— Маша? Ну как долетели? Не укачивало над Кавказом?

— Спасибо, Иван Михайлович, всё было нормально.

— Ну и прекрасно. Отдохнули хорошо? Разгрузили голову?

— По-моему, не очень. Мысли по-прежнему всё время крутились вокруг метода. Даже во сне.

— Ну вот видите… А у нас здесь почти всё готово. С экспедицией Бондарева заключён договор, деньги уже перечислены.

— Иван Михайлович, а кто такой Бондарев? Я что-то слышала о нём, но что именно — не помню. Как он отнесётся к нашим идеям? Ведь это же очень важно.

— Когда-то Бондарев работал в нашем министерстве начальником управления. Подавал надежды. Но потом что-то случилось, и он, кажется, даже сам попросился на восток, в Якутию.

— Главное, чтобы не был дураком хотя бы в первом приближении.

— Нет, нет, он совсем не дурак. Суховат, конечно, как всякий администратор. Осторожен. Честолюбив. Умеет считать деньги. Я вам советую, Маша, ни в какие глубокие конфликты с Бондаревым не входить. Если будут возникать спорные моменты, лучше сразу же связывайтесь со мной.

— Когда я получила вашу телеграмму о том, что утверждён Якутский вариант, я подумала, что всё-таки очень много может возникнуть всяких неожиданностей в работе на таком далёком расстоянии от института. Почти девять тысяч километров.

— Да, расстояние немалое.

— Иван Михайлович, а вам самому не хочется поехать к Бондареву? На месте увидеть, как теория найдёт подтверждение в методе, а?

— Видите ли, Маша, я бы, конечно, с большим удовольствием поехал к Бондареву и помог бы вам провести весь эксперимент на месте. Но есть одна причина, по которой мне не хотелось бы этого делать.

— Иван Михайлович, может быть, я сейчас скажу глупость, но, кажется, я догадываюсь об этой причине…

Во всех документах, связанных с моей поездкой в Якутию, встречается одна и та же формулировка: метод Полозовой, метод Полозовой. Но ведь никакого метода ещё нет! Тем более метода Полозовой. Есть всего лишь робкая, предварительная идея аспирантки Полозовой о создании новой поисковой методики на основе некоторых закономерностей общей теории глубинных разломов профессора Губина. Поймите меня правильно, Иван Михайлович. Мне не нужна примитивно-утилитарная помощь, я вовсе не хочу, чтобы вы водили меня по тайге за ручку, как девчонку. Я и так уже слишком много получила от работы с вами. Я просто хочу, чтобы метод, если он будет действительно подтверждён, получил имя своего настоящего создателя, чтобы он назывался методом профессора Губина!

— Нет, позвольте, позвольте! Никаких методов профессора Губина не будет и быть не может! Идея практического применения моих прогнозов целиком принадлежит вам, так что будьте любезны владеть ею до конца!

— Но ведь почти вся математическая часть написана вами!

— Э, милая моя, математика — ерунда! Математикой теперь каждый приличный исследователь как своими пятью пальцами владеет. Сейчас важно совсем другое. Чтобы вот здесь, под шапкой, в чердачном «отделении» новые идейки иногда возникали.

— Иван Михайлович, вы всё время шутите, а мне уже стыдно ребятам в лаборатории в глаза смотреть. Ведь все же знают, что метод Полозовой на три четверти сделан руками профессора Губина.

— Именно поэтому, Маша, я и хочу, чтобы к Бондареву вы поехали одна. Чтобы в поле весь метод был сделан только вашими руками. Чтобы вся поисковая, вся прикладная сторона методики, кто бы там ни писал её математическую часть, была только вашей… Я хочу в конце концов, чтобы вы прошли весь тернистый путь творческого процесса, чтобы познали все стадии научного открытия — от того самого момента, когда еле приметно блеснёт в мозгу робкая гипотеза, и до полного её подтверждения и признания.

— Иван Михайлович, могу я задать вам один вопрос?

— Нет, нет, не надо. Лучше я вам сразу же на него отвечу… Вы, очевидно, хотите спросить, для чего я делаю всё это? Наверное, со стороны это действительно выглядит несколько странновато, если не сказать большего. Так вот, слушайте. Хочу рассказать одну историю. Впрочем, это даже не история, а так, случай. Безо всяких аналогий и параллелей, разумеется… Однажды — дело было, кажется, перед самой войной — к Эйнштейну в Америку приехал молодой польский физик Леопольд Инфельд. В Принстонском институте высших исследований, где в то время работал Эйнштейн, Инфельд получил специальную стипендию и в течение года был ассистентом великого физика. Но вот прошёл год, стипендия Инфельда кончилась, и на следующий срок её не возобновили, несмотря на то, что сам Эйнштейн настойчиво просил об этом у руководителей института. Инфельду нужно было уезжать из Принстона, но он ещё не закончил тех своих работ, ради которых приехал в Америку и которые ему обязательно хотелось завершить под руководством Эйнштейна. Что было делать? Где можно было найти деньги, чтобы заплатить за право быть ассистентом Эйнштейна ещё год? После долгих колебаний и раздумий Инфельд решил обратиться к Эйнштейну со следующей, как он сам в дальнейшем говорил, довольно нескромной просьбой: молодой, почти ещё никому в науке не известный исследователь предлагал гениальному учёному написать вдвоём популярную книгу о физике. В случае согласия Эйнштейна (это согласие было равносильно получению чека от любого американского издательства) Инфельду вполне хватало своей половины гонорара на то, чтобы пробыть в Принстоне ещё год. И как вы думаете, что ответил Эйнштейн на это предложение? Он согласился. Книга была написана и вышла в свет под названием «Эволюция физики». Это одна из самых интересных и широкодоступных работ по теоретической физике…

— Иван Михайлович, ну а чем кончилась работа Инфельда с Эйнштейном?

— Ах да… Так вот, деньги, полученные за «Эволюцию физики», позволили Инфельду закончить в Принстоне все намеченные исследования. Но значение книги, написанной вместе с Эйнштейном, в научной судьбе Инфельда не исчерпывается только этим.

Поставив на обложке книги своё великое имя рядом с фамилией молодого учёного, Эйнштейн как бы перенёс творческие возможности Инфельда в новое измерение, как бы выдал ему вексель своего доверия, как бы приподнял его до своего собственного уровня, как бы снял с него покров неизвестности, который иногда так сильно мешает молодым учёным делать первые самостоятельные шаги в науке. Он просто помог ему начать. А это очень важно. Особенно в современных условиях, когда уровень исследовательской мысли даже на самых её первоначальных стадиях очень высок…

Я часто задумывался над этой историей: как понять поступок Эйнштейна по большому счёту? Каково второе значение его, подтекст? Не мог же Эйнштейн работать с Инфельдом в течение целого года ради одного гонорара? Это было совершенно не в характере Эйнштейна. Ведь он тратил своё время, цену которого знал, очевидно, лучше, чем кто-либо другой, на работу над книгой, автору которой совсем не обязательно нужно было быть Эйнштейном… Вопреки существующим в биографической литературе объяснениям я понял этот поступок так: великому физику нужна была рядом молодая мысль, молодые мозги, не захваченные ещё традиционными толкованиями и представлениями. Ему нужен был не просто ученик, а ученик особый, неожиданный, чтобы в этой неожиданности был какой-то парадокс, какой-то эмоциональный фокус, который резко бы противоречил размеренному ежедневному рационалистическому ходу мысли. Вы знаете, Маша, это эмоциональное вторжение в наше абстрактное научное мышление иногда очень необходимо, особенно когда внезапно надо разорвать цепь привычных, устоявшихся ассоциаций и взглянуть на объект своего исследования как бы заново, впервые, совсем юными глазами. И тогда вы увидите, что предмет ваших многолетних наблюдений и размышлений буквально сверкает десятками совершенно новых связей и обусловленностей, которые раньше, в обычной обстановке, вам даже и не приходили в голову.

— Иван Михайлович, вы хотите поставить на моей поездке в Якутию не только научный, но и психологический эксперимент?

— Маша, да что вы говорите? Ну как вы только могли подумать такое?

— Ой, дура я, дура! Простите, Иван Михайлович. Мне всё время кажется, что я в каком-то дурацком двойственном положении. Я не могу отказаться от работы с вами, это выше моих сил. Но с другой стороны… Вы так добры и снисходительны ко мне… Иногда я начинаю думать: могла бы я стать вашей аспиранткой, если бы была не такая, какая есть, а другая — хромая, например, уродливая?..

— Маша, вы хотели задать мне какой-то вопрос.

— Вопрос? Да, хотела. Но теперь, кажется, не стоит. Впрочем… Я задам его вам, когда вернусь из Якутии, хорошо?

— Хорошо. Я буду ждать вашего возвращения. Нам о многом нужно будет поговорить…

«Служебная. Москва, НИИ-240, профессору Губину, Самолёта Ил-14, выделенного ГВФ спецрейса нашей группы Якутию, Свердловске отказал правый двигатель. Просим разрешить пересадку обычный рейс. Полозова».

