выбрал эту вещицу для меня.

– Ой, спасибо! Красота какая! Завтра утром первым делом прицеплю его к связке с ключами. А теперь беги отнеси чемодан в свою комнату, а я пока попрощаюсь с папой.

– Увидимся, солдат, – говорит Иэн, а потом, когда Адам укатывает свой маленький чемоданчик с Баззом Лайтером к себе в комнату, улыбается мне. – Хорошо выглядишь, Лу. Ты никак похудела?

– Немножко.

Мне приятно, что он это заметил, но, хотя я и в самом деле, наверное, кажусь стройнее, не уверена, что я сама сегодня дала бы своей внешности такое определение. После бессонной ночи, пока я ворочалась с боку на бок и думала о том безумии, в которое превратилась жизнь Дэвида и Адели, о моей собственной сердечной ране и жалости к себе, а также о том, что я осталась без работы, я выгляжу измочаленной.

– А, тогда я, наверное, зря это тебе привез.

Он протягивает мне пакет. Две бутылки французского красного вина и несколько сортов сыра.

– Как это «зря»? – Я вымученно ухмыляюсь и беру пакет.

О потере работы я ему не сообщаю. Это может немного подождать, тем более что мне еще нужно придумать какое-нибудь объяснение. Говорить ему правду я не собираюсь. Не хочу, чтобы он считал, что мы с ним теперь вроде как на равных. Он мне изменил, а теперь я сама завела роман с женатым мужчиной. Нет уж, не дождется он от меня такого подарка. Скажу, что мой новый начальник привел с собой свою собственную секретаршу, или что-нибудь в том же духе. Это урок, который я вынесла из собственного романа. На ложь отвечать ложью.

– Тебе надо идти? – говорю я. – Лиза там, в машине, наверное, уже еле живая.

Их «Евростар»[2] сегодня пришел с большим опозданием, так что на часах уже почти полночь. Они должны были быть дома еще в девять.

– Да, так и есть. – Он неловко мнется, потом добавляет: – Спасибо тебе за все, Луиза. Я знаю, что тебе нелегко.

– Да все нормально, честное слово, – отмахиваюсь я. – Я рада за тебя, правда.

Сама не понимаю, правда это или нет, и решаю, что наполовину правда, наполовину ложь. В общем, все сложно. Впрочем, я действительно хочу, чтобы он ушел. После насыщенных событиями последних недель, и в особенности последних дней, у меня нет совершенно никаких сил и желания вести светские беседы, и это настойчивое возвращение обыденности кажется чем-то нереальным.

Когда бывший муж уходит, я переодеваю Адама в пижаму и крепко его обнимаю. Наслаждаюсь его родным запахом, пока он сонным голосом рассказывает, как провел время на каникулах, хотя большую часть этого я уже слышала по телефону. Но я не возражаю. Мне кажется, я могла бы слушать его болтовню всю ночь напролет. Но глаза у него уже совсем слипаются, и я ставлю на тумбочку рядом с его кроватью большой пластиковый стакан с водой.

– Я скучал по тебе, мамочка, – говорит он. – Я рад, что снова дома.

Сердце у меня тает. У меня есть своя жизнь, и даже в избытке. Может, вся она крутится вокруг этого маленького мальчика, но я люблю его всем сердцем, и это самая чистая, искренняя и бескорыстная любовь, какая только существует на свете.

– Я тоже по тебе скучала, малыш, – говорю я. Эти слова не передают всей глубины моих чувств. – Давай завтра съездим в Хайгет-Вуд, если будет хорошая погода. Купим мороженое. Устроим себе приключения. Как тебе такой план?

Он улыбается и кивает, уже наполовину в своем собственном мире снов. Целую его на ночь и еще некоторое время смотрю на него, перед тем как выключить свет и выйти из комнаты.

Чувствую себя вымотанной до предела. Возвращение Адама успокоило меня, и сейчас я испытываю лишь бесконечную усталость. Наливаю себе бокал хорошего красного вина, которое привез Иэн, и оно изгоняет из моей души последние остатки напряжения. Начинаю беспрерывно зевать. Пытаюсь отогнать мысли об Адели и Дэвиде. У Адели есть телефон. Если ее прижмет, она сможет мне позвонить. Если, разумеется, не будет в отключке от дьявольского коктейля из таблеток, которым Дэвид ее пичкает. Но с этим я ничего не могу поделать. Я думала позвонить доктору Сайксу, но кому из нас двоих он поверит? И я более чем уверена, что Адель будет все отрицать, чтобы выгородить Дэвида – и себя саму. Не понимаю, почему она до сих пор его любит – а она явно его любит, – когда мне совершенно очевидно, что он с ней исключительно ради денег. Интересно, большое у нее состояние? И какую его часть он уже потратил? Может, они вместе уже так долго, что Адель принимает зависимость за любовь?

Должна также признаться, меня задело за живое, когда Адель сказала, что у Дэвида была связь с какой-то женщиной там, где они жили раньше. Вот и верь после этого всем его страданиям на тему «я обычно так себя не веду». Эта мысль отзывается во мне болью, и я вспоминаю, каким он был в тот ужасный вечер, каким ледяным холодом веяло от его слов. Незнакомец. Совершенно другой человек, как и говорила Адель.

Издаю протяжный вздох, будто пытаюсь каким-то образом изгнать их обоих из моей души. Слава богу, Адам дома. Мне придется сосредоточиться на нем. На нем – и на поисках новой работы. Что бы ни говорил доктор Сайкс, обратно в клинику я вернуться не смогу. Даже если Дэвид уволится, это место теперь будет для меня навсегда связано с ним – и со всей этой историей. Все никогда уже не будет прежним. Бегло просматриваю несколько сайтов с вакансиями, но ничего подходящего для меня не нахожу, и это еще больше подрывает мой дух. К счастью, у меня есть кое-какие сбережения, так что несколько месяцев на плаву я худо-бедно продержусь, но рано или поздно они закончатся, и тогда мне придется идти на поклон к Иэну. От этой мысли мне хочется съежиться в комочек и лежать так, пока все как-то не устроится само собой. Вместо этого я допиваю вино и отправляюсь в постель. Адам вернулся, так что теперь рассчитывать утром подольше поваляться не стоит.

Засыпаю я почти мгновенно. В последнее время кошмары меня практически не мучают, я погружаюсь в них на секунду-другую, пересчитываю пальцы, после чего появляется дверца кукольного домика – и вот я уже в другом месте. Как обычно в последнее время, я оказываюсь в саду у пруда, и Адам тоже со мной, и хотя мы пытаемся веселиться, погода стоит пасмурная, моросит мелкий дождик, словно даже во сне, который я контролирую, мое эмоциональное состояние сказывается на атмосфере. Я знаю, что сон – это всего лишь фантазия, а когда нас только двое, фантазия ни до чего особенного не дотягивает. Сегодня Дэвид не жарит мясо. Мне он здесь не нужен. Слишком явственно звучит у меня в ушах его: «Ради твоего же собственного блага держись подальше от нас обоих».

Я стою у пруда, но Адам отвлекся от кишащих рыб и головастиков на игрушечные машинки и грузовики, разбросанные по лужайке, и даже не смотрит на меня. Я знаю, что в моем сне я хозяйка, – если мне будет нужно, чтобы Адам очутился у пруда рядом со мной, мне довольно будет просто этого захотеть. Но это ведь не настоящий Адам, а его воображаемый двойник, а сегодня мне этого недостаточно.

Настоящий Адам крепко спит в своей кроватке, укрытый одеялом, с верным Паддингтоном под мышкой. Я думаю о нем, спящем совсем рядом со мной, представляю, как он посапывает во сне в своей комнате. На сердце у меня становится тепло-тепло, и хочется снова увидеть его и обнять крепко-крепко, пока ему не станет трудно дышать. Я чувствую это всем нутром, со всей материнской сутью.

И тут вдруг она появляется снова. Вторая дверь.

Она блестит в глубине пруда, как тогда, только на этот раз не покоится там неподвижно, а перемещается, пока в конце концов не принимает вертикальное положение. Края ее все еще мерцают переливчатой ртутью, но сама дверь состоит из воды. Я стою неподвижно, и она быстро приближается ко мне. На секунду мне кажется, что я вижу головастиков и золотых рыбок, плавающих на ее поверхности. Потом я касаюсь этого жидкого тепла и прохожу сквозь нее, и в следующий миг я уже…

…Стою у постели Адама. На мгновение от этого стремительного перемещения голова у меня идет кругом, но потом мир вновь обретает равновесие. Я нахожусь в его комнате. До меня доносится его дыхание, медленное и ровное, – дыхание глубокого старика или крепко спящего человека. Запрокинутая рука упала на лицо, и я думаю, не передвинуть ли ее, но боюсь его разбудить. Одеяло наполовину сброшено, а стоящий на тумбочке стакан с водой он в какой-то момент задел, и она вылилась на беднягу Паддингтона, который выпал из кровати. Я рада, что это всего лишь сон. Перспектива сушить Паддингтона Адама меня не порадовала бы. Он даже в машине его стирать мне не дает. Я наклоняюсь, чтобы поднять медвежонка, но почему-то не могу взять его в руку. Более того, я вообще не вижу собственных рук. Я смотрю на то место, где им полагается быть. У меня нет рук. Вместо них пустота. Озадаченная, я трижды пытаюсь дотронуться до медвежонка невидимыми пальцами, но результатом всех этих попыток каждый раз становится лишь такое чувство, как будто я прохожу прямо сквозь мягкий влажный мех, словно меня там вовсе и нет, словно я призрак. И тут мне становится как-то ужасно не по себе, и я чувствую, как что-то с чудовищной силой тянет меня назад. Резкий рывок, мимолетное ощущение леденящего ужаса и…

…Я с криком подскакиваю в собственной постели, судорожно хватая ртом воздух. У меня такое ощущение, как будто меня толчком вернули в реальность, как бывает, когда находишься на зыбкой грани между дремой и явью и словно падаешь куда-то в этом почти сновидении. Растерянно озираюсь в темноте, пытаясь сообразить, где нахожусь. Потом смотрю на свои руки и пересчитываю пальцы. Десять. Проделываю это дважды, прежде чем окончательно уверяюсь, что на этот раз я действительно не сплю. Легкие саднят, как будто я была в пабе и за вечер выкурила два десятка сигарет, как в добрые старые времена, но усталости я не чувствую. Напротив, испытываю небывалый прилив энергии, совершенно необъяснимый, учитывая то, насколько я эмоционально выпотрошена и в каком упадке сил пребывала, отправляясь в постель. Зато меня мучает жажда. Просто смертельная жажда. А все потому, что не нужно на ночь пить вино. Ничему-то меня жизнь не учит.

Вылезаю из постели, плетусь на кухню, залпом выдуваю два стакана воды из-под крана, потом ополаскиваю лицо. Легкие уже почти пришли в норму, саднящее ощущение ослабевает. Может, это просто какой-то отголосок моего сна?

Времени всего три часа ночи, так что я направляюсь обратно в постель, хотя не уверена, что смогу снова уснуть. По пути останавливаюсь перед дверью комнаты Адама, тихонько заглядываю внутрь и улыбаюсь. Он определенно дома. Мне это не приснилось. Уже собираюсь закрыть дверь, когда мой взгляд зацепляется за медвежонка на полу. Паддингтон. Выпавший из кровати. Хмурюсь и подхожу поближе. Медвежонок мокрый насквозь. На этот раз мне удается поднять Паддингтона, и с него разве что не течет. Смотрю на Адама, и сердце у меня начинает биться быстрее. Его рука запрокинута на лицо, ноги торчат из-под полусброшенного одеяла.

Меня охватывает ощущение дежавю. Все обстоит в точности так, как было в моем сне, когда я прошла сквозь вторую дверь. Но это не может быть правдой. Я не могла этого видеть. Это был сон. И тем не менее мне неоткуда было знать, что он разлил воду и вымочил своего медведя и что он спит с закинутой на лицо рукой. Я не могла просто нафантазировать эти вещи. Не знаю никого другого, кто спал бы так же крепко, как Адам. Обычно он всю ночь спит в одном положении, свернувшись калачиком на боку и практически не шевелясь. Если бы меня даже попросили представить себе спящего Адама, мне никогда в жизни не пришло бы в голову вообразить именно такую картину.

Не знаю, что и думать. Это просто бред какой-то. И тут меня осеняет. Наверное, я ходила во сне. Это мимолетный момент облегчения, торжества логики, и я цепляюсь за него несмотря даже на то, что в глубине души это объяснение не кажется мне правдоподобным. С тех пор как я начала практиковать осознанные сновидения, со мной больше ни разу не случалось приступов лунатизма. Но это единственное возможное объяснение тому, что произошло. Может, я ходила во сне, а потом наполовину проснулась, или что-нибудь еще. Увидела комнату, потом уснула опять и перенесла все увиденное в свой сон.

Но вот до меня доходит: нет никакого смысла стоять столбом и таращиться на Адама. Возвращаюсь в кровать и долго смотрю в потолок. Вся эта история выбила меня из колеи, хотя я сама толком не понимаю почему. Я не могла дотронуться до медвежонка. И я была невидимой. В моих новых снах такого никогда не случается. Я могу есть, пить, трахаться, да что угодно. Так почему вдруг я не смогла поднять с пола Паддингтона? Почему у меня вдруг не оказалось рук? Странно это все. И ощущения у меня были не такие, как в обычных снах. Несмотря на отсутствие тела, сам сон казался более… вещественным. Более реальным.

«Я просто ходила во сне», – упрямо твержу себе я снова и снова. Какие другие объяснения могут быть?

В доме теперь обитают два совершенно чужих человека, с опаской приглядывающихся друг к другу и даже не пытающихся изображать что-то большее. По крайней мере, насчет Дэвида это именно так. Наши отношения и цивилизованными-то можно назвать лишь с большой натяжкой. В ответ на все мои вопросы он односложно бурчит что-то невнятное, как будто превратился в какого-то неандертальца, утратившего способность говорить развернутыми предложениями, и избегает смотреть мне в глаза. Наверное, боится, что я замечу, что большую часть времени он откровенно пьян. Думаю, всю свою нормальность он приберегает для работы, а на то, чтобы соблюдать декорум дома, сил уже не остается.

Он даже внешне теперь кажется меньше, как будто усох. Будь я психиатром, мой диагноз ему был бы однозначным – это человек на грани нервного срыва. Моя дружба с Луизой просто убила его. Даже не совсем так. Это дружба Луизы со мной его убила. Луиза была его личной тайной, и ее у него отобрали. Его все это время водили за нос.

Теперь, когда первоначальный шок, вызванный этим открытием, немного прошел, я знаю, что он винит меня.

– Ты в самом деле не знала, кто она такая? – спросил он меня вчера ночью, остановившись перед дверью нашей спальни, но не желая переступать через порог. – Когда знакомилась с ней?

– Откуда мне было знать, что она твоя пациентка? – отвечаю я, всем своим видом изображая полнейшую невинность.

Пациентка. Это его ложь, не моя. Может, он и был пьян, но мой ответ его не убедил. Он не может знать, каким образом мне стало про нее известно, но знает: это так. Впрочем, его сбило с толку мое поведение – такая тактика совершенно не в моем духе. В Блэкхите мои действия были гораздо более прямолинейными, за тем лишь исключением, что Марианна была всего лишь потенциальной угрозой моему браку. Луиза же… о, Луиза – это наша надежда на счастье. Луиза – чудо.

Я терпеть не могу признавать свои ошибки, но не могу не признать, что в Блэкхите действовала слишком уж напролом. Не следовало давать волю своему гневу – во всяком случае, так театрально, – но там было другое дело. И вообще, все это уже в прошлом. Меня никогда не интересует прошлое, если только его нельзя использовать для чего-нибудь в настоящем. Не исключено, что события в Блэкхите можно будет употребить на пользу, а значит, это вовсе не было ошибкой. Прошлое так же эфемерно, как и будущее, – все это лишь перспектива, дым и зеркала. Его к делу не пришьешь. Взять хотя бы двух человек, присутствующих при одном и том же событии, – попроси их потом рассказать о произошедшем, и, хотя их версии могут быть схожими, обязательно будут различия. У каждого человека своя правда.

Но Дэвида, конечно, можно только пожалеть. Он живет прошлым. Оно тяжкой гирей висит на его ногах, тянет его на дно, увлекая за собой нас обоих. Один-единственный миг в прошлом превратил его в того надломленного человека, каким он является сейчас. Одна ночь вылилась в пристрастие к алкоголю, переживания, неспособность позволить себе любить меня, чувство вины. До чего же утомительно жить со всем этим и пытаться исправить все ради нас обоих. Донести до него, что это не имеет никакого значения. Никто ничего не знает. И никогда не узнает. А раз никто ничего не знает, значит можно считать, что ничего и не было. Если в лесу падает дерево и рядом нет никого, кто мог бы это услышать… и так далее и тому подобное.

И тем не менее очень скоро наш ужасный секрет выплывет наружу и мы освободимся от его власти. Дэвид уже дозрел до того, чтобы во всем признаться, я это вижу. Надо полагать, тюрьма кажется ему более приемлемым вариантом, нежели этот нескончаемый ад. Мысль о том, что мужчина, которого я так сильно люблю, считает жизнь со мной адом, не отзывается во мне такой болью, как должна была бы, но, с другой стороны, в последнее время мне тоже приходилось несладко.

Признание, впрочем, принесет лишь кратковременное облегчение. Он пока что еще этого не понял. Признание не вернет ему Луизу. Не принесет доверия и отпущения грехов. Дэвид заслуживает и того и другого. Некоторые секреты необходимо извлекать на свет божий, а не просто рассказывать, и наш маленький грешок принадлежит к их числу.

Можно было бы добиться того же самого куда проще. Можно было бы предоставить этих двоих друг другу, и возможно, Дэвид в конце концов рассказал бы Луизе правду о нашем браке и о том событии, которое сделало его таким, какой он есть, и она поверила бы ему, но он всю жизнь задавался бы вопросом, не появились ли у нее сомнения. Он постоянно искал бы в ее глазах подозрение. Признание – это так ненадежно.

Так что теперь все карты в руки Луизе. Она должна сама раскрыть тайну нашего темного прошлого. Она должна освободить нас обоих своей абсолютной уверенностью. Я прилагаю к этому все усилия. Пусть Дэвиду невыносимо даже на меня смотреть, я делаю все это ради него.

Завариваю себе мятного чая и, пока он настаивается, достаю из шкафа свой заветный телефончик. Включаю его и отправляю сообщение Луизе, моей маленькой милой марионетке.

Хотела дать тебе знать, что все в порядке. Я пытаюсь быть нормальной. Высыпала из капсул порошок, так что теперь в его присутствии принимаю просто пустые капсулы. Обычные таблетки не глотаю, держу под языком, а потом выплевываю. Порылась в его кабинете, хотела посмотреть, не ведет ли он на меня какое-то подобие медкарты, но ничего не нашла L Хорошо, что ты теперь знаешь, где запасные ключи. До ужаса непривычно беспокоиться из-за Д. – он всегда заботился обо мне, но ты права, не настолько, чтобы его любить. Думаю сходить к адвокату насчет развода. Кстати, во сне я воображала нас с тобой – в Ориент– экспрессе. Надо нам будет как-нибудь устроить себе такой девичник на выезде.

Сообщение получается длинное, но оно покажет ей, как сильно я в ней нуждаюсь и скучаю по ней. Телефон я пока не убираю – Луиза всегда отвечает очень быстро, и этот раз не исключение.

Оч. рада, что у тебя все ок. С таблетками отлично придумано! Я за тебя волновалась. Я видела сон; в нем я прошла в ту вторую дверь, про которую тебе говорила. Оказалась в комнате Адама. Кое-какие вещи там лежали не на своих местах. Когда я проснулась и пошла проверить, как он там, все было в точности так же, как в моем сне. Странно, да? Ты в самом деле никогда не видела вторую дверь? Я подозреваю, что просто ходила во сне. И да, ОРИЕНТ-ЭКСПРЕСС ОТЛИЧНАЯ ИДЕЯ!

Отвечаю, что все это очень странно, и нет, я в своих снах никогда не вижу вторую дверь, видимо, ее мозг работает не так, как мой, но руки у меня, когда я набираю ответ, дрожат от радости. С трудом сижу на месте от внезапного прилива адреналина. Так быстро! Она пока еще толком не понимает, что именно делает, но она движется семимильными шагами. Быстрее, чем это удавалось мне. Да у нее настоящий дар. Придется мне ускорить мои приготовления, ведь теперь уже далеко не все зависит от меня.

Надо будет еще раз поискать карточку в его кабинете. Где она может быть? Ладно, мне уже пора. Береги себя.

Мне сейчас не до переписки с ней. Слишком сильно возбуждение. Впрочем, в последнем сообщении для нее припасена очередная наживка. Очередное семечко, зароненное в подготовленную почву с целью воспламенить ее синапсы, хотя ответ так очевиден, что нужно быть полной дурой, чтобы не прийти к нужному выводу. Интересно, что она думает о моих умственных способностях? «Бедная маленькая Адель, такая добрая и милая, но при этом такая глупая и простодушная» – так она, очевидно, обо мне думает.

Если бы она только знала.

Нагулявшись в лесу, наигравшись на площадке, пообедав в кафе, мы с Адамом, довольные и пышущие румянцем после целого дня пребывания на свежем воздухе, вваливаемся в дом. К счастью, Адель нашла возможность с утра написать мне, что дела у нее по меньшей мере не хуже, и я очень рада ее решимости не принимать эти таблетки. Черт его знает, что они способны сделать с человеком в здравом уме.

Возможность на несколько часов отвлечься от своих тревог пошла мне на пользу, и я все еще улыбаюсь, роясь в сумке в поисках ключей. Может, это и не Франция с ее улитками и бассейнами, но я все еще знаю, как рассмешить моего мальчика. Мы играли в Доктора Кто среди деревьев. Адам, разумеется, был доктором, а я его верным спутником. Деревья, как несложно догадаться, представляли собой инопланетную расу, и сначала они хотели убить нас, но в какой-то момент по ходу игры – уверена, с точки зрения Адама, это было исключительно логично – мы спасли их, и мир был восстановлен, и мы готовы были вести наш ТАРДИС навстречу новым приключениям. После подзаправки мороженым, разумеется. Адам пребывал в убеждении, что именно мороженым Доктор Кто и его спутник питались в своих путешествиях, и я не стала с ним спорить. Диетой, конечно, пришлось пожертвовать, но на фоне стресса от всего, что произошло за то время, пока мой малыш был в отъезде, я успела незаметно для себя лишиться нескольких фунтов. И боже мой, до чего же вкусным было это мороженое! Мне нравится моя настоящая жизнь.

– А где мой брелок? – спрашивает Адам, немного расстроенный. – Ты же говорила, что утром прицепишь его к ключам.

– Глупая мама забыла, – говорю я. Брелок по-прежнему лежит на кофейном столике, где я оставила его вчера вечером. После переживаний по поводу странного сна это совершенно вылетело у меня из головы. – Сейчас войдем, и я сразу же его прикреплю.

Я взъерошиваю ему волосы и улыбаюсь, но не могу сдержать досады на саму себя. Как я могла забыть о брелоке? Это ведь его подарок мне. Подарок от единственного человека, который любит меня, не требуя ничего взамен, а я о нем забыла.

Только когда Адам усаживается играть в какие-то игры на старом отцовском айпаде, параллельно включив себе мультики, я принимаюсь переносить свою связку на кольцо от брелока – и понимаю, что ключи от клиники у меня так никто и не забрал. Сердце начинает учащенно биться. Если Дэвид действительно вел на Адель какое-то подобие карточки, он не стал бы держать ее дома. Она наверняка хранилась бы на работе, где Адель не могла бы случайно ее обнаружить.

Зато я могла бы. Если бы у меня хватило смелости.

Смотрю на ключи. Я могла бы тайком пробраться в клинику. Код от сигнализации мне известен. Можно сделать это даже прямо сегодня. При мысли об этом меня начинает слегка подташнивать, но в то же самое время я ощущаю прилив адреналина. Мне нужно знать. Адели нужно знать. А после всего, что я сделала, я перед ней в долгу, даже если она и пребывает в блаженном неведении относительно того, какая я на самом деле дерьмовая подруга.

Адам поглощен мультиком, сонно наблюдает за происходящим на экране, – не успел еще отойти после поездки и целого дня на свежем воздухе. Я выскальзываю из квартиры и стучусь в дверь к Лоре.

– Привет, Луиза, – расплывается в лучезарной улыбке она. До меня доносится звук ее огромного телевизора. – Чем могу помочь? Не хочешь зайти?

Мне нравится Лора, хотя в последнее время мы с ней практически не видимся, и меня на миг охватывает неловкость при мысли о том, что она, скорее всего, слышала нашу с Дэвидом позавчерашнюю ссору.

– Нет, не могу, у меня там Адам один. Слушай, я хотела тебя попросить… я понимаю, что о таких вещах нужно договариваться заранее… но, может, ты смогла бы посидеть с ним сегодня вечером? Прости, я сама только что обо всем узнала.

– Свидание? – с ухмылкой интересуется она.

Я киваю и тут же мысленно ругаю себя за глупость. Теперь придется одеваться как на выход только ради того, чтобы пробраться в мой старый офис. Я представляю, как буду это делать, в красках рисуя себе, как все это будет происходить, и мне вдруг нестерпимо хочется, чтобы она отказалась.

– Ну конечно, могу, – говорит она, и я кляну себя за опрометчивость. – Я никогда не встану на пути у перспективы настоящей любви или хорошего перепихона. Во сколько?

– Часиков в восемь? – Придется придумать, чем себя занять до закрытия клиники, но, назови я более позднее время, это прозвучало бы странно. – Это тебе удобно? Адам будет уже в постели, а ты же знаешь, он спит как убитый.

– Да не проблема, честное слово, – говорит она. – У меня нет никаких планов.

– Спасибо, Лора. Ты ангел.

Ну вот и все. Пути назад нет.

По мере того, как день плавно перетекает в вечер, я нервничаю все больше и больше, меня переполняют тревоги. Главная из них – а вдруг они сменили код сигнализации, хотя никаких оснований для этого нет. За все время моей работы код ни разу не менялся, несмотря на то что сотрудники приходили и увольнялись. К тому же доктор Сайкс считает, что я могу вернуться на свое место. С чего ему беспокоиться о том, что я могу попасть в офис? И тем не менее к восьми пятнадцати, когда Лора устраивается в моей гостиной, а я ухожу из квартиры, у меня по-прежнему нет уверенности, стоит ли мне ввязываться в эту авантюру. Если об этом кому-то станет известно, у меня могут быть серьезные неприятности. Вспоминаю про таблетки. Про состояние, в котором я тогда застала Адель. У нее могут быть куда более серьезные проблемы, если я этого не сделаю.

Прямо в клинику я отправиться не могу, еще слишком рано, поэтому иду в итальянский ресторан на Бродвее, забиваюсь в самый дальний угол и заказываю ужин, есть который на самом деле мне вовсе не хочется. От страха сводит живот, но я все-таки заставляю себя проглотить половину ризотто. Зато выпиваю большой бокал красного вина, чтобы успокоиться. Впрочем, вино мне сейчас как слону дробина, и я по-прежнему чувствую себя трезвой как стеклышко.

К десяти вечера, просидев в ресторане сколько было возможно, выхожу на улицу и еще с час брожу, дымя электронной сигаретой, пока не начинает першить в горле. Пытаюсь сосредоточиться. И думать об Адели. Я знаю, что должна это сделать. Это важно. К тому же это ведь не будет взломом. С технической точки зрения. У меня есть ключи. Если кто-нибудь появится – господи боже мой, пожалуйста, только бы никто не появился! – можно сделать вид, что я просто зашла за какой-нибудь забытой вещью. О да, Луиза, разумеется, все нормальные люди всегда ходят в офисы по таким делам в двенадцатом часу ночи.

Улица, на которую я сворачиваю, кажется пугающе темной, и, кроме моих шагов, ничто не нарушает покой пустынной мостовой. Большинство зданий здесь заняты адвокатскими или бухгалтерскими конторами, и хотя кое-где верхние этажи отданы под квартиры, нигде ни огонька не пробивается сквозь тяжелые богатые шторы и дизайнерские жалюзи. Казалось бы, я должна радоваться, что меня никто не увидит, но по спине у меня бегут колючие мурашки, словно что-то из темноты наблюдает за мной. Я оглядываюсь через плечо, не в силах побороть ощущение, что там кто-то есть, но на улице по-прежнему ни души.

Трясущимися руками достаю из сумки ключи. Войти и выйти. В этом нет ничего сложного. Притворись Джеймсом Бондом. Ключи выскальзывают из моих пальцев и с грохотом приземляются на верхнюю ступеньку. Хороший из меня Джеймс Бонд, нечего сказать! И тем не менее я отпираю дверь и оказываюсь внутри. Сердце готово выскочить у меня из груди. Включаю свет и со всех ног бросаюсь к пульту сигнализации, который, попискивая, отсчитывает свои законные тридцать секунд до того, как разразится ад.

Я проделывала это сотни раз. Лицо у меня пылает, и я совершенно уверена, что на этот раз я введу неверный код, но мои пальцы уже привычно порхают над клавиатурой, и писк затихает. Стою столбом в состоянии странной угрюмой опустошенности, потом делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь унять сердцебиение. Я внутри. Мне ничего не грозит.

Направляюсь к кабинету Дэвида, стараясь по возможности нигде не зажигать свет. Я бывала здесь в одиночестве и раньше, и в темноте тоже – по утрам зимой, но сегодня я ощущаю себя в здании совершенно по-иному. Оно кажется недружелюбным, как будто я помешала ему спать и оно знает, что у меня больше нет права здесь находиться.

