Стояло бледное весеннее утро. Влажный туман льнул к вереску, суля мелким зверькам защиту от зоркого взгляда хищных птиц. В тени еще лежали пласты слежавшегося снега, и в узких ложбинах было холодно. Кувырок, вздрогнув, проснулся в уютной норке и поежился. Ему не хотелось выходить наружу. Он наморщил нос и принюхался. Пахло мокрым вереском.

— Ладно! — сказал он, подбадривая себя. — Лежи не лежи, а вставать-то надо!

Но не пошевелился. Снаружи доносились голоса его соседей и сородичей, голубых зайцев, кормящихся горным клевером. Наконец голод пересилил лень, и Кувырок одним прыжком выскочил из норы и потянулся на свежем воздухе. Оглянувшись по сторонам, он понял, что опять проснулся одним из последних. Его это не смущало — еды ведь на всех хватает, какая разница, кто раньше встал?

Рыжий олешек, двухлетка с небольшими рожками, щипал поблизости траву. Время от времени он поднимал голову и озирался, словно припоминая что-то. Ему можно было не бояться орлов и диких кошек, и видел он гораздо дальше, чем Кувырок. Зато он был желанной добычей для охотников, которые не стали бы тратить заряд на мелкого горного зайца.

Кувырок принялся за свой любимый клевер. Трава была влажная, и он быстро промочил шкурку. Время от времени он отрывался от еды и отряхивался. Мелкие брызги летели на соседей, а те в свою очередь обдавали брызгами его.

Горные зайцы — общительные создания, и Кувырок, кормясь, держался рядом с Торопыжкой. Время от времени они обменивались несколькими словами, а потом снова набивали рты сочной травой.

— Я сегодня жука-щелкуна в еловой хвое видела. Это к счастью, — сказала Торопыжка.

— У тебя все к счастью. С каких пор увидеть щелкуна — хорошая примета?

— Не просто увидеть, а в хвое.

Кувырок подумал и решил, что это пустяки. Торопыжка была неисправимой оптимисткой.

Он поднял голову и энергично почесал задней лапой за ухом.

Кажется, все-таки денек будет славный! Легкие облачка, плывущие в небе, не предвещали плохой погоды. Вокруг волновалось море цветущего вереска, лиловые волны плескались у рассыпанных там и тут валунов, а у подножия скал ярко цвела камнеломка, окаймляя серый камень своими белыми, желтыми и пурпурными цветами. Пониже, в узкой долине, на фоне зелени выделялись густо-коричневые торфяные холмики, окружающие горное озерцо, словно обессиленные тела больших зверей, выброшенные водой на берег. Шумный ручей, разбухший от недавнего паводка, мчался вниз по каменистому склону.

Над низкорослыми елями кружил ястреб. Кого-то он там высмотрел, какую-то мелкую зверюшку — должно быть, мышку. Вот он камнем рухнул, ударился в торф и снова поднялся, держа в когтях обмякшее тельце. Он пролетел над самой головой Кувырка. В воздухе его встретила подруга, и хищник отдал ей добычу — ястребиха на лету перевернулась, подняла лапы и схватила зверька.

— Видали? — спросил Кувырок неизвестно у кого. Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.

Кувырок снова почесался.

Рыжий олешек, нежадно пощипывая траву, подошёл ближе к зайцам. Внезапно его голова резко взметнулась, по телу пробежала дрожь. Кое-кто из зайцев тоже что-то почуял в воздухе. Через мгновение все живое на склоне неподвижно замерло. Торопыжка застыла за спиной у Кувырка, как голубой камень, туман клубился у самой ее мордочки. Только куропатка, копошащаяся в зарослях осоки, казалось, ничего не заметила.

У Кувырка заколотилось сердце — пока не в панике, но в полной готовности качать кровь еще быстрее, если понадобится.

Некоторое время все было тихо и неподвижно. Постепенно тревога отступила. Зайцы первыми вернулись к кормежке — насторожив уши и сохраняя готовность к немедленному бегству. Куропатка что-то бормотала про себя, не разделяя чужого страха, но сознавая его. Олень не успокаивался дольше всех. Его глаза были распахнуты, тело напряжено. Над головой у него весело вилась бабочка, словно смеясь над его страхом. Но вот и олень, успокоившись, снова взялся за траву.

И тут грянул гром. Кувырок от неожиданности подпрыгнул на высоту своего роста.

Грудь оленя мгновенно обагрилась кровью. Он неуверенно шагнул вперед, простонал — негромко, отчаянно и безнадежно, и Кувырка охватил ужас. Задняя нога у оленя подломилась, он осел на землю, но с усилием поднялся. Тут у него подвернулась другая нога. Глаза расширились от боли. Ему удалось встать еще раз, он сделал несколько спотыкающихся шагов — и наконец окончательно рухнул мордой в вереск. Несколько клочьев тумана поднялось и рассеялось в воздухе.

Все живые существа на склоне разом пришли в движение. Зайцы сломя голову бросились врассыпную, только белые хвостики засверкали. На бегу зайцы подсвистывали и скрипели зубами. Каждый хотел поскорее попасть в свою нору, но бежали они куда глаза глядят, загораживая друг другу дорогу. Нашлось несколько хитрецов, которые спрятались в первые попавшиеся норы. Наконец все добрались домой, и законные хозяева выгнали пришельцев.

Кувырок перескочил через Торопыжку, скользнул, как на лыжах, мимо другого зайца и опрометью кинулся по дуге через вереск. Он нашел свою нору, зажатую между двух больших камней. Говоря по правде, это была просто щель, открытая с обоих концов, и там еле-еле хватало места укрыться. Он сжался изо всех сил, пытаясь стать поменьше. Как только его сердце, переполненное страхом, не разорвалось!

В воздухе стоял отвратительный запах теплой крови и еще какой-то, густой и страшный. Прижатые к голове уши Кувырка насторожились — через вереск грубо ломились люди. Они переговаривались между собой резкими торжествующими голосами.

В нору вполз жук-щелкун, но Кувырок не обратил на него внимания. Он внимательно слушал, пытаясь понять по звукам, издаваемым людьми, останутся ли они здесь или уйдут дальше. Олешек был мертв. Кувырок понимал это, но не знал, удовольствуются ли люди одной смертью.

Жук скоро уполз.

Кувырок принадлежал к одному из последних пометов прошлогоднего брачного сезона. К моменту смерти оленя ему было около года. Его отцом был Порыв — искусный танцор на снегу, покоривший сердце Летучей. Она принесла ему три помета, так что братьев и сестер у Кувырка хватало, и это не считая многочисленных двоюродных и троюродных, с которыми он и делил свою горную родину.

Жизнь зайчонка полна опасностей — хищник за каждым камнем, за каждым облачком. Но раз уж Кувырок выжил в первые месяцы и научился кое-каким приемам, он мог надеяться пожить еще.

Здесь, в горах, человек — не самый страшный из заячьих врагов. Во-первых, горы — последний бастион дикой природы, и людей тут не так много. Во-вторых, живущие в вереске зайцы не портят человеку посевов, не трогают кур и уток и, следовательно, не считаются вредителями. Конечно, зайцу всегда грозит погибнуть от шального выстрела охотника-одиночки, но по крайней мере люди не истребляют их планомерно. Гораздо опаснее для зайцев горностай — ночной убийца с беспощадными маленькими глазами. Он подкрадывается к норам и таскает зайчат. А еще есть орлы, лисы, попадаются дикие кошки…

Кувырок вырос на горном склоне, поблизости от норы, в которой появился на свет. Его статус среди сородичей пока не установился, поскольку он еще ни с кем не успел подраться. В клане Косогорцев, к которому он принадлежал, как и в других окрестных кланах, не существовало твердой иерархии. Большую часть года зайцам ни к чему ранги и позиции — они ни от кого сообща не обороняются, ни на кого не нападают и в правительстве не нуждаются. Конечно, в брачный сезон, или, как они говорят, во время танцев на снегу, дело обстоит иначе. Зайцы спорят из-за зайчих, и им поневоле приходится драться и устанавливать иерархию. А с концом брачного сезона порядок снова рушится.

Конечно, среди зайцев встречаются грубияны и забияки. Какой-нибудь крутой молодчик может толкнуть, лягнуть или укусить другого зайца, чтобы согнать его с места, если сам хочет там попастись. Но им не приходит в голову объединиться и захватить власть. Они пользуются своей силой только для личных целей, а не потому, что хотят власти. Да и кому нужна власть? Все, что она приносит тем, кто ее добился, — например, оленьим правителям, — это тяжкое бремя ответственности и сердечная боль, когда дела оборачиваются плохо.

В любом случае зайчихи крупнее зайцев, и если парень начинал слишком мнить о себе, всегда находилась тетка, которая быстро приводила его в чувство. Горные зайчихи тоже не хотели брать на себя руководство кланом. В брачный сезон они слишком заняты своей личной жизнью, а в другое время им неинтересно командовать другими. Ходили слухи, что на равнинах, у русаков, распоряжаются зайчихи-правительницы, но голубым горным зайцам это было ни к чему.

Был в клане Косогорцев один крутой заяц, от которого все старались держаться подальше. Ему шел третий год, звали его Ушан. Говорили, что он может стереть в порошок любой камень, если захочет. Это был крупный, красивый парень. Два года он неизменно побеждал в танцах на снегу и пользовался любовью многих зайчих. К счастью для Кувырка, Ушан ему симпатизировал и нередко, пробегая мимо, останавливался, чтобы дать совет.

— Что бы кто ни говорил, — учил юнца Ушан, — а лучшая защита — слиться с землей. С воздуха ли опасность или с земли — замри. И только в самом крайнем случае беги. Некоторые хвастаются, что бегают быстрее кошки или что орла могут запутать, — не верь, они и сами знают, что это чушь. Берегись хвастунов — многих достойных зайцев погубила их болтовня. И запомни одну очень важную вещь. Это я сам открыл. Не всегда от хищника убегает тот, кто быстрее всех бегает.

— Почему? — спросил Кувырок.

— Потому. Бывают случаи, когда бежать надо так, чтобы сбить с толку преследователя. А для этого развивать большую скорость вовсе не обязательно.

Но Кувырок не понимал. Как это, ведь всегда бежишь так быстро, как только можешь, разве нет?

— Не понимаю!

Он честно пытался понять, о чем толкует Ушан, но никак не мог.

— Ну, это не так просто объяснить. Раз на раз не приходится. Главное, ты мои слова запомни. Бывают случаи, когда и не спрячешься, и просто бежать бесполезно.

Кувырок считал своего старшего друга величайшим зайцем всех времен. Беда только, что покровительство Ушана принесло ему зависть и недоброжелательство других парней, так что в целом от этой дружбы ему было больше вреда, чем пользы. Кувырок понимал, что если с Ушаном что-нибудь случится, ему, наверное, придется уходить и прибиваться к другому клану.

С Торопыжкой они были неразлучными друзьями с самого рождения. Они были почти ровесники — Торопыжка самую малость постарше, так как родилась в начале прошлого брачного сезона. Они всегда кормились поблизости друг от друга, переговариваясь за едой, и норки их располагались по соседству. Во время зимних собраний они держались рядом, сплетничая о зайцах из чужих кланов. Они были как брат и сестра.

Однажды вечером, когда они сидели рядышком на крутом склоне, лениво пощипывая травку, к ним подошел Быстроног. Ему было два года. Еще зайчонком он повредил себе заднюю ногу, свалившись со скалы, но бегал быстро, хоть и неровно. Он был крепким и широкоплечим, а в танцах на снегу занял в прошлом сезоне второе место, уступив только Ушану. Он был большим забиякой, любил подраться, и его побаивались.

Остановившись перед подростками и не обращая внимания на Кувырка, он сбил лапой цветок горечавки и, жуя, нагло уставился на Торопыжку.

Наконец доел цветок, сглотнул и дернул головой.

— Я буду танцевать на снегу для тебя, — сказал он.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и поскакал по склону вниз, к зарослям вереска.

Кувырок обиделся за подружку.

— Что он себе позволяет! — возмутился он. — Наглость какая! Хоть бы разрешения сначала спросил!

Торопыжка задумчиво пожевала травинку.

— Ну, не знаю… — протянула она.

Кувырок уставился на нее, изумленный.

— Ты что! По-твоему, он не возмутительно себя ведет? Торопыжка подняла голову и с вызовом поглядела на приятеля.

— А что тут возмутительного? Он красивый парень, сильный. Что нога сломана, так это же не от рождения. И меня хочет выбрать. Нет, я довольна.

Кувырок не знал, что и подумать. Конечно, Торопыжка должна была оскорбиться. Такая наглость! Разве так положено поступать? Парень сначала должен показать себя в драке — причем в этот сезон, прошлые заслуги не в счет, — а потом уж выбирать зайчиху!

— Нет, это все-таки безобразие! — Кувырок гневно поскрипел зубами — теперь он сердился не только на Быстронога, но и на Торопыжку.

— А ты, случайно, ему не завидуешь? — спросила Торопыжка.

— Завидую? Чему бы это? Старый, хромой заяц… Еще чего, завидую!

— Я хочу сказать, ревнуешь! Ведь он меня хочет выбрать, а не кого-нибудь. Не воображай, что если мы с тобой все время вместе, то я обязательно выберу тебя! Это, конечно, не исключено, потому что мы всегда дружили, но…

— Я про это даже и не думал, — гордо перебил Кувырок. — Ты меня как зайчиха и не интересуешь вовсе. Ты хороший товарищ, с тобой интересно. Мне с тобой интереснее, чем с другими, но ни на секунду, — Кувырок изо всех сил хотел отвести подозрение в низких помыслах, — ни на секунду я не думал тебя выбрать…

Теперь заскрипела зубами Торопыжка. А Кувырок и не понял, на что она обиделась. Он считал, что ведет себя безукоризненно, не навязывает себя ей, соблюдает приличия. Почему она рассердилась на него? Почему не на этого наглеца Быстронога? Почему она оправдывает его отвратительную наглость? Невозможно понять!

— Значит, ты мною не восхищаешься? — спросила Торопыжка.

— Ну почему, восхищаюсь. Я восхищаюсь тобой как зайцем, а какого ты пола, мне не важно. Ты прекрасный, интересный заяц…

Он не договорил. Торопыжка лягнула его в бок, он кубарем полетел с невысокой скалы и глухо шлепнулся на мягкую землю.

Что это на нее нашло?

Когда он вскарабкался наверх, Торопыжки уже не было.

Кувырок опечалился и снова принялся рвать травку. Потом залюбовался на горы, залитые кровью умирающего солнца. По небу пролетела стая — так высоко, что не разобрать было, что это за птицы. Они скользнули по пурпурным горным вершинам и скрылись за ломаной линией горизонта.

Почему я не птица, подумал Кувырок. Хорошо бы улететь отсюда, от этого Быстронога, от Торопыжки. Должны же быть на свете места, где заяц может говорить что думает и никто не накидывается на него за это. Был бы я птицей, летал бы где нравится, разговаривал с кем захочу, а станет скучно — снова взлетал бы в облака и переносился в другие места, где клевер такой же сочный и ромашка не хуже. Тем временем подкралась темнота и окутала горы. Густые тени превратились в зловещие пропасти, а знакомые скалы и деревья — в подкрадывающихся врагов. Наконец бледная луна, которая до того робко ползла по краю неба, украдкой воруя время у солнца, осмелилась засиять поярче. Солнце покинуло небосвод, и луна могла светить, не опасаясь сравнений с могучим братом.

Кувырок задремал. Это был чуткий, неглубокий сон. Откуда ни возьмись, пониже по склону появился призрачный заяц. Он бегал между скал зигзагами, как бегают равнинные русаки, еле заметный на фоне чернеющего вереска. Даже не бегал, скорее скользил по камням и траве. Кувырок пожалел, что некстати размечтался. Ведь он на самом деле вовсе и не хотел этого! Он не знал, что призрачный заяц так близко. А вдруг тот все слышал и исполнит его желания?

Призрачный заяц остановился перед крутым пригорком, приподнялся на задние лапы, словно озираясь, и исчез в глубокой тени.

Кувырок не слишком удивился увиденному. У каждого живого зайца есть призрачный заяц-покровитель. Правда, призрачных зайцев гораздо меньше, чем живых, так что у многих зайцев покровитель общий. Но это не имеет значения. Ведь призрачные зайцы — не простые звери, а сверхъестественные, они могут находиться в разных местах одновременно и, следовательно, заботиться о каждом из своих подопечных по отдельности.

Кувырок однажды уже видел во сне своего призрачного зайца, когда был трехнедельным зайчонком. Он любил об этом вспоминать. Призрачные зайцы иногда являлись живым во сне как предзнаменование — но чего, удачи или гибели, становилось понятно только задним числом, когда предсказанное событие совершалось. Могло быть и так, что явление и вовсе ничего не предвещало.

Да, толкование снов — задача не из легких, а все потому, что, к сожалению, призрачные зайцы народ ненадежный. Может быть, они являются только потому, что болтовня мертвецов им надоедает и они тоскуют по живым. И потом, они хоть и призрачные, а все же зайцы и, как все зайцы, любят пошутить. Даже если они всего лишь невесомые клочья тумана, плывущего над вереском, это еще не значит, что они насквозь серьезны и лишены чувства юмора.

Кувырок знал из рассказов старших, что призрачные зайцы — не просто духи обычных зайцев. Большинству из них не меньше двух тысяч зим. Это души священных, удостоенных бессмертия зайцев, которым некогда поклонялись люди. Они так давно странствуют по земле — да к тому же связаны и с Другим миром, — что нет на свете того, чего бы они не знали. Они бегали по льду новорожденных глетчеров под завывание древних метелей, между пальцами у них застряли смерзшиеся комья снега стародавних зим — снега, на котором они танцевали в незапамятные времена.

Знакомы призрачным покровителям и ужасы Ифурина — страшного места искушений, которое зайцы должны миновать в своем коротком, но трудном посмертном путешествии в Другой мир. Путь идет через густые заросли, где пролегает много разных следов и тропок. Там водятся опасные зайцевидные привидения, что, выглядывая из колючих кустов эрики, манят присоединиться к их веселым забавам. Мертвые зайцы не должны сходить с тропы, не должны верить искусителям — это мертвые горностаи и ласки в заячьем обличье. Они уводят заблудших в место, которое называется Всегда-Здесь — рай хищников, — и души несчастных зайцев навеки обречены служить пищей извечным врагам.

Призрачные зайцы знают, что живые живут недолго. Они помнят эти горы с тех времен, когда люди впервые вышли из глубин земных, из пещер, на дневной свет и стали охотиться на зайцев ради их мяса и шкурок.

Но для кроликов люди еще опаснее. Ведь кролики не так проворны, как зайцы, и их легче выгнать из нор. Среди зайцев бытует поверье, что кролики появились на свет в результате неудачной человеческой попытки создать подобие зайца. Ведь у кроликов нет даже меха на подошвах! Когда люди вознамерились самостоятельно повторить чудо природы — зайца с сильным гибким телом и могучими задними ногами, — их постигла жалкая неудача. Пусть уж кролики живут на свете, раз родились, говорят зайцы, но пусть знают свое место.

Когда призрачный заяц, посетивший сон Кувырка, исчез, сам Кувырок внезапно проснулся и увидел, что вокруг темно. Он пробрался к себе в норку и стал думать, что значит его сон и значит ли он что-нибудь вообще.

Был вечер. Зайцы собрались на холме. Легкий дымок курился над далекой человеческой хижиной, истончающейся спиралью поднимался кверху, к розоватым перистым облачкам, словно коготь, пытающийся оцарапать небо. Снег вокруг каменных груд стал из серебряного нежно-розовым, таким теплым на вид. Внизу сияло, как опрокинутая луна, безмятежное озеро. Говорливый ручей спешил вниз, обтачивая на бегу поверхность самородных гранатов, попадающихся на его узком ложе.

Это лучшее время суток, наименее опасное. При слабом освещении орлы не летают, а бояться диких кошек и лис еще рано — они предпочитают полную темноту. В это время зайцы слушают сказителей. Все вокруг кажется ненастоящим, примерещившимся отдыхающим глазам. Это время покоя и мира, когда сон и действительность проникают друг в друга и кажется, что, если долго смотреть на ветку или цветок, они истают, растворятся в дымке, исчезнут.

— Когда мир был моложе на много зим, — начал сказитель, — жил на земле могучий заяц, великий Громоног. Тело его было мощным и гибким, уши высились, как строевые сосны, задние ноги били оземь, как два бурных потока. И появилось в те же времена еще одно создание. Звали его Ветер.

В те дни Ветер имел облик — хотя мы сейчас и не знаем, каков он был на вид, — и считался он быстрейшим созданием на всей земле. Увидев великого Громонога, Ветер послал ему вызов. Он прокричал своим завывающим голосом, который мы все так хорошо знаем, что вызывает зайца на состязание в беге и что победит его наверняка.

А Громоног в те дни собирался создать зайцев по своему подобию и населить ими землю. Но Ветер не давал ему покоя, выл и стонал во всех ложбинах и ущельях, называл его трусом (Кувырок и остальные при этих словах вздрогнули) и бессильным неудачником. И наконец Громоног согласился состязаться в беге с Ветром.

Ветер заявил, что они будут бежать по большому кругу вокруг земли, начиная с островка, который большинство из нас, зайцев, хорошо знает. Громоног согласился, но с условием, что не будет ни старта, ни финиша: пусть соревнующиеся бегут до полного изнеможения. Тогда это будет состязание не только в скорости, но и в выносливости.

Ветер согласился и немедленно побежал. Он обежал землю три раза, а Громоног за это время только-только успел пересечь остров. Ветер мчался так быстро, что кожа слетела у него со спины, но, когда он пробегал мимо Громонога, великий заяц прокричал ему: «А быстрее не можешь? Я как раз разогрелся, но дело, кажется, не стоит усилий. Если я помчусь во всю прыть, уж очень жалок ты будешь».

Ветер гневно вскрикнул при этих словах и помчался еще быстрее. Он так бежал, что леса стелились по земле, в морях вздымались волны высотой с гору, в пустынях бушевали песчаные бури. А плоть Ветра от этой безмерной скорости стала отваливаться большими кусками, которые пожирали бегущие за ним вслед псы и кошки.

— Слабовато, слабовато! — сказал Громоног Ветру, когда тот проносился мимо него в седьмой раз. — Дело-то куда проще, чем я думал. Если это все, на что ты способен, то мне, пожалуй, и разгоняться не стоит. А то уж очень я тебя унижу.

Ветер страшно завыл при этих словах и помчался еще быстрее, разбрасывая по всему миру свои кости. Они тонули в морях, погружались в топи, вмерзали в ледяные глыбы. Когда Ветер совсем лишился тела, когда его дух утратил оболочку, он стал распадаться на ураганы и циклоны, тайфуны и торнадо, которые разметались по всем направлениям. Многие из них разделились дальше, на малые ветерки и легкие бризы, вплоть до самых слабых сквознячков, что вползают в наши норы, когда мы спим.

Великий же Громоног, сосчитав, сколько раз Ветер обогнул землю, не торопясь сделал ровно на один круг больше — и заявил о своей победе. Ветер, конечно, разгневался, но теперь он не имел ни вида, ни облика, и только его отдельные части метались в разные стороны, валя все, что попадалось на пути, пока их энергия не истощилась.

Так одолел Громоног своего величайшего соперника. По сей день Ветер не вернул себе физической формы, по-прежнему он разбросан по лицу земли.

Как и все остальные зайцы, Кувырок слышал эту легенду не в первый раз и, гордясь великим предком, под монотонный распев сказителя припоминал события минувшего дня.

Поначалу это был обычный весенний день.

Кувырок проснулся затемно и выскочил из тесной норки покормиться клевером, пока роса еще свежа на цветах. Торопыжка, которой он давно простил ее странную снисходительность к наглому Быстроногу, вскоре присоединилась к нему, и они принялись пощипывать травку, неторопливо выбирая листки посочнее.

Торопыжка не желала спать в норе-пещерке, говоря, что это слишком по-кроличьи, и предпочитала ложиться между двух камней, подставив спину ночному ветерку. Она не раз говорила Кувырку, что любит, когда звезды роняют росу ей на голову и будят ее до рассвета.

Постепенно вокруг них появились и другие серые фигурки. Все молча и усердно жевали. Никто никому не мешал, никто не ссорился из-за лучших пучков травы. Участок не был поделен на территории, и все же никто не зарился на чужую пищу. Зайцы тихонько передвигались, не задевая друг друга, среди высокой травы — для них она была высока, как кустарник для человека, — а их зоркие карие глаза усердно смотрели по сторонам.

Показались и другие звери и птицы. Прошуршала по склону куропатка. У ручья мелькнул горностай, но, к счастью, ушел по ветру, прочь от клана. Сварливая и злобная малютка-землеройка, ничуть не боясь громадных по сравнению с ней зайцев, металась среди них, что-то ворча себе под нос, и непрестанно таскала червей из земли, нападала на жуков, жевала гусениц, пауков и мокриц, такая надоедливая и шумная, что все звери, большие и маленькие, старались держаться от нее подальше. Если кто-то задевал землеройку, она разражалась отборной бранью, которой, кроме других землероек, к счастью, никто не понимал, и, оскалив острые зубки, злобно набрасывалась на обидчика.

Зайцы говаривали, что, будь землеройки покрупнее, звери сумели бы с их помощью прогнать с лица земли самого человека.

Кувырок вспомнил приснившегося призрачного зайца и мысленно пожал плечами. Никаким событием, ни хорошим ни плохим, день не ознаменовался. Вот и доверяй после этого снам! Что толку их видеть, если неизвестно, имеют ли они какой-нибудь смысл. Зайцы постоянно рассказывают друг другу свои сны, придавая им важность, которой они не заслуживают, потому что никогда не сбываются.

Ушан, скачущий на собрание старейшин клана, на минутку остановился рядом. Он был такой большой, сильный, уверенный! Кувырку не терпелось стать таким же сильным, всеми уважаемым. Тогда и Торопыжка будет с ним считаться.

— Видел утром золотых орлов? — спросил Ушан.

Кувырок ответил, что не видел.

— Ну так вот, берегись, поглядывай. Сегодня воздух прозрачный, словно вода в ручье. В небе ни облачка. Хищники будут летать гораздо выше, чем обычно, и при этом хорошо видеть добычу. Ты не только на край неба гляди, а и вверх, где солнце не в глаза, да замечай, не видно ли их.

— Ладно, Ушан. Спасибо, Ушан!

Большой заяц ушел. Они продолжали кормиться. Вдруг Торопыжка передразнила его:

— Слушаюсь, Ушан, спасибо, Ушан.

— Что это значит? — осведомился Кувырок, взглянув на подружку. — Что ты хочешь сказать?

Торопыжка невинно поглядела на него:

— Ничего такого, Кувырок.

— А почему ты повторяешь мои слова? Да еще таким противным голосом?

— Разве у меня был противный голос?

— Да, противный.

— Ну извини! А сейчас у меня какой голос? Нравится тебе?

Кувырок воздержался от ответа. Временами Торопыжка бывала невыносима. Были минуты, когда он так любил ее, что сердце разрывалось. А она могла вдруг так его обидеть! Вот и сейчас — на что она намекает? На то, что он подлиза и льстец и заискивает перед сильными зайцами? Неужели не понятно, что Ушан его друг? Нет, зайчихам бесполезно объяснять такие вещи, они не способны это понять. Он снова принялся за траву, вымещая на ней раздражение.

Мало-помалу с высоких скал спустилась серебристая дымка рассвета, осторожно отодвигая тьму в расселины, за края гор, за черту мира. Там, в мрачных пропастях земли, тьма пробудет весь день.

Взошло солнце — неяркое, слабое. Вдруг издали, из-за холмов, где лежало скопление человеческих жилищ, донесся странный воющий звук, и зайцы как по команде перестали есть и подняли головы. Мгновение тревоги — и они снова вернулись к еде. Должно быть, какой-то человек прикоснулся к волынке. Люди не могут без шума. Вечно у них что-то стучит, гремит, звенит и воет. Они цепляют на себя разноцветную одежду, ходят по округе, крича и топая ногами, пугают кроликов и уток, заставляя одних выбегать из укрытий, а других вспархивать с горных речек. Зайцы давно перестали искать смысл в человеческих поступках.

Кормежка продолжалась большую часть утра с перерывами для игры. Торопыжка с Кувырком весело прыгали по камням, что вызвало воркотню пожилых солидных зайчих, считающих такое поведение легкомысленным. А парочка только смеялась.

— Что за скучные тетки! — сказала Торопыжка. — Забыли, что такое молодость.

Пока они играли, утро нахмурилось, над вершинами гор собрались темные тучи. Густой туман поднялся из зарослей вереска, заползая в расщелины, стелясь по земле. На скалах заблестели холодные капли, словно пот выздоравливающего от лихорадки. Горные растения сжали свои цветы в маленькие кулачки.

В полдень пошел дождь — тяжелый колючий ливень. Заячьи шкурки промокли насквозь. Зайцы, дрожа, забились в норы и стали ждать, когда пройдет дневная тьма, а дождь шумел сердито и грозно. В полумраке, ничего не видя дальше своего носа, зайцы переговаривались, стараясь перекричать шум. Каждому голоса сородичей несли отраду и утешение.

Когда ливень прекратился, зайцы вылезли из укрытий — мокрые, они казались совсем маленькими — и стали энергично отряхиваться. Каждый из них затаил обиду на небо за то, что его промочило. Да только с небом не посчитаешься! Насекомым и другим мелким созданиям пришлось еще хуже, некоторые даже погибли: вот бессильно, как клочок мокрой кисеи, повисло на травинке тельце захлебнувшейся бабочки, вот мертвый паучок, оторванный от паутины и прибитый к земле, вот трупик смытого из гнезда птенца.

Зайцы вернулись к кормежке, хотя тучи не рассеялись и продолжали угрожать земле. Возможно, из-за них никто вовремя не заметил орла. Темная птица обрушилась с темного неба, еще дышащего дождем, — зайцам можно простить недостаток бдительности.

Рядом с отряхивающимся Кувырком выскочил из норы зайчонок, зовя мать.

— Не отходи от своих камней, — посоветовал Кувырок, — а то твоя мама рассердится.

Зайчонок оказался грубияном. Он огрызнулся: дескать, не лезь, старикашка, не в свое дело.

— Ну как знаешь! — Кувырок пожал плечами. — Тебе же добра желал.

Зайчонок запрыгал дальше, не обращая на него внимания.

Тут-то и случилось это: налетевший ураган, хлопанье громадных крыльев. Сердце Кувырка на мгновение остановилось. Исполинская тень пронеслась по земле — тень смерти. На долю секунды небо заслонил живой крест с семифутовым размахом крыльев, раздался резкий крик торжества, и когти вцепились в добычу. Вспыхнул, как мрачное пламя, взгляд темно-багровых, твердых, как гранаты, глаз — и зайчонка не стало.

Когда Кувырок поднял глаза, зайчонок был не больше точки в орлиных когтях. Он, без сомнения, уже умер от шока, он был уже не заяц, а просто кусок мяса, который хищники разорвут в своем гнезде на головокружительно высокой вершине. Громадные крылья медленно поднимались и опускались, золотая птица уносилась в сказочные, необозримые небесные выси. Хищные птицы не рождаются, как земные создания. Там, высоко в облаках, живут люди-демоны, создающие пернато-когтистых убийц из осколков грома и молнии.

Только два-три зайца видели, что произошло. Большинство охорашивалось или кормилось, ничего не заметив. Мать зайчонка невозмутимо рвала траву, повернувшись спиной к своей норе. Кувырок еще не оправился от оцепенения, когда она, видимо, что-то почувствовав, стала звать сына, сперва с недоумением, потом тревожно.

— Его нет, — наконец объяснил ей один из тех, кто видел, что случилось. — Его унесли…

Мать забегала кругами, не понимая, а может быть, не веря тому, что ей сказали. Кувырок отошел подальше. Он был напуган и оглушен. Смерть промчалась рядом, едва не задев его крылом. Знакомый и привычный мир обернулся новым, пугающим, гибельным своим ликом.

Внезапная смерть всегда ходила рядом, но тем, кто, увидев ее лицом к лицу, остался в живых, нелегко оправиться от потрясения.

Торопыжка подошла к Кувырку.

— Что с тобой? Что случилось?

— Орел! — проговорил Кувырок. Его охватил странный, нерассуждающий гнев — не на Торопыжку и даже не на себя, а на то, что показалось ему жестокой бессмыслицей жизни. — Можно высматривать его целый день, ставить часовых, все время помнить о нем — и ничего! Но стоит на какую-то минутку расслабиться, забыть о нем, и вот он, откуда ни возьмись!..

Торопыжка хорошо понимала Кувырка. Она была рада, что орел унес не его. Зайчонка, конечно, жаль, но молодые и неопытные всегда гибнут в первую очередь. Даже здесь, где людей мало, малыши то и дело погибали.