«Молния. Москва, НИИ-240, Губину. Прибыли Владимирскую экспедицию. Отношение методу сдержанное. Вообще всё очень странно. Срочно переведите триста расчётный счёт Бондарева Якутском республиканском банке дополнительную аренду аккумуляторов. Полозова».

— Я настоятельно прошу вас, Бондарев, принять меня сегодня и выслушать.

— А зачем? У нас есть договор, который строго определяет наши с вами отношения. Я подрядчик, вы исполнитель. Я заказываю, вы исполняете. Чего вы от меня ещё хотите?

— Если подрядчик хоть на мизинец заинтересован в качестве тех работ, которые он заказывает…

— Слушайте, Полозова, оставьте вы эту лирику. Уж будьте уверены: за те пятьдесят процентов, которые я выложил на ваш метод, я получу с вас всё качество. До последней копейки.

— Для этого вам придётся, помимо пятидесяти процентов, выложить ещё и всё то оборудование, которое вы были обязаны предоставить мне по договору.

— Вам, конечно, опять чего-то не хватает?

— Не хватает.

— Ну чего?

— Манеры, у вас, Бондарев, типично аристократические. Уж не учились ли вы в пажеском корпусе?

— И это говорит мне человек, который орал на меня на конференции? Что же вы хотите, чтобы после этого я рассыпался перед вами в светских любезностях?

— За те глупости, которые вы говорили вчера на совещании, на вас нужно было не только кричать, а просто поставить вас к стенке.

— Да ну? Вот спасибо.

— Вы только вспомните свои слова: «Мы охватили крупномасштабной съёмкой сотни тысяч квадратных километров. Геоморфологический способ имеет большое будущее». Да если хотите знать, ваш геоморфологический способ устарел ещё при Петре Первом!

— Неужели? А я и не знал.

— Кстати говоря, юмор ваш, Бондарев, самого низкого пошиба. В вашем возрасте пора бы уже быть и поостроумнее.

— Ну вот что! Поговорили по душам, и хватит. И можете свою экстравагантность держать при себе. Если в Москве она производила впечатление на пожилых академиков, ваших благодетелей, то со мной такие номера не пройдут. Пока я начальник экспедиции и пока вы приехали работать ко мне, я всегда найду способ поставить вас на место. Со всем вашим столичным остроумием! И ещё одно. Таких спектаклей, которые вы позволили себе устроить на конференции, больше не будет. Я не позволю всяким приезжим московским девчонкам зачёркивать работу целой экспедиции.

— А у вас разве экспедиция, а не хранилище древних рукописей?

— Что, что?

— И потом, где же результаты работы вашей экспедиции? Где ваши месторождения? Ну, где они?

— Не занимайтесь демагогией, Полозова. Мы ведём государственную геологическую съёмку, мы осваиваем дикий романтический край…

— Вы мне месторождения покажите! Хотя бы на карте! Их нет. Вы набили свою безоблачную контору пухлыми отчётами, которые позволяют вам безнаказанно списывать десятки миллионов фактически украденных у государства рублей, и думаете, что занимаетесь нужным, важным делом?

— А всё-таки интересно узнать, чем вас там в Москве профессор ваш кормит: гвоздями или обыкновенным металлоломом?

— У вас мухобойня, Бондарев, а не современная разведочная экспедиция! Именно такие заспанные романтики, как вы, которые прячут свою инертность за высокие слова, и затопили геологию бюрократией и бумагами, через которые теперь приходится продираться, как сквозь джунгли!

— Да-а, не завидую я вашему мужу…

— Напрасно беспокоитесь — у меня его нет.

— Значит, отмучился, бедняга? Давно похоронили?

— Я смотрю, из всего разговора вас больше всего заинтересовал именно этот вопрос.

— Ну, а всё-таки? На каком году догрызли человека?

— Вы хотите оскорбить меня, Бондарев, хотите, чтобы я ушла? Не получится. У меня вообще не было мужа, так что хоронить было некого. Удовлетворены?

— Кому-то здорово повезло…

— Одним словом, Бондарев, месторождения искать вы не умеете, хотя и переводите каждый год тонны бумаги на составление оправдательных документов и отчётов.

— А вы, наверное, хотите вообще без отчётов работать? Безо всякого контроля, безо всякой ответственности?

— Отчёты теперь должны быть на двух-трёх страницах, даже на полстранице, а вы после каждого полевого сезона пишете целое собрание сочинений. Сейчас формулы нужны в геологии, а не слова.

— Вы, товарищ учёная девочка, явно раздуваете значение своей математики в геологии. И делаете это потому, что это вам выгодно. Так, мол, загадочнее, научнее. Под это дело, мол, с Бондарева можно лишнюю сотню рублей получить. Не выйдет. Геология пока ещё есть геология. И состоит она в основном из исключений, а не закономерностей. Так что рано ещё заменять вашими живоглотскими формулами живой человеческий опыт.

— Я и не сомневалась, что вы будете противопоставлять свои местные партизанские обычаи и настроения серьёзному научному методу. И это выгодно как раз вам, а не мне. Мне ваши лишние деньги не нужны, а вот вы рады на мне экономить каждую копейку. Причём на показуху, на фанфаронство, на ложное процветание вы не задумываясь тратите миллионы рублей, а когда речь заходит о науке, о предвидении, о том, что нельзя пощупать руками, тут вы начинаете упираться из-за каждого рубля. Тут у вас вдруг просыпаются чувства ревнителей народных средств… Мне непонятно одно, Бондарев. Ну хорошо, у вас нет души учёного, вам, по-видимому, недоступны страсти исследователя, но ведь инженерный инстинкт у вас должен бы выработаться за эти годы работы в тайге? Неужели вы не чувствуете хотя бы из чисто деловых соображений, что вам нужно не мешать мне, а помогать? Ведь в случае успеха все ваши затраты окупятся сторицей.

— А в случае неудачи? Какой добрый дядя из Министерства финансов поверит в мои радужные чувства, чтобы списать эти затраты? Их повесят мне на шею, на баланс, а что ещё хуже — на репутацию экспедиции.

— Очевидно, вам всё-таки ничего не докажешь… Я наблюдала за вами, Бондарев, во время нашего разговора. Вы даже и не пытались слушать меня. Вы просто старались не забыть то, что хотели сказать сами.

— Значит, я удостоился высокой чести быть объектом ваших наблюдений? Ну и как? Что же вы увидели?

— Загадочная картинка из детского журнала: где интеллект?

— Ох, Полозова, юморок у вас… И совсем не соответствует внешности…

— Давайте кончать этот затянувшийся разговор. Вот список моих требований на дополнительную аппаратуру и оборудование, и самое главное, без чего я даже не смогу начать работать, — это вакуумный насос.

— Зачем вам здесь вакуумный насос?

— Затем, что ни один наш электронный микроскоп не сможет работать в тайге без него. Вам это понять трудно. Вы тут привыкли микроскопами гвозди заколачивать.

— Но где же я вам возьму этот вакуумный насос?

— Например, в Новосибирске. В филиале академии.

— Я, конечно, могу подать заявку, но её выполнят только через месяц.

— Пошлите самолётом специально человека. Не буду же я, в конце концов, учить вас хозяйственным комбинациям?

— Ну почему же? С самой первой минуты появления в экспедиции вы только тем и занимаетесь, что учите меня на каждом шагу. И роли науки я недооцениваю, и значения математики в геологии не понимаю…

— А откровенно, Бондарев! Неужели вы сами как геолог не понимаете, что нельзя больше так жить, нельзя больше так беспомощно барахтаться в этом океане совершенно кустарных терминов и обозначений? Неужели вы не задыхаетесь от всех этих набивших оскомину и давно уже потерявших всякий смысл пустопорожних слов? Ведь они больше всего мешают именно вам, практикам!

— В геологии от этого никуда не денешься.

— А я верю, что и в геологии придёт свой Менделеев и создаст свою периодическую систему! И это будет революцией в науке о земле! И тогда не нужны будут все эти парадные многостраничные отчёты, вся эта лживая и беспардонная болтовня!

— Революция, конечно, дело хорошее, но есть ещё и план, который надо выполнять. Думаете, легко это делать здесь, в тайге, за тысячи километров от города и железных дорог? Ладно, вакуумный насос я вам достану! Не обещаю, что вы получите его здесь, на центральной базе…

— Без насоса я на север не полечу.

— Полетите. Есть договор, по которому вы обязаны выполнять все мои административные распоряжения.

— Господи, я думала, что вы хоть что-нибудь поймёте, а от вас всё отскакивает, как от стенки!

— Перестаньте, Полозова, перестаньте. Мне великого труда стоило не выпроводить вас отсюда, когда вы начали свои изящные упражнения по адресу нашей экспедиции. Но больше моей выдержки испытывать я вам не советую.

«Якутская АССР, Белый Олень, для Полозовой. Маша, получил синоптиков штормовое предупреждение. Связи повышенной активностью солнца возможны сильнейшие атмосферные возмущения ваших районах. Будьте осторожны. Берегите людей, аппаратуру. Губин».