Врачи обычно не запирают свои кабинеты – чтобы туда могли попасть уборщики, и в клинике царит атмосфера благодушной расслабленности, свойственная престижным заведениям, этакого доверия старого разлива. К тому же, исходя из более приземленных материй, их ящики вовсе не набиты морфином, который мог бы представлять интерес для воров, а что касается информации, то истории болезни в основном хранятся в запароленном виде в компьютерах, доступ к которым есть только у врачей. Но если Дэвид хранит здесь карточку Адели, искать ее в системе не стоит. Он не стал бы держать ее там, где она может попасться на глаза его коллегам, даже если у них не будет к ней доступа. Это породило бы массу вопросов, как минимум этического свойства.

Его дверь в самом деле оказывается не заперта. Включаю настольную лампу и принимаюсь просматривать содержимое старого картотечного шкафа в углу, но он забит главным образом буклетами фармацевтических компаний и памятками, которые мы выдаем нашим пациентам. Большая часть этого хлама, скорее всего, досталась Дэвиду в наследство еще от доктора Кэдигена. Бумага высохшая и истонченная. Вытаскиваю все из ящиков и внимательно проглядываю, но ни в одном из них не скрывается ничего постороннего.

Через двадцать минут все содержимое ящиков возвращено на свои места, очень надеюсь, что в правильном порядке, но разочарование лишь укрепляет мою решимость найти то, что я ищу. У меня не хватит духу явиться сюда еще раз, при этом нужно вернуться домой не позже часа ночи, чтобы Лора не начала задавать слишком много вопросов. Озираюсь по сторонам. Где еще она может быть? Должен же он вести хоть какие-то записи – он ведь выписывает ей лекарства. Ему нужно соблюдать хоть какую-то видимость.

Его стол – единственное оставшееся место в кабинете, и я принимаюсь лихорадочно его обшаривать. В верхнем ящике хранятся блокноты, ручки и прочая канцелярия – в поразительном беспорядке, учитывая, как образцово выглядит его дом, – а потом я дергаю за ручку нижнего, более вместительного ящика. Он оказывается заперт. Я дергаю еще раз, но ящик не поддается. Один-единственный запертый ящик. Здесь – секреты.

Я перерываю верхний ящик в поисках ключа, но его там нет. Видимо, Дэвид держит его при себе. Черт, черт, черт, черт, черт. Как мне быть? Долго смотрю на ящик, потом любопытство пересиливает. Я должна добраться до его содержимого. К черту последствия. Он поймет, что ящик был взломан, но доказать, что это была я, не сможет. Приношу из кухни нож и, вогнав лезвие в щелку с краю, пытаюсь использовать его в качестве рычага, чтобы вскрыть замок. Сначала мне кажется, что ничего не получится, но потом, приговаривая сквозь сцепленные зубы «давай, гаденыш, открывайся», я с силой нажимаю на рукоятку. Слышится треск дерева, и ящик приоткрывается на дюйм. Я добилась своего.

Первое, что я вижу, – это бутылки с бренди. Их две, одна наполовину пуста. Я должна бы испытать потрясение или по меньшей мере изумление, но ничего подобного. Склонность Дэвида к выпивке, наверное, наименьший из его секретов, во всяком случае от меня и Адели. Кроме бренди, в ящике обнаруживается большой запас ядерной мятной жвачки. И сколько же, интересно, он пьет за день? Почти представляю себе эту картину – глоточек там, глоточек тут, не слишком много, но вполне достаточно. Почему он пьет? Угрызения совести? Отсутствие счастья? Да какая разница? Я здесь не ради него.

Подмывает пойти и вылить содержимое бутылок в раковину, но я не делаю этого, а просто вынимаю их из ящика и, опустившись на колени, принимаюсь шарить по дну. На лице у меня под слоем макияжа, который мне пришлось нанести для отвода глаз, выступает испарина, но я продолжаю рыться в конвертах, папках с расписками и копиях медицинских статей его авторства.

В конце концов на самом дне я натыкаюсь на большой коричневый конверт. Внутри папка формата А4. От времени она утратила жесткость и стала мягкой на ощупь; разношерстные листки внутри скреплены специальными резинками – разрозненная коллекция записей, совсем не похожая на полноценную историю болезни. Однако же это именно то, что я ищу. На обложке красуется ее имя, выведенное жирным черным маркером: «Адель Резерфорд-Кэмпбелл (Мартин)».

Опускаюсь в его кресло и некоторое время вожу пальцами по шероховатой поверхности обложки, прежде чем перейти к первой странице. Это определенно не стандартная история болезни, скорее собрание случайных заметок. Наспех нацарапанные корявым врачебным почерком обрывки записей на самых разнообразных листках – по всей видимости, на первом, что попалось под руку. По моим предположениям, начать их вести он должен был примерно с год назад, с тех пор как начал вынашивать свой план. Может, после того, как встретил Марианну из того кафе в Блэкхите. При мысли о ней я вновь испытываю приступ уязвленной гордости. Но нет, первая запись сделана шесть лет назад, и говорится в ней о событиях десятилетней давности. Его нежелание вдаваться в подробности доводит меня до белого каления.

Придвигаю кресло поближе к столу, чтобы на папку падал мягкий желтый свет настольной лампы, и принимаюсь слово за словом расшифровывать его каракули.

Небольшой нервный срыв три месяца спустя после выписки из Вестландз, за время которых она сделала аборт.

Как там сказала Адель? В самом начале их семейной жизни он хотел детей, а она нет. Что он пережил, когда она решила сделать аборт? Это наверняка причинило ему боль. Возможно, в этом кроются корни их семейного разлада? Листаю записи дальше.

Подозрения на паранойю и патологическую ревность. Она знает вещи, которых знать не должна. Неужели она шпионит за мной? Каким образом?

«Ну и кто тут похож на параноика? Не Дэвид ли?» – хочется мне подписать под его заметками.

Адель утверждает, что в инциденте с Джулией в цветочном магазине нет ее вины, но слишком много сходных случаев в прошлом. Никакие меры не приняты – нет доказательств. Джулия расстроена/напугана. Дружбе конец. Работе конец. Договорились, что никаких больше работ. Может, она сделала это, чтобы можно было на законных основаниях сидеть дома?

Адель как-то обмолвилась, что одно время работала в цветочном магазине. Видимо, это оно и есть. Но что произошло? Вспоминаю ежедневные телефонные звонки. Может, Дэвид срывал ее работу, чтобы не дать ей выбраться за пределы дома? Но что это за инцидент, о котором он упоминает? Что там произошло на самом деле? На основании этих записей никто и никогда не признал бы необходимость в ее принудительной госпитализации. Там нет ни каких-либо подробностей, ни данных официального освидетельствования, ни протоколов терапевтических сеансов. Возможно, он рассчитывает, что его репутация позволит ему использовать эти писульки против нее. Искусное очернение вместо обвинения в лоб, чтобы создалось впечатление, будто все это страшно его самого тяготит. Пролистываю папку дальше, к недавним записям, в процессе выхватывая глазами фразы, от которых кровь стынет у меня в жилах.

Психотический эпизод. Социопатические наклонности.

Я вижу сделанные им назначения, но суть произошедшего по-прежнему неясна. Одни намеки. Это заметки для частного использования, но у меня по-прежнему такое ощущение, что он пишет о незнакомой женщине. Это все не про Адель.

Марианна не будет выдвигать обвинений. Нет доказательств. Договорились переехать. Опять.

Марианной звали ту женщину из Блэкхита, про которую говорила Адель. Что же там произошло на самом деле? По всей видимости, Адель обнаружила, что он с ней встречается, и устроила скандал? Я представляю в этой ситуации себя, и меня начинает подташнивать. На месте этой самой Марианны легко могла оказаться я. Мне совершенно невыносима мысль, что Адели может стать известно о моем поведении. И не потому, что я считаю ее ненормальной, в чем бы там ни пытался Дэвид убедить окружающих, а потому, что она моя подруга. Мне невыносимо думать о том, что она может узнать, как я ее предала.

Вновь перечитываю фразу. Про «опять». Сколько раз они переезжали? Адель мне этого не говорила, и тут ничего на этот счет не сказано. Возможно, он хочет, чтобы, когда он в конце концов покажет кому-нибудь всю эту мерзость – возможно, доктору Сайксу, – все выглядело так, как будто он пытался защитить ее, но это стало невозможным. Пробегаю глазами последние страницы, но расшифровать его почерк не представляется возможным. Выхватываю пару слов, при виде которых сердце у меня едва не останавливается – «родители» и «имущество». Пытаюсь вычленить хоть какую-то крупицу смысла из бессвязных предложений, окружающих их, но ничего не выходит. Все это писалось в нетрезвом виде, я совершенно в этом уверена. Такое чувство, будто психически больной человек – автор этих записей, а не их предмет.

Последние две страницы почти пусты, но при виде нескольких фраз, которые на них написаны, кровь стынет у меня в жилах.

Приступ ярости на ровном месте после переезда. Пнула кошку. Размозжила ей голову. Убила ее. Слишком много совпадений.

И далее чуть ниже:

Как это расценивать? Как угрозу? Как способ что-то доказать? Сменил препараты. Сколько может быть случайных совпадений? И так ли они случайны?

На самой последней странице заполнена всего одна строчка, но я продолжительное время смотрю на нее.

Луиза. Что мне с ней делать?

Два дня до приезда Дэвида она прожила дома одна, и сама была удивлена, насколько комфортно себя ощущала. Привыкшей за время пребывания в Вестландз к постоянному присутствию других людей, первое время в одиночестве ей было не по себе, однако на ее душу оно подействовало целительно. Даже ночью, в тишине загородного поместья, когда легко можно было вообразить, что она последний человек на земле, она чувствовала себя спокойно. Она, впрочем, нигде и никогда не чувствовала себя оторванной от мира. По-настоящему – никогда. С ее-то способностями.

И тем не менее, пожалуй, все они в каком-то смысле были правы. Юность – лучшее лекарство. И Фейрдейл-Хаус кажется факсимильной копией ее прежнего дома. Вроде и прежний, но совсем не такой без ее родителей. Она даже нашла в себе силы заглянуть в их выгоревшие комнаты и забрать оттуда кое-какие безделушки: филигранную шкатулку для украшений, принадлежавшую ее матери, серебряные подсвечники, доставшиеся в наследство от бабушки, и прочие мелочи, с которыми у нее были связаны воспоминания. Фотографии, хранившиеся в коробке в нижнем ящике ее письменного стола, который каким-то образом уцелел во время пожара. Все они были сняты на дорогущую камеру ее отца и проявлены им собственноручно в их домашней фотолаборатории. Это было одно из его многочисленных хобби, которые он предпочитал отцовству. Тут ей лет около пятнадцати. А эта, на которой они с Дэвидом сидят на кухонном столе, снята совсем недавно. Хороший тогда был вечер. Ее родители пили и, видимо, потому были настроены к нему не так неодобрительно, как обычно. Редкий случай их совместного времяпрепровождения. Она убирает первую фотографию в коробку, а вторую оставляет себе.

Она отдает ее Дэвиду во время прогулки по поместью. Воздух, свежий и сырой, бодрит.

– Смотри, что я нашла, – говорит она, держа его под руку.

С самого своего приезда он какой-то притихший, и их воссоединение было почти неловким. Они бросились друг к другу с поцелуями, оба страшно радуясь встрече, но месяц, проведенный врозь, и пожар – все это по-прежнему стоит между ними, и после часа вымученной вежливой беседы о ее пребывании в Вестландз и о том, есть ли у нее все необходимое – хотя совершенно очевидно, что есть, к тому же, верный себе, Дэвид привез полный багажник еды, – она предложила ему пойти прогуляться.

Это было очень правильное решение. Он расслаблялся буквально с каждым шагом, и она выругала себя: не подумала, что атмосфера дома может действовать угнетающе и на него тоже. Он ведь был там в ту ночь. И доказательство тому – его никак не желающие заживать шрамы. К тому же, в отличие от нее, он помнит пожар. Она кладет голову ему на плечо, и они, сойдя с тропинки, углубляются в лес. С самого утра идет дождь, и земля, покрытая мхом и палой листвой, влажно чавкает под ногами, но это лишь придает всему происходящему налет волшебства и близости к природе.

– Я возьму ее с собой и вставлю в рамку, – говорит он. – Это был хороший день.

– У нас будет еще куча таких дней, – обещает она, обратив к нему улыбающееся лицо. – Целая жизнь. Как только мы поженимся. Давай сделаем это на Рождество! Когда ты сможешь вырваться на каникулы, а мне исполнится восемнадцать и никто не сможет больше нам ничего запрещать. – Она делает паузу. – Хотя никого, кто мог бы нам что-то запрещать, уже и так не осталось.

Он сжимает ее локоть. На него всегда нападает немота, когда речь заходит о серьезных материях, но она не против.

– Я тут подумал, может, взять на время академический отпуск, – говорит он. – Чтобы присматривать за тобой. Ну, пока ты не можешь никуда отсюда уехать.

Она смеется и ловит себя на том, что ей до сих пор кажется странным, что она способна смеяться, и ее охватывает тоска по Робу. Она любит Дэвида всем сердцем, но это Роб вернул ей способность смеяться.

– Это свело бы на нет весь смысл моего пребывания здесь в одиночестве. И вообще, ты не можешь так поступить. Ты ведь всегда об этом мечтал. И я так тобой горжусь! Я буду женой врача.

– Если я сдам все экзамены, – уточняет он.

– Ой, сдашь, куда ты денешься. Потому что ты гений.

И это действительно так. Она никогда не встречала никого, кто обладал бы таким же молчаливо гениальным умом.

Они ненадолго останавливаются, чтобы поцеловаться, и она чувствует себя так уютно и надежно в кольце его сильных рук. Мелькает мысль: возможно, их сердца строят крепкий фундамент для их будущего.

Наконец они отрываются друг от друга и идут дальше, пока не оказываются у заброшенного колодца. Он едва заметен на фоне коричнево-зеленых красок леса, старая кирпичная кладка покрыта мхом – пережиток давних времен. Давным-давно всеми забытый.

Адель опирается ладонями о стенку и заглядывает в темноту сухой и пустой шахты.

– Я представляла себе этот колодец, когда была в Вестландз. Представляла, как выплакиваю в него всю свою печаль, а потом замуровываю.

Это почти правда. Слово «представляла» не вполне отражает суть, но это максимум того, что она может сказать Дэвиду.

Он подходит к ней и обнимает за талию:

– Жаль, я не могу сделать так, чтобы тебе стало лучше.

– Ты все делаешь лучше.

И это не пустые слова. Может, в нем нет бесшабашности Роба, рядом с которым чувствуешь себя юной и безрассудной, но зато он надежный. А это именно то, что ей нужно. Хотя она и скучает по Робу, Дэвид – тот, кто ей по-настоящему нужен. Ее опора. Его часы по-прежнему болтаются у нее на запястье, и она вскидывает его.

– Ты все еще не можешь носить часы? – спрашивает она.

– Могу, но пусть лучше они останутся у тебя. Когда ты их носишь, у меня такое чувство, что я с тобой рядом.

– Ты всегда со мной рядом, Дэвид. Всегда. Я люблю тебя.

Она рада, что он не стал забирать у нее часы. Он, конечно, будет навещать ее по выходным, когда сможет, но эти часы – они как он сам. Надежные. Крепкие. Ей приятно чувствовать на запястье их тяжесть. Ей нужен какой-то якорь. Может быть, когда-нибудь она даже расскажет ему зачем. Откроет правду о той ночи, когда случился пожар. Может быть. Может быть, когда они станут старыми и седыми и он научится видеть в мире больше мистического, чем способен увидеть сейчас.

В воздухе незаметно разливается прохлада, и внезапно начинает накрапывать дождь, с глухим шорохом стуча по листьям деревьев. Это скорее легкая морось, чем ливень, но они поспешно возвращаются обратно и устраивают себе пикник из разнообразной снеди, распив под это дело бутылку вина, привезенную из города Дэвидом, после чего заваливаются в постель в гостевой комнате. Адель пока еще не готова вернуться в свою спальню. Она напоминает ей о прошлом. Слишком много вещей напоминают ей о прошлом.

– Надо будет продать этот дом, – говорит она, когда они, оторвавшись наконец друг от друга, разморенные, лежат в темноте. Ее пальцы осторожно скользят по нежной кожице, затянувшей шрамы на его руках. Интересно, сильно ли они еще болят? Дэвида бесполезно об этом спрашивать. – После того, как поженимся.

– Жизнь с чистого листа, – говорит он.

Ему хочется здесь задерживаться ничуть не больше, чем ей, и вообще, к чему им на двоих такой огромный дом? Ее отцу он нужен был исключительно для того, чтобы тешить свое самолюбие.

– Жизнь с чистого листа, – отзывается она дремотно, уже соскальзывая в сон вслед за ним.

Сегодня она не станет вызывать вторую дверь. Пока еще она к этому не готова. Сегодня ради разнообразия дверь будет только первая. Она хочет увидеть во сне их совместное будущее. Картину их идеальной жизни.

– Поскольку ты не отвечала на мои сообщения, я решила заскочить к тебе в офис сюрпризом и вытащить куда-нибудь пообедать, – говорит Софи, впархивая в мою квартирку с Эллой в кильватере. – Но сюрприз ждал меня саму, когда Сью сказала, что ты уволилась. Что там у тебя происходит?

Только ее мне сейчас не хватало. После моих ночных приключений я так толком и не смогла уснуть, и нервы у меня на пределе. Утром я написала Адели, что мне нужно с ней увидеться, но ответа на свое сообщение так и не получила, и теперь переживаю, что Дэвид нашел телефон. Иначе почему она мне не ответила, если он на работе?

Софи стаскивает куртку и бросает ее на диван.

– Только не говори, что ты уволилась из-за него. Скажи, что ты последовала моему совету и послала к черту их обоих? Пожалуйста, скажи мне это.

– Тетя Софи! – Адам выскакивает из своей комнаты и обхватывает ее за ноги. – Элла!

Элла – ангельский, не от мира сего ребенок, который на моей памяти ни разу, кажется, не повторил ни единого слова из цветистого лексикона родителей. Не то что Адам – при нем я изо всех сил стараюсь не сквернословить, но он все равно каким-то образом умудряется набраться от меня нецензурщины. Если шестилетка может быть безнадежно в кого-то влюблен, я готова поручиться, что Адам влюблен в Эллу.

– Я ездил во Францию на месяц! И у меня будет братик или сестричка! У Лизы в животе малыш!

Он впервые при мне упоминает о злополучной беременности – я вообще не знала, что он в курсе, – но, обычно чуткий ко всему, что может расстроить его маму, сейчас он забывает обо всем от возбуждения.

– У Иэна будет еще ребенок? Ты ничего об этом не говорила, – замечает Софи.

Судя по голосу, она слегка задета за живое. Я пожимаю плечами:

– Не хотела прерывать твои нотации.

Упоминание о намечающемся ребенке все еще цепляет меня, но мне не хочется, чтобы она это видела. Выпроваживаем детей в комнату Адама поиграть, выдав каждому по пакетику со сладостями, принесенными Софи, а сами, прихватив бутылку вина, отправляемся на балкон.

Она закуривает сигарету и протягивает мне пачку, но я показываю ей мой электронный суррогат:

– Я вроде как бросила.

– Ух ты, молодец какая. Мы с Джеем все тоже хотим перейти на них. Ну, может, когда-нибудь. Ну, – она устремляет на меня взгляд, держа в одной руке бокал вина, а в другой сигарету, – давай, выкладывай. Что случилось? Ты похудела. От нервов или целенаправленно?

– И то и другое.

И, вопреки всем своим решениям, я все ей вываливаю. Я не нахожу себе места от тревоги, и возможность с кем-то поделиться кажется таким облегчением. Она внимательно меня слушает, практически не перебивая, но я понимаю, что зря разоткровенничалась: ее лицо мрачнеет, а морщины, которые она старательно маскирует челкой, прорезают ее лоб еще глубже. Она смотрит на меня с таким выражением, как будто не верит своим ушам.

– Да, ничего удивительного, что ты вылетела с работы, – подытоживает она, когда я наконец умолкаю. – А чего ты хотела? Ты завела дружбу с его женой, а ему ничего не сказала? – Она явно раздосадована. – Кто так делает? Я же сказала тебе тогда по телефону, ты не сможешь усидеть на двух стульях.

– Я и не собиралась. Все само так получилось.

– То есть впустить его в квартиру и спать с ним на постоянной основе после того, как ты уже подружилась с ней, – это, по-твоему, называется «само так получилось»? И эта безумная вылазка в его офис тоже «сама получилась»?

– Ну разумеется, это не само так получилось! – рявкаю я.

Она разговаривает со мной таким тоном, будто я какой-то неразумный подросток. С ее-то послужным списком я рассчитывала на большее понимание.

– Да и вообще, дело не в этом. Я беспокоюсь за нее. А вдруг он пытается от нее избавиться? Их семейная жизнь – это полный дурдом, и вся эта история с таблетками и контролем над деньгами…

– Ты понятия не имеешь, что на самом деле представляет собой их семейная жизнь, – обрывает она меня. – Ты им свечку не держала. И кстати, Джей тоже распоряжается всеми нашими деньгами, и я совершенно уверена, что у него нет в отношении меня никаких коварных намерений.

– Да, но ты не богатая наследница, – бормочу я, подавив желание напомнить ей, что все их деньги – это на самом деле деньги Джея, потому что сама она никакого заметного вклада в семейный бюджет не вносит. – Это совсем другое дело.

Она с задумчивым видом затягивается.

– Ты спишь с этим чуваком, а ты уже сто лет ни с кем не спала, так что ты, похоже, действительно на него запала. Как вышло, что во всей этой истории ты на ее стороне? Ты уверена, что тобой движет не чувство вины и не попытки ее загладить?

Она хорошо меня знает, этого у нее не отнимешь.

– Может, отчасти оно и так, но факты свидетельствуют против него. И если бы ты познакомилась с ней, ты тоже бы так считала. Он такой угрюмый. Настоящий бирюк. А она так его боится. Она такая милая и хрупкая.

– Хрупкая? – Софи вскидывает безупречно выщипанную бровь. – Или чокнутая?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты втираешь мне про таблетки и все такое прочее, считая, что он делает с ней что-то ужасное, но что, если у нее и в самом деле не все дома? Такую возможность ты не рассматривала?

– Там действительно серьезные таблетки.

Она пожимает плечами:

– Так, может, у нее серьезно не все дома.

Я упрямо качаю головой:

– Если бы она была чокнутая, я бы это заметила. Это так или иначе проявилось бы. Мы много времени проводили вместе.

– Ну да, чокнутых же сразу видно. Ты расскажи это тем, кто знал Теда Банди или любого другого маньяка-убийцу. Я просто хочу сказать, что, возможно, ты делаешь из мухи слона. Видишь то, чего на самом деле нет.

– Возможно.

Я ни на миг в это не верю, но не вижу никакого смысла убеждать в этом Софи дальше. Я знаю, что склонна преувеличивать, но только не в этом случае. Лучше бы она вообще не приходила! Судя по всему, у нее мелькает ровно такая же мысль. Я вижу, что она относится ко мне с легкой жалостью, как будто ее огорчает, что я не способна даже получить удовольствие от романа, как нормальный человек.

– Возможно, на самом деле причина в Иэне, – осторожно замечает она. – Ну, в том, что у него будет еще один ребенок. Тебе наверняка сейчас нелегко.

– Ты считаешь, что я выдумываю проблемы в семейной жизни Дэвида и Адели, потому что мой бывший обрюхатил свою новую пассию? – огрызаюсь я.

Вернее было бы сказать, рычу.

«Да пошла ты, – думаю я про себя, внезапно разозлившись. – Шла бы крутить свои пошлые романчики. Я не брошу Адель. Не дождутся».

– Ты считаешь, что я придумала это досье, которое нашла у Дэвида в столе? И таблетки тоже?

Мы долго сверлим друг друга взглядом, не говоря ни слова.

– Нет, разумеется, – произносит она наконец. – Я беспокоюсь за тебя, вот и все. Ладно, – неубедительно смотрит на часы она. – Мне пора. Вечером грозилась зайти мама, надо еще придумать, что бы такого приготовить.

Недопитая бутылка вина по-прежнему стоит у наших ног, и я совершенно уверена, что Софи говорит неправду. Даже не знаю, какие чувства у меня это вызывает. Одиночество. То, что я никому не нужна. Опустошенность. Злость на нее.

– Я люблю тебя, Лу, – говорит она, когда они с Эллой уже стоят на пороге. – Только не лезь ты в их дела. Ничего нет хуже, чем лезть в чужую семейную жизнь. Ты перешла уже все границы. Ты и сама это знаешь. Плюнь на все это. Оставь их в покое. Живи своей жизнью.

– Я подумаю. Обязательно. Честное слово.

– Вот и славно, – с полуулыбкой отвечает мне она.

Так и вижу, как она в красках расписывает наш сегодняшний разговор Джею: «Ты не представляешь себе, что учудила Луиза! Надо же было до такого додуматься! Бедная дуреха!»

Я улыбаюсь в ответ им с Эллой, но внутренне скрежещу зубами.

Наблюдаю, выжидаю, учусь, практикуюсь. Мои дни заполнены, как никогда на моей памяти, и это восхитительно. Когда Дэвид наконец является домой, на мне туфли на высоком каблуке, подходящие к наряду. Приятно принарядиться и почувствовать себя красивой женщиной. Кожа на правой ноге между пальцами лопнула и покрыта струпьями, но боль, которую причиняет мне каждый шаг, абсолютно того стоит, точно так же как и усиливающийся зуд. Это напоминание о том, что я все контролирую. Они помогают мне удержать контроль. Как бы там ни было, новое умение освоено. Можно приступать к этой части моего плана, и я радуюсь, что наконец-то могу отделаться от восторженного мозгляка Энтони.

Ситуация начинает развиваться стремительно. Луиза, мой маленький терьер, ухватилась за косточку, подкинутую мной, и я знаю, что она ее не отпустит. Мне очень любопытно посмотреть, куда это ее заведет, как она разыграет мою игру. Я не могу целиком и полностью контролировать то, как все будут вести себя в сложившихся обстоятельствах, но тем оно и интересней. Я делаю ставку на личность каждого из них, и пока что ни Дэвид, ни Луиза не обманули моих ожиданий. Дэвид, может, и специалист по человеческим душам, зато я знаю, что движет людьми. И умею приспосабливаться.

Из кухни доносятся восхитительные запахи; он подходит и останавливается в дверях. На ужин у нас сегодня домашняя паста карбонара с салатом аругула, и я лично намереваюсь воздать ей должное, даже если он к ней не притронется. Он стоит, прислонившись к косяку, но не переступая порога. Вид у него кошмарный. Если так будет продолжаться дальше, его репутация в клинике будет необратимо испорчена.

– Я смотрю, ты все изображаешь степфордскую жену.

Он произносит эти слова с улыбкой, со свойственным ему извращенным юмором. Он смеется надо мной, над моими нарядами, над моей стряпней и над всеми моими усилиями. Я изображаю обиду. Я испытываю обиду. Он уже больше даже не делает вид, что любит меня.

– Тебе стоило бы что-нибудь съесть, – замечаю я.

И мысленно добавляю: «Вместо того чтобы получать всю необходимую норму калорий из алкоголя».

– Адель, чего ты хочешь? На самом деле? – Он смотрит на меня с пьяным презрением. – Ради чего все это? Эта тюрьма, в которой мы живем?

Он заметно пьян, и впервые за долгое время я вижу в нем подлинную, неприкрытую агрессию.

– Я хочу быть с тобой.

Это чистая правда. Моя вечная правда.

Он смотрит на меня долгим взглядом, как будто пытается понять, что происходит у меня в голове, кто я на самом деле и какой новый ярлык можно на меня навесить, чтобы стало понятней – шизофреничка, социопатка, одержимая, просто окончательно чокнутая. Потом его плечи поникают от бессилия и отсутствия ответа.

– Я хочу развода, – говорит он. – Хочу положить этому конец. Всему этому.

Мог бы и не уточнять. Мы оба отлично понимаем, что он имеет в виду. Прошлое необходимо выкопать и похоронить, как полагается. Прошлое. Тело. Он уже говорил это прежде, но на этот раз у меня нет такой уверенности в том, что он передумает, когда протрезвеет, несмотря на все то, что я могу сделать. Несмотря на то, что я могу уничтожить его, если начну говорить.

– Если хочешь освежиться, ужин будет готов через десять минут, – говорю я.

Мое будничное поведение выбивает его из колеи куда эффективней, чем любые словесные угрозы.

– Ты ведь знала, кто она такая? – Он ненавидит меня. От него буквально разит этой ненавистью, сильнее даже, чем жалостью к самому себе. – Луиза. Ты знала это, когда знакомилась с ней.

Я озадаченно хмурю лоб:

– С чего вдруг это все? Откуда мне было знать, что она твоя пациентка?

Я вновь употребляю против него его же собственную ложь.

– Ты всегда все знаешь. Как тебе это удается?

Он произносит это с ожесточением, но все равно его голос звучит слабо. Жалобно. Это совершенно не мой Дэвид.

– Ты несешь какую-то ерунду. – Изображаю на лице тревожную озабоченность. – Ты что, пил? Ты же обещал, что не будешь столько пить. Ты дал слово!

– Адель, играй в свои игры. Играй. Я сыт по горло. Мне уже все равно. И ужин твой паршивый я есть не буду.