К середине дня происшествие ушло в прошлое, почти забылось. Даже мать успокоилась и занялась оставшимися детьми. Печаль от потери у зайцев длится недолго, и только призрачные зайцы ведут счет живым и погибшим. Они живут на грани двух миров и призваны поддерживать и сохранять природное равновесие. После смерти зайцев их души превращаются в цветы — душа горного зайца делается пурпурной камнеломкой, душа зайца полевого — колокольчиком. Камнеломка растет скоплениями, колокольчики — поодиночке. Призрачные зайцы обязаны вести счет приходящим и уходящим и следить, чтобы каждому достался посмертный приют, чтобы ни одной душе не пришлось скитаться потерянной и одинокой по горам и равнинам Другого мира.

Больше никаких происшествий в этот день не случилось. С гор спустился густой туман, укрыв зайцев от жадных глаз, а с наступлением вечера очертания гор снова выплыли в попрозрачневшем воздухе и легкий ветерок повеял внезапной свежестью.

И вот настало утро, переломившее его жизнь.

Косогорцы по обыкновению кормились перед рассветом, как кормились другие кланы в окрестных горах и долинах. Если кто-то и чуял в воздухе опасность, то приписывал ее лисам. Диких кошек давно не видели, а для орлов было еще слишком темно.

Серый рассвет неохотно вскарабкался на небо. На склонах все было тихо. Вершины скрывались в низких облаках.

Внезапно выше по косогору раздались ужасные звуки. Зайцы никогда такого не слышали — сотня горностаев, тысяча ласок не могли бы произвести такого шума. Пронзительный свист, вопли, грохот железа… Зайцы окаменели. Разнесся запах людей и собак.

Зайцы не пытались бежать. Они застыли в неподвижности, которая столько раз спасала им жизнь, и только сердца бешено колотились о ребра. Глаза у них округлились от ужаса перед непонятной напастью, задние ноги напряглись могучими пружинами, готовые пуститься в бег.

Шум все приближался. Вот из тумана вышли длинной цепью люди. Некоторых тащили собаки на поводках. В руках у людей были палки, которыми они колотили по вереску. Некоторые несли в руках какие-то металлические диски и били в них. Густой туман вершин уже не смягчал резкого гудения рожков. Пронзительные звуки вонзались зайцам в уши, острыми иглами протыкая барабанные перепонки.

Человеческие фигуры приближались — черные, зловещие, словно они явились из какого-то мрачного подземного провала. Что происходит? Чем заслужили зайцы это ужасное нападение? Что им делать?

Какой-то заяц не выдержал и побежал, за ним другой, потом еще один. Вот уже по всему склону мчались убегающие зайцы. Они не понимали, что происходит, но сразу решили, что люди явились сюда ради них, и не собирались дожидаться, пока это выяснится наверняка.

Вытаращив глаза, с отчаянно бьющимся сердцем, Кувырок широкой дугой мчался по склону, подальше от страшного шума. Паника заволокла его рассудок. Он не думал, куда и почему бежит, он просто бежал, а камни, кусты, пучки травы мчались ему навстречу. Зайцы, как всегда, когда их охватывает страх, свистели, и это усиливало шум и общее замешательство. Серые тела метались во все стороны.

Дважды Кувырок спотыкался и катился кубарем, но вскакивал и мчался дальше не теряя ни секунды. Ноги вынесли его к ручью, он вмиг перемахнул через него и кинулся к скале. В последний момент что-то заставило его резко свернуть в сторону — возможно, раздавшийся сверху заячий крик. Кувырок обежал скалу и ринулся вниз.

Попав в углубление водостока, сужающееся книзу естественной воронкой, Кувырок решил, что опасность почти миновала. Люди остались далеко, гораздо выше по склону, и двигались они очень медленно. Водосток был достаточно глубок, и стены укрывали Кувырка, пока он бежал по дну. Люди не могли его видеть, собаки его не преследовали. Снизу доносился запах озерной воды. Кувырок решил добраться до озера, зная, что по берегам растет высокая трава, в которой можно укрыться.

И вдруг он налетел на какую-то невидимую преграду. Что-то спружинило, толкнуло его, обвилось вокруг лап. Было больно. Что-то держало его, и чем больше он бился и рвался, тем больше запутывался. Наконец он понял, что попался в сеть, из которой не выберешься. Там были и другие зайцы. Он слышал поблизости знакомый свист и скрип Торопыжкиных зубов. Время от времени сеть дергалась — это в нее попадалась еще одна жертва.

Шло время. И вот грубые пальцы схватили Кувырка за уши. Такая грубость возмутила его, но сильнее возмущения был страх. Никогда в жизни никто еще, даже другой заяц, не удерживал его силой. Ощущение было ужасное. Последняя надежда вмиг покинула его. Он понял, что погиб.

Держа Кувырка одной рукой за уши, человек другой рукой освободил его от сети, распутал веревки, застрявшие между пальцев, между сжавшихся задних ног. Кувырок повис над землей, как подвешенная гиря, беспомощно дергая ногами. Человеческое дыхание пахло палеными листьями и полупереваренной пищей, отвратительно смердела одежда, и чуть получше, но тоже неприятно пахла кожа. Человек поднял зайца и внимательно оглядел своими блестящими глазами, словно тот был совсем прозрачный и открыт взору весь, со всеми своими тайными мыслями.

Человек издал вопль, его зубы застучали во рту, лицо искривилось. Звук был ужасный, зрелище отвратительное, и Кувырок жалобно запищал. Человек явно собирался сожрать его заживо. Открылась ужасная пасть с пузырящейся слюной, и зловонное дыхание ударило Кувырку в ноздри. Он понял, что сейчас ему откусят голову и проглотят ее, а тело будет жалко дергаться в последней судороге. Заяц обезумел от ужаса.

Но тут же почувствовал, что падает. Его больше не держали. Он упал на что-то твердое. Открыв глаза, Кувырок увидел стены и потолок. Он немедленно зацарапался, заметался по всем углам, пытаясь выбраться. Это не удалось, хотя передней стенки тюрьма не имела. И все же что-то отбрасывало его, когда он бросался вперед. Наконец он рассмотрел, что спереди клетка затянута прочной металлической сеткой. Он был в западне.

Кувырок забился в угол, сжался пушистым комочком. Со страху он напачкал на пол. На полу его темницы лежало сено, и он попробовал спрятать в нем голову, чтобы укрыться от ужасного взгляда тюремщика. Скоро человек отошел в сторону, видимо, чтобы заняться другими пойманными зайцами.

Потом клетку подняли и понесли вниз по склону холма. На дороге их ждали большие машины. Клетки погрузили в кузов, закрыли его заднюю стенку, и внезапно наступила ночь — ни вечера, ни сумерек, просто сразу упала непроглядная темнота, какой они никогда не знали в горах. Темнота наполнилась шумом и грохотом, клетка затряслась, и Кувырок понял, что они куда-то едут. Он вцепился когтями в деревянный пол клетки. Казалось, что вот-вот он сорвется и вечно будет падать в какой-то бездонный колодец.

Других зайцев он видеть в темноте не мог, но чуял их и слышал. Зайцы явно были из его клана.

— Кто здесь? — прошептал он. — Я Кувырок.

— Ушан.

— Быстроног.

— Торопыжка.

Другие тоже назвали себя.

— Что с нами происходит? — спросил Кувырок. — Ушан, ты все на свете знаешь. Что происходит?

— Не знаю. Правда, не знаю. — Ушан говорил спокойно, но Кувырок расслышал в его голосе отчаяние и страх.

Если уж сам великий Ушан боится, то что говорить об остальных! И только одна зайчиха по имени Попрыгунья сохранила ясность мысли и способность рассуждать.

— Наверное, нас увозят, чтобы убить и съесть, — сказала она. — Если бы они убили нас сразу, на горе, наши трупы быстро испортились бы. Они хотят сохранить нас свежими.

— А чем плохо гнилое мясо? — спросил Кувырок. — Ястребы с удовольствием его едят.

— Некоторых плотоядных тошнит от гнилого мяса, — был ответ.

Торопыжка спросила у Попрыгуньи:

— Неужели тебе не страшно? Говоришь, что нас убьют, а сама не боишься?

— Это будет не сейчас. А когда случится, смерть будет быстрой. В горы мы не вернемся, это точно. Уж лучше умереть, чем доживать свою жизнь в клетке. Нет, я немного боюсь. Хотя чего бояться? Удар по голове — и ты просыпаешься цветком.

— Ты так думаешь? — спросил Кувырок.

— Уверена, — ответила Попрыгунья.

Зайцы затихли, охваченные унынием и безнадежностью, готовые к самому худшему. Но в конце концов, самым худшим была всего лишь смерть. Кувырку очень хотелось, чтобы машина остановилась. От дыма, качки, запаха бензина кружилась и болела голова.

Наконец рев двигателя и качка прекратились, хотя, судя по всему, люди оставались поблизости. Пахло железом, доносились резкие звуки человеческой речи и другие, неизвестные. Ночь, внезапно окутавшая зайцев, продолжалась. С тех пор как они спали последний раз, прошла целая вечность, а сейчас если кто и смог задремать, то ненадолго, тревожно, часто просыпаясь.

Наступил день — так же внезапно, как до того упала ночь, — и зайцам дали попить и поесть. Еда была несвежая, но съедобная. Вода противно пахла и на вкус была плохая, с примесями каких-то минералов. Ушан сказал, что, наверное, она отравлена. Они все-таки немножко попили — всех мучила жажда, но потом долго лежали, ежеминутно ожидая мучительной смерти.

На этот раз день продолжался долго. Безутешные и угрюмые, они томились в своих клетках и почти не разговаривали. Одна зайчиха забарабанила было по стенке, и то же сделали остальные, но сразу раздались тяжелые удары в железную стену кузова и громкий человеческий рев, так что пришлось прекратить невинное заячье развлечение. К концу дня в клетках стало дурно пахнуть — мочой, пометом, сырым деревом и мокрым сеном. Зайцы не привыкли к духоте и никак не могли уснуть. Запах капустных кочерыжек тоже их раздражал — так хотелось снова вдохнуть аромат свежей росистой травы! Ушан снова попытался разломать свою клетку и выбраться. Бесполезно!

Так прошла еще одна ночь и один день, а потом клетки вытащили из задней стенки металлического ящика и поставили в другой — из длинной череды ящиков-кузовов на металлических рельсах. Когда закрыли двери, снова пришла темнота, но не такая глубокая, как раньше. На этот раз движение в неизвестность сопровождалось ритмичным, навевающим сон перестуком.

Потом клетки начали исчезать. С каждой остановкой их становилось все меньше. Сначала исчезла одна, потом другая, потом две или три сразу. Наконец Торопыжка и Кувырок остались вдвоем. Они давно поняли, что Попрыгунья была права.

И вот их клетки выгрузили из вагона, поставили на бетонную площадку, и они — последние, как они считали, несъеденные зайцы — приготовились встретить смерть от руки голодных людей. Когда поезд, привезший их сюда, отдалился и исчез, они заметили, что блестящие железные рельсы, по которым их привезли, уходят в обе стороны до бесконечности.

Вокруг тянулась плоская унылая местность. Ни единого холмика, не говоря уже о горах — однообразие и скука! Везде стояли строения — не отдельные дома, как в горах, но громадные скопления домов, простирающиеся безобразными рядами во все стороны. Бензин, дым и гарь отравляли воздух. Зайцы дышали с трудом, их мутило. Было ужасно шумно — металл стучал о металл, резина терлась о камень.

Мимо них ходили и бегали человеческие ноги, обернутые блестящими кусками кожи. Раз или два человеческое лицо заглядывало в клетку, и тогда по обе стороны проволочной сетки обнажались зубы. Впрочем, когда люди раскрывали пасть, показывая клыки, Кувырок не чуял запаха гнева, наоборот, ощущалось что-то вроде веселья. Похоже, зайцы забавляли их, как зайчонка забавляет упавшая веточка или корешок.

Наконец клетки поместили на тележку и покатили. Оба зайца к этому времени смирились со своей судьбой и почти не разговаривали. Они ждали смерти, спокойно и отрешенно.

Их снова везли на машине. Там, куда их привезли, пахло не бензином и металлом, а гниющей травой и пленными животными. Они поняли, что попали на ферму — они видели такие в горах. Они распознали звуки и запахи домашних зверей: коров, лошадей, кур, кроликов, уток и… о ужас, собак. Здесь была грязь, что все-таки лучше бетона, трава — словом, здесь пахло знакомо. Если уж умирать, сказал Кувырок Торопыжке, то лучше здесь, чем где-то среди бензинно-бетонного смрада.

Клетки внесли в большой сарай и поставили одна на другую. В сарае уже были пленные животные. Подошла собака, посмотрела и зевнула — зайцы ее, похоже, не заинтересовали. Даже куры ходили мимо этой собаки без всякого страха. В горах людей сопровождали не такие псы — те приходили в исступление, учуяв любого вольного зверя, особенно зайца или кролика. А эта псина так привыкла к курам, кроликам, уткам и прочей живности, что не обращала на них ни малейшего внимания.

Все животные и птицы на ферме были какие-то вялые, сонные. Каждый из них знал, что кормежка состоится в положенное время, что о пропитании можно не заботиться. Уверенность в завтрашнем дне сделала их апатичными. Эти робкие домашние создания, прирученные много поколений назад, превратились в бледные тени своих диких предков.

Осмотревшись в сарае, Кувырок и Торопыжка заметили сидящего в клетке белого кролика. Ручной зверек не спешил с ними заговаривать, и Кувырок взял инициативу на себя.

— Эй, ты! Давно ты здесь?

Кролик оторвался от морковки, которую жевал, и посмотрел на Кувырка светло-карими глазами.

— Вы это мне?

— Кому же еще? — ответил удивленный Кувырок.

— Во-первых, у меня есть имя. Меня зовут Снежок. И вообще, разговаривайте повежливее. Я здесь уже два года, а значит, я тут главный, а не вы.

В разговор вмешалась Торопыжка.

— Подумаешь, главный! В такой же клетке сидишь!

— Меня иногда выпускают побегать во дворе. Мне доверяют, я не убегу, а вам, диким, доверять не будут.

— А кот к тебе не пристает? Или собака? — спросил Кувырок.

Снежок пошмыгал носом.

— Котов здесь два. Большой рыжий парень, его зовут Пушок, и Чернушка, кошечка. Они иногда надоедают, но я их живо в чувство привожу. А собака, Жулик, совсем не мешает. Он просто глупый колли.

Кувырок был поражен.

— Ты знаешь имена этих хищников?

Кролик довольно высокомерно объяснил, что у домашних животных в ходу общий язык, фермодворский, на котором они и общаются. Некоторые, как, например, он сам, сохранили в памяти родной язык просто из самоуважения, но другие — коровы, например, — живут в неволе так долго, что кроме фермодворского никакого и не знают.

— Они теперь не такие, как были. Они домашние коровы, совсем отдельный вид. Не знаю, остались ли на свете дикие коровы.

— А с нами что будет? Нас так и будут здесь держать для забавы, как тебя?

— Нет. Рано или поздно вас заберут.

— Куда? — спросил Кувырок, но кролик отвечать не захотел.

— Нет-нет, не мое дело вам рассказывать. Я-то, понятно, знаю, мне собака говорила, а она везде ходит с хозяином. Но, думаю, вам заранее знать ни к чему. Вы перепугаетесь, а я терпеть не могу перепуганных зайцев.

Ничего он не знает, подумал Кувырок, пугает только да цену себе набивает. Сидит всю жизнь в клетке — уже, наверное, умом тронулся. Подумаешь, погулять его выпускают! Что по двору ходить, что в клетке сидеть — одинаковая тоска!

Всю ночь он вспоминал свои приключения и удивлялся, что еще жив. Он скучал по родным горам и долине, по запаху вереска и жужжанию пчел, по каплям дождя на траве, по оленям, что пасутся на склонах, цепляя туман рогами, по острым вершинам, окутанным облаками, шумным ручьям и спокойным озерам со сладкой прозрачной водой, по бурным серебряным водопадам, даже по диким кошкам и орлам. Да, он скучал по своим врагам! Они, по крайней мере, не похожи на этих, покорных судьбе, тусклоглазых! Здешние животные влачат унылое существование, дожидаясь всю жизнь единственного волнующего момента — смерти.

— Я соскучился по горам, — тихонько сказал он Торопыжке. Их клетки стояли в два этажа, ее внизу, его сверху. — Ужасно соскучился.

— Я тоже, — грустно ответила она.

Им оставалось только сочувствовать друг другу. Похоже, Попрыгунья была права — родных гор им больше не видеть. Даже если бы удалось бежать, как найти дорогу домой? Рассказывают много историй о собаках и кошках, которые издалека добирались на старое место, если их увозили. Но эти животные привыкли много ходить, а зайцы никогда далеко не отходили от дома.

Ночью на ферме было тихо, только коровы шуршали в хлеву, да свиньи иногда всхрапывали. Собака время от времени просыпалась и обходила двор, звякая цепью. Могла бы и не обходить — все было спокойно. Перед рассветом запел петух, и свиньи начали повизгивать и беспокойно вертеться. Когда серый свет заглянул в окно сарая, зайцы услышали, что по двору, громыхая ведрами, затопали люди.

Потом свиньи разорались над своими корытами, непристойно понося друг друга. Торопыжка и Кувырок сначала даже испугались. Снежок сказал, что свиньи всегда так себя ведут за кормежкой.

— Свиньи — они и есть свиньи, — сказал он. — Всегда отнимают друг у друга куски.

Коров увели пастись на луг. Трактор затарахтел и съехал со двора. Собака лаяла на всех, кто ходил мимо, коты ловили мышей в амбаре, куры бегали от петуха, который не давал им прохода, — было шумно, и зайцы сидели насторожась, готовые к бегству. Потом звуки чужой жизни перестали их пугать, зайцы слегка освоились и с интересом вслушивались во все происходящее, пока не надоело.

Дни, проведенные на ферме, не прошли для Кувырка даром. Он столько узнал о людях и их окружении, сколько не узнал бы, живя в горах, и за тысячу лет. Недели через две он начал подумывать, что, пожалуй, знает теперь побольше призрачного зайца, скакавшего за королевой-воительницей в те далекие легендарные дни, когда зайцы были божествами и люди им поклонялись. Он поделился своими мыслями с Торопыжкой, которая отругала его за кощунство.

По вечерам являлся человек, приносил еду и воду и раздавал зверям, что-то лопоча. В примитивных звуках, которые он издавал, не было ни малейшего смысла. Как большинство диких животных, Кувырок был уверен, что люди общаются жестами. Стоны и кашель, которые они производят, заведомо бессмысленны. С другой стороны, люди постоянно размахивают руками, показывают ладони, шмыгают носами, сморкаются, пожимают плечами, хмурят брови, скалят зубы и вертятся всем телом, и вот эти-то движения — наверняка сигналы, передающие информацию, а бормотание и стоны просто их сопровождают. Кувырок полагал, что люди издают эти звуки непроизвольно и по большей части их не сознают. По утрам, на рассвете, люди собирались во дворе. Иногда дверь сарая стояла нараспашку, и зайцам было видно, как люди выпускают пар изо рта, хлопают ручищами по бокам, неуклюже топают ногами — это, похоже, был ритуальный танец. А потом они начинали возиться с разными машинами да таскать ведра. Они играли с непонятными железками целый день, шумели, гремели, готовили корм животным.

Еще они по утрам отнимали молоко у коров, ни одна из которых все равно не кормила теленка, забирали яйца у неоплодотворенных кур, но, что самое странное, не пили молока, не ели яиц, да и не смогли бы ни съесть ни выпить, — так много было и того и другого. Они сливали молоко в большие фляги, складывали яйца в ящики, а потом приходили другие люди и все забирали.

Одно было ясно — все на ферме сыты, обо всех помнят и заботятся. Снежка за два года не съели. Правда, он рассказывал, что поросята, куры и другие животные время от времени исчезают. Есть еще овцы, сказал Снежок, но они на лугу. Кувырок знал, кто такие овцы. Он видел их в горах, где они свободно паслись. То есть свободны они были, пока за ними не являлся пастух и не собирал их, а они как дуры шли за ним, чтобы лишиться шубы либо головы.

Большую часть времени зайцы помирали со скуки. Они понимали, что над ними висит какая-то угроза (Снежок по-прежнему отказывался объяснить какая), но страх со временем притупляется, особенно когда неизвестно, чего, собственно, надо бояться.

— Ты когда-нибудь пытался убежать? — спросила Торопыжка у Снежка.

Толстяк-кролик ответил, что не только пытался, но и убегал не раз.

— Я каждую весну убегаю ненадолго, — сказал он. — Весной так сладко пахнет, не поймешь даже чем, и тянет куда-то. А куда — не знаю, так и не понял. Но все-таки на свободе немножко подышу. А насовсем мне свобода ни к чему. Зачем она? Пришлось бы пропитание самому искать, и вообще…

Зайцы пришли к выводу, что Снежок — безнадежный случай. Он родился в неволе, как его родители и прародители, привык жить на всем готовом и для вольной жизни уже не годился.

Жил еще на ферме небольшой человечек, который часто приходил в сарай, доставал Снежка из клетки и брал на руки. Руки нежно гладили белый мех, а рот издавал звуки вроде голубиного воркования. Кувырок и Торопыжка вздрагивали от одной мысли, что их могут взять в руки, и, когда детеныш человека подходил к их клеткам, они забивались в угол, и, когда он делал резкие движения, свойственные человеку, они начинали метаться и скрести стенки, пытаясь выбраться из клеток.

— Он просто хочет вас погладить, — успокаивал Снежок.

— Не желаю! — резко отвечал Кувырок. — Пусть только пальцем тронет — укушу.

Снежок печально покачал головой.

— Ну и что толку? Вот подружился бы с ним, он бы заревел, когда за тобой придут, и тебя бы оставили. Мальчишка тут самый главный, главнее взрослых. Кого он любит, тем хорошо живется. А с котом рыжим они большие друзья, так что смотри, досадишь ему — он возьмет, клетку откроет, кота впустит и сарай запрет. Понимаешь?

— Рискну, — ворчал Кувырок, но все же не решался укусить палец, который мальчишка постоянно совал сквозь сетку, — на всякий случай, а вдруг про кота все правда. Ни ему, ни Торопыжке не хотелось связываться с котом, чей грозный взгляд и так все чаще обращался к ним.

Рыжик заходил в сарай и, неподвижно уставясь, разглядывал новичков, а Снежок вовсю болтал на фермодворском. Но кот, хотя явно слушал, ни разу еще не соизволил ответить кролику. Потом зеленоглазое чудище с рваным ухом и глубоким шрамом на носу смаргивало и неторопливо удалялось. Кот смотрел на зайцев злобно, тут ошибки быть не могло. Его взгляд произвел на Кувырка неизгладимое впечатление.

Но опасны были не только мальчик и кот. Каждый вечер приходил еще один человек и смотрел на Торопыжку, которая была крупнее и мясистее Кувырка. В выражении его глаз нельзя было ошибиться — так хищник глядит на свою будущую еду.

— Чего он хочет? — шепотом спросила Торопыжка у Снежка, когда человек явился в очередной раз. — Почему он так на меня смотрит?

— Думает, рискнуть ли украсть тебя или не стоит. Он батрак. Его любимая еда — заяц в горшочке. Вот он и хочет схватить тебя, свернуть тебе шею, снести к себе и повесить на заднем дворе. Если оставить дверь клетки открытой, может, хозяин решит, что ты убежала.

— Заяц в горшочке? — тоненьким голоском переспросила Торопыжка, не сводя глаз с лица человека, с его подбородка, заросшего седыми волосами, с тусклых глаз. Зубы у него были все в коричневых пятнах из-за привычки вдыхать дым, а десны не прикрывали корней. Нет хуже участи, думала Торопыжка, чем если тебя разорвут эти зубы.

— Заяц в горшочке — это когда тебя убьют, подвесят, пока мясо не протухнет, а потом засунут в горшок, а горшок поставят в кастрюлю. У вас, зайцев, слишком жесткое мясо, чтобы вас сразу жарить или варить. Потому и ждут, чтобы мясо помягчело.

Человек поднял руку — отпереть клетку?

Торопыжка вскочила и заколотила по стенке задними лапами, подняв ужасный шум. Человек, закусив губу, оглянулся на дверь сарая. Потом его рука опустилась, и он поспешил прочь.

— Обошлось, — сказал Кувырок. — Неужели он правда хотел это сделать?

— Можешь не сомневаться, — заверил Снежок, — он еще вернется.

— А про зайца в горшочке? Ты-то откуда все это знаешь? Ты же не можешь разговаривать с людьми.

Снежок устало вздохнул:

— Собака рассказывала. Она наблюдательна, и глаза у нее зоркие. Она видела, как поступают люди с мертвыми зайцами. Их вешают на гвоздь у задней двери, пока не протухнут, потом кладут в горшок, а горшок опускают в кипящую воду.

— Какая мерзость! — с негодованием воскликнул Кувырок.

— А это кому как. У людей одно мнение, у зайцев или кроликов другое, — невозмутимо ответил Снежок.

Через два дня после этого разговора Кувырок, вздрогнув, проснулся глубокой ночью. Ему показалось, что какая-то тень скользнула в полосе лунного света, проникающего через щели в стенах сарая. Будь это дома, он подумал бы, что летящая сова заслонила на мгновение луну или рыба плеснула на озерной глади. Но он был не в родных горах, а в неволе у человека. Он сразу насторожился, обвел глазами сарай, но ничего не заметил. Только шептались пауки, засевшие в углах своих паутин, да шуршали среди горшков и ящиков мыши. Наконец он решился позвать Торопыжку. Ответа не было. Тут уж он по-настоящему испугался и закричал, разбудив глубоко спящего Снежка.

— Что с Торопыжкой? Почему она молчит? Можешь заглянуть к ней в клетку? Может, она заболела?

— Зайчихи нет, — объявил Снежок со своего конца сарая.

— Как это нет! — закричал Кувырок. — А где же она? Куда она могла деться?

— Я не видел, но, по-моему, ее забрали. Клетка открыта, внутри никого.

— Мы бы услышали. Я бы точно услышал! Она убежала, вот что! Ей удалось выбраться!

Белая шкурка Снежка слабо посвечивала в переменчивом лунном свете, словно ее осыпала серебряная пыль. Его глаза светились красным в сияющей дымке лунного света, который золотистыми полосами лежал на его мордочке.

— Вор был хитрый-хитрый и действовал осторожно. Он мог открыть клетку и свернуть ей шею одной рукой, она и не поняла бы, что происходит. Наверное, она даже не проснулась. Можешь ее забыть. Да поблагодари звезды, что сам ты такой тощий и жесткий.

Забыть Торопыжку? Как будто ее можно забыть! Нет, это немыслимо, никакой вор не мог подкрасться в ночной тиши и убить Торопыжку, да так, что никто не проснулся. Невозможно поверить!

— Ты просто не понимаешь, что говоришь! — сказал он Снежку.

Снежок похлопал висящими ушами.

— Думаешь, ты никогда ее не забудешь? Забудешь, поверь! Многие тут при мне появлялись и исчезали. Я знаю, что при этом чувствуешь. Скоро ты начнешь бояться за собственную шкуру, и печаль твоя рассеется, как рассеиваются призраки с пением петуха.

Но Кувырок отказывался этому верить.

Если раньше он был просто несчастен, то теперь его охватило полное отчаяние. Словно пропасть разверзлась у него в груди, и сердце кануло туда безвозвратно. Он остался один на свете. Снежок по-прежнему отказывался рассказать, что ждет пойманных зайцев. Придется встречать предстоящие испытания одному, без Торопыжки. Пока она была рядом, все опасности казались не такими страшными. Уж пусть бы вор пришел и забрал его тоже!

Остаток дня он пролежал в молчании, придавленный печалью, а Снежок болтал вовсю — о себе самом и о разных пустяках, которые только ручных белых кроликов и могли интересовать. От его болтовни другой заяц сошел бы с ума, но Кувырок настолько погрузился в себя, что не слышал и не замечал глупого кролика. Беспросветный мрак одиночества и безнадежности объял его душу. Всего несколько суток — а он успел потерять все, что было ему дорого с первых дней жизни. Он лишился любимого дома в горах, родных и друзей. Лишился надежды на союз с любимой подружкой. Не осталось даже мечты о чудесном побеге, о волшебном избавлении, о том, что жизнь начнется заново. Все это ушло с Торопыжкой.

Любителя зайцев в горшочке Кувырок видел еще только один раз. Тот вошел в сарай, повернулся к клеткам. На носу у него была белая с розовым повязка. Он посмотрел на Кувырка, вздрогнул и ушел.

— Что это у него на носу? — спросил Кувырок у кролика.

— Видимо, рана, — ответил Снежок. Когда они ранят себя, то повязываются такой липкой тряпочкой.

— Вот оно что, — ответил Кувырок, хотя ничего не понял. — Странная привычка!

Ночи и дни сменяли друг друга, а на ферме все шло по-старому. Кувырок лениво думал, что люди, наверное, забыли, зачем привезли его сюда. А может быть, человеческий детеныш попросил, чтобы его оставили в живых. Кто знает? Понять людей невозможно.

С каждым днем боль от утраты Торопыжки ощущалась заново. Не с кем было поговорить о вереске, о горных озерах, о ручьях и свежем ветре, о высоких соснах. Из сарая Кувырок видел пруд с утками, которые барахтались и играли в грязной воде. Этот пруд был ему вместо озера; водопроводный кран у дома все время подтекал, так что возник мутноватый ручеек, огибающий курятник, — взамен говорливого горного ручья. Неподалеку был фруктовый сад, сливы как раз начинали цвести, а подальше стояли, соприкасаясь стволами, дуб и вяз, выросшие в постоянной борьбе за воздух и воду. Кувырок представлял себе, как сражаются их корни, сцепившись под землей. Эти деревья заменяли ему сосны.

А вот гор не было. Ни малейшего пригорка на плоской, ровной земле, ни холмика, ни тем более возвышенности. Без гор не могло быть и горных узких долин, а без них не звучала в душе музыка, не одухотворена была эта земля. Неужели кто-то, находящийся в здравом уме, мог привязаться к ней, к этой плоской земле, к болотам, поросшим чахлой ольхой и осиной, к заросшим тиной прудам? Унылые, безрадостные места — у кого могло здесь запеть сердце, воспарить душа?

В один погожий день, когда двери были нараспашку, Кувырок рассмотрел машину, которая сновала туда-сюда по полю с регулярностью и точностью, которых он раньше не видел. Машина оставляла за собой длинные прямые борозды.

— Что это там? — спросил он у Снежка. — Что за машина?

— Неужели раньше не видел? Я думал, что там у вас, в этих твоих пресловутых горах, тоже есть фермы. Это тот самый трактор, что ревет по утрам. Он таскает за собой разные другие машины — плуги, бороны. Он нужен, чтобы сеять зерна, убирать колосья, чтобы было чем кормить белых кроликов. Понял?

Дело в том, что на горных фермах держали овец и выращивали овощи на небольших огородах. Такому трактору было бы там не развернуться. Но Кувырку трактор понравился больше всех машин, которые он видел, — он так деловито пыхтел, пробираясь по жирной шоколадной земле.

Интересно, что за трактором по пятам шли птицы — по большей части чайки, а также вороны, грачи и изредка голуби. Трактор, кажется, притягивал их к себе.

И вот наконец настал день, когда хозяин фермы вошел в сарай и решительно направился к клетке Кувырка. Клетку подняли, вынесли на свежий воздух, а там поместили в кузов машины и повезли. Этой фермы Кувырку больше не суждено было увидеть. А Снежок, поглощенный морковкой, даже головы не поднял, когда клетку забирали. Белый кролик видел слишком много пленников, которых уводили на казнь, и не мог позволить себе ни сострадания, ни даже простого сожаления. Такова жизнь, считал он. К тому же лично его это не касалось.

Кувырка снова, как когда-то, замутило от быстрого движения, и он зарылся в солому. Он боялся. Как и предсказывал Снежок, печаль рассеялась, уступив место леденящему ужасу. Пробудившийся инстинкт самосохранения не давал печалиться по далекой родине и утерянной подружке. Надо было готовиться к бегству, ведь в конце пути его явно ждало что-то ужасное. Уж если болтливый и эгоистичный кролик отказывался об этом говорить, значит, зайцу предстояло нечто поистине жуткое.

Ехали долго. Наконец машина остановилась, клетку вынесли и поставили на землю в ряду других таких же клеток. Здесь стоял сильный запах человека. Поблизости раздавались многочисленные голоса. Слышался и собачий лай. Кувырок не сразу нашел в себе силы пошевелиться. Некоторое время он только смотрел широко раскрытыми глазами в чистое поле перед клеткой. Потом попробовал броситься с разбегу на проволочную сетку, но больно ушибся и второй раз пробовать не стал. Посидев еще, он чуть-чуть успокоился, перестал прислушиваться к людям и собакам и обратил внимание на более близкие звуки.

В соседней клетке кто-то шмыгал носом.

— Кто там? — спросил Кувырок. — Это заяц?

Ему ответил голос, говорящий со странным акцентом, но, без сомнения, принадлежащий зайцу:

— Заяц я, да. Ты откуда и кто?

— Я голубой горный заяц, меня зовут Кувырок.

— А я русак. Полевой я, бурый. Звать Пройдоха. Паршивые места здесь, верно?