«Центральная база, Бондареву (по радио с отметки К-182). Вина невыполнения июньского плана работ целиком ложится вас. Какие аккумуляторы вы сплавили мне? Потрудитесь доставить новые. Полозова».

Записка Бондарева, переданная сотруднице НИИ-240 М. Полозовой командиром экипажа самолёта, доставившего на заполярную стоянку группы Полозовой аккумуляторы и груз продовольствия.

— Зачем вы прилетели?

— Вы не ответили на мои предложения.

— Не обязана отвечать на бред шизофреника.

— Выбирайте слова.

— Не собираюсь.

— Есть приказ о включении вашей группы в состав Владимирской экспедиции.

— Он будет отменён. Я сама полечу в Москву.

— Теперь только я могу разрешить вашу поездку в Москву.

— И вы разрешите её!

— Нет.

— Война?

— Нет, благоразумие. И опыт.

— Чего же вы хотите?

— Заявления с просьбой о переходе.

— Исключено.

— Учтите, что ваш метод теперь уже ни для кого не секрет.

— Во-первых, центральная теоретическая идея, на которой основан метод, принадлежит не мне, а профессору Губину.

— Не имеет значения.

— Имеет. А во-вторых, ваша куриная экспедиция, Бондарев, будет самостоятельно разгадывать метод не менее ближайших ста лет!

— Где уж нам, дуракам, до столичных математических гениев!

— Дёшево, Бондарев. Вы, кажется, предпочитаете математике неразведённый спирт?!

— Маша…

— Не смейте называть меня по имени! Я не отвечала на вашу идиотскую записку, потому что мне было стыдно даже думать о ней!

— Не кричите.

— В тайге не говорят шёпотом!

— Маша…

— Если вы собираетесь использовать наши личные отношения, то знайте — ничего не выйдет!

— Маша, я прошу вас…

— Теперь я знаю, почему в тайгу посылают в основном мужиков: бабы приносят в тайгу слабости и чувства, а здесь должны быть только сила и разум!

— Я не понимаю…

— Всё вы понимаете! Да, вы понравились мне сразу! Да, я много думала о вас, пока сидела на вашей базе во время этого дурацкого разлива! Но то, что произошло, было слабостью. Понимаете, слабостью? Обыкновенной бабьей слабостью!

— Вы можете разговаривать как взрослый человек?

— На минуту вы показались мне настоящим — высокий, сильный, рыжий, сероглазый, построил город в тайге…

— Маша, я прошу вас!

— Зачем вы разрушили всё этой своей торгашеской запиской? Кто научил вас быть таким до отвращения деловым и проницательным?!

— Вы можете, наконец, замолчать? Я старше вас и лучше знаю жизнь… Вы женщина, и женщина красивая! А женщине тяжело быть самостоятельной, особенно красивой… Вначале вам помогал Губин. Он поручил вам проверить метод, он послал вас сюда. Но теперь Губин далеко. У него десятки новых идей и планов. А наши с вами планы совпадают. И на много лет вперёд… Я не буду скрывать — вы тоже сразу захватили меня. Меня захватили ваши глаза, напоминающие натянутую тетиву лука. Тугую и звонкую. С которой вот-вот сорвётся стрела… Ваши глаза похожи на крылья птицы. На крылья ласточки. Бешено летящей против ветра ласточки… Меня захватило ваше лицо. Вы похожи на молодого оленя. Нежного и дикого. В вашем лице есть что-то готическое. Будто звучит орган. И что-то первобытное, половецкое. Азиатские степи, лес копий и пепел над сожжёнными городами…

— Илья, говорите о деле.

— Вы захватили меня своей ершистостью, нетерпимостью, недоступностью! Вы захватили меня напором теоретической мысли, которая фонтаном била из вашего метода… Да, за шесть лет работы в тайге я, наверное, опустился. Да, я предпочитаю неразведённый спирт разведённому. Да, я редко вспоминаю о математике, всё правильно. Но вы же знаете — эти шесть лет я не мог заниматься здесь только чистой наукой. Я руководил экспедицией и одновременно рубил дома, пробивал дороги, думал о больницах и клубах, выгадывал копейки на строительство пристаней и аэродромов, чтобы свет на центральной базе в полярную ночь горел не до восьми, а хотя бы до десяти часов вечера!

— Илья! Успокойтесь.

— Вы не знали ничего этого. Вы приезжали в поле только летом, как на курорт, на несколько месяцев. А мы сидели здесь, в поле, круглый год. Вы заключали с нами выгодные для себя договоры и приезжали на всё готовое, а камеральничать возвращались обратно, в кафельные стены своих академических институтов, поближе к консерватории и вернисажам. Вы ходили на Ван Клиберна и «Сикстинскую мадонну», а мы пробивались на тракторах за черту Полярного круга. С грузом солярки и свинины. И спали в кабинах, не снимая ноги с педали газа. Чтобы не заглохли моторы, которые никакой ценой нельзя было завести потом в шестьдесят градусов мороза!

— Илья, я прошу вас…

— Мы построили новый город в тайге… Мы вырастили здесь корень жизни и шесть лет бились за то, чтобы этот корень не погиб, чтобы он прижился. А вы упрекаете нас в провинциальности! В том, что мы не следим за научной литературой и неправильно произносим новые термины!

— Илья, то, о чём вы просите, невозможно!

— Я понимаю, с точки зрения высокой науки мы работали здесь почти вслепую, проводили слишком кустарное, слишком детальное геоморфологическое обследование. Наша сетка была слишком густой и мелкой. Но мы были здесь первыми! Понимаете, первыми?.. Мы осаждали проблему долгие годы, мы ходили за неё в лобовые атаки. Через наши руки прошли тысячи кубометров породы. Мы подготовили вам основу. Своим горбом и своими мозолями мы исключили из вашей практики самую первую, самую черновую, но обязательную ступень. И вот приезжаете вы со своим новым, современным методом и высокомерно обвиняете нас в куриной слепоте!

— Вы меня неправильно поняли.

— А ведь вы применяли свои новые идеи к нашим старым исследованиям. Вы создали свой метод по нашим картам. Вам удалось за сорок дней сделать то, что не получалось у нас в течение шести лет. И произошло это потому, что вы делали свои расчёты по нашим потерям!

— Илья, всё равно я не могу уйти из института. Это будет предательством. Три лаборатории работали целый год, чтобы я летом могла выйти в поле. Мне нужно вести эксперимент на пределе, мне нужны абсолютно развязанные руки, а ведь вы заставите меня работать на добычу, на запасы… Мне обязательно нужны и самые верхние и самые нижние измерения, мне непременно нужно идти дальше, на север, к Ледовитому океану. А вас начинает раздражать уже то, что я вышла из квадрата Владимирской экспедиции и влезла к соседям. Сегодня я увеличиваю концентрацию мерзлотности, а в следующем году я должна быть уже на юге — вы же знаете, что метод — только часть общей теории Губина о глубинных разломах.

— Губин растворит вас в своей теории без остатка. А у нас вы имели бы свой и довольно громкий голос.

— Губин мой учитель.

— В институте метод даёт вам только диссертацию. И не больше! А здесь вы имели бы и ту же диссертацию и смогли бы привести экспедицию к целой серии новых промышленных месторождений. И чем крупнее…

— Илья, не продолжайте…

— В конце концов наука существует для практики, для промышленности.

— Правильно. Но не надо браконьерствовать. Не надо срывать плод незрелым. Дайте науке необходимое время для того, чтобы предельно выявить свои возможности быть полезной практике. Будьте терпеливыми.

— Некогда. Нет времени. Если эксперимент подтверждается хотя бы наполовину, практика обязана извлекать из него пользу.

— Так поступают только хищники.

— Маша!

— Те, кому наплевать на будущее!

— А если я буду просить вас перейти в экспедицию ради меня?

— Не надо, Илья, не говорите так. Такой ценой…

— Чёрт возьми! Я поднял к жизни этот край, я вдохнул человеческую энергию в эту мёртвую тайгу! Имею я, наконец, право на счастье?

— Илья, не надо, это неудобно. Нас могут увидеть.

— Плевать я хотел на удобства!

— Не надо, не надо, я не хочу…

—. . . . .

—. . . . .

—. . . . .

— Вы обещаете мне, Маша?

— Да.

«Служебная. Якутская АССР, Белый Олень, для Полозовой. Маша, срочно сообщите своё отношение приказу министра вашем переводе Владимирскую экспедицию. Губин». (На стоянку Полозовой эта радиограмма Губина из Владимирской экспедиции передана не была.)

«Москва, Главное управление. Связи неисправностью рации отряде НИИ-240 до сих пор не могу получить от Полозовой документацию письменного заявления переходе института экспедицию. В свою очередь, со всей ответственностью подтверждаю устное согласие Полозовой переход штат экспедиции интересах быстрейшего внедрения метода промышленную разведку. Бондарев».

