Московский писатель Валерий Осипов (1930–1987) буквально ворвался в литературную жизнь конца 50-х годов своей удивительно свежей, талантливой повестью «Неотправленное письмо».
Кроме нее в «Избранное» Валерия Осипова вошли повести «Только телеграммы», «Серебристый грибной дождь» и роман «Я ищу детство».
Вторую неделю мы ждали самолёта в затерянном среди непроходимых якутских лесов маленьком таёжном посёлке. Нас было семеро: три геолога, три геофизика и один журналист. Все мы сошлись в посёлке случайно — вышли к аэродрому из тайги, где ходили с поисковыми отрядами, занимаясь каждый своими делами. И всем нам нужно было срочно лететь в город, на центральную базу главной разведочной экспедиции.
По утрам, ещё до восхода солнца, мы переправлялись через речку на большую галечную косу, служившую аэродромом, и, усевшись на перевёрнутые лодки, с тоской смотрели на горизонт. До полудня мы сидели молча: праздные разговоры на аэродроме в ожидании самолёта считались в тех местах дурной приметой.
В полдень мы доставали из рюкзаков консервы и сухари и, лениво жуя этот немудрёный обед, в который раз начинали жаловаться друг другу на проклятую непогоду и на затянувшиеся таёжные пожары. Соблюдение примет во вторую половину дня считалось необязательным, так как все знали, что самолёт после обеда всё равно не прилетит: не успеет вернуться обратно на базу, но, несмотря на это, мы продолжали сидеть на аэродроме до самого вечера.
С наступлением темноты мы брали свои полегчавшие за день рюкзаки и, невесело шаркая сапогами по гальке, возвращались к переправе. Перегруженная лодка-шитик, черпая обоими бортами воду и готовая пойти ко дну буквально каждую секунду, всё-таки успевала вовремя пристать к берегу, и мы, вылив воду из сапог и отжав полы своих пальто и плащей, отправлялись сушиться, а заодно и ночевать в одиноко стоявший над рекой дом холостого и угрюмого радиста Ивана Семёновича.
Обиталище Ивана Семёновича походило одновременно и на общежитие, и на мастерскую по ремонту радиоаппаратуры. Вдоль стен стояло несколько раскладных коек с засаленными спальными мешками, одну из которых занимал сам Иван Семёнович, а всё остальные — всякий проезжающий и проходящий через посёлок таёжный люд. Передняя часть дома была плотно заставлена тяжёлыми металлическими ящиками с круглыми эбонитовыми ручками и опутана множеством проводов, которые, казалось, не имели ни конца, ни начала. Здесь игриво перемигивались между собой десятка полтора красных и зелёных, похожих на кошачьи глаза лампочек, и в любое время дня и ночи слышался цыплячий писк.
Иван Семёнович поддерживал связь с поисковыми отрядами геологов, работавшими в тайге, и три раза в день «давал погоду» лётчикам. Целыми сутками он сидел с наушниками на голове и стучал ключом, посылая в эфир свои унылые точки-тире.
Устроившись на ночь, мы начинали чаёвничать. Надо сказать, что чай на Севере, особенно на севере Якутии, пьют до того крепкий, что по цвету его можно сравнивать только с сажей.
В один из таких вечеров, лёжа на спальных мешках и потягивая из старых консервных банок густейший таёжный «чифир», мы неожиданно заговорили о самопожертвовании. Уж не помню, с чего всё началось. Кто-то незаметно начал, кто-то поддержал, и через минуту разговор завладел всеми, за исключением хозяина дома и одного нашего спутника — угрюмого пожилого геолога с изрезанным морщинами лицом. Иван Семёнович, как обычно, сидел около рации с наушниками на голове, слушая эфир, а угрюмый геолог лежал на койке, подложив под голову руки, и, глядя в потолок, молча курил.
Мнения сразу же разделились. Одни говорили, что пожертвовать собой человек может только в том случае, когда он ясно видит перед собой цель, во имя которой отдаёт свою жизнь. Другие утверждали, что самопожертвование — это результат эмоционального потрясения, экстаза, что пожертвовать собой можно не по расчёту, а только по вдохновению. Особо горячо защищал вторую точку зрения лохматый чёрный геофизик — молодой парень лет двадцати пяти с бледным, худым лицом и большими голубовато-серыми глазами.
Угрюмый геолог (его фамилия была Тарьянов) поначалу, казалось бы, совсем не интересовался нашим разговором. Но потом, когда страсти разгорелись и лохматый геофизик в пылу полемики выскочил на середину комнаты и, размахивая руками, стал о чём-то нечленораздельно кричать, Тарьянов сел на своей койке и, подняв руку, как школьник на уроке, тихо сказал:
— Одну минуту…
Мы все с интересом повернулись к нему.
— Я не буду спорить ни с кем из вас. Я просто хочу рассказать вам одну историю, которая, как мне кажется, имеет некоторое отношение к предмету вашего сегодняшнего разговора.
Тарьянов взял свою потрёпанную полевую сумку и вытащил из неё сильно помятую тетрадь.
— Два года назад во время больших осенних дождей в тайге пропал без вести поисковый отряд геологов. Их искали до самой зимы, но не нашли. Весной, когда сошёл снег, эвенки-оленеводы случайно наткнулись на последнюю стоянку этого отряда. А в десяти шагах от шалаша лежал человек. Это был начальник отряда, геолог Костя Сабинин, тот самый Сабинин, который открыл Заполярный алмазоносный район… Костя Сабинин был человеком редкой души — прямой, честный, открытый, замечательный товарищ, верный друг, способный геолог, умница. Я с ним работал когда-то. Он и сейчас как живой стоит у меня перед глазами — высокий, широкоплечий, добродушный, с карими весёлыми глазами, со светлой курчавой бородой… Эвенки нашли на груди у Сабинина пакет, в который была вложена карта открытого им месторождения и пачка исписанных листов бумаги — письмо Сабинина к жене. Письмо отослали в Москву, а карту дали на проверку геологам, которые подтвердили на следующий год высокое содержание алмазов в открытой отрядом Сабинина кимберлитовой трубке. Перед отправкой кто-то перепечатал Костино письмо на машинке. Эта копия долго ходила по якутским разведочным партиям. Некоторые места геологи читали запоем, как молитву. Потом письмо попало ко мне, и я переписал его. Костя писал письмо жене долго — несколько месяцев. Это было последнее, непрерывное, бесконечное письмо. Вот что было в нём написано:
«…У вас ещё вечер, а у нас уже утро, вы ещё слушаете по радио лёгкую музыку, а у нас уже поют петухи, и мы встаём рано-рано, чтобы успеть на аэродром к отлетающему в далёкую северную партию самолёту. Когда ты ляжешь в кровать и начнёшь засыпать, мы уже поднимемся в воздух. Ты будешь видеть хорошие, светлые сны, а мы, прижавшись друг к другу меховыми куртками, будем смотреть в маленькие круглые окна — иллюминаторы на редкие клочковатые облака, молчаливой серой стаей проносящиеся над крыльями нашего самолёта. В твоей тёплой, уютной комнате розовым светом горит настольная лампа, а из стеклянной кабины нашего самолёта уже видны первые багровые сполохи северного сияния…
Вера, дорогая! Как мы далеко сейчас друг от друга! Я знаю, что ты волнуешься за меня, за мою беспокойную, бродячую жизнь. Мы мало бываем вместе, и ты больше помнишь меня на подножке вагона или в дверях самолёта, всегда уходящего, улетающего от тебя.
Мне очень хочется сделать для тебя что-нибудь хорошее и доброе именно сейчас, когда ты спишь в далёкой Москве, а я лечу с молчаливыми геологами к побережью Ледовитого океана. Мне хочется, чтобы тебе приснился яркий, солнечный день в весёлом южном городе. Это было пять лет назад. В тот день мы решили, что навсегда будем вместе.
И тогда же я сказал тебе, что хочу сделать в жизни что-нибудь очень большое, очень полезное и нужное для моей Родины. И тогда ты сказала, что разлука всю жизнь будет спутницей нашей любви. Помнишь, мы долго молчали после этих слов. Мы знали, что это правда, но тогда наша любовь была сильнее правды.