— Вот именно! Ужас до чего паршивые. Ты не знаешь, зачем нас сюда привезли? Стрелять будут или что?

Русак фыркнул:

— Стрелять? Как бы не так! Нет, парень, мы тут для заячьих гонок. Открывают клетки, одну за другой, и выпускают нас. А когда мы отбежим прыжков на восемьдесят, спускают собак. Борзых! И если собаки тебя догонят, Кувырок, то разорвут на куски.

Сердце Кувырка заколотилось о ребра, и ком застрял в горле, грозя задушить. Травля борзыми! Что за чудовищная забава! И как только люди додумываются до таких ужасов!

— А возможно, — спросил он, — перегнать собак?

— Можно. Я сам один раз перегнал. Но трудно. Мыслете хорошо пишешь?

— Что-что? Не понимаю!

— Ну, зигзаг на бегу у тебя хороший?

— Не знаю… Мы у себя в горах так не бегаем.

Кувырок услышал, что его сосед с шумом втянул в себя воздух.

— Тогда срочно учись. По прямой эти собаки быстрее оленя. Если все время менять направление, их еще можно запутать. Удачи тебе!

— Тебе тоже, — прошептал Кувырок.

И начался кошмар.

Клетки стояли ровным рядом, лицом к полю, так что Кувырок хорошо все видел.

Поле было ровное, торфяное. Трава слишком коротка — зайцу в такой не укрыться. С двух сторон тянулись деревянные заборы, образуя широкий проход, ведущий к живой изгороди в дальнем конце поля. Люди в сапогах и шляпах, некоторые с палками, стояли, разбившись на небольшие группы, и издавали свои бессмысленные звуки. Собак Кувырку сначала не было видно, их держали за клетками.

Потом собак стали прогуливать. Впервые в жизни Кувырок увидел борзых. У них были узкие головы, драконьи шеи, поджарые тела обтекаемой, рыбьей формы, длинные и быстрые ноги. Их хвосты напоминали крысиные, а глаза смотрели холодно и безжалостно. Кувырок оценил надменный аристократизм этих созданий, почуял наследственную жестокость, поощряемую в них двуногими хозяевами. Она чувствовалась в походке, в движениях, в выражении морды. От них пахло свирепостью. Кувырок сжался в комок на полу клетки.

Главным здесь был человек, сидящий на лошади. Он сердито глядел на всех, издавая резкие, лающие звуки. Вообще, люди на лошадях всегда главнее, чем пешие. Даже сами лошади не понимают, почему это так.

Одни зайцы в ужасе барабанили задними лапами по стенкам клеток, другие окаменели и лежали, сжавшись в комок. Волна ужаса проходила от клетки к клетке.

Некоторые зайцы восклицали сдавленными голосами:

— Кто-нибудь уже прошел через это? Ответьте! Кто-нибудь прошел через это? Что мне делать? Ответьте, пожалуйста!

— Мои ноги! У меня ноги не двигаются! Как же я побегу, если ноги не двигаются?

— Где моя зайчиха? Нас вместе поймали. Пушинка, ты здесь? Где ты, Пушинка? Пушинка!

— Оставьте меня в покое! Ничего я не хочу, только оставьте меня в покое!

— Я домой хочу! Как я сюда попал? За что? Что я сделал?

Напряжение было невероятное. Им предстояло бежать, спасая жизнь, а все слабые и неспособные к быстрому бегу должны были погибнуть в зубах чудовищ. Кувырок не барабанил, но дрожал всем телом. Ему хотелось одного: чтобы все поскорее кончилось. Теперь он радовался, что Торопыжки здесь нет, что ей не довелось увидеть его смертельный страх. Пожалуй, из них двоих ей посчастливилось больше. Она погибла мгновенно, ей не пришлось дрожать, предчувствуя гибель в острых собачьих зубах.

Клетка Кувырка была четвертой в ряду, и он с ужасом смотрел, как первого зайца перенесли вместе с клеткой на несколько шагов вперед. Даже если бы он этого не видел, он почувствовал бы, что что-то сейчас произойдет, — собаки начали возбужденно переговариваться на своем языке. У них отстегнули поводки. Хозяева придерживали их за ошейники, а они рвались из рук. Каждая хотела первой ринуться в погоню. Несмотря ни на что, Кувырок не мог не восхищаться изяществом их поджарых тел, созданных, казалось, не для бега по земле, а для полета.

Клетку открыли.

В ней была зайчиха. Она вылетела как пуля, только ветер засвистал, и немедленно пустилась выделывать зигзаги по полю.

Сначала было странно тихо. Молчали собаки, ни звука не издавали люди. Зайцы тоже молчали. Все глаза были прикованы к зайчихе, которая мчалась, выписывая зигзаги, к дальней стороне поля. Наверху, в спокойном небе, медленно плыла птичья стая, не замечая драматических событий внизу.

Когда зайчиха отбежала прыжков на сто, отпустили борзых. Разразился ад.

Разом заревели, залаяли, завизжали изо всей силы люди. Борзых было двенадцать, и они бежали невероятно быстро, молча, поглощенные погоней. Они, как видно, соревновались, обгоняя и даже подталкивая друг друга. С замиранием сердца Кувырок неотрывно глядел на мчащуюся зайчиху. Иногда ее заносило, и она проскальзывала по промерзшему, твердому торфу. «Беги! — думал он. — Не оборачивайся!» Зайчиха бежала довольно уверенно и быстро приближалась к живой изгороди на противоположном конце поля.

Ей оставалось не больше десяти прыжков до канавы, идущей вдоль изгороди, когда на нее налетела первая борзая. Зайчиха метнулась влево от лязгнувших челюстей. Собака свернула за ней, а с другой стороны уже подбегала вторая, тесня зайчиху к первой. Зайчиха мгновенно прыгнула, перевернулась в воздухе, пронеслась над самым носом первой собаки и приземлилась у изгороди. Не теряя ни секунды она кинулась в колючий боярышник. Ее длинное мускулистое тело взметнулось в воздух — с соприкасающимися передними лапами, с вытянутыми задними. Прыжок был медленный, грациозный, словно зайчиха, зная, что ее жизнь висит на волоске, хотела уйти с достоинством.

Зайцы, затаив дыхание, не сводили с нее глаз. Каким-то чудом она нашла просвет в густом кустарнике и оказалась на другой стороне. Столпившиеся у края канавы собаки метались и громко, вразнобой лаяли — надо полагать, кричали зайчихе, что непременно поймали бы ее, если бы не случайность.

Приготовили второго зайца.

Ему тоже удалось уйти за изгородь. В груди Кувырка затеплилась надежда. Наверное, подумал он, форы, которую дают зайцам, как раз достаточно, чтобы здоровый заяц успел уйти. Возможно, людей не очень волнует, поймают ли собаки зайца, хотя сами собаки, естественно, относятся к этому иначе.

Кувырок еще не видел тут ни одного горного зайца, только русаков. Он был первым зайцем своего вида, которому предстояло бежать в этот день. Он знал, что не так быстр, как русаки, и это, конечно, сильно его беспокоило. Приходилось полагаться только на хитрость, но ужас изгладил у него из головы все хитрости, какие он только знал. В голове было пусто. Необходимо успокоиться, взять себя в руки, сосредоточиться.

Настал черед его соседа, который когда-то уже прошел через это испытание.

С первой же секунды, как только клетку раскрыли и Пройдоха кинулся бежать, Кувырок понял, что дела у соседа плохи. Выписывая зигзаги, Пройдоха сворачивал под слишком острым углом. Он потерял слишком много сил еще до того, как выпустили собак. Когда борзые бросились догонять зайца, Кувырок по целенаправленности их бега понял: они твердо знают, что на сей раз добыча не уйдет.

Они бежали кучно, и ветер обтекал их изящные тела. На этот раз они не толкались, не соревновались между собой. Они стремительно мчались к добыче.

Пройдоха еще мог бы спастись, но…

В последний момент, когда собаки неслись прямиком на него, а ему оставалось каких-то шесть прыжков, он потерял голову и спетлил, повернув назад в поле, вместо того чтобы броситься к изгороди.

«Не туда! — мысленно закричал Кувырок. — В другую сторону!»

Участь Пройдохи была решена. Он отчаянно метался среди собак. Кувырок слышал злобное лязганье собачьих челюстей. Щелк! Щелк! Взмах хвоста — и Пройдоха кубарем покатился в сторону. Одна из собак схватила его за спину и высоко взметнула в воздух. Заячий вопль, напоминающий отчаянный крик человеческого младенца, пронзил воздух. Кувырок и другие зайцы, обезумев от ужаса, забегали по клеткам, барабаня, кусая проволоку, царапая пол в тщетных попытках выбраться.

Пройдоха приземлился посреди собачьей стаи и исчез, все еще крича, в мешанине жадных пастей. Борзые терзали умирающего зайца, отрывали клочья шкуры и мяса, забавлялись, как игрушкой, куском ноги или ухом.

Есть одно правило, предписанное всем хищникам, будь то дикие кошки, орлы или люди. Оно гласит: Настоящий охотник убивает по необходимости, а не ради удовольствия. Это правило нигде не записано, ему не учат на словах, но всем охотникам оно известно от рождения, и они интуитивно знают, что должны его соблюдать. И тот, кто озабочен состоянием своей души и чистотой духа, не станет убивать живое существо ради забавы. На свете много людей, соблюдающих этот закон, но ни одного из них не оказалось здесь, на поле, где погиб Пройдоха.

Заячьи крики умолкли, но собаки никак не могли успокоиться. Переполненные кровожадным торжеством, они возбужденно перекрикивались на своем языке, бегали и скакали, не даваясь хозяевам, пытающимся взять их на поводок. Далеко не сразу людям удалось успокоить тех, кого они натравили на несчастного зайца, и навести среди них порядок.

Теперь борзые держались не так, как поначалу. Жажда убийства охватила их. Им не терпелось увидеть следующего зайца. Они попробовали крови, и им захотелось еще.

Настала очередь Кувырка.

Больше всего Кувырка беспокоила мысль об орлах. Здесь не было ни гор, ни оврагов, ни высокой травы, ни холмиков и камней — никакого укрытия. Хотя изгороди мешали глядеть на большое расстояние, он достаточно прошел по этой чужой земле, чтобы понять, что все поля очень похожи. На них росли в основном молодые побеги пшеницы, рапса, других злаков и кормовых трав. Некоторые поля были распаханы, но на них ничего не росло. Изредка попадались пастбища.

Широкое небо пугало своей необъятностью. С этих необозримых пространств в любую минуту мог молнией обрушиться орел. Не то что дома, где стены-горы так уютно ограничивали мир!

Кувырок не встретил пока ни одного зайца. Он стал склоняться к мысли, что они все или погибли, или покинули эти опасные места. Потом подумал, что, вероятно, местные зайцы разбежались, почуяв поблизости борзых, и вернутся позже. Он решил сохранять спокойствие и не забывать поглядывать в широкое небо.

Время от времени сердце у него начинало сильно биться, когда по земле проплывала тень, и снова возвращалось к обычному ритму, когда, подняв взгляд, он видел кружащую, словно ястреб, сороку или голубя, играющего в воздушных течениях. Однажды медленно кружащаяся тень показалась ему знакомой, и он совсем уверился, что, подняв голову, увидит высматривающего добычу орла, но это оказалась всего лишь цапля, облетающая небольшой пруд.

Нет худа без добра! Если ему негде укрыться, то и диким кошкам, любящим подкрадываться из-за камней и пригорков, негде затаиться, и лисам негде устроить засаду. Значит, он мог передвигаться, не опасаясь хотя бы кошек и лис.

Заморив червячка сочными зелеными побегами пшеницы, заяц отправился осматривать места, куда занесла его судьба. Он понимал, что только чудо может вернуть его в родные горы, а он и так чудом выжил и на новые чудеса не рассчитывал. Кувырок был по характеру стоиком и быстро пришел к выводу, что надо смириться со своим положением и жить дальше.

Кувырок нашел поле, угол которого затенял могучий дуб, и вырыл норку между корней. Раза два в этот день он замечал мелькнувшего вдали русака, но пока еще не был готов завязывать отношения с дальними родственниками. Он подумал, что, может быть, это один из тех, кто уцелел от травли, и что они могут объединиться, делясь друг с другом знаниями. Полевой заяц лучше знает, как спасаться от местных орлов.

Пробежавший вдали русак напомнил Кувырку о Пройдохе и ужасных собаках, разорвавших его на куски. Ужасное зрелище! Кувырку случалось видеть зайцев, подстреленных из ружья, пойманных орлом или схваченных дикой кошкой. Но никогда еще не видел он зайца с оторванными лапами, с отделенной от туловища головой!

А ведь Пройдоха был такой большой! Большинство русаков на целую голову длиннее, чем голубые зайцы, и уши у них больше. Они намного крепче, мускулистее. Страшно подумать, что осталось бы от Кувырка, попади он в зубы этим чудовищным борзым.

На ночь он расположился в своей новой норе, защищенный сверху толстым корнем. Ночью заяц не замерз, хотя дул холодный ветер. Небо сперва было звездное, потом заволоклось облаками.

Кувырок слышал ночью лисье тявканье, но не испугался — лиса была далеко.

Часть ночи на дубе сидела сова. Она, видно, уже успела удачно поохотиться, потому что возле норы упал комок меха с костями — это сова отрыгнула несъедобные остатки какого-то мелкого зверька. Время от времени сова издавала резкие звуки: квик-квик-квик. Потом она снялась и улетела, видимо, в поисках полевок и сонь, которых много шуршало в траве у канавы. Да и не стала бы сова, даже голодная, нападать на взрослого зайца. Просто на всякий случай следовало остерегаться любых хищников. Кто знает, не связаны ли совы и орлы договором, не указывают ли они друг другу на подходящую еду? Никому из плотоядных нельзя доверять. Землеройка, например, готова отдать собственных детенышей за вкусного червяка или слизня.

Пришел рассвет, и небо пожелтело. Появилось много морских птиц — берег явно был недалеко. Устричники и зуйки летали небольшими стайками, мгновенно поворачивали, повинуясь неслышной команде. Летали тут, конечно, и чайки, но эти птицы забираются на много миль в глубь берега, а в море, наоборот, появляются редко. Они скорее прибрежные и полевые птицы, их привлекает распаханная и засеянная земля. Орлов видно не было. Кувырок вылез из норы и принялся щипать травку — от края канавы до поля с молодым ячменем. Он нашел сочную кору и — чудо из чудес! — восхитительную ромашку.

Подкрепившись немного, Кувырок заметил вчерашнего зайца — тот кормился в поле, подбираясь все ближе. Кувырок мысленно отметил, где тот находится, и решил попозже подойти и поговорить с ним.

Но не успел. Он обгрызал кору с молодой ветки, как вдруг в бок ему обрушился сильный удар. Кувырок скатился в канаву с ледяной водой. Вскочив на ноги, он увидел, что сверху на него глядит большая бурая зайчиха.

— За что? — воскликнул он.

— Это мое поле! — резко ответила та. — Ты кем себя воображаешь? Кто ты такой? Недоросток какой-то, коротышка с крохотными ушками. Держись подальше от моей территории, парень, а то будет тебе плохо.

Кувырок обиделся.

— Территории? О чем это ты толкуешь?

Большая зайчиха смотрела очень сердито.

— Не придуривайся, отлично понимаешь о чем. Это мое поле. Хочешь тут кормиться — обязан спросить разрешения. А я не разрешаю, понятно?

— Все поле? Неужели оно все твое?

Зайчиха нетерпеливо тряхнула головой.

— Да откуда ты взялся, чужак? Разговариваешь чудно. Нет, можешь не говорить, мне не интересно, — презрительно сказала она. — Слушай, ты, как видно, правил здешних не знаешь. Мы тут держимся за свою землю. На чужую территорию забирается только тот, кто драки ищет. Послушай доброго совета. Ты мелкий, даже для парня. Будешь кормиться на чужой земле — приготовься к хорошей трепке.

Кувырок вылез из канавы и попятился от зайчихи. Она была широкоплечая, с сильными задними лапами, очень крепкая. А зубами скрипела так, что сразу становилось ясно: она не шутит. Кувырок понимал, что в драке с ней у него нет шансов. Оставалось одно — с достоинством удалиться, по возможности не теряя лица.

Он гордо сказал:

— Я не имел намерения нарушать какие-то правила. Меня травили борзыми, я от них спасся и просто пробираюсь через эти места…

— Я это сразу поняла, — презрительно ответила она. — Думаешь, ты первый заяц, идущий через мою землю? Да они тут все время шляются. Регулярно собираются, всегда в одном месте, и только грязь на поле наносят. Мне до смерти надоели беженцы, ворующие мой корм. Убирайся!

— Неужели у тебя нет милосердия? — спросил Кувырок.

— Еще чего! Да прояви я каплю милосердия, вы бы в момент сожрали все мои припасы. Мне это не по средствам.

Кувырок, уже отойдя, повернулся и спросил:

— Послушай, ты же тут не одна из своего клана? А где остальные? Орлы их, что ли, перетаскали?

Зайчиха нетерпеливо откинула комок земли задней лапой.

— Какие орлы? Какой клан? Убирайся-ка подальше со своей белибердой, пока я окончательно не вышла из себя.

Эта встреча не улучшила самочувствия Кувырка. Если уж зайцы гонят его и угрожают оттрепать, то чего ждать от других зверей? Он привык жить бок о бок с собратьями, делить места кормежки, действовать сообща. А эта зайчиха живет как отшельница, сама по себе, не желает видеть других зайцев на своем поле, злится от одной мысли, что кто-то у нее травки поест. Странные обычаи в этой земле!

Кувырок перебрался через изгородь. Дальше лежало пастбище. Пройдя его наполовину, он заметил еще одного зайца. Тот застыл столбиком у коровьей лепешки и глядел враждебно. Кувырок понял, что с одной охраняемой территории попал на другую. Если так пойдет дальше, он может путешествовать до бесконечности, а пристанища себе так и не найдет.

Кувырок шел дальше. В воздухе все сильнее пахло солью. Показалась дорога. Заяц решил ее не пересекать, а немножко пройти по полю вдоль нее. Он шел на запад. По пути ему попались два человека. Один шел по дороге пешком, другой ехал на велосипеде. Кувырка присутствие людей не беспокоило, лишь бы у них не было ружей и собак. От невооруженного человека он запросто убежит. Люди это тоже знали. Несмотря на свой недавний опыт, Кувырок по-прежнему считал, что люди — в основном неопасные животные.

К удивлению Кувырка, земля становилась все менее плоской, появились подъемы и спуски. Изгороди куда-то пропали, а те немногие, которые еще попадались, были какие-то неухоженные — просто ряды гнущихся к земле колючих кустов, почти поваленных ветром.

Почва тоже изменилась. Теперь вокруг расстилался песок, из которого торчали пучки тростника. Местами росли колючие кусты с мелкими ярко-желтыми цветочками. Заяц слегка повеселел — здесь дышалось вольнее, чем на поле.

Наконец Кувырок вышел к песчаным дюнам, поросшим тростником. Вскарабкавшись на вершину дюны, он увидел водное пространство — и у него дух захватило от этой беспредельной шири. Вода явно простиралась до самого края земли, а оттуда, наверное, низвергалась исполинским водопадом. Поверхность воды испещряли пенные буруны, и вся она непрестанно волновалась. Прибой гудел и рокотал, а пасть океана неустанно кусала песок и гальку, заглатывая постукивающие друг о друга камешки.

Кувырок никогда раньше не видел океана, хотя слышал о нем немало. Один клан общался с другим по всей горной стране, все делились знаниями с соседями. И в заячьих преданиях немало говорилось о море, а кролики даже хвастались, что пересекли его тысячу зим назад, на пути из далекой страны.

Да, зрелище внушительное! Кувырок весь дрожал, от кончиков ушей до хвоста. Вода страшила его — такая широкая и пустая. Даже поля плоской страны пугали его пустотой и однообразием, а им до океана было далеко. Там взгляд мог остановиться хотя бы на изгородях, а в море не было ничего, кроме воды. Оно, видно, все время пыталось построить изгороди из воды, но они рушились или убегали и рассыпались мелкими брызгами.

Тупоносая лодка пробиралась по воде, ныряя и поднимаясь, оставляя за собой в воздухе почти горизонтальный черный дымовой след, словно пытаясь провести линию на поверхности океана. Лодка на вид была крепкой, прочной, способной выдержать натиск бурных вод. Она раздвигала волны и прокладывала между ними путь.

Насмотревшись вволю на зеленую громаду воды, Кувырок стал пробираться по дюнам. Забравшись на вершину одной, он уже хотел спуститься, но внезапно застыл на месте. Внизу, у подножия песчаного хребта, стояла лиса. Она смотрела на зайца, а он на нее — на ее коричневые глаза, острые белые зубы, чуткий нос. Впервые в жизни он столкнулся лицом к лицу с лисой, хотя издали видел их не раз. Он не в силах был пошевелиться.

Из лисьих челюстей свисало обмякшее тело чайки, с распустившимися крыльями, со сломанным хвостом. На песке валялись перья. Ясно было, что лиса уже убила несколько птиц, а эту поймала только что. Она выронила мертвую птицу из пасти, но не сделала ни шага.

В мире животных не принято, чтобы хищник и жертва разговаривали друг с другом. Во-первых, общение затрудняется несхожестью языков: у лис и прочих хищников в речи преобладают низкие, негромкие, мягкие звуки, тогда как в языках травоядных чаще встречаются звуки резко-певучие, с подчеркнутым ритмом. Культурная пропасть между охотником и дичью не способствует светским беседам — даже в моменты, когда речь не идет о пожирании одного собеседника другим. Все существование хищника держится на искусстве охоты, выслеживании и убийстве, в то время как жизнь травоядного зависит от свежей растительности и умения на один прыжок опередить охотника. А самое главное — моральный кодекс плотоядных запрещает разговаривать с добычей. Это считается неэтичным, хотя пойманный часто пытается уговорить или разжалобить поймавшего, когда остальные способы защиты не помогли. Мало кто способен с чистой совестью убить и сожрать существо, с которым только что разговаривал.

Поэтому ни Кувырок, ни лиса не пытались что-то сказать. Но звери отлично понимают друг друга и без слов, и Кувырку скоро стало ясно, что лиса сыта и не склонна гнаться за ним. Подойди он поближе, она, скорее всего, не удержалась бы от искушения схватить его, но, как и многие хищники, лисы довольно ленивы и не любят работать без крайней нужды.

Ее глаза сказали: «А ну-ка, убирайся отсюда поскорее». Кувырок так и сделал. Он метнулся по песчаному гребню, повернул назад и запрыгал вдоль линии прилива.

Над берегом резвились крачки, закладывая крутые виражи, кувыркаясь в воздухе и резко пикируя вниз, так что крылья чертили по воде. Летали тут и неизбежные чайки — разных видов, но все сварливые, с тяжелым взглядом, с разбойничьим нравом. Они постоянно переругивались между собой. Хуже всех были большие, крупнее Кувырка, чайки с черными спинами. Они готовы были напасть на все, что шевелится, если оно съедобно. Когда они не грабили гнезда живущих на скалах птиц, то выхватывали рыбу друг у друга из пасти.

Две такие разбойницы в сопровождении чайки другого вида, поменьше, накинулись на скачущего Кувырка, выкрикивая хриплые ругательства. Нападали они не всерьез, им просто хотелось позабавиться, подразнить пушистого чужака, но зайцы, как известно, излишней храбростью не отличаются, и Кувырку стало не по себе.

Укрыться от них было негде, и Кувырок во всю прыть побежал по гладкому мокрому песку. Спасибо, хоть чернозобики пугливо шарахались от него — все не так обидно. Отбежав подальше, Кувырок снова увидел дорогу. Она выходила на узкий рукотворный перешеек и вела к большому плоскому острову. Кувырок видел на острове поля и немногочисленные строения; больших скоплений человеческих обиталищ там не было. Но дул сильный ветер, волны с двух сторон перекатывались через дорогу, и Кувырок не решился выйти на перешеек. Его бы просто смыло в воду.

Он снова повернул прочь от берега и вскоре добрался до рощицы. Под деревьями густо рос кустарник, и Кувырок, пробравшись в зеленый ежевично-вересковый сумрак, принялся есть грибы. Заросли охватили его, укрыли, сжали в объятиях.

Вообще-то его сородичи недолюбливают влажную густоту зарослей, с запахом грибов и гниющих листьев, с зелеными лианами и губчатым мхом. Там витают страхи и темные мысли, там собираются на совет горностаи и за каждым стволом может раздаться щелканье голодных челюстей. Густая, полная тайны тишина нарушается только мышиным шепотом и стрекотаньем насекомых.

Кувырку казалось, что тысяча глаз следит за каждым его шагом. Пестрый дятел демонстративно перестал долбить ствол и уставился на чужака, расположившегося под его деревом.

В самом центре рощицы Кувырок обнаружил кроличью нору. День близился к концу, и зайцу необходимо было найти прибежище на ночь. Он решил войти главным ходом и попросить приюта. Пустят ли его кролики — другой вопрос, но он твердо решил попытаться. Все лучше, чем еще одна ночь под открытым небом.

Он осторожно полез в нору.

В норе было темно. Кувырок подождал, пока глаза привыкнут, и стал продвигаться, медленно и осторожно, чтобы не испугать обитателей. Проходы были узковаты для зайца, он дышал с трудом и боялся застрять. Преодолевая страх замкнутого пространства, он двигался по темному проходу, стараясь сохранять спокойствие. Если бы он поддался панике и стал карабкаться назад, тут-то он бы и мог действительно застрять. Не хватало воздуха, земля давила на грудь. Раз или два он останавливался, жалея, что оказался здесь, но через какое-то время справлялся со страхом и двигался дальше.

Поначалу он надеялся, что нора окажется необитаемой, но скоро по запаху стало ясно, что здесь живут. Потом он расслышал писк маленьких крольчат и ласковые, тихие голоса матерей. Добравшись до первой каморки, он заглянул туда. Было, конечно, абсолютно темно, но его мозг формировал зрительные образы по показаниям остальных чувств — главным образом по запахам.

В каморке сидела крольчиха, и она была встревожена.

Кажется, она собиралась звать на помощь. Кувырок поспешил заговорить:

— Не бойтесь, я не враг. Мне нужен приют на ночь-другую, а потом я…

Крольчиха отчаянно завизжала.

Через несколько секунд в туннеле столпилось несколько кроликов, в основном парней. Их глаза в темноте светились красным. Все были настроены воинственно.

— Я ее не трогал, — сказал им Кувырок.

Один парень скакнул вперед. Он был поменьше Кувырка, но крепок и мускулист, а главное, он был в своем праве, на своей территории, и это явно придавало ему храбрости. Кувырку пришлось несколько раз напомнить себе, что он заяц, что зайцы сильнее, быстрее кроликов и опаснее в драке.

— Что тебе надо? — спросил кролик. — Это наша нора. Иди в поле или в свою нору. Нам тут не нужны чужаки.

— У меня сейчас нет норы, — ответил Кувырок. — Мне нужен приют на ночь.

Кролик презрительно фыркнул.

— Не мели чушь. Все, что тебе нужно, это ямка в земле. Вы ведь это называете норой.

Он прыгнул еще на один шаг вперед, и Кувырок в раздражении заскрипел зубами. Да, люди могли выгнать его из дома и завезти на край света, это понятно. Собаки могли гнать его по полю — никуда не денешься! Лиса в дюнах может взглядом приказать ему убираться вон — и приходится повиноваться, другого выхода нет. В конце концов, даже зайцы, ревниво охраняющие свою территорию, могут его прогнать. Но чтобы кролики указывали ему, что делать, а чего не делать! Нет, это уж слишком! Он снова заскрипел зубами.

— А что это ты на меня зубами скрипишь? — возмутился кролик. — Это мой дом, а не твой!

— Слушай, — сказал Кувырок, — хочешь подраться — пожалуйста! Могу со всеми сразу. Может, вы и выдерете у меня несколько клочков из шкуры, но мне надоело, что меня все гонят. Уж с вами-то я справлюсь! Ушей кое-кто точно лишится! Но вообще-то драться не обязательно. Мне нужно только место поспать. Не знаю, что ты там говоришь насчет ямки в земле. Я не русак, я голубой горный заяц. Я привык прятаться среди камней или в коротких туннелях. В открытом поле я нервничаю. Там негде укрыться от хищников, понимаешь?

Кролик воинственно взъерошил шерстку. И все же он слегка засомневался. Повернувшись, он заглянул в глаза стоящей за ним крольчихи, но ее взгляд сказал: нечего на меня смотреть, я его сюда не приглашала.

— Ты тут главный? — спросил Кувырок.

— Я самый крупный парень в норе, — ответил кролик, — значит, я и решаю, как и что. Ты про это спрашивал?

— Примерно. Так что, если ты скажешь, что мне можно остаться, другие не будут возражать?

— Да хоть бы и возражали! Что это изменит?

Кувырок кивнул.

— Ну, тогда решай. Обещаю никого не беспокоить. Может, у вас есть пустой отнорок? А я заплачу за постой, не думай. Принесу завтра какой-нибудь еды.

Кролик все еще колебался.

— Непривычно это как-то, — сказал он.

— Знаю. Тем более я буду вам обязан. Я сейчас за любую помощь спасибо скажу. Меня люди увезли с родины, травили борзыми. Счастье отвернулось от меня. В ваши края такие, как я, редко попадают. Так что это действительно особый случай.

Кролик решился.

— Ну ладно, оставайся. Ты же не лиса какая-нибудь. Меня зовут Эрб.

— А меня — Кувырок.

— Странное имя.

— И у тебя странное! — Кувырок снова ощетинился.

— Ну-ну, не заводись, — примирительно сказал Эрб. — Я тебя обидеть не хотел. Просто я никогда такого имени не слышал, даже у зайцев. Но конечно, раз ты не здешний…

Другие кролики все еще жались в проходе, молча слушая разговор своего вожака с пришельцем. Теперь, когда решено было, что заяц останется и драки не будет, они могли расслабиться и спокойно ждать, что будет дальше. Кролики ужасно волнуются по любому поводу, даже самому незначительному и пустому. Выбравшись из норы через северный выход, они тут же начинают жалеть, что не воспользовались южным, а откушав какой-нибудь травки, терзаться сомнениями, не полезнее ли для желудка другая. Многие из них хранят в норе специальные камешки, чтобы вертеть их в лапах для успокоения нервов.

— Не здешний, верно, — ответил Кувырок. — А твое имя откуда происходит?

— Это старинное фамильное имя, — сказал кролик, — его привезли мои предки из-за моря[2].

Кувырок кивнул, сказав: «A-а!», но, видимо, выражение морды его выдало.

— Не веришь! — вздохнул Эрб. — Значит, ты веришь в эту чушь, будто нас люди создали. Так вот, заяц, позволь сказать тебе кое-что, пока ты тут не нарвался на неприятности. Люди способны создавать только машины. Машины иногда кажутся живыми, но они не живые. Трактор, например, шумит и едет, но на самом деле это люди заставляют его двигаться. Сам он передвигаться не может.

— Откуда ты знаешь?

— Из наблюдений, вот откуда! Ты когда-нибудь видел, чтобы трактор ехал без человека внутри? А как только человек выходит, трактор всегда останавливается.

— Но он иногда продолжает дышать, — возразил Кувырок.

— Да, продолжает, я согласен. Он иногда продолжает дышать. Но люди, когда хотят, выключают его дыхание. Понимаешь? Люди управляют вещами, которые создали. А разве они управляют кроликами? Если бы управляли, разве им нужно бы было охотиться на нас с собаками или хорьками? Они бы просто выключали нас, а потом подбирали и совали в свои сумки. Понял теперь? Надо быть понаблюдательнее.

Кувырок слегка растерялся от такого множества новых мыслей. Не исключено, что он действительно слегка заблуждался насчет кроликов. Возможно, человек создал только самых первых кроликов, а потом они сбежали, расплодились и стали жить сами по себе. Он, конечно, не сказал этого вслух. Зачем обижать Эрба, который явно считал себя нормальным полноценным животным? Видно, кролики так долго жили на воле, что успели придумать себе долгую и славную историю, которая якобы началась за морем, в другой стране.

— Ладно, тебе лучше знать, откуда вы взялись, — сказал Кувырок. — Не будем больше спорить.

— Но ты все-таки сомневаешься?

— Немножко.

Эрб слегка смягчился.

— Ничего, поживешь с нами, может, убедишься полностью. А пока что пошли, посмотришь свою комнату. Она справа, в восточной части норы. За мной! — Он повернулся, прикрикнув на родичей: — Эй вы, с дороги! Никогда, что ли, горных зайцев не видали?

— Никогда, — честно ответила одна крольчиха, но юркнула в боковую галерею и пропустила их.

— Дерзит еще, — пожаловался Эрб, — совсем крольчихи от рук отбились. А у вас, зайцев, так бывает?

Кувырок держался поближе к провожатому, чтобы удобнее было разговаривать.

— Да нет, — ответил он. — Знаешь, у нас зайчихи крупнее парней, так что скорее уж это мы иногда от рук отбиваемся.