Последнюю фразу он произносит, уже поднимаясь по лестнице на второй этаж. Что стало с человеком, в которого я влюбилась? Как глубоко он спрятан в теле этого пошатывающегося позорища? Я знаю, что он ходил к ней. Чтобы предостеречь. Он в самом деле ее любит, что, разумеется, с одной стороны, меня радует, а с другой – вызывает желание взять один из наших дорогущих кухонных ножей, подняться наверх и вырезать его мерзкое неблагодарное сердце. Давлю в себе это желание. Я никогда не смогу причинить зло Дэвиду, и я это знаю. Это крест, который мне придется нести.

Да и вообще, Луиза восприняла его предостережение как угрозу, потому что она на моей стороне. Она видит мою правду. Во всяком случае, пока. Я так и не ответила на ее сообщение, и отвечать не собираюсь. Мне нужно, чтобы она появилась здесь завтра. Чтобы она нашла меня. Это будет еще одна вещь, которую она должна понять, прежде чем сможет сложить воедино все части нашей печальной истории. Не зря же говорится, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Вот я и собираюсь кое-что ей показать. Завтра она получит очередную хлебную крошку в череде других таких же, которые в результате должны привести ее туда, куда мне нужно. Она – моя маленькая заводная куколка, движущаяся в том направлении, куда я ей укажу.

Господи, до чего же я люблю Луизу. Почти так же сильно, как Дэвида. А после того, как я поделюсь с ней своей историей, она будет его ненавидеть. Против воли я думаю: он этого заслуживает.

Дождь льет как из ведра, настоящие потоки низвергаются с неба, обложенного плотными серыми тучами, когда я закидываю Адама в летнюю группу пребывания. Погожим денькам пришел конец, и хотя холода еще не наступили и осенний ветер не швыряет мне в лицо капли дождя, это, кажется, предсмертная агония лета. На носу уже сентябрь. Адам чмокает меня на прощание и бежит в группу, мой уверенный в себе дружелюбный малыш, привычный к этому ритуалу. Я не стала говорить ему, что не иду на работу. Вместо этого я сказала, что брала пару дней отгула, чтобы побыть с ним, а теперь все возвращается в обычную колею. Едва ли это отложилось у него в голове. Ему шесть лет, для него все дни похожи один на другой, но скоро он увидится со своим папашей, а я пока не готова объясняться с Иэном, если он ляпнет, что мамочка не ходит на работу.

Захожу в «Косту» и устраиваюсь за стойкой у окна, сквозь запотевшее стекло глядя на людей, спешащих куда-то под дождем по Бродвею. Они бегут, опустив головы, со своими зонтами наперевес, время от времени зацепляясь ими за чужие такие же зонты, точно антилопы рогами. Я уже успела обжечь язык огненно-горячим кофе и нетерпеливо поглядываю на часы, дожидаясь того момента, когда, по моим расчетам, можно будет идти. У меня нет твердой уверенности, что Дэвид сейчас на работе. Я попыталась проверить его расписание через сервер, но мой логин больше не работает. Видимо, этот мерзавец лишил меня доступа к системе. Но я все равно полна решимости пойти к ним домой. Мне необходимо увидеть Адель. Она так и не ответила на мое сообщение, и я беспокоюсь за нее. Если он дома, плевать. Может, я признаюсь ей во всем. Может, это подтолкнет ее наконец сделать решительный шаг. Да, ее я тоже потеряю, но по крайней мере она будет свободна.

В десять я, перепоясав чресла, выхожу. Ее машина стоит перед домом, значит, она еще не успела уехать в спортклуб, если вообще еще туда ходит. С гулко бьющимся сердцем нажимаю кнопку звонка. Слышу, как он звучит за дверью, громкий и солидный. Стою и жду, пытаясь разглядеть за стеклом хоть какой-то намек на движение, но дом кажется вымершим. Снова нажимаю кнопку, на этот раз держу дольше. По-прежнему глухо. Да где же она? В саду в такую погоду делать нечего, и потом, я знаю, что звонок там тоже слышно. Делаю третью попытку, на этот раз зажав кнопку чуть ли не на десять секунд. По крайней мере, теперь я могу быть точно уверена, что Дэвида дома нет. Если бы был, он уже кричал бы на меня с крыльца.

Дверь по-прежнему крепко заперта. Может, Адель выскочила в магазин? Да, но не в такой же дождь? Если бы ей что-то понадобилось, она наверняка села бы в машину и доехала бы до крупного супермаркета. Оставляю зонтик у двери и, сойдя с крыльца, подхожу к большому эркерному окну, прикладываю ладони к вискам и пытаюсь разглядеть, что делается внутри. Это кабинет Дэвида, поэтому я не рассчитываю увидеть ничего интересного, но в углу, у книжного шкафа, в кресле сидит Адель. Она как-то странно скособочилась, одна ее рука свисает с подлокотника, и лишь выступающие боковины старомодного кожаного кресла не дают ей вывалиться. Стучу по стеклу.

– Адель! Это я! Проснись!

Она никак не реагирует. Сидит совершенно неподвижно. Как она может меня не слышать? Стучу громче, повторяя ее имя и одним глазом следя, не наблюдает ли за мной кто-нибудь из любопытных соседей, которые могут обмолвиться о моем приходе «этому милому доктору из соседнего дома». Безрезультатно. Видимо, он заставил ее принять эти чертовы таблетки перед тем, как уйти на работу; это единственное, что приходит мне в голову. Может, она приняла слишком большое количество? Может, у нее обнаружилась побочная реакция? Черт, черт, черт.

Оглядываюсь на дверь. Мокрые волосы облепили лицо, и струйки холодной воды затекают под воротник куртки, так что я дрожу и ежусь. На глаза мне попадается большой вазон для цветов. Ключи! Расковыриваю раскисшую землю, пока, углубившись на несколько дюймов, не замечаю серебристый блеск. Есть! Нижний замок не закрыт, так что, по крайней мере, Дэвид не запирал ее в доме, как я подумала поначалу. Вставляю ключ в замочную скважину, поворачиваю его и оказываюсь внутри.

Бросаюсь в кабинет, оставляя влажные следы на безупречном паркете, но мне все равно. Мне все равно, если Дэвид узнает, что я была здесь. Я сыта им по горло.

– Адель, – говорю я, осторожно тряхнув ее за плечо. – Адель, очнись, это я!

Ее голова безвольно падает на грудь, и на один кошмарный леденящий миг меня пронзает мысль, что она мертва. Но потом я вижу, что ее грудь еле заметно вздымается. Я хватаю ее за руку – пальцы холодные. Сколько она тут просидела?!

– Адель! – рявкаю я. – Очнись.

Ноль реакции. Принимаюсь растирать ее ладонь, но уже подозреваю, как бы мне не пришлось дать ей пощечину или применить еще какую-нибудь решительную меру. Звонить в скорую? Или попытаться вызвать у нее рвоту? Снова трясу ее, на этот раз гораздо сильнее, и на миг мне кажется, что все без толку. Но потом Адель распрямляется в своем кресле, стискивая подлокотники. Хватает ртом воздух, словно утопающая, и ее глаза распахиваются.

Это выглядит так похоже на сцену из фильма ужасов, что я едва не шарахаюсь от нее.

– Черт побери, Адель!

Она смотрит на меня, как будто в первый раз видит, потом моргает. Ее напряженное тело слегка расслабляется, и она принимается озираться по сторонам, все еще судорожно хватая ртом воздух.

– Луиза? Что ты здесь делаешь?

– Я воспользовалась твоими ключами. Ты не открывала дверь, и я увидела тебя в окно. С тобой все в порядке?

– Ты вся мокрая, – говорит она, все еще явно не вполне соображая, что происходит. – Нужно дать тебе полотенце.

– Я в полном порядке. А вот твое состояние меня беспокоит. Сколько таблеток ты приняла сегодня утром?

– Всего одну. Я… – Она хмурится, собираясь с мыслями. – Я решила заглянуть сюда еще раз, думала, вдруг найду что-нибудь… не знаю что. Потом вдруг почувствовала себя ужасно усталой и присела в кресло.

– Я уже думала, ты концы отдала, – говорю я со смешком: нервное напряжение требует разрядки. – В общем, досье, которое он ведет на тебя, хранится совсем не здесь.

Она фокусирует на мне взгляд:

– Что?

– Оно у него в офисе. Я пошла туда и посмотрела. Но сначала, – беру ее под локоть и помогаю подняться, – тебе нужно выпить кофе.

Мы сидим в кухне, грея руки о чашки с кофе, и я под шум дождя, все так же барабанящего в окно, рассказываю ей о своей находке. Излагаю медленно и негромко, чтобы она ничего не упустила.

– Загвоздка в том, – говорю я после долгого молчания, которое повисает после того, как я заканчиваю свой рассказ, – что он ведет эти записи уже лет десять. Я думала, может, он хочет объявить тебя недееспособной, чтобы оставить себе твои деньги, но тогда все должно было начаться относительно недавно. Не мог же он планировать все это с самого начала. Или мог? Что-то тут не сходится.

Адель смотрит прямо перед собой, и на ее лице написана печаль.

– Все прекрасно сходится, – произносит она наконец. – Он подстраховывается.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня действительно были кое-какие проблемы в юности, после того как погибли мои родители, после Вестландз, но это не из-за этого. Он ведет это досье не из-за этого. Все дело в Робе.

Я в замешательстве хмурюсь:

– А что такое с Робом?

– Он подстраховывается на тот случай, если я решусь озвучить мои подозрения по поводу того, что с ним случилось. И кому тогда все поверят? Уважаемому доктору или его чокнутой жене?

– Ничего не понимаю. – Это совершенно новый поворот в их ненормальной семейной жизни. – Что случилось с Робом?

– Роб – это наш негласный секрет, – произносит она, потом тяжело вздыхает.

В кресле она кажется совсем маленькой, какой-то поникшей, как будто пытается съежиться и исчезнуть. Она тоже стала тоньше. Истаяла.

– Я хочу кое-что тебе показать, – говорит она.

Потом поднимается и ведет меня за собой по лестнице.

Сердце у меня готово выскочить из груди. Неужели я наконец узнаю, на чем держится их брак, в котором я уже увязла с головой? Иду за ней в главную спальню, просторную, с высоким потолком и примыкающим к ней санузлом. Вся обстановка тут подобрана с большим вкусом: от кованой кровати, крепкой и широкой, явно купленной в дорогом магазине, а не в сетевом, и до комплекта постельного белья из египетского хлопка, своим коричневым цветом оттеняющего оливковую зелень стен и богатую текстуру деревянного пола. Через свободное пространство стены за комодом от пола до потолка тянутся три широкие полосы различных оттенков зеленого. Моего вкуса никогда на такое не хватило бы.

– Когда мы сюда въехали, тут все было цвета магнолии. Ну или что-то вроде сливочно-белого. – Она с задумчивым видом обводит взглядом стены. – Я выбрала эти оттенки, чтобы испытать его. Это цвета леса в поместье моих родителей. Мы туда больше не ездим. Ни разу не были с тех времен, когда я жила там после выписки из Вестландз. После того, как Роб приехал меня навестить.

Она проводит кончиками пальцев по стене, как будто это древесная кора, а не прохладная штукатурка.

– Дэвид наотрез отказывается продавать поместье, хотя оно просто простаивает, пустое и всеми забытое. – Она произносит это негромко, обращаясь настолько же к себе самой, насколько и ко мне. – Думаю, отчасти поэтому он не хочет возвращать мне обратно право распоряжаться моими деньгами. Он знает, что я избавлюсь от поместья. А это для него слишком большой риск.

– Что случилось с Робом? – спрашиваю я с бешено колотящимся сердцем.

Она оборачивается ко мне, ангельски прекрасная со своими широко распахнутыми глазами, и роняет ответ с таким видом, как будто в мире нет ничего более естественного:

– Думаю, Дэвид его убил.

Произнесенные вслух, эти слова, существовавшие прежде в виде разве что смутно витавшего в моем мозгу подозрения, едва не сшибают меня с ног.

Дэвид. Убийца? Неужели такое возможно? Отступаю назад и, наткнувшись на край кровати, с размаху опускаюсь на нее.

«Думаю, Дэвид его убил». Чувствую себя точно так же, как когда Иэн сообщил мне, что Лиза беременна, если не во много крат хуже.

– Роб приехал погостить, – продолжает Адель. – Ему было ужасно плохо у его кошмарной сестры, он написал мне, и я настояла, чтобы он приехал в Перт. Он был ко мне так добр. Это он вернул меня к жизни. Мне хотелось помочь ему в ответ. Может, дать ему немного денег, чтобы он мог начать новую жизнь подальше от того ужасного места, где вырос. Мне было очень хорошо рядом с ним. Он был такой, Роб. Рядом с ним было хорошо. Рядом с ним ты чувствовал себя особенным. Я предложила Дэвиду, что, после того как мы поженимся, Роб какое-то время поживет с нами. Только пока у него все не наладится. Дэвиду эта идея не понравилась. Он ревновал меня к Робу. Дэвид всегда заботился обо мне, но в Вестландз Роб взял эту роль на себя. Он подозревал, что нас связывает нечто большее, чем просто дружба, хотя я твердила ему, что это не так. Я любила Роба, но не в том смысле. Думаю, он тоже не любил меня в том смысле. Мы с ним были как брат и сестра.

Я с замирающим сердцем жадно ловлю каждое ее слово.

– И что было дальше?

Во рту у меня сухо, как в пустыне Сахара, и я едва выдавливаю из себя эти слова.

– Дэвид приехал на выходные, когда гостил Роб. Я думала, что после того, как они узнают друг друга поближе, все наладится. Думала, что раз я люблю их обоих, этого будет им достаточно, чтобы тоже полюбить друг друга, пусть они были очень разные. Господи, надо же было быть такой наивной. Роб старался изо всех сил – вел себя просто идеально для своего необузданного характера, – но Дэвиду все было не так. В субботу он, казалось, немного оттаял, так что Роб сказал мне идти спать и оставить их наедине. Он думал, может, если они пообщаются как мужчина с мужчиной, отношения у них наладятся.

Она снова устремляет взгляд на стены, выкрашенные в цвета лесной зелени; ее взгляд скользит по ним, словно на них написано прошлое.

– Когда я проснулась, Роба уже не было, – продолжает она. – Дэвид сказал, что он решил уехать, и я сперва подумала, что Дэвид откупился от него. Но это показалось мне нелогичным. Я уже предлагала Робу деньги, да и не согласился бы он за взятку перестать быть моим другом. Он был не такой. Он рассмеялся бы в лицо в ответ на такое предложение. Иногда, когда я размышляю обо всем этом, я думаю, может, он решил вызвать Дэвида на разговор про мои деньги. Может, он потребовал вернуть их мне обратно. Он обещал не затрагивать эту тему, но кто знает? Может, он меня не послушал. Может, это спровоцировало у Дэвида одну из этих его ужасных вспышек. Может, они подрались, и все вышло из-под контроля. Единственное, что я знаю наверняка, – это что Роб никогда не уехал бы, не попрощавшись.

– Ты уверена? – спрашиваю я, пытаясь отыскать хоть какое-то рациональное объяснение этой истории, которое не включало бы убийство моим женатым любовником своего соперника. – То есть, я имею в виду, может, они поругались или даже подрались и Роб решил, что ему лучше будет уехать. Это же возможно?

Адель качает головой:

– Роб спрятал в конюшне свой запас наркотиков и ту самую тетрадь. Я нашла их, только когда мы с Дэвидом уже были женаты, но Роб никогда в жизни не уехал бы, не взяв наркотики. Особенно если он был на взводе. Он захотел бы вмазаться.

– А ты никогда не спрашивала Дэвида об этом?

– Нет. Мы очень быстро поженились, где-то примерно через месяц после того, как я в последний раз видела Роба, и Дэвид за это время очень изменился. Стал более замкнутым. Вел себя со мной холодней. Потом я обнаружила, что беременна.

Ее глаза наполняются слезами, которые почему-то не спешат пролиться, и я погружаюсь в кошмар, в который превратилась вся ее жизнь.

– Я была так счастлива. Так счастлива. Но Дэвид заставил меня сделать аборт. Сказал, у него нет уверенности, что это от него. После этого у меня случился небольшой срыв, – думаю, меня подкосили мои страхи относительно судьбы Роба, к тому же я еще не до конца оправилась после гибели родителей, а аборт стал последней каплей. Мы переехали из Шотландии в Англию, и тем дело закончилось. Дэвид смягчился и заботился обо мне, но наотрез отказался продавать поместье.

– Ты думаешь, что Роб до сих пор где-то там? – спрашиваю я, потерянная в их прошлом и раздавленная нашим настоящим. – Где-то на территории поместья?

Она какое-то время стоит совершенно неподвижно, потом кивает:

– Роб никогда бы не исчез с концами без предупреждения. Никогда. У него была только я. Он дал бы о себе знать. – Она присаживается на край кровати рядом со мной. – Если бы был все еще жив.

После этого мы обе еще долго не произносим ни слова.

Она настаивает на том, чтобы задержаться и, очевидно, еще немного поговорить об этом. Она потрясена, я вижу это, но ее мозг лихорадочно работает. Ее любопытная, не знающая покоя голова. Щелк, щелк, щелк. Шестеренки в ее мозгу крутятся постоянно. Когда она спрашивает, почему я никогда не искала Роба, я беспомощно пожимаю плечами и говорю, что не хотела ничего знать. Я любила Дэвида и вышла за него замуж. Я была совсем девочкой. Он был моей тихой гаванью. И как только у нее хватает сил сдержаться и не надавать мне оплеух, потребовав перестать быть размазней и взглянуть фактам в лицо? На ее месте мне бы очень этого хотелось, слушая мой бесхарактерный лепет. Я говорю ей, что устала и не хочу об этом говорить, и вижу на ее лице жалость. Она утихомиривается.

Спровадить ее оказывается легче легкого. Стоит мне обмолвиться, что скоро будет звонить Дэвид, а потом я хочу пойти прилечь, как она кивает и обнимает меня, крепко сжимая в своих похудевших и окрепших руках, но я вижу, что она уже обдумывает, что предпринять дальше. Как она может помочь мне, или самой себе, а впрочем, это не важно. Если результат будет один и тот же, кому какая разница?

Дэвид в условное время не звонит; еще одно подтверждение тому, что вчера он говорил серьезно. Он умывает руки в том, что касается меня. Может, даже подталкивает меня исполнить мою угрозу. Бедняжка. Он в полном тупике.

Завариваю себе мятный чай, поднимаюсь на второй этаж, ложусь на кровать прямо поверх прохладного на ощупь покрывала и устремляю взгляд в потолок. Учитывая все обстоятельства, я само спокойствие. Жизнь еще вполне может подкинуть какой-нибудь сюрприз, а мне приходится всецело полагаться на Луизину способность отыскать и сложить вместе части головоломки, которые я выкладываю перед ней. Она должна в нужный момент осознать значение событий этого утра. Если этого не произойдет, мне придется искать другой способ донести это до нее. И тем не менее жизнь лучше, когда она интереснее. Я испытываю удовлетворение.

Сказать что-то человеку всегда недостаточно. Я сказала Луизе, что, по моему мнению, Дэвид сделал столько лет назад, но слова лишены реального веса. Лишенные материального подкрепления, они остаются пустым сотрясением воздуха. Написанные на бумаге, они, пожалуй, становятся чуть более весомыми, но даже тогда люди редко доверяют друг другу настолько, чтобы не испытывать сомнений. Никто и никогда не бывает о другом человеке настолько хорошего мнения.

Чтобы поверить в истинность чего-либо, нужно эту веру выстрадать. Нужно выпачкать руки и обломать ногти. Нужно докопаться до правды. По крайней мере, до нашей с Дэвидом правды. Ее невозможно понять, просто услышав рассказ о ней. Придется провести Луизу сквозь огонь, чтобы она смогла выйти из него очистившейся и поверившей. Если я хочу, чтобы Дэвид наконец освободился от бремени своей совести, она сначала должна взвалить это бремя на себя. Правда должна исходить от нее. Она должна донести ее до него.

Тогда, и только тогда эта правда развяжет им руки.

…Я дождусь, когда Эйлса уснет или будет валяться в отключке вместе со своим колченогим Гэри, и свалю. Пошли они к черту со своей убогой квартиркой и со своей убогой жизнью в этой убогой дыре. Вонючий Пилтон[3]. Можно подумать, свет на нем клином сошелся. Может, для них это и так. А я так жить не собираюсь. Ничего удивительного, что я вмазался первым же делом, как только вернулся сюда. А что они думали – что после реабилитационного центра и прочей туфты занюханный Вестландз волшебным образом на меня подействует? Идиоты. Мрази тупые. Они все тупые мрази, и я физически чувствую, как их грязь пытается ко мне прилипнуть. Они даже не расстроятся, когда я свалю. Еще небось порадуются. А уж как они будут рады, когда обнаружат, что я прихватил с собой все их бабло, ха-ха-ха. Я не могу явиться к Адели с пустыми руками, а они сегодня как раз получили пособия. Было ваше, стало наше.

Просто не верится, что я уже совсем скоро ее увижу. В мой серый мир снова вернутся краски. Я ей толком ничего и не писал. Не хотел рисковать нарваться на отказ. Каково мне было бы. Я не привык испытывать ни к кому никаких чувств и ждать ответных чувств от других. Я не привык ни о ком беспокоиться. Если бы у меня не было двери из снов и возможности видеть ее по ночам таким образом, наверное, я бы уже рехнулся. Когда мы прощались, я шутил и смеялся, но она видела, что мне грустно. Ей тоже было грустно, однако при всем при том, как бы она ни пыталась скрыть это от меня, ей не терпелось поскорее очутиться на воле. У нее есть жизнь, у нее есть деньги, у нее есть Дэвид. А у меня есть только обшарпанная комнатушка в квартире моей тупой сестры в убогой социальной развалюхе в паршивом районе Эдинбурга.

Но теперь я свободен! Я поймаю попутку или сяду на поезд до Перта, а там она сказала взять такси, а она заплатит. Она скучает по мне, я знаю это. Это радует меня больше всего. Я снова научил ее смеяться. Со мной она другой человек. Она говорит, что мне придется познакомиться с Дэвидом, потому что он время от времени приезжает на выходные из своего универа. Она считает, что мы с ним найдем общий язык, но сдается мне, единственное, что у нас с занудой Дэвидом есть общего, – это то, что мы оба совершенно в этом не уверены. Я ему там не нужен. Я бы на его месте не был мне нужен. Но ради нее я попытаюсь. К тому же он ведь не все время будет там торчать. Уж пару-то дней я смогу попритворяться, что он мне нравится, если это доставит Адели радость. Я могу даже попытаться не вмазываться, пока он там. Я не позволю мыслям о Дэвиде испортить мне настроение. Завтра я снова увижу Адель! К черту, старая жизнь, привет, новая! Адель, Адель, Адель! Мои ворота к счастливому будущему!

Больше в тетради записей нет; все, что Роб написал дальше, вырвано. Чьих это рук дело? Дэвида? Может, там было что-то, способное изобличить его? Мозг у меня уже готов воспламениться, он работает так лихорадочно, что кажется, из ушей сейчас пойдет дым. Мог ли Дэвид в самом деле убить Роба? Может, это вышло случайно? Может, они подрались, ситуация вышла из-под контроля, и Роб упал и ударился головой, или что-нибудь в этом роде?

А может, Роб на самом деле вовсе не мертв. Может, Адель попусту беспокоится и он все-таки банально уехал. Она сказала, что он не отступился бы от нее за деньги, и тем не менее украл же он пособие у родной сестры, так что кто знает? По записям в тетради явно видно, что он любил ее, но он был из бедной семьи, и, возможно, перспектива получить несколько тысяч фунтов оказалась для него слишком большим искушением, чтобы он смог от нее отказаться. Но почему тогда Дэвид не хочет продавать поместье, если там нет ничего предосудительного?

Вопросы, вопросы, вопросы. Кажется, с тех пор, как в моей жизни появились Дэвид с Аделью, меня переполняют вопросы. Они как водоросли в воде. Каждый раз, когда я решаю, что могу уплыть, очередная обвивается вокруг моих ног и тянет обратно на дно.

Я должна узнать, что случилось с Робом. Мне необходимо найти его. Теперь дело уже даже не в Адели с Дэвидом, мне необходимо это знать ради меня самой. Я не могу жить с этим до конца жизни. Адама мне забирать только в пятнадцать минут шестого, так что я делаю себе крепкий кофе – хотя нервы у меня и без того на пределе – и открываю ноутбук. В наше время найти можно кого угодно. Если Роб был всего на несколько месяцев старше Адели, значит сейчас ему должно быть никак не больше тридцати. Даже если он окончательно скололся, должны же быть в Сети хоть какие-то его следы? Открываю заветную тетрадь на самой первой странице, где аккуратными печатными буквами выведено его имя, и ввожу его в поисковую строку «Гугла»: «Роберт Доминик Хойл».

Вываливается список результатов: разнообразные аккаунты на «LinkedIn», несколько аккаунтов на «Фейсбуке», какие-то заметки в прессе. С бьющимся сердцем я принимаюсь проглядывать их, но ни один не подходит. Кто-то слишком старый, кто-то американец, кто-то слишком молодой, а единственный, кто, судя по его профилю на «Фейсбуке», может примерно подходить по возрасту, указал, что родом из Брэдфорда, а в перечне школ, в которых он учился, нет ни одной в Шотландии. Прибавляю к поисковому запросу «пропал без вести или погиб», но получаю на выходе тот же самый список. Тогда я пробую «Роберт Доминик Хойл Эдинбург», но все безрезультатно.

Нетронутый кофе стынет на столике рядом со мной, и я ни разу даже не приложилась к электронной сигарете. Почему совсем ничего не находится? Если Дэвид все-таки от него откупился, тогда он по крайней мере еще какое-то время должен был удерживаться на плаву. Уж ноутбук-то с доступом в Интернет у него должен был быть? Я думала, сейчас у всех есть аккаунт на «Фейсбуке». А с другой стороны, если судить по записям в тетради, он не производит впечатление человека, у которого много друзей или сильная тяга их иметь. Только Адель да, возможно, пара-тройка таких же наркоманов, как он сам. Может, «Фейсбук» ему и не нужен.

Может, он бомжует где-нибудь, а все деньги спускает на наркоту? Да нет, вряд ли. Наркоманы – люди, лишенные моральных принципов, как и все, страдающие любым видом зависимости, в силу своего состояния. Если бы Роб нуждался в деньгах, он снова появился бы в жизни Адели и тянул бы деньги – либо с нее, либо с Дэвида. Не исключено, конечно, что так оно и есть. Не исключено, что Дэвид время от времени платит ему, а Адели ничего не говорит. Но зачем ему это нужно? И это по-прежнему не дает ответа на главный вопрос: почему он не продал поместье? Или не сдал его? Почему оно простаивает впустую, когда могло бы приносить доход?

Я смотрю на экран, как будто жду, что на нем появится ответ, а потом решаю попробовать зайти с другой стороны. У Роба была сестра, Эйлса. Я набираю ее имя и принимаюсь отделять зерна от плевел. Как и с Робом, в стране и во всем мире обнаруживается некоторое количество ее полных тезок, а потом на сайте Единого государственного регистра избирателей я нахожу список из семи женщин по имени Эйлса, лишь одна из которых проживает в Эдинбурге.

Бинго.

Больше без оплаты никакой информации на сайте получить нельзя, и я даже готова раскошелиться, и черт с ним, с отсутствием работы, но следующая же страница в списке результатов выдает мне небольшую статью о Фестивале искусств в Лотиане. В ней вскользь упомянуты названия нескольких местных магазинчиков, которые были открыты в рамках правительственной программы поддержки мелких предпринимателей и представлены на фестивале киосками. Один из них называется «Кэндлвик», и в тексте упоминается его владелица – Эйлса Хойл. У «Кэндлвика» есть свой интернет-сайт и страничка на «Фейсбуке». Я нашла ее! По крайней мере, я надеюсь, что это она. Смотрю на номер телефона, указанный на сайте, и чувствую, как цифры буквально взывают ко мне с экрана. Я должна по нему позвонить. Вот только что я скажу? Как вообще начать этот разговор, чтобы меня сразу же не приняли за полоумную? Придется что-нибудь соврать, это понятно, но что именно?

Смотрю на старую тетрадь, и тут меня осеняет. Вестландз. Вот на что я сошлюсь. Я пользуюсь стационарным телефоном, чтобы заблокировать возможность определения номера, но все равно несколько минут хожу по комнате из стороны в сторону, дымя электронной сигаретой, прежде чем собираюсь с духом, чтобы нажать кнопку набора номера. «Так, – говорю я себе в конце концов, чувствуя, как по всему телу прокатывается волна жара. – Просто сделай это. Набери номер. Может, ее там вообще нет».

Но она там. Сердце бьется у меня где-то в горле, когда ассистентка подзывает ее к телефону.

– Это Эйлса, чем могу вам помочь?

У нее оказывается сильный шотландский акцент. Я так и представляю себе, как этот голос, лишенный налета телефонной учтивости, орет на Роба.

– Здравствуйте, – говорю я, понизив тембр голоса и перейдя на профессионально ровный тон, который всегда использую, отвечая на звонки в клинике. – Прошу прощения, что беспокою вас на работе, но я подумала, может, вы могли бы уделить мне немного времени. Я пишу научную статью по эффективности работы клиники Вестландз… – Я внезапно понимаю, что понятия не имею ни где находится клиника, ни как зовут хотя бы кого-то из тамошних докторов и что стоит ей начать задавать вопросы, как от моей легенды не останется камня на камне. – И по моим сведениям, ваш брат какое-то время находился там на излечении. Роберт Доминик Хойл? Я пыталась найти его координаты, но о нем нигде нет никаких упоминаний. Я подумала, может, у вас есть его контактный телефон или вы могли бы передать ему мой номер.