И вот прошло пять лет. Пять лет я скитаюсь по Северу. Я ищу то большое и нужное, о чём говорил тебе в тёплом южном городе, то, что мы называем холодным и чужим словом «полезное ископаемое», но чему мы отдаём все силы, все мечты, весь жар души.
Вера, родная, мы так редко видимся с тобой! И каждый раз при расставании мы поднимаем стаканы за годы странствий и минуты встреч. Мы знаем, что эти минуты стоят долгой жизни рядом друг с другом. Мы знаем, что годы разлуки не страшны нам. Мы верим в это.
…Когда ты проснёшься, мы уже приземлимся на жёлтую отмель бурной таёжной реки. Место нашей посадки будет всего в четырёх километрах от Северного Полярного круга. И когда ты встанешь, будешь умываться и причёсываться, мы, проводив улетевший на юг самолёт, уже пересечём черту Полярного круга. Нагруженные тяжёлыми рюкзаками, мы пойдём дальше, на север. Наши геологические молотки будут стучать по выходам древних кристаллических пород, мы будем вгрызаться кайлами и лопатами в вечную мерзлоту, будем засыпать по вечерам среди болот и топей под холодными полярными звёздами и думать о тех, кто ждёт нас на Большой земле.
Через много-много дней мы снова выйдем из тайги — бородатые, грязные, уставшие. Нас будет ждать самолёт. Мы вернёмся с победой — я в этом уверен. Когда мы снова поднимемся в воздух, я буду смотреть в окно и думать о тебе.
Но это будет ещё очень и очень не скоро. А пока… пока зажмурься и жди. И верь в нашу победу.
…Верочка, здравствуй! Не сердись на меня, но получилось так, что письмо, написанное в самолёте, я не отправил с лётчиками обратно. Мы неудачно приземлились — пришлось перетаскивать грузы на берег по пояс в воде. В этой суматохе я и забыл передать лётчикам письмо, чтобы они опустили его в почтовый ящик на центральной базе экспедиции. Оно осталось со мной, и вот уже вторую неделю я ношу его по тайге, думая о том, что оно дошло до тебя и что ты уже прочитала его.
Я нашёл его вчера среди карт и теперь не знаю, когда оно попадёт к тебе. Но, несмотря на это, я всё же пишу тебе, — наверное, по привычке. Как мы живём? Тебе, наверное, не очень-то интересно знать это — десятки моих северных писем лежат на твоём туалете в резной перламутровой шкатулке. И все они написаны из тайги, от костра и полны описаний нашей во все годы одинаковой бродячей геологической жизни.
Я и сейчас сижу у костра и, разложив на коленях помятый лист, царапаю карандашом по бумаге. Все уже спят, я сижу один, кругом на тысячи километров тайга и темнота, и наш костёр затерялся в ней, как маленькая светлая песчинка в огромном океане ночи.
Я сижу теперь так очень часто. Ребята ругаются, просят ложиться, а потом залезают в спальные мешки и оставляют меня один на один с костром. Я сижу, смотрю на пламя, на синие языки углей, на улетающие вверх искры, и мне почему-то всегда в такие минуты вспоминаются слова нашей старой геологической песни:
…Здравствуй, Верочка, милая! Снова привал, снова ночь и костёр, и мне снова захотелось поговорить с тобой. Пожалуй, это письмо я привезу тебе зимой сам — раньше оно не дойдёт до тебя.
Когда я приеду, я не буду ничего тебе рассказывать. Я молча войду в твою комнату, поставлю на пол рюкзак и отдам тебе это письмо. Ты будешь читать его, а я буду сидеть напротив и смотреть на тебя, на твоё лицо, на твои волосы, на твои руки. Ты прочтёшь письмо, всё поймёшь, и мы больше не будем вспоминать обо мне. Мы будем говорить только о тебе — о твоей жизни, о твоих делах, о твоих заботах.
Поэтому я пишу тебе сейчас обо всём — о нашей работе, о наших невзгодах и разочарованиях, о наших маленьких радостях.
Мы ищем здесь, за Полярным кругом, кимберлитовую алмазную трубку. Что это такое, ты знаешь по моим старым рассказам. Я могу добавить только, что без неё нам нельзя возвращаться на центральную базу экспедиции. Мы не можем не найти её. К этому подготовлено всё: определён приблизительный район, выработана поисковая методика. Мы не имеем права не открыть трубку: потрачено слишком много времени, сил и средств на подготовительные работы.
Трубка окружена геологами со всех сторон, ей некуда деваться. От нас требуется только одно — нащупать трубку, взять из неё образцы и нанести контуры месторождения на карту. По нашим следам пойдут строители. Они заложат на трубке рудник и посёлок. И это должно быть сделано не позже будущего лета, — значит, этой осенью мы не можем вернуться на центральную базу с пустыми руками. Мы знаем, что где-то далеко на юге вышли на поиски кимберлита ещё несколько разведочных отрядов. Это придаёт нам сил, — естественно, хочется быть первыми.
Мы начали работать с опозданием: в этом году в Якутии лето было дождливое, разлив затянулся, и только в конце июля сошла большая вода, и удалось вылететь с центральной базы к месту поисков. Сейчас здесь последние дни позднего бабьего лета. Стоит теплынь. Солнце печёт болота и мари, воздух до дурноты насыщен пряными таёжными испарениями. Но уже чувствуется приближение короткой полярной осени: побурела хвоя на лиственницах, по утрам кусты багульника серебрятся лёгким инеем, печально опускают вниз свои ветки чахлые лиственные деревья. Ещё одна осенняя примета: пропадают постепенно комары. Их отсутствие старается возместить мошкара. Гнус прямо-таки свирепствует — у меня опухли руки и разодрано всё лицо.
«Пьяная» якутская тайга становится ещё пьянее. Помнишь, я тебе как-то рассказывал, что деревья в якутском Заполярье растут не прямо, а вкривь и вкось. Это оттого, что здесь очень сильные зимние морозы, от которых древесину перекручивает так сильно, что тайга и впрямь похожа на подгулявшую компанию. Многострадальные якутские деревья очень остро чувствуют снижение температуры и первыми начинают реагировать на приближающиеся холода, сгибаясь и наклоняясь к земле.
Уже совсем потух костёр. Я так увлёкся, что забыл подложить в него веток. Ну, спи, Верок! Счастливых тебе снов…
Я совсем забыл представить тебе членов нашего отряда. Всего нас четверо. Сначала расскажу о Сергее, нашем завхозе, поваре, рабочем, хозяйственнике, — одним словом, мы называем его «оргсектор». Сергей — старый таёжник. Он самый старший из нас и самый опытный. У него полярный стаж даже на два года больше, чем у меня, и по имени я зову его только на правах начальника отряда. Он ростом невысок, кряжист, лицо всегда задумчивое, хмурое, словно он замышляет что-то серьёзное. Сергей всё умеет. Кажется, нет такого ремесла, которому он не обучен. Он и плот может срубить, и обед сварить, и хорошее зимовье поставить, и в геологии разбирается неплохо. Словом, без него мы как без рук.
Вообще у нас в тайге роль рабочего в поисковом отряде особенно велика. Часто бывает так, что с молодым, ещё недостаточно опытным геологом работает старый рабочий-таёжник. В таких случаях он выполняет обязанности своеобразной «няньки», или, вернее сказать, «дядьки» при геологе. Такие отношения со стороны всегда очень трогательно выглядят. Я пишу об этом потому, что наблюдаю подобную ситуацию каждый день. Ведь два других члена нашего отряда — Герман и Таня — совсем ещё зелёные юнцы. Юнцы, конечно, довольно относительные. Герман уже два года как окончил техникум, а Таня — третий полевой сезон после институтской скамьи вместе с геологами нашей экспедиции «охотится» за неуловимыми кимберлитами. Но для полярной тайги это пустяковый стаж. И Сергей всячески заботится о них, наставляет, учит таёжному уму-разуму.
Ох и засиделся же я, Веруня! Пора ложиться. Завтра рано вставать. Спокойной ночи…
Начали работать на ручье, на который я возлагаю большие надежды. Это вообще-то не ручей, а самая настоящая река — ширина метров двадцать, глубина метра три, но мы зовём её по-таёжному — ручей. (Здесь реками величают только такие гиганты, как Лена, Вилюй.)