— Да что ты? — удивился Эрб. — Не знал. Но впрочем, я к зайцам никогда особо не присматривался. Зайчихи крупнее парней! Ну и ну! Нет, у нас такое не пройдет! Чтобы крольчихи парнями командовали — не бывать такому!

— Ну, мы тоже их не очень-то слушаемся. У нас никто не командует. Но я не стал бы разговаривать с какой-нибудь нашей теткой так, как ты с этой крольчихой. Она бы мне голову снесла.

Они помолчали, размышляя о глубине национальных различий. Эрб заметил, что вот так можно жить совсем рядом с другим существом и совершенно его не знать.

Наконец они добрались до пустой каморки. Кувырку ударил в ноздри сильный запах плесени.

— Чем это пахнет? — спросил он хозяина.

— Ах, это? Ничего не поделаешь, придется потерпеть. Потому никто из нас тут и не живет. Это все из-за барсуков! Они живут вон там. — И Эрб показал на отходящий из комнаты туннель. Он был гораздо шире кроличьих подземных проходов.

Кувырку стало не по себе.

— Барсуки? Они ведь довольно крупные звери, верно?

— Верно, — честно ответил Эрб. — Крупные и всеядные. Они черно-белые и довольно злобные. Как кого из них ни встретишь, обязательно он из-за чего-то злится. Паршивый у них характер, у барсуков этих. Теперь слушай. — Кролик перешел к делу. — Галерея, конечно, не лучшая в норе, зато никто тебя тут не потревожит. Запасной выход рядом, так что и ты никому не помешаешь — приходи и уходи, когда хочешь. Ну как тебе?

— Да это-то хорошо, а вот барсуки…

— Барсукам ты тоже не помешаешь.

— Я не об этом! Они-то меня не тронут?

— Они? А с какой стати им тебя трогать?

— Они же хищники.

— Не хищники, а всеядные. Большая разница. Они едят все, что растет и что шевелится. Ежевику, червей, мышей, яблоки — все, что хочешь.

— А зайцев, например, или кроликов не едят?

— Если живут с ними в одной норе, то нет. Только они говорят не «нора», а «логово». На «нору» они обижаются. Так что, если кого из них встретишь в темноте, не вздумай ляпнуть «нора». Только «логово»!

— Я не собираюсь в темноте с барсуками встречаться, — заверил Кувырок. — И при свете тоже. Слушай, а как они узнают, что я из этой норы? Они могут меня принять за чужака. От меня же пахнет совсем не так. Я заяц!

Эрб кивнул.

— Верно, я и не подумал. Надо их предупредить насчет тебя. А то еще вломятся сюда да слопают тебя сонного, ты и «фантом-пат» не успеешь сказать. Извини, это по-древнекроличьи значит «лапы-призраки». Мы так иногда зайцев называем. Потому что у вас подошвы волосатые и из-за этого на снегу или грязи смазанный след, верно? О чем я говорил-то?

Кувырок понял: это ему за намек, что кроликов создали люди.

— Ты хотел предупредить барсуков. Чтобы они на меня не напали.

— Верно! Давай сразу и предупредим. Лучше не откладывать, от греха подальше. Ох, и ругани же будет, когда я их позову! Не любят они, когда их тревожат, весь их тяжелый характер сразу сказывается. Так что приготовься.

Кролик закричал в широкий ход:

— Тута зай! — и тихо объяснил Кувырку: — Я сказал, что здесь теперь будет жить заяц.

В конце туннеля что-то зашуршало, и грубый голос рявкнул:

— Чи то? Крый пасеть!

Эрб пожал плечами.

— Просит не шуметь, — перевел он.

— Может, правда замолчим? — нервно предложил Кувырок. Этот грозный гортанный голос ему не понравился.

Эрб отрицательно покачал головой и снова крикнул:

— Шуме те, тута зай!

Что-то заворчало, задвигалось. Из туннеля высунулся большой нос. При виде страшной морды с громадными блестящими глазами Кувырок задрожал. Никогда в жизни ему не случалось оказаться возле такого чудовища.

Барсук сердито посмотрел на Кувырка. Потом разинул пасть и зевнул, показав набор острейших зубов. Кувырок задрожал еще сильнее. Но чудовище, зевнув, убралось откуда пришло, и из глубины тоннеля донеслось:

— Тишь, зай.

— Что он сказал? — опасливо осведомился Кувырок.

— Да вроде все в порядке. Я не совсем понял, не то «мир тебе, заяц», не то «сиди тихо, заяц».

— Наверно, второе, — сказал Кувырок.

— Может быть. Ну ладно, я пойду. Если что, зови меня. Будут приставать — прикрикни на них, пристыди, напомни, что ты тоже тут живешь. Они поймут, что ты прав. Но вряд ли они к тебе полезут. А ты совсем не говоришь по-куньи?

— По-какому?

— Куний — это язык барсуков, куниц, выдр и много кого еще. Они все одного семейства, хотя с виду и не подумаешь, что барсук одного семейства с выдрой, правда? Но это так.

— Нет, не говорю, — буркнул Кувырок.

Кувырок с трудом мог представить себе, как он прикрикнет на чудовище, которое видел в туннеле. Решив вести себя тихо-тихо, он стал укладываться спать.

Барсуки, как выяснилось, сами своему совету не следовали и всю ночь перекрикивались резкими голосами. Кувырку их язык казался демонским. Нет, он не хотел бы ему научиться. Никакой уважающий себя заяц не стал бы говорить на таком языке.

Оказалось, что кролики, как и зайцы, предпочитают кормиться по ночам, а днем отдыхать. Правда, подобно горным сородичам Кувырка, они не вели строго ночной образ жизни, а жили как хотели, режима не соблюдали. Но все же главная трапеза обычно приходилась у них на предрассветные часы. Выйдя из норы, они первым делом садились, сгорбившись, в траве и начинали волноваться: какая-то будет сегодня погода?

Отволновавшись из-за погоды, они начинали бояться теней.

Победив страх перед тенями, перед облаками, перед беззвездным небом, они принимались беспокоиться, что слишком надолго отлучились из норы. Им начинали мерещиться разные ужасы — не залезла ли в нору лиса или ласка, не пожирает ли детенышей.

Надо было это проверить и перепроверить, чтобы успокоиться.

И наконец их охватывал страх, что они не успеют наесться, и они нервно накидывались на зеленую травку.

Кувырок вышел покормиться вместе со всеми. Оказалось, что рвать траву в окружении жующих пушистых фигурок очень приятно — это напоминает родные места. Хотя, конечно, тут не было гор. Его до сих пор иногда охватывала ужасная тоска по родине, и он неподвижно лежал, горестно вспоминая родные горы. Не раз он давал себе клятву к ним вернуться, хотя в глубине души знал, что это невозможно. Горы были слишком далеко.

Но в роще ему все же больше нравилось, чем в открытом поле. Правда, если в поле его пугала небесная ширь, здесь, наоборот, было слишком тесно, и временами его охватывало удушье с приливом страха — казалось, что какие-то сильные руки стиснули горло.

Особенно острым было это чувство в норе, в спертом воздухе подземелья, где, как ни поворачивайся, нос упирался в земляную стену, а сверху и снизу тоже была земля, словно тисками охватившая голову. Кувырку снова и снова снилось, что он застревает в норе и кролики бросают его.

Поэтому в лесу он все норовил выскочить на полянку. Кролик по имени Арбр остерег его:

— Не забывай про ласок и горностаев! Не говоря уже о лисах. Под деревьями безопаснее.

Ерунда, подумал Кувырок, под деревьями-то как раз и не заметишь, что к тебе кто-то подкрадывается. Он шарахался от каждой тени, а кролики смотрели на него с насмешкой. Некоторые юнцы нарочно шмыгали за деревьями, притворяясь, что ищут там грибы. Как и ожидалось, Кувырок подпрыгивал, а они извинялись: «Ой, заяц, извини, мы не хотели тебя пугать», хотя именно этого они и добивались.

Понятно, ласки его, взрослого зайца, не слишком пугали, а вот лисы — другое дело. Лисы бегают так же быстро, как зайцы, особенно среди деревьев.

Когда солнечные лучи пробивались сквозь листву и озаряли лес, кролики возвращались под землю, в темную нору. В течение дня некоторые выходили снова. В любое время суток находились страдающие бессонницей и желающие перекусить.

Кувырок отправлялся в нору вместе со всеми. Поначалу кролики над ним подсмеивались, но потом стали относиться к нему лучше и считать членом семьи.

Арбр спросил:

— Ну как тебе спится рядом с барсуками? Трудно заснуть?

— Не то слово, — признался Кувырок. — Так и жду, что кто-нибудь из них перегрызет мне горло. А в ненастье, когда охота плохая, они на вас не нападают?

— Никогда о таком не слышал. Барсуки без еды не останутся. Я видел, как они в поле брюкву ели, они непривередливые. Из чужой норы, конечно, кролика схватят, если докопаются. Ужас, да? Как представишь себе… Знаешь, по-моему, нам здорово повезло, что они живут с нами в одной норе. Из-за них другие барсуки не полезут — и лисы тоже! Они иногда живут вместе с лисами, но чужую лису в нору ни за что не впустят. А с разъяренным барсуком шутки плохи.

— С ними и с неразъяренными шутки плохи, — сказал Кувырок. — Послушать, как они между собой разговаривают, так кажется, что вот-вот кинутся друг на друга. А уж язык у них…

Арбр кивнул:

— Язык у них древний. Куний. Не похож на заячий. Понимаешь, наш язык с древних времен очень изменился. Чем он мне и нравится — гибкий язык! Он образовался из двух языков: куньего и кошачьего, с примесью вороньих корней. Не спрашивай, что у нас общего с кошками и воронами. Видно, когда-то наши тропки пересеклись. Может быть, давно, в незапамятные времена, все звери говорили на одном языке. Во всяком случае мы как бы берем чужие слова, усваиваем их и выращиваем новые из старых корней. А барсуки, ласки, выдры и прочие куньи борются за чистоту языка. То есть так они сами говорят, а я, например, не понимаю, что такое чистый язык. Но, думаю, мы все когда-то говорили так, как они сейчас.

— Их язык звучит очень резко, — сказал Кувырок. — Пронзительно. Можно подумать, что у них у всех горло болит. Или что они все время ругаются.

— Да, вот такие они. Старомодные, вспыльчивые и резкие. А мы все же сохранили остатки языка, на котором говорили наши праотцы. Ну, ты знаешь, — когда они жили в центре громадного континента, где зимы очень холодные, а летом жарко и много дождей.

— Так ведь и здесь так же.

— Нет, — возразил Арбр, — совсем не так. Я говорю о настоящем холоде — шесть месяцев льда и снега, а потом наоборот. И люди там не такие. Поменьше, черноволосые. И много их очень. Целое море людей.

— И что случилось? Они вас выгнали?

— Да нет. Там мы жили сначала. Но ты ведь знаешь, как мы плодимся. Нас стало слишком много. И вот целые орды кроликов ринулись на запад. Мы где-то оседали, но потом нас опять делалось слишком много, и кому-то приходилось двигаться дальше. А кроме того, все время подваливали новые из глубин континента. Наконец мы достигли берега и поселились там. Оттуда-то и наши имена, из этой прибрежной страны.

— А потом вы переплыли сюда?

Арбр с досадой щелкнул языком.

— Вижу, ты все еще не веришь! Нет, не переплыли! Такого расстояния нам не проплыть, и ты это прекрасно знаешь! Нас привезли с собой люди, которые завоевали эту землю. Их, как и нас, стало слишком много на старом месте. Они тоже нуждались в новых землях. Так мы и попали сюда около тысячи зим назад. Это наша история! Вы не можете отнять у нас прошлое только потому, что жили здесь раньше нас. Не получится!

К беседующим присоединились Эрб и крольчиха по имена Фрамбуаза. Она смотрела на зайца довольно враждебно.

— Не трать зря силы, ему ничего не объяснишь! — сказала она. — Сам видишь, как он закоснел в предрассудках. Я всегда говорила, что зайцы темные, ограниченные существа и доводы разума на них не действуют.

— Подождите, подождите! — запротестовал Кувырок. — Я ведь никогда раньше не разговаривал с кроликами. Я вполне готов отбросить предрассудки. Просто я так воспитан, что смотрю на вещи иначе, чем вы.

— Ты воспитан, — сказала Фрамбуаза, — на злобной лжи, выдуманной для оправдания другой лжи — что зайцы якобы во всем превосходят кроликов.

— А мы зато не болеем глазной водянкой, — возразил Кувырок, задетый ее нападками.

— Если ты имеешь в виду миксоматоз, — презрительно ответила Фрамбуаза, — то так и говори. Этой болезнью специально заразили нас люди, потому что они нас боятся.

— Ты это точно знаешь?

Эрб вмешался, стараясь успокоить спорящих:

— Нет, Кувырок, не точно, но мы имеем все основания считать, что миксоматоз занес к нам человек — возможно, намеренно. Раньше мы и слыхом не слыхали о такой болезни, она появилась внезапно и протекает очень тяжело. Косит нас, словно серп пшеницу. Как может болезнь появиться внезапно и неизвестно откуда? А все наша старая беда, ты знаешь, — добавил он со вздохом, — слишком быстро мы плодимся.

— Я слышала, — добавила Фрамбуаза уже более спокойно, — что есть животные — грызуны, что ли, — которые плодятся еще быстрее нас. Уж эти грызуны!.. Они никогда не пытались мигрировать, как мы. Когда их делается слишком много и еды начинает недоставать, они под конец просто бросаются в море. Тысячами!

Кувырок подумал, что это похоже на сказку, но вслух ничего не сказал, боясь, что едва наладившиеся мирные отношения с крольчихой снова испортятся. Из-за стенки доносилась перебранка барсуков. Ему не хотелось в одиночестве слушать эти голоса.

Он спросил, обращаясь к Эрбу:

— А почему люди вас отпустили, когда привезли сюда?

— Они нас не отпускали. Просто многие из нас убежали, снова стали дикими и расплодились на воле. Мы никогда не были по-настоящему ручными, такими, как те, что сидят у людей в клетках. — Кувырок вспомнил Снежка и понимающе кивнул. — Если бы они убежали, то одичали бы, но такими, как мы, все равно бы не стали. А мы настоящие, дикие, вольные звери, которых привезли сюда с континента.

— Ясно, — сказал Кувырок. — Значит, тысячу зим назад кое-кто из вас убежал и начал плодиться на воле.

Эрб возвел глаза кверху.

— Я мог бы тебе такое порассказать — у тебя бы глаза на лоб полезли!.. Какие у нас были приключения, как мы странствовали. Сколько воли проявили, смелости, силы духа! Сколько раз нам приходилось искать новые места обитания, когда кто-то разрушал наши норы или там становилось слишком опасно! И некоторые подвиги были совершены совсем недавно. Чего стоит хотя бы кроличья одиссея под предводительством знаменитого Нуазетье! А сопровождал его и давал советы великий пророк Сенкьем.

— Великий пророк?

— У нас было много пророков. Когда живешь, как мы, под землей, не просто близко к земле, но в самом ее чреве… У некоторых кроликов от земных излучений появляются сверхъестественные способности. Вот Сенкьем и был такой. У него случались видения и вещие сны, а он их рассказывал в своей норе. Все его сны сбывались.

Рассказ произвел глубокое впечатление на Кувырка.

— А здесь, в этой норе, у вас есть пророки?

— У нас есть Сетьем.

Фрамбуаза шаркнула по земле ногой. Арбр отвел глаза. Кувырку показалось, что рассказчик смущен.

— И у этого Сетьема бывают видения?

— Один раз он видел фею, порхающую в лунном свете. Даже несколько фей.

— Что за феи?

— Они маленькие, вроде людей, но с крылышками. Напоминают шмелей, только нежные такие. Они волшебные создания.

— И что, ваш пророк, увидев их, предсказал какое-нибудь ужасное несчастье, грозящее норе?

Эрб опустил глаза в землю.

— Да нет, не то чтобы… Оказалось, он просто наелся голубых поганок. Но, может, от него еще будет какой-нибудь прок. Если одно мистическое переживание оказалось ложным, это ведь еще не значит, что у него совсем нет способностей, верно?

Эрбу, кажется, хотелось, чтобы Кувырок подбодрил его и развеял сомнения, что тот охотно и сделал.

— Конечно, конечно! Я уверен, что ваш пророк очень сверхъестественный! Ему просто еще случая не представилось показать себя. Но такой день обязательно придет.

— Вот и я то же самое говорю, — сказал Арбр, и оба кролика торжественно кивнули головами.

Кувырку показалось, что им очень хочется верить в этого пророка. Они, наверное, считают, что без пророка и нора не нора. Почему бы не поддержать их веру? Они были добры к нему. Ему ли, заблудившемуся зайцу из горной страны, судить этого Сетьема? А вдруг тот однажды увидит сочащиеся кровью небеса и тьму, окутавшую землю?

Этой ночью, во время кормежки, Эрб движением головы показал ему пророка. Кувырок некоторое время пристально всматривался в щупленького кролика, пытаясь разглядеть в нем что-то особенное, но ничего не заметил. Кролик как кролик, разве что слегка недокормленный. Не удивительно, что он наелся поганок, — судя по виду, он редко ел досыта.

Уже три дня не переставая лил дождь, нору частично затопило. В душе Кувырка поселились тоска и безнадежность. Уныло пощипывая траву под дождем, он с ужасом думал о возвращении в отсыревшую нору. В земляных коридорах хлюпала под лапами грязь. Все это, вкупе с памятным нападением горностая, привело Кувырка к убеждению, что кроличья жизнь ему не подходит. Да и по характеру он слишком отличался от кроликов — был, например, гораздо беззаботнее. Правда, он начал опасаться, что если надолго задержится в норе, то тоже станет нервозным и нерешительным.

Когда он сообщил Эрбу о своем решении, достойный кролик, успевший по-своему привязаться к гостю, решил сказать ему на прощанье что-нибудь приятное.

— Нам будет не хватать твоих забавных ужимок. Как мы смеялись твоим выходкам! Я и раньше думал, что зайцы чокнутые, а теперь точно это знаю.

— Очень любезно с твоей стороны, — сухо ответил Кувырок. Он знал, что эти южные кролики между собой так же грубы, как и с пришельцами. Дело не в видовой розни — просто кролики от рождения лишены всякого такта. Он тоже мог бы намекнуть, что все кролики — невротики, но, к сожалению, иначе был воспитан. Его учили, что с хозяевами надо быть вежливым.

— Куда же ты пойдешь? И что будешь делать?

— Еще не знаю, Эрб. Наверное, переберусь на тот остров. Вернее, это не остров, раз туда есть ход, но ты меня понимаешь.

Эрб покачал головой.

— Будь поосторожнее. А может, передумаешь? Я слышал, что этим островом владеет громадное летающее существо с хохлом на голове. Серое в крапинку чудище. Огромное страшилище с неслышным полетом, которое камнем рушится в сумерках, вечером и перед рассветом, и выхватывает зайцев из нор.

Кувырок вспомнил золотых орлов. Но это описание не слишком к ним подходило — золотые орлы не охотились в сумерках, а, наоборот, предпочитали дневное освещение. И цвет их никак нельзя было назвать серым. Конечно, какие-то детали кролики могли просто выдумать — Кувырок давно заметил, что они большие фантазеры. Все их истории с каждым повторением обрастали новыми подробностями, украшениями, завитушками, самые простые вещи обретали чудесные свойства, ягоды ежевики превращались в волшебные плоды.

— Что же это за птица? Может быть, из вашей мифологии? А ты, случайно, не ел голубых поганок? Я нездешний, но ничего похожего в небе не видел. Там, откуда я родом…

Эрб, кажется, обиделся.

— Как же, как же, у вас водятся золотые орлы. Ты мне их описывал. Должен сказать, что это создание — уж не знаю, птица оно или крылатое млекопитающее — крупнее и свирепее. И не смотри на меня так. Это не выдумки. Я понимаю, что у нас, кроликов, репутация искусных рассказчиков, но сейчас я тебе дословно повторяю то, что слышал. Тех, кто видел чудище вблизи, в живых, естественно, нет, но кое-кто замечал краем глаза, как мелькал в полутьме его силуэт. Днем оно отсиживается на колокольне и летает только в сумерках. Некоторые говорят, что это летающий барсук, а вместо хвоста у него горностай. А когда он хочет взлететь, из боков вылезают крылья. Большие, как у канюка.

— А может, это сова? Или летучая мышь?

— Говорю тебе, у него туловище громадное, как у барсука! Ты много видел таких сов или летучих мышей, что могут унести зайца или кролика?

Таких сов, с барсучьим туловищем, Кувырок, конечно, не видел. А вдруг на острове действительно живет какое-то небывалое чудовище? Да нет, скорее всего это выдумка, которой кролики пугают детей, чтобы слушались. В любом случае, к чему волноваться заранее? Он же не кролик! Надо принимать мир таким, каков он есть, стараться выжить без лишней суеты — и будь что будет!..

Он попрощался с Эрбом и остальными обитателями норы. К некоторым он даже привязался, особенно к степенной Фрамбуазе. Она напоминала ему пожилых тетушек-зайчих из родного клана. Во всех воспоминаниях о родине смешивались сладость и горечь.

Кролики выразили сожаление, что он уходит. Кувырок понимал, что большинство быстро его забудет. Он для них всего лишь чужак, забредший ненадолго, а их община сложилась много поколений назад. В любом случае он заяц, а заяц, при всем внешнем сходстве, все-таки не кролик.

На прощание ему разрешили выйти главным ходом, что он с гордостью и сделал.

Выйдя из рощи, Кувырок сразу почувствовал себя на несколько фунтов легче. Только сейчас он понял, как тесно и душно было ему в кроличьей норе, как не хватало неба над головой и свежего ветра, шевелящего мех. Он развеселился, словно зайчонок. Хотелось прыгать и кувыркаться. Ему даже пришло в голову, не отправиться ли на север, в сторону родных гор, но, окинув взором бесконечные плоские пространства вокруг, он понял, что такое путешествие ему не по силам. Лучше уж, подумал он, приспособиться к жизни здесь, чем странствовать в поисках родины до конца жизни.

Снова он вышел на морской берег, туда, где искусственный перешеек вел к заманчивому острову. В этих краях, где горы не заслоняли линию горизонта, где мир был открыт до бесконечности со всех сторон, он тосковал по замкнутому, ограниченному пространству. Нет, он не хотел душной кроличьей норы в лесной чаще, ему хотелось места широкого и открытого, но с границами. Никогда он не привыкнет к этой неоглядной равнине. И раз уж тут горы не замыкают пространства, то пусть его ограничит море!

Все время остерегаясь орлов, он подошел к дороге. Сейчас океан был гораздо спокойнее, чем в прошлый раз, волны больше не перекатывались через асфальт, а разбивались о каменистые откосы узкого перешейка.

После нескольких дней дождя небо прояснилось. Птицы летали во множестве. В приливе храбрости Кувырок решился выйти на перешеек и запрыгал по середине дороги, надеясь, что удастся проскочить, не встретив ни людей, ни их машин. Чайки, сидящие на окаймляющих дорогу нагромождениях камней, провожали его взглядами ничего не выражающих глаз. Лишний раз Кувырок убедился, как чужды и неприятны ему эти птицы.

На середине перешейка его с грохотом обогнал тяжелый грузовик. Еще раньше, чем до ушей донесся шум, Кувырок лапами почувствовал вибрацию асфальта и сразу прыгнул с дороги в камни, где и отсиделся, пока машина не проехала. Это казалось разумным поступком, хотя он слегка побаивался, что, живя с кроликами, заразился, сам того не сознавая, их привычками и реакциями.

Когда грузовик прогрохотал мимо, оставив за собой облако синего, зловонного, обжигающего легкие дыма, Кувырок, почихав и покашляв, пошел дальше и благополучно добрался до конца перешейка.

Он свернул с берега, где в расщелинах камней прятались рачки, глядя на него своими глазами на ниточках, где зеленые крабы проворно сновали по камням своей чудной — боком — побежкой. В песчаных углублениях жили моллюски, а пузырьки на заливаемых волнами местах показывали, где прячутся муравьиные львы. Линия прибоя, как изгородь в поле, — пограничная зона, район притяжения. Это место встречи двух исполинов, земли и моря. На стыке двух миров жизнь всегда кипит, бойкие обладатели двойного гражданства снуют туда-сюда, добывая себе пропитание в узкой приграничной полосе.

Отлив обнажил замшелую поверхность прибрежных камней. Там, в сырой тени, жили бледные черви, морские ежи, моллюски. Кувырок походил среди луж, полюбовался креветками, пожевал водоросли — они оказались горькими — и быстро пришел к заключению, что морской берег не место для зайца. Камни, издали казавшиеся столь же гостеприимными, как скалы и валуны его родины, оказались ужасно скользкими. Попытавшись вскарабкаться на один из этих камней, Кувырок поскользнулся, съехал, шлепнулся и отшиб зад.

Покинув берег, он направился в глубь острова и снова оказался на аккуратно разгороженных полях, изрытых параллельными бороздами, с отдельными купами деревьев и дренажными канавами у каждой изгороди.

Снова мир был расчерчен на квадраты стенами шиповника, боярышника, терна и орешника, а под этими естественными барьерами росли пышные травы и цветы, вереск и папоротники. Перелетая от одной дикой розы к другой, временами скрываясь в высоком борщевнике, порхали крапивники и зяблики. Кувырку понравилось здесь больше, чем на берегу.

За то короткое время, что он прожил в плоской стране, Кувырок привык к тому, что именно у изгородей собирается все живое. К ним слетались и сползались жуки, бабочки, муравьи и божьи коровки. Этими насекомыми кормились сварливые землеройки, от которых полевки и лесные мыши шарахались почти с тем же страхом, что от коршунов и соколов. И Кувырок нашел себе приют у изгороди — тут и от орлов можно укрыться, и не скучно, не то что в пустом и почти безжизненном поле. Хотя кролики много раз повторяли, что золотых орлов в этих местах не водится, ему слабо в это верилось. Он вырос в мире, неотъемлемой частью которого были орлы. Чтобы увериться, что в небе над плоскими землями не летают золотые убийцы, ему нужны были более надежные свидетельства, чем заверения кроликов. А кроме того, следовало на всякий случай помнить и о странном летающем звере.

Может быть, это просто местная легенда, сложенная, чтобы поморочить головы пришлецам. Подобные байки рассказывали и в горах, и сами рассказчики не относились к ним серьезно. Вполне возможно, что летающий разбойник — всего лишь плод пылкого воображения. Когда кролики или зайцы бесследно исчезали — попавшись в лисьи зубы или в человеческие силки, — оставшиеся придумывали этому разные фантастические объяснения.

— Видите там, в тумане, далекий остров? Там страшно, там живут безголовые зайцы, что бродят по болотам и до смерти пугают заблудившихся. Помните, как прошлой весной нашли одного зайца — окаменевшего, с выпученными глазами. Что его, по-вашему, напугало? Вот то-то и оно…

Но все же ему, новичку в этих краях, не следовало отмахиваться от странных рассказов, пока не расспросит надежных свидетелей — лучше всего зайцев. Если зайцы на этом острове скажут то же самое, если они тоже остерегаются чудовища, Кувырку придется в него поверить. Но существование крылатого хищника — это одно, а его волшебная суть — другое, и уж это-то, по мнению Кувырка, было полной чушью.

Из своего укрытия в тени изгороди он делал набеги на поля для кормежки. Плодородная ярко-коричневая земля простиралась во все стороны. Одни участки лежали под паром, на других росли злаки. Земля эта была дальше от неба, чем любая другая, виденная им, но ближе к небесам. Такого щедрого суглинка горный заяц и вообразить себе не мог. Там, в горах, земля была сухая, на ней мало что росло, кроме вереска, горного клевера и дикого шалфея. На торфяниках было трав побольше, но такого изобилия вкуснейшей, сочной еды, как на этой плоской земле, Кувырок не видел никогда. Он не знал названий половины растений, но ел досыта и думал, что наконец-то попал в райский сад, о котором всегда мечтал.

Здесь росли кормовые травы, такие же, как вокруг кроличьей рощи: люцерна, эспарцет, тимофеевка, овсяница — фермеры выращивали их, по-видимому, специально для кроликов и зайцев, — а также капуста, гречиха, пастернак, брюква, горох и белая горчица — кое-какие названия Кувырок все-таки узнал от своих друзей, кроликов. Он ел с восторгом, но бдительности не терял и время от времени оглядывался, проверяя, не следит ли за ним враг или друг. Он еще не освоился до конца на этой чужой земле.

На острове была церковь с колокольней, а под крышей колокольни, рядом с большим колоколом, жил Бубба. Колокол давно уже не звонил, веревка окончательно сгнила еще зимой. Вскоре после этого и появился Бубба. Колокольня понравилась ему, и он превратил ее в свой насест. Колокольня хороша была тем, что понимала его.

В рассказах о Буббе оказалось много правды. У него действительно были большие страшные глаза ромбовидной формы и хохол на голове. Если бы кролики или зайцы, которых он поймал и съел, успели спросить у него, кто он такой, он вряд ли сумел бы толком ответить. Матерью его был человек, и Бубба себя тоже считал человеком, хотя бы отчасти. Конечно, его способности превышали человеческие: он летал, был необыкновенно зорок, мог абсолютно неслышно двигаться в полумраке, вечернем или предрассветном.

От рождения Буббе не свойственно было летать рано утром или поздно вечером, но мать выводил его подышать воздухом только в это время. Он словно боялся, что кто-то увидит Буббу, словно прятал его ото всех. Бубба усвоил привычку таиться от людей, переняв у матери чувство, что, если его увидят, произойдет нечто страшное. Поэтому он охотился в сумерках, когда сам еще мог различать добычу, но люди вряд ли могли обратить на него внимание. В полумраке нелегко рассмотреть быстро пролетающее существо и оценить его размеры.

Бубба не говорил ни на одном языке, зверином или птичьем, так что общаться мог только с колокольней. Он разговаривал с ней не словами, а головой.

— Башня, ты мой единственный друг. Ты меня укрываешь от врагов своей грудью. Твои старые серые камни повидали многое. А видела ли ты когда-нибудь такого, как я?

— Нет, Бубба, ты один на свете. Но ты не урод, у тебя такие совершенные формы. Ты непобедим, ты сильнее всех, кроме человека.

— Меня никто не понимает.

— Великих часто не понимают, не ценят как должно.

— Только ты понимаешь меня, Башня.

Бубба любил быть один и ни в чьем обществе не нуждался. Но по матери он тосковал. Мать кормил его и воспитывал как родного. На прогулках Бубба видел соколов и коршунов и понимал, что сам он не такой, что таких, как он, больше нет. Мать привез его из далеких мест, влажных и поросших густым лесом, — деревья стояли там тесно-тесно, а с неба лились обильные дожди. Там текли широкие реки с темной водой.

Мать тайно доставил его в большой мрачный дом на краю болота. В этом доме, сколоченном из громадных бревен, было много комнат. Если Бубба был отчасти человеком, то мать был отчасти птицей, потому что мог управлять летательной машиной. Мать доставлял пакеты с белым порошком из джунглей в холодные земли на большой металлической птице и иногда брал с собой Буббу. Раз или два Буббе пришлось защищать мать от других людей. Он налетал на них и рвал им лица когтями и клювом. Эти люди боялись Буббу.

Бубба был, конечно, не птица — все птицы намного уступали ему в размерах и силе и не заслуживали ничего, кроме презрения. Бубба мог оторвать голову сове, повалить и убить оленя на скаку, сломать спину зайцу.

В ту ночь, когда пришли смуглые люди с маленькими железными трубками, плюющимися огнем, Бубба сидел взаперти в своей комнате. Он слышал грохот огненных плевков и треск ломающейся мебели, слышал, как вытаскивают ящики, срывают со стен картины, поднимают ковры. Он понял, что мать умер.

Когда они распахнули дверь и направили в комнату свои трубки, он бросился на них, раздирая им лица когтями и ужасным клювом. Они побежали вон, громко крича и прижимая руки к глазам. Мать лежал в луже крови. Бубба оставил его лежать. Люди, убегая, бросили дверь открытой, путь был свободен. Бубба улетел прочь из дома. Оказалось, что он легко может прокормиться на воле. Добыча не могла убежать от получеловека с крыльями, и Бубба ел каждый день.

Когда люди протяжно пели под колокольней, что случалось раз в семь дней, Бубба им подпевал. Он помнил, как мать издавал для него звуки, а он вторил им. Ему было грустно без матери, но человеческое пение в каменно-деревянном гнезде немного успокаивало его тоску.

Вчера вечером Бубба поймал кролика. Налетел бесшумно, лишь чуть-чуть прошелестев крыльями, и схватил его с земли. Другие кролики даже не заметили гибели своего товарища — ничего не увидели, не услышали, не почуяли. Бубба стал ужасом равнины. Его неслышный полет устрашал неустрашимых, лишал уверенности самоуверенных. Бубба появлялся с темнотой, словно дух тьмы, он был могуч, его острые стальные когти вспарывали артерии, отрывали головы от тел.

— Башня, я всегда хочу есть.

— Ты хищник, Бубба, ты должен убивать, это твоя природа.

— Я не это сказал, Башня.