Записка М. Полозовой начальнику Владимирской экспедиции И. Бондареву, переданная ему командиром экипажа самолёта, доставлявшего на заполярную стоянку отряда Полозовой партию аккумуляторов.

«Илья, кажется, теперь Вы уже совершенно безразличны мне, но всё-таки страшно за Вас как за человека… Зачем Вы прислали нам только аккумуляторы? Чтобы, изголодавшись по делу, мы снова начали работать? Но ведь мы изголодались и в прямом смысле этого слова. Очевидно, Вы хотите, чтобы мы не теряли времени даром и даже голодные продолжали работать на Вас, продолжали выполнять договор. Илья, дорогой, это чудовищно… Кажется, я всё-таки пошлю Вам это заявление. Приближается зима, мы сидим без продуктов — я не могу больше рисковать здоровьем людей. Но Вы-то, как можете Вы действовать в наше время такими методами? Ну, предположим, я перейду в Вашу экспедицию, предположим, что метод быстро будет внедрён в промышленную разведку, предположим, Вы получите за это всё, чего Вам так хочется, — новые масштабы, крупные ассигнования и так далее. Но разве можно покупать всё это такой ценой, какую предлагаете Вы? Даже если учитывать всю государственную важность преследуемых целей и всю Вашу правоту как человека, первым пришедшего сюда, построившего здесь город и заслужившего право на самую высокую оценку своих трудов?.. В общем-то Вы, очевидно, неплохой хозяйственник и умелый организатор, но Ваша моральная невосприимчивость буквально потрясла меня. А Ваш метод отношения к людям, Ваша нравственная глухота стали для меня просто открытием. Может быть, я и в самом деле занимаюсь слишком высокими материями, но у себя в институте мы как-то давно уже забыли о том, что в наше время человек всё ещё способен на прямую и открытую подлость… Я знаю, что Вы назовёте всё это интеллигентским чистоплюйством, самокопанием, столичными фокусами, но, может быть, действительно, строя город в тайге, заботясь только о домах, дорогах, аэродромах, будучи здесь чересчур единовластным хозяином, Вы слишком долго были оторваны от каких-то больших начал в жизни — от искусства, например, от широкого общественного мнения, — которые всё-таки контролируют иногда нашу совесть извне? Может быть, Вам действительно нужно сделать перерыв в Вашей столь затянувшейся руководящей робинзонаде?.. Конечно, Вы можете упрекнуть меня за то, что я не сдержала своего слова и так и не послала Вам в своё время обещанного заявления. Но, кажется, тогда же я говорила Вам о том, что женщина — существо пока ещё очень несовершенное, что беда наша часто заключается в том, что мы тащим своё сердце и свои чувства туда, где нужны только голова, только разум… Я Вам открою ещё один секрет: несколько лет назад, когда ортодоксальной аспиранткой я пришла из университета в институт к Ивану Михайловичу Губину и он в пух и прах разнёс мою диссертацию — насквозь компилятивное, беспомощное, бабье, пропитанное верноподданническим духом по отношению к номенклатурным идолам науки школярское сочинение, именно тогда и, кажется, на всю жизнь я «заразилась» от Губина неизлечимой приверженностью к тому, что называется в науке первоприродной истиной. Да, мы, женщины, всё-таки ещё очень и очень несовершенные существа. Любим одного, а отдаём свою любовь другому. Губин не идёт ни в какое сравнение с Вами. Он маленький, щуплый и даже лысый. В нём почти ничего нет от плоти. У него всё внутри… Вы — наоборот. Вы мужик — сильный, грубый, жестокий, уверенный, неразборчивый. И Вы чуть не затоптали, чуть не задушили во мне ту искру, которой так щедро поделился со мной Иван Михайлович. Мой метод возник впервые как слабая догадка, как смутное представление об идее моей новой диссертации. Иван Михайлович вдохнул в неё реальное математическое содержание, он вывел формулу метода, он помог мне рассчитать режим аппаратуры и параметры основных измерений. И он действительно, не задумываясь, с чистой душой отдал мне, в общем-то ещё девчонке в науке, уже почти готовый кусок своей общей теории глубинных разломов, над которым работал столько лет… Нет, Бондарев, хотя Вы и построили город в тайге, хотя Вы и пришли сюда первым, Вы ещё не тот герой, каким показались мне во время нашей первой встречи. Видно, только этого теперь уже мало… Вы ещё позволяете себе роскошь оправдывать средства целью, а настоящий герой должен быть безупречен! Во всяком случае, так думаю я, женщина. Ведь это очень старомодно и совсем несовременно — идти на компромисс со своей собственной, единственной совестью во имя каких-то высших и особо важных соображений… Этой запиской я, наверное, прощаюсь с Вами. Не могу сказать, что наше знакомство было во всём неприятно мне. Человек Вы всё-таки яркий и самобытный и, чего там скрывать, затронули во мне какую-то новую, глубинную струну, о существовании которой я раньше, пожалуй, просто и не подозревала. Я не ханжа и совсем не жалею о том, что произошло, но, по-моему, было во всём этом больше чего-то животного, инстинктивного, лесного, сумеречного, чем по-настоящему большого, солнечного, красивого, человеческого… Прощайте. Маша».

— Губин.

— Бондарев. Чем обязан?

— Где Полозова?

— Полозова, кажется, является сотрудницей вашего института, а не моей экспедиции.

— Перестаньте паясничать!

— Но-но, вы, профессор! Здесь вам не Москва. Придержите эрудицию.

— Хорошо, придержу. Где же всё-таки Полозова?

— За ней был послан самолёт.

— Однако на нём она не прилетела.

— Она отправила людей и аппаратуру, а сама осталась на отметке К-218. Впрочем, вам это уже известно.

— Кто этот рабочий, который остался с Полозовой?

— Он из местных жителей, по национальности якут. Фамилия,

кажется, Семёнов.

— Они ещё там?

— Нет. На следующий день Полозова свернула лагерь и ушла. — Куда?

— Пока неизвестно. Мы вызывали её, но она в назначенное время на связь не вышла.

— Я говорил здесь с сотрудниками нашего института…

— Сотрудники вашего института — сплошное дерьмо! Почему

они бросили её одну в тайге?

— Они сказали, что она сказала им, что полетит следующим рейсом…

— Они сказали, она сказала… А больше они вам ничего не сказали?

— Сказали.

— Что же именно?

— Что Маша… не совсем здорова.

— Да, я знаю, но…

— Нет, нет! Не нужно подробностей. Давайте вообще условимся говорить только о том, как помочь Полозовой. Я прилетел сюда только для этого.

— Ну что же…

— Я понимаю, что в отношениях между нами за это время произошло слишком много такого, о чём вам, разумеется, молчать трудно, не говоря уж обо мне. Но этим займётся специальная комиссия или прокуратура республики.

— Слушайте, профессор Губин, не надо меня пугать комиссией. А уж прокуратурой и подавно. На своём веку я повидал их столько, что…

— Простите, я вас перебью. Вы пробовали обнаружить Полозову с воздуха?

— Да за кого вы меня принимаете? Что же вы думаете, что за шесть лет работы в тайге…

— Нельзя ли поконкретнее?

— Можно. На следующий день я посылал «Ан-2» на отметку К-218. Посылал и ещё через день. Никаких следов. И учтите: в местном отряде ГВФ знают, что Полозова сама отказалась возвращаться на базу, и лётчики не будут из-за чьих-то капризов гонять борта порожняком над тайгой и зря жечь бензин, которого у нас здесь и так в обрез.

— Но ведь речь идёт о спасении человека!

— Который спасённым быть не хочет.

— Вы понимаете, что жизни Полозовой угрожает опасность?

— Я-то понимаю, но сама Полозова на это плюёт!

— Это неважно. Вы начальник экспедиции, вы руководитель. Понимаете — ру-ко-во-ди-тель. Нужно сделать всё, чтобы немедленно вытащить Полозову из тайги!

— Я повторяю вам ещё раз: я не могу навязываться с помощью к человеку, который активно этой помощи принимать не хочет.

— Эх, Бондарев, был бы я немного помоложе…

— Ну, что было бы тогда? Вызвали меня на дуэль?

— Нет, просто отвёл бы за угол…

— Оставьте этот разговор, профессор. Мы уже условились — временно не выяснять отношений.

— Попробую. Каким транспортом располагает Полозова?

— Как директору института, в котором, по вашему утверждению, работает Полозова, вам полагалось бы знать об этом и самому.

— Согласен. И всё-таки?

— Четыре лошади и два десятка оленей. Можно предположить, что Семёнов поведёт Полозову через Асаханский водораздел в колхоз имени Двадцатого съезда.

— Нужно послать самолёт в этот колхоз или перехватить Полозову на водоразделе.

— На водоразделе ни одна машина не сядет.

— Сядет. Я полечу сам!

— Нет уж, извините! Ломать шею будете у себя в Москве.

— Кто мне не разрешит лететь?

— Я.

— Почему?