Берём пробы и шлихи, промываем их, сушим, исследуем.
Пока всё идёт хорошо, только вот погода начинает портиться. Сильно туманит, солнца не видно почти совсем, изредка моросит мелкий дождик. Одежда наша, конечно, не просыхает.
Сегодня Сергей учил Германа разводить костёр — Герман сегодня дежурный. Он разложил огромный неуютный кострище. Сергей не выдержал и сказал в сердцах:
— Дура, тайгу спалишь!
Герман обиделся, снял очки, долго протирал их, но так ничего и не сказал. Вообще он добрейшая душа, этот Герман. Таня говорит, что он похож на доктора Айболита, и всё время так и зовёт его. (По-моему, Герман неравнодушен к Тане, а она, видя это, подшучивает над ним.)
Герман утверждает, что ручей, на котором мы работаем, безымянный, и предлагает назвать его по имени начальника отряда, то есть «ручьём Сабинина». Я по праву старшего дал самоотвод и предложил назвать его «ручьём Веры» — ручьём веры в наше общее дело, в наш успех. Ребята помолчали и согласились. Конечно, они поняли, что я имел в виду и тебя. Один только Сергей сказал, что все это глупости.
Таня и Герман тут же написали заявку в геодезическое управление, и с января будущего года на всех картах Якутии должна появиться новая река.
Мы всё время двигаемся по берегам — я справа, а Таня с Германом по левому. Сергей же, связав наши резиновые лодки, перегоняет их к месту намеченного на карте привала и, поджидая нас, ставит палатки, варит обед и вообще ведёт хозяйство.
…Что-то скучно и тоскливо на душе. Всё-таки я люблю тебя, Вера, какой-то ненормальной, сумасшедшей любовью. Я совершенно не могу без тебя, и, если бы не это случайное обстоятельство — неотправленное письмо, я бы не знал, куда девать себя после работы. Ребята по-разному относятся к тому, что я пишу тебе почти каждый вечер: Таня как женщина одобряет, Герман молчит. Для него всё, что бы я ни делал, хорошо. Сергей, конечно, в душе презирает меня. Он закоренелый холостяк. По его словам, «баба — самая липучая болячка на свете». Но я-то знаю, в чём тут дело. Когда-то, в молодости, у Сергея была неразделённая любовь. Он долго боролся за своё чувство, но, как говорится, насильно мил не будешь. И вот Сергей уехал на Север, ушёл в тайгу, но от самого себя, наверное, уйти не так-то легко…
По ночам, сидя у костра, я слышу, как из тайги доносится хриплый и короткий лосиный рёв — началось время осенних боёв между быками. Иногда днём нам встречается пара сохатых: весь израненный, иссечённый рогами лось, гордо подняв ветвистую голову, идёт за лосихой. И его счастье понятно — оно досталось в борьбе.
Верочка! Радость! Вчера в низкорослой лиственничной роще Сергей нашёл обломок кимберлита. Да, да, это настоящий кимберлит! В нём совершенно отчётливо проступают зёрна пиропов и ильменитов. По обоим берегам ручья мы заложили несколько шурфов и теперь яростно долбим кирками и лопатами землю. Писать некогда. Спим всего по три-четыре часа — остальное время уходит на проходку шурфов.
Несколько дней не писал тебе. Страшно уставал. Мы пробили уже около двадцати шурфов — кимберлита нигде нет. Страшное разочарование. Таня плачет, у Германа глаза тоже на мокром месте. Один Сергей ругается и продолжает сражаться с вечной мерзлотой. Он почти совсем не спит.
Заметно похолодало — всё-таки уже сентябрь. Но мы этого не замечаем. Герман и Сергей работают в одних майках. Мёрзлая почва поддаётся с трудом — приходится жечь в шурфах костры. Одолевают грунтовые воды — иногда несколько часов приходится стоять по колено в жидкой ледяной грязище. Вылезаем из шурфов мокрые, чёрные, запарившиеся, лохматые, бородатые, — словом, болотные черти. Таня работает наравне со всеми. Бедняжка — ей огромных трудов стоит содержать себя в относительной чистоте.
Проклятые кимберлиты! Их всё нету. Мы уже прошли всю растительную подушку, все рыхлые наносы, а коренной алмазной породы так и не встретили. Завтра переносим лагерь вверх по ручью.
Верочка, Веруша, Веруля! Победа!
Вчера мы начали вместе с Таней копать шурф на новом месте и сразу же нашли голубую землю! Прошли всего немногим более метра и вынули кусок серовато-синей глины, потом ещё и ещё!.. На глубине двух метров глина стала твёрдой и перешла в почти скальную породу. Сергей и Герман начали рыть рядом с нами, да так яростно, что через два часа обогнали нас. У них тоже сплошь шла голубая земля. И вот Герман в одном из кусков породы находит вкрапление — маленький невзрачный кристаллик алмаза…
У нас ликование! Даже Сергей позволил себе роскошь — улыбнулся. По случаю победы был устроен пир — мы сварили сразу весь компот, а Сергей ухитрился сделать из рыбных и овощных консервов великолепный винегрет. Было роздано по кружке спирта из неприкосновенного запаса, и мы выпили за будущую трубку и за будущий алмазный рудник на том месте, где пока стоят только наши маленькие, сморщенные от дождя палатки.
Герман сразу же опьянел и перешёл на торжественно-высокопарный стиль. Встав у костра, он заявил, что отныне считает свою жизнь прожитой не зря, так как принимал участие в полезном для человечества открытии.
Таня засмеялась, а Сергей насупился, взял кайло и ушёл добивать шурфы. Да, всё-таки Герман и Таня совсем ещё дети. Им ведь вдвоём нет и пятидесяти. Большие, взрослые, мужественные дети.
…Итак, трубка найдена! Три дня назад мы рылись на самом её краю, сегодня же оконтурили и нанесли на карту всё месторождение. Представь себе, Вера, мы находимся на поверхности огромного вулканического жерла, отвесно уходящего вниз на глубину нескольких километров, и там, в глубине, алмазы. Мы спим, едим и ходим по кратеру гигантского, застывшего несколько миллионов лет назад гейзера.
Вера! Ты помнишь тот солнечный день в весёлом южном городе, когда мы встретились с тобой и поняли, что не можем друг без друга? Тогда я сказал тебе, что хочу сделать в жизни что-нибудь очень большое, что-нибудь очень полезное и нужное.
И тогда же ты ответила мне, что, хотя именно за это и любишь меня, — разлука всю жизнь будет спутницей нашей любви.
Теперь разлуке конец! Той старой разлуки — месяцами — теперь больше не будет.
Вера, я нашёл то, что искал. И дело здесь не только в алмазах. Ты знаешь, я не шёл по жизни лёгкими путями. Я всегда говорил, что настоящая жизнь — это борьба, это преодоление, это сладостное упоение победой после сурового испытания сил.
В глухой якутской тайге, в бродяжничестве по безлюдным рекам я искал своё счастье. Оно пахнет дымом таёжных костров, его лицо обветрено ураганами, прилетевшими из неведомых земель, его ноги сбиты о камни древних горных стран, на развалинах которых живут ещё не разгаданные геологические тайны. Моё счастье подходит не для всех. Оно трудно. Оно режет плечо. Но ты знаешь — я не привык ходить по жизни с пустым рюкзаком.
И ещё моё счастье — это ты. Я знаю, что из трудных походов и далёких скитаний я вернусь к тебе, в твою комнату, освещённую мягким розовым светом. И я всегда иду к тебе, на твой огонёк, через моря и горы, через леса и реки, и за минуту, проведённую с тобой, я готов идти через всё это века и годы…
Верка, милая! Всё, что искали, найдено, всё, что задумано, исполнилось! Теперь обратно. Настроение у всех отличное. Особенно Герман доволен. Он о чём-то подолгу шепчется с Таней. Сергей, как всегда, угрюм. Его, кажется, ничто не может вывести из равновесия, из постоянных мрачных мыслей.