— Ты не это сказал, Бубба, но ты это думал.

Бубба не знал сострадания к умирающим, и чужая боль оставляла его равнодушным. Глаза его были холоднее камней в стенах колокольни, а сердце тверже цемента, скрепляющего камни. Бубба чувствовал себя очень древним существом, порождением Темных веков, с зимней, ночной душой. Он был волшебным существом, его создатель — его мать — был волшебником. Он был тверд как камень и беспощаден как железо. В голове его простиралась бесконечная пустыня, с провалами до самых небес, с высотами до самого центра земли.

— Башня, мудр я или безумен?

— Ты и мудр, и безумен — и мудрость твоя, и безумие неотделимы от тебя.

— Почему я безумен, Башня?

— Время и одиночество омрачили твою душу, Бубба, но в этом мраке еще ярче сияет твоя мудрость.

Башенный пол устилали, словно белые щепки, кости. Грудой лежали черепа — уже непонятно, каких зверей. По углам жили пауки и насекомые. Раньше, до появления Буббы, сюда залетали и птицы — все балки и кирпичи были заляпаны белыми кальциевыми потеками птичьего помета. Когда-то водились тут и мыши, обычные и летучие, но их Бубба всех съел — в промежутках между трапезами годилась и мелкая закуска.

Все, что, на сколько хватало глаз, окружало башню — вся эта часть суши, окруженная водой, — было его царством. Он был повелителем равнины. Он нависал над землей, он падал с неба, как крылатый демон, и брал любую добычу, привлекшую его взгляд.

— Башня, хороший ли я правитель для своего царства или тиран?

— Не все тираны — деспоты, Бубба.

— Ты говоришь обо мне, Башня?

— Да.

Вечер крался по земле, обволакивая все слабым закатным румянцем, наполняя мраком углубления и впадины. Бубба стоял на балке, держащей большой колокол, как человек в плаще из черных перьев на плечах. Когда сумрак сгустился, Бубба поднял крылья и вылетел в башенное окно.

Он облетал свою землю, бесшумно взмахивая крыльями. Внизу проплывало лоскутное одеяло полей. Бубба внимательно глядел вниз — не шевелится ли кто-нибудь среди глубоких теней? Его зоркий взгляд различал все, даже неровный полет комара.

Он опустился и сел на одну из верхних ветвей высокого вяза. Все живое готовилось к ночи — кто собирался спать, кто просыпался. Слетались, оживленно переговариваясь, к своим гнездам в ясеневой кроне скворцы, вылетали из убежищ летучие мыши, шуршали, устраиваясь на ночлег, утки, выходили на охоту горностаи и ласки. Глаза Буббы загорелись: он увидел домашнее существо. Маленький терьер спешил по дну канавы к месту, где, как он знал, его ждали игры и развлечения.

Бубба переступил лапами на ветке, готовясь к броску. Ничего не подозревающая собака вскарабкалась по склону канавы и скрылась в высокой траве. Бубба ждал. Вот собака вышла из травы и побежала вдоль канавы к кроличьей норе в углу поля. В одном месте канава совсем обмелела, боковые склоны почти исчезли. Когда терьер дошел до этого места, Бубба снялся и полетел по широкой ниспадающей дуге.

Над его головой весело засвистел ветер. Терьер беззаботно бежал туда, где ему не раз уже удавалось спугнуть одного-двух кроликов и хорошенько погоняться за ними по всему полю.

В последний момент какой-то инстинкт заставил терьера оглянуться через плечо, но, не догадавшись посмотреть вверх, он лишь окинул взглядом канаву. Так, с повернутой назад головой, он и встретил внезапный удар. Когти Буббы вспороли кожу на собачьей шее.

Но между терьером и кроликом есть все-таки разница, и собака оказалась проворнее, чем Бубба ожидал. Она изогнулась всем телом и яростно дернулась. Вонзиться в шею как следует когтям помешал толстый кожаный ошейник с медными кнопками. К удивлению Буббы, собака вырвалась из его когтей и упала на землю, раненная, но живая. Она тут же вскочила и бросилась в густой лесок на краю поля.

Такого с Буббой еще не случалось. Немыслимо, чтобы добыча, в которую он уже вонзил когти, от него ушла! Это создание должно висеть в его лапах мертвым, с переломанным хребтом.

Бубба поднялся выше над лесом, потом вернулся. Терьер, конечно, думал, что там, в чаще, ему ничего не грозит. Что же, придется ему понять, что там, где охотится Бубба, нет безопасных укрытий.

Гигантская птица влетела прямо в лес, обходя стволы легко и искусно, как ястреб-тетеревятник. Несмотря на свои громадные размеры, Бубба чувствовал себя среди деревьев еще увереннее, чем в открытом небе. Терьер, отчаянно пытаясь оторваться от преследователя, забегал в кустарники и заросли вереска, окружающие толстые стволы. Бубба время от времени присаживался на ветки, снимаясь в воздух, как только терьер показывался снова.

Собака жалобно скулила. Вся роща это слышала, и все звери — барсуки, кролики, горностаи, лисы, травоядные и хищники, — все укрылись в норах, дуплах, зарослях. Запах крови стоял в воздухе, и ужас пронизывал зеленый лесной сумрак. Все звери, и матерые, и детеныши, задыхаясь от ужаса, застыли в оцепенении.

Бубба преследовал добычу упорно и безжалостно. Он выгнал пса на тропку, ведущую мимо чащи на прогалину. Его ромбовидные глаза светились торжеством. Нет, никто не уходил и никогда не уйдет от его громадных, размером с человеческую руку, когтей, никто не скроется от стального горбатого клюва!

Он рухнул на несчастную собаку, как скала. Один отчаянный крик, быстро замерший трепет — и клюв разорвал собаке горло. Хлынула кровь.

Кровь была хороша на вкус. Бубба выклевал глаза, добираясь до того теплого и сладкого, что укрывалось в черепе. Выпив мозг, он поднялся в черно-пурпурное небо с трупом собаки в когтях.

Он летел, могучий и величественный. У любого, кто увидел бы его снизу, перехватило бы дыхание. Да, Бубба — единственный на свете. Вот он летит, безжалостное мрачное божество, всевластное над зверями полевыми и птицами в воздухе. Никто не может противостоять ему, кроме человека, но люди не знают о его существовании.

Он принес тело терьера в свое гнездо и стал рвать его когтями и клювом, брызгая вокруг кровью, разбрасывая ошметки мяса. Клочья собачьей шкуры он отдирал и отбрасывал. С мягкими, теплыми внутренностями расправился мгновенно — печень, почки, кишки легко скользнули ему в пасть.

Через день-два собачий череп присоединится к остальным белым безглазым черепам, украшающим колокольню. От того, кто всего час назад был другом и любимцем маленького мальчика, от того, кого нежно любила, о ком заботилась человеческая семья, остались только жалкие объедки.

Бубба чувствовал тяжесть в желудке.

— Я насытился, Башня.

— Да будет воля твоя, Бубба.

Но было все-таки одно существо, которое не боялось повелителя равнины, и вообще никого. Ее звали Джитти. Она и сама была хищницей и питалась вкусными улитками, червями и слизнями. Она была невелика, гораздо меньше зайца или кролика, и, конечно, оружие, которым она располагала, не могло бы спасти ее от могучего Буббы. Этот чудовищный убийца, отсиживающийся в дневные часы в своей мрачной башне, мог бы схватить маленькую Джитти с земли, распороть ей живот одним движением и проглотить то, что было внутри, в три глотка.

Нет, храбрость Джитти коренилась не в силе, а в ее отношении к жизни. Она не была такой агрессивной, как землеройка, хотя иногда ей и случалось нападать на мышей, крыс, лягушек и даже более крупных зверьков. Уж конечно, она ничьего превосходства над собой не признавала. Ее интересовало все происходящее вокруг, даже то, что прямо ее не касалось, но она мало что принимала близко к сердцу. Ей просто не приходило в голову кого-то бояться — даже барсука, ее прирожденного врага.

Джитти была ежиха.

Барсук — единственный из обитающих в этих местах хищников, кто мог бы просунуть морду сквозь колючки и добраться до ее мягкого живота. Даже лиса на это не способна, хотя лисы, как известно, катят свернувшегося ежа к воде и ждут, пока он, начав тонуть, не развернется, а тогда уж съедают. Опаснее всего для Джитти были человеческие дороги. На приближение опасности она всегда реагировала одинаково — сворачивалась в клубок и замирала, поэтому легко могла погибнуть под машиной.

Но Джитти, ничего не боясь и не принимая близко к сердцу, спокойно и просто жила и наслаждалась жизнью. Она раскалывала острыми зубками улиточьи домики, вытаскивала из земли гибких, растягивающихся червей, хватала с листьев мягких слизней. У нее было утепленное листьями и мхом гнездо для зимней спячки и еще одно, выстланное сухой травой, где она собиралась летом вырастить малышей, если будут. Конечно, смерть грозила постоянно, и с земли, и с воздуха, но Джитти ее не боялась. Она была фаталисткой. Если случится худшее — ну что же, ежиные елисейские поля ждут ее.

Этим летом она устроила себе гнездо в заброшенной кроличьей норе под живой изгородью. Она видела появившегося накануне вечером смешного нового зайца и удивилась, что он держится у канавы, когда все известные ей зайцы предпочитали открытое поле. Но, как она сказала ежихе-соседке, это, в конце концов, ее не касается. Если заяц ведет себя чудно — его дело, а ей-то что? Зайцев вообще трудно понять. Все пыжатся, что-то строят из себя, ненадежные. А уж этот заяц и вовсе странный.

— Ужасно странный, — согласилась соседка. — Но, опять же, эти ненормальные на все способны. То они мечутся, словно мир рушится, то замрут неподвижно и только глаза пялят. Кто их поймет, зайцев? Все звери как звери, нормально ходят, делают все разумно и с толком, а зайцы… Вечно они прыгают, дергаются, пляшут на задних лапах, дерутся непонятно из-за чего и вообще мотают нервы всем, кто попробует с ними пообщаться. Если и начнут что-то полезное, то никогда не доводят до конца, слишком они ленивы и нетерпеливы, даже нормальный дом построить себе не могут, живут в ямках, какие можно выкопать за две минуты. Добро бы они были кочевниками, которые всегда неприхотливы, так нет, живут в своих ямках всю жизнь, никогда далеко не отходят.

Ежихи степенно кивали головами, во всем соглашаясь друг с другом.

И все-таки, сказала Джитти, и зайцы — часть природы. Зачем-то ведь они созданы, кому-то понадобились — хотя и невозможно понять зачем и кому. Может, их пустили на землю для контраста, чтобы мир не стал слишком скучным, чтобы добавить в природу чуть-чуть глупости, для разнообразия. Красивые создания, спору нет, только вот мозги у них то ли задом наперед, то ли вверх тормашками — словом, шиворот навыворот.

Соседка поцокала языком и вытянула червя. Червь не желал быть съеденным и цеплялся за землю изо всех сил, но это его не спасло.

— Правда твоя, — согласилась, энергично жуя, соседка. — Мозги у них в ногах, а иногда ноги в голове.

— Ну, этот-то хотя бы норку себе выкопал настоящую, — признала Джитти, — как кролик. Хотя он определенно не кролик, но и для зайца мелковат, и норку выкопал короткую, с выходом на обоих концах, словно очень широкое U. Может, он родился слишком мелким и от него отказались родители? А может, он сам считает себя кроликом и не понимает, что он заяц?

Соседка предложила Джитти объяснить новому соседу, кто он такой. Хотя наверняка благодарности не дождешься. Когда этим торопыгам хватало времени сказать вежливое слово?

— Да, никакого воспитания, — заметила Джитти.

— Ох, вот уж что верно, то верно.

Джитти распрощалась с соседкой и пошла вдоль канавы в поисках завтрака. Она нашла под листком сочных личинок и, пожалев бедняжек, которым приходилось есть невкусные листья, когда всего через два поля, куда им никак невозможно добраться, расстилалось море божественно вкусного молодого салата, прекратила их страдания с радостным чувством, что делает доброе дело.

Вернувшись к своему гнезду, она увидела нового зайца. Он глядел печально, казался растерянным и вообще каким-то малахольным.

— Привет! — сказала Джитти. Она недурно знала заячий. — Что это с тобой? Заблудился?

Заяц поморгал.

— Можно и так сказать. Я, наверное, никогда не найду дорогу домой. Придется, видно, привыкать к этим противным местам.

У Джитти сразу зачесалось под колючками — по спине у нее бегали легионы блох. Как большинство животных, она гордилась родными местами и, хотя понимала, что поля здесь слишком плоские и разнообразия кругом мало, все же ощущала в этой земле какую-то таинственную привлекательность.

— Это я могу говорить, но уж никак не ты! — резко сказала она. Пусть чужак почувствует, что она рассердилась. — Нам тут нравится! Однообразно немного, да, но в этом есть таинственность и волшебство. А уж для тебя-то, заяц, эти места вообще должны быть священными. Ведь здесь жили люди, которые поклонялись зайцам: королева-воительница и ее племя. Здесь впервые появились ваши призрачные зайцы. Хотя я никогда их не видела и видеть не хочу.

Заяц снова моргнул. Что за несносная привычка!

— О, прости, пожалуйста. Я не хотел ничего плохого сказать про эти места, просто я родом с гор, и мне там больше нравится. Понимаешь?

— Горы, — кивнула Джитти, — знаю, они поднимаются с одной стороны и опускаются с другой. Ну и что? Что в этом особенного? Разве там есть болота? Нет! А солончаки? Тоже нет. А есть там живые изгороди или пахотная земля, ворота или перелазы? Ничего нет в твоих горах.

Заяц пошмыгал носом.

— Нет, и не надо! А где это ты так научилась говорить по-заячьи?

— Я свободно владею семью языками, — гордо сказала Джитти, — и еще на четырех могу объясняться чуть похуже. Я очень умная. Не теряю времени на ерунду — не ношусь сломя голову, не танцую на задних лапах, не прыгаю, как клоун. Время трачу с умом, слушаю, учусь, занимаюсь полезными делами.

— Воображала, — проворчал заяц и сиганул прочь, в поле, где принялся угрюмо грызть капусту.

Джитти посмотрела ему вслед. Она заметила, что он не такой быстрый, как местные зайцы, но бегает как-то по-особенному — пожалуй, так можно сбить с толку лису. Может, и выживет. Она, конечно, поняла, что он грустит по дому, как грустил бы каждый заяц. Иногда, осенью, зайцы снимались с места, передвигаясь перед наступлением зимы чуть повыше, но далеко никогда не уходили. А вот ежи могли свободно скитаться, была бы еда и место для ночлега.

Она покачала головой, прошептав старую ежиную пословицу. Потом сошла с поля и, протиснувшись сквозь густую изгородь, выбежала на пышный зеленый луг, спускающийся к речке с широколистыми ивами на берегу. Здесь было целое море полевых цветов. Лютики сверкали на крутом спуске, как желтые огоньки, сладко пахли перистые цветы таволги, между яркими пятнами одуванчиков, медуницы и ромашки нежно светились розовато-лиловые цветы валерианы. Бабочки — в основном пестрокрылки и крапивницы — порхали над цветами.

У Джитти сжалось сердце от этой красоты.

Что такое по сравнению с этим горы? Да видел ли он этот луг? Разве такое бывает в горах?

Ворча себе под нос, она скрылась в высоких цветах и спустилась к воде. На лугу жило много мелких зверьков, вроде мышей и кротов, но все они разбежались от Джитти, пока она пробиралась через сказочно прекрасный цветочный ковер.

Она спустилась к реке и долго пила холодную мутноватую воду. В канаве тоже была вода, но не такая вкусная.

Поодаль возились на берегу нутрии. Но Джитти не смотрела на них, ее внимание привлек один из местных зайцев, пересекающий реку выше по течению. Возможно, он хотел попасть именно на этот луг. Заяц плыл хорошо, как большинство русаков, и боролся с течением довольно успешно, хотя его все-таки порядочно снесло, и он выбрался на берег как раз там, где пила Джитти. Это оказалась зайчиха. Она отряхнулась, обдав ежиху брызгами.

— Эй! — крикнула ей Джитти. — Поосторожнее не можешь?

Зайчиха села столбиком и уставилась на Джитти.

— Извини, — сказала она, — я тебя не заметила.

— А ты вообще что-нибудь замечаешь? — проворчала Джитти. — Ох уж эти мне зайцы! Как тебя зовут?

— А тебе зачем?

Джитти сердито пыхнула.

— Зачем? Затем! Здесь появился новый заяц, с гор, и я подумала, что, если скажу ему твое имя, он, может, найдет тебя, и ты поможешь ему приспособиться к равнинам. А иначе как бы он в беду не попал! Ведь поблизости проходит лисья тропа. Если никто за ним не присмотрит, он напорется на лису, и его сожрут.

Зайчиха начала есть цветы, к досаде нескольких пчел, нацелившихся было на нектар.

— А мне-то что? — равнодушно сказала она.

Джитти недоумевающе посмотрела на нее. Зайчиха, приподнявшись на задних лапах, аккуратно скусывала цветочные головки. Как же это возможно, подумала Джитти, — по виду такое благородное создание, а так равнодушна к чужой беде. А ведь речь идет о таком же, как она, зайце! Но местные зайцы были известны своим эгоизмом, и Джитти не собиралась им спускать. Она решила настоять на своем.

— Я спросила, как тебя зовут, — резко сказала она.

Зайчиха пожала плечами:

— Ну Борзолапка.

— Хорошо. Теперь, когда мы знаем, кто ты такая, я могу передать это ему… Я даже не знаю, как его зовут. Вы, зайцы, такие скрытные. В общем, наверно, этот горный заяц придет к тебе, так ты, пожалуйста, обойдись с ним по-доброму, а то я напущу на тебя порчу.

Зайчиха перестала жевать и уставилась на Джитти.

— Не напустишь.

— Еще как напущу! — Джитти знала, что местные зайцы — самые суеверные создания на свете. У них было полно разных примет, они вечно таскались с какими-то оберегами. Джитти никогда не стремилась выяснить подробности, но случайно знала, что особую роль в заячьих суевериях играют сухие веточки вяза. — Найду вот вяз и такие чары наведу, что у тебя лапы отсохнут, — пригрозила она, наслаждаясь действием своих слов, — если не согласишься присмотреть за этим молодым зайцем и не пообещаешь хорошо с ним обращаться.

— Только не лапы! — взмолилась Борзолапка.

— Сначала лапы, а потом уши. Отсохнут и отвалятся. Хороша ты тогда будешь!

— Ладно, делать нечего, — сказала зайчиха. — Скажи ему, где нас найти, а мы хорошо его примем и поможем.

— Договорились! Его только немножко поддержать на первых порах, а так-то он вроде разумный парень. Для зайца, конечно.

И Джитти потопала вверх по склону. Она двигалась вдоль гребня, что остался от древней разрушенной крепости. Ее построили люди, пришедшие на эту землю около двух тысяч зим назад. Наконечники их копий до сих пор попадаются в земле. Здесь, на этом лугу, местные люди выдержали когда-то яростную битву с закованными в железо пришельцами из далекой страны. Так и лежат с тех пор, покрываясь ржавчиной, между корней ромашек и лютиков бронзовые и железные клинки. Кожаные одежды истлели в земле, удобрив ее. Глиняный пласт сохранил отпечаток резного колеса с королевской колесницы, а в известковой прожилке почти полностью растворилось знамя, герб на котором — грозного золотого орла, — вздрогнув, мгновенно узнал бы Кувырок. Лежали в земле и кости, вырванные из суставов, расколотые железными стрелами. А главное, духи почили здесь, духи воинственных мужчин и женщин, ожидая пробуждения в последний день земли. Пришлые завоеватели молились своим богам, мало отличающимся от людей, а вольные жители этой страны взывали о ниспослании победы к божественному зайцу. И победа была им дарована, о чем свидетельствовали обугленные останки пришельцев.

Скоро показалась знакомая изгородь, и Джитти поспешила вдоль нее, предвкушая долгий отдых в своей норе.

После стычки с ежихой обиженный Кувырок пошел в поле пожевать капустки. Горе с этими местными, думал он, не могут они понять, что это значит — быть горным зайцем. Да как можно сравнивать эти жалкие равнины с его прекрасными горами? Прямо не знаешь, смеяться или плакать. Горы — это самое величественное, что есть в природе. При виде гор сердце взмывает ввысь. А эта ежиха еще что-то там бормочет о красоте равнин! Как она смеет сравнивать их с тем, что он потерял!

Удивляясь, почему здесь, на равнинах, не растет вереск, Кувырок сначала гневно терзал капустный листик, потом притих и загрустил. Незнакомая зверушка предложила ему дружбу, а он что сделал? Оттолкнул ее. Вместо того чтобы получше познакомиться с ежихой, он бестактно обругал ее родные места, начал превозносить свои горы. Конечно, любой бы на месте ежихи обиделся!

Теперь он видел себя со стороны: невоспитанный провинциал, нытик, назойливый чужак.

Кувырок решил извиниться перед ежихой и вернулся к канаве, но колючей полиглотки там не оказалось. Он обнаружил ее гнездо в кроличьей норе, но хозяйки не было дома.

Он вернулся к корням дерева и задумался, что же ему делать: оставаться ли здесь, поселившись в углу поля, или двигаться дальше? Здесь, конечно, не рай земной — ну а что он рассчитывает найти в других местах? Раз уж в горы не вернуться, то какая разница — одно поле или другое? До сих пор он переходил с места на место просто так, чтобы чем-то занять себя. Нет, так не годится. На что он надеется? Найти где-нибудь вересковый луг или еще что-нибудь привычное? Скорее всего, поблизости ничего подобного просто нет. Так что придется ему впредь обходиться не только без гор, но и без вереска. И вода здесь с каким-то привкусом — не то что сладкая вода горных ручьев и озер. Бедный я, бедный, подумал он. Бедный я, несчастный!

День был солнечный. Кувырок угрелся и задремал. Время от времени он вздрагивал и просыпался, потом снова успокаивался. К полудню он уже крепко спал.

Его разбудило воронье карканье. Он вскочил.

Что-то мелькнуло у него перед глазами.

Он отпрыгнул, прижался к дереву.

Это было создание, которое барсуки называют гадом, горные зайцы зовут гадюкой, а жители долин — козюлей, — единственная ядовитая змея, живущая в этих местах. Кувырок вздрогнул, и раздраженная змея взметнула голову. Он видел, что змея разозлена и может напасть.

Кувырок не шевелился, надеясь все-таки, что змея пойдет своей дорогой. Беда в том, что гадюки совершенно непредсказуемы. Вот и эта — могла кинуться на него, могла и уползти.

Гадюка прошипела что-то. Поскольку Кувырок не знал ни слова по-змеиному, он мог ответить ей только по-заячьи.

— Уходи, уходи от меня! — отчаянно закричал он.

Заячий визг, казалось, привел змею в ярость. Ее кожа отливала на солнце медью, по спине шел темный зигзагообразный узор. Треугольная голова раскачивалась из стороны в сторону, словно готовясь вонзить в зайца острые зубы.

Эту спину увидела Джитти, пробираясь сквозь свою личную дыру в изгороди. От неожиданности она тоже застыла на месте. Потом, поняв, что зайцу грозит смертельная опасность, она пыхнула, чтобы отвлечь змею. Гадюка быстро повернулась. Джитти бросилась вперед, грозно щелкая зубами.

Перепуганный Кувырок даже не сразу заметил, что змея ему больше не угрожает. Потом он увидел между гадюкой и собой свернувшуюся в колючий шарик ежиху. Голова гадюки метнулась вперед. На ежиху обрушилось несколько укусов.

Кувырок был потрясен. Немедленно отскочив на безопасное расстояние в сторону, он обернулся. Змея продолжала злобно кусать беззащитный шарик, лежащий перед ней. Делая молниеносные выпады головой, она вонзала зубы каждый раз в новое место на теле ежихи.

Страх Кувырка сменился гневом. Ежиха вступилась за него, а он ей ничем помочь не может. Она вот-вот умрет. Ее маленькое тело было прокушено в десятке мест, а змея все кусала, снова и снова. Эта тварь была начисто лишена милосердия.

— Оставь ее! — закричал Кувырок. — Хватит!

Змея остановилась. Презрительный взгляд желтых глаз перешел на зайца.

И тут Джитти начала разворачиваться. Появился носик, потом вся мордочка, и вот она уже стояла перед змеей на четырех лапах.

Как ни странно, Джитти ничуть не походила на умирающую. Полная сил, она с удивительной скоростью бросилась вперед и вонзила зубы змее в глотку. Змея стала извиваться, пытаясь обвить противницу кольцами, но Джитти не ослабляла хватки. Кольца свивались, завязывались узлами вокруг врага.

Кувырок наблюдал схватку с травяной кочки под вязом, еле дыша от страха и волнения. Возможно ли, чтобы искусанная ежиха все же победила? Она, казалось, твердо решила дорого продать свою жизнь, забрав змею с собой туда, куда идут после смерти ежи. (А куда, кстати, они идут?) Кувырок восхищался мужеством ежихи, ее силой воли, боевым духом.

Змея развила кольца. Теперь она хотела только вырваться и ускользнуть. Но ежиха ухватилась зубами попрочнее и еще глубже вонзила их в змеиное горло. Гадюка явно теряла силы, ее рывки делались все слабее, она уже еле могла двигаться. И тут Джитти стала делать со змеей то, что та делала с ней: снова и снова кусать ее.

Наконец змея неподвижно улеглась в пыли, мертвая, как упавшая ветка.

Кувырок выдохнул зажатый в груди воздух и подбежал к ежихе.

— Ты пожертвовала для меня жизнью, — сказал он торжественно и быстро, боясь, что ежиха умрет раньше, чем он успеет ее поблагодарить. — Ты самое самоотверженное создание на свете. Есть у тебя последние желания? Может быть, надо что-то передать твоей родне? Я даже не знаю, как тебя зовут. Мое имя Кувырок.

Ежиха посмотрела на него как-то странно.

— Меня зовут Джитти, и можешь особо не разоряться, потому что помирать я не собираюсь. — Она повернулась к мертвой змее. Та лежала на солнце кверху брюхом и похожа была на обрывок веревки, истрепанной и измочаленной там, где раньше была голова. — Я ее не раз предупреждала. Она украла двоих моих детей в прошлом году. Я сказала, что достану ее, и достала. Эту тварь, что валяется на земле, звали Стеменна. Ее дружок пустится ее искать и рано или поздно приползет сюда. Если у него есть хоть капля ума, пусть держится от меня подальше, хотя у меня пока что нет с ним личных счетов.

Кувырок потряс головой, чтобы в мозгу немного прояснилось.

— Так ты что, не умрешь?

Джитти сердито тряхнула головой.

— Ты, вижу, мало что знаешь про нас, ежей. Вот и она не знала, хотя я ее предупреждала. На ежей, мой зайцеголовый друг, змеиный яд не действует. А гадюки по какой-то неизвестной причине никак не могут этого уразуметь. Они так привыкли, что все их боятся, — думают, на них и управы нет. Мне оставалось только свернуться клубочком и ждать, пока она не выпустит весь яд, а потом напасть и убить ее. Ну, все позади. Она заслужила смерть, подлая детоубийца.

На Кувырка все это произвело глубочайшее впечатление.

— Я рад, что ты не умрешь, — сказал он, — потому что мы теперь можем подружиться. Что ни говори, а ты спасла мне жизнь. К сожалению, на горных зайцев змеиный яд еще как действует, и укуси она меня хоть раз, я бы пропал. Потому мы их и называем гадюками.

— Это я знаю. — Джитти шмыгнула носом. — Ну, я тоже рада, что ты перестал кукситься. Что в этом толку? Хочу тебе сообщить, что я тут поговорила с одной зайчихой по имени Борзолапка. Она живет за два или три поля отсюда. Я ей сказала про тебя. Она немного ненадежная, как все зайцы — я имею в виду местных, — но, по крайней мере, скажет про тебя другим.

В мире животных не так часто бывает, чтобы два зверька разных видов подружились. Этому мешает языковой барьер и культурные различия, в корне пресекающие завязавшиеся отношения. В ответ на предложение дружбы животное, скорее всего, пожмет плечами и скажет: а зачем?

Но в данном случае заяц и ежиха на удивление прониклись взаимной симпатией. Джитти понравилось, что оторванный от родины заяц, которого завезли в чужой край, травили собаками, которому пришлось блуждать без семьи и друзей, без помощи и совета, не унывает и не теряет воли к жизни. Такое мужество внушало ей глубокое уважение.

Кувырок же восхищался храбростью маленького зверька, который напал на страшного врага и одержал победу. Что бы ни говорила ежиха о старых счетах, сейчас она явно вступила в битву, спасая его, Кувырка, и он испытывал глубокую благодарность. Он увидел в маленькой Джитти силу, с которой надо считаться. Как хорошо, подумал он, что лисы не наделены ежиной силой духа, иначе рыжие черти были бы непобедимы.

Приближались сумерки, и очертания теней стали расплываться и принимать причудливые формы. Какие-то крылья, неведомо чьи, скользили над землей, духи деревьев отделялись от стволов, творя новый, фантастический облик ветвей и кроны. Призраки умерших тысячами поднимались над землей, чтобы отогнать последний свет умирающего дня.

Двадцать зайцев, собравшихся на Букеровом поле, со страхом ожидали вечера. Они смотрели, как свет отступает, сползает в канавы, скрывается в кронах деревьев, перекатывается через изгороди. А из земных недр выползал мрак, постепенно обволакивая небо и землю. Зайцы много бы дали, чтобы смена дня и ночи происходила мгновенно: раз! — и свет ушел, два! — и тьма опустилась. Ведь только в сумерках Убоище покидало свое мерзкое гнездо и охотилось на полевых зверей.

Это Прыгунок окрестил так страшного хищника, сократив выражение «убийца-чудовище», и имя привилось. Сначала только зайцы называли так крылатого великана, что нагонял страх на обитателей равнины с первых дней нового года, но постепенно и другие звери и птицы усвоили это имя. Теперь и кролики, и грачи, хохлатые поганки и утки, широконоски и лутоки, морская чернеть и турпаны, крачки и вальдшнепы, и даже чайки — все привыкли называть так невесть откуда взявшегося и воцарившегося в небе демона.

Зайцы пока держались вместе, но брачный сезон приближался к концу, и вскоре им предстояло поодиночке разбрестись по полям. С конца лета до середины зимы каждый будет жить сам по себе. В этом были и хорошие, и плохие стороны. Хорошо то, что они рассредоточатся по обширному пространству, и Убоищу придется их выискивать. Зато вместе не так страшно. Некоторые из них, самые общительные, поселятся парочками, но большинство будет обитать и кормиться на своих участках — каждый гектаров в шесть или семь — в одиночестве.

Сумерки, вечерние и утренние, страшили зайцев больше всего. Другие звери тоже боялись, но им было где укрыться. Кролики по большей части отсиживались в норах, ласки и горностаи находили углубления в откосах канав, грачи сидели в гнездах на вершинах Вязов. Ворона так запрятала свое гнездо, что только сама и знала, где оно. И только зайцы не имели укрытия, ведь они живут в открытом поле, а их дом — неглубокая ямка в земле. Раньше им не приходилось укрываться от опасности с воздуха, они этому так и не научились — и вот теперь оказались беззащитными перед Убоищем. А так как он был неутомим и беспощаден, над ними навис смертный приговор.

До того как появилось чудовище, зайцы могли не вглядываться в небо. Конечно, коршуны и соколы летали и раньше, но взрослым зайцам они были не страшны, а малышей родители укрывали своими телами.

Теперь все изменилось. Крылатый убийца планомерно истреблял их. Они уже потеряли семерых, не считая зайчат. Чудовище получало по жертве каждое утро и каждый вечер. Правда, не всегда он хватал зайца, иногда ему, прежде чем он успевал до них добраться, попадался кто-то другой. Напряжение спадало, когда тьма сгущалась окончательно, а до тех пор они лежали в своих ямках и дрожали, каждую минуту ожидая, что крапчато-серая тень бесшумно вынырнет из вечерней мглы и схватит одного из них.

— Меня не смерть пугает, — сказал Сильноног, — а ожидание. Каждый вечер и каждое утро мы дрожим и ждем казни, словно мы все приговорены. И только когда Убоище кого-то схватит, можно вздохнуть и жить дальше.

— Я тебя понимаю, — согласилась Борзолапка. — К горностаям и лисам можно как-то притерпеться — что поделаешь, такова жизнь, — но это чудище слишком жадное. Оно истребит нас всех еще до прихода зимы. Все, кто мог уйти отсюда, уже ушли, утки, например, или большие болотные птицы. А это сужает его выбор.

Зайцы уныло помолчали. Каждый из них видел в полутьме испуганные глаза соседей, и все они всматривались в сумерки. Поверхность Букерова поля колыхалась на ветру, словно озерная гладь, мгновенно превращаясь из зеленой в серебряную, когда листочки поворачивались светлой стороной. Сгорбившиеся зайцы были видны издалека среди коротких стеблей, словно темные камни.