— Потому, что здесь распоряжаюсь я.

— Пошлите вертолёт.

— Не долетит. Не хватит светлого времени в оба конца.

— Вы чудовищный человек, Бондарев. Она ведь ждёт ребёнка!

— Знаю.

— В конце-то концов вы в своём ли уме? Или, может быть, вы заинтересованы в том, чтобы Полозова вообще никогда не вышла из тайги?

— Профессор, я вам набью морду.

— Да, да, это было бы интересно… Я вспоминаю вас, Бондарев, когда вы работали в Москве. По существу, вы совсем не изменились. Те же методы, те же приёмы…

— А вы, оказывается, ещё и философ?

— Когда вы начали набрасывать петлю на Полозову, я не сразу понял зачем. Теперь ясно… Вы оставили высокую свою должность в Москве добровольно. Вам стало душно в новой атмосфере. Вы боялись свернуть себе шею. И вы решили переждать, уйти в подполье. В духе времени вы поехали на Север, в тайгу, в глубинку. Здесь вас ещё не знали. Здесь вам дышалось свободнее — ведь вы привыкли жить без контроля, работать только единовластно.

— Подберите-ка слюни, Губин. Здесь вам не ясли. И вообще — хватит этих высоких материй.

— Но вы всё время думали о возвращении в Москву. И не с пустыми руками. И когда такой случай подвернулся, удав выпрыгнул из вас во всём блеске своих прежних возможностей.

— А мы ещё вернёмся в Москву.

— Вряд ли.

— Вернёмся.

— Нет.

— Поживём — увидим.

— Рассчитываете на слабую память?

— Наоборот, на сильную.

— Будто бы ничего не было, будто бы ничего и не запомнилось?

— Наоборот, было. Наоборот, запомнилось.

— Вам это невыгодно, Бондарев. Сильная память для таких, как вы, — лишние угрызения совести. Если совесть ещё осталась.

— Разговор зашёл слишком далеко. Пора его кончать. Вы не обвинитель, я не подсудимый. Да, есть у нас за кормой такие вещи, вспоминать о которых хотелось бы только со слабой памятью. Да, кое-где мы работали по-варварски, по-скифски, не жалея людей, забивая гвозди микроскопами! Но ведь, кроме этого, был ещё и настоящий энтузиазм, был порыв миллионов, были героизм и дерзания — разве об этом уже забыто? Ведь был Днепрогэс, была Магнитка, Комсомольск-на-Амуре, Сталинградский тракторный, Кузнецкстрой, московское метро — вот что такое сильная память!

— И тем не менее, Бондарев, не вам об этом говорить, вам уже не вернуться в Москву. Спрос на разговоры об энтузиазме, особенно в вашей трактовке, давно уже кончился. Вы со своей философией просто вышли из моды.

— Моды, как известно, определяются женщинами.

— И женщины уже донашивают ваш фасон. Ещё не могут отказаться от вас полностью, ещё тянутся к вам физически, по инерции, но нравственно они уже донашивают вас.

— Женщины и нравственность? Эх, профессор, что-то у вас там не в порядке с наукой, в вашем институте!

— Вот ещё одно подтверждение моим словам.

— Значит, донашивают нас женщины?

— Безусловно.

— Я бы не сказал…

— Я понял ваш намёк с самого начала. Как всегда, это был удар ниже пояса. И всё же…

— Ладно. Чтобы закончить эту дискуссию, которая, как говорили в старые времена, кажется, начинает постепенно перерастать в инструктаж, я назначаю вам через год свидание в Москве. Самое большее — через два. В моей приёмной.

На волне 5,7 метра. Прямой односторонней радиотелефонной связью. От Губина. «Вызываю Полозову. Повторяю: вызываю Полозову. Маша, говорит Губин, говорит Губин. Я нахожусь на центральной базе Владимирской экспедиции. Повторяю: нахожусь на центральной базе Владимирской экспедиции. Что с вами? Что с с вами? Где находитесь сейчас? Почему не вернулись на базу? Как поняли? Приём».

На волне 7,5 метра. Прямой двусторонней радиотелефонной связью.

Борисов. Алло, алло! Колхоз Двадцатого съезда слушает. Колхоз Двадцатого съезда слушает.

Губин. Простите, кто со мной говорит?

Борисов. Председатель колхоза с тобой говорит, Борисов моя фамилия. А ты кто такой будешь?

Губин. Товарищ Борисов, вас беспокоит профессор Губин, директор Московского научно-исследовательского института номер 240. Я нахожусь на центральной базе Владимирской экспедиции.

Борисов. Слушаю тебя, профессор.

Губин. Товарищ Борисов, в районе вашего колхоза находится сотрудница нашего института Полозова.

Борисов. Наш район очень большой, профессор. В нём три Бельгии помещаются, четыре Голландии, шестнадцать Люксембургов, однако. Говори точнее, где твоя баба гуляет.

Губин. Она работала в устье третьего безымянного притока Кенгюряха. Сейчас движется в сторону вашего колхоза вдоль западного склона Асаханского водораздела. Её фамилия Полозова, слышите — Полозова! Она находится в крайне подавленном состоянии.

Борисов. Что значит — крайне подавленном? Медведь задрал, что ли?

Губин. При чём тут медведь? В угнетённом состоянии, понимаете? Ей необходимо срочно помочь!

Борисов. Никак нельзя помочь, профессор, совсем людей нету.

Губин. Вы понимаете, что речь идёт о женщине?

Борисов. Как не понять, профессор? Мы всё понять можем. Только людей в колхозе совсем нет — все олешков пасут. Совсем плохо дело.

Бондарев. Борисов, Бондарев у рации. Уйди из эфира.

Борисов. Ушёл…

Бондарев. Дежурный, запиши на бланке: «Колхоз имени Двадцатого съезда КПСС, председателю колхоза Борисову, секретарю партийной организации Давыдову. Через Асаханский перевал в направлении вас гужевым, также вьючным караваном идёт сотрудник Московского научно-исследовательского института № 240 Полозова, также рабочий Семёнов. Полозова беременна… Предлагаю немедленно выслать навстречу Полозовой людей, также оленьи и собачьи упряжки, также все другие средства спасения, которые имеются в вашем распоряжении. Требую всеми способами содействовать быстрейшему прибытию Полозовой в колхоз. Начальник Владимирской экспедиции Бондарев». Когда передашь текст, подшей бланк к официальной переписке.

Дежурный. Всё понял.

На волне 7,9 метра. Прямой двусторонней радиотелефонной связью.

Борисов. Алло, алло! Центральная? Слушай, Бондарев, пришла твоя баба в колхоз. И рабочий пришёл. Обои пришли!

Губин. Маша, Маша! Как вы себя чувствуете? Как чувствуете себя? Не обморозились? Немедленно сообщите о своём состоянии.

Борисов. А, профессор? Здравствуй… Очень красивая твоя баба. Ни грамма не морозилась. Полный порядок.

Губин. Маша, вы слышите меня? Как вы одеты? Какая у вас погода? У вас есть тёплые вещи? Я жду ответа.

Борисов. Слушай, профессор, никакой погоды у нас нету. Пурга прёт, однако, весь день.

Губин. Алло, Борисов. Почему Полозова сама не подходит к аппарату? Что с ней?! Она здорова?

Борисов. Конечно, здорова. Чего ей делалось? Немного в тайге гуляла. Совсем здорова…

Губин. Борисов, вы позовёте наконец Полозову к рации или она не может этого сделать по состоянию здоровья? Немедленно дайте точный ответ.

Борисов. Слушай, профессор, зачем шумишь? Послали человека за Машкой. Сейчас прибежит. А шуметь не надо. На Борисова и так все шумят. Бондарев шумит, район шумит, область шумит, заготпушнина шумит, заготскот шумит, а денег никто не даёт… Сейчас придёт твоя Машка. Позови меня по радио через двадцать минут.

Губин. Борисов, Борисов! Вы слышите меня? Почему не вызываете центральную базу?

Борисов. Зачем вызывать? Рано ещё.

Губин. Прошло уже полтора часа. Где Полозова?

Борисов. Как полтора? По нашим часам только пятнадцать минут прошло.

Бондарев. Борисов, Бондарев говорит. Хватит ваньку валять. Где Полозова? Что у вас там случилось?

Борисов. Ничего не случилось. Всё в порядке. Второй человек за Машкой побежал.

Бондарев. Борисов, уйди из эфира.

Борисов. Ушёл…

Бондарев. Дежурный, запиши на бланке: «Колхоз имени Двадцатого съезда. Борисову, Давыдову. С получением сего немедленно телеграфьте положение дел с научным сотрудником НИИ-240 Полозовой. В случае уклонения, также искажения фактов всю полноту ответственности возлагаю на вас обоих. Бондарев».

Борисов. Бондарев, дай-ка мне профессора…

Губин. Товарищ Борисов, Губин слушает вас.

Борисов. Не хотел тебе говорить, профессор. По секрету скажу. Заболела твоя баба. Запсиховала. Целый день в избе сидит, плачет. Ни одной телеграммы в руки не берёт. Совсем плохо дело.