Домой, домой, домой! Скоро сбудется всё то, о чём загадывали мы ещё прошлой зимой. Я возьму отпуск, мы поедем на юг, в наш весёлый и тёплый, в наш счастливый и солнечный город. Мы ничего не будем делать, а будем только загорать, валяться на песке, плавать в море и гулять по твоим любимым кипарисовым аллеям…»
Тарьянов прервал чтение, отложил тетрадь в сторону и стал закуривать. Мы молча сидели на краях и смотрели, как доставал Тарьянов папиросу, спички, как разминал табак, прикуривал, как выпустил первое кольцо голубоватого дымка и как оно, постепенно растворяясь в воздухе, поплыло к открытой форточке, в которой уже брезжил ранний полярный рассвет.
— А что было дальше? — не выдержав, спросил лохматый геофизик.
— Да, что же было дальше? — услышали мы глухой голос радиста Ивана Семёновича.
Он сидел на своей высокой табуретке, напряжённо подавшись вперёд. Его наушники лежали на столе, в них давно уже что-то попискивало, на одном из металлических ящиков мигал зелёный глаз сигнальной лампы — кто-то вызывал посёлок, но Иван Семёнович ничего не замечал.
Тарьянов стряхнул пепел в консервную банку, угрюмо оглядел всех и снова взял письмо.
«…Добрый день, Вера. Был большой перерыв в нашей «переписке». Случилось огромное, непоправимое несчастье. Вот уж действительно, от радости до беды только один шаг.
Мы нанесли на карту подробный план месторождения, набили кимберлитами несколько рюкзаков и стали сплавляться вниз по «ручью Веры». Последний лагерь разбили в полутора километрах от места впадения ручья в основное русло. Отсюда нам нужно было проплыть до песчаной косы — места встречи с самолётом, около двухсот километров.
Ничего не подозревая, не догадываясь о приближающейся беде, мы поставили на берегу «ручья Веры» палатки, вытащили на берег лодки, поужинали и легли спать. Погода в тот вечер была обыкновенной: как всегда, туманилась река, слегка морозило. Мы сильно устали накануне и не стали перетаскивать из лодок в палатки ящики с консервами, рацию и рюкзаки с кимберлитами. Безусловно, это была наша ошибка, и в первую очередь моя как начальника отряда.
Усталость была причиной и того, что никто из нас не услышал, как примерно часов в двенадцать начался свирепый осенний ливень. Мы сытно поели, настроение у всех было хорошее: трубка найдена, возвращаемся с победой, палатки наши стояли под корневищем упавшего дерева, и поэтому падающие сверху потоки воды не разбудили нас.
Ливень начался часов в двенадцать и продолжался всю ночь. Мы спали — добротные стены палаток не пропустили ни одной капли.
Первым проснулся Сергей. Было шесть утра. Услышав шум, Сергей принял его за порывы ветра и хотел снова уснуть, но тут он понял: дождь! Он поднял всех нас. Из палаток нельзя было высунуть и носу. Мы сидели, съёжившись от холода, и смотрели сквозь шнуровку на сплошную стену воды, падавшую перед нами. Ты даже не представляешь себе, что это такое! Никакие тропические ливни не идут в сравнение с осенним северным дождём. Казалось, что все льды и снега Ледовитого океана превратились в облака и выпали дождём над нашими головами.
— Лодки! — вдруг закричал Сергей.
Мы посмотрели на берег — он был пуст. На том месте, где были привязаны наши лодки, глухо ворочался и плескался вышедший из берегов ручей. Это уже был не ручей, а бурная горная река. По ней стремительно неслись сломанные ураганом деревья.
Неведомая сила швырнула нас из палаток. Не сговариваясь, сонные и полураздетые, бросились мы под проливным дождём вниз по ручью. Может быть, лодки ещё не успело вынести в главное русло?
Это была ужасная пытка. Ледяная грязь сводила ноги судорогами. Я приказал Тане вернуться, но она бежала вместе со всеми.
В устье ручья громоздился завал. С каждой минутой река приносила всё новые и новые стволы и сучья, и они, не находя выхода, яростно лезли друг на друга.
— Смотри, лодка! — схватил меня за руку Сергей.
Внутри завала что-то желтело. Это была одна из наших надувных «резинок». Это были консервы, рация, кимберлиты — это было наше спасение. Но как достать её?
Пока я думал, Сергей (простить себе не могу!) вскочил на завал и, балансируя на брёвнах, полез к лодке. И тут-то и произошло непоправимое. Деревья, словно ожидавшие, что кто-то подтолкнёт их и поможет выйти из тесного устья в главное русло, рассыпались, и весь завал, увлекаемый освобождённой водой, с грохотом и рёвом устремился в широкое русло бешено мчащейся большой реки. Последнее, что мы видели, — это руку Сергея, пытавшуюся схватиться за бревно. Но на это место обрушилось сверху несколько толстых стволов, и всё унесло в главное русло.
Сейчас, несколько дней спустя, я могу писать спокойно, вспоминая подробности. Но тогда мы оцепенели от ужаса. Страшно закричали Таня и Герман, что-то оборвалось у меня внутри. Мы были потрясены.
Мы бросились было в воду, но что мы могли сделать?! По реке неслись деревья, вода была ледяная, — в лучшем случае мы проплыли бы метров десять, пятнадцать, а потом сами пошли на дно от судорог или бы нас утопили деревья.
Потом я вспомнил о палатках, и мы побрели назад. Вода уже подбиралась к палаткам, и они вот-вот готовы были сорваться. Мы взяли спальные мешки, одежду, две винтовки, оказавшиеся не в лодке. Мы могли, конечно, спасти и кое-что из вещей, — например, топор, который сейчас крайне необходим, — но трагическая гибель Сергея словно лишила нас всех разума. Только часа через два, немного опомнившись от потрясения, мы поняли серьёзность нашего положения. Мы остались втроём в глухой якутской тайге. Ни топора, ни карт, ни компаса — всё унесла вода.
Дождь продолжал лить. Он немного ослаб, но по-прежнему потоки воды устремлялись с неба на землю. Мы ждали целые сутки — ливень не прекращался. Тогда решили идти. Мы взяли палатки, спальные мешки, консервы, ружья, патроны и двинулись в путь.
С первых же шагов мы поняли, что до места встречи с самолётом — большой песчаной косы — нам не дойти. Река разлилась в обе стороны на несколько километров (и в этом-то и заключается главное пакостное свойство якутских рек — при дождях и ливнях, вбирая в себя воду с огромных площадей, они обладают способностью мгновенно выходить из берегов и затоплять колоссальные территории). Плыть по разливу было бессмысленно: местами вода неслась с большой скоростью, образуя воронки и завалы, местами же стояла неподвижно, как в заводи. Кроме того, нам было нечем и почти не из чего делать плот: деревья вокруг стояли в воде.
Идти до косы пешком тоже представлялось несбыточной фантазией. Нужно было всё время забирать в сторону, обходя разлив. Это удлиняло путь раз в двадцать.
В конце концов мы остановились на первом варианте. С трудом наломали каких-то мокрых прутьев, разорвали одну палатку, связали что-то похожее на дно старой плетёной корзинки и поплыли, отталкиваясь палками от вязкого дна. Это была сплошная пытка. Когда я привезу тебе письмо и ты будешь читать его, ты даже не сможешь представить себе и одной тысячной доли наших мучений.
Весь первый день мы «подгребали» к основному руслу. Ночевали на воде. На второй день нас понесло. Всё время приходилось остерегаться столкновений с большими деревьями, плывшими по реке, — вернее, с их корневищами. Наш утлый плот они могли бы перевернуть в два счёта. Сначала мы хотели укрупнить наш «дредноут» за счёт корневищ, но этого нельзя было сделать из-за завалов. Они стали встречаться через каждые два-три километра. Мы перелезали через них, проводя плот низом. Конечно, о том, чтобы управлять таким тяжёлым плотом, нечего было и думать.
Подошла вторая ночь. Дождь не прекращался ни на минуту. Одежда на нас расползалась. Сражаться ночью с завалами, в кромешной темноте было немыслимо. Это значило бы идти на верную гибель. Мы стали отчаянно выгребать с главного русла на разлив. И здесь-то на нас и налетела огромная коряга — наш ветхий плотишко рассыпался на куски.
Не знаю, как мы не утонули тогда. Хорошо, что коряга зацепилась ветками за затопленный берег, и мы сумели кое-как выплыть на место, где течение было потише. Я помогал Тане — она совершенно выбилась из сил. Герман плыл с рюкзаком, в котором были консервы (просто не представляю, как он не утопил всё это).