– Вестландз? – с грубоватым смешком переспрашивает она. – Ага, как же, помню. Только вы задаром время потратили. Робби едва успел вернуться, как снова тут же сел на эту дрянь. А потом спер деньги из моей сумочки и был таков. Простите уж за грубость. – Она на миг умолкает, видимо погруженная в свои сердитые воспоминания. – Только, боюсь, я тут ничем вам помочь не смогу. Он как тогда пропал, так больше уж и не объявлялся. Небось, давно уже концы отдал где-нибудь под забором или близок к этому.

– Мне жаль, что лечение ему не помогло, – говорю я.

Сердце у меня по-прежнему стучит где-то в горле.

– Не стоит. Это все уже дело прошлое. Да и он тоже тот еще был говнюк, что было, то было. Таких лечи не лечи, все без толку.

Извиняюсь за то, что потревожила ее, и вежливо прощаюсь, но она уже повесила трубку. Выплескиваю в раковину остывший кофе и делаю себе новый, исключительно ради того, чтобы чем-нибудь занять себя, пока перевариваю все услышанное. Это в самом деле возможно. Подозрения Адели вполне могут быть правдой. Я лишь начинаю прозревать. Несмотря на все мои вопросы, в глубине души я была совершенно уверена, что Роб должен быть все еще жив. Такие вещи не случаются в реальной жизни. Убийства. Спрятанные трупы. Такое бывает только в новостях да в фильмах с книгами. Не в моем унылом скучном мирке. Плюнув на кофе, отыскиваю в недрах бара забытую бутылку джина, оставшуюся с Рождества. Тоника у меня в хозяйстве не оказывается, но я от души разбавляю джин диетической колой и делаю большой глоток, чтобы успокоиться. Потом приношу из комнаты Адама лист бумаги для рисования и достаю ручку. Мне нужно хорошенько все обдумать. Начинаю я со списка.

Дэвид. Хочет денег или защитить себя от Адели? И то и другое?

Роб. Исчез. Где-то на территории поместья? Что было описано на страницах, которые вырваны? Ссора? Предложение денег?

При мысли о тетради я вспоминаю одно из подозрений Роба и вношу в список и его тоже.

Родители Адели. Был ли это в самом деле несчастный случай. Кто больше всех выиграл – Дэвид.

Родители Адели. Ну конечно же! Почему я раньше об этом не подумала?! Это в Интернете должно быть точно. Пожар наверняка был громкой новостью. Я смотрю на часы: без четверти пять. Пора идти за Адамом, и от этой мысли я сначала испытываю желание завопить от досады, а потом немедленно становлюсь сама себе омерзительна. Все это время я так ждала, когда он наконец вернется с каникул, а теперь сбагриваю его на продленку, хотя это вовсе не обязательно, и возмущаюсь тем, что он мешает моему… моему – чему? Расследованию убийства? С трудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться, настолько ужасно и абсурдно это мое внутреннее признание одновременно. Потому что это именно то, чем я занимаюсь. Я пытаюсь восстановить картину убийства.

Придется покупать бутылку вина.

Тепло, вот какое слово лучше всего описывает ее состояние. Роб здесь, и на душе у нее тепло. Лучезарно. Он ее друг, и он вернулся. Притом что пребывание в одиночестве пошло ей на пользу – просто поразительно насколько! – она рада, что Роб здесь. Дом снова ожил. У Роба нет связанных с этим местом воспоминаний, в отличие от них с Дэвидом. Они не давят на него, и это ее освобождает. В присутствии Роба она не обязана быть печальной.

Во время экскурсии по дому, которую она устраивает ему, он то и дело смеется. Она уже говорила ему, что по размерам ее дом ничуть не уступает Вестландз, если не превосходит его, но он явно ей не поверил, и под конец экскурсии ей уже и самой становится смешно, что такой огромный дом принадлежит всего одной семье. Притихли они оба, только когда она показывала ему выгоревшие комнаты, в которых погибли ее родители. Его глаза расширились, и они немного постояли молча, а потом он сказал:

– Давай-ка выметаться отсюда. Тут воняет.

Этим он ей и нравится. Отсутствием необходимости внимательно прислушиваться к собственным чувствам и беспокоиться о своем душевном равновесии. Рядом с Робом она чувствует себя сильной, потому что он считает ее такой.

Приехал он практически налегке: кое-какая одежда, тетрадь, несколько банок пива и запас наркотиков. Они вынимают оттуда немного травки, а потом Адель заставляет его спрятать все остальное в сарае.

– В доме бывают посторонние, – говорит она ему. – Пару раз в неделю приезжает одна женщина, прибирается и привозит еду. Иногда заглядывает мой адвокат. Он беспокоится, как я тут одна. Считает, что это неподходящий метод лечения. Говорит, я еще слишком маленькая.

Она закатывает глаза. По сравнению с Робом она всю жизнь жила в тепличных условиях.

– Ну да, – отзывается он. – Вдруг ты пожар тут устроишь или еще что-нибудь.

Ее глаза потрясенно расширяются, но в следующую секунду она уже заливается смехом.

– Господи, ну ты и свинья.

Она берет его под руку.

– Ну да, зато я способен тебя рассмешить. – Он делает паузу. – Так, если начистоту, тебя беспокоит, что мою заначку могут найти эти чуваки – или твой драгоценный Дэвид?

Она какое-то время молчит, потом вздыхает:

– Ну да, наверное, скорее Дэвид. Он не противник наркотиков как таковых, – (на лице Роба отражается циничное недоверие), – совсем не противник, но едва ли он сочтет, что это сейчас пойдет мне на пользу. Решит, я использовала их как костыль.

– Трудно, наверное, жить, когда все эти люди постоянно душат тебя своей заботой, – замечает Роб. – Если бы они могли видеть тебя так, как я.

– И как же ты меня видишь?

– Как птицу феникс, возрождающуюся из пепла разумеется.

Это ей нравится. Очень нравится. Напоминает о том, что она теперь сама себе хозяйка. Все так же рука об руку они прогуливаются по поместью и доходят до колодца, где молча загадывают каждый свое желание, хотя Адель и не уверена, что пересохший колодец умеет исполнять желания.

Вечером они подогревают себе замороженную пиццу, запивают ее дешевым крепким пивом, которое привез Роб, а потом курят травку в гостиной у камина. Сидя на подушках на полу, они болтают и смеются, обо всем и ни о чем. Адель глубоко затягивается сладковатым дымом, наслаждаясь ощущением смешливой легкости, которое распирает ее изнутри. Она скучала по нему. Не меньше, чем по Робу.

Она видела его пакет с наркотиками и знает, что он прихватил с собой и героин, но он не упоминает об этом, и она тоже. Это его дело. Она не хочет, чтобы он баловался героином, но еще меньше хочет читать ему нудные лекции в духе врачей из Вестландз. Ей хочется, чтобы Роб был счастлив, и если это то, что ему сейчас нужно для счастья, она не станет ругаться с ним из-за этого. Тем более что он явно не конченый наркоман. Будь это так, он был бы развалиной, но голова у него работает дай бог каждому, и потом, она не видит у него на руках свежих следов от инъекций. Может, он изредка нюхает его, или как там еще употребляют эту дрянь. Может, он прихватил его с собой просто на черный день. Хотелось бы надеяться, что все черные дни для них обоих уже позади.

Две комнаты подготовлены к приему гостей, но в конечном итоге они оказываются в ее постели в одних футболках и нижнем белье и, лежа рядышком, смотрят в потолок. Наверное, Дэвид, обнаружив ее в постели с другим мужчиной, расценил бы это как предательство с ее стороны, но они с Робом так близки, что в этом нет ничего сексуального. Здесь что-то другое, более чистое.

– Я так рада, что ты приехал, – говорит она. – Я скучала по тебе.

– А я рад, что ты меня пустила. – Он какое-то время молчит. – Здесь так тихо. И так темно. Кажется, что мы последние люди на земле.

– Может, так оно и есть. Может, случился апокалипсис.

– Главное, чтобы не зомби-апокалипсис, – фыркает Роб. – Люди и живые-то страшно скучные создания.

– Думаешь, это неправильно, что я не так уж и сильно скучаю по родителям?

Эта мысль не дает ей покоя. Ее тревожит, как это повлияет на отношение к ней. Может, она плохая?

– Нет, – отзывается Роб. – Не бывает правильных и неправильных чувств. Какие они есть, такие и есть.

Адель некоторое время обдумывает это. Какие чувства есть, такие они и есть. От этой мысли ей становится легче.

– Что ты собираешься делать со своей жизнью? – спрашивает она.

– Ты прямо как врач из Вестландз.

– Нет, правда.

Роб виртуозно умеет отшучиваться, когда ему задают вопросы, но на этот раз ей хочется пробраться сквозь отговорки.

– Должны же у тебя быть какие-то планы.

– Не знаю. – Он устремляет взгляд в потолок. – Никогда всерьез об этом не задумывался. У нас в семье вопросы карьеры никого особо не волновали. Скорее уж волновало, как доить государство и ничего не делать. А ты чем хотела бы заниматься в жизни? Кроме как выйти замуж за Дэвида и нарожать ему маленьких Дэвидов?

Она шлепает его ладонью и смеется, но в глубине души задается вопросом: неужели это так уж плохо? Именно этим она и хочет заниматься. И всегда хотела.

– Тебе надо пожить с нами. Сколько сам захочешь. Пока не определишься со своим будущим.

– Идея хорошая, но я не думаю, что Дэвид будет так уж счастлив видеть меня здесь, когда вы поженитесь.

– Не суди его, пока не познакомишься с ним. Он учится на врача. Помогать людям – его призвание.

– Хмм.

Их голоса в темноте кажутся бесплотными, но она берет Роба за руку и сжимает ее.

– И вообще, я теперь богатая и собираюсь тебе помочь.

– Мне больно тебе об этом напоминать, милая, но если только ты не переписала свои деньги обратно на себя, то официально богатый у нас Дэвид, а не ты.

– Ой, заткнись.

Этот вопрос необходимо решить, но она об этом не беспокоится. Дэвид же не тратит деньги направо и налево, покупая гоночные машины или ведя шикарную жизнь в университете. От одной мысли об этом ее разбирает смех, да и, по правде говоря, он, вероятно, будет распоряжаться ее, то есть их деньгами гораздо лучше, чем сумела бы она. Он ведь всю жизнь считал каждый пенни, тогда как ей никогда не приходилось даже думать о деньгах.

Она поговорит с ним об этом, когда он приедет через пару недель. А завтра расскажет, что приехал Роб. Наверняка Дэвид не будет возражать против ее отклонения от плана лечения, и вообще, Роб всегда был для нее лучшим лекарством.

– Роб, я люблю тебя, – шепчет она, когда темы для болтовни иссякают и они погружаются в сонное молчание. – Ты мой лучший друг.

– Я тоже тебя люблю, Адель, – отзывается он. – Моя трагическая Спящая красавица, обернувшаяся фениксом. Очень-очень люблю.

Дни ползут страшно медленно, по ощущениям каждый растягивается на неделю, хотя с моего великого откровения Луизе прошло всего двое суток. От постоянного лежания в неподвижной позе все тело у меня ломит, но сейчас мне остается лишь наблюдать и мотать на ус. Когда Дэвид приходит домой, я укрываюсь в своей комнате, ссылаясь на головную боль или усталость, и он едва удостаивает меня ответом, лишь кивает с плохо скрываемым облегчением. Еду я оставляю ему в холодильнике, иногда он даже поклевывает ее, но никогда не ест, как будто считает, что она может быть отравлена или каким-то образом осквернена. Наверное, мне следовало бы огорчаться, что ему неинтересно проводить со мной время, но меня настолько затянуло в Луизину жизнь, что, если бы он стал делать наоборот, это стало бы мне мешать.

Лучше бы он приходил с работы попозже, чего мне никогда не хотелось прежде. Но сейчас я жду одного момента. Момента, когда я смогу перевернуть все с ног на голову. Нельзя его упустить.

А вдруг Дэвид решит, что ему необходимо мое внимание именно тогда, когда мне будет нужно присутствовать там? Как быть в этом случае? Я хочу знать, когда все части головоломки разлетятся в стороны.

Дверь в спальню я на всякий случай запираю, но он ко мне не стучится. У нее он тоже больше не был, что меня очень радует. Для реализации моего плана совершенно необходимо, чтобы они находились врозь, и это сработало. Я сомневаюсь, чтобы сейчас Луиза вообще пустила его на порог. Это после того-то, как она отправила свою анонимку. А теперь, по результатам нашей вчерашней переписки украдкой, она привела меня в полный восторг, хотя сама этого и не осознает. Я знаю, она чувствует себя виноватой из-за письма, про которое она думает, будто я не знаю, что она его послала. С обвинениями в адрес Дэвида. Когда я написала ей, что она была очень внимательна и что, наверное, я раздуваю из мухи слона и ей лучше выбросить все это из головы, она сменила тему. Люди всегда меняют тему, когда им неприятно о чем-то думать. Но на этот раз она перевела разговор на ее сны. Поведала мне о странной второй двери и о том, как на миг воспарила над своим телом, сидя на диване в гостиной. Что она в этот момент не спала, а пыталась, глубоко дыша, снять головную боль и что все произошло само собой.

Хотя меня буквально распирает от возбуждения, я отвечаю, что со мной ничего подобного никогда не случалось, но я сейчас принимаю снотворное, поэтому пока что не прохожу даже через первую дверь. Я говорю ей, что наслаждаюсь забвением. Ощущением пустоты. Небытия. Я пишу ей, что иногда мне хочется превратиться в ничто. Интересно, что она испытывает, читая эти слова. Намек на возможное развитие событий. Слова, которые потом не дадут ей покоя.

В конце концов она свернула переписку, когда я в очередной раз упомянула Дэвида. Надо полагать, она считает, что предала меня дважды. Она знает, что хрупкой бедняжке Адели ни в коем случае не хотелось бы, чтобы ее секреты стали достоянием общественности. Ведь рядом с ней опасный Дэвид. И тем не менее она считает, что ее сил хватит на нас двоих. Она считает себя самой умной. Вот интересно, полиция появится до или после того, как у нее возникнут сомнения? И появится ли вообще? В глубине души я ожидаю в любую минуту услышать звонок в дверь, хотя знаю, что они там в полиции еще сто лет будут раскачиваться, даже если решат принять ее письмо всерьез. А может, они просто отмахнутся от него. Наверное, мне тоже стоит написать им письмо. Эта мысль доставляет мне извращенное удовольствие, но я все же решаю, что с письмом пока лучше повременить. Посмотрим, как будут развиваться события.

Секреты, секреты, секреты. Если внимательно присмотреться, у людей полно секретов. Вот и Луиза пополнила свою коллекцию этим письмом. Я чувствую легкую обиду на то, что она ни словом не обмолвилась мне о нем. Что она не задумалась о моих чувствах, хотя считает себя моей лучшей подругой. Впрочем, я держу свое раздражение в узде. В конце концов, она делает именно то, чего я от нее хочу.

Мои чувства больше не имеют ровным счетом никакого значения. Как и поддержание фигуры и тренировки.

Какой во всем этом смысл? Все равно я скоро буду мертва.

Не знаю, почему так нервничаю; я вовсе не жду, что полицейские вот-вот появятся у меня на пороге, размахивая письмом, и потребуют объяснений. Я даже доехала на автобусе до Крауч-Энда и бросила его в почтовый ящик там, хотя не исключено, что сортировочный узел у нас и у них все равно один и тот же. Мне хотелось оставить между ним и собой некоторое расстояние. Когда я наконец сунула конверт в прорезь почтового ящика, он был весь влажный от моих взмокших ладоней.

И все-таки меня постоянно подташнивает, а потом еще вчера вечером я получила сообщение от Дэвида. Он написал, что хочет встретиться и поговорить. Я чуть ли не час смотрела на эти слова, пытаясь унять сердцебиение, но в конце концов не стала ничего отвечать. Что он имел в виду под «поговорить»? Еще раз попытаться меня запугать? К тому же он опять пьян; справиться с некоторыми его опечатками оказалось не под силу даже автокорректору. Честно говоря, у меня нет никакого желания разговаривать ни с кем из этой пары. Адель прислала жалобное сообщение про то, что Дэвид стал вести себя по-другому, и вообще, может быть, она просто раздувает из мухи слона. Наверное, она уже пожалела, что рассказала мне про Роба. Делиться с кем-то секретом всегда очень приятно, зато потом это признание само по себе становится бременем. Это сосущее чувство под ложечкой, что тайна раскрыта и вернуть назад уже ничего нельзя и кто-то другой теперь обладает властью над твоим будущим. Вот почему я всегда терпеть не могла секреты. Их невозможно сохранить. Я терпеть не могу быть в курсе секретов Софи, вечно боюсь, что в один прекрасный день с пьяных глаз ляпну что-нибудь в присутствии Джея. А теперь я сама по уши увязла в секретах, да еще и Адель мне свой доверила. Она возненавидит меня за то, что я отправила это письмо, и я не могу ее в этом винить. Но что мне оставалось делать? В результате в нашей переписке я перескочила на тему моих снов. Рассказала ей про странное ощущение, как будто вышла из собственного тела, пройдя сквозь вторую дверь. Эта тема показалась мне более безопасной, чем странности их брака или вполне реальная возможность того, что Дэвид убийца.

Голова у меня до сих пор болит, стучит в висках, и даже после прогулки по свежему воздуху за Адамом до местного детского центра, куда он был приглашен на день рождения к другу, тошнота никуда не делась. Ночью я толком не спала. Валюсь в постель, вымотанная до предела, но едва гаснет свет, как в моем мозгу загораются лампочки. Наверное, я просто предпочитала ночные кошмары бессоннице. Когда моя жизнь еще была простой. До того, как в ней появился мужчина-из-бара.

Адам набил живот сэндвичами и конфетами, так что мы убираем заботливо завернутый в салфетку кусок именинного торта в холодильник на потом, и он бежит к себе в комнату потрошить дорогущий пакетик со всякой подарочной мелочовкой, который по традиции получили на прощание от именинника все гости. Не хочу даже смотреть, что там такое: на носу день рождения Адама, и тогда настанет мой черед тратить деньги, которых у меня нет, на дорогостоящую ерунду для детей, которым она не нужна. Это несправедливая мысль. Иэн мне поможет. Во всем, что касается Адама, он более чем щедр, но я устала и взвинчена, и мне сейчас необходима передышка.

– У меня болит голова, – говорю я Адаму, заглянув к нему в комнату. – Я пойду прилягу, ладно?

Он с улыбкой кивает. Сегодня это снова мой идеальный малыш, и я вспоминаю, как мне с ним повезло.

– Разбуди меня, если тебе что-нибудь понадобится.

Ни на миг не верю, что усну, мне всего лишь хочется задернуть шторы и полежать в темноте, надеясь, что головная боль утихнет. Принимаю пару таблеток, иду к себе в комнату, блаженно укладываюсь головой на прохладную подушку и издаю протяжный вздох. Полчаса передышки – вот что мне сейчас нужно. Голова трещит так, что нет сил даже думать, и я заставляю себя глубоко и размеренно дышать, всецело сосредоточившись на этом действии. Боль пульсирует в висках в такт биению сердца, ни дать ни взять пара сумасшедших любовников. Пытаюсь расслабить сведенные от напряжения плечи, ладони и ступни, как учат во всех этих бесконечно нудных видеороликах по йоге. С каждым выдохом я изгоняю из своих легких воздух, а из своего сознания все новый и новый балласт. Боль самую капельку ослабевает по мере того, как я расслабляюсь, руки, лежащие вдоль тела, становятся тяжелыми и, кажется, начинают погружаться в мягкую постель. На мгновение сбежать от всего. Вот что мне нужно.

На этот раз я едва успеваю увидеть дверь, так быстро она появляется. Проблеск серебра. Сотканная из света переливчатая зыбь, а потом…

…Я смотрю откуда-то сверху на саму себя. Мой рот приоткрыт. Веки смежены. Если я по-прежнему глубоко дышу, этого не видно. Я выгляжу мертвой. Опустевшей оболочкой.

Я пуста. Эта мысль как поток холодной воды, бегущий сквозь меня, не знаю уж, что теперь представляет собой эта я. Я наверху. А там, внизу, просто… тело. Механизм. Мой механизм. Но за пультом управления никого нет. Дом опустел.

Какое-то время парю над собой, сражаясь с паникой, которую помню еще по прошлому разу. Головной боли я не чувствую. Я вообще ничего не испытываю и не чувствую: нет ни рук, ни ног, ни напряжения, ни дыхания. Может, это сон? Просто не такой, как всегда. Это точно что-то. Делаю движение в направлении своего тела и немедленно ощущаю его властный зов; тогда я заставляю себя остановиться. Я могу вернуться обратно, если хочу, – но хочу ли?

Верхнюю кромку абажура опоясывает ободок пыли, забытый, серый и пухлый. Делаю легкое движение в сторону от моего тела, по направлению к двери, хотя до ужаса боюсь потерять его из виду, как будто могу не найти потом дороги обратно. В зеркале отражается моя пугающе неподвижная фигура на кровати, оставшаяся позади, но я не раздумываю. Зовите меня граф Дракула. Я должна бы пребывать в ужасе, но все происходящее кажется такой фантасмагорией, что до странности меня развлекает.

Теперь, когда страх начинает понемногу отступать, я чувствую кое-что еще. Ощущение свободы. Меня словно выпустили на волю. Я невесома. Думаю, а не отправиться ли в комнату Адама, но боюсь, что он каким-то образом может меня увидеть. Куда я могу перенестись? И на какое расстояние?

Через стену. В квартиру Лоры. Почему-то ожидаю, что перемещусь туда в мгновение ока, точно фея-крестная по мановению волшебной палочки, но ничего не происходит. Сосредотачиваюсь усердней. Внутренне настраиваюсь на квартиру Лоры. Всю целиком. Огромный телевизор, который занимает большую часть стены. Кошмарный розовый диван, обитый искусственной кожей, который я должна ненавидеть, но он вызывает у меня улыбку. Сливочного цвета ковер, из тех, который могут позволить себе только те, у кого нет маленьких детей. Диван, ковер, зефирная цветовая гамма. Я хочу там оказаться. И через миг, точно перенесенная порывом ветра, оказываюсь там.

Лора сидит на диване в джинсах и мешковатой зеленой флиске и смотрит телевизор. Там в очередной раз показывают «Друзей». Лора отламывает кусок от плитки шоколада «Фрут энд нат» и отправляет в рот. Рядом с ней на столике стоит чашка кофе с веселеньким цветочным орнаментом. Я жду, что она сейчас заметит меня, потрясенно вскинет глаза и поинтересуется, каким образом я очутилась в ее гостиной, но она меня не видит. Я даже встаю – если можно так выразиться – прямо перед ней, но она никак не реагирует. Мне хочется смеяться. Это дурдом какой-то. Наверное, я сошла с ума. Наверное, Дэвиду стоило бы отсыпать мне тех таблеток, которыми он пичкает Адель.

Дэвид и Адель. Их кухня. Получится у меня переместиться так далеко? Я сосредотачиваюсь и на мгновение представляю их гранитные столешницы и дорогой кафель, неиспользованный календарь, повешенный подальше от глаз на боковую стенку холодильника, чтобы не вносил дисгармонию в интерьер. Чувствую какую-то перемену, порыв ветра, поднимающегося, чтобы перенести меня туда, но ничего не происходит.

Где-то в глубине этой странной незримой себя я чувствую, как будто меня удерживает растянутая эластичная лента. Делаю еще одну попытку, но не могу сдвинуться с места, словно мое тело тянет меня обратно, как непослушного ребенка. Тогда осторожно пробую переместиться поближе, на этот раз на Лорину кухню, где в глаза мне бросается немытая посуда у раковины – не слишком много, но достаточно, чтобы можно было сделать вывод, что она решила устроить себе ленивый день, – а потом прохожу через дверь на дорожку, соединяющую наши двери. К удивлению моему, я не ощущаю перепада температур, хотя, когда я ходила за Адамом, на улице было довольно свежо.

«Ты не ощущаешь его, потому что на самом деле тебя здесь нет, – говорю я себе. – Ты просто прошла через дверь».

Чувствую я себя замечательно, как будто все мои метания и переживания остались где-то далеко и я совершенно от всего освободилась. Ни гормонов, ни усталости, ни препаратов, влияющих на мое настроение; я – это просто я, чистая и беспримесная.

Делаю еще одну попытку перенестись в дом Адели, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. На этот раз оказываюсь в конце дорожки, это все, на что меня хватает. Эластичная лента растянулась до предела и медленно тянет меня назад, несмотря на мое сопротивление. Возвращаюсь, наслаждаясь высотой, ощущением полета, к своей собственной двери и через миг оказываюсь в своей квартире.

– Мама!

Я слышу его раньше, чем вижу.

– Проснись, мама! Проснись!

Он трясет меня, чуть не плача. Моя голова скатилась с подушки, рука неподвижно лежит в его руках. Сколько времени он уже тут стоит? Сколько времени я отсутствовала? Минут десять самое большее, но и этого времени моему малышу было более чем достаточно, чтобы разволноваться, пытаясь меня разбудить. Мне больно видеть его таким расстроенным и напуганным, и я…

…Подскакиваю на постели, хватая ртом воздух. Мои глаза распахиваются. На меня внезапно обрушивается вес каждой клеточки моего существа, и сердце гулко бухает в груди от потрясения. Адам отшатывается от меня, и я тянусь к нему. Руки у меня ледяные.

– Мама здесь, – повторяю я снова и снова, когда мир вокруг и мое собственное тело вновь воцаряются на своем месте. – Мама здесь.

– Я никак не мог тебя разбудить, – говорит он, уткнувшись мне в плечо. Его безопасный мирок тряхануло, слишком большим потрясением стало для него столкновение с этой почти смертью, которую он не понимает. – Ты все не просыпалась и не просыпалась. Тебе кто-то звонит по телефону. Какая-то тетенька.

– Все в порядке, – бормочу я. – Мама здесь.

Я не знаю, кого пытаюсь убедить, его или себя. Голова у меня, пока я снова привыкаю к весу собственных конечностей, слегка кружится, и хотя нижняя губа у него еще слегка дрожит, он протягивает мне телефон. Я беру его.

– Алло?

– Луиза?

Это Адель. Ее нежный голос звучит в трубке совсем негромко, но он мгновенно приводит меня в себя. Адель никогда мне не звонит.

Адам по-прежнему не сводит с меня глаз, видимо с трудом веря в то, что я в самом деле жива и здорова. Улыбаюсь ему и одними губами велю пойти налить себе сока и включить какие-нибудь мультики. Он послушный мальчик и делает так, как ему говорят, хотя вид у него все еще неуверенный.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я Адель, ежась от внезапного озноба.

– Я хотела… в общем, я хотела, чтобы ты выбросила из головы то, что я тебе наговорила позавчера. Глупости это все. Дурацкие измышления. Забудь это все.

Тон у нее чуть суховатый, как у человека, который уже успел пожалеть о том, что поделился секретом, и теперь пытается дистанцироваться.

– Мне это вовсе не показалось глупостью.

Думаю про письмо, брошенное в ящик, и к горлу подкатывает тошнота. Не могу я ей сейчас в этом признаться.

– И очень зря. – Никогда прежде не слышала у нее такого резкого тона. – Прости, что втянула тебя в свои семейные проблемы. Но, честное слово, у нас все в порядке. Я была бы тебе очень признательна, если бы ты никогда больше не поднимала эту тему.

– Что-то случилось?

Это абсолютно на нее не похоже. Она даже говорит, как совершенно другой человек. Она всегда была такой кроткой. Может, они поругались? Он ей угрожал?

– Ничего не случилось. Просто я склонна иногда выдумывать то, чего нет.

– Досье, которое он на тебя ведет, очень даже существует, – почти огрызаюсь я.

Я до сих пор еще не отошла после того, что случилось, и впервые за все время она раздражает меня своей бесхребетностью.

– И потом, как же Роб?

– Выброси Роба из головы. И всю эту историю тоже.

С этими словами она вешает трубку, даже не попрощавшись. Вот тебе и раз. Я должна бы чувствовать себя задетой или рассерженной, но ничего подобного. Если я что-то и чувствую, то это замешательство. Может, Дэвид что-то с ней сделал?

Некоторое время смотрю на телефон. Что бы я увидела, если бы могла перенестись в ее дом, а не только в соседнюю квартиру? Ссору? Угрозы? Слезы? Сейчас мысль о невидимых перемещениях кажется мне самой бредом. Неужели я действительно была у Лоры? Оставаясь при этом в собственной постели? Как такое вообще возможно?

Адама я обнаруживаю в своей комнате. Нахохлившийся и несчастный, он сидит у себя на кровати и вяло играет пластмассовыми динозаврами.

– Почему ты не просыпалась? – спрашивает он. – Я тряс тебя долго-долго!

– Но сейчас-то я не сплю! – Я улыбаюсь и перевожу все в шутку.

Но даю себе клятву, что это – пусть даже я сама толком не понимаю, что «это», – никогда больше не повторится в его присутствии. Головная боль у меня прошла, отмечаю я. Налив ему соку, говорю, что сейчас мы включим телевизор и будем вместе смотреть мультики. Напряжение отпустило меня, несмотря даже на звонок Адели. Я уже отослала письмо. Вернуть его обратно не в моих силах. Я даже чувствую какое-то облегчение оттого, что она так сухо говорила со мной. Может, это и есть та самая передышка от них обоих, в которой я так нуждаюсь, чтобы вернуть мою жизнь в нормальное русло. А так, если вдруг, паче чаяния, полицейские все-таки обыщут поместье, я буду чувствовать себя чуть менее виноватой по этому поводу. Впервые за много дней меня наполняет бодрость, как будто выход из тела дал ему время восстановиться, не беспокоясь о благополучии его обитательницы.