В центре Букерова поля стоял древний-древний обломанный ствол. Вся кора с него давно сошла, и твердая словно камень древесина побелела за долгие годы под солнцем и дождем. Ствол был высокий, с рослого человека, и одна-единственная, белая как кость ветвь тянулась от него, как рука, словно она собралась помахать живущему через три поля вороньему пугалу, да так и окаменела. Никто не знал, какому дереву принадлежал этот ствол, да и дереву ли — вороны, например, утверждали, что это окаменевшая душа человека, убитого молнией по дороге в церковь.

Вокруг белого ствола беспорядочно располагались заячьи норки. Мертвое дерево было тотемом заячьей колонии. Считалось, что оно отгоняет злые силы, хотя, по правде сказать, оно скорее служило маяком, указывая всем крылатым хищникам место скопления зайцев. Фермер много раз пробовал его выкорчевать, но давно прекратил бесплодные попытки, и проведенные плугом борозды перекатывались через корни, как быстрый поток через подводную скалу. В жаркие летние дни ствол служил зайцам источником прохлады, а в холодные осенние вечера он, наоборот, сохранял тепло и, прижимаясь к нему, зайцы согревались. Ствол был священным, но зайцы — народ практичный, и благоговение не мешало им греть лапки у священного предмета.

Прыгунок сказал:

— Я все-таки считаю, Убоищу надо приносить жертвы. Так всегда делают, когда колонии грозит опасность. Надо оставлять зайчонка на виду у Убоища, пусть берет. Молодые не так боятся смерти, как мы. Они еще не успели понять, как она ужасна.

Зайчата теснее прижались к матерям. Эти слова посеяли в их юных душах ужас, которому предстояло прорасти, как чертополохом, ночными кошмарами.

Догоника, Лунная зайчиха, предводительница колонии, гневно фыркнула.

— Урод! Сразу видно, что ты не мать. Молодые, может, и не боятся смерти, значит, мы должны бояться за них. Мать скорее сама погибнет, чем отдаст на погибель свое дитя.

— Сгодится и это, — пробормотал Прыгунок себе под нос.

Стремглав, Солнечный заяц, супруг Догоники, рявкнул басом:

— Я слышал, что ты сказал! Уймись, а то получишь по морде — и не передними лапами, не надейся.

— Я это со страху! — извинился Прыгунок.

— Мы все напуганы, — ответил Солнечный заяц, — но мы не начнем приносить друг друга в жертву ради того, чтобы самые большие эгоисты могли уцелеть. Для нас наступили тяжелые времена, мы должны сплотиться и пережить их вместе. Сегодня мы с Камнепяткой собрали самые сильные обереги и разложили вокруг поля. Авось они отпугнут чудовище.

Медуница, самая красивая зайчиха в колонии, сказала:

— Мы уже все обереги поблизости обобрали, а Убоище все прилетает и прилетает!

Зайцы снова погрузились в грустное молчание.

Борзолапка переменила тему:

— Помните ежиху, которая говорит по-заячьи? Джитти, или как ее там. Я ее сегодня видела на речке.

Догоника кивнула.

— Ну вот, она и пристала ко мне, говорит, тут новый заяц появился — горный, представляете? Парень. Говорит, если мы его не примем, она на меня порчу напустит. Испортит мне ноги. Ну, я ее, конечно, отбрила.

— Да уж, на тебя похоже, — саркастически заметила Догоника. — Ты же у нас храбрая. Тебя ничуть не волнует, что ежи — известные колдуны и что был случай, всего за два поля от нас, когда по ежиному колдовству у одного зайца глаза лопнули. Тебе это все равно, правда?

Борзолапка заворочалась в своей ямке.

— Ну, если по-честному, Лунная, я чуть-чуть, совсем немного напугалась, так что, думаю, скажу-ка я тебе об этом.

— И правильно, что сказала, — ответила Догоника. — Хотя, собственно, чего эта ежиха от нас хочет? Нам тут лишние зайцы не нужны, особенно эти голубые горцы. Они и вести-то себя в нашем обществе не умеют. Я никогда не видела горных зайцев, а вы?

Оказалось, что никто не видел. В исторических преданиях русаков горные зайцы упоминались скупо. Кроме самого факта их существования, о них практически ничего не было известно. Жили они далеко, где-то под облаками, и уж, само собой, никто их не приглашал являться, занимать тут место и рвать траву, которая пригодилась бы самим русакам. И вообще, смешно ожидать, что дикари, которым нравится жить на покрытых льдом скалах и есть вереск и прочую несъедобную дрянь, придутся ко двору в культурном обществе.

— Ясно ведь, — сказала Лунная зайчиха, — коли уж даже я не знаю, что там творится у них в горах, тем более горцу не разобраться в нашей жизни. Легко понять, что при таких культурных различиях совместная жизнь невозможна. Горные зайцы — существа неотесанные, можно сказать отсталые, и, конечно, этому парню будет очень неловко и нелегко в нашем обществе. Он не умеет себя вести, будет попадать впросак, стесняться и страдать от этого. Конечно, в своем невежестве и отсталости они не виноваты, им приходится быть грубыми и дикими, чтобы выжить на суровых камнях, которые они себе облюбовали для обитания, но их некультурность помешает им ужиться с такими цивилизованными и утонченными созданиями, как мы. Так что я постановляю: если этот горный заяц явится на Букерово поле — гнать его в шею.

Раздался ропот одобрения. Стремглав, верный помощник мудрой супруги, забарабанил задней лапой по земле в знак полного согласия. Вообще, в колонии не часто решались противоречить Догонике — она была очень крупная зайчиха, с мускулистыми задними ногами и крепкими когтями. Ее сильные лапы наказали не одного нахала. Сам Стремглав, украшенный несколькими шрамами в результате кое-каких былых недоразумений с возлюбленной Лунной зайчихой, обычно первым спешил одобрить ее решения.

Помолчав немного, Борзолапка откашлялась и снова заговорила:

— Я с тобой не спорю, Догоника, ты не думай, только вот как же насчет порчи…

Лунная зайчиха удивленно свистнула и сказала:

— А что? Кому ежиха грозилась испортить лапы? Тебе?

— Д-да, — подтвердила Борзолапка.

— Ну и ладно! Нам-то ничего не грозит, верно?

Борзолапка умолкла. Она хныкала очень тихо, так что больше ее в этот вечер почти не слышали.

Беседа снова прервалась. С наступлением сумерек ветер переменился — с моря задул легкий соленый бриз, бодрящий и освежающий. Зверькам стало легче от свежего дуновения, их души очистились, страх отступил. С востока донесся запах лисы, и зайчата заволновались было, но взрослые их быстро успокоили — опасности нет, лиса далеко. Она, скорее всего, направлялась на ферму, в надежде, что фермер уселся ужинать, забыв запереть курятник.

Ночь надвинулась вплотную, гася последние проблески света. Зайцы с облегчением вздохнули: еще один день закончился. Скоро они смогут выйти и покормиться под покровом темноты. Убоище в полном мраке не охотилось, оно всегда появлялось в этом страшном сумрачном промежутке между ночью и днем.

— Осталось немного, — подбодрила их Лунная зайчиха, — смелее, зайцы!

Зайцы вертелись в ямках — каждому не терпелось опередить соседей у зеленых побегов.

Прыгунок выскочил первым.

Он потянулся, потерся боком о ствол.

— Ну что же, айда!..

Это были его последние слова. Некоторые потом клялись, что расслышали его вопль, донесшийся с высоты. Убоище, как всегда, налетело совершенно бесшумно, только на двоих зайцев повеяло ветром от крыльев. Один из них говорил потом, что успел увидеть, как гигантская тень стремительно опускалась по воздушным ступеням в последнем проблеске света.

И вот все кончилось. Трагедия совершилась. Постепенно заячьи сердца снова забились в нормальном ритме. Вечер продолжался. Зайцы отправились кормиться, еще оглушенные недавней встречей с убийцей. Они поговорили с вышедшими из нор кроликами. «Слыхали? Убоище снова унесло зайца. Ужасно, да? Что? И у вас один погиб? А кто? Жирофле! Это тот, кто так любил капусту? Кошмар! Прямо не знаем, что и делать. Каждое утро и каждый вечер. У вас хотя бы норы, а мы все на виду. Да, конечно, можно бы занять заброшенную кроличью нору, но, понимаете, мы ведь зайцы, мы там с ума сойдем».

Им стало немного легче, когда они рассказали о своей беде, разделили печаль со своей сотворенной человеком родней.

Большую часть ночи они посвятили кормежке. Время от времени они спохватывались и выставляли часовых, но те, типичные зайцы, не относились к своим обязанностям всерьез. А ведь кроме Убоища были и другие опасности — например, все остальные хищники.

Они играли, как любят играть зайцы, бегали наперегонки по лугу до самой речки. Два-три зайца из озорства переплыли ее, пощипали травку на другом берегу, потом вернулись.

В разгар игры Стремглав поднял голову и посмотрел на восток. Мрачное, укутанное клубами тумана небо слегка посветлело.

— Назад! К норам! — закричал он. Зайцы рассыпались по полю, пробрались через изгородь и снова собрались вокруг тотема — встречать ужас нового рассвета. Снова приходилось каждую минуту ждать появления беспощадного убийцы, истребляющего их одного за другим ради утоления своего ненасытного голода.

В полумраке колокольни Бубба размышлял о своей жизни. Иногда он так глубоко погружался в себя, что не замечал ничего вокруг. Он старался понять, почему у других, особенно у людей, есть всё, а он обречен жить в каменной башне и неустанно выслеживать и убивать добычу. Охотиться он любил, но сейчас приходилось заниматься этим слишком часто и не для удовольствия, а по необходимости. Каждое утро и каждый вечер, разве что попадалась добыча покрупнее, вроде собак, приходилось вылетать из башни на поиски бегающего и летающего мяса.

Он хорошо помнил, что мать не нуждался в охоте, чтобы всегда иметь еду, — все припасы ему доставляли другие люди.

— Башня, люди отвергли меня.

— Наверное, у них есть на это причины, Бубба.

— Но я ведь один из них.

— Только в мысли, слове и деяниях.

— Ты хочешь сказать, что люди не любят меня, хотя я думаю и поступаю так же, как и они?

— Люди и самих-то себя не любят, Бубба.

Поскольку Бубба был отчасти человеком, но не простым, а с крыльями, он считал, что достоин большего уважения, чем обычные люди. Они должны обращаться с ним почтительно и низко перед ним склоняться, как они склонялись перед фигурой на кресте — там, внизу, в церкви. Уж конечно Бубба был поважнее какого-то деревянного человека на кресте. Мать никогда не ходил в церковь, и теперь, когда Бубба сам жил в церкви, он понял почему. В церкви собирались ничем не примечательные люди, а мать был очень большой, сильный и шумный — особенно когда напивался пахучей воды из бутылок. Мать любил стучать кулаками — изредка по столу, но чаще по лицам других людей, а эти, в церкви, пели тихо, разговаривали еще тише и никогда не били друг друга.

Когда мать был жив, Буббе стоило только издать особый звук, и немедленно появлялась еда. Они с матерью охотились, но только для развлечения. Теперь он мог издавать этот звук сколько угодно — никто не обращал внимания. Он мог вопить, гортанно и резко, целый день, но никто не приходил узнать, чего он хочет, никто не издавал утешающих звуков.

Бубба знал, что с виду он не такой, как все люди, и решил, что потому они его и невзлюбили. Они не доверяют тем, кто отличается от большинства, кто умнее и сильнее остальных. Башня права, думал Бубба, больше всего люди боятся людей.

Раз люди отвергли его, Бубба решил тоже не особенно считаться с ними и отменить наложенный им на себя запрет охотиться на ручных и домашних зверей. Следующей весной, когда овцы объягнятся, он всласть полакомится нежным мясом детенышей — это здорово разозлит людей, присматривающих за ними. Тогда они поймут, с кем имеют дело. Буббе хотелось, чтобы его наконец заметили.

А если он ничего не добьется кражей ягнят, то займется кое-чем похуже. Давно уже в темных глубинах души теплилось у него намерение отведать детей — новорожденных человеческих младенцев, которых люди кладут в коляски и оставляют в саду. Кроме того, он замыслил таскать еще и котят со щенками, в которых обычно люди души не чают. Бубба знал, как нанести удар побольнее. Он уже украл собачонку и при первой же возможности украдет еще. С тех пор как умер мать, для Буббы не осталось ничего святого. Пусть люди поклонятся ему — или пусть платят самым дорогим, что у них есть.

— Я буду отнимать у них тех, кого они любят, Башня.

— Ты могуч, Бубба.

— Башня, я человек?

— Ты человек, насколько можешь им быть, Бубба.

— Значит, я могу делать что хочу.

Роясь в разбросанных костях своих жертв, Бубба услышал, что внизу, в церкви, заиграла музыка — поверх долгих и низких звуков ложились высокие и короткие — словно снежинки, кружась, опускались на черную землю. Бубба покачивался в лад музыке, а когда вступили человеческие голоса, он тоже стал издавать негромкие гортанные звуки — так он, бывало, делал, когда ласкался к матери.

Но мать в церковь не ходил. В тот час, когда другие люди направлялись туда, мать еще лежал в гнезде, укрыв свое сильное, поросшее редким мехом тело простынями и одеялами. Вылезал он из гнезда около полудня и тогда рычал и ругался, а его большие грубые руки гладили голову Буббы. Бубба любил, когда его ласкали эти руки с плоскими грязными когтями. Потом мать жарил себе куски печени, уделяя Буббе сырые ошметки, а когда жаркое было готово, приносил со двора цыпленка, сворачивал ему шею и бросал Буббе. И оба они ели.

Когда же Бубба пытался вспомнить то, что было еще раньше, у него мелькали в голове разрозненные видения какого-то другого мира, где жили люди, похожие на него самого. Мелькал странный образ другого Буббы, большого. Он смотрел на маленького Буббу с высоты, страшный, но добрый. Потом его лицо скрывалось куда-то, и снова на Буббу смотрел мать. Потом шли неясные воспоминания о долгом голоде, о бессоннице, а дальше все делалось хорошо: Бубба сидел у матери на запястье, а тот кормил его из рук кусочками мяса. Неясные воспоминания о другом мире пробуждали в душе Буббы странное умиление, смягчали его суровую душу.

Когда люди в церкви перестали петь и бормотать и шуршание их шагов по гравиевой дорожке стихло, Бубба решил подняться в воздух. Он подошел к окну с остроконечным сводом и вскочил на каменный подоконник. Вдали виднелась река. Она извивалась на теле равнины, как длинный серебристый червяк. От церкви, которая стояла повыше, шел к реке широкий пологий спуск с редкими купами деревьев.

В небе сновали птицы: сороки, грачи, чайки, воробьи, скворцы и много других.

Бубба взлетел и поплыл высоко-высоко, глядя вниз на лоскутное одеяло полей. Полет давал ощущение силы. Долину пересекала дорога, по которой время от времени пробегали железные коробки на колесах. Дорога шла через море к большой земле, и Бубба опустился ниже, чтобы посмотреть, как дорога держится на воде. Оказалось, что ее поддерживают насыпанные камни, о которые все время плещется вода. Бубба присел на вершину телеграфного столба, внимательно глядя на дорогу. Проехал человек на машине, состоящей из двух колес и перекладины. Он делал ногами круговые движения, глядя в землю. На спине у него висел мешок. Потом подошли маленькие люди с палками. Один из них поднял глаза, увидел Буббу и закричал. Маленькие люди стали наклоняться, подбирать камни и швырять в Буббу, но руки у них были слабые и целились они плохо. Бубба сидел, презрительно глядя на них, пока они наконец не убежали.

Он снова поднялся в воздух и позволил ветру нести себя к берегу. Там копошились разные мелкие создания, погруженные в свои мелкие дела. Бубба замахал крыльями и полетел к центру острова, где стояло скопление серых каменных домов. Он полетал над ними, поглядел, как люди вывешивают на веревки свои тонкие снимающиеся шкурки. Там были и коляски с маленькими детенышами, но с этим Бубба спешить не хотел. К тому же он недавно поел и раньше вечера не проголодается.

Вернувшись к церкви, он увидел, что люди опускают в прямоугольную яму деревянный ящик. Бубба знал, что внутри лежит мертвый человек, — в таком же ящике зарыли в землю его мать. Бубба как-то попробовал выкопать его когтями, но ничего не получилось, ящик зарыли слишком глубоко. Так мать и остался в земле.

Бубба уселся на подоконник. Солнце приятно согревало спину и голову. Он задремал. В окно влетел голубь, не заметив на темном фоне Буббу. В последнюю минуту голубь понял свою ужасную оплошность и метнулся прочь, но Бубба успел ударить клювом и проломить маленькую голову.

Голубь по инерции пролетел какое-то расстояние и мягким камнем рухнул вниз, угодив как раз на ящик с мертвым телом. Люди стали кричать и поднимать головы, но ничего не увидели — Бубба снова скрылся в окне. Он был рад, что расстроил церемонию. Люди слишком много о себе мнят, даже трупы свои укладывают в ящики и прячут в землю. Труп — это всего лишь труп, падаль, и годится только в пищу стервятникам.

Если бы он не улетел тогда сразу, а остался рядом с мертвым телом матери, он, наверное, съел бы его — и они с матерью стали бы навек неразлучны и неразделимы.

— Башня, мне одиноко.

— Мы с тобой оба одиноки, Бубба.

— Но ведь мы вместе, Башня?

— Мы вместе, Бубба, и каждый из нас одинок.

Бубба уселся попрочнее на балке. Скоро стемнеет, и он вылетит на поиски добычи. Кто-то попадется ему — в поле, в канаве или у самой изгороди.

Большую часть ночи Кувырок и Джитти кормились, каждый по-своему, а к утру крепко заснули. Только около полудня Кувырок вылез из норы, потянулся, встряхнулся и огляделся. На сегодня он назначил знакомство с местными зайцами. Джитти сказала, что зайчиха Борзолапка обещала познакомить его с колонией.

Кувырок решил не будить ежиху и поскакал через поле в направлении, которое она указала ему ночью. Надо было найти белый скелет дерева в центре пшеничного поля — там место сбора русаков.

Оказалось, что до дерева дальше, чем он думал. На ходу он то и дело поглядывал по привычке в небо — нет ли орлов. Наконец показался высокий ободранный ствол, а подойдя поближе, Кувырок заметил несколько распластавшихся на земле фигурок, в которых узнал русаков. Большая зайчиха поднялась и пошла ему навстречу. Кувырку стало слегка не по себе — она была такая крупная и сильная, с длинными крепкими лапами. Шкурка у нее была желтовато-бурая, а хвостик наполовину черный.

— Привет! — сказал он, когда она подошла поближе. — Я Кувырок.

— А я Лунная зайчиха, Догоника. Нам сейчас не до тебя, горный заяц, — хватает и своих забот. Я знаю, что тебе пришлось спасаться от собак, и сочувствую твоим испытаниям, но нам и самим достается от Убоища. Мы не можем поручиться за твою безопасность. Время тяжелое, тебе будет плохо с нами, так что иди-ка лучше своей дорогой.

Кувырок чуял запах заячьего страха. Похоже, что их до смерти напугало то самое крылатое существо, о котором рассказывали кролики.

— Послушай, — сказал он, — раз я вам не нужен, навязываться не собираюсь. Но я соскучился по заячьему обществу. Вам не надо меня опекать, я и сам о себе позабочусь. Мне нужен только дом. Неужели у вас нет свободного места? Я обещаю никому не докучать.

Другая зайчиха крикнула издали:

— Позволь ему остаться, Догоника! Пожалуйста! Я так боюсь лишиться лап!

Лунная зайчиха в некотором замешательстве оглянулась на говорившую, но потом решительно затрясла головой:

— Нет, твой приход не ко времени. Тебе будет лучше без нас.

Еще один заяц подскакал к ним — парень, почти такой же рослый, как Лунная зайчиха. Он сел рядом с ней на задние лапы и внимательно вгляделся в пришельца. Потом заговорил:

— Мелковат он, верно?

— Я как раз объясняла нашему гостю, — сказала Догоника, — что, как бы нам ни хотелось его приютить, мы, к сожалению, лишены такой возможности. Наша колония в данный момент переживает некоторые трудности.

— Вот именно! — подтвердил парень.

— А ты что, тоже лунный заяц? — спросил Кувырок.

Тот даже не сразу понял вопрос.

— Меня зовут Стремглав, я Солнечный заяц. Лунной может быть только зайчиха, и такая зайчиха в колонии только одна.

— Ясно! Лунная, значит, солнечный… А звездного зайца у вас нет?

— Это что, шутка? — надменно осведомилась Догоника.

Кувырок поспешно заверил ее, что и не думал шутить:

— Нет, нет, просто мне очень интересны ваши обычаи. А почему вы себя называете колонией? Почему бы не говорить «семья» или «клан», как мы?

— Потому, — ответил Стремглав, — что мы не семья в обычном смысле этого слова. В отличие от вас, горцев, мы собираемся вместе только в брачный сезон, то есть с середины зимы до лета, а потом расходимся. Потому мы и колония.

— Вот оно что! Мне бы очень хотелось остаться и присоединиться к вашей колонии. Мне больше некуда идти.

— Это невозможно! — твердо заявила Догоника. Но Стремглав явно сменил гнев на милость.

— Слушай, Лунная, а почему бы ему и в самом деле не остаться? Деваться ему некуда, а мы потеряли столько народу — лучше уж пусть он займет свободное место, чем эти нахалы из Северной колонии. Они все время норовят расширить территорию. Смотри, если не принять мер, они скоро весь остров захватят.

Кувырку эти доводы показались вполне разумными и убедительными, да и на зайчиху, как он заметил, произвели впечатление. Она задумчиво пошмыгивала носом, глядя на супруга.

— Какой-то смысл в твоих словах есть, но ведь у нас народятся зайчата. На следующую весну им может не хватить места.

Стремглав кивнул:

— Верно! Только до весны еще дожить надо.

— Может, и доживем, — вздохнула зайчиха. — Ну ладно, уговорили! Можешь оставаться. Пойдем, я познакомлю тебя с остальными. Надеюсь, ты быстро усвоишь наши обычаи, потому что, запомни, я большим терпением не отличаюсь. Нрав у меня крутой, усвой это с самого начала.

Кувырок был вне себя от счастья. Наконец-то он нашел себе дом. Не к такому он привык и не того бы хотел, но очень уж он истомился в одиночестве. А его новые товарищи — какие ни есть, а все-таки зайцы!

Вокруг расстилалось волнующееся море нежной зелени. Поле ограничивали аккуратно подстриженные изгороди с деревьями по углам. В самой длинной имелись ворота из пяти горизонтальных бревен, за ними пыхтел трактор. Дальше лежали другие поля, другие изгороди — обычный для этих мест скучный и однообразный пейзаж. Но Кувырок заметил, что если закрыть один глаз и прищурить другой, то вид получается не такой уж безобразный.

— А как тут у вас насчет орлов? — спросил он, прыгая рядом с Лунной зайчихой.

— Каких орлов?

Кувырок поднял глаза к хмурому небу. Порывистый ветер швырял друг на друга растрепанные серые облака, сбивал с пути кружащихся ворон. Орлов не было.

— Ну как каких? Обыкновенных орлов.

Догоника затрясла головой, словно вытряхивая из уха заблудившуюся осу.

— Говорила я тебе, что нечего с ним связываться, — ворчливо сказала она Стремглаву. — Слышишь, он уже бредит!

— А что я такого сказал? — не понял Кувырок.

Стремглав объяснил:

— Мы тебя не понимаем. Кто такие орлы?

Настал черед удивляться Кувырку.

— Как кто? Орлы — это… Ну, орлы! Вроде соколов, только гораздо больше. На канюков похожи, только еще крупнее и летают быстрей. Они падают, как молния, хватают с земли зайца — быстро, как… как орел! Он так покружится, покружится, а потом вниз — бац! — и зайца нет!

— Только один хищник может схватить взрослого зайца, — сказал Стремглав, — и это лиса. Ну, конечно, не считая Убоища. Только у лисы хватит силы с нами справиться, да и догнать, кроме нее, никто не может.

— А барсук?

— Не догонит.

— А дикая кошка?

— Что еще за дикая кошка? — осведомился русак.

— Такой зверь. Загадочный. Как домашняя, только больше. Они свирепые-свирепые! Значит, их у вас тут нет, иначе вы бы знали. Они когтями с деревьев кору обдирают.

Лунная зайчиха остановилась и резко сказала:

— Слушай, давай покончим с этим раз и навсегда! О каких зверях ты еще желаешь поговорить?

— Еще есть куницы…

— Про них я слышал, но никогда не видел, — вставил Стремглав.

— Ласки и горностаи.

— А вот эти есть! — Стремглав даже обрадовался.

— Итак, — наставительно произнесла Догоника, — мы выяснили, что орлы и дикие кошки у нас не водятся, куницы встречаются редко, горностаи и ласки имеются и их надо остерегаться, а главным образом беречь от них зайчат, основной же враг — лиса. Но сейчас нас истребляет крылатый хищник, против которого мы беззащитны, и именно он страшнее всех лис, горностаев, диких кошек, куниц, ласок и даже… — Она помолчала. — Слушай, эти твои орлы… Они могут хватать зайцев с земли, как ястребы мышей?

— Запросто! — ответил Кувырок.

— А в какое время они охотятся?

— В любое, при ясной погоде. Он же должен нас сначала увидеть, а потом уже хватать.

— А в сумерки?

Кувырок покачал головой.

— Сомневаюсь. Может, конечно, напасть ближе к вечеру, когда еще светло, или утром, когда солнце уже поднялось. Им нужно хорошее освещение.

— А не может один какой-нибудь орел охотиться только в сумерках?

— Мы в горах про такое никогда не слыхали.

Догоника вздохнула:

— Ну ладно! А то у меня мелькнула мысль… Если б знать, кто он такой, может, что и придумали бы. Но нет, видно, так Убоище для нас тайной и останется.

— Про него кролики всякие глупости болтают. Будто это волшебный зверь — летающий барсук, а вместо хвоста у него горностай.

— Да, — подтвердил Стремглав, — я тоже слышал. Но я его не рассмотрел хорошенько. Как его рассмотришь? Он появляется внезапно в полутьме и хватает зайцев, как мышей. Нас становится все меньше. Может, он и волшебный. От него нет защиты.

Кувырок, которому здоровый скептицизм мешал поверить в волшебную природу неизвестного хищника, рассудил, что спорить с хозяевами не время, и благоразумно промолчал.

Когда они добрались до ствола, Стремглав объяснил:

— Это, Кувырок, наш тотем. Он защищает нас от хищников.

— А как? — спросил Кувырок.

Несколько голов повернулись к ним, но никто не спешил ответить. Наконец годовалая зайчиха по имени Быстроножка сказала:

— Ну, он действует как оберег. Хранит нас от злых чар. Ты что, про тотемы никогда не слышал? А чем же вы у себя в колонии отводили зло?

Она говорила с вызовом, сердито и в то же время как бы защищаясь. Кувырок слегка смутился.

— Ну, в общем, там у нас тотемов как таковых нет. Бывают хорошие приметы — например, увидеть жука в хвое, — но нельзя сказать, что мы в них так уж верим. Этим в основном зайчата развлекаются. У молодых, — тут Кувырок заметил, что на него кидают какие-то странные взгляды, — пылкое воображение, ну мы им и подкидываем разные сказочки вроде счастливых жуков. Понимаете?

— Нет, не понимаем! — отрезала Быстроножка. — Ты что же, хочешь сказать, что обереги — это сказки для дурачков, а на самом деле от них никакой пользы?

Кувырок, к счастью, не успел ответить. К нему подошел Солнечный заяц.

— Наша гадальщица, Камнепятка, сейчас проверила предзнаменования — кажется, все хорошо.

— Предзнаменования? — повторил Кувырок.

— Ну да! Она гадает по веточкам вяза — какой они формы, куда упадут с дерева, как лягут. Вроде бы твое появление бедой нам не грозит.

— Рад это слышать, — ответил Кувырок. — Значит, деревья меня одобрили? Очень интересно! Слушай, а тебе не кажется, что это все… Как бы тебе сказать… чушь собачья?

Вообще-то Кувырок хотел произвести на своих хозяев самое лучшее впечатление. Он понимал, что видовые предрассудки сильны и за доверие русаков придется побороться. Но беда была в том, что он к русачьему обществу не привык, а сдерживать свой язык не научился. В горах зайцы говорили что думают — хотя, конечно, думали, что говорят. Им не было нужды учиться дипломатии. Там в ходу были прямота и искренность, а ухищрения вежливости и цветистые фразы не ценились.

— То есть, я не то хотел сказать… Не чушь собачья, конечно, нет, не думай… Просто мы, горные зайцы, — прагматики и не особенно доверяем всякой мистике: например, я, как и все, видел во сне призрачного зайца, но наяву — ни разу. Мы там, в горах, ближе к земле, вот и все.

— Мы там, в горах, — передразнила Быстроножка противным голосом. — Ах, как это интересно!

Кувырок растерялся, но тут очень кстати появилась Лунная зайчиха.

— Познакомьтесь, зайцы, это Кувырок. Мы с Солнечным решили, что можно его пустить, с испытательным сроком… — Насчет испытательного срока разговора не было, но Кувырок решил промолчать. — И хотим, чтобы вы приняли его радушно. Конечно, он горный заяц, так что придется преодолевать культурные различия, но я уверена, что нам удастся подтянуть его до нашего уровня. Он вроде бы достаточно понятлив и, я думаю, обучится.

Вот оно как! А у него, значит, учиться нечему. Его, видите ли, надо подтягивать до какого-то там уровня, а у него даже не спрашивают, хочет ли он подтягиваться. Но Кувырок снова промолчал. Он тут новичок, и ему лучше держаться тихо, пока не освоится.

— Благодарю вас всех, — сказал он, — что вы допускаете меня в свою… э-э… м-м… колонию с испытательным сроком. Я постараюсь с вами ужиться. Вы, наверное, слышали, откуда я родом и как сюда попал, ведь новости быстро распространяются на плоской земле, но, может, мне лучше самому уточнить детали. Я жил в горах, среди утесов и вереска…

Но никто его не слушал, никто на него не смотрел. Зайцы болтали друг с другом. Вот уж невоспитанность так невоспитанность, подумал Кувырок. Он начал лучше понимать, в какое общество попал.

Обитающие на острове животные были отрезаны от большой земли несколько столетий. Конечно, это не относилось к птицам небесным, они летали повсюду, но птицы редко разговаривали со зверями полевыми. Местные животные очень отстали в культурном отношении, а к чужакам относились с крайней подозрительностью. Суеверие же их переходило всякие границы. Конечно, в мире немало загадочного, кто спорит, — посмертная участь души, например, или явления призрачных зайцев, хотя бы и во сне, — но нельзя же во всем видеть действие потусторонних сил!

А эти русаки совершенно не способны мыслить рационально. Пылкое воображение — полезное качество, когда надо рассказывать истории, но для практической жизни оно неудобно.

Кувырок решил не обижаться на грубость.

На поле спускались сумерки. Тени начали сливаться с полумраком. Кувырок заметил перемену в поведении зайцев. Они занервничали, стали устраиваться в своих ямках, заговорили шепотом. Испуганные глаза то и дело обращались к небу. Зайчата расхныкались. В воздухе повисло напряжение.

Кувырок быстро вырыл себе небольшую норку и залез в нее. Он устал за день и мгновенно задремал, не замечая, что по колонии распространяется какое-то непонятное возбуждение. Зайцы с ужасом смотрели на его нору и переглядывались, как бы говоря: да что же это такое творится?

Наконец Лунная зайчиха разбудила Кувырка.

Было уже совсем темно. Он вылез из норы и потянулся.

— Да, в чем дело?

— Убирайся отсюда немедленно! — потребовала Догоника.

Кувырок оторопел.

— Почему? Что я такого сделал?

Догоника показала на его нору.

Кувырок повернулся поглядеть, и его осенило:

— Я занял чужое место? Но я же не знал! Могу и в другом месте норку выкопать. Где скажете! Я очень хочу с вами остаться.

— Ты что, не понимаешь? — вмешался Стремглав. — Мы не потерпим здесь кроличьих штучек! Камнепятка снова погадала на тебя по вязовым веточкам. Получилось, что от тебя исходит зло. Может, ты засланный. Может, ты для Убоища шпионишь. Почему оно сегодня не прилетело? Наверно, из-за тебя! Чтобы ты тут успел освоиться и начал за нами шпионить!

— Да зачем мне шпионить, что за чушь такая?

— Затем! Зайцы таких нор не копают. Они не кролики! Почем мы знаем, может, ты и не заяц вовсе? Похож-то ты похож, да все-таки разница большая.

— Потому что я горный, балда! — воскликнул обиженный Кувырок.

— Это ты так говоришь. Почему мы тебе обязаны верить? А я вот не верю, что горные зайцы роют такие туннели. Зайцы, какие ни на есть, постыдились бы кроликам подражать, их же люди сделали, выскочки они, больше никто! У зайца небо — крыша, а чистое поле — постель.

— Но горные-то зайцы в поле не живут. В горах же орлы водятся! У них крылья — во! Клювы — во! Они могут у оленя сердце вырвать!

— Это ты так говоришь, — ответил Стремглав.