Я уже не помню, как мы добрались до отмели. Представляешь, Вера, мы стояли по пояс в ледяной воде (ведь уже конец сентября), вокруг была ночь, и мы совершенно не знали, куда идти. Нас трясло как в лихорадке — такого я ещё не испытывал. Должен отметить, что Герман и Таня вели себя героически. Ни разу никто из них не пожаловался. Только однажды, во время очень сильной судороги, Таня так вскрикнула, что у меня чуть не остановилось сердце. Бедная девчушка! Какие страдания ей приходится переносить…
Потом мы пошли по шуму реки, стараясь двигаться всё время так, чтобы шум был за спиной. Брели всю ночь по колено, а иногда и по пояс в воде. Судороги нестерпимо мучили всех. К утру наконец выбрались на какое-то полужидкое болото. Это было счастье! Мы ничком повалились на сырой мох и пролежали так минут двадцать. Потом я поднял Таню и Германа. Пошли искать «сухое» место. Слово «сухое» я беру в кавычки, потому что найти что-нибудь сухое в радиусе нескольких десятков километров вокруг нас казалось совершенно невозможным.
Но судьба сжалилась всё-таки над нами. Ей, наверное, показалось уже просто неприличным подвергать нас столь жестоким пыткам так долго. Мы почувствовали, что поднимаемся вверх, — это начинался водораздел. Мы прошли ещё немного и наткнулись на овраг, на одном из склонов которого лежало несколько деревьев, образуя естественный навес. Это было наше спасение.
Смертельно хотелось спать (мы были на ногах третью ночь подряд), не чувствовали ни рук, ни ног — одна сплошная ноющая боль. Кости ломило от сырости. Хотелось лечь, забыться и наплевать на всё. Но это была бы гибель. Я приказал ребятам устраивать костёр.
Костёр еле-еле разожгли, — как не хватало нам Сергея с его таёжной сноровкой! Стали сушить вещи. Среди продуктов оказались две банки консервированного спирта. Это спасло нас от неминуемого воспаления лёгких. Мы разделись, развесили вокруг огня всё барахло и стали растирать друг друга разведённым спиртом. Таня сначала не хотела раздеваться — пришлось срывать с неё мокрое тряпьё чуть ли не силой. Германа я заставил отвернуться, а сам, на правах старшего, растёр её от пяток до макушки, потом завернул в палатку и посадил к огню.
Потом мы выпили по кружке разведённого спирта (боюсь, что кто-нибудь из ребят всё-таки заболеет) и стали сушить патроны. Всего у нас девятнадцать патронов, семнадцать банок консервов, одно ружьё (второе решили выкинуть), три спальных мешка и палатка. Ну что ж, не так уж и плохо.
Вот так-то, Веруха. Чувствуешь, в какой переплёт попал твой муженёк? Сейчас я пишу тебе, сидя всё в том же овраге у костра. Мы немного очухались, натянули палатку возле самого огня, в которой в двух спальных мешках спит Таня, — её сильно знобит.
Я пишу тебе так подробно обо всём, чтобы хоть как-нибудь рассеяться и отогнать мрачные мысли, которые лезут в голову. Ведь мы ещё не решили, как будем добираться до самолёта, — пешком или снова вплавь (на второе, я думаю, больше никто не согласится). А зима уже на носу, и не какая-нибудь зима, а якутская. И девятнадцать патронов, и полтора десятка консервных банок — плохая защита от неё.
Пришёл Герман — он ходил на разведку. Дождь ещё идёт, но уже слабее. Герман говорит, что мы попали на одну из сопок, которые сплошной грядой тянутся по левобережью реки. Отсюда до главного русла километров пятнадцать — то расстояние, которое мы прошли ночью по разливу. Дойти по левому берегу до места встречи с самолётом, конечно, не удастся. Все пади и долины между сопками залиты водой. Кроме того, без карты мы не найдём это место — весь же рельеф теперь изменился от этого проклятого наводнения, все косы затоплены и скрыты под водой. И изменить место встречи с самолётом нельзя — рацию унесло. Как быть?
Решаем положиться на истину, не раз уже выручавшую русского человека из всяческих бед: утро вечера мудрёнее. Ложимся спать. Завтра, реально обсудив все «за» и «против», примем решение. Спокойной ночи, Верушка! Когда будем вместе читать моё письмо, я всё-таки вспомню этот вечер. Его нельзя будет не вспомнить…
Пишу на привале. Мы идём по тайге. Вчера утром решили, что добраться до встречи с самолётом нет никакой возможности, а ждать машину в двухстах километрах от косы нелепо. Река как средство передвижения вообще отпала: во-первых, плыть по ней нельзя; во-вторых, она делает огромную петлю — в несколько сот километров, так что морозы могут застать нас среди глухой тайги. Конечно, нас будут искать. За нами пошлют самолёты, даже если будет и не такой дождь. Но ведь всё может случиться — мы можем разминуться с лётчиками. А потом самолёт может и не долететь до этих мест, может потерпеть аварию во время осенних воздушных бурь, — мало ли на что способен якутский климат? Но если даже и долетит, как он будет искать нас в тайге? Находиться всё время на плоту на главном русле невозможно. Да и смогут ли лётчики отклоняться в сторону от места условленной встречи? От косы им надо будет сразу поворачивать назад — никакого бензина не хватит отклоняться в стороны.
Словом, мы решили, что, пока есть консервы, патроны и силы, надо самим попробовать выйти из тайги. Хуже всего сидеть и ждать. В нашем положении лучше всего надеяться только на себя. Может быть, мы ошибаемся, но больше оставаться в неизвестности нет никаких сил.
План наш прост: идти всё время на юг, пересекая водораздел, вокруг которого река делает петлю. Будем срезать угол. Думаю, что до первых больших холодов успеем выбраться.
Ребята мои молодцом, хотя у Германа, по-моему, не спадает температура после ночного купания. Таня ужасно подавлена всем происшедшим, но не подаёт виду, держится хорошо, смеётся, шутит.
Здравствуй, Веруля! Мы всё идём таёжной целиной. Тайга стара, трухлява, много мхов и лишайников. Холода с каждым днём всё сильнее, но снег ещё не выпадал ни разу. Брезентовые куртки греют плохо, пища скудная. Всё время чувствуем голод. Сегодня я впервые усомнился в нашем удачном финише: разжигая костёр, потратили целых три спички, а осталось меньше коробка, да и то все мокрые. А идти ещё неизвестно сколько. Охочусь мало: крупной дичи нет, а на мелочь не хочется тратить патроны. Пока есть консервы, удерживаю себя от выстрелов по птицам. Конечно, самое лучшее в нашем положении — это убить сохатого. Но они почему-то совсем не встречаются нам.
Рацион наш такой: полбанки консервов в день на троих и бесконечный кипяток. Ещё собираем ягоды, но они абсолютно безвкусны, а сил на сборы требуют немало. Много спим, почти не разговариваем. Ребятишки мои что-то приуныли. Надо их будет чем-нибудь развеселить. До свидания, Верок. Счастливых тебе снов!
Прочь, меланхолия! Сегодня перечитал то, что написал вчера, и стало стыдно. Дела наши идут отлично. Сегодня я убил на озере утёнка с перебитым крылом. Видно, его оставили здесь зимовать товарищи по стае, а сами улетели на юг. Сварили бульон, а самого утёнка съели целиком — позволили себе такую роскошь. Герман поймал двух рыбёшек — тоже съели. Силы восстановлены сразу на несколько дней. Эх, остаться бы на этом озере, срубить шалаш!.. Но зима страшит меня: мы все очень легко одеты, и по ночам стынут ноги.
Путь наш нелёгок — пересекаем множество долин и распадков. Сил тратим много, а харчи скудные. Идём молча, как механизмы, без слов, без мыслей.
Кажется, мы всё-таки хватим зимы: по утрам под ногами хрустит тонкий лёд. Ночью, наверное, уже около минус десяти — двенадцати градусов. Серьёзно беспокоит меня Герман: у него сильный жар. Температуру смерить нечем, но парень заметно страдает. Таня ухаживает за ним.