Так вот что я сделала? В самом деле? Вышла из собственного тела? Сама мысль кажется бредом. Но ведь это произошло уже не впервые. Теперь я это понимаю. Был тот раз с комнатой Адама. И еще один, когда я парила над собой. А теперь еще и это. И каждый раз в моем сне появлялась серебристая дверь. Но происходит ли это все в действительности, или это всего лишь мои сны?

Включив мультики, выскальзываю из квартиры и иду к Лоре. Стучу в ее дверь и понимаю, что вся дрожу. Это бред какой-то. Я сошла с ума.

– Привет! – На ней джинсы и зеленая флиска. – Что такое?

Я молча таращусь на нее, и она хмурится:

– У тебя все в порядке?

– Да! – выдавливаю я из себя улыбку. – Слушай, можно мне взглянуть на твой телевизор? Я уже сто лет обещаю Адаму купить телевизор побольше и даже уже присмотрела одну модель в Интернете, но никак не могу представить, как она будет выглядеть живьем в комнате. Это всего секунда. Прости, что напрягаю.

– Да ничего страшного, только не обращай внимания на разгром.

Она впускает меня в квартиру, и я иду за ней следом. В кухне сбоку от раковины громоздится грязная посуда – с недоеденным то ли тостом, то ли сэндвичем с беконом, в точности как я видела.

– На самом деле для этой комнаты он слишком здоровый, – говорит она, – но мне нравится. Диагональ сорок шесть дюймов, и я могу хоть что-то разглядеть на экране без очков.

Она смеется, и я смеюсь вместе с ней, хотя на самом деле ее даже не слушаю. Плитка «Фрут энд нат» на подлокотнике дивана. Кофейная чашка в цветочек на столе. «Друзья» по телевизору.

– Спасибо, – бормочу я. – Ты мне очень помогла.

– Да не за что, всегда пожалуйста.

Она пытается завести со мной разговор про свидания и выяснить, не нарисовалась ли у меня на горизонте настоящая любовь, но мне не терпится поскорее уйти. Голова у меня идет кругом, и звонок Адели уже практически забыт. Я в самом деле была у Лоры. И в самом деле ее видела. Точно так же, как была в комнате Адама в ту ночь, когда он разлил воду.

Возвращаюсь на свой собственный диван, где Адам тут же утыкается мне под мышку, все еще не оправившись до конца от пережитого страха, когда у него никак не получалось меня добудиться. Тупо смотрю на мельтешение цветных кадров на экране, в то время как он мало-помалу увлекается происходящим в телевизоре. Каким образом вообще возможно то, что я проделала?

Лишь намного позже, уже ночью, когда я в одиночестве лежу в моей кровати, меня пронзает ужасная мысль. Кровь леденеет у меня в жилах.

Адам, который не может меня разбудить. Трясущий мои холодные руки. Совершенно уверенный, что со мной что-то не так. Я, подскакивающая в постели и хватающая ртом воздух. Отнюдь не естественное пробуждение.

Все в точности так, как было, когда я пыталась разбудить Адель.

Она соврала мне про вторую дверь.

Путь истинной любви действительно тернист. Я знаю это, как никто другой. И тем не менее я верю в нее, искренне верю, даже после всего, что произошло. Порой истинной любви нужно всего лишь немножко помочь. Уж что-что, а это у меня всегда получалось отлично.

В девять тридцать утра понедельника, забросив Адама в группу пребывания, я жду поезда в Блэкхит. Я должна бы валиться с ног – с субботы я практически не спала, – но мой мозг кипит от вопросов и сомнений. Если Адель соврала про вторую дверь, это все меняет. О чем еще она соврала?

Усаживаюсь возле окна, одеревеневшая от напряжения, и немедленно принимаюсь теребить заусенцы. Два вопроса пламенеют в моем мозгу. Если у Адели есть вторая дверь и она может выходить из своего тела, куда она летает и много ли знает? Получилось что-то вроде стишка, и он безостановочно крутится у меня в голове в такт колесам поезда, несущего меня через Лондонский мост.

Разумеется, самый главный вопрос – это что она знает про нас с Дэвидом. Знает ли она вообще про нас с Дэвидом. Если знает, что ж, тогда… При мысли об этом мне становится тошно. Не укладывается в голове, что все, с такой готовностью принятое мной на веру, может быть неправдой. Господи, какой же дурой я была. Что я наделала. Письмо. Все подробности, которые я изложила в нем про Роба, Дэвида и Адель, – все улики, указывающие на него. Господи, оно может привести к настоящей катастрофе. Я вспоминаю наши с Софи посиделки у меня на балконе. Что она тогда сказала? «Хрупкая? Или ненормальная? Может, у нее в самом деле не все дома». Господи, господи, господи.

Вместо того чтобы составить список всех кафе в Блэкхите, у большей части которых все равно нет сайтов, я нашла в Интернете все тамошние психиатрические клиники. Таковых оказалось всего три, что стало крохотной волной облегчения посреди цунами моей паники. Впрочем, будь их хоть пятьдесят, я исполнена решимости отыскать Марианну и поговорить с ней. Мне необходимо знать, что произошло между ней и Дэвидом и между ней и Аделью. Дэвид в своем досье упомянул об этом слишком обтекаемо. «Марианна не будет выдвигать обвинений». Обвинений против кого? Против него или против нее? И в чем?

С огромным трудом удерживаюсь от того, чтобы не купить на вокзале пачку «Мальборо лайтс». Не хватало только, чтобы из-за них я снова начала курить. Нет уж, не дождутся. «Из-за них». Я сейчас не верю ни одному из них. Весь этот немыслимый клубок вокруг меня сейчас больше похож на колючую проволоку. Может, я зря паникую. Может, Дэвид действительно исполняет в этой истории роль отрицательного героя, как утверждает Адель. Возможно, у Адели в самом деле нет второй двери, а если и есть, возможно, она все равно ничего не знает. Возможно, как и я, она не может перемещаться на слишком большие расстояния. Не исключено, что она все-таки говорит правду.

Впрочем, я сама в это слабо верю. Я помню ее холодную руку и то, как она хватала ртом воздух, когда очнулась в кресле в кабинете Дэвида. Если она не может переноситься на большие расстояния, зачем ей вообще вторая дверь? Не представляю, чтобы я часами подсматривала за Лорой, не имея возможности оказаться дальше дорожки, идущей вдоль нашего дома. Это было бы странно. И это было бы глупо, учитывая, что первая дверь сама по себе позволяет видеть во сне все, что душе угодно.

В тот день, когда я обнаружила ее в кабинете Дэвида, она пользовалась второй дверью. Я совершенно в этом уверена. Но где она побывала? И за чем наблюдала? И зачем ей понадобилось говорить мне неправду? Притопываю ногой по полу всю дорогу до самого Блэкхита, и едва поезд останавливается, как я выскакиваю из вагона, будто пытаюсь сбежать от себя самой.

Торопливо иду по улицам многолюдного пригорода, неловко лавируя между детскими колясками и спешащими прохожими. Время от времени мне приходится извиняться, но шага я не замедляю. Вокруг уйма кафе и ресторанов, но я сосредотачиваюсь на тех, которые расположены ближе всего к клиникам. Если бы у меня была возможность зайти на рабочий сервер, тогда, возможно, я могла бы узнать, в какой из этих клиник работал Дэвид, но он перекрыл мне эту лазейку. А если я от кого-то об этом и слышала, то забыла.

В одном заведении заказываю сэндвич с беконом, которого совершенно не хочу, и, узнав, что Марианна там не работает, выхожу и отправляю его в урну перед входом. В двух последующих трачусь на кофе, но Марианны не оказывается ни там ни там. Мне хочется зарыдать от досады, хотя не прошло еще даже и часа. Мое терпение уже лопнуло.

В конце концов я все-таки его нахожу. Маленькое и простоватое, но при этом скорее милое, чем пошлое, заведение, где подают кофе и чай, в тихом, вымощенном булыжником закоулке, в которое практически невозможно попасть случайно, если не знать, что оно там находится. Я понимаю, почему Дэвид ходил сюда. Оно выглядит уютно. Располагающе. Я понимаю, что это то самое место, еще даже не переступив порог. Я чувствую это. Как при первом же взгляде на крепко сбитую женщину за стойкой понимаю, что в ответ на вопрос «Вы Марианна?» услышу «да».

Так все и происходит. Она постарше меня, лет около сорока, у нее загорелая обветренная кожа человека, который раза три-четыре за год отдыхает в теплых странах, часами жарясь на солнце у бассейна. Она привлекательна, хоть красавицей ее никак не назовешь, и на руке у нее нет обручального кольца. Но глаза у нее добрые. Я сразу же это отмечаю.

– Мне очень нужно с вами поговорить, – говорю я, чувствуя, как мое лицо начинает пылать. – Про Дэвида и Адель Мартин. Полагаю, вы их знали?

В кафе немноголюдно, лишь солидно одетая пожилая пара наслаждается традиционным английским завтраком за чтением газет в одном углу и какой-то бизнесмен работает на ноутбуке, прихлебывая кофе, в другом. Не отговоришься наплывом клиентов.

Она застывает.

– Мне нечего о них рассказать.

Ее глаза больше не кажутся добрыми. Теперь я вижу в них обиду, готовность обороняться и гнев на человека, который пробудил в ней воспоминания о чем-то, что она предпочла бы забыть.

– Пожалуйста, – прошу я. – Я не поехала бы к вам в такую даль, если бы это не было важно.

Я очень надеюсь, что она видит в моем собственном взгляде крайнюю степень отчаяния и согласится помочь. Как женщина женщине. А возможно, как жертва жертве.

Она видит. После секундного колебания она тяжело вздыхает и говорит:

– Присаживайтесь. Чаю или кофе?

Я выбираю столик у окна, и она присоединяется ко мне с двумя чашками чаю. Я пускаюсь в объяснения, принимаюсь рассказывать, что привело меня сюда и почему мне необходимо услышать ее историю, но она прерывает меня, не дав договорить.

– Я расскажу вам, что произошло, но не желаю знать больше ничего о них. О ней. Хорошо?

Я киваю. О ней. Об Адели. Господи, господи, господи.

– Между мной и Дэвидом никогда ничего не было. Он для меня слишком молод. Он был милый и спокойный мужчина. Приходил рано утром, брал кофе, садился и смотрел в окно. Мне всегда казалось, что у него грустный вид, а я не люблю, когда люди грустят, так что я начала с ним заговаривать. Поначалу мы просто перекидывались парой слов, и все, но потом постепенно начали разговаривать больше, и он оказался очень забавным и обаятельным. Я тогда только что развелась, и эти разговоры были для меня как бесплатная терапия. – Она ностальгически улыбается. – Мы даже шутили на эту тему. Что я расплачиваюсь с ним кофе. В общем, вот так дело и обстояло. Она тоже появлялась здесь раз или два, еще до того, как я узнала, кто она такая. В самом начале. Я была поражена ее красотой. Она из тех женщин, которых трудно забыть.

– Как кинозвезда, – бормочу я, и она кивает.

– Именно так. Даже слишком красивая. Я не знала, что она его жена. Она мне не сказала. Просто сидела, пила свой мятный чай и внимательно изучала кафе. Мне тогда стало немного не по себе, было такое чувство, как будто пришли с проверкой из санитарной инспекции. Но это случилось в самом начале, и после этого она больше не приходила. Во всяком случае, сюда.

Все это звучит так невинно, что я просто не представляю, что могло пойти не так. И несмотря ни на что, сердце у меня колотится от облегчения, что у них не было романа. То, что было у нас с Дэвидом, у него случилось впервые. Адель ошибалась, по крайней мере в отношении этой женщины. Я верю Марианне. У нее нет причин меня обманывать.

– И что было потом?

– Он начал понемногу передо мной приоткрываться. Может, он и был психиатром, но когда проработаешь за стойкой с мое, начинаешь смотреть на людей по-своему. Я говорю, что он начал приоткрываться, но на самом деле правильнее было бы сказать, что он стал говорить со мной на философские темы, если вы понимаете, что я имею в виду. Я сказала ему, мне кажется, что он производит впечатление не очень счастливого человека под маской обаяшки, и мы стали говорить о любви. Однажды он спросил, возможно ли любить кого-то настолько сильно, чтобы какое-то время не видеть в человеке вообще никаких недостатков. Я сказала ему, что это и есть любовь в чистом виде. Когда видишь в человеке только хорошее. Сказала, любовь сама по себе сумасшествие: нужно было быть совсем ненормальной, чтобы прожить с моим Джоном столько, сколько я с ним прожила.

– По-моему, вам самой надо было стать психиатром, – говорю я.

Мы явно начинаем проникаться друг к другу симпатией. Группа поддержки из двух человек.

– После этого он стал приходить сюда за полчаса до открытия, и я готовила нам завтрак на двоих. Я все время пыталась найти способ разговорить его, и однажды он признался, что очень давно совершил нечто плохое. Тогда он считал, что защищает любимую женщину, но с тех пор это всегда стояло между ними, а потом, некоторое время спустя, он начал подозревать, что с ней что-то очень не так. Она оказалась совсем не такой, какой он ее считал. Он хотел уйти, но она стала шантажировать его тем, что он сделал. Чтобы удержать. Сказала, что, если он уйдет, она уничтожит его.

Она смотрит в окно, а не на меня, и я понимаю, что она сейчас находится в прошлом, в тех событиях, которые из-за меня вынуждена переживать заново.

– Я сказала ему: тайное всегда становится явным и он должен иметь мужество признаться в сделанном, что бы это ни было. Он сказал, что много об этом думал. Что он не мог думать ни о чем другом. Но его волновало, что, если он признается и его посадят в тюрьму, не останется никого, кто мог бы помешать ей причинять зло другим людям.

Сердце у меня начинает колотиться еще быстрее, кружка с горячим чаем обжигает ладони, но я практически этого не чувствую.

– А он никогда не говорил вам, что именно он совершил?

Роб. Это имеет какое-то отношение к Робу. Я знаю это.

Марианна качает головой:

– Нет, но у меня было такое чувство, что это было что-то серьезное. Может быть, он в конце концов рассказал бы, но тут ко мне заявилась она.

– Адель?

Услышав это имя, Марианна кривит губы, но все же кивает:

– Она явилась ко мне домой. Наверное, незаметно проследила, где я живу. Сказала, чтобы я не лезла в ее семейную жизнь. Что Дэвида мне не видать как своих ушей, потому что он принадлежит ей. Я была ошарашена и попыталась объяснить ей, что между нами никогда ничего не было и что после того, как мой собственный муж изменил мне, я никогда не поступила бы так с другой женщиной, но она не слушала. Она была в ярости. И это еще мягко сказано.

«Я никогда не поступила бы так с другой женщиной». Марианна куда более порядочный человек, чем я. Настает мой черед отводить глаза, хотя я по-прежнему внимательно слушаю, ловя каждое ее слово, чтобы обдумать позже.

– Она потребовала от меня прекратить наши с ним разговоры, – продолжает между тем та, не замечая терзающих меня мук совести. – Прекратить давать ему советы, если не хочу потом жалеть. Она заявила, что он никуда от нее не уйдет, что он ее любит и что их прошлое касается только их двоих, и никого больше. – Она умолкает, чтобы сделать глоток чаю. – Это было ужасно. Я готова была под землю провалиться от стыда, хотя не сделала ничего предосудительного. Я сказала ей, что мы с Дэвидом просто друзья, и ничего более. Она заявила, что я мерзкая старуха, у которой нет никого, кроме кота, и что ни один мужчина никогда на меня не посмотрит. Это было настолько ребяческое оскорбление, что я в буквальном смысле рассмеялась ей в лицо. Видимо, я была в шоке, и тем не менее я рассмеялась. Очевидно, зря я это сделала.

– Вы сказали об этом Дэвиду?

– Нет. На самом деле я, если честно, очень удивилась, когда на следующее утро он снова появился в кафе. Я решила, что это он рассказал ей о наших разговорах, потому что как еще она могла о них узнать?

Как еще. Хороший вопрос. На какое же расстояние ты можешь переноситься, Адель? Я так и вижу, как Адель парит над ними, незримая, пока они разговаривают. Ох и злилась же она, наверное. Мне тут же представляется, как она парит над моей кроватью, наблюдая за тем, как я трахаюсь с ее мужем. О господи.

– Но он вел себя как ни в чем не бывало. Вид у него был усталый, это да. Несчастный. Даже похмельный. Но совершенно ничто не наводило на мысль, что он рассказал своей жене о наших разговорах. Я намекнула, что ему стоило бы поговорить с ней об их проблемах. Он сказал, что для них это давно пройденный этап и что от этих разговоров никогда не было никакого толку. Мне, сами понимаете, было от всей этой ситуации очень не по себе, так что я высказала ему все, что думала. Что ему лучше прекратить эти разговоры со мной, но если он в самом деле настолько несчастен, то ему стоит уйти от нее, и плевать на последствия. К тому времени шок от ее визита уже прошел, и я была очень зла на нее. Надо же было жениться на такой гарпии, думала я. Такая вечно будет всем недовольна. Без нее ему было бы гораздо лучше.

Эта женщина определенно мне нравится. Она говорит то, что думает. Сомневаюсь, что у нее есть секреты и что она способна их хранить. У меня не получилось быть такой, как она. Честной. Открытой.

– Вот только я не подозревала, – произносит она негромко, – что с последствиями иметь дело придется мне. Вернее, Чарли.

Она видит мое озадаченное выражение.

– Мой старый кот. Она убила его.

Голова у меня начинает идти кругом.

Еще один мертвый кот. Совпадение? Собственные мысли напоминают мне стиль записей Дэвида. Дэвида, который, по утверждению Адели, убил их кошку, и я поверила ее словам. Ох, Луиза, какая же ты дура.

– Как? – выдавливаю я.

– Однажды вечером он не пришел домой, и я заволновалась. Ему было пятнадцать лет, и времена, когда он ловил мышей и носил их мне, давно миновали. Пока я была на работе, он большей частью спал на диване, а когда я приходила домой, забирался ко мне на колени и спал там. Как бы неприятно мне ни было это признавать, в одном она была права: после развода большую часть свободного времени я проводила в компании Чарли. Когда долго был частью пары, трудно снова привыкать к жизни одиночки.

Я очень хорошо понимаю, что она имеет в виду. Это чувство, что тебя бросили одну.

– В общем, – продолжает Марианна, – я думаю, что она, видимо, сначала подбросила ему какую-то отраву. Не настолько сильную, чтобы его убить, но достаточную, чтобы его ослабить. Он был лакомка и очень дружелюбный. За кусок курицы готов был пойти к кому угодно. Я всю ночь не спала, гадая, куда он запропастился, а потом, уже перед самым рассветом, услышала кошачий вопль. Это был душераздирающий звук. Слабый. Отчаянный. Но это определенно был мой Чарли. Я взяла его совсем маленьким котенком и не спутала бы его голос ни с кем другим. Я выскочила из постели и подошла к окну – и увидела ее. Она стояла на дороге, держа в руках моего вялого больного кота. Поначалу это меня скорее озадачило, чем встревожило. Я понятия не имела, что она делает у меня перед домом в такую рань, но моей первой мыслью было, что его сбила машина, а она его нашла. Потом я увидела ее лицо. Никогда в жизни не видела такого ледяного лица. Настолько лишенного любых эмоций. «Я тебя предупреждала», – только и сказала она. Так тихо. Так спокойно. Прежде чем я успела как-то отреагировать – прежде чем до меня дошло, что вообще происходит, – она шваркнула его об землю, а когда он начал ползти к двери, она… она наступила каблуком ему на голову.

Она смотрит в мои расширившиеся от ужаса глаза, и я вижу в ее собственных вновь возрожденный кошмар. Потом она судорожно сглатывает.

– На ней были туфли на шпильках, – заканчивает она.

Дальше можно не продолжать.

– Боже мой.

– Да. – Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает, как будто вместе с воздухом пытается изгнать из своей головы воспоминания. – Я никогда прежде не видела ничего подобного. Такой злобы. Или такого безумия. И никогда не хочу больше видеть.

– Вы не заявили в полицию?

– О, я собиралась. Но сначала я хотела, чтобы Дэвид посмотрел, что она сделала. Было уже почти пора идти открывать кафе, и я решила, что покажу ему – устрою ему сеанс ужасов, – а потом позвоню в полицию. Я была зла и раздавлена, но вдобавок к этому мне было еще очень страшно. Страшно за него и за себя. Я завернула моего бедного Чарли в одеяло и взяла с собой. Я не собиралась работать в тот день, я просто хотела увидеть Дэвида, а потом вернуться домой и выплакаться. Смешно, наверное, так убиваться из-за кота?

– Нет, вовсе нет.

Я говорю это совершенно искренне и в подкрепление своих слов протягиваю руку и накрываю ладонью ее локоть. Я знаю, как тяжело быть одной, а ведь у меня, по крайней мере, всегда был Адам. Могу только представлять, как ей было тяжело.

– Реакция Дэвида была любопытной. – Теперь, когда самая тягостная часть ее рассказа позади, вид у нее становится задумчивый. Возможно, мой визит стал для нее чем-то вроде неожиданного сеанса терапии. – Тогда я не обратила на это внимания, но теперь, оглядываясь назад, я это вижу. То, что произошло, вызвало у него ужас и омерзение. И очень расстроило. Но не шокировало. Шок не изобразишь. Правдоподобно, во всяком случае. На самом деле я думаю, он был рад, что она выместила свою злобу только на коте. Это испугало меня больше всего. Эта его радость. На что же, по его мнению, она была способна на самом деле, если убийство кота его обрадовало?

Руки у меня так трясутся, что приходится спрятать их под стол. Ох, Адель. Что за игру ты со мной затеяла?

– Он уговорил меня не выдвигать обвинений. Сказал, он хорошо знает Адель и это будет мое слово против ее слова, а она умеет быть очень убедительной. Ее красота играет ей на руку. Но он пообещал, что мне никогда больше не придется из-за нее беспокоиться. Он об этом позаботится. Сказал, что сделает пожертвование в Лигу защиты кошек. Он буквально умолял меня не звонить в полицию, а я слишком устала и была слишком убита горем, чтобы спорить. Я просто хотела, чтобы эти двое исчезли из моей жизни.

– Значит, вы не стали на нее заявлять?

Марианна качает головой:

– Нет. Я закрыла кафе на несколько дней и сидела дома, оплакивая Чарли и подскакивая каждый раз, когда раздавался звонок в дверь, от страха, что это она. Но она больше не приходила, и его я тоже никогда больше не видела.

– И это все? – спрашиваю я. – Они исчезли?

– Потом я получила письмо от Дэвида. На адрес кафе. Он писал, что нашел новую работу и они переезжают. Благодарил меня за дружбу, просил прощения за то, что она обошлась мне так дорого. Писал, что никогда не сможет себе этого простить. Мне стало тошно от одного взгляда на него. Я отправила его прямо в помойку. Мне хотелось поскорее забыть о них.

– Простите, что всколыхнула эти воспоминания, – говорю я. – И очень сочувствую по поводу вашего кота. Большое спасибо, что согласились со мной поговорить. И что рассказали мне обо всем. Вы очень мне помогли. Даже не представляете себе насколько.

Она встает из-за стола, и я следую ее примеру, хотя едва держусь на ногах.

– Не знаю, какое отношение вы имеете к ним, и не хочу знать, – говорит она. – Но бегите от них подальше. И как можно быстрее. Они ущербные люди, и ничего хорошего от них ждать не стоит.

Киваю и, слабо улыбнувшись ей, спешу выйти на свежий воздух. Мир кажется слишком ярким, листья на деревьях слишком зелеными, а их очертания слишком резко выделяются на фоне неба. Мне нужно где-нибудь сесть и подумать.

– Черт, когда он свалит обратно, я буду просто счастлив, – говорит Роб, нехотя чистя картошку и складывая ее в кастрюлю с холодной водой. – Это натри, то вычисти, это выброси, то спрячь. – Он смотрит на Адель, которая заливает кипятком пересыпанную из коробки смесь для фаршировки цыпленка. – Можно подумать, он папа римский, а не самый обычный парень.

Адель показывает ему язык, и он запускает в нее горстью влажных картофельных очисток.

– Не волнуйся, я все уберу! – заверяет он ее шутливо.

– Я просто хочу, чтобы все было хорошо, – говорит она. – Ради нас всех.

Она так радуется предстоящему приезду Дэвида, что прошлой ночью с трудом смогла уснуть, несмотря на то что они оба порядочно наклюкались. Роб же все мрачнеет, несмотря на то что пообещал ей вести себя примерно. Она совершенно уверена, что это все нервы. Он не слишком общителен, и сколько бы она ни убеждала его, что Дэвид ему понравится, он явно в этом не уверен.

– Все будет в порядке, – говорит он, тряхнув своими темными волосами так, что они падают ему на глаза, и вновь возвращаясь к своему занятию. – Ну, если, конечно, ты не отравишь нас этим цыпленком. Только не забудь хорошенько натереть маслом кожу.

Последние сутки они трудились не покладая рук. Ликвидировали залежи мусора, скопившиеся за время их пещерной жизни, – теперь нигде не осталось никаких следов фастфуда, косяков и рассыпанного табака, а комнаты пахнут мастикой и освежителем воздуха. Все как у больших. Роб даже пообещал в выходные не упоминать про наркотики, не принимать их и не напиваться. Адель ни на секунду не верит, что, оставшись в одиночестве в своей комнате, он не выкурит косячок, но у Роба хватит ума открыть окно, а в таком большом доме можно не опасаться, что запах разнесется по коридорам.

Когда цыпленок наконец нафарширован и отправлен в духовку, она уже в тысячный раз бросает взгляд на часы. Часы Дэвида теперь принадлежат ей, постоянная ниточка, связывающая их.

– Он уже скоро будет здесь, – широко улыбаясь, говорит Адель.

Она просто сияет и ничего не может с собой поделать. Дэвид, Дэвид, Дэвид. Она не в состоянии думать ни о чем другом.

– Минут через десять, я думаю.

– Музыка, туш! – ерничает Роб. – А не выпить ли нам, пока суд да дело?

Она наливает им по бокалу вина; фаршированная курица в духовке и лучшие хрустальные бокалы родителей помогают ей почувствовать себя очень взрослой. Наверное, стоило бы дождаться Дэвида, но от спиртного Роб расслабится. Они прислоняются к краю кухонного стола, и она берет его под руку.

– Дэвид поначалу может быть неразговорчивым и сдержанным. Не принимай это на свой счет. Он всегда такой. Просто он немного застенчивый. Но он очень забавный, когда освоится.

– Такой же забавный, как я? – косится на нее Роб, и она тычет его под ребра.

– Нет, в другом смысле. В общем, я совершенно уверена, что он тебе понравится. Если только ты сможешь пережить то кошмарное обстоятельство, что он беспокоится за меня. И с чего это он, интересно, после всего, что произошло?

– Ладно, ладно, я все понял. И ты сама-то перестань волноваться, я же сказал тебе, я буду паинькой.

Они оба улыбаются, и она чувствует, как его жилистая рука под ее ладонью становится чуть менее напряженной.

– Идем, – говорит она. – Подождем его на улице.

Они берут бокалы и принимаются слоняться по широкому каменному крыльцу. Пока Адель нетерпеливо высматривает на дорожке машину Дэвида, Роб стоит, прислонившись к колонне сбоку от массивных дубовых дверей, и пьет свое вино. Вид у него совершенно расслабленный, что лишь подкрепляет подозрения Адели в том, что на самом деле он весь на нервах.

В конце концов тишину прорезает тарахтение мотора. Адель с воплем сбегает по ступенькам и вприпрыжку несется по дорожке.

– Приехал! Приехал! – радуется она.

У нее такое чувство, что ее маленькая семья наконец воссоединилась. Теперь она не будет скучать по Робу, когда она с Дэвидом, и не будет скучать по Дэвиду, когда она с Робом.

Путь от ворот до крыльца машина преодолевает примерно за минуту, но едва она притормаживает, как Адель уже тут как тут – ждет, когда он вылезет. Она оглядывается на Роба и широко ухмыляется, и со своего места на крыльце он отвечает ей смущенной полуулыбкой, как будто внезапно почувствовал себя не в своей тарелке. Он кажется таким маленьким и юным, и ей очень хочется, чтобы он наконец поверил, что все будет хорошо.

Дэвид выбирается из машины – высокий и широкоплечий, в джинсах с футболкой и тонком голубом свитере с треугольным вырезом. И как всегда, когда она видит его, у нее перехватывает дыхание. Он взрослый мужчина. Ее мужчина.

– Привет, – говорит он, притягивая ее к себе для поцелуя. – Я по тебе соскучился.

– Я тоже по тебе соскучилась. – Ее губы неудержимо расплываются в улыбке. Она хватает его за руку. – Пойдем скорее.

– Но у меня в машине вещи.

– Ничего страшного, подождут.

Она тащит его к дому, к крыльцу, на котором топчется Роб, ссутулившись, как будто ему больше всего хочется провалиться под землю. Она его понимает. С самого начала их дружбы они всегда были только вдвоем. Охваченная внезапным порывом сочувствия, она выпускает руку Дэвида и, взбежав по ступенькам, хватает его за локоть и тащит на свет.