Возразить было нечего.

— Да! — возмутился Кувырок. — Это я так говорю! Дали бы мне договорить, когда я хотел рассказать, откуда я родом и как мы там живем, вы бы всё знали до того, как я выкопал норку. Но вы слушать не захотели, вам, видите ли, это скучно! Потому что вы — сборище невежественных дураков. Вы от жизни отстали и уже ничему научиться не можете. Что удивляться, что вы о наших норках не слышали, — вы вообще не способны что-то услышать. Все, с меня хватит!

Русаки с ужасом отшатнулись от него, а Стремглав рявкнул:

— А ну, уходи скорей подобру-поздорову! А то мы сделаем что-нибудь, о чем потом пожалеем. Да за все, что ты тут наговорил, стоило бы тебя залягать задними лапами. Убирайся!

— С радостью! — ответил Кувырок. — Вернусь к Джитти. По крайней мере, она не застряла в Темных веках, как вы. Так вам и надо, что на вас Убоище нападает! А может, вы его выдумали, суеверные трусы… Ладно, ладно, иду, нечего мне угрожать, я и так понял, что вы на все способны.

Он повернулся и поскакал от них через поле. Глаза его гневно пылали, и сердце билось так сердито, что для отчаяния места не осталось. Что за чушь! Нет, что за полная идиотская чушь! Обвинить его, что он кролик! Да уж лучше быть кроликом, чем русаком, раз русаки такие. Даже стыдно, что он в родстве с такими болванами.

Он чуть не заблудился в темноте. Над полем летали совы, а из густого мрака, окружающего изгороди, глядели горностаи. Кувырок даже напоролся на людей, мужчину и женщину, и вздрогнул от испуга. Они стояли очень тихо. Мужчина прислонился спиной к дубу, а женщина прижалась к нему. Проходя мимо, Кувырок расслышал, что они переговариваются нараспев, очень тихо, словно боятся, что кто-то их подслушает.

Кувырок был рад, что миновал их, — от запаха женщины ему стало не по себе, и вообще это было странно. Что людям делать ночью в поле? Все необычное пугало зайца, а в этой ночной вылазке людей Кувырок чувствовал что-то зловещее, от чего у него сжалось сердце.

Но люди остались позади, а Кувырку пришлось вспомнить о своих сиюминутных трудностях. Сзади послышался какой-то шум и, резко повернувшись, он увидел, что за ним кто-то гонится. Он уже собрался броситься прочь, но тут разобрал запах преследователя. Пахло зайчихой из только что оставленной им колонии.

И действительно, из темноты на него выскочила зайчиха.

— Нет уж, я к вам не вернусь, можешь не уговаривать, — твердо сказал Кувырок. — Так меня обидели…

— Я и не уговариваю, — ответила запыхавшаяся зайчиха. — Я только хочу, чтобы ты сказал ежихе, что сначала-то мы тебя пустили и только потом выгнали. Чтобы она знала, что я тебе помогала. Я уговорила Лунную тебя принять, а уж выгнали тебя из-за твоей собственной глупости. Скажешь ежихе, ладно?

— И как тебя зовут? — сердито спросил Кувырок.

— Борзолапка. Так не забудешь?

И она ускакала обратно, в темноту.

— Русаки не роют нор, как кролики, и не ищут укрытия, как лесные звери, — говорила Джитти, — потому что привыкли полагаться на скорость. Быстрее их бегает только олень, а среди остальных зверей им нет равных. А раз их сила в скорости, они не хотят, чтобы их кто-нибудь застал врасплох. Если, например, к ним подкрадывается лиса, они хотят заметить ее как можно раньше, чтобы иметь фору. Потому-то они и живут в небольших углублениях посреди поля — чтобы видеть далеко во все стороны и замечать, не крадется ли хищник.

Кувырок все никак не мог успокоиться — очень жалел себя.

— Это все хорошо, — сказал он, — но я-то ведь не русак, верно?

— Нет, но ты же хочешь жить с ними. Им не довелось побывать на большой земле, как мне. Они типичные островитяне — с подозрением относятся к необычному поведению и вообще ко всем новшествам. Я их, конечно, не оправдываю, они отсталые и темные тупицы, я просто объясняю тебе, почему так вышло.

— А мне все равно! Так еще лучше — с тобой останусь.

Джитти немного помолчала.

Потом заговорила снова:

— Гм, гм, как бы тебе сказать… Знаешь, милый заяц, я не так уж общительна. Не хочу быть такой, как эти русаки с Букерова поля, но вообще-то я по большей части не нуждаюсь в обществе, понимаешь? Это я сейчас еще в хорошем настроении, а вот подожди до осени — стану злой и раздражительной. Ты меня и знать не захочешь. А зимой я вообще впаду в спячку.

Кувырок удивился:

— Как это?

— А так! Засну и просплю всю зиму до весны.

— Ты что, смеешься надо мной? Как это можно проспать всю зиму? Есть-то тебе надо! Конечно, зимой спишь больше…

— Да нет же, — с раздражением перебила Джитти, — говорят тебе, я сплю всю зиму. Зарываюсь в сухие листья и сплю. И ни в какой еде не нуждаюсь. Это и есть спячка, она же гибернация. Все тело замирает.

— А это не опасно? Сердце тоже замирает?

Джитти кивнула:

— Опасно, конечно. Но мы, ежи, привыкли. Умру так умру, подумаешь! Усну и не проснусь, только и всего. А что бояться смерти? Или там что-то есть, и тогда все хорошо, или ничего нет — но тогда я об этом не узнаю. В любом случае не о чем беспокоиться. Лучше уж умереть во сне, чем задохнуться в петле или погибнуть в мучениях, когда человек прострелит тебе живот из ружья. Или если лиса съест. А тебе грозит именно это. Бояться надо жизни, а не смерти. Может быть, смерть — как раз лучше всего.

— Понимаю. Но все равно боюсь умереть.

— Это проделки жизни. Жизнь хочет держать тебя в своей власти как можно дольше — она не любит никого выпускать из своей хватки. Поэтому она, пока сильна в тебе, пугает тебя смертью. Она внушает, что смерть ужасна. Ее девиз — как бы ни жить, лишь бы жить. А это неправда. Каждый день мы боремся за жизнь и прилагаем все силы, чтобы избежать того, о чем ничего не знаем. Жизнь — большая тиранка, мой друг, и не исключено, что она-то и есть наш главный враг. Может быть, смерть — это поле со сладкой морковкой, по которому ты идешь и идешь до бесконечности, и лисы там беззубые, а у коршунов вырваны когти и клювы.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я с тобой оставался, — подытожил Кувырок. — Что же, мне уйти? Поискать другую заячью колонию?

— Да нет, оставайся пока. Просто имей в виду, что я часто бываю в дурном настроении и не всегда буду под рукой. Смотри правде в глаза, Кувырок, заяц и еж — необычная парочка. Другие звери будут смеяться и дразнить нас. Меня-то не волнует, а ты у нас впечатлительный, хочешь, чтобы тебя любили. Мне все равно, мне хватает компании моих блох, а вот ты…

Кувырок задумался. Уходить сразу или остаться, несмотря на предупреждение? Ни одна из этих возможностей ему особенно не улыбалась. Он решил пока что поспать. Бывает, что, хорошенько вздремнув, смотришь на вещи совершенно иначе. Утро вечера мудренее. Иногда новый день приносит неожиданные возможности.

Так оно и случилось — следующее утро началось с большой неожиданности.

Солнце уже поднялось довольно высоко, когда Кувырка разбудила Джитти.

— Вставай, тут к тебе пришли.

Кувырок выскочил из норы и увидел Стремглава.

— Слушаю тебя, — произнес он с холодком.

Стремглав опустил глаза, глубоко вздохнул и сказал:

— Я пришел просить тебя вернуться на Букерово поле.

— Да? Чтобы вы меня снова пинками выгнали?

— Мы просим извинить нас. Мы были неправы. Мы хотим, чтобы ты к нам вернулся.

— А я, может быть, теперь не желаю.

Стремглав, казалось, очень огорчился.

— Мы тебя очень просим.

Джитти, которая с интересом слушала разговор, решила вмешаться.

— Погоди-ка, Стремглав! Ты ведь не всю правду говоришь, верно?

— А ты что, ведьма? Можешь мысли читать? — рявкнул на нее Солнечный заяц.

Джитти сердито фыркнула и оскалила зубы.

— Ты со мной таким тоном не разговаривай! Я тебе не русак! Вот откушу тебе нос и на задние ноги порчу напущу! Ясное дело, ты не просто так зовешь Кувырка назад. Что-то за этим скрывается, иначе ты не явился бы так быстро и не стал бы его умолять. Это так же бросается в глаза, как эта бело-черная нашлепка, которую ты называешь хвостом. Ну-ка, выкладывай, в чем дело!

Стремглав, казалось, растерялся. Он стоял, переминаясь с лапы на лапу. Кувырок понял, что Джитти права и зайцы не просто раскаялись в нарушении законов гостеприимства. Что-то за этим скрывается.

— Ну-с, — строго сказал он, — я тебя слушаю.

Стремглаву деваться было некуда. Он снова вздохнул.

— Понимаешь, дело в том, гм-гм… — Каждое слово давалось ему с трудом. — Мы хотим, чтобы ты вернулся и… э-э… научил нас рыть эти ваши норки. Ну, такие, как вы, горные зайцы… В общем, так. Если не возражаешь.

— Как! — воскликнула Джитти. — Вы выгнали его за то, что он вырыл норку, а теперь хотите, чтобы он вернулся и вас научил? Где здесь смысл?

— Какой может быть смысл, когда Убоище над головой летает! — ответил Стремглав. — Тут уж не до смысла и не до приличий. Все, что может помочь нам уцелеть, годится, даже кроличьи штучки.

В глазах Джитти зажегся огонек.

— Ах, вот оно значит как! — протянула она.

— Что? Что такое? — Кувырок ничего не понял.

Джитти выкатилась вперед и стала нос к носу со Стремглавом.

— Ну-ка, расскажи, что случилось нынче перед рассветом? Убоище прилетело, верно? И кто-то из вас уцелел, потому что спрятался в нору Кувырка, так?

Стремглав, пряча глаза, кивнул.

— Примерно так. Близилось утро, начинало светать, и тут прилетело Убоище. Мы его, конечно, не слышали, но Камнепятка поймала краем глаза его тень, завизжала и прыгнула куда глаза глядят. Случайно она приземлилась рядом с твоей норой, Кувырок, и со страху заскочила туда. Еще полсекунды — и Убоище схватило бы ее.

— Значит, у вас сегодня все уцелели? — спросила Джитти.

— Нет, потом-то оно вернулось и унесло зайчонка, но дело не в этом. Разве ты не понимаешь, что произошло? Впервые за все время спасся тот, на кого Убоище уже нацелилось! Это надо бы отпраздновать! И мало того, Камнепятка говорит: чуть высунь голову из твоего туннеля, и все поле видно. Замечательно придумано — такая короткая перевернутая арка в земле — и спину зайцу прикрывает, и не страшно, потому что открыто с обоих концов. Прости нас, Кувырок, зря мы на тебя напустились. Меня Лунная сама за тобой послала. Просит тебя прийти и помочь каждому вырыть себе такую же норку. Глядишь, и выживем! Ну, что скажешь? Я-то тебя пойму, если откажешься. Мы, конечно, позорно с тобой обошлись. Но ты нам нужен, Кувырок, в тебе наше спасение.

Джитти снова нашла нужным вмешаться.

— Не знаю, не знаю, Стремглав. Мы с этим зайцем очень хорошо поладили. Мы сейчас как раз говорили о том, как чудесно будет жить вдвоем и заботиться друг о друге, правда, Кувырок?

— Чего-чего? — Кувырок растерялся. Ведь только что Джитти говорила ему совсем другое. Потом он разглядел, что ежиха моргает ему из-за спины Стремглава, и до него дошло. — Ах, ну да, вот именно, хорошо поладили. Не уверен, что смогу ее покинуть после наших взаимных обещаний.

Стремглав поразился:

— Как? Ты предпочтешь остаться здесь с ежихой, а не присоединиться к своим собратьям?

— Чем это тебе ежи не нравятся? — возмутилась Джитти.

— Ничем! Но он-то ведь заяц!

— Я предпочту остаться там, где меня любят и ценят, а не идти туда, где я в тягость и всех раздражаю, — заявил Кувырок.

— Слушай, — сказал Стремглав, — я тебя уверяю, что все тебе будут рады. Слово тебе даю. И я лично пригляжу, чтобы ты ни в чем не нуждался и к тебе относились с должным уважением. Ты нам нужен, Кувырок, и я весь свой авторитет употреблю, чтобы ты жил с нами. А если тебя опять попросят уйти, я уйду с тобой. Ну, как?

Джитти незаметно кивнула Кувырку. Их маленькая хитрость возымела успех. Кувырок получил все возможные гарантии. Он сказал, обращаясь к Джитти:

— Что ж, похоже, они меня искренне приглашают. Может, мне все-таки пойти со Стремглавом, а?

— Ну, смотри. Может, и правда лучше пойти.

— Спасибо тебе за все, Джитти. Я очень-очень тебе благодарен.

— Знаю, — ответила она, — еще бы!

Кувырок кивнул.

— Ну, пошли! — бросил он русаку. — Спасибо за компанию, Джитти! Я тебя буду навещать иногда.

— Береги себя, заяц!

Кувырок и Стремглав быстро поскакали через поля, изгороди, канавы, пока не добрались до Букерова поля с торчащим тотемом. Кое-кто из зайцев спал, но Догоника быстренько всех разбудила.

Быстроножка закричала:

— Ой, ты его привел!

— Никто никого не приводил. Кувырок сам решил прийти, — строго поправил Стремглав. — Он знает, что нам нужна его помощь. И прежде всего нам всем следует перед Кувырком извиниться.

Быстроножка смотрела растерянно, словно ее лягнули в нос.

— А что я такого сказала? — прошептала она Камнепятке.

Лунная зайчиха переглянулась со Стремглавом и села столбиком на задних лапах.

— Мы жалеем о том, как обошлись с тобой, — сказала она Кувырку. — Мы нарушили законы гостеприимства. Тяжелые времена сделали нас слишком недоверчивыми. Пожалуйста, прости нас.

Это было хорошо сказано. Кувырок понимал, чего стоило гордой зайчихе заставить себя извиниться. Он поспешил ответить:

— Не стоит извиняться, я все понимаю. Действительно, времена трудные. Давайте теперь займемся норами. Подчеркиваю, что речь идет о норах, которые роют горные зайцы и которые ничего общего не имеют с кроличьими длинными и разветвленными подземными ходами. Наши норы целиком и полностью принадлежат заячьей культуре, кроличьего в них ничего нет и не было. Скорее уж это кролики позаимствовали идею у нас. Ведь мы появились раньше. Посмотрите на мою нору — она недлинная, с одной стороны наружу торчит нос, а с другой — хвостик. Там, в горах, нам часто даже и рыть не надо — просто находим два камня, прислоненные друг к другу, и селимся между ними. Назначение нор — служить защитой от орлов… или, в вашем случае, от Убоища…

Так Кувырок стал членом русачьей колонии, где приобрел высокий авторитет как бывалый и бесстрашный путешественник. Зайцы советовались с ним по многим вопросам, и уважение, которое они к нему питали, все возрастало.

Шли дни, и Кувырок начал привыкать к жизни среди русаков. Он с интересом изучал их обычаи. Все русаки отличались суеверием и были помешаны на оберегах и приметах.

Они никогда не ели колокольчиков — считалось, что в колокольчиках обитают заячьи души, и поэтому увидеть колокольчик — к счастью. И потом, говорила Камнепятка, кому нужны две заячьи души в одном теле?

По раздвоенным веточкам вяза они гадали о будущем. Как далеко от дерева упала веточка, в какую сторону смотрит — все это что-то означало.

Опята, которые могут светиться в темноте — когда-то люди даже пользовались ими вместо фонарей, пробираясь темным лесом, — считались священным растением и вызывали трепет и благоговение. Зайцы собирались вокруг усыпанного опятами ствола и бормотали молитвы, прося себе удачи.

Русачья религия, если можно употребить это слово, чрезвычайно эгоистична. Русаки считают возможным молиться о ниспослании удачи, хотя прекрасно знают, что в природе существует равновесие и за их удачу кому-то, возможно, придется расплатиться очень крупной неудачей.

— Но кому-то же должно повезти! Так почему бы не мне?

Главной заячьей ценностью была «хорошая жизнь». Существовало четыре признака и условия хорошей жизни: многодетность, долголетие, здоровье и счастье. Кувырок узнал, что раньше условий было три, но «три такое некрасивое число, верно? Поэтому мы и добавили четвертое. Четыре — хорошее, четное, устойчивое число». Но вот какое из условий добавили для ровного счета, никто не помнил.

Каждый из четырех аспектов хорошей жизни имел свой символ. В давние времена, когда человек еще не научился обрабатывать землю и все вокруг имело дикий, первозданный вид, символами здоровья и счастья были солнце и луна. Теперь все изменилось.

Символом здоровья стал большой сарай на Главной ферме. Он был крепко сколочен, и крыша у него не протекала. У жилого дома крыша тоже была крепкая, но в остальном он не шел с сараем ни в какое сравнение. Из трубы на доме часто валил грязный дым, а его близорукие окна тупо и невыразительно пялились на распаханные поля. А у сарая никаких окон, от которых здоровью только вред, не было. Сарай был выше дома и шире в плечах, настоящий великан. Он не курил, не имел на своем стройном теле никаких безобразных выступов или углублений, и весь его могучий облик излучал здоровье. Зимой у него было сердце из сена, а летом он стоял пустой, но в любое время года прочно держался на земле всеми четырьмя углами.

Трактор, довольно урчащий почти целый день, олицетворял счастье. У трактора, как и у его помощника человека, всегда было хорошее настроение. Он занимался своими ежедневными делами из сезона в сезон, не капризничая и не унывая, бодро пыхтел, урчал и мурлыкал. Работа у него была интересная — проводить по полю прямые линии, — и он выполнял ее точно и аккуратно, так что любо-дорого было смотреть. Трактор был самым счастливым и довольным созданием на земле.

И сарай и трактор цвет имели красный, а форму прямоугольную. Русаки любили прямые линии и углы. Они ведь и жили на прямоугольных полях с ровными бороздами и изгородями.

Многодетность, как и в старые времена, символизировал колос — подходящей замены для него среди вещей, созданных людьми, не нашлось. А вот символом долгой жизни стал теперь не раскидистый дуб, а самая чудесная и почитаемая вещь из тех, что сотворил человек: ворота в изгороди. Эти ворота, сколоченные из пяти горизонтальных бревен, русаки считали самым замечательным и великолепным предметом в мире. Конечно же, люди не сами додумались до этой восхитительной красоты — идею ворот они получили в откровении, посланном из заячьего рая самим Громоногом. Великий заяц знал, что его потомки сами не могут делать вещей, поэтому он заставил людей делать вещи для них. Изысканная, безупречная красота ворот внушала благоговение и самим людям. Время от времени они служили обряд Обновления — являлись к воротам с гвоздями, молотком, краской и смазочным маслом и совершали ритуальный стук и другие обрядовые действия. Воротам не грозила смерть, они не могли сгнить или высохнуть. Где же было взять лучший символ долгой жизни?

В углу Поггринова луга стоял столб с перекладиной, на котором висели тела животных и птиц, застреленных работниками фермы. Кроты, вороны, иногда горностаи, ласки и лисы болтались, прикрученные проволокой, гнили и разлагались, пока от них не оставалась только высохшая и задубевшая мумия, ничуть не похожая на их живой облик. Зайцев там, понятно, не было, как не было куропаток, кроликов и фазанов — их уносили домой, чтобы изжарить или запечь в пирог.

Этот столб таинственным образом притягивал к себе животных. Зрелище висящих мертвых тел одновременно и ужасало их, и манило. Многие даже специально приходили в лунные ночи к столбу, долго стояли перед ним, завороженные, глядели, как тела покачиваются на ветру, и пытались узнать в них тех, кого знали при жизни.

Висящие же на перекладине звери и птицы ни о чем не думали и не беспокоились, превратившись в игрушку ветра и обиталище червей, кишащих в их шкурах и потускневших перьях. Глаз они давно лишились и равнодушно обращали пустые глазницы к тем, кто приходил сюда и высматривал на шесте старых знакомых.

Соорудил эту виселицу егерь, но и тракторист время от времени вешал кого-нибудь, хотя сравниться с егерем в кровожадности не мог. Правда, ворон и грачей, он, кажется, ненавидел всерьез. Особенно часто он вешал казненных птиц зимой и осенью. Весной и летом ему было не до того. Поэтому то, что произошло, и удивило зайцев.

В разное время года на столбе висели разные звери. Летом преобладали кроты, зимой частыми гостями становились горностаи в белых зимних шубках. Один раз попался даже барсук. Это поразило и напугало всех, ведь барсук считался самым сильным и стойким зверем в окрестных лесах.

Но в любое время года, кто бы ни висел на столбе, вокруг него, повинуясь странному импульсу, собирались животные и подолгу рассматривали висящих.

Этот столб-виселица был хорошо виден с Букерова поля. У столба все и случилось.

Всю весну на Поггриновом лугу творились странные вещи. Неподалеку от столба стоял старый дуб, и зайцы не раз наблюдали, как в лунные ночи к нему приходили мужчина и женщина. Они тесно прижимались друг к другу и тихо-тихо при этом жужжали, как насекомые. Запах женщины, смешиваясь с запахом полевых цветов, плыл над лугом и доходил до собравшихся на пшеничном поле зайцев. Мужчина, высокий, с низким голосом, гладил темные волосы женщины и часто трогал ее губы своими. Проходило какое-то время, женщина начинала плакать, мужчина вздыхал, и они расходились в разные стороны.

Зайцы не вникали в причины человеческого поведения, они только отмечали для себя присутствие людей и мимолетно удивлялись, зачем им встречаться в темноте. Обычно люди не ходили на луг по ночам. Но, конечно, у зайцев было слишком много своих забот — ведь каждое утро и каждый вечер над ними нависала смерть, — чтобы серьезно задумываться о бессмысленных поступках неизвестных людей.

Однажды ночью, вскоре после того, как Кувырок присоединился к колонии, кто-то пришел и спрятался у пятибревенных ворот. У него было ружье, запах которого зайцы немедленно учуяли, но не особенно испугались. Во-первых, они узнали спрятавшегося — это был человек, связанный с символом счастья, тот, кто сидел внутри трактора, когда он ходил по полю. А во-вторых, трактористы всегда имели при себе ружье, но зайцев убивали редко, обычно им удавалось подстрелить фазана, куропатку или, чаще всего, кролика.

В кроликов стрелять удобно — они сидят неподвижно и ждут неизвестно чего, а попасть в зайца труднее — заяц бежит, и притом очень быстро. Если тракторист и замечал зайца, то ему надо было оторваться от того, чем он был в этот момент занят, взять в руки ружье, прицелиться — заяц успевал за это время уйти далеко. Ружье двенадцатого калибра не отличается дальнобойностью, а если при этом цель бежит зигзагами, задача безмерно усложняется.

К тому же кролики, фазаны и куропатки не в пример вкуснее, чем жесткие, жилистые зайцы, которых надо несколько дней выдерживать, чтобы мясо стало мягче. На них и заряда тратить не стоило. Другое дело, конечно, специальная, организованная заячья травля.

После этой памятной ночи по всей округе несколько дней рыскали люди, перекрикиваясь громко и пронзительно, как выпи. Человек с трактора был среди них, и его голос звучал резче и печальнее, чем у остальных. Постепенно, однако, людям это надоело, и настал день, когда зайцы смогли отоспаться. Тракторист вернулся к своей работе, и символ счастья с веселым ворчанием забегал по полю.

Быстроножка решила сделать человеку приятное. Она взяла в зубы башмак на высоком каблуке, вытащила его из травы, снесла к виселице и повесила там, куда дотянулась, — на торчащий кусок обмотанной вокруг столба проволоки. Башмак был сделан из шкуры животного и, значит, сродни тому, что там висело. Он был частью убитой женщины, так же как серый клок задубевшей шкуры, висящий повыше, был частью водяной крысы. Башмак принадлежал женщине, он сохранял ее запах, и по справедливости его место было рядом с останками прочих тварей, убитых человеком. Башмак повис, зацепившись каблуком, носком вниз. В носок натекла вода, и порхающие над виселицей птицы пили ее.

Так башмак и висел, красуясь между трупом крота и длинной полоской светло-рыжей шкурки, что когда-то была горностаем. Здесь ему предстояло мокнуть и сохнуть рядом с останками других убитых существ.

Но когда человек с ружьем пришел к столбу, держа только что подстреленного грача, он с криком выронил мертвую птицу и в страхе оглянулся. Схватив башмак, он швырнул его в костер, горящий на соседнем поле. Прошла не одна неделя, пока он перестал со страхом вглядываться в заросли кустарника, словно думая, что кто-то спрятался там и наблюдает за ним.

Пришло лето. Зайцы уже разошлись по своим участкам. У них не существовало строго определенных и охраняемых границ, и кое-где территории находили одна на другую. Зайцы нередко посещали чужие участки, и мало кто возражал, если соседу случалось у него покормиться. Так велось с давних времен.

Когда колония начала разбредаться, Кувырка охватил испуг. Что ему было делать? Без сомнения, Лунная зайчиха наделила бы его участком, попроси он об этом, но ведь ему никогда раньше не доводилось жить совсем одному. Одна мысль об этом приводила его в ужас.

Наконец он поделился своим страхом с Догоникой.

— Ну а я-то что могу тут поделать? — сурово сказала она. — Силой удерживать колонию на месте из-за того, что ты боишься собственной тени?

— Неужели нельзя что-нибудь придумать? Ну хоть что-нибудь! Я же помог вам защититься от Убоища.

Зайчиха села столбиком, поставила торчком свои длинные уши и свысока посмотрела на Кувырка.

— Подумаешь! То, что ты нам показал, мы могли узнать у кого угодно. Что же, мы теперь, по-твоему, до конца жизни должны рассыпаться перед тобой в благодарностях и нарушать ради тебя свои законы?

— Да нет, я просто… Я думал…

Догоника не отличалась большим мягкосердечием, а благодарность считала лишним для правительницы чувством. А Стремглав был слишком ленив и слабоволен, чтобы спорить с ее решениями, особенно если они не имели прямого отношения к нему лично. Его девизом было: что супруга решила, то и хорошо.

Но тут выступила вперед годовалая зайчиха по имени Большеглазка и сказала, что с удовольствием разделит свой участок с Кувырком, если он не возражает.

— Луг у меня большой, места много, и мы друг другу не помешаем, — сказала она. — Думаю, Кувырку у меня понравится — там земля идет под уклон до самой речки. И почва хорошая. Конечно, не горный подзол, елки не растут и папоротники тоже, нет и торфяников, к которым привыкли горные зайцы, но все же не то, что здесь на поле — дерново-карбонатная почва с меловой примесью, а хороший суглинок.

Кувырку не так уж важно было, какая там почва, но эрудиция Большеглазки внушила ему глубокое уважение. Эта зайчиха явно была из тех, что выбирают себе территорию с большим разбором и не довольствуются первым попавшимся участком. Он спросил, откуда у нее такие познания, и она объяснила, что ее научил разбираться в почвах один общительный крот — а для кротов эти сведения жизненно необходимы.

Большеглазка была довольно замкнутой и застенчивой, но милой молодой зайчихой. Ей принадлежали два поля, с севера граничившие с речкой. На одном росла белая горчица, а другое, непаханое — оно называлось Винследов луг, — поросло цветами и травами. Эти два поля разделялись канавой и живой изгородью. Вдоль канавы росло семь больших деревьев: могучий дуб, конский каштан, у которого ранней осенью вечно околачивалась орава человеческих детенышей, четыре вяза и ольха.

Вокруг дуба не росла трава и земля была очень плотно утоптана. Виновниками этого были все те же юные человечки, что осенью крутились у каштана, — все лето они кишели вокруг дуба, устраивали себе качели из веревочной петли, карабкались по веткам и устраивали там наблюдательные посты. Они стрекотали, как сороки, зайцев не замечали и не докучали им, а наблюдать за ними было забавно, особенно когда работники фермы замечали детей и гнали с поля, а те удирали вдоль берега.

Река изгибалась как раз у этих двух полей, обнимая их, словно ласковая рука. Она была широка — в этом месте зайцу не переплыть, — и в ясные дни по ее сверкающей поверхности сновали лодки, весельные и парусные.

Главным врагом, помимо Убоища, были лисы. Они подкрадывались по речному берегу, шныряли по лугу. На лугу, правда, они ходили только по своим тропам, проложенным много лет назад, а вот на поле, где росла горчица, все лето пышно цветущая желтыми, как маленькие солнца, цветами, лисы могли ходить как угодно. Поэтому Большеглазка предложила, чтобы они с Кувырком вырыли себе норки на лугу, где-нибудь в углу, чтобы лисы не могли к ним незаметно подкрасться.

На лугу жили две кроличьи семьи, а на горчичном поле кроликов не было. Кролики не беспокоили Большеглазку, и она с ними не общалась. Уровень воды в реке поднимался и опускался вместе с морскими приливами и отливами. В отлив по мелководью бродили серые цапли, а по берегам жили разные болотные птицы, кроншнепы, птицы-перевозчики и великое множество других. Барсуков поблизости не водилось, зато на берегу впадающего в реку ручья, как раз напротив небольшого одинокого дома, жила в норе выдра. Ястреб-перепелятник отсутствовал большую часть лета, но в остальное время часто можно было видеть, как он парит над полем, высматривая добычу. Конечно, Большеглазка или Кувырок были для него слишком велики.

Предложение зайчихи Кувырок принял немедленно и без раздумий, хотя ничего о ней не знал, кроме того что она родилась и выросла в этой колонии. Большеглазка была такой тихой и серьезной, что раньше он ее не замечал, и очень удивился, когда она вдруг пригласила его с собой. Она объяснила, что тоже не любит одиночества. Это звучало разумно и правдоподобно.

Прежде чем Кувырок дал окончательный ответ, Большеглазка заставила его пройтись по участку. Кувырок и не думал, что какое-то место в плоской стране может так ему понравиться. Особенно восхитили его ярко-синие васильки, которых ему раньше видеть не доводилось. Он спросил у Лунной зайчихи разрешения поселиться с Большеглазкой, и та, высокомерно шмыгнув носом, ответила, что возражений не имеет. Таким образом, дело было решено, и в один прекрасный жаркий день, когда насекомые вовсю жужжали и стрекотали, а трава в канаве пожухла от недостатка влаги, заячья парочка явилась на луг и выбрала места для нор. Кувырок, более привычный к этой работе, вырыл обе норы, а Большеглазка смотрела, как он роет, и восхищалась его сноровкой, так что он был горд и доволен.

Кувырку очень нравился этот луг — почти так же, как родной и далекий горный склон, поросший вереском. Тут росло великое множество всяческих растений.

Поначалу они с Большеглазкой слегка стеснялись друг друга, но постепенно отношения делались более непринужденными. Кувырок попросил ее рассказать побольше об обычаях русаков, чтобы он не попадал в неловкое положение. Нельзя было придумать ничего лучше, чтобы преодолеть ее застенчивость.

Большеглазка стала рассказывать о сигналах, которыми пользуются зайцы для передачи сообщений:

— Если оставить в борозде прямую веточку, значит, в той стороне, куда показывает более толстый конец, есть пища. А кривая веточка на гребне борозды значит, что здесь недавно был человек. Если поскрести по земле лапой, то здесь прошел маленький хищник, например ласка, а если царапина длинная — хищник был большой, лиса или барсук. А если царапина дугой, то это не сообщение — так заставляют безумных духов повернуть и уйти откуда пришли.

— Что еще за безумные духи?

— Такие духи странные. Их ветер носит. Они называются иддбиты. Они не могут уйти ни в Другой мир, ни в Ифурин, потому что никогда на самом деле не жили. Их судьба — блуждать по земле, летать на крыльях ветра. Они стараются пробраться живому зайцу в голову. Тогда он тоже сойдет с ума.

Кувырок сделал вид, что верит.

— Никогда про такое не слышал, — сказал он. — Мы, горные зайцы, знаем о злых духах — они живут в расщелинах скал и на торфяниках; но про безумных духов не знаем ничего.

— А здесь, на равнинах, их полно. Здесь все время над полями и болотами летает ветер. Если сделать лапой дугообразную царапину на земле, безумному духу придется повернуть по ходу этой царапины и, значит, уйти откуда пришел.

— А еще как от них можно избавиться? Я, например, заметил, что ты подобрала птичий череп и положила на край луга.

Большеглазка выпрямилась и сложила передние лапки.

— Я рада, Кувырок, что ты это заметил. Ты такой наблюдательный! Знаешь, почему я это сделала? В птичьих черепах почти всегда живут другие безумные духи, неподвижные, но зато очень болтливые. Они называются иддабы. Попробуй приложить ухо к птичьему черепу — услышишь шепот иддаба. Череп надо положить на границу своей территории. Тогда иддаб затеет разговор с любым иддбитом, который захочет войти, и в конце концов так его заговорит, что тот забудет, куда шел, и повернет обратно.