Консервов осталось всего одиннадцать банок. Вчера я, правда, двумя выстрелами, убил маленькую таёжную пичугу. Охотиться трудно: отсыревшие патроны часто дают осечку, а дичь не любит подолгу позировать перед ружьём…
Сегодня новая беда. Спускались с сопки по длинной каменной осыпи, и Герман упал, сильно вывихнув ногу. Подняться сразу он не смог, и мы с Таней, поддерживая с двух сторон, медленно свели его вниз.
Заночевали раньше — у Германа опухла нога. Я сделал ему на ночь тёплый компресс. Слышали шум самолёта, я стрелял — всё напрасно… Опять убил птицу, но потратил на это дело уже целых три патрона. Консервы (их осталось по три банки на нос) пока не трогаем — это наш НЗ. Эх, встретить бы сохатого! Тайга-то словно вымерла…
Герману сделали палку. Он сильно хромает, но не отстаёт. Таня, глядя на него, украдкой вытирает слёзы. Замечательная она всё-таки девушка!
Сегодня ночью Германа так трясло, так у него стучали зубы, что мы не могли уснуть. Таня вылезла из своего спального мешка, легла в мешок к Герману и согрела его. Он успокоился и заснул. Я боялся, что Таня тоже заболеет, но всё обошлось благополучно.
Герман идёт с большим трудом — опухоль на ноге увеличилась. Наверное, общий воспалительный процесс мешает ей пройти быстро. Всю поклажу Германа я взял себе, но всё равно прошли за день километра три-четыре… Опять остановились на привал в полдень — Германа сильно трясло. Я разрешил ему открыть банку консервов из «неприкосновенного запаса», он отказался.
Видели самолёт. Я два раза стрелял, но лётчики не услышали. Осталось семь патронов. Когда вечером сидели у костра, полетели белые «мухи» — выпал первый снег. У Тани на глазах заискрились слёзы. Герман попросил у меня зачем-то карту трубки. Я дал ему карту, он долго её рассматривал, разложив на дрожащих коленях, потом вздохнул и вернул обратно.
Мы понуро сидим сейчас возле потухающего костра. На душе так тяжело, что я даже не могу придумать ничего такого, чем можно было бы утешить ребят.
И ещё одно. Никаких признаков того, что мы приближаемся к реке, я не замечаю. Это очень странно. Даже если учитывать, что мы потеряли почти два дня из-за ноги Германа, и то давно бы уже пора начаться понижению. Герман (вечером он чувствует себя лучше) тоже спросил меня об этом. Я ответил что-то неопределённое…
С утра Герман совершенно не может идти. Даже с палкой. Он оцарапал ногу, и на месте опухоли началось нагноение. До полудня стояли на месте — я делал Герману костыль. Снова идёт снег. Жёлто-рыжая тайга одевается в новые краски. Ягоды уже совсем не попадаются, даже кочки болотной травы стали какие-то менее лохматые. Жизнь в тайге постепенно умирает…
Сначала с костылём Герман пошёл быстрее, но потом стал отставать. Его сильно качало, он несколько раз упал. Снова остановились на привал раньше срока. Я перетащил Германа к палатке на руках. Он потерял сознание. У него начался бред. Таня плачет. И всё нет реки…
Думаю, что завтра мы совсем не сможем отправиться в путь, — у Германа, по-моему, гангрена. Предлагаю такой план: Таня берет на себя всю поклажу — это теперь килограммов тридцать, не больше, а я делаю волокушу, кладу в неё Германа и тащу его дальше — волоком — он ведь лёгкий, всего-то семьдесят пять килограммов. Таня соглашается. Герман (мы напоили его кипятком, и ему стало легче) стучит зубами и ничего не отвечает. Самолётов больше нет вот уже несколько дней.
Сейчас мы собираемся с Таней в лес, делать волокушу. Герман просит у меня лист бумаги. Не знаю, зачем она ему понадобилась.
Верочка, родная! То, что произошло вчера ночью, нельзя описать. Это выше моих сил. Ты понимаешь, даже я, сорокалетний мужик, много повидавший на своём веку, — даже я не выдержал и заплакал.
Ночью ушёл Герман. Мы вернулись из тайги с волокушей и, усталые, легли спать. Начал падать крупный снег. Герман лежал в мешке между нами, но утром, когда мы проснулись, его уже не было. На стене палатки была приколота записка. Вот она:
«Константин Петрович! Я должен поступить так. Здесь простая арифметика — лучше умереть одному, чем троим. Мои консервы в спальном мешке — не забудьте их. Я ухожу. Не ищите меня, не тратьте напрасно сил. Снег всё покроет. Герман… Вы должны обязательно дойти — ведь карту трубки ждут в экспедиции. Берегите Таню».
Сильный, великолепный человек Герман! Как же мог ты так жестоко поступить с собой? Ведь мы же обязательно дотащили бы тебя до места. Мы бы бросили палатку, спальные мешки. Эх!..
Германа искали два дня, но всё время сильно метелит, и никаких следов. Все поиски бесполезны. На третий день в двенадцать часов мы свернули лагерь и пошли дальше.
Рекой целый день даже не пахло. Думаю, что мы взяли немного влево. Завтра выправимся. Таня не замечает этого. Она идёт молча, глядя под ноги. На неё, конечно, уход Германа произвёл очень тяжёлое впечатление. Какой трагичный маршрут! Две человеческие жизни потеряны. Да, дорогой ценой куплено открытие алмазов…
Всего сделали за день километров двенадцать. Я почему-то понял сегодня, что самым дорогим теперь являются не наши жизни, а карта трубки. Мы не вправе сейчас жалеть себя — карта должна быть обязательно вынесена на центральную базу.
Таня, кажется, тоже думает только об этом. На ужин съели полбанки мясных консервов — нужны силы, чтобы завтра пройти не менее пятнадцати километров. Надо торопиться. Подходят большие морозы.
Сделали двадцать шесть тысяч шагов. Смертельно устали. Съели ещё полбанки. Хотел убить птицу — промахнулся. Писать больше не могу. А реки всё нет…
Двадцать девять тысяч шагов. Вышли чуть свет, остановились на привал уже ночью. Реки нет. Боюсь, что мы заблудились или слишком круто завернули вправо. Только бы не сделать круг.
Наступила депрессия — мы взяли слишком высокий темп. Сегодня Таня через семь тысяч шагов потеряла сознание и упала. Она страшно похудела — полное истощение сил. Два дня милая Танюша тянулась за мной, но сегодня, видно, силы её кончились. А ведь она не сказала мне ни одного слова, ни разу не попросила идти медленнее.
Я взял её на руки и понёс. Нигде не было подходящего места для привала. Пришлось идти долго. Таня очень лёгкая — она вся высохла, бедняжка, за этот ужасный маршрут.
У костра я напоил её кипятком, накормил и уложил спать. Сейчас, Верушка, сижу и пишу тебе. Кажется, зима догнала нас. Мы долго уходили от неё, но она шла за нами по пятам. Она шла на юг с побережья Ледовитого океана и сегодня впервые по-настоящему дохнула нам в спину. Чертовски холодно, щиплет нос и уши. Ноги в сапогах мёрзнут.
Сегодня впервые разошлись тучи, и широкое синее небо распахнулось над головой. Да, это уже зима. Такое синее небо в Якутии бывает только тогда, когда ожидаются большие морозы…
С утра метёт, и мы не выходим из палатки. На тысячекилометровом пространстве раскинулась стылая, нежилая заснеженная тайга, и в ней затерялась маленькая, незаметная палатка. В этой палатке два уставших, измученных голодом человека, а над ними метёт и метёт пурга…
Да, наверное, это очень страшно. Лучше не думать об этом. Мы лежим с Таней в одном мешке (свой она вчера потеряла), и Таня просит меня, чтобы я рассказал ей о тебе, Вера, о том, какие у тебя волосы, глаза, какая фигура, какие платья, добрая ли ты. Я рассказываю ей о тебе, а она просит ещё и ещё и плачет. И мы почему-то разговариваем шёпотом.
В полдень метель утихла. Пошли дальше. Таня, кажется, чувствует себя бодрее. Продвинулись километров на пять. Снова поставили палатку — опять пурга. Показалось, что где-то летит самолёт, я выглянул — небо пустое… Разжёг костерок прямо внутри палатки. Стынут руки и ноги. Снова легли в спальный мешок, и снова Таня просит, чтобы я ей рассказал о тебе: как мы впервые встретились, кто первый объяснился… Милая, наивная Таня! Её интересует всё: любишь ли ты модно одеваться, способна ли ты на жертву ради любви, какая у тебя причёска? Я отвечаю ей, а она всё просит и просит рассказывать и плачет.