– Дэвид, это Роб, мой лучший друг. Роб, это Дэвид, мой жених. Я требую, чтобы вы немедленно полюбили друг друга!

Она улыбается, совершенно счастливая. Даже после всего, что произошло, даже в этом доме она не могла бы быть счастливее.

Выглядит он отвратительно, хотя я сама, вероятно, ничуть не лучше. Глаза у него налиты кровью, и хотя он в костюме, рубашка на нем мятая. И не брит он как минимум со вчерашнего дня. Кажется, он сдался. Выглядит как ходячий мертвец. Косится в сторону барной стойки.

– Я заказала нам на двоих кофейник кофе, – говорю я. – Думаю, нам обоим сейчас нужна ясная голова.

– Луиза, с чем бы ты ни пришла, что бы, по твоему мнению, ты ни разузнала про Марианну, – говорит он, стоя рядом со столиком и не глядя на меня, – у меня нет на это времени.

– Сядь, Дэвид. Пожалуйста. – Я беру его за руку, ласково, но крепко, и не отпускаю, когда он пытается выдернуть ее. – Прошу тебя. Есть кое-что, что мне нужно тебе рассказать. А тебе нужно это услышать.

Барменша приносит поднос с кофейником, выставляет перед нами чашки и с приветливой улыбкой принимается разливать горячий кофе. В Дэвиде просыпается врожденная вежливость, и я выпускаю его руку, чтобы он мог присесть напротив меня.

– Я же просил тебя держаться от нас подальше, – говорит он, когда она удаляется.

– Знаю. И теперь я понимаю, что ты тогда пытался предостеречь меня, а не запугать. Я знаю, что случилось с Марианной. Я виделась с ней.

Он смотрит на меня во все глаза:

– Боже, Луиза. Зачем? Зачем тебе это понадобилось?

За его резкостью я отчетливо вижу страх. С моих глаз точно спала пелена, и теперь мне стыдно перед ним.

– Потому что я была идиоткой. Хуже, чем идиоткой. – Не могу подобрать правильных слов, чтобы выразить то, что чувствую. – Я была дурой, которая позволила себя обдурить. И еще я сделала кое-что ужасное, и мне нужно рассказать тебе об этом.

Теперь он слушает меня с цепкой настороженностью. Ни дать ни взять лис на охоте.

– Но сначала я расскажу тебе все, что я знаю, ладно?

Он медленно кивает. Он шел сюда, настраиваясь на противостояние, но все оказалось вовсе не так, как он ожидал, и ему нужно какое-то время на то, чтобы перестроиться. Сколько же он за сегодня выпил? Сколько алкоголя ему необходимо, чтобы заглушить боль от кошмара, в который превратилась его жизнь?

– Продолжай, – говорит он.

– Ладно. – Я собираюсь с духом. – Я думаю, твоя жена ненормальная. Социопатка, психопатка или еще что-то в том же духе. Я думаю, ты даешь ей таблетки, поскольку знаешь, что она ненормальная. Думаю, когда ты только это понял, ты пытался помочь ей, а теперь просто пытаешься удержать ее в узде. Думаю, потому ты и звонишь домой так часто – чтобы быть в курсе ее занятий. Я думаю, Адель знает, что ты со мной спал, и подружилась со мной для того, чтобы настроить меня против тебя. Я пока не очень понимаю, с какой целью. Но она определенно играла со мной – с нами. Она убила вашу кошку точно так же, как убила кота Марианны, и ты не можешь ничего с этим поделать, потому что у нее есть на тебя компромат и она угрожает рассказать полиции, что произошло с Робом. Что его труп спрятан где-то на территории ее поместья. Она сказала мне, что это ты убил Роба.

Он подается вперед, желая что-то сказать, но я вскидываю руку, призывая его к молчанию.

– Дай мне договорить. – (Он вновь поникает в своем кресле, признавая справедливость моего требования.) – Она сказала мне, что это ты убил Роба, – повторяю я, – но я в это не верю. – (Он вскидывает на меня глаза, и в его взгляде впервые проскальзывает слабая искорка надежды.) – Я не знаю, что именно случилось с Робом, но думаю, это она что-то с ним сделала, а ты, скорее всего, пытался защитить ее от последствий, потому что любил ее и потому что она только что потеряла родителей. Думаю, ты совершил ужасную, глупую ошибку, и теперь она шантажирует тебя ею, чтобы удержать.

К горлу вдруг подступают слезы, и я закусываю губу, чтобы не разрыдаться.

– Просто ужасно, что я поверила ей, а не тебе, потому что ты не спешил передо мной открываться. Как я только могла! Я должна была поверить своим чувствам к тебе, но после Иэна я разучилась верить мужчинам и перенесла этот печальный опыт на тебя.

– К тому же трудно верить мужчине, который изменяет своей жене.

Вид у него пристыженный, и мне не хочется углубляться в эту тему. Не сейчас. Это не важно.

– Когда ты явился ко мне домой в ярости и угрожал мне, чтобы заставить меня держаться подальше, я должна была понять, что ты пытался защитить меня от нее. Но я не поняла. А она так искусно прикидывалась беззащитной овечкой. Так искусно втянула меня во все это. Мне так жаль, что я позволила ей это сделать. – Подаюсь вперед и беру его за руку. – Дэвид, ты должен все мне рассказать. Я на твоей стороне. Я наделала глупостей, но теперь мне очень нужно услышать твою версию того, что происходит, поскольку я сыта по горло враньем Адели и просто сойду с ума, если не узнаю правду.

Он долго смотрит на меня, и я надеюсь, что в моем взгляде читается доверие и мои чувства к нему.

– Что бы там ни было, Дэвид, я верю в тебя. Но мне нужно, чтобы ты все мне объяснил. Про деньги, про то, что случилось с Робом. Мне нужно знать. Потом я расскажу тебе про ужасную вещь, которую я сделала, и ты, скорее всего, возненавидишь меня.

– Я никогда не смог бы тебя возненавидеть, – говорит он, и вот тут-то я и понимаю, что сейчас в самом деле расплачусь.

Господи, во что же я вляпалась. Во что же мы вляпались. Как я вообще могла подумать, что он способен убить человека?

Он делает глоток кофе, потом откашливается, с отсутствующим видом обводя зал взглядом. Он что, тоже пытается не заплакать?

– Просто расскажи мне.

Сейчас хотя бы одному из нас необходимо быть твердым, и этот человек – я.

– Это все такая мерзость. – Его взгляд устремлен в чашку с кофе.

Мне кажется, что он не сможет поднять глаза, пока этот нарыв, долгие годы созревавший внутри его, не лопнет и весь гной не выйдет наружу.

– Вся моя жизнь – одна сплошная мерзость. Но так было не с самого начала. Поначалу все было… в общем, все было просто замечательно. Господи, как же я ее любил. Я никогда не видел такой красивой девушки, как Адель. Но это было не главное. Она была милой и забавной. Ее родители не одобряли наших отношений. Я был мальчишкой из бедной фермерской семьи, мой отец пропил все имущество, и я лет на пять ее старше, и мы с ней были более-менее знакомы чуть ли не всю жизнь. Она ходила за мной хвостиком, когда я работал на поле рядом со школой, и иногда рассказывала мне про свои кошмарные сны.

– Это она была та маленькая девочка, которой ты дал книгу про сновидения.

Он кивает:

– Не то чтобы ей это сильно помогло.

Знал бы он. Видимо, это была та самая книга, из которой Адель узнала про осознанные сновидения и про вторую дверь. Мне хочется сказать ему об этом – нужно сказать ему об этом, – но сперва я хочу услышать окончание этой истории, а потом уже отвлекать его вещами, в которые трудно поверить.

– Но когда она выросла, – продолжает он, – в общем, все… все казалось таким правильным. Ее, это неземное создание, не волновали мои мозолистые руки и мой никчемный папаша – она видела меня самого. И верила в меня. Если бы не она, я, наверное, никогда не пробился бы в медицинскую школу. Мы были так влюблены друг в друга. Я даже не могу этого описать. Так всепоглощающе можно любить лишь в юности. – Он на некоторое время умолкает. – А потом случился тот пожар.

– Ты спас ее, – говорю я. – Твои шрамы.

– Ну да. Ну да, спас. Я тогда даже не почувствовал ожогов. Помню только ощущение чудовищного жара. Помню, как подумал, что мои легкие, наверное, все пошли пузырями, но главным образом помню, как подумал, что она умерла. Она была без сознания и совершенно холодная на ощупь. Видимо, надышалась дымом или ядовитыми испарениями. Я не мог ее разбудить.

Я вспоминаю, как думала то же самое, когда пыталась разбудить Адель. Ее холодная рука. Я трясу ее. Сколько времени у нее была вторая дверь? Я киваю ему, чтобы продолжал.

– Это она устроила пожар? – спрашиваю я.

– Не знаю. Тогда мне такая возможность даже в голову не пришла, но с тех пор… – Он умолкает. – Ходили слухи о поджоге. Полиция подозревала меня. И хотя я сам не исключал, что, возможно, дом кто-то поджег, у меня и в мыслях не было, что это могла сделать она. Кто-то из обиженных работников – вполне, а таких было немало. Адель в силу юного возраста не отдавала себе отчета в том, что представляют собой ее родители, но ее отец нажил свое состояние не сказать чтобы очень безгрешным путем. Но я никогда не считал, что это была она. Она ведь тогда сама едва не погибла. Если это все-таки была Адель, она очень рисковала.

– Думаю, ей нравится рисковать, – замечаю я.

– Возможно. Но она была так подавлена. Не могла спать. Таяла на глазах. Возможно, это было проявление чувства вины. Она твердила, что должна была проснуться. Что она могла бы спасти их.

Сон. Сновидения. Где Адель вообще находилась, когда погибли ее родители? Может, она подожгла дом, а сама прошла через вторую дверь, пытаясь убедиться, что Дэвид придет ей на выручку? Или надышалась дымом и потеряла сознание, не успев ускользнуть?

– А потом она познакомилась с Робом? На реабилитации?

– В Вестландз, да. Он очень ей нравился, и их дружба действительно пошла ей на пользу. Поначалу мне это было очень не по душе, поскольку я считал, что заботиться о ней – моя обязанность, но я сам тогда еще не до конца оправился от ожогов, к тому же мне нужно было учиться. Адель настояла, чтобы я вернулся в университет, – она даже поручила своим юристам уладить все мои финансовые проблемы, как только смогла. Мне было очень неловко, но мы так или иначе собирались пожениться, и она велела мне не глупить. В общем, знакомство с Робом было ей на пользу. Я это понимал. Он находился рядом с ней, а я нет. Но мне очень не нравилась его привычка к наркотикам, и хотя я никогда не говорил об этом вслух, думаю, она это знала. Я надеялся, что их дружба сойдет на нет, когда они уедут из Вестландз, но потом она пригласила его в гости. В то время она была такая. Жаждала помогать людям. Ну или по крайней мере производила такое впечатление.

– И что же произошло?

Роб. Парень из тетрадки. Наконец-то я узнаю, какая судьба его постигла.

– Я пересекся с ним всего однажды. Вернее, я приезжал на выходные, и, наверное, было бы более точным сказать, что я пересекся с ним всего на пару дней. Он оказался тощим прыщавым юнцом с брекетами на зубах. Ничего особенного. Не знаю, чего я ожидал. Большей харизматичности, наверное. Для восемнадцати лет он показался мне чересчур незрелым. Держался молчаливо, по крайней мере большую часть выходных. Лишь поедал меня глазами и бурчал что-то в ответ на мои вопросы, а потом принимался из кожи вон лезть, пытаясь быть общительным. Один раз с утра принялся ломать какую-то ужасную комедию, изображая из себя шеф-повара, и я ему даже попытался подыграть, но, по правде говоря, смотреть на это все было ужасно неловко. Адель утверждала, что он просто застенчивый, но мне он казался странным. Ей я, впрочем, этого не говорил. В конце концов мы с ним допоздна засиделись за разговорами в субботу вечером, когда Адель уже ушла спать, но разговор никак не клеился. Он настойчиво расспрашивал меня о наших отношениях. Я был совершенно уверен, что он ревнует. Уезжал я в воскресенье с тайной надеждой на то, что эта дружба постепенно кончится сама собой. – Он замолкает и сглатывает. – Мое желание исполнилось, но отнюдь не естественным образом.

– Роб умер.

В конце концов Дэвид кивает:

– Я при этом не присутствовал. Это случилось десять дней спустя.

Впервые за все время он поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза:

– Я знаю, где Роб, но не я его туда отправил.

Роб мертв. Ну вот и все. Это факт. Это сообщение не становится для меня неожиданностью, и я понимаю, что в глубине души уже давно так считала.

– Я знаю, – говорю я, и это чистая правда.

Я абсолютно ему верю. Может, уже слишком поздно, но я все равно верю.

– Я знаю, что это не ты.

– Однажды утром она позвонила мне в полной панике, – продолжает он; его словно прорвало. – Сказала, что они принимали наркотики и Роб, видимо, принял слишком большую дозу, потому что, когда она пришла в себя, он был уже мертв. Я велел ей вызвать полицию и «скорую». Она плакала. Сказала, что не может. Когда я спросил ее почему, ответила, что запаниковала и сбросила тело в старый высохший колодец в чаще леса на краю поместья. Она была почти в истерике. Я не верил своим ушам. Это было просто… просто безумие какое-то. Я немедленно сорвался и поехал туда, надеясь, что смогу уговорить ее рассказать полиции всю правду. Но она уперлась. Твердила, что боится, что после случая с ее родителями, а теперь еще и после этой истории ее посадят. Решат, что она имеет к этому всему какое-то отношение. Сказала, что запаниковала, но теперь уже ничего нельзя исправить. Сказала, что, кроме нас двоих, никто даже не в курсе, что он вообще туда приезжал. Никто больше его не видел. Его родные ничего не знали. Она умоляла меня никому ничего не рассказывать. Сказала, что мы можем уехать из дома и никто никогда не узнает о том, что произошло.

– Но знали вы сами, – говорю я.

Он кивает:

– Поначалу я считал, что смогу хранить этот секрет ради нее. Чтобы защитить ее. И я пытался. Пытался изо всех сил. Мы очень быстро поженились, но уже тогда было ясно: с ней что-то не так. Мне было тошно от того, что мы сделали, но думаю, я смог бы научиться жить с этим, если бы видел, что это не дает покоя и ей тоже, но она вела себя как ни в чем не бывало, как будто уже успела обо всем позабыть. Об этом мальчике, который лишился жизни. Исчез без следа, как будто его никогда и не существовало. Я думал, может, ее реакция была чем-то вроде защитного механизма – попыткой вытеснить все произошедшее из памяти, – но это было не так. Она в самом деле выкинула это из головы. В день нашей свадьбы она сияла от радости. Как будто нашу совесть ровным счетом ничего не отягощало. Потом она обнаружила, что беременна, и я думал, что она будет на седьмом небе от счастья, но она просто впала в истерику и настояла на том, чтобы сделать аборт – избавиться от этого чужого существа.

Он умолкает, прерывисто дыша. Весь этот разговор дается ему с большим трудом. Необходимость вспоминать все это. Делиться этим с другим человеком.

– Ты знаешь, любовь убить довольно сложно.

Он устремляет взгляд на меня, и я крепко сжимаю его руку.

– Я очень долго не мог ее разлюбить. Придумывал для нее оправдания, и потом, мне нужно было заканчивать обучение и проходить специализацию, так что я не всегда замечал, как сильно она изменилась. А она изменилась. Она сорила деньгами направо и налево, пуская на ветер астрономические суммы – даже при всем ее богатстве.

– Поэтому ты теперь распоряжаешься ее состоянием?

Он кивает:

– Я переписал его обратно на нее в те же самые выходные, когда приехал навестить ее в Шотландии. Мне никогда не хотелось распоряжаться ее деньгами. Но еще меньше мне хотелось, чтобы она их промотала. А вдруг мы все-таки когда-нибудь решили бы завести детей? А вдруг это была какая-то эмоциональная реакция на травму прошлого? А вдруг она потом пожалела бы о своей расточительности? Она согласилась отдать управление мне. Сказала, что понимает: у нее есть проблема и ей нужен человек, который помог бы ей справиться с этим. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что это решение было еще одним узлом на удавке, которую она готова была затянуть на моей шее. В общем, еще года три или четыре мы продолжали как-то жить, делая вид, что все в порядке, но я не мог забыть про Роба. Про его тело в колодце. И в конце концов я понял, что наша любовь умерла вместе с ним в ту ночь. Я не смог забыть про Роба и не смог принять то, что она смогла. Я сказал ей, что все кончено. Я ухожу, потому что больше не люблю ее.

– Мне кажется, она восприняла это не слишком хорошо, – говорю я, и впервые за все время на его губах появляется полуулыбка.

Веселой ее не назвал бы никто, но одно бесспорно. Это мой Дэвид. Он вернулся.

– Можно и так сформулировать. Она закатила истерику. Заявила, что любит меня и не может без меня жить. Пригрозила, что заберет все деньги и оставит меня без гроша. Я сказал, что мне плевать на ее деньги и всегда было плевать. Мне не хотелось причинять ей боль, но жить так дальше я тоже больше не мог. После этого она вдруг стала очень спокойна. Это спокойствие очень напугало меня. Оно до сих пор меня пугает. Я уже понял: это верный признак того, что она задумала нечто опасное. Она сказала, если я уйду, она расскажет полиции, что на самом деле произошло с Робом. Я был в замешательстве. До меня не дошло, что она имела в виду. Тогда она сказала, что правда – понятие относительное. За нее очень часто принимают наиболее правдоподобную версию событий. Она заявила, что скажет полиции, что мы с Робом поссорились и я убил его, а тело сбросил в колодец. Я был потрясен. Это была неправда. Она сказала, что это не имеет никакого значения. Сказала, полиция спишет все на ревность, к тому же меня уже подозревали в том, что это я устроил пожар в доме ее родителей, и ее послушают.

Я вспоминаю про мое письмо. Про то, в чем мне предстоит признаться ему, когда он закончит. Господи, Луиза, что же ты наделала?

– А потом она выложила передо мной козырь. Улику, которая заставит полицейских безоговорочно поверить в ее правоту. Нечто такое, чем она сможет шантажировать меня до конца моих дней.

– Что?

Что она могла сделать?

– Мои часы, – произносит он просто. Потом видит мое недоумение и поясняет: – Когда я получил ожоги, я не мог их носить. И отдал Адели, чтобы она носила, что-то вроде талисмана. Даже застегнутые на самую последнюю дырочку, они были ей велики, но ей нравилось их носить, а мне нравилось, что она их носит. Знал бы я, что они свяжут нас в этом аду навсегда.

– А что случилось с твоими часами?

– Когда она сбрасывала тело Роба в колодец, мои часы соскользнули у нее с запястья. Зацепились за его одежду. – Он некоторое время молча смотрит на меня. – Мои часы лежат в колодце вместе с его телом.

Мои глаза расширяются.

– О господи.

Меня начинает подташнивать. Кто поверит в версию Дэвида при наличии такой улики?

– Но больше всего я ненавижу себя за то, что позволил ей меня шантажировать. Я проявил слабость. Мысль о том, что меня посадят в тюрьму и, хуже того, что мне никто не поверит – что все будут считать, будто я совершил такую ужасную вещь, – парализовала меня. А вдруг смерть Роба была вовсе не случайностью, как она утверждала? Вдруг это она по какой-то причине его убила? Если тело поднимут, будет ли его смерть выглядеть как убийство? Мне было страшно об этом думать. Я оказался в ловушке. Она пообещала мне, что будет хорошо себя вести. Твердила, что мы сможем быть счастливы, что я смогу снова полюбить ее. Сказала, что хочет ребенка. В общем, обещала все, что, по ее мнению, должно было сделать меня счастливым. Это было настоящее безумие. Я и помыслить не мог о том, чтобы привести в этот ад еще и ребенка. Мечты о детях остались в прошлом. В конце концов я смирился с фактом, что в наказание за свою ошибку и свою слабость мне придется всю жизнь жить в этом браке без любви.

Господи, какими же долгими должны были показаться ему эти годы, проведенные с Аделью, когда он балансировал на острие ножа. Мне срочно нужно выпить. Я уверена, что и ему тоже, но с выпивкой нам обоим на ближайшее время придется завязать. Он не может больше прятаться на дне бутылки, а мне необходима ясная голова.

– Но она не могла постоянно удерживать в узде свою душевную болезнь. Она пыталась изображать идеальную домохозяйку, но потом на нее опять находило и у нее случались неконтролируемые приступы ярости на ровном месте.

– Как тогда с Марианной.

– Да, что-то примерно в этом роде, только началось все задолго до этого. Я был совершенно уверен, что она шпионит за мной. Она знала вещи, которых знать никак не могла. Она звонила моим коллегам, с которыми я имел неосторожность слишком сильно, по ее мнению, сблизиться, и оставляла им полные злобы сообщения. Некоторое время она даже работала, но потом, когда я сдружился с женщиной, которая держала цветочную лавку, там случился пожар. Улик, которые однозначно указывали бы на нее, не было, но тех, что были, мне вполне хватило, чтобы догадаться, что это ее рук дело. Из-за ее выходок мне приходилось каждые пару лет менять работу. Мы заключали пакты. Я обещал звонить ей как минимум трижды в день, а она за это соглашалась отдать мне свои кредитные карты. Я обязывался сразу же после работы идти прямо домой, а она отдавала мне свой мобильник. Я готов был на что угодно, лишь бы она прекратила портить жизнь нам – и всем остальным – своим безумием. Она агрессивная и начисто лишенная эмпатии социопатка, я совершенно в этом уверен. У нее есть понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо, но они совершенно не совпадают с общепринятыми, а единственный человек, которого она любит, если это можно так назвать, – это я. Она пойдет на все, чтобы устранить любого, кто встанет между нами, и она способна быть очень убедительной. Кто мне поверит? – Он смотрит на меня. – Ты же не поверила. Ты купилась на ее россказни с потрохами.

– Мне так стыдно, Дэвид. Я ненавижу себя.

Я должна рассказать ему о снах. О том, каким образом Адель шпионила за ним. Откуда она все про него знала. Я должна быть честной с ним. Я раскрываю рот, чтобы заговорить, но он не может перестать, его прорвало, и он жестом останавливает меня.

– Это не твоя вина. Она отлично играет свою роль, а я был всего лишь пьяным изменщиком. Зря я вообще заговорил с тобой тогда в баре. Я просто… мне просто хотелось немного счастья. И да, я должен был догадаться. – Он хочет хлопнуть ладонью по столу от досады, но вместо этого стискивает край столешницы. – Я должен был понять это, еще когда она была маленькая. Она еще тогда несла всякую околесицу.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, вся подбираясь.

Наверняка речь идет о снах. Я знаю это. Она любила Дэвида. Ну разумеется, она должна была попытаться поделиться с ним этим.

– Когда мы в первый раз были вместе, мы выпили, и она попыталась рассказать мне, что во сне способна проделывать всякие безумные вещи. Она говорила очень обтекаемо, но звучало это как полный бред. Но хуже всего было то, что, возможно, в этом была доля моей вины, потому что идеи она, похоже, почерпнула из той эзотерической книжонки про сновидения, которую дал ей я, а потом нафантазировала вокруг них. Я посмеялся и решил, что она просто пытается меня заинтриговать, но она расстроилась, что я ей не поверил, и это должно было послужить для меня первым звоночком к тому, что эти ее завиральные идеи не сулят ничего хорошего. Она была слишком взрослой, чтобы списать все это на детские фантазии. Она уже тогда явно демонстрировала признаки формирования серьезного психического расстройства. Сама посуди, кто в здравом уме поверит, что человек может во сне выйти из собственного тела? Это уже что-то из репертуара тех, кто злоупотребляет ЛСД. Так что да, я уже тогда должен был заметить тревожные признаки. По крайней мере, вспомнить о них, когда мы стали старше. – Он устремляет взгляд на меня. – Потому-то я и был так счастлив, когда познакомился с тобой. Ты такая нормальная. – Он снова хватает меня за руки, как утопающий за соломинку. – Без этих дурацких заскоков. Твои кошмары – это всего лишь кошмары, и ты как-то с ними уживаешься. Ты никогда не поверила бы в подобную галиматью. Ты нормальный, вменяемый человек.

О господи, знал бы он. И как я ему теперь расскажу? «Вообще-то, все, что она тебе говорила, чистая правда. А как, по-твоему, она за тобой шпионила?» Я не могу так с ним поступить. Я не могу поступить так с собой. Не сейчас. Ведь мне нужно еще рассказать ему о письме, которое я отправила в полицию. Ему нужны факты и действительное положение вещей. Всего остального он сейчас просто не перенесет.

– У нее определенно большие проблемы, – только и выдавливаю из себя я. – С этим не поспоришь.

Мы крепко держимся за руки, и он не сводит с меня глаз.

– Ты правда мне веришь? – спрашивает он, и я киваю:

– Да, я тебе верю.

Это написано у меня на лице. Я верю ему безоговорочно. Он не убивал Роба.

– Ты не представляешь, как здорово это слышать. Но я не понимаю, как быть дальше. Я сказал ей, что хочу развода. Один бог знает, что она теперь может выкинуть. Уйти она мне точно не даст. И я боюсь, как бы она что-нибудь не сделала тебе. Господи, ну и дурдом.

Настает мой черед признаваться в том, что я натворила.

– Все еще хуже, чем ты считаешь, – говорю я. Сердце у меня колотится. – И это я усугубила положение.

– Да куда уж хуже, – с мягкой улыбкой говорит он. – Если после всего, что я сейчас тебе рассказал, ты по-прежнему способна хорошо ко мне относиться, ты по-прежнему способна мне верить, тогда все, во всяком случае для меня, уже обстоит гораздо лучше.

Он даже выглядеть стал лучше. Взгляд уже не такой потухший, и даже плечи как-то распрямились, как будто с них свалился тяжкий груз, пусть и всего на несколько мгновений.

И тогда я выкладываю ему все. Как я провела целое расследование в Интернете и отправила Ангусу Вигнеллу из Управления полиции Перта письмо, в котором перечислила все имеющиеся у меня причины считать, что доктор Дэвид Мартин причастен к смерти молодого человека по имени Роберт Доминик Хойл и что его труп должен до сих пор находиться где-то на территории поместья Адели. Теперь настает мой черед уткнуться в свою чашку, чувствуя, как горят от стыда щеки. И ведь не скажешь даже, что именно Адель надоумила меня сделать это. Это была моя собственная дурацкая инициатива. Закончив свой рассказ, я наконец поднимаю глаза.

– Так что, как видишь, мне все-таки удалось усугубить положение, – подытоживаю я. – Может, конечно, они сразу отправят мое письмо в мусорку как не заслуживающее внимания. Может, Вигнелл его даже не увидит.

Господи, пожалуйста, пожалуйста, пусть бы так и случилось.

Дэвид откидывается на спинку своего стула и тяжело вздыхает:

– Да нет, думаю, он его прочитает. Он тогда вцепился в меня бульдожьей хваткой, так ему хотелось найти какой-нибудь способ повесить на меня этот пожар.

– Ты, наверное, меня ненавидишь.

Мне хочется провалиться под землю и остаться там навсегда. Ну почему я вечно все порчу? Почему я такая импульсивная?

– Ненавижу тебя?! – Он выпрямляется, и на его лице отражается нечто среднее между недоумением и смехом. – Ты что, совсем меня не слушала? Я тебя не ненавижу. Я… в общем, скорее наоборот. Я, пожалуй, даже восхищаюсь тобой за то, как ты поверила в Адель. За твое желание помочь ей. Я вполне способен понять такие вещи. И нет, я тебя вовсе не ненавижу. В определенном смысле для меня это даже какое-то облегчение. Это все упрощает.

– В каком смысле?

Он меня не ненавидит. Слава тебе господи. Мы все еще в одной упряжке.

– Адель не знает про то, что ты отправила это письмо?

Я качаю головой:

– Думаю, нет. – Более точного ответа я ему дать не могу. Сложно быть уверенным, что Адель знает, а что нет, но посвятить его в эти подробности после всего сказанного я не могу. – И что ты собираешься делать?

– Поеду туда. Пойду в полицию и выложу им все начистоту. Всю правду. Кто-то должен положить конец этой истории.

Это не то, чего я ожидала, и какое-то время ошеломленно молчу, но понимаю, что так будет правильно.

– Они тебе поверят, – говорю я наконец, хотя сама не вполне в этом убеждена. – Я тебе верю. И я смогу подтвердить твои слова. И Марианна тоже, я в этом уверена.

Он с мягкой улыбкой качает головой:

– Боюсь, для того, чтобы перевесить версию Адели, этого будет маловато. Там ведь мои часы, ты не забыла?

– Зачем тогда это делать? – Я очень боюсь потерять его, не успев еще обрести. – Наверняка есть какой-то другой способ. Зачем ехать туда, если ты считаешь, что они тебя арестуют?

– Чтобы положить всему этому конец. Раз и навсегда. Давным-давно надо было это сделать. Я так устал жить с грузом вины. Пора наконец похоронить этого парнишку по-человечески.

– Но нельзя же допустить, чтобы ей все сошло с рук! – восклицаю я. – К тому же она опасна. Почему ты должен расплачиваться вместо нее? Ведь это она во всем виновата!

– Может, я и не виноват, но невиновным меня считать тоже нельзя. К тому же для нее это будет лучшим наказанием.

– Что ты имеешь в виду?

Я смотрю в его гипнотические синие глаза. Они выглядят ясными и спокойными.