У Кувырка голова пошла кругом.

— Как интересно! Ладно, я буду подбирать все птичьи черепа, какие замечу, и отдавать тебе, а ты их положишь на границы нашей территории.

— Кроме той, что идет по берегу, потому что иддбиты все равно не могут перейти реку, так что с той стороны их можно не опасаться.

— Конечно, как это я не подумал!

Потом Большеглазка поведала о белых камешках. Если посчастливится найти такой камешек, надо держать его в норе — тогда не страшны собаки и лисы.

— Только их очень трудно найти, — добавила она.

Кувырок видел сотни таких камешков на морском берегу, где по ним бегали крабы, но промолчал.

— А если наполовину зарыть в землю листик плюща рядом с норой, где есть зайчата, это убережет их от хищников. А если веточку боярышника или терна закопать рядом с тропинкой, то люди не будут по ней ходить… Ну что, хватит для начала?

Кувырок согласился, что полученной информации ему на некоторое время хватит. Он вежливо благодарил свою новую соседку, а про себя думал: да сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к этим суеверным созданиям? Снова, в сотый раз, ему захотелось домой.

Ближе к вечеру, еще засветло, на них накатил припадок неудержимого детского веселья. Они разбегались, разыгрались: скакали, катались по земле, съезжали с кротовых кучек, прыгали вокруг ромашек. После общинной жизни под присмотром строгой Догоники они радовались свободе. Кувырок подумал, что, пожалуй, сможет ужиться с Большеглазкой, несмотря на ее ученость.

Когда начало смеркаться, они забрались в норки и с привычной дрожью стали ждать наступления темноты. Не далее как сегодня утром Убоище унесло крольчиху с Винследова луга. Кроличья семья настолько увлеклась кормежкой, что замешкалась на лугу до рассвета. Когда они наконец заметили, что небо посветлело, и кинулись к норе, было поздно. Налетело Убоище — как всегда, неожиданно, серое из серых сумерек, — и схватило толстую крольчиху в двух прыжках от входа в нору. Ее отчаянный визг быстро утих…

При расставании Лунная зайчиха посоветовала Кувырку не терять бдительности и не забывать об опасности ни на мгновение.

— Новости расходятся быстро. Убоище, без сомнения, уже знает, почему так мало зайцев попалось ему за последние дни. Ему известно, что появился чужак, который научил местных зайцев копать норки. Он будет преследовать этого чужака.

Кувырку слабо в это верилось. Кто станет разговаривать с Убоищем? Разве что другое такое же убоище, а других вроде бы не было. Но если Убоище — сверхъестественное существо, если оно явилось из какого-то сумеречного мира — из Ифурина? — у него могут быть свои таинственные способы узнавать новости. Может быть, оно умеет читать мысли или понимает шуршание травы, шорох листьев. Кувырок представил себе, как Убоище сидит в громадном гнезде, а стая насекомых вьется рядом, и все жужжат и стрекочут: «Заяц Кувырок, заяц Кувырок…» — и Убоище наконец приходит в ярость, крушит камни могучими когтями и дает клятву посчитаться с этим горным зайцем.

Кувырок задрожал в своей норке.

— Ты что там? — спросила Большеглазка.

— Ничего, — ответил он, — а что?

— Ты, по-моему, всхлипнул.

— Это во сне.

Неторопливо тянулось лето, длинное и спокойное. Время от времени Лунная зайчиха с супругом навещали Кувырка с Большеглазкой. Делать было особенно нечего — кормиться да смотреть, как зреют поля в ожидании жатвы. В воздухе вились и порхали бабочки, комары-долгоножки, мелкая мошкара, стрекозы и мухи-однодневки, а за ними гонялись стрижи и ласточки. Сновали по полю мыши, сотни и тысячи мышей всех видов: и амбарные, и лесные, и полевые. Шныряли землеройки. В траве у канавы все время шуршали, пробираясь по своим делам, небольшие существа. Сороки планировали с дерева на землю, как летучие змеи без бечевки. Держались они нагло, при желании могли даже напугать белку.

К дубу приходили поиграть дети. Кувырок привык к их болтовне и крикам. Он смотрел, как они оборудуют себе гнезда, качаются на веревочных качелях, играют в свои игры у изгороди. Если кто-то из них замечал зайца, они показывали на него друг другу, но тут же забывали о нем, переносясь в мир своих фантазий.

Были, конечно, и опасности. Лисы, например, — они погубили этим летом двоих зайцев из колонии. К счастью для Кувырка и Большеглазки, лисы предпочитали охотиться на птиц на берегу реки. Птицу добыть легче, чем зайца.

Убоище прилетало по-прежнему каждое утро и каждый вечер, но ему приходилось довольствоваться другой добычей — зайцев защищали норы.

Забегали на луг в поисках развлечений и собаки — иногда с владельцами на поводке, чаще сами по себе. Они были не так опасны, как лисы. Собаки были сыты и охотились только ради забавы, а зайцы знали, что сытый хищник ленив и не так настойчив, как голодный.

Недалеко от луга, за ручьем, стоял небольшой дом. В нем жил человек с волосами на лице. Была у него и собака, большой сенбернар, и они часто гуляли вдвоем по берегу и в полях. Эти двое оказались безобидной парочкой. Человек любил наблюдать животных, но никого не убивал. У него на шее всегда висел бинокль. Носил он с собой и другие приспособления, интересные и не причиняющие зла ни птицам, ни зверям. Видя убегающего зайца или кролика, он всегда придерживал собаку и не разрешал ей пускаться в погоню. Собака привыкла к этому и, даже когда гуляла одна, ни за кем не гонялась. Кувырку встречались в горах овчарки, которые не гонялись за зайцами, потому что должны были пасти овец, но чтобы собака, не обремененная ответственным делом, отказывала себе в удовольствии погонять зайца, Кувырок видел впервые.

Однажды тихим утром, в разгар лета, Кувырок и Большеглазка кормились на лугу. Они сидели почти рядом. Внезапно раздался громкий, резкий свист. Кувырок мгновенно напрягся и насторожил уши — они стали торчком и высунулись из травы. В следующий момент где-то очень близко оглушительно грохнуло, и по траве, по цветочным головкам, ударил заряд дроби.

Кувырка дробь не задела. Он бросился бежать к канаве, описывая свою широкую дугу — местные зайцы так не бегали. Раздался другой выстрел — на этот раз охотник взял слишком высоко, и Кувырок на бегу поблагодарил своего призрачного зайца, что ему попался плохой стрелок. Добежав до канавы, он спрятался в высокой траве. Сердце его отчаянно стучало. Он беспокоился о Большеглазке — не ранена ли она? Успела ли убежать? Осторожно выглянув, он увидел двоих людей, смуглых, в ярких шейных платках. Они пробирались, топая ножищами, по лугу и явно искали его. Один из них даже лег на землю, глядя в траву, а другой приложил два пальца к губам и снова свистнул. На этот раз Кувырок был умнее: его уши остались плотно прижатыми к затылку.

Это был старый прием — так охотники поддавливают русаков со времен изобретения ружья. Один ложится на землю, чтобы верхушки травы были у него на уровне глаз, а другой свистит. Любой наивный заяц, оказавшийся поблизости, поднимет уши и тем обнаружит себя.

В первый раз Кувырок попался на эту хитрость, потому что в горах охотники ее не применяли и он о ней не знал. В минуту рассеянности он мог бы попасться и во второй раз. Но, конечно, со стороны этих охотников было наглостью воображать, что он сразу же попадется снова. Допустим, в полях он новичок и опыта у него мало, но ведь не зайчонок же он трехдневный!

Охотники, низко надвинув плоские шапки на черные глаза, медленно подходили к тому месту, где лежал Кувырок. Один из них ворошил траву палкой. Другой твердо держал руку на спусковом крючке. Ружье было гладкоствольное, мелкокалиберное, с восьмигранными стволами. Приклад стерся от долгого ношения, вытертая ложа блестела.

У одного из охотников через правое плечо висели на веревке два убитых кролика. По жесткому выражению худых лиц этих людей, по блеску в темных глазах Кувырок понял, что они настоящие охотники — не праздные любители, взявшиеся за ружье от скуки, но хищники, которые ищут пропитания. Им знаком тот же голод, от которого страдает лиса, голод, от которого сжимается желудок и обостряются рассудок и воля. И лица их целенаправленностью выражения напоминали морды голодных хищников. Словом, они были опасны. Они не развлекались, они боролись за свою жизнь.

Кувырок увидел, что поодаль, примерно в двадцати прыжках от людей, сорвалась с места Большеглазка. Ружье взметнулось кверху, но снова опустилось. Выстрела не последовало. Очевидно, охотник решил не тратить заряд — до цели было слишком далеко. Люди пошли дальше, зная, что где-то поблизости залег еще один заяц. Кувырок лежал совершенно неподвижно, прижавшись к земле рядом с коровьей лепешкой.

Шаги приближались. Кувырок уже различал запахи недавно стрелявшего ружья и прокуренного человеческого дыхания. Ближе, ближе — Кувырку показалось, что еще мгновение, и тяжелый сапог опустится прямо на него. На самом деле нога прошла в волоске от его головы и погрузилась прямо в коровью лепешку. Человек с грубым ворчанием отдернул ногу, наклонился, сорвал пучок травы и стал обтирать сапог. А Кувырок лежал совсем рядом.

Охотники сошлись вплотную, шевеля сапогами траву и оглядываясь. Наконец они убрались в другую часть поля, так и не заметив зайца у себя под ногами.

В нескольких шагах от Кувырка сидел на гнезде козодой, которого они тоже не заметили. Птица смотрела на Кувырка расширенными от страха глазами, а человеческие ножищи топтались рядом, каждую минуту грозя наступить на гнездо. Когда люди ушли, заяц хотел заговорить с козодоем — все-таки они вместе пережили такое испытание. Но, к сожалению, их разделял языковой барьер, и Кувырок ничего не сказал.

Они встретились с Большеглазкой недалеко от норок.

— Еще бы немного… — сказал он. — Ты как, в порядке?

— Все хорошо. Я только боюсь, что они вернутся, раз теперь знают, что мы тут живем.

— Сомневаюсь. Может, они подумали, что мы кролики, а кроликов и так везде полно.

— Нет! Это цыгане, они знают, что делают. Если вернутся, то приведут ищейку, чтобы нас выследить. Тогда нам будет плохо. Но, может, им хватит двух кроликов, которых они убили. Ненавижу ищеек!

— Что за ищейки?

— Это у них собаки такие. Помесь колли с борзой — кожа да кости, но быстрые как молния. Если сядут тебе на хвост, обогнать их очень трудно. А зубищи острые-острые!

— Да, борзых-то я помню! — Он вздрогнул. — Ищейки, видно, не лучше. Что же делать?

— Остерегаться, — сказала Большеглазка. — Если они вернутся, придется бежать к реке. В крайнем случае бросимся в воду и поплывем.

— Здесь не переплыть, слишком широко.

— Не обязательно переплывать. Можно какое-то время плыть по течению, река сама понесет, а потом выкарабкаться на берег подальше. Трудно, конечно, но на худой конец годится.

— Конечно, — согласился Кувырок.

Позже Кувырок спустился к реке в том месте, где в нее впадал ручей. Он пил воду и вспоминал горные ручьи своей родины, как вдруг кто-то вылез из воды перед самым его носом. Это была выдра. Она вышла на берег рядом с зайцем и с интересом посмотрела на него маленькими блестящими глазами.

— Салют, ушастый! — сказала она. — Сдается мне, что ты больно мелкий для локальной разновидности рода «лепус». Я так понимаю, что ты нездешний, нихт вар?

Все, что смог произнести в ответ на эти слова оторопевший Кувырок, было:

— Чего?

Выдра отряхнулась.

— О, приношу свои извинения за то, что помешала твоим одиноким размышлениям в это дивное утро, когда солнце золотит своими лучами пышную траву. Позвольте представиться: Стиганда из древнего семейства куньих, знакомая с наречиями многих родов и видов.

Кувырок немного оправился от изумления.

— А, понятно, — сказал он. — Ты, значит, много языков знаешь. Совсем как моя подруга Джитти.

Выдра сощурила глаза.

— Эта превосходная ежиха мне знакома. В высшей степени достойное и уважаемое существо. Но тем не менее поставленный мною вопрос так и не находит ответа, и я вынуждена просить тебя вывести меня из недоумения. Ты не из местных племен?

— Племен? Ах, ну да. Нет, я не из них. Там, откуда я родом, мы говорим «кланы». Я горный заяц.

— О! Да, теперь я вижу и сама: хвостик белый, ростик малый, ушки ниже, глазки ближе — сомнений нет, ты горный заяц, дитя вересковых склонов, во всей своей красе. Счастлива с тобой познакомиться, сроду таких не видала.

— Откуда ты тогда столько знаешь о горных зайцах? — спросил Кувырок.

— Из рассказов бывалых, из бесед с мудрыми. Мой любимый супруг, Гастинд, с которым я провожу столько счастливых часов, упрекает меня за бессмысленную трату времени, но я ничего не могу с собой поделать, жажда познания сжигает меня. Я должна знать все тайны вселенной, иначе я просто заболею. Ты понимаешь меня или скорее склонен согласиться с Гастиндом?

— По-моему, просто замечательно, когда кто-то хочет все знать.

Выдра раскрыла пасть, и Кувырок, увидев острые, как иголки, зубы, вспомнил, что беседует со свирепым хищником — правда, все-таки в основном рыбоедом.

— Я рада, что ты так смотришь на вещи, — сказала Стиганда со вдохом, — слишком многие из окружающих думают только о том, чтобы набить себе брюхо. А я вот считаю, что знания неизмеримо выше пищи.

Кувырку пришлось признаться, что ему никогда не приходило в голову сравнивать одно с другим.

— А мне вот пришло. И я не единственное существо на свете, снедаемое любознательностью. Человек, живущий в этом доме, поглощен той же страстью. Много дней он проводит в наблюдениях за дикой природой и даже обходится без еды, чтобы не отвлекаться. Его собака, великолепная Бетси, не причинит тебе никакого зла. Я говорю это, чтобы твое сердечко не забилось, если она подойдет.

— Да, у меня тоже впечатление, что эта собака не злая. Хотя я, конечно, никогда не стал бы доверять собаке; хоть бы сто лет прожил.

— Я понимаю, что слишком многим из вас, зайцев, пришлось пострадать в зубах ее сородичей, но Бетси, поверь словам Стиганды, и мухи не способна обидеть. В собачьем теле у нее душа кролика. Ну а теперь ты должен рассказать мне про горы всё-всё! Про оленей, про диких кошек. А золотые орлы? Так ли они царственны, как про них говорят?

Так Кувырок познакомился с выдрой. Впоследствии это знакомство переросло в настоящую дружбу. Выдра славилась в округе своей любознательностью, которая выражалась в привычке подлавливать проходящих через ее территорию путешественников и донимать их настойчивыми расспросами обо всем на свете. Кувырок спросил Стиганду, знает ли она что-нибудь про Убоище. Выдра печально покачала головой и ответила, что иногда видела, как летит это существо в вечернем или предутреннем полумраке, но рассмотреть и опознать его на фоне серого неба не смогла. Она добавила, что никогда не видела никого, кто летал бы так бесшумно и быстро.

— Не стыжусь признаться, что прячусь, когда это существо пролетает, ибо до тех пор, пока не будет доказано, что вкус выдры ему противен, следует предполагать, что мое мясо он найдет столь же восхитительным, как и плоть любого кролика или зайца.

Расставшись с выдрой, Кувырок отправился к себе в норку вздремнуть, пока солнце высоко.

Когда день стал клониться к вечеру, пришла в гости Лунная зайчиха.

Большеглазка в таких случаях рассыпалась в восторженных приветствиях, Кувырок же, который ничьего превосходства над собой не признавал, здоровался с Догоникой вежливо, но без малейшего угодничества. Восторг Большеглазки явно льстил Догонике, но сама она держала себя с младшей зайчихой столь же бесцеремонно, как и с остальными членами колонии. Кувырок даже подумал, не было ли у них когда-то, еще до его прихода, какого-нибудь столкновения.

Для начала Догоника поговорила о надвигающейся жатве. Уборка хлеба была большим испытанием для всех полевых зверей. Причем, хотя жатва наступала каждый год примерно в одно и то же время — когда созревала пшеница, — для зверей ее наступление всегда оказывалось неожиданностью. Мыши и птицы устраивали гнезда среди густых хлебов, у кроликов здесь были запасные выходы из нор. Многие животные прокладывали через поля тропы.

Затем по полю проезжал комбайн с жаткой, и в течение одного дня все менялось: земля обнажалась, кроличьи выходы и гнезда куропаток оказывались на виду, напоказ всему свету, мышиные гнезда разрушались.

Естественно, для полевых животных это было ужасное время. Еды, правда, было сколько угодно — созревали все фрукты, овощи, злаки. И все же эта пора — конец лета, начало осени — означала для них не столько изобилие, сколько беспокойство, опасность и бессонные дни.

— Когда жатва кончится, — сказала Лунная зайчиха Кувырку, — устроим сходку. С тех пор как ты обучил нас копать такие же норки, как у горных зайцев, Убоище меньше нас тревожит, хотя, конечно, об осторожности ни в коем случае нельзя забывать. Но к следующему брачному сезону, когда зайцы снова соберутся вместе, мы должны знать, с кем имеем дело. Необходимо выяснить об Убоище главное — реальное оно существо или волшебное.

— Как же ты предполагаешь это узнать? — спросил Кувырок.

Догоника твердо посмотрела ему в глаза.

— Камнепятка гадала по вязовым веточкам. Вышло, что кто-то должен отправиться на колокольню.

Кувырок покачал головой.

— Что ты! Кто же осмелится туда пойти? И что, собственно, там делать?

Догоника упорно смотрела на него.

— Надо вскарабкаться по каменным ступеням, идущим внутри башни до самой вершины, и незаметно понаблюдать за Убоищем. Камнепятка обсудила этот вопрос с духами колокольчиков, и они посоветовали избрать для этой миссии того, кто привык к высоте.

Теперь Кувырок понял, к чему клонит Лунная зайчиха. Они хотят, чтобы он отправился на колокольню шпионить за Убоищем. Он почувствовал в груди дрожь ужаса, но не такую сильную, как можно было ожидать, — слишком многое пришлось ему в последнее время пережить.

— Ты хочешь, чтобы это сделал я? Я правильно тебя понял, Лунная?

Догоника кивнула.

— Никто из нас с этим не справится. Мы, жители равнины, боимся высоты. Мы и на поваленный ствол залезаем с дрожью. Ты же, живя в горах, привык к высоте. Ты, наверное, спокойно можешь подняться по ступенькам на вершину башни?

— Да это-то запросто! Что такое несколько ступенек? Я жил на склоне, идущем вверх на тысячу футов. Высоты я ничуть не боюсь. Но ведь ты просишь не просто забраться на вершину башни. Тебе нужно, чтобы я шпионил за чудовищем. За убийцей, который мне голову оторвет, если заметит. И чего ради? Я и так могу тебе сказать, что это обычное существо, а никакое не волшебное. Волшебных существ не бывает!

— Многие из нас в них верят, — ответила Лунная зайчиха. — Конечно, заставить тебя идти мы не можем. Решай сам. Из нас никто с этим не справится, а доверить это кому-то другому, не зайцу, я, естественно, не могу, даже если бы удалось кого-нибудь уговорить, в чем я сильно сомневаюсь. И имей в виду, что Камнепятка, наевшись опят, впала в транс, и ей было видение, что ты, Кувырок, будущей весной уйдешь из колонии, причем, как ей показалось, навсегда. Очень странно. Не понимаю, как можно выгнать зайца, который оказал колонии важную услугу и просит только одного: чтобы ему дали приют. Ну, мне пора! Надо вернуться домой засветло.

И Лунная зайчиха ушла.

Кувырок задумчиво смотрел ей вслед. Он хорошо понял ее намеки: если он откажется от поручения, его прогонят. Уж Догоника найдет какой-нибудь предлог, чтобы вышвырнуть его из колонии. Он глубоко вздохнул. Конечно, выбор оставался за ним, но, если он откажется, придется уйти. А значит, прощай, Большеглазка! А он к ней привязался. Трудный выбор!

Он решил ничего не говорить ни Большеглазке, ни кому-нибудь другому о замаскированных угрозах Лунной зайчихи. Обвинять ее бессмысленно — она будет все отрицать. Лучше сказать Большеглазке, что он, возможно, пойдет на колокольню, чтобы доказать, что сверхъестественных чудовищ не бывает.

Услышав новости, Большеглазка в изумлении посмотрела на Кувырка и недоверчиво покачала головой:

— Неужели пойдешь?

— Надо подумать. Насчет волшебных существ — это все чепуха. Убоище, видимо, какой-то чужеземный хищник, а сюда попал случайно. А может, люди завезли. Не верю я ни в каких летающих барсуков!

Большеглазка тревожно оглянулась, словно боялась, что их подслушивают:

— Тише ты! Не говори так, Убоище может услышать! Может, ему ветер все рассказывает. Вдруг он захочет доказать, что он волшебный, и явится сюда вечером!

Кувырок печально покачал головой:

— Ну, ты, я вижу, наслушалась сказок. Слушай, я понимаю, что Убоище — страшный и опасный хищник, но зачем же доводить до крайности…

Выражение обиды в ее глазах заставило его замолчать.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — не надо так говорить!

Суеверие русаков переходило все границы! Пожалуй, и в самом деле стоит быстренько сбегать на колокольню и разузнать об этом страшилище что можно. В одном отношении Лунная, бесспорно, права — русаки действительно его приютили, когда он в этом нуждался. Самое малое, чем он может им отплатить, — это хоть чуть-чуть рассеять их страхи. Если доказать, что угроза исходит от обычного хищника, а не от сверхъестественного, они, быть может, станут более терпимо относиться к новым способам защиты, а не отметать их как еретические выдумки.

— Пожалуй, я все-таки сделаю то, о чем просит Лунная, — сказал он мрачно.

Большеглазка вздрогнула.

— Не надо! К чему это? Если бы ты, например, в силок попал, она и лапой бы не пошевелила, чтобы помочь. Ужасная эгоистка!

Кувырок и сам так думал.

— Верно, она бы мне, скорее всего, не помогла. Но ведь я должен не только о ней думать, а обо всей колонии! Я это сделаю — если сделаю — не ради нее, а ради всех зайцев, что погибли в сумерках, ради всех нерожденных зайчат. Если узнать, кто он такой, легче будет защищаться.

— Ты, наверное, просто хочешь умереть!

— Нет, — ответил Кувырок с полной искренностью, — умирать я не хочу. Просто мне до сих пор необыкновенно везло, и я надеюсь, что повезет еще немножко. Благодаря своей удаче я и стал полезным членом колонии. Мне хотелось бы отплатить вам за то, что вы меня приютили.

— Ты погибнешь! — твердила, плача, Большеглазка. — Погибнешь, я знаю!

Кувырок не понимал, почему она так расстраивается. В конце концов, это ему грозит опасность, а ей-то что волноваться? Характер совсем как у Торопыжки: найдет вдруг дурное настроение без всякой причины, и все доводы бесполезны. Чудные все-таки создания эти зайчихи — простому парню их нипочем не понять!

Вот и пришло время жатвы. Соломенная труха и чешуйки желтой мякины носились в воздухе, набивались в ноздри, в глотку, мешали дышать. По полю сновали жатки, косилки, сноповязалки — казалось, они укладывают в снопы золотые солнечные лучи и перевязывают серебряными лунными нитями. Люди работали засучив рукава, их мускулы перекатывались под кожей, сначала бледной, а в конце страды покрывшейся красно-коричневым загаром. Солнце палило вовсю, а дождю велено было держаться подальше и не тянуть к земле свои мокрые пальцы, пока не закончится уборочная.

В поле стояли шум и суета, как всегда в эту пору. Женщины вязали из соломы фигурки на продажу: людей, коней, зайцев. Своим мужьям они подкладывали в коробки для завтрака пряничных человечков с глазами-изюминами, а те, обнаружив сюрприз, бурно удивлялись. В этих краях еще придерживались старинных обычаев, и молодым парням и девушкам случалось совершать в поле древние обряды, тайну которых хранила мать-земля. Были и пляски на лужайке в деревне — танцоры подвязывали к ногам колокольчики и цветные ленты. Весенние молитвы о плодородии были услышаны, беременная земля приносила плоды: янтарное зерно, наливные яблоки, изумрудную зелень.

С наступлением темноты на машинах зажигали фары, и работа продолжалась до поздней ночи. Люди шумно перекликались через все поле. Комары мучили их, налетая на свет целыми стаями, а вслед за комарами летели стрижи, ласточки и летучие мыши.

Звери и птицы понимали, что люди затеяли эту суматоху не ради их погибели, а только чтобы собрать свой урожай, но от этого было не легче. Обнаженные поля годились для быстроногих зайцев, но означали смерть для тысяч других созданий. Среда их обитания была грубо разрушена. Они спасались в канавах, у изгородей, по краям леса, бежали в те поля, куда машины еще не добрались. Они натыкались друг на друга, ссорились и дрались.

Но худшее было впереди.

Кое-кто из фермеров поджег стерню. Тут уж для мелких животных настал сущий ад. Густым дымом обволокло все звериные ходы и тропы, все изгороди и деревья. Дым устремился и под землю, в норы. Огненные змеи поползли по полям, губя все живое, что попадалось на пути, — ужей и мышей, ежей и крыс, жаб и ящериц, лягушек и тритонов, землероек и многих, многих других полевых тварей. Бесчисленные насекомые, падая в огонь, ярко вспыхивали перед смертью, как бесценные самоцветы. Невзрачные мотыльки и красавицы бабочки, изящные стрекозы, золотые пчелы и осы, мохноногие пауки и тяжелые, как пули, жуки — все, все они погибли. Кузнечики нескольких видов, божьи коровки… Полевые цветы, грибы, травы погибли тоже, а с ними и те крохотные существа, что жили и кормились на них, — тли, клещи, личинки, мелкие жучки…

И вот наконец все кончилось. Прерванный ритм существования возобновился.

Винследов луг, где жили Кувырок и Большеглазка, в этом году не косили. Время от времени туда пускали попастись лошадей и коров. Зайцы ничего не имели против этого. Большие животные их нимало не беспокоили, а охотники при них на луг не лезли — ни те, кто охотился по праву, ни браконьеры. Зайцы настолько не боялись коров, что спокойно кормились под самым их носом.

Кувырок еще не решил, идти ли ему на колокольню, как хотела Лунная зайчиха, но с Большеглазкой больше не советовался — слишком уж она каждый раз волновалась. Догоника не торопила его с ответом. Она, видно, полностью полагалась на действие своих угроз и не сомневалась, что в конце концов он сделает то, что требуется. Приходила к нему Камнепятка. Достойная гадальщица поведала, что неусыпное изучение вязовых веточек после недавней грозы открыло ей: именно Кувырку предназначено судьбой разгадать тайну Убоища. Когда же он спросил, точно ли его ждет успех, а, например, не погибель, она отвечала уклончиво, и все, чего он добился, было: «Опята светились с северной стороны». Это лишний раз убедило его в том, что он давно подозревал, а именно: Камнепятка — такая же пророчица, как любой зайчонок, и только напускает на себя важность ради положения в колонии. Она посоветовала взять с собой птичий череп — дескать, иддаб его защитит, — и Кувырок вежливо поблагодарил за совет, хотя на самом деле вовсе не собирался таскаться по острову с птичьим черепом во рту.

Однажды в гости пришел Стремглав.

— Ну что, было продолжение у той истории со стрельбой? — спросил Кувырок. — Помнишь, когда человек с трактора убил двоих и закопал в землю.

— Было, а как же! В этом углу, где он их зарыл, трава выросла необыкновенно густая и сочная. Конечно, все звери стали там кормиться. Траву объели, и теперь это место выделяется на лугу четким прямоугольником. А человек это видит и волнуется. Все подкапывает края у прямоугольника — хочет изменить его форму и как-то сравнять с остальным.

— Странно! — сказала Большеглазка.

Солнечный заяц пожал плечами:

— Кто их поймет, людей? Возле церкви, например, они, наоборот, стараются, чтобы на таких прямоугольниках ничего не росло и они хорошо выделялись среди травы. Но, правда, он тоже иногда кладет туда цветы. Небольшие снопики цветов. А потом убирает. Очень странно он себя ведет, даже для человека.

Странное поведение человека с трактора, который был для животных самым близким из людей, волновало и занимало Кувырка. Там, в горах, зайцы иногда довольно близко подходили к невооруженным людям, но Кувырку не случалось свести с человеком более или менее близкое знакомство. Он редко кого из людей видел больше одного раза.

Он знал в лицо кое-кого из пастухов, но держался от них подальше из-за собак. Пастухи были серьезные, молчаливые и интересовались только своими овцами да собаками. Они жили на отшибе от прочих людей и, собственно, представляли собой особый вид. Раньше их было больше, но и сейчас они оставались такими же, как в старые времена. Лица у них были обветренные, словно высеченные из камня, и руки под стать. Они могли целый день неподвижно просидеть на камне, глядя на узкую, окаймленную холмами долину. Если бы не собаки, зайцы могли бы, пожалуй, подружиться с пастухами. Овчарки, правда, никогда не нападали ни на зайцев, ни на других зверей, они были обязаны работать не отвлекаясь, но все же это были хищники, псовые, и доверять им было бы безрассудством.

Человек с трактора напоминал Кувырку пастухов. Иногда он проводил в поле каждый день, а в остальное время раз или два в неделю. Своими повадками он не слишком отличался от животных, пахло от него землей и травой, и даже по его лицу — обветренному, заросшему седоватым мехом, обрамленному нечесаными волосами с застрявшими в них травинками — было видно, что он намного ближе к природе, чем большинство людей, неестественно белых и гладких. Одежда его всегда была перепачкана землей, и под ногтями лежала та же земля. Кувырок не сомневался, что, если бы этот человек поменьше двигался, его одежда поросла бы травой.

Он был молчалив, несуетен, хотя зайцы не чувствовали в нем философской складки, присущей некоторым людям, пристрастившимся к одиноким прогулкам в полях. Он был плотью от плоти местной плодородной земли, и зайцы так и считали, что кости его из камней, тело из суглинка и только кожа человеческая. Им случалось видеть, как он срывал колокольчик и с радостным удивлением его рассматривал. Они видели, как он после рабочего дня удовлетворенно отряхивал руки от земли. Они знали, с каким восхищением глядит он на алые закаты, и чувствовали его внутренний лад и спокойную уверенность, когда он шел по полю морозным утром, чтобы делать свое дело на земле.

Он был простой и сильный.

Бубба нервно ворошил усыпающие пол кости своих жертв: черепа, челюсти, ребра, берцовые кости. Они шуршали и постукивали под его когтями — старые, высохшие, и совсем свежие. Здесь, на полу верхнего помещения колокольни, костей было, наверное, больше, чем внизу, на кладбище. Бубба был мрачен. Он всегда перебирал кости, когда его одолевало дурное настроение.

В его комнате побывали люди! И совсем недавно. (Они приходили, чтобы осмотреть перегнившую веревку от колокола.) Услышав их шаги на винтовой лестнице, Бубба вылетел в окно. Сейчас он чувствовал запах их рук на всем, чего они касались. Этот запах беспокоил его.

Что понадобилось людям в его гнезде? Знают ли они, что он живет здесь, или их привело какое-то дело, не имеющее к нему отношения? Бубба решил на всякий случай остерегаться человеческой хитрости. Люди мстительны, и если они заподозрили его в краже любимых собак — заподозрили, надо признаться, совершенно справедливо, — то могут попытаться и убить его.

Ну и пусть! Он, Бубба, может за себя постоять. Но он не начнет первый. Посмотрим, на что они решатся.

Он снова переворошил кости. Ведь люди их видели! Интересно, что они подумали. На колокольню давным-давно никто не поднимался, и те люди, что побывали здесь сегодня, скорее всего, оказались тут впервые. Не исключено, что они решили, что этим костям много лет, что это останки многих поколений животных, облюбовавших башню для приюта.

Бубба вскочил на подоконник и вылетел из окна в вечерний сумрак, озаренный пурпурной каймой заката. Он облетел остров, держась высоко, гораздо выше телефонных столбов с натянутой между ними предательски невидимой проволокой.

Внизу лежали поля. В темно-багровом свете они зияли, как раны земли. Быстро смеркалось. Из канав, из густых зарослей выползала ночь. С каждым вечером Бубба вылетал все позже и теперь охотился почти в полной темноте. Он делал это поневоле — дичь привыкла в сумерках от него прятаться.

Больше всего Буббе не повезло с зайцами: они научились копать убежища, из которых он не мог их достать. Теперь ему приходилось дожидаться полной темноты и хватать первого зайца, который выскочит из норы. А такое случалось нечасто — Буббе нужен был хотя бы лунный свет, а в безлунные ночи приходилось улетать ни с чем.

Зайцев следовало проучить. Ясно, что у них завелся какой-то наставник, обучающий их новым приемам защиты. Напрашивалось предположение, что