Губин. Товарищ Борисов, срочно передайте Полозовой следующий текст, только не перепутайте, запишите на бумаге: «Маша, ты ни перед кем и ни в чём не виновата. Твоя совесть абсолютно чиста. Ты сделала огромное открытие. Ты блестяще доказала закономерности важнейшего раздела теории глубинных разломов. Ты молодец и умница. Нужно продержаться несколько дней. Всего несколько дней. Я прилечу за тобой. Я помогу тебе. Губин».

Борисов. Алло, центральная? Кто говорит? Ты, что ли, профессор?

Губин. Да, да, это я, Губин. Вы передали Полозовой мою радиограмму?

Борисов. Ещё пуще Машка плачет, профессор. Беда. Совсем худо дело. Наши бабы говорят, немного беременная Машка.

Губин. Борисов, у вас есть врач?

Борисов. Врача нету, фелшар есть.

Бондарев. Борисов, Бондарев говорит. Слушай меня внимательно. Необходимо поставить диагноз, что Полозова нуждается в срочной транспортировке на центральную базу Владимирской экспедиции. Понял?

Борисов. Слушай, Бондарев, ты бы дал нам радио, чтобы диагноз ставить. А то мы его сделаем, а потом ещё отвечать придётся.

Бондарев. Сейчас отстучим тебе радио… Дежурный, запиши на бланке: «Колхоз имени Двадцатого съезда, председателю колхоза Борисову, секретарю парторганизации Давыдову. Необходимо срочно организовать медицинское освидетельствование находящейся в вашем колхозе сотрудницы НИИ-240 Полозовой. При освидетельствовании желательно: во-первых, найти признаки сильного обморожения (даже в том случае, если Полозова в действительности обморожению не подвергалась); во-вторых, признать необходимым строжайший постельный режим. Общий вывод: Полозова нуждается в немедленной транспортировке на центральную базу Владимирской экспедиции. Точка. Подписи актива».

Бондарев. Алло, Борисов, ты что — уснул? Почему молчишь?

Борисов. Я не молчу, я думаю.

Бондарев. Текст диагноза получил?

Борисов. Получил.

Бондарев. Так о чём тогда думаешь? Делай, как сказано.

Борисов. Слушай, Бондарев, нельзя диагноз ставить.

Бондарев. Почему это нельзя? Что ты там крутишься, как чёрт на сковороде?!

Борисов. Забыл тебе сказать… наш фелшар на курсы уехал, однако.

Бондарев. Мать твою!..

Борисов. Зачем ругаешься? У нас ветеринар ещё есть. Очень умная девушка…

Губин. Товарищ Борисов! Я вас убедительно прошу устроить Полозову как можно удобнее. Все расходы институт берёт на себя. Вы поняли меня?

Борисов. Как не понял? Конечно, понял. Мы всё понять Можем.

Бондарев. Борисов, срочно сообщи сводку погоды в районе Асаханского перевала…

Борисов. Алло, центральная? Бондарев? Сводку даю: ветер северо-восточный, десять метров в секунду. Температура минус тридцать восемь. Пасмурно. Сильно пуржит по утрам.

Бондарев. Борисов, нужно срочно оборудовать взлётно-посадочную полосу.

Борисов. Слушай, как оборудовать? Людей нет, денег нет.

Бондарев. Борисов, уйди из эфира.

Борисов. Ушёл…

Бондарев. Дежурный, пиши: «Служебная, молния, Асаханский район, колхоз имени Двадцатого съезда, Борисову, Давыдову. Завтра второй половине дня организуйте взлётно-посадочную полосу для класса машин типа «Ли-2». К вам вылетает самолёт Якутского республиканского управления ГВФ, государственный номерной знак СССР 4459611. Выложите хорошо заметные с воздуха посадочные знаки. Чётко обозначьте направление ветра. Документацию всех видов работ по оборудованию аэродрома отправьте назад вместе с командиром экипажа для оплаты вам всего объёма произведённых работ по высшей редкометальной тарификации за счёт Владимирской экспедиции. Начальник Владимирской экспедиции Бондарев». Борисов, радио получил?

Борисов. Получил, конечно.

Бондарев. Всё понял?

Борисов. Как не понял? Конечно, понял… Слушай, Бондарев, точно по редкометальной платить будешь? Не обманешь?

Бондарев. Раз обещал, значит, не обману. Сегодня же начинайте расчищать площадку.

Борисов. Скажи лётчикам, лучше всего подход в направлении одинокого дерева.

Губин. Простите, товарищ Борисов, какого, вы сказали, дерева?

Борисов. Одинокое дерево. Совсем одинокое. Одно тут у нас всего дерево есть.

«Колхоз Двадцатого съезда, Борисову. Машина уже пошла. Фамилия командира экипажа Ивашкевич. Лётчиков устрой ночевать в своём доме. Бондарев».

«Центральная база Владимирской экспедиции, Бондареву. Приземлились благополучно. Всё в порядке. Полозова категорически отказывается следовать в экспедицию. Командир экипажа Ивашкевич».

— Опустите ружьё.

— Не подходите. Буду стрелять.

— Стреляйте.

— Где Губин?

— Маша, что это всё значит?

— Вы опять прилетели, Бондарев… Господи, как вы мне надоели!

— Вы надоели мне не меньше. Опустите ружьё.

— Я думала, что освободилась наконец от вас. Освободилась навсегда. Нет, вы опять лезете со своими разговорами. Где Губин?

— Идёт сюда на вездеходе.

— Откуда?

— С Асаханской горной станции.

— Как он туда попал?

— Подвезли на попутном вертолёте.

— Когда он может здесь быть?

— С минуты на минуту.

— Он всё-таки не послушал меня. Он всё-таки перелетел сюда со своим полуживым сердцем.

— Маша, вы можете наконец объяснить мне, что с вами происходит?

— А вы до сих пор не поняли?

— Нет.

— Вы очаровательны, Бондарев. Вам нужно на собачью выставку. Вам дадут медаль.

— Маша, перестаньте!

— Не подходите ко мне!

— Опустите ружьё!

— Ещё шаг, и я стреляю.

— Вы хотите убить меня? Убивайте.

— Я хочу, чтобы вы вернулись к дверям.

— Хорошо, я вернусь… Почему вы не сообщили мне, что у нас будет ребёнок? Почему я узнаю об этом от других?

— У кого это — у нас?

— У вас. И у меня.

— У вас не может быть детей, Бондарев. Вы не мужчина.

— Ну что вы мелете!

— Когда вы заставили меня и моих товарищей голодать в тайге, я сразу поняла, что вы не мужчина. И поэтому у вас не может быть детей. Особенно общих со мной.

— Маша, я же отец будущего ребёнка. Я, а не кто-то другой!

— Вы слишком самонадеянны, Бондарев.

— Неужели древний материнский инстинкт не подсказывает вам по отношению ко мне никаких добрых чувств?

— Я не животное, чтобы жить инстинктами.

— Маша!

— Не подходите! Буду стрелять!

— Стреляйте! Ну стреляйте же, наконец!

— Оставьте меня, Бондарев. Уходите. Я сыта вами по горло.

— Я должен объясниться с вами.

— Мне некогда. Мне нужно работать. Мне больше нравилось, когда вы объяснялись со мной в телеграммах.

— Хорошо. Я уйду. Но перед этим мне хотелось бы расставить все точки.

— Расставляйте…

— Вы до сих пор считаете, что по отношению к вам я совершил подлость?

— Значит, и ваша лужёная совесть заговорила?

— Я жду ответа на свой вопрос.

— Да. Ваша подлость заключалась в том, что вы во что бы то ни стало захотели быть причастным к успеху чужой мысли. Вы лезли из кожи вон, чтобы убедить себя в том, что и ваша экспедиция имеет отношение к успеху метода. На самом же деле вы вначале даже не хотели и браться за пятый раздел, чувствуя свою неподготовленность. Вспомните свою первую телеграмму Губину. У него, видите ли, нет фонда зарплаты! Штатное расписание мешает ему выполнять один из главных разделов всей программы! Да я никогда не поверю, чтобы такой опытный делец, как вы, думали так всерьёз. Вы просто хитрили. «Кто такая Полозова? При условии перечисления не позднее…» Но вы хитрили по мелочам, Бондарев! Вспомните, как вы всполошились, когда узнали, что метод дал первые положительные результаты! Вы привыкли жить среди каких-то мелких, никому не нужных комбинаций, и поэтому, когда вам предложили открытое и честное сотрудничество, вы просто оказались не способным к нему. Вам обязательно захотелось прикарманить чужое открытие, обязательно самому отчитаться в нём. Зачем? Ведь это открытие в конце концов делалось и для вашей экспедиции.

— Ну, вот что, Полозова. Я внимательно слушал вас. Теперь послушайте меня и вы… Кое-где я, конечно, перегнул палку, но я дрался за дело, за пользу государству. А вы, имея первые успешные результаты применения метода, будете теперь спекулировать ими у себя в институте бог знает сколько времени, будете зарабатывать кафедры, степени, мантии. И метод уйдёт в бумагу.