– Кроме меня, Адели ничто и никогда не было нужно. Она любит меня – в своем собственном извращенном смысле. Всегда любила и всегда будет любить. Она одержима мной. Если меня посадят в тюрьму, я наконец-то окажусь вдали от нее. Она не будет больше надо мной властна. Я обрету свободу.

Я чувствую, как слезы снова выступают у меня на глазах, и на этот раз не сдерживаю их.

– А ты не можешь немного подождать? Чтобы мы могли хотя бы несколько дней побыть вместе?

Он качает головой:

– Если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда, а если мы хоть немного пробудем вместе, мне будет гораздо тяжелее. Мне достаточно и того, что ты веришь в меня.

– И когда ты поедешь?

Мне плевать на Адель. Я сама с ней справлюсь. Теперь я знаю ее секреты. Ощущаю укол вины. Я не хочу этого, и тем не менее у меня есть один секрет, который я никогда не смогу ему открыть. Она не смогла тоже.

– Сегодня. Сейчас. Времени всего половина третьего. Домой мне нельзя, она поймет: я что-то затеял. Зато к тому времени, когда она сообразит, что я уехал, я буду уже на полпути к Шотландии. Позвоню тебе, когда доберусь.

– Ты точно не хочешь как следует все обдумать? – Я эгоистична, мне хочется, чтобы он подольше побыл рядом со мной, не в тюрьме. – Все закрутилось так быстро. Так…

– Луиза, посмотри на меня.

Я подчиняюсь.

– По совести говоря, разве я не делаю то, что правильнее всего? Вывожу наши чувства друг к другу за рамки всего этого?

По его спокойному лицу я понимаю, что он уже знает ответ, и медленно киваю. Все обстоит именно так. Даже если все закончится плохо и никто ему не поверит, правду сказать необходимо.

– Это несправедливо, – говорю я. Меня так и распирает изнутри от потребности что-то сделать с этим. – Может, мне стоит пойти к ней и…

– Нет. Не вздумай. Она опасна.

– Но я должна…

– Луиза, она социопатка. – Дэвид стискивает мою руку. – Ты понимаешь это? Не вздумай к ней приближаться. Пообещай мне, что будешь держаться от нее подальше. На самом деле мне было бы спокойнее, если бы ты взяла Адама и уехала куда-нибудь из Лондона, пока я не сделаю то, что нужно. Но пообещай мне хотя бы не приближаться к ней.

– Обещаю, – мямлю я.

Несправедливо, что ей ничего не будет за сломанную жизнь Дэвида. Несправедливо, что ей ничего не будет за мою сломанную жизнь.

– Хорошо. Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится, и не хочу беспокоиться за тебя, пока разбираюсь со всем этим. Я люблю тебя, Луиза. Я очень тебя люблю.

Он встает из-за стола, подходит ко мне, и мы целуемся. От него пахнет перегаром, мятными пастилками и кофе, но мне плевать. Он теплый, любящий, сильный и мой, и слезы вновь выступают у меня на глазах.

– Все будет хорошо, – шепчет он, когда мы отрываемся друг от друга. – Честное слово. – Он улыбается мне. – Как ты относишься к посещению заключенных?

Смеюсь сквозь слезы, которые никак не желают останавливаться.

– Я всегда за новые впечатления.

Он платит за кофе – это будничное действие придает всему происходящему оттенок еще большей нереальности, – и мы выходим на улицу, где я снова реву, уткнувшись ему в грудь, совершенно безразличная к тому, что нас могут увидеть.

– Все будет хорошо, – повторяет он еще раз.

Не будет. Ничего и никогда уже не будет хорошо, но я киваю, и мы снова целуемся: слезы, сопли, усталость и перегар. Нечего сказать, сладкая парочка. Я утыкаюсь носом ему в шею и вдыхаю его теплый запах, а потом он уходит, и остается лишь прохладный воздух и выхлопные газы. Я смотрю, как он удаляется в сторону станции метро. На меня он ни разу не оглядывается. Видимо, боится передумать.

Это я во всем виновата, в тысячный раз думаю я и, привалившись к стене, принимаюсь рыться в сумке в поисках электронной сигареты. Я и мое дурацкое письмо. Просто поразительно, как быстро он уехал навстречу своей судьбе. Это каким же кошмаром должна быть жизнь, если человек испытывает облегчение, решившись сделать признание, которое, без сомнения, приведет к его аресту. Его карьере конец. Его жизнь и репутация безвозвратно погублены, а сам он будет доживать остаток дней с клеймом убийцы.

Утираю слезы и подставляю лицо прохладному ветру. Я виновата во всем этом ничуть не больше, чем Дэвид. Мы оба всего лишь пешки. Адель – вот кого следует во всем винить. Думаю о единственном секрете, который мне пришлось утаить от Дэвида, – о сновидениях. О дверях. О безумии всего этого. Зачем она вообще поделилась со мной этим секретом, если так сильно меня ненавидела? Меня переполняет злость на нее, и она заглушает печаль за Дэвида и жалость к самой себе. Я должна перехитрить ее. Вывести ее на чистую воду – каким угодно способом. Может, когда до нее дойдет, что с Дэвидом ей уже в любом случае не быть, она скажет что-нибудь, хоть что-нибудь такое, что может помочь ему. Должен же быть какой-то способ заставить ее понять, что она творит. Донести до нее, что в игре, которую она затеяла, победителей не будет. И уж как минимум мне необходимо рассказать ей, что я о ней думаю. Настало время поговорить начистоту с моей так называемой лучшей подругой. Я сдержу слово, которое дала Дэвиду. Домой к ней ехать я не собираюсь. Но не говорить с ней я ему не обещала.

Я сижу в тишине кухни в компании одних лишь мерно тикающих часов. Этот звук до странности меня успокаивает. Иногда я даже размышляю об этом – о распространении по миру шумных часов, каждые из которых неумолимо напоминают нам об утекающем сквозь пальцы времени. Казалось бы, их тиканье должно наводить на нас ужас, и все же их повторяющееся тиканье почему-то обладает целительным воздействием на человеческую душу.

Не знаю, сколько времени я уже так сижу. Вслушиваюсь в щелчки секунд, не обращая внимания на минуты и часы. Меня уже выкинуло на обочину моей собственной жизни. Я в ней лишняя деталь. Все уже почти кончено, и я чувствую опустошенность и печаль.

Говорят, если любишь кого-то, отпусти его. Что ж, я наконец-то его отпускаю. Были и более простые способы сделать это, но нельзя сымитировать доверие, как нельзя сымитировать и веру, и прозрение. Это должно идти от сердца. Он должен был все это явственно увидеть в Луизиных глазах. Потрясение от осознания того, что она видела всю ситуацию в неверном свете. Его невиновность. Дать ему это было не в моих силах.

Он в самом деле ее любит. Я не могу больше этого отрицать. Хей-хо, се ля ви. Теперь я могу сойти со сцены. Сижу и жду, прислушиваясь к тому, как по капле утекает из меня жизнь, и чувствую, будто меня уносит куда-то.

Пронзительное пиликанье дешевого телефончика выдергивает меня из мечтательного полузабытья. Да, пожалуй, можно было сделать все по-другому, но так получилось куда интереснее. Пусть это будет моей лебединой песнью.

Луиза на том конце линии так и фонтанирует энергией, гневом и расстройством. Полная противоположность моему спокойствию. Трубка буквально излучает все это мне в ухо.

– И давно ты была в курсе? – осведомляется она. Судя по голосу, она с трудом сдерживается, чтобы не завопить на меня. – Я хочу знать, что за игру ты со мной затеяла!

Она просто-таки клокочет от ярости, и ее настроение передается и мне.

– А тебе не кажется, что это я должна была бы задать тебе этот вопрос? Это ведь ты трахалась с моим мужем.

– Чего я не понимаю, – говорит она, пропустив мою шпильку мимо ушей, – так это зачем ты рассказала мне о сновидениях. Чего ради ты помогла мне, если был риск, что я найду вторую дверь? А после того, как найду ее, сложу два и два и получу четыре?

Вот же дрянь неблагодарная.

– Я тогда еще ничего не знала. – Старательно подавляю внезапно накатившую на меня волну гнева. – Считала тебя подругой. Пыталась помочь тебе. Я никогда не встречала никого похожего на меня и впервые за всю жизнь почувствовала себя не такой одинокой.

Я чувствую ее недоверие. Еле слышную заминку на том конце провода.

– Через вторую дверь можно попасть только в то место, которое тебе знакомо. – Я говорю медленно и раздельно, чтобы до нее точно дошло. – Место, в котором ты не была, нельзя увидеть. Необходимо визуализировать его во всех подробностях. – Прижимаюсь затылком к прохладной стене. – Однажды вечером, когда мне было одиноко и я скучала по тебе, я перенеслась через вторую дверь в твою квартиру. Мне хотелось увидеть тебя. Но вместо этого я увидела там его. С тобой. – Делаю паузу и выдавливаю из себя слезы. – Тогда все и выяснилось. С тех пор я и в курсе.

Луиза для меня открытая книга. Я знаю, что ее мозг сейчас лихорадочно работает, вникая в логику моего объяснения. В голове у нее сейчас варится слишком много всего, чтобы вспомнить тот их разговор в офисе в самое первое утро Дэвида на работе – про их пьяную шалость в баре. В том самом офисе, по которому мне накануне устраивали маленькую экскурсию. А вот я этот разговор отлично помню. Весь, до последнего слова и жеста. Ее напряжение. Его панику. И тот жар, в который бросило их обоих при виде друг друга. Помню застилающую глаза пелену ярости, которую мне пришлось сдерживать до тех пор, пока мне не удалось подстроить нашу встречу, на которой она разоткровенничалась передо мной про свои ночные кошмары. После этого мой гнев переплавился в чистую радость. За эти несколько мгновений потенциальный враг обернулся даром небес. Но пока что мои слова кажутся ей вполне логичными. Кроме того, она получила от меня кое-какую важную информацию. «Необходимо визуализировать его во всех подробностях». Я просто ангел. Даже сейчас, после всего, что она мне сделала, помогаю ей.

– Почему ты ничего не сказала? Зачем было рассказывать мне весь этот бред про Дэвида? Внушать мне всю эту чепуху? Всю эту ложь?

Вечно в поиске ответов. Вечно хочет все знать. Ей надо было идти в детективы.

– Правда и ложь отличаются друг от друга всего лишь углом зрения. А ты сама-то как думаешь? – Я сосредотачиваюсь на насущной задаче и слегка возвышаю голос, изображая боль и обиду. Она явно хочет услышать от меня признание, но моя игра еще не окончена. – Ты была моей лучшей подругой. Первой моей настоящей подругой за бог знает сколько времени. Я хотела, чтобы ты его возненавидела! Чтобы ты выбрала меня! Почему я должна терять вас обоих? Это, по-твоему, справедливо? Я никому ничего плохого не делала!

Последнее утверждение, пожалуй, это уже несколько перебор, учитывая все то, что ей про меня известно, и должно производить впечатление психической ненормальности. Разумеется, в ее картине мира я и есть психически ненормальная.

– Я хотела, чтобы ты любила меня больше всех. – Теперь мой голос звучит тише, как будто эта вспышка истощила мои силы. – Но ты любила его, а меня только жалела. Жалость и чувство вины – вот и все, что ты испытывала ко мне, пока сама как ни в чем не бывало спала с мужчиной, которого я люблю.

Возможно, в моем положении смешно изображать из себя оскорбленную добродетель, но я не собираюсь отступать от позиции обманутой жены.

– Это неправда, и ты это знаешь.

Так, а вот и оборонительные нотки. Я так и вижу, как она вспыхнула. До чего же она все-таки предсказуемая.

– Я была твоей подругой, – продолжает она. – И думала, что ты мне тоже подруга, и пыталась положить этому конец. Все началось еще до того, как мы вообще с тобой познакомились. Я не знала, что он женат. И пыталась прекратить эти отношения. И они прекратились.

Теперь настал ее черед выдавать мне дозированную правду. Их отношения действительно прекратились, но лишь после моего вмешательства, благодаря которому он узнал про нашу дружбу. Дорогая Луиза и дальше продолжала бы раздвигать перед ним ноги за моей спиной, мучаясь угрызениями совести, если бы он не запаниковал и не порвал с ней. Защищая ее от меня. В этом весь Дэвид. Вечный спаситель женщин. Разумеется, это изложение событий не соответствует ее картине мира, поэтому она тешит себя мыслью, что в конце концов совесть в ней возобладала бы и она порвала бы с ним. Но я слишком хорошо знаю людей. Я слишком хорошо знаю ее.

– Ну, теперь уж ты точно потеряла нас обоих, – с вызовом в голосе произносит она.

– А вот и нет. Он от меня не уйдет. Он никогда от меня не уйдет.

– Ты так ничего и не поняла. – Она разговаривает со мной как с малым ребенком. – Я поверила тебе. Я поверила всему, что ты сказала. И обратилась в полицию.

– Что?! – почти ахаю я. В полном изумлении. Ну или в неплохой его имитации.

– Я написала им письмо. На имя полицейского, расследовавшего пожар, в котором погибли твои родители. Того самого, который считал, что Дэвид был к нему как-то причастен. Я рассказала им все про Роба и про то, что я считаю, что его тело до сих пор находится где-то на территории поместья.

– Что ты наделала? Зачем тебе это понадобилось? Я не говорила тебе этого делать!

– Я сделала это, потому что была дурой и не видела, что ты ненормальная!

– Они тебе не поверят, – бормочу я, вставая и принимаясь расхаживать туда-сюда по коридору с опущенной головой, как будто в мозгу у меня происходит лихорадочная работа. Она не видит меня, зато услышит мои шаги. Почувствует мою тревогу. – Они тебе не поверят!

– Возможно. Возможно, они мне не поверят. – Она переводит дыхание. – Зато они поверят ему.

Я застываю и спотыкаюсь на полуслове.

– Что?! – переспрашиваю я.

– Он сейчас едет в Шотландию, чтобы поговорить с ними. Он собирается все им рассказать. Всю правду.

В трубке повисает долгое молчание, и лишь неумолчное тиканье часов нарушает эту тишину между нами.

– Но этого не может быть! – выдавливаю я в конце концов. – Они не… Он не… Он ни за что бы…

– И тем не менее он туда поехал. И нет, они не поверят ему. Для этого ты слишком хорошо все предусмотрела. Они арестуют его.

Я слышу в ее голосе ликование, вызванное моим потрясением. Тем, как нам обеим сейчас больно. Я вижу всю ту нерастраченную любовь к нему, которую она так долго отрицала и которая теперь ярко горит внутри ее.

– Мы обе знаем, что он не убивал Роба, – говорит она. – Почему ты не можешь просто произнести это вслух?

– Они посадят его в тюрьму, – почти шепчу я. – Они заберут его у меня.

На глазах у меня выступают слезы. Одна мысль о возможной разлуке с Дэвидом вызывает у меня физическую реакцию – даже теперь.

– Почему ты не могла возненавидеть его? – Теперь настает моя очередь кричать на нее. – Почему? Зачем тебе понадобилось все это делать?

Она ничего не отвечает, и я с утробным воем сползаю на пол.

– Ты должна была просто его возненавидеть! – кричу я в трубку. – Ты должна была выбрать меня. – Я подтягиваю колени к груди и утираю слезы пополам с соплями рукавом шелкового халата, полностью растворившись в своей роли. – И что мне теперь делать? Он не может меня бросить. Не может. Он этого не сделает.

– Уже сделал, – говорит она. Теперь из нас двоих Луиза являет собой образчик спокойствия, теперь она на коне. – Но ты можешь положить этому конец, Адель. Ты – единственная, кто может положить этому конец. Расскажи правду. Расскажи ее хотя бы мне, здесь и сейчас.

Ну уж нет, дорогуша, хочется мне прошипеть ей в ответ. Не дождешься. Сначала я тебя хорошенько помурыжу.

– Адель, ты нездорова.

Вот спасибо тебе, Луиза, ты, несчастная похитительница чужих мужей. Мы обе прекрасно знаем, что на самом деле ты хочешь сказать «ненормальна».

– Таблетки, которые ты не принимаешь, помогут тебе, – продолжает она. – Если ты пойдешь в полицию и во всем им признаешься – если то, что произошло с Робом, было несчастным случаем и ты запаниковала, – они отнесутся к тебе со снисхождением. Ты всего лишь спрятала тело. С Дэвидом они будут считать, что это было убийство. И хорошо еще, если они не решат, что он убил и твоих родителей.

Я отмечаю, как она аккуратно обходит предположение, что я могла убить всех троих – чокнутая Адель.

– К тебе они будут снисходительней. У тебя были смягчающие обстоятельства. Ты потеряла родителей и проходила лечение. Тебя в тюрьму не посадят, я в этом уверена.

Ах ты, моя лапушка. Да, в тюрьму меня, может, и не посадят, но в психушку мне попасть тоже не улыбается, спасибо большое. Хрен редьки не слаще.

– Зачем он это сделал? – стону я. – Зачем?

– Он не любит тебя, Адель. Он давным-давно тебя разлюбил. Он просто пытался о тебе заботиться. Делать то, что для тебя лучше.

Мне хочется дать ей оплеуху за ее лживое сочувствие и чтобы не воображала, будто ей так много известно о нашем браке. Но я сдерживаюсь, впившись вместо этого ногтями в собственные коленки, а она тем временем продолжает разливаться соловьем:

– Зачем заставлять его страдать? Если ты действительно его любишь – а я думаю, что любишь, – ты можешь уберечь его от этого. Он все равно не останется с тобой. Ты не можешь привязать его к себе. Это не жизнь, ни для него, ни для тебя. Но, может быть, если ты скажешь правду, если ты защитишь его сейчас, когда он в тебе нуждается, тогда, может быть, у тебя получится хоть что-то исправить.

– Ты лишила меня всего, – снова шепчу я в трубку. Она не дождется от меня никаких признаний собственной вины. Для этого игра зашла уже слишком далеко. – Что я буду без него делать?

– Ты можешь поступить правильно. Доказать делом, что ты любишь его. Покончить со всем этим дерьмом. По крайней мере, может быть, тогда он не будет тебя ненавидеть. Может быть, тогда ты не будешь ненавидеть саму себя.

– Да пошла ты, – шепотом цежу я, наслаждаясь ощущением грубых слов на языке. Еще некоторое время я сижу на полу, и меня бьет дрожь, а потом ярость прорывается наружу выплеском злобы. – Да пошла ты! – на этот раз уже ору я в трубку и заливаюсь слезами.

Щелчок – и на том конце провода наступает тишина, и я вновь остаюсь один на один с неумолчным тиканьем часов. «Господи, как же меня иногда бесит эта ее покровительственная манера», – думаю я отстраненно, а потом поднимаюсь на ноги, убираю телефон в карман и вытираю слезы. Впрочем, кое в чем она права. Настало время мне все исправить.

Я вешаю трубку, и меня начинает колотить.

Удалось ли мне донести до нее хоть что-нибудь? Что она теперь предпримет? Позвонит в клинику? Разгромит дом, когда осознает, что я не врала? Я вспоминаю ее надломленный голос. Нет. Она поверила мне. Она знает, что он ушел. Пытаюсь дозвониться до Дэвида, но его телефон переключается на автоответчик. Он сейчас должен быть уже в поезде; видимо, там плохая связь. Чертыхаюсь себе под нос, но потом все же оставляю ему сообщение, что у меня все в порядке.

Адам. Через час его нужно будет забирать. Как я смогу сегодня вечером разыгрывать перед ним семейное счастье, когда тут творится такое? Ох, мой малыш, я так его люблю, но сегодня мне совершенно не до него. У меня просто голова идет кругом. И потом, нельзя сбрасывать со счетов Адель. Она знает, где я живу. А вдруг ее горе переродится в ярость? Социопатка. Так Дэвид ее охарактеризовал. А вдруг она заявится ко мне, когда все это до нее дойдет? Можно, конечно, снять на какое-то время номер в отеле, но тогда придется потом как-то объяснять все это Иэну, когда они в следующий раз увидятся с Адамом. И потом, в глубине души мне хочется знать, насколько сильно снесет крышу у Адели. Если она явится сюда, мне нужно быть к этому готовой. Думаю, в отсутствие Дэвида она утратит контроль над собой. Я почти надеюсь, что именно так и произойдет. Это помогло бы подтвердить версию событий в изложении Дэвида.

Звоню Иэну, дав себе обещание, что завтра непременно свожу Адама куда-нибудь поужинать в особой обстановке.

– Привет, – говорю я, когда он, слегка встревоженный, берет трубку. Я никогда не звоню ему на работу. Это все давным-давно в прошлом. – Ничего не случилось. Я просто хотела попросить вас с Лизой об одолжении. Хотя, конечно, это из разряда таких вещей, о которых надо предупреждать заранее.

– Что такое?

– Ты не мог бы взять Адама сегодня к себе? Забрать его из группы пребывания? У меня тут все пошло кувырком, и я не успеваю сама забрать его вовремя, к тому же меня вечером пригласили на ужин.

– Конечно! – говорит он. – Я позвоню Лизе, она съездит и заберет его.

В его голосе мне слышится энтузиазм. Видимо, он решил, что я иду на свидание. У его бывшей жены наконец-то налаживается личная жизнь.

– Спасибо. Ты чудо.

– Не за что. И хорошего тебе вечера!

Мы прощаемся и вешаем трубки. Как странно, что любовь способна перейти в ненависть, а потом в такую вот спокойную дружбу.

Все это время я подавляю побуждение сбегать в магазин за бутылкой вина. Как бы я ни твердила себе, что выпью всего один бокал, в моем теперешнем настроении я до звонка Дэвида приговорю всю бутылку целиком, а мне не верится, что, запьянев, я не стану просить его передумать.

К тому же не стоит забывать про Адель. Если она заявится ко мне, а я окажусь нетрезва, у меня не будет против нее вообще никаких шансов.

Время летит, так, кажется, говорят? Тик-так, тик-так. Минуты улетают со страшной скоростью. Минуты последнего дня моей жизни. Я не ожидала, что он настанет сегодня. Не думала, что в одиночестве встречу мой последний час. Я планировала проделать все в выходные, когда Адам будет в отъезде, а Дэвид дома. Возможно, будет спать, напичканный снотворным, но все-таки дома. Впрочем, звезды сошлись в мою пользу, и Адам сегодня ночует у отца, а Дэвид… что ж, Дэвид на всех парах мчится в Шотландию, навстречу собственному краху. Возвращается к корням с целью облегчить свою больную совесть. Оно и к лучшему. Меньше сложностей, да и к тому же главные роли в этой пьесе все равно отведены нам с Луизой. Дэвид всего лишь приз в этом перетягивании каната. И она, и я уже устали от борьбы. Настало время заканчивать игру. И определить, кто станет в ней победителем, а кто проигравшим.

Декорации расставлены, все готово. Я привожу в порядок спальню, затем пишу письмо и в запечатанном конверте оставляю его на столе в кабинете Дэвида. Пришлось раскошелиться на новый недешевый канцелярский набор. Все отпечатки пальцев на нем принадлежат только мне. Никто не сможет сказать, что Дэвид заставил меня сделать это силой. Мой план продуман до мелочей и должен пройти без сучка и задоринки. Чтобы все выглядело как надо.

Остается еще пара часов, и, отрепетировав все несколько раз, пока меня не начинает от этого тошнить, я принимаюсь бесцельно бродить по нашему пустому дому, прощаясь с ним. Сердце у меня колотится, во рту пересохло. То и дело бегаю в туалет. Впервые за все время вдруг понимаю: мне страшно.

Дождь перестал, и я выхожу в дышащий вечерней прохладой сад, наслаждаясь ощущением мурашек на коже. Оно действует на меня успокаивающе. Как там было у Шекспира? Нужно просто натянуть решимость, как струну, и все получится?[4] Ветви деревьев нависают над лужайкой и цветочными клумбами, но они пышные и зеленые, дыхание приближающейся осени еще не тронуло листву. Прямо-таки одомашненная версия леса в поместье. Интересно, если ничего тут не трогать, через сколько времени вся эта благопристойно подстриженная и подровненная природа вернется к своему буйному состоянию? Я чувствую себя как этот сад. Буйным духом, втиснутым в рамки чужих представлений о благопристойности. Еще ненадолго задерживаюсь в саду, впитывая в себя все эти запахи, свежесть ветра и общую картину этого вечера, а потом, когда сумерки сгущаются, превращаясь в ночь, и я начинаю дрожать от холода, возвращаюсь обратно в дом.

Минут сорок, если не дольше, нежусь под горячим душем. Время, кажется, начало течь быстрее, точно зная о моем усиливающемся ужасе и играя со мной. Подставляя тело дымящимся струям воды, я глубоко дышу, чтобы совладать с нервами. У меня все под контролем. У меня все и всегда было под контролем. И я не позволю себе сейчас, когда все уже почти кончено, раскиснуть и превратиться в хлюпающую носом, воющую, трусливую женщину.

Сушу волосы, с удовольствием погружая пальцы в их блестящую густую массу, потом придирчиво изучаю себя в зеркале, прежде чем облачиться в свою лучшую шелковую пижаму. Тянет плакать, хотя я понимаю, что это нелепо, и чувствую к себе легкое отвращение. Потом еще раз проверяю, что все на месте, хотя самолично подготовила комнату всего пару часов назад и точно знаю: все нужное у меня под рукой. Прямо как Дэвид, то и дело перепроверяющий, не исчез ли его паспорт, в наши редкие выезды в отпуск. При мысли о Дэвиде я улыбаюсь. Она меня успокаивает. Это все ради него. Все и всегда было ради него. Я очень-очень его люблю.

Бросаю взгляд на часы. Десять вечера. Примерно через полчаса или что-то около того будет уже пора. Вытягиваюсь на кровати и закрываю глаза.

Перезванивает он только в одиннадцатом часу, и к этому времени я уже готова лезть на стены. Меня медленно накрывает осознание того, что он затеял. В следующий раз мы с ним можем увидеться в комнате для свиданий в тюрьме. Меня мутит и потряхивает, как будто я перепила крепкого кофе, и голос Дэвида в трубке отзывается во мне волной невыносимого облегчения. Он в отеле в Перте, ждет Вигнелла, который уже едет на встречу с ним. Я радуюсь, что не поддалась желанию выпить. Если он держится, то и я тоже могу. Признаюсь ему в том, что позвонила Адели, не в силах больше держать это в себе.

– Мне не удалось вынудить ее признаться. Голос у нее был виноватый, и она была явно раздавлена, но так и не сказала, что ты невиновен. Прости. Мне хотелось заставить ее осознать, что она натворила. Я надеялась, что она будет честна. Хотела попытаться убедить ее рассказать правду про часы, про то, что случилось.

– Ничего страшного, Лу, – говорит он. Голос у него совсем не сердитый, просто усталый и безнадежный. Но мне нравится слышать такое сокращение от моего имени из его уст. Оно звучит как-то интимно. – Она не умеет говорить правду. Только прошу тебя, будь очень осторожна. Думаю, ты не до конца понимаешь, что она собой представляет. Я не перенесу, если с тобой что-нибудь случится.

– Ничего со мной не случится. Честное слово. Я буду рядом, когда понадоблюсь тебе.

Я говорю штампами, но меня это не волнует.

– Похоже, это он, – торопливо говорит Дэвид в трубку, заметив кого-то в сотнях миль от меня. – Позвоню, когда смогу. Обещаю. И пожалуйста, не ночуй сегодня дома, ладно? Попросись хотя бы к соседке.

– Дэвид, я…

Не знаю, что ему сказать. «Я люблю тебя»? Ну или что-то с перспективой этого в будущем. Я никогда еще не была так уверена, что могу кого-то полюбить, как сейчас с Дэвидом.

Но завершить мое полуобъяснение в полулюбви мне не удается. Связь обрывается: им завладевает полицейский.

Напряжение, владевшее мной все это время, мгновенно отпускает. Все, дороги назад больше нет. Передумать не получится. Чувствую себя опустошенной и выпотрошенной и эгоистично жалею, что Адама нет дома и я не могу зайти в комнату к нему спящему и напомнить себе, что мне в жизни очень повезло. Вместо этого иду в кухню и достаю из буфета бутылку джина и апельсиновый тоник. Все лучше, чем ничего. Наливаю себе в бокал неразумно щедрую порцию, когда тренькает телефон. Сообщение!

С сердцем, колотящимся где-то в районе горла, бросаюсь обратно в гостиную. Это от Дэвида? Полицейский сказал ему ехать домой и проверить свою собственную голову? Они отпускают его, даже не выслушав? Решили, что не стоит тратить на него время?

Сообщение оказывается не от Дэвида. Оно от Адели. Я была настолько уверена, что оно от него, что какое-то время просто смотрю на телефон, прежде чем до меня доходит, и тут у меня холодеет под ложечкой. Что на этот раз? Что она собирается предпринять? Нажимаю кнопку, чтобы открыть ее сообщение.

Ты была права. Я должна все исправить. Честно рассказать обо всем, что случилось. Я не могу жить без Дэвида, а они отберут его у меня. Но в психушку я тоже не пойду. Я не могу. Не хочу оказаться в каком-то ужасном месте среди психов. Это моя голова. Не хочу, чтобы в нее лезли. У меня не хватит сил это перенести, и жить без Дэвида тоже. Поэтому я собираюсь выбрать простой выход, чтобы спасти его. Может, конечно, на самом деле он вовсе не простой, но другого выхода у меня нет. Наверное, на самом деле так будет правильней всего. Надеюсь, ты счастлива. Может, когда меня не станет, он тоже будет счастлив. Я была твоей подругой, Луиза, пусть и недолго. Пожалуйста, помни об этом.