Потом вдруг встрепенулась: не потерял ли я карту? Я показал ей карту, и она успокоилась.
У меня осталось два патрона. Я уложил Таню и ухожу в тайгу. Может быть, повезёт, и встречу сохатого.
Вера, Вера… Что за ужасный год… Сколько смертей, сколько прекрасных людей потеряно только за полтора месяца!
Не могу писать, слёзы душат…
Вчера я долго был в тайге. Птица увела далеко, потом началась метель… Когда я вернулся в палатку, Тани не было. Она оставила записку:
«Дорогой Константин Петрович! Я ухожу к Герману. Так надо, и не судите меня слишком строго. Мы оба погибнем. А в экспедиции ждут алмазную карту. Кто-то из нас должен выжить. И выжить должны вы, самый сильный. Я видела, какой обузой были для вас мы с Германом. Если бы не мы, вы давно уже вышли бы на центральную базу. Вы жертвовали собой ради нас, теперь пора жертвовать нам. Герман понял это раньше, я — позже. Вернее, я поняла это давно, но мне было страшно уходить, потому что я трусиха. Сейчас я решилась. Я дождалась метели и ухожу. Я пойду к Герману очень быстро. Не ищите меня — не тратьте напрасно силы. Всё равно все следы заметёт. Я сберегла для вас одну банку консервов. Она в мешке — не забудьте. Теперь вы обязательно должны вынести карту. Прощайте, Таня… Милый Константин Петрович! И ещё вы должны обязательно дойти до неё. Ведь вы так любите её… Мы с Германом тоже любили друг друга (мы знакомы уже несколько лет). Мы не показывали этого, чтобы не мешать работе. Хотели открыться после того, как нашли трубку, но случилось несчастье с Сергеем, а потом уже было не до этого… Мы хотели пожениться с Германом, но теперь что уж говорить об этом… Наша жизнь, наше счастье не получились… Путь хоть у вас получится… Обязательно дойдите до неё… И ещё одна просьба, Константин Петрович: напишите моей маме. Адрес есть в экспедиции. Всё. Таня».
Я искал её целый день, но после метели в тайге это сделать совершенно невозможно. Герман подал ей пример, когда лучше всего уходить.
Теперь моя жизнь не принадлежит мне, Вера. Я должен выжить и донести карту, каких бы потерь и жертв от меня ни потребовалось.
Палатку я разорвал и сделал из неё себе несколько пар портянок. Сейчас главное — это ноги. У меня четыре банки консервов, спальный мешок, один патрон и двенадцать спичек. Думаю, что выйду!
Верочка! Иду к тебе на всех парусах. Сегодня сделал сорок тысяч шагов. Это почти двадцать километров. Сейчас сижу под лапами большой лиственницы и кипячу чай.
Вокруг меня белые великаны — деревья. Снегу в этом году много, а морозы пока несильные. Всё-таки чертовски могуча природа. Но человек тоже… Он могуч духом, он не ничтожен даже здесь, в этом северном таёжном аду. Он отдаёт друг другу свои консервы, свой дух, свою жизнь и тем-то и продолжает жить в других, тем-то и бесконечнее и бессмертнее любой природы.
Сегодня отмахал пятьдесят три тысячи шагов. Ты знаешь, мы действительно заблудились. Мы шли, очевидно, параллельно реке и поэтому никак не могли выйти к ней… Сегодня я впервые почувствовал, что начался спуск. Значит, перевалил на другую сторону водораздела. Теперь уж наверняка дойду. Это мой долг, а долг надо выполнять так, как выполнили свой долг Герман и Таня… В нашей профессии, пожалуй, как ни в какой другой, жизнь переплетается с долгом очень тесно. И часто бывает так, что долг требует жизни…
Я всё иду и иду тайгой. Тайга — мой злейший враг: она отняла у меня троих моих товарищей, она подбирается ко мне. Но я не сдамся. Слышишь, тайга, не сдамся!
Сегодня сделал шестьдесят тысяч шагов. Всё время иду под гору. Дни становятся короче: вышел затемно, шёл часа три до рассвета и после захода солнца шёл ещё часа два. Настроение бодрое. Река совсем рядом — я это чувствую по рельефу.
Чай закипает сегодня что-то очень долго. У меня осталось две банки…
Я давно потерял счёт дням, но сейчас уже, кажется, ноябрь. Сегодня утром я почувствовал это. Мороз был, наверное, градусов тридцать. Это сильно уменьшает мой темп. Приходится подолгу сидеть у костра. Спать тоже стало неудобно — надо подстилать слишком много веток. А ломать их не хватает сил. Трудно дышать…
Два дня ничего не писал. Морозы стоят жуткие. Кажется, я обморозил лицо. Вчера ночью проснулся в холодном поту. Мне приснилось, что я потерял карту трубки. Залез под рубашку — карта на месте.
Почему-то особенно больно стало за Германа и Таню. Они ведь любили друг друга, а я не замечал ничего со своим сумасшедшим чувством к тебе, Вера. Как строга, как целомудренна была их любовь, если они не хотели показывать её другим, думая, что любовь будет мешать работе. И как много значила для них работа и долг, который они выполнили до конца.
А ведь они были совсем молоды. Я бы, наверное, не смог быть таким сдержанным…
Снова сижу у костра… Писать трудно, и я думаю, вспоминаю… Может быть, у меня уже начался бред, но я отчётливо вижу перед собой Германа и Таню. Вернее, даже не их самих, а их души. Светлые, сказочные, невесомые, они парят надо мной, окружённые каким-то волшебным сиянием. Это не мистика, Вера. Я ощущаю их всем своим телом. Они дают мне новые силы, и я знаю, я чувствую, что донесу карту трубки.
Ещё привал. Мысли путаются… Надо взять себя в руки… Я не должен сдаваться! Я не имею права делать этого перед Германом и Таней, перед Сергеем… Нет, я не лягу. Я буду идти вперёд. Только вперёд…
Вера, сегодня весь день я думал о своей жизни. Удалась ли она? Пожалуй, да… Я выбрал себе одно дело и, кажется, довёл его до конца. Неважно, что физически будет лично со мною, — я всё-таки нашёл алмазы в России, всё-таки подтвердилась моя гипотеза…
Да, алмаз… Я долго охотился за тобой. Десять лет я шёл к тебе по тайге… Тебя называли самым твёрдым, самым редким на земле. Но люди всё равно нашли тебя. Люди — упрямый народ, учти это. Они ещё могут такое, чего сами о себе не знают. Не знают, но могут… Ты сурово обошёлся со мной, алмаз. Ты отнял у меня троих. Похоже на то, что ты собираешься прикончить и меня… Но тебе не удалось уйти от меня, слышишь? Я настиг тебя. Ты долго лежал здесь безымянным, бесполезным. А страна голодала, строилась, воевала. И вот я нашёл тебя. Нашёл первым… Меня называли одержимым? Пускай. Зато я открыл твою тайну, алмаз. Зато я дрался с тобой до конца… Я остался один, ты почти уничтожил меня. Может быть, меня уже нету здесь… Но есть здесь Герман, есть Таня, есть Сергей… Они ушли из жизни один за другим, но они всё равно продолжают жить. Они уходили для того, чтобы оставшиеся могли идти дальше. Чтобы карта месторождения могла двигаться вперёд, к людям. Ты видел где-нибудь такую эстафету, алмаз? Когда один человек передаёт другому свою жизнь?.. Нет, нет, я должен дойти. Ради них, троих… Я не имею права падать. Держи меня, земля… Мы всё равно победим тебя, алмаз. Слышишь? Нас четверо. Нас по-прежнему четверо. Река где-то рядом, я чувствую это… Нет, это не бред. Мне просто нужны силы…
Вера, вот я и вышел к реке… Она мертва. Глыбы льда нагромождены друг на друга. Ветер метёт позёмку. Цель достигнута, но не слишком ли поздно? Не лучше ли было оставаться и ждать на месте?.. Кажется, я начинаю заговариваться… Но почему мы не остались на месте? Ведь нас, наверное, долго искали. Нас не могли не искать.