— Согласно договору вы получите всю документацию научной части пятого раздела.

— А мне нужен живой человек, а не документация, в которой надо ещё разбираться. Мне нужно было, чтобы этот человек в кратчайшие сроки привёл меня к месторождениям. И я дрался за вас всеми способами и шёл на всё.

— Даже на любовь?

— Перестаньте! Мне нужно было, чтобы именно вы, человек лучше всех разбирающийся в методе, сразу же, без скидок на новизну, привели меня на такие месторождения, на которых уже на второй день после открытия можно было бы начинать строить рудники, фабрики, города…

— Новые города, Бондарев, должны строиться на абсолютной чистоте.

— Вы девчонка, вы пионерка в красном галстуке, а не взрослый человек. Вы мерите жизнь только своими безупречными микроскопами. Вы ходите по жизни в белом халате, как у себя в институте. А жизнь сложнее, суровее и, к сожалению, ещё грязней, чём ваши о ней представления.

— Вы не делаете крупных открытий. Я и сама знаю о том, что идеалы идут вперёд более широкими шагами, чем люди. Знакомство с вами лишний раз убедило меня в этом.

— Мне не хотелось называть некоторые вещи своими именами, не хотелось разрушать ваши наивные иллюзии, но, видимо, придётся. Вы, очевидно, забыли о том, что время одиночек в науке прошло?

— Нет, не забыла.

— Вы, очевидно, всё ещё продолжаете считать, что в науке и сегодня можно случайно сделать гениальное открытие? Так вот знайте, что сейчас один человек в науке открытий не делает. Тем более случайно. Открытия в наше время в науке делают только коллективы. И не те коллективы, которые ограничены стенами научных учреждений, а те, которые непосредственно связаны с практикой. И эти коллективы должны состоять не только из гениев! Среди гениев обязательно должен числиться хотя бы один середняк, практик, работяга.

— Слушайте, Бондарев, откуда у вас такая купеческая философия?

— Это не философия, это жизнь! Но вам этого не понять никогда, потому что вы вообще ничего не знаете о настоящей жизни. Для вас жизнь — это торжественные собрания, членские взносы, интеллигентные улыбочки и реверансы, повсеместное торжество добра и справедливости. А в настоящей жизни за торжество справедливости надо драться зубами и кулаками!

— Ну почему же всё время кулаками? Неужели нет в жизни других законов, кроме законов драки, по которым люди могут общаться друг с другом? Ведь, кроме кулаков, у человека есть ещё и голова, ведь человек может жить не только на ощупь — он может предугадывать, предусматривать, предвидеть. Ведь наша способность мыслить шагнула уже так далеко, что может отрываться от воображения, и мы узнаём то, чего не в состоянии даже представить себе… А вы по-прежнему обожествляете зубы и кулаки как главные движущие силы жизни.

— Вы опять всё сводите к теории, к прогнозам и абстракциям, а на практике ни одна, пусть самая совершенная, теория никогда ещё не была воплощена в действительность даже наполовину. Всё зависит от конкретных условий, а не от абстрактного предвидения, и в каждом отдельном случае судьба самого универсального прогноза решается по-разному. И её решают не только избранные, но и главным образом те, кому бог не очень-то сильно закрутил извилины, а просто дал обыкновенные кулаки и зубы. И когда таким людям наступают на мозоли, они пускают в ход своё главное оружие — именно эти кулаки и зубы, а не что-либо иное. В своём большинстве, Полозова, люди живут не способностью предвидеть и предугадывать, а по более простым и, я бы даже сказал, более примитивным законам.

— А не хватит ли, Бондарев? Не пора ли начинать жить по более сложным законам — ведь жизнь совсем не так уж проста, как вы это пытаетесь представить. И не пришло ли время брать за образец именно избранных, тех, кому бог всё-таки закрутил извилины, а не среднеарифметического примитивного обладателя кулаков и мускулов, который употребляет их главным образом для охраны своих любимых трудовых мозолей от посягательств инакомыслящих?

— Нет, кулаки ещё рано сдавать в архив. Извилины, конечно, дело хорошее, но кулаки тоже ещё пригодятся… Вам это чуждо и враждебно, потому что вы живёте в мире идей, в мире гипотез и умозаключений, а мы живём в мире фактов, в мире поступков и действий. Вы имеете дело с отвлечёнными, возвышенными категориями, а мы ежедневно должны думать о том, что люди хотят есть, пить, спать, одеваться, растить детей, иметь крышу над головой. Вы рассуждаете, а мы решаем и берём на себя ответственность за всю эту огромную страну, которая лежит между Балтийским морем и Тихим океаном и занимает одну шестую часть земли. Эта страна богата, в ней зарыты сокровища — это один из главных стратегических резервов страны, уже не раз выручавший нас в критические минуты истории. И эти сокровища надо отнимать у земли, и чем скорее и больше, тем лучше. Но вы, учёные, только делаете предположения о том, где находятся полезные ископаемые, а нам, практикам и добытчикам, приходится потом продираться к ним через болота и горы, приходится рыть землю чуть ли не голыми руками и, срывая в кровь ногти, выковыривать ваши теоретические прогнозы из вечной мерзлоты. И после этого вы хотите, чтобы я отказался от кулаков и мускулов и перешёл только на одни извилины? А кто же тогда, я вас спрашиваю, полезет в эти болота, в эту погибель за предсказанными вами в кафельных стенах ваших институтов месторождениями, как не примитивный среднеарифметический обладатель кулаков и мускулов? И как заставить его делать это не по вдохновению, а регулярно, постоянно, в соответствии с планом, если не применять к нему ту же самую систему кулаков и мускулов?

— Сейчас людей не надо заставлять работать. Они хотят работать сами. Им нужно просто помогать. Начальники должны быть не только сильными, но и умными.

— Вы слишком многого требуете от начальника. Иногда трудно найти элементарно дельного человека, не говоря уже об уме и силе.

— Бондарев, ну сознайтесь, что вы не случайно гоните сейчас всю эту политграмоту. Ведь вы прилетели ещё раз попробовать. Последний раз попробовать победить моё слабое бабье сердце и всё-таки уговорить меня перейти из института в штат экспедиции. Не так ли? Только честно.

— Я и не скрываю этого.

— Нет, вы молодец. Вы хотя бы последовательны до конца. Всё-таки не случайно вы когда-то понравились мне.

— Маша, ну что нам мешает?

— Многое. Я совершила ошибку. То, что произошло со мной, случается, вероятно, в жизни с каждой женщиной. Это примат формы, это идеализм, это непонимание того, что главное в мужике всё-таки содержание, а не форма. Кровь в таких «философских» ситуациях льётся, наверное, каждый раз вёдрами. Но у меня, кажется, ещё немного осталось.

— Маша, зачем же так? Неужели ничего не было? Неужели наша близость умерла, не родившись?

— Не надо, Илья, не надо громких слов. Я не люблю их и не понимаю. Было. Конечно, было. Был урок, который вы преподали мне со всей жестокостью первобытных законов жизни. Спасибо, что хоть не убили до конца.

— Маша, всё ещё можно исправить. Я многое понял. Самолёт ждёт нас…

— Нет, Илья, я не полечу с вами. Я не полечу с вами для вашей же пользы. Вы ещё не всё поняли, но должны понять. А если я полечу с вами, не поймёте ничего. Человек горд, и сейчас, как никогда, нельзя одурачивать его так, как это пытались сделать со мной вы. Я не устояла перед вами как женщина, но как человек я попробую устоять… Я хочу дать вам один совет, хотя по возрасту мне, может быть, и не полагается делать этого. Вы научились строить в тайге города, дороги и аэродромы, научились быстро отнимать у земли её богатства, научились выращивать жизнь там, где до вас её не было. Но вы до сих пор не научились ещё обращаться с женщиной. Может быть, вам действительно просто было некогда… Женщина никогда не будет служить выгоде. Даже слишком очевидной. Даже по самым высоким соображениям. Женщина всегда будет служить только человеку, настоящему человеку, который никогда не сможет смириться с существованием бесчеловечных обстоятельств, а тем более не станет создавать их сам. Потому что из обстоятельств складывается жизнь, а человек — всегда зеркало жизни, шкала степени её совершенства. И, между прочим, ещё Маркс говорил, что отношение к женщине показывает, насколько человек стал человеком…

— Значит, вы не полетите со мной?

— Нет.

— Значит, вы по-прежнему считаете, что по отношению к вам я совершил подлость?

— Да.

— Я ухожу.

— Уходите скорее, Илья. У меня уже не осталось никаких сил.

— Последний вопрос… Но говорите только всю правду. До конца. Это очень важно для меня.

— Ну что ещё?..

— Почему вы всё-таки не летите со мной на центральную базу?

— Неужели даже сейчас, после всех разговоров, вы всё ещё не понимаете этого?