Оторопело смотрю на текст, пытаясь его осмыслить. Что она собирается делать? Что пытается сказать? Выбрать простой выход? Что это значит? Где-то в мозгу тревожной сиреной звучит какая-то мысль, но у меня не получается ее уловить. Все это совсем не совпадает с тем, чего я от нее ожидаю. Но потом я вспоминаю, какой голос у нее был, когда она сегодня говорила со мной по телефону, раздавленная и захлебывающаяся слезами. Может, она и ненормальная, но она действительно любит Дэвида. Она не знает, что такое жить без него.

Простой выход. Она собирается покончить с собой. Вспоминаю запас таблеток в их шкафчике. Она что, хочет принять их все? Именно это она задумала?

Пытаюсь дозвониться до нее, но она не берет трубку. Черт, черт, черт. В ушах у меня звенит от напряжения. Что же мне делать? Звонить в полицию? И что я им скажу? А вдруг это все неправда? Это ведь Адель. А вдруг это какая-то проверка? Хитрость? А что, если нет? Даже после всего, что произошло, я не хочу, чтобы это было на моей совести, если окажется, что я могла ее спасти. Но как узнать?

И тут в голову мне приходит мысль. Можно попробовать одну вещь. Мою собственную ненормальность, которую она во мне открыла. Мою новообретенную способность.

Проглатываю половину джина с тоником и опускаюсь на диван. Если я смогу ее увидеть, тогда я пойму. Замедляю дыхание. Постепенно расслабляю мышцы шеи. И думаю о двери. Концентрируюсь, как никогда прежде, и – вижу переливчатую серебристую зыбь. Воспроизвожу в памяти дом Адели. Ее спальню. Дорогую кованую кровать. Стену с тремя зелеными полосами. Мягкость хлопкового постельного белья на кровати подо мной. Деревянные половицы. На мгновение мне кажется, что я вот-вот окажусь там, но потом дверь выталкивает меня обратно и исчезает. Слишком далеко. Я не могу перемещаться на такие расстояния. Пока не могу.

Кляня себя, ее и все на свете, наконец усаживаюсь прямо и хватаю телефон. Загружаю приложение «Убера». Ближайшая машина может быть у меня через две минуты.

«Я была твоей подругой, Луиза, пусть и недолго».

Черт бы побрал все на свете. Черт, твою мать, черт, черт, надо туда ехать. Надо ехать. У меня нет выбора. Не захватив с собой даже куртку, я выскакиваю за дверь, в холодную ночь.

Такси, как и было обещано, приезжает практически сразу же, едва я оказываюсь на улице. Бросив водителю адрес, оставляю на телефоне у Дэвида сообщение, куда я поехала и зачем. Если это какая-то ловушка и что-то пойдет не так, он, по крайней мере, будет знать, что со мной случилось. Кто со мной случился. Снова пытаюсь набрать ее номер. Она по-прежнему не берет трубку. Притопываю ногой, подавшись вперед на своем сиденье, словно пытаюсь заставить машину ехать быстрее.

Сколько времени прошло с того момента, как я получила сообщение? Минут десять максимум. Но может быть, это уже на несколько минут больше, чем нужно. Неужели я уже опоздала?

Выскакиваю из машины еще до того, как она успевает полностью остановиться, рассеянно прощаясь уже на ходу. Взлетаю по массивным каменным ступеням и трясущейся рукой жму на кнопку звонка. За дверью слышится его трель, но ни в одном из окон первого этажа не видно света. Снова нажимаю на кнопку и держу ее секунд пять, если не больше, но все без толку.

Нагибаюсь и заглядываю в щелку почтового ящика.

– Адель! Это я!

Сквозь щель тянет едким запахом. Дым? В дальнем конце коридора, со стороны кухни, мелькают какие-то оранжевые сполохи. Черт. Твою же мать. Пожар.

Что там написала Адель? Что она собирается все исправить? Выходит, она говорила скорее о своих родителях, чем о Робе? Ее родители погибли в пожаре, и в цветочном магазине, где она работала, тоже случился пожар. Так вот какие у нее методы? И с собой она в виде искупления тоже решила покончить тем же способом? Снова звоню в дверь, чувствуя, как горит от паники лицо, потом вспоминаю про ключ и принимаюсь копаться в вазоне с цветком. Перекопав весь горшок, я вынуждена признать, что его там нет. Она забрала его. В дом мне не попасть.

Не знаю, что делать. А вдруг ее там нет? Вдруг она пытается подстроить все так, чтобы меня арестовали за поджог или еще за что-нибудь? А с другой стороны, вдруг она там, наверху, в своей комнате, напичкавшись таблетками, лежит и готовится сгореть, задохнуться в дыму, или каким там еще образом люди погибают при пожарах? Колочу в дверь кулаками. Она так близко и в то же время так далеко.

Так близко.

Думаю про вторую дверь. Я сейчас совсем рядом с ней. Может быть, отсюда у меня все получится. Сажусь на крыльцо и, устроившись в уголке, прислоняюсь спиной к перилам. Делаю несколько глубоких вдохов; поначалу они выходят прерывистыми, но постепенно мое дыхание становится ровным. Я очищаю свой разум, фокусируясь на серебристой двери. Теперь, когда я перестала бояться, это получается у меня все лучше и лучше. Я могу вызывать ее сознательно, а не ждать, пока она возникнет сама.

Когда в темноте у меня перед глазами проступают яркие мерцающие очертания, я начинаю представлять спальню Адели. Картинка четкая и ясная. Стены, выкрашенные в цвета лесной зелени, накрепко связанные с чувством вины. Дверь в ванную в углу. Прохлада старинных кирпичных стен. Большое зеркало на дверце шкафа. Я вижу все это совершенно отчетливо, а потом вдруг прохожу через дверь и…

…Вот я уже внутри, парю под потолком комнаты. Свет не горит, но я вижу Адель – она лежит на кровати, неподвижная и безупречная, в пижаме из кремового шелка. Нигде нет ни намека на таблетки, ни воды, чтобы их запивать, но я ощущаю ужасающую пустоту, исходящую от нее, как будто она уже мертва. Какая-то безжизненная серость висит в воздухе вокруг ее тела, смешиваясь с первыми струйками дыма, которым уже тянет из коридора внизу.

Ее тут нет, понимаю я. Она еще не умерла, но уже покинула свою телесную оболочку. Ей не хочется чувствовать, как она будет умирать. Не хочется при этом присутствовать. Может, она боится передумать? Запаниковать в самую последнюю минуту? Так вот что произошло с ее родителями.

Приближаюсь к ней, хотя снизу уже доносится треск. Пламя распространяется не бесшумно, и, судя по звукам, которые я слышу, внизу уже полыхает в полную силу. Надо было вызвать пожарных. Надо было вызвать полицию. Надо было предпринять хоть что-то действенное. Кто-нибудь из соседей скоро заметит зарево, но будет уже слишком поздно. Не знаю, как Адель развела огонь, но он распространяется по дому. Нужно каким-то образом вытащить ее на улицу. Машинально тянусь к ней, но у меня нет рук, я бесплотна, я всего лишь сгусток энергии. Что мне делать? Как вытащить ее отсюда?

В голове у меня кристаллизуется мысль, хладнокровная и отчетливая, как будто, освободившись от власти химических процессов в моем теле, я утратила способность испытывать панику. Это полный бред, и я понятия не имею, возможно ли такое в принципе, но это может быть моим единственным шансом спасти ее.

Ее телесная оболочка пуста. А я тут, рядом. Понадобится всего минуты три-четыре, чтобы сбежать по лестнице вниз и выбраться из дома, и тогда мы обе будем в безопасности. Никакой другой возможности нет. Вскоре огонь перекинется на лестницу, и тогда выход будет отрезан. Здесь повсюду паркет, к тому же покрытый лаком. С какой скоростью огонь распространится по нему на весь дом?

Я смотрю на ее тело, по-прежнему против воли восхищаясь ее красотой, а потом думаю о ее глазах. Орехового цвета. Представляю, как смотрю ими. Интересно, каково было бы оказаться в этом теле, таком подтянутом, крепком и стройном. Представляю, как становлюсь Аделью, проникаю в это тело, подчиняю его своей воле, а потом – одновременно с ощущением какого-то ужасающего толчка, сотрясающего самую мою сущность, меня охватывает чувство, что произошло что-то очень-очень неправильное, – я оказываюсь внутри ее.

– В своем предсмертном письме она ничего не написала про пожар в доме ее родителей, – говорит инспектор Паттисон, – но, судя по результатам экспертизы, причиной стало возгорание в распределительном щитке.

Это коренастый пузатый коротышка в костюме, который явно видал лучшие дни, но усталый от жизни взгляд выдает в нем кадрового полицейского. От него исходит ощущение надежности. Люди ему верят. Он спокоен.

– Пожар, который она устроила в вашем доме, доктор Мартин, тоже начался с распределительного шкафа на кухне, так что, возможно, это косвенно указывает на ее вину.

– Уже известно, что она использовала? – спрашивает Дэвид.

Вид у него бледный и осунувшийся, какой обычно бывает у людей, которые только начинают отходить от шока. Ну еще бы. «Ура-ура, ведьма умерла».

– Пропитанные скипидаром кухонные полотенца.

Дэвид кивает:

– Вполне логично. Она делала в доме ремонт.

– Мы нашли ее предсмертное письмо, что-то вроде исповеди, на столе у вас в кабинете. Оно полностью подтверждает показания, которые вы дали инспектору Вигнеллу в Перте. Она сбросила тело Роберта Хойла в колодец на территории ее поместья, и на ней в этот момент были ваши часы. Мы получили из Шотландии подтверждение, что останки обнаружены именно там, где она указала. Естественно, они находятся в состоянии практически полного разложения, но мы полагаем, что методы судебной стоматологии помогут нам подтвердить личность погибшего. Кроме того, учитывая характер гибели вашей жены – передозировка героином, которую она указывает и в качестве причины смерти мистера Хойла, – можно сделать предположение, что она попыталась таким образом, если можно так это назвать, искупить свою вину. Возможно, на ее совести были оба эти эпизода: и ее родители, и мистер Хойл.

– Но откуда она взяла героин? Уж чем-чем, а этим она совершенно не увлекалась.

– Энтони, – говорю я, как будто эта мысль только что меня осенила. Горло у меня до сих пор саднит от дыма, и мой голос звучит сипло. – Энтони Хокинз. Я несколько раз видела, как он крутился поблизости от нее. Может, она поручила ему раздобыть эту дрянь?

– Хокинз?

Инспектор записывает себе фамилию.

– Мой пациент, – поясняет Дэвид. – Точнее сказать, бывший пациент. Наркоман и обсессивный тип. Однажды даже заявился ко мне домой.

Я вижу, как у него случается прозрение.

– Дверь ему тогда открыла Адель. Может, его одержимость перекинулась на нее. Адель очень красивая… была.

– Мы с ним поговорим. Что касается предсмертного письма вашей жены, оно написано ее почерком, и больше ничьих отпечатков пальцев ни на конверте, ни на бумаге нет, так что его, без сомнения, написала она. – Он вскидывает на нас глаза. – И это для вас очень хорошая новость. Хотя вам повезло, что оно не сгорело во время пожара.

– В этом вся Адель, – замечает Дэвид с горькой полуулыбкой на лице. – Даже глядя в глаза смерти, она не смогла полностью освободить меня.

Я едва слушаю, что он говорит. Все, о чем я могу думать, – это что Дэвид держит меня за руку, крепко сжимая ее в своей. Это давно забытое ощущение. Вчера ночью, несмотря на то что два дня перед этим нас водили по всем кругам полицейского если не ада, то чистилища, мы занимались любовью, смеялись, улыбались друг другу и сжимали друг друга в объятиях. Мне кажется, что я во сне.

– А Дэвида не посадят в тюрьму? – с беспокойством спрашиваю я.

– Не могу ничего сказать по этому поводу до окончания расследования. Потом, если вам будут предъявлены формальные обвинения, мы уведомим вашего адвоката. Впрочем, в этом деле есть смягчающие обстоятельства. На момент смерти мистера Хойла она находилась в болезненном состоянии, а он пытался защитить ее. Хотя, даже если его смерть наступила в результате несчастного случая, все равно остается тот факт, что Адель скрыла тело, а Дэвид в таком случае будет считаться соучастником.

– Я понимаю, – говорит Дэвид. – И не буду оспаривать никакие обвинения.

– И психиатрией, я полагаю, в ближайшее время заниматься тоже не будете?

Вид у Паттисона сочувственный. Из всех преступников, которых ему довелось повидать за годы службы, Дэвид, должно быть, меньше всех подходит на эту роль.

– Нет, – отвечает Дэвид. – Не буду. Я это заслужил. Впрочем, я не слишком расстроюсь. Наверное, крутые перемены в жизни – это именно то, что мне сейчас нужно.

С этими словами он смотрит на меня и улыбается, и я до ушей улыбаюсь ему в ответ. Скрывать наши чувства от полицейского нет нужды. Про роман, новую любовь Дэвида, было все сказано в письме.

Мне ли этого не знать? Ведь я сама его написала.

Откидываю с лица непривычные светлые волосы, и мы с Дэвидом выходим из полицейского участка. Тело Луизы – теперь мое – до сих пор кажется мне чужим. Неожиданная необходимость таскать на себе лишние семь килограммов веса поначалу несколько замедляет мои движения, но иметь более пышную фигуру оказывается очень даже занятно, и если Дэвиду она нравится, значит так тому и быть. Но зато ей пора уже носить очки для дали. Думаю, сама она не успела еще этого осознать.

Ах, Луиза, какая же она была умница. Как великолепно она действовала. Ну и себе тоже нужно отдать должное. Мой план прошел без сучка и задоринки. После неудачной попытки купить героин в том жутком железнодорожном переходе, когда нежная бедняжка Адель заработала тот самый фингал под глазом и едва не лишилась сумочки, судьба послала мне Энтони Хокинза. Он был просто счастлив возможности что-то для меня сделать. Наркотики, шприцы и прочие необходимые вещи – всего этого у него имелось в достатке.

Мне хватило времени попрактиковаться с героином, чтобы определить, какую дозу я могу ввести себе – между пальцев ног, чтобы никто не заметил следов, – так, чтобы не отключиться сразу же после укола. Именно за этим занятием застала меня тогда Луиза, явившись к нам домой, но очень удачно списала мое состояние на таблетки. Неожиданный бонус.

Вновь перебираю в памяти события того вечера. Подготавливаю все необходимое для пожара. Остается только поджечь. Дождавшись, когда станет уже достаточно поздно, отправляю ей сообщение с намеком на то, что я собираюсь покончить с собой. И наблюдаю за ней. Как она пытается увидеть меня, но у нее ничего не выходит. Прямо перед тем, как такси с Луизой тормозит перед домом, я зажигаю огонь и бегу по лестнице на второй этаж. Когда она в первый раз звонит в дверь, я ввожу себе точно рассчитанную дозу героина, а остатки наркотика прячу под кровать, где уже ждут своего часа хирургические перчатки, позаимствованные у Дэвида. Затем прохожу сквозь вторую дверь. Вижу ее на крыльце. И вот тут наступает самый ответственный этап. Выбрать нужный момент после того, как она покинула свое тело, и войти в него. Внимательно прислушиваться к себе в ожидании первых признаков внутренней дрожи, свидетельствующей о том, что происходит что-то не то. Уловить в воздухе вибрацию, говорящую о том, что она входит в мое тело. Если бы она решила вернуться в свое тело, меня оттуда наверняка выкинуло бы.

Но фортуна благоволит смелым, и ее оболочка становится моей. Хватаю ключ из тайника над верхним косяком двери, куда заблаговременно его перепрятала, и в клубах дыма взлетаю по лестнице на второй этаж.

Она слегка постанывает, лежа на постели с остекленевшим взглядом. Это все действие героина. При виде меня ее взгляд становится чуть более осмысленным. Моими глазами на меня в ее теле смотрит она, Луиза. Ей страшно, несмотря на действие наркотика. Кажется, она пытается выговорить мое имя. Во всяком случае, издает какой-то булькающий звук. Прощаться с ней я не собираюсь. На это у нас с ней нет времени. Натягиваю перчатки и достаю из-под кровати шприц с остатками героина. Вкалываю его ей (мне?) между пальцев ноги. Все, готово дело. Спи спокойно, моя девочка.

Бросаю шприц на пол, сую перчатки в карман, чтобы избавиться от них позже, и стаскиваю ее с постели, благодаря себя за худобу, а ее за то, что успела немного подкачаться. Потом в дыму волоку ее по лестнице и вытаскиваю на крыльцо. В ночной темноте уже слышен вой сирен, а на улице перед соседним домом топчется та самая маленькая пожилая соседка в халате, прижимая к груди свою шавку.

Дальше рассказывать практически нечего. Когда приезжают пожарные, я рассказываю им про сообщение и про то, как откопала из тайника в вазоне ключ и пыталась спасти ее. Впрочем, она к тому времени была уже мертва. Скорее всего, это произошло еще во время спуска по лестнице.

Прощай, Адель, здравствуй, Луиза.

Если любишь кого-то, отпусти его. Интересно, кто только выдумал эту чушь?

– Я именно этим и была занята, когда погибли мои родители, – говорит Адель. Они растянулись перед камином, книга Шекспира, которую она читала ему, забыта и отброшена в сторону. – Летала куда взбредет в голову. Как будто я ветер или что-нибудь еще в том же роде. Носилась над полями.

Она возвращает косяк Робу, хотя он ему не очень-то и нужен. Он гонялся за драконом, как он это называет. Курил героин. Ну хотя бы не кололся. И на том спасибо.

– Это началось, еще когда я была маленькая, – продолжает она. – Я читала про осознанные сновидения в старинной книжке, которую дал мне Дэвид, а потом, как только я это освоила, началось то, другое. Поначалу я могла делать это только во сне. Наверное, это было как-то связано с гормонами или с чем-то еще. Может, в детстве у меня не было таких способностей к самоконтролю. Но господи, это всегда было так прекрасно. Это тайное умение. Сначала у меня получалось переноситься только в те места, которые я могла представить. И только совсем недалеко. Но потом, с годами, у меня начало получаться все лучше и лучше. Ну или как-то естественней. Теперь я могу делать это вообще без усилий и летать куда захочу. Как-то раз я попыталась рассказать об этом Дэвиду, но он только посмеялся надо мной. Решил, что это какая-то шутка или еще что-нибудь. Я тогда поняла, что он никогда в жизни мне не поверит. Ну и никому больше об этом не рассказывала. Пока не познакомилась с тобой.

– Так вот почему ты отказывалась спать, – говорит Роб.

Он берет ее за руку и стискивает пальцы, и ей это приятно. Приятно иметь возможность с кем-то поговорить об этом. Поделиться всем этим с кем-нибудь.

– Да, – произносит она тихо. – Это из-за меня мои родители погибли. Пожар начался самопроизвольно, что бы там кто ни говорил, но если бы я в тот момент была там, даже если бы я просто спала, то проснулась бы. Я могла бы что-то сделать. Но меня там не было. Я летала над лесом, наблюдала за совами и прочей живностью, которая не спит по ночам.

– В жизни всякое случается, – говорит Роб. – Тебе нужно оставить это в прошлом и жить дальше.

– Согласна, – говорит она. И потом добавляет, более откровенно: – Я не думаю, что смогла бы прекратить делать это, даже если бы попыталась. Это часть меня. Часть моей личности.

– И что это за вторая дверь такая? – интересуется он. – Я уже видел ее пару раз, но струхнул. Я писал об этом в тетрадке.

– Почему ты ничего мне раньше не говорил?

– Не хотел, чтобы ты решила, что я псих.

Теперь настает ее черед пожимать ему пальцы. Она любит Роба, она очень его любит. И может, Дэвид и отнесся к нему без особого восторга – хотя он ничего такого не сказал, она-то видела, – но она уверена, что со временем он привыкнет и полюбит его тоже.

– Ну, если ты и псих, тогда мы с тобой оба одинаковые психи, – говорит она.

Они дружно смеются. Она счастлива. И он тоже. А еще у нее есть замечательный Дэвид. Ее ждет чудесное будущее.

– Здорово, что ты тоже можешь это делать. Это просто потрясающе.

– Слушай, – говорит Роб, переворачиваясь на бок и приподнимаясь на локте. – Мне тут в голову пришла одна идея, которую можно попробовать. Это будет просто чума.

Мы стоим у могилы, держась за руки. Сегодня мы хороним наше прошлое. Прощаемся с ним навсегда. Смотреть там практически не на что, лишь имя да две даты. А что еще мог Дэвид высечь там, на этом надгробии из черного мрамора? «Любящей жене»? Едва ли. Да и в любом случае, может, там и лежит тело Адели, но на самом деле на этом клочке земли погребена Луиза.

Маленькая бедняжка Адель. Моя трагическая Спящая красавица. Такая милая и добрая – и такая недалекая. Я по-своему любил ее, я действительно ее любил. Но вышло как в «Ромео и Джульетте». Ромео считал, что любит Розалинду, пока не увидел Джульетту. Бывает любовь такой силы, что она сметает все остальное на своем пути.

До сих пор до мельчайших подробностей помню тот миг, когда впервые увидел Дэвида. Адель, бегущая по усыпанной гравием дорожке, такая по-девчачьи восторженная, и я, мнущийся в темном углу на крыльце, полный негодования на его грядущее вторжение в наш маленький парадиз.

А потом он вышел из этого своего драндулета и… меня словно ударило молнией. На мгновение я утратил способность дышать. Я почувствовал себя ослепленным и прозревшим одновременно. Это была любовь с первого взгляда – любовь, которая не может умереть. Адель с ее добротой и мягкостью немедленно поблекла в сравнении с ним. Те чувства, которые я испытывал к ней, оказались лишь пылью на ветру. Они развеялись в одну секунду. Дэвид был сильным. И умным. Меня в самое сердце поразила его сдержанность. Эта его спокойная уверенность. Я наконец-то понял, почему Адель так сильно его любит, но в то же самое время отчетливо видел, что она не даст ему двигаться вперед. Она была слишком ущербной для такого выдающегося человека, как Дэвид. Ему нужен был кто-то ему под стать. Ему нужен был я.

Все выходные я едва мог говорить, лишь мямлил что-то невразумительное в ответ на его вопросы или выставлял себя полным идиотом, пытаясь быть смешным, и в глубине души хотел, чтобы Адель куда-нибудь свалила со своей суетой и оставила нас в покое, чтобы я мог насладиться его обществом. Тогда я понял: он должен быть моим. Просто обязан. Это была судьба.

Обе ночи я провел без сна, слушая, как они смеются и трахаются, и меня просто корежило. Мне хотелось ощутить эти сильные крестьянские руки на моей коже. Я вспоминал, как в Вестландз отсосал санитару, чтобы он раздобыл мне травку, и представлял, как восхитительно было бы сделать это с кем-то таким, как Дэвид. С кем-то, перед кем я преклонялся. Мне хотелось прикоснуться к шрамам Дэвида и напомнить ему, что, если бы не она, ему не пришлось бы пережить эту боль. Я прошел сквозь вторую дверь и какое-то время подглядывал за ними, растравляя себя зрелищем его мускулистой спины, в то время как он раз за разом вонзался в нее, распластанную под ним. Мне хотелось на себе ощутить этот пыл. Эту любовь. Чтобы это я содрогался под ним, под напором его страсти.

Когда он уехал обратно в университет, у меня было такое чувство, как будто у меня вырвали душу. Я был опустошен. Без него я не хотел жить. Почему он достался Адели? Глупой слабой Адели, которая даже не понимала своего счастья? Которая принимала его любовь за должное? Она получила целую кучу денег, а ей было на это ровным счетом наплевать. Если бы у меня было все это, да еще и Дэвид в придачу, я бы превратил его жизнь в сказку.

Именно тогда все это и пришло мне в голову. Мой простой и леденящий душу план.

– Ну что, пойдем? – говорю я и наклоняюсь поцеловать его полными губами Луизы.

Он кивает:

– Адам, наверное, уже заскучал.

Мы идем в лучах осеннего солнца обратно к машине, и я размышляю о том, как прекрасна жизнь, когда любишь.

Во второй раз все проще. С Луизой все прошло проще. Все страхи остались на этапе планирования. О том, что могло пойти не по плану. С Аделью я боялся, что ничего не получится, даже когда она согласилась на мою безумную идею. «А давай попробуем поменяться телами, всего на минутку! Неужели тебе никогда не было любопытно, как это – иметь член?»

Луиза, разумеется, никогда не пошла бы на это, но Адель была совсем молодой, а молодость печально известна своей глупостью. К тому же она была обкуренная и радовалась возможности наконец-то поделиться с кем-то своим секретом. И разумеется, я ей нравился. Идеальный шторм. Я принял приличную дозу героина, но ровно такую, чтобы, если бы я сосредоточился, она ничего не заметила. Мы со смехом отправились в лес. Как там она сказала? «Если мы собираемся заняться магией вуду, надо делать это ночью на поляне». Так мы и сделали.

А потом мы обменялись телами. Покинули каждый свое, сосчитали до трех и вошли в тела друг друга. Она даже не успела понять, что с ней случилось. Косяк-другой время от времени не мог подготовить ее к мощи героинового кайфа. А еще через несколько секунд игла вошла в кожу. И привет, передоз. Все в точности как с Луизой.

Пока, Роб, здравствуй, Адель.

Дотащить тело до колодца оказалось нелегким делом. Женские тела такие хилые, а для меня это оказалось полнейшей неожиданностью. На джинсы налипла прелая листва и грязь, все мое субтильное тело ломило; от усилий я взмок, и теперь на сыром пронизывающем ветру меня познабливало. Я ожидал, что мир переменится, но все вокруг выглядело ровно так же, как прежде. Единственным, что изменилось, был я сам. Часы, слетевшие с моей руки в колодец следом за ней, были незапланированной случайностью. Я, впрочем, не очень расстроился. Он ведь подарил их ей, а не мне. На мое тело, брошенное гнить в колодце, мне тоже было, в общем, плевать. Оно все равно никогда мне не нравилось. Оно совершенно не отражало моей внутренней сути. Я заслуживал чего-то получше, нежели эта щуплая прыщавая оболочка. Тетрадь, впрочем, я сохранил. Единственная ниточка, связывавшая меня с моей прошлой жизнью. Те страницы, на которых было написано про вторую дверь, я вырвал – нельзя было допустить, чтобы Дэвид случайно на них наткнулся, – а тетрадку спрятал в коробку с барахлом, оставшимся после родителей Адели. Она до сих пор у меня. Кто бы мог подумать, что она так мне пригодится? Как знать, может, этот раз был не последним.

В тот раз, с Аделью, я действовал не блестяще. Надо было продемонстрировать больше угрызений совести по поводу трупа в колодце. Думаю, это стало для Дэвида первым звоночком. И это я еще не говорю о кошмарном известии о моей беременности. Мне так тяжело давалось привыкание ко всем прочим прибабахам женского организма и необходимости думать и говорить о себе в женском роде, что я даже и не вспомнил, что у меня должны были бы прийти месячные, и оказался абсолютно не готов к тому, что во мне растет совершенно отдельное существо. И потом, это был ребенок Адели, а не мой. А мне ничего связанного с ней в моей новой прекрасной жизни с Дэвидом было совершенно не нужно. К тому же я не настолько хорошо знал Адель. И их историю. Все это не могло не повлиять на любовь Дэвида ко мне. Мне пришлось симулировать слишком много нервных срывов, чтобы удержать его, и, разумеется, без шантажа дело тоже не обошлось.

На этот раз все будет по-иному. Дэвид не настолько хорошо знал Луизу, а я наблюдал за ее жизнью, изучал и запоминал ее: ее привычки, ее вкусы, ее юмор. Впрочем, сейчас он меня любит, я вижу это в его глазах. Он свободен от власти прошлого. Может, на этот раз я даже рожу ему ребенка. Чтобы у нас была полноценная семья.

– Куда ты хочешь поехать в свадебное путешествие? – спрашивает он, когда мы усаживаемся обратно в машину. – Выбирай.

Мы поженились неделю назад, никого об этом не оповещая, в мэрии. В тот самый день, когда Адель в моем изначальном теле хоронили на занюханном маленьком кладбище в Эдинбурге. Но лишь сейчас, когда мы оба официально вольны делать все, что нам вздумается, мы начали задумываться о будущем. Я делаю вид, что обдумываю его вопрос.

– В поездку на Восточном экспрессе, – говорю я. – А потом, наверное, в круиз.

– Ты же ненавидишь корабли, – раздается с заднего сиденья тоненький голосок, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы увидеть мрачное выражение на лице Адама.

Он чувствует: со мной что-то не так, но не может сообразить, что именно.

– Ты всегда говорила, что ненавидишь корабли, – повторяет он упрямо.

– Он все выдумывает, – говорю я Дэвиду, сжимая его бедро. – Просто беспокоится, что ты заберешь меня у него.

Несмотря на улыбку, я готов скрежетать зубами. Чтобы наше счастье стало полным, необходимо устранить еще одну маленькую помеху. Дэвид, конечно, не успел пока хорошо изучить Луизу, а вот Иэн ее знает, и Адам тоже. С этим надо что-то делать. Положить конец дружбе с Софи было несложно: один намек ее мужу на ее возможные похождения на стороне – и дело было сделано. Адаму же придется исчезнуть из моей жизни при несколько более трагических обстоятельствах. За детьми так просто недоглядеть. И потом, горе сближает людей.

– Я люблю тебя, Луиза Мартин.

С этими словами Дэвид заводит двигатель, и мы уезжаем прочь, оставляя прошлое позади.

– И я тоже тебя люблю, Дэвид Мартин, – говорю я. – Ты даже не представляешь себе, как сильно.