Ещё два дня бессмысленной дороги вдоль реки. Где-то в этих местах должны попадаться эвенки. Но где я? Я не представляю этого даже с точностью в сто километров.
Кажется, всё кончено — я отморозил правую ногу. Осталось только три спички. Теперь у меня одна задача — вынести карту как можно ближе к людям…
Вера! Последние годы я жил только любовью к тебе. Ты со своей красотой и молодостью была для меня, сорокалетнего таёжного бродяги, путеводной звездой. Я выходил на свет твоего розового окна из самых глухих углов, из самых гиблых мест. Мне приходилось идти очень долго — мы были слишком далеки друг от друга. И, знаешь, я устал. Я устал от дороги, от таёжного одиночества, от своей двойной жизни — одной здесь, в тайге, другой там, у тебя. Сейчас, когда цель моей жизни достигнута, я могу смело говорить обо всём, даже о том, о чём раньше боялся признаваться самому себе.
В том, что карта открытого алмазного месторождения погибнет вместе со мной, никто не виноват. Это курьёз, трагическое стечение обстоятельств. Но не это главное. В этом маршруте, кроме алмазов, я сделал ещё одно очень важное для себя открытие. Я понял, что раньше жил неправильно. Я считал, что настоящая любовь — эта та любовь, от которой можно уходить и к которой можно возвращаться. Я считал, что наши отношения с тобой, Вера, — это идеал отношений между мужчиной и женщиной. Но теперь я почему-то завидую Герману и Тане. Они вместе делили горе и радость. Они вместе шли по жизни, их любовь была так велика, что даже не нуждалась во внешнем проявлении. Они были вместе до конца — любовь не помешала им выполнить долг.
Иное у меня. Я писал тебе каждый день, я всё вокруг себя заполнял тобой. Но это не было счастье, — это было утешение. Для счастья ты была слишком далеко.
Все это видели, все понимали, что в золотой обёртке лежит горькая пилюля. Один я не видел этого. Нет, я видел! Я обманывал себя. Я выдумал тебя, Вера. И этот обман был так велик, что даже Таня, даже бедная Таня поверила в него!
Я много раз звал тебя, Вера, сюда, на Север. Мне хотелось сократить дорогу до тебя. Но ты не приезжала, ты оставалась в Москве. Когда я умру, ты не услышишь моего последнего вздоха, ты не закроешь мне глаза. Как больно мне сейчас думать об этом!.. Больно и тяжело. Эти думы отнимают у меня последние силы.
Вера, милая! Ты нужна мне здесь, рядом со мной, и нигде больше. Ты нужна мне реальная, а не призрачная. Я хочу, чтобы моя любовь сидела рядом со мной у костра, чтобы она грела мои обмороженные ноги, чтобы она ползла со мной по берегу реки, чтобы я мог передать ей карту открытого месторождения и умереть спокойно, зная, что моя любовь вынесет карту к людям.
Но нет, мне некому передать карту. Моя любовь оказалась нереальной. Не знаю почему, но я снова вспоминаю Германа. Я завидую ему…
Кажется, я теряю сознание… Да, я теряю сознание… Нет, оно вернулось. Я завидую Герману…
Нет, ещё рано вешать нос. Надо идти, брести, ползти, цепляться, перекатываться.
Может, это моя последняя запись…
Нет, не последняя. Я ещё жив. Что же делать с картой? Её ведь ждут в экспедиции.
Часто впадаю в забытьё, подолгу дремлю, лёжа на снегу. Мне снятся взрывы кимберлитовых трубок, извержения алмазных вулканов. Алмазы летят, сыплются прямо с неба, за ними не надо ползать по тайге. Всё время идёт нескончаемый алмазный ливень. Он затапливает всё вокруг на десятки километров…
И ещё мне снятся города — большие новые города в тайге, в которых стоят белые дома, зеленеют газоны, по улицам бегают дети и медленно ходят влюблённые…
Ног не чувствую.
Если выползу, наверное, отрежут…
Чертовски живуч человек! Я ползу, поднимаюсь на колени, падаю и снова ползу. Может быть, ещё выползу. Я всё-таки люблю тебя, Вера. С этой мыслью мне легче двигаться.
Я сделал шалаш. Здесь буду умирать. По шалашу скорее найдут и меня, и карту…
Многое надо сказать, а сил уже нету. Всегда, когда наконец поймёшь что-то большое, кончаются силы. Все силы уходят на то, чтобы понять что-то большое…
Да, алмаз, наш поединок с тобой идёт к концу. Ты всё равно проиграл. Всё равно сюда придут люди. Они придут за мной. Они будут искать меня и найдут карту. Они построят здесь город, и мы встретимся в этом городе— Сергей, Герман, Таня и я. Мы пойдём по его улицам на центральную площадь и останемся там. Навсегда…
…Слышал голоса, лай собак… Выполз — нет, показалось… Снова лежу в шалаше. Мороз утихает. Последней спичкой зажигаю костёр. Гореть ему недолго… Эх, Вера, как ты была нужна мне здесь! Как мне нужна была любовь-помощница, а не любовь-игрушка. Видно, не судьба…
Прощай, алмаз… Ты долго сопротивлялся. Ты был сильным противником. Спасибо тебе!.. Ты не позволил моей жизни быть спокойной и мелкой. Ты всё время звал меня. Я слышал твой зов всегда. И вот я пришёл к тебе. И остаюсь с тобой. Благодарю тебя, алмаз, спасибо тебе…
…Последний раз проверил карту. Всё в порядке — она на груди… Прощай, Вера. Прости мне мою жизнь с тобой.
Вера, обязательно найди… адрес Таниной матери… напиши ей… и про Германа тоже…
Тому, кто найдёт меня первый… Сначала карта… немедленно передать геологам… Ходатайствую перед правительством — памятник Герману и Тане в будущем Алмазограде… Проща…
…Жить хочется, В…»
Тарьянов перевернул последний лист и отложил письмо в сторону. За окном давно уже светлел день, — мы и не заметили, как пролетела ночь.
— А лай собак и голоса он действительно слышал? — спросил лохматый геофизик.
— Костю нашли весной, — сказал Тарьянов, — всего в десяти километрах от эвенкийского стойбища. Так что ветер мог доносить до него эти звуки. И, наверное, не один раз. Ведь Костю нашли не в самом шалаше. Он выполз из него и двинулся по направлению к стойбищу. Но прополз мало — шагов десять — пятнадцать — и замёрз… Эвенки в то лето, когда нашли Костю, не встретили никого из геологов. Они ушли кочевать в тайгу и, конечно, не могли видеть катера, всё лето ходившего по реке мимо места старого стойбища. Экипаж искал пропавший отряд… Только на следующее лето эвенки через кого-то сумели передать все Костины бумаги в экспедицию. Открытая отрядом Сабинина в Заполярье алмазная трубка два года оставалась неизвестной. Когда к ней снова пришли геологи, чтобы проверить Костину карту, в Якутии уже было известно несколько таких кимберлитовых трубок. Судьба других поисковых отрядов оказалась более счастливой…
Тарьянов спрятал в полевую сумку письмо и сказал:
— Вокруг трубки Сабинина открыли потом ещё несколько коренных месторождений. Сейчас там идёт большое строительство.
— А памятник Герману и Тане?
— Четыре улицы в Алмазограде названы именами участников сабининского маршрута, — сказал Тарьянов. — Есть и проект памятника. Несколько молодых скульпторов хотят поставить его на скале над рекой в двух километрах от города. Чтобы видно было издалека…
— Здорово! — тихо сказал лохматый геофизик. — Как хотел Сабинин. Навсегда…
Неожиданно над крышей дома раздался знакомый урчащий звук мотора, и по окну пробежала огромная чёрная тень. Это шёл на посадку самолёт, возвращавшийся в Иркутск из Заполярного алмазоносного района. Мы знали, что туда лётчики возят стальные конструкции для строящегося в Алмазограде горного комбината, а обратно всякий раз возвращаются порожняком и поэтому всегда бывают рады транзитным пассажирам.
Мы поблагодарили радиста Ивана Семёновича за гостеприимство и стали собираться в дорогу.