— Нет. До конца не понимаю.

— Хорошо. Я попробую объяснить это ещё раз… Я хочу проверить себя. Каждый раз, когда мы встречались, победителем в наших отношениях выходили вы. Вы всегда оказывались на высоте, на пьедестале, на коне. А я всегда — внизу, у ваших ног, в трясине своих бабьих чувств и переживаний. Но теперь всё будет наоборот, теперь я хочу быть победителем в наших отношениях, хотя такие победы, наверное, могут стоить иногда целой жизни.

— Почему вы не вернулись на базу, когда был послан самолёт за всей группой? Ведь, оставшись в тайге, вы рисковали не только собой.

— Да, я рисковала очень многим, когда шла сюда из последних сил через эту проклятую тайгу. Да, мне грозила большая опасность, но я никогда бы не приняла помощи именно от вас, никогда не воспользовалась бы именно вашим самолётом.

— Вы совершили этим преступление перед здоровьем будущего ребёнка.

— Да, я совершила почти преступление перед здоровьем своего будущего ребёнка — ещё не родившегося человека. Но зато теперь он получит от меня самую драгоценную черту характера, которую может дать человеку мать в то время, когда она носит его под сердцем. Он получит от меня гордость, негнущуюся гордость и нерастоптанное достоинство, те самые качества, которых так не хватает женщине именно в это время, когда она готовится стать матерью. Да, я пронесла его через тайгу, я подвергла его жестокому испытанию, но зато теперь, когда он родится, он будет мой, слышите, Бондарев, мой, а не ваш! Он будет моим, потому что будет похож на меня, а не на вас, потому что он, ещё не родившись, уже начал бороться вместе со мной против вас. А ведь он мог бы получить от вас в наследство вашу духовную солдатчину, вашу нетерпимость к инакомыслию и инакодействию… Вы диктатор и деспот по самой своей природе, вы узурпатор по призванию, а не по необходимости. Вы избрали себе этот стиль не из плохих или корыстных побуждений, а потому, что вы просто честный представитель силовой, мускульной, кулачной, первобытной манеры жизни, той самой манеры, которая исключает из человеческих отношений свободное соревнование умов и благородное соперничество разумных начал. Вы хотите навязать эту манеру всем. Вы хотите своей ядовитой страстью к бесконтрольной власти зачеркнуть всё новое, всё человеческое и светлое. Не выйдет, Илья, не выйдет. Нельзя отменить то, что уже произошло не только в поступках, но и в сознании людей. Невозможно загнать обратно в бутылку извечное право человека на многообразие мыслей и богатство чувств.

— Только не надо меня воспитывать, Полозова, в эти последние минуты наших отношений.

— Однажды, ещё в самые первые дни нашего знакомства, вы сказали мне, что женщине трудно быть в жизни самостоятельной… А я и не собираюсь быть самостоятельной. Я буду подчиняться, обязательно буду. Но я никогда не подчинюсь силе, тем более грубой. Я буду подчиняться только разуму, доброму разуму, светлому уму, мужественной справедливости… Я не могла вернуться к вам на центральную базу потому, что я боялась вас, Илья, вашего влияния на свою податливую бабью душу. Да, я боролась не с морозами, а с вами. Теперь всё позади, всё кончилось. Идите, Илья, идите…

— Я ухожу.

— Идите, идите…

— Прощайте.

— Идите же…

— Маша, я не могу уйти просто так…

— Вы опять вернулись, Бондарев… Зачем? Зачем?

— Маша! Маша! Маша! Прости меня, прости… Что происходит? Почему всё наоборот?.. Я больше не могу так, не могу! Я больше ничего не хочу — ни месторождений, ни новых городов, ни рудников, ни заводов, ни Севера, ни Якутии! Мне нужна только ты, я хочу видеть только тебя, слышать только твой голос, находиться только рядом с тобой. Я хочу жить на юге, около моря, жить вместе с тобой и нашим сыном. Я хочу тепла, я хочу солнца — я устал от морозов. Я устал от выполнения плана, от перевыполнения, от министерства, от управления, я устал от своей экспедиции. Мне надоело быть первым, я хочу быть последним! Я хочу тихой пристани, простой и обыкновенной, человеческой пристани. Неужели я не заслужил этого?.. Мне ничего не нужно больше в жизни, Маша, кроме тебя, кроме твоих рук, твоих плеч, твоих глаз. Ведь ты же любишь меня, Маша! Я проклинаю эту дурацкую затею с твоим переходом в экспедицию, но я не мог остановиться. Я привык жить так, я прожил так всю жизнь. И я никогда не фальшивил, я всегда верил в то, что делаю. Ты перевернула мне сердце. Маша! Слышишь? Ты хочешь похоронить меня, хочешь отнять у меня ребёнка! Но ведь я ещё не старик, Маша! Ты же любишь меня, Маша!

— Нет, нет, нет! Илья, милый, я не люблю вас! Не люблю, не люблю, не люблю!

— Мы уедем отсюда, Маша. Мы будем жить около тёплого моря. Мы будем вставать рано утром, и бежать вместе к морю, и уплывать далеко к горизонту, навстречу солнцу, а потом возвращаться и подолгу лежать на песке. Мы будем учить плавать нашего сына. Неужели я не заслужил этого, Маша? Когда я увидел вас, что-то случилось со мной. Я не могу вас потерять. Это невозможно. Что я буду делать без вас? Ведь я же сопьюсь здесь! Пулю себе в лоб пущу!

— Илья, милый, я не люблю вас! Нет, нет, нет! Я люблю Губина, только Губина! Только Губина!

— Простите меня, Маша, простите за всё! Но только не уходите. Мне же нечем будет жить после вас! Я же не могу оставаться наедине с самим собой… Сегодня вы зачеркнули меня! Зачеркнули всю мою жизнь, сожгли её, будто её и не было, а она ведь была… Что же мне теперь делать на своём собственном пепелище? Для чего жить? Вы обесценили все мои богатства. Вы лишили меня веры в самого себя. Неужели всю свою жизнь я прожил неправильно? Но ведь я ещё молод… Вы не должны уезжать, Маша. Я не пущу вас. Я не могу без вас. Я сойду с ума без вас! Я не смогу работать… Я не смогу забыть нашей близости — это так редко бывает по-настоящему. Вы мне по ночам будете сниться, перед глазами стоять будете…

— Поздно, Илья, поздно, дорогой… Я должна вернуться. Если я останусь, это будет мука, смертельная мука и для вас, и для меня. Я погибну…

— Дура, ведь я же люблю тебя! Понимаешь — люблю! Я же места себе не нахожу, ты же мне всю жизнь перекрутила! Приехала, влезла в душу, наговорила, навиноватила, и всё? И будь здоров? Сам во всём разбирайся?.. Ладно, к чертям собачьим, буду жить, как умею. И не надо мне вашей Москвы, и министерства не надо! Наплевать мне на всё, если нет жизни по сердцу! Слышите, Полозова, наплевать!.. А в Москву я всё равно приеду. Я всё равно увижу моего сына. Он мой, слышишь, Полозова? Мой! Мой сын! Мой, мой, мой!.. Ты не выйдешь отсюда, Полозова! Ты останешься здесь навсегда! Я застрелю тебя! А потом себя. Я не могу проигрывать! Я не могу сдаваться! Я лучше уничтожу себя. Я не могу жить побеждённым, на коленях!

— Поздно, Илья, поздно. Поздно, поздно, поздно…

«Москва, НИИ-240, заместителю директора, копия — административно-хозяйственному отделу. Нахожусь колхозе Двадцатого съезда Асаханского района Якутской АССР. Состояние Полозовой угрожающее. Начинается токсикоз — отравление почек. Через Главное управление Гражданского воздушного флота свяжитесь местным управлением ГВФ и на любых условиях, повторяю, на любых условиях, арендуйте рейс вертолёта «Ми-4» по маршруту Норильск — Асахан — горная станция — обратно. Директор института Губин».

«Москва, улица Пирогова, двенадцать, палата номер три, Полозовой. Маша, прошло два месяца, как вы уехали. Я знаю, что вы лежите больнице. Хотел прилететь, но у меня начались осложнения республиканской прокуратурой. Не подумайте, что жалуюсь. Просто невтерпёж больше находиться неведении. Я знаю, сейчас вам лучше. Напишите два слова, если сможете. Илья».

Плакат, появившийся на доске приказов НИИ-240 1 марта 196… года:

«Москва, улица Пирогова, двенадцать, Полозовой. Дорогая Машенька, от души поздравляю тебя рождением сына. Как самочувствие? Не надо ли чего? Если надо, проси всё, что необходимо, не стесняйся. Позавчера на конференции в академии очень сильно хвалили твой метод. Особенно ребята из Казахстана, с которыми ты работала прошлом году. Ну, будь умницей и скорее поправляйся. Ждём тебя. Иван Михайлович Губин».

Последняя записка И. М. Губина, переданная им М. Полозовой в больницу на улице Пирогова.

От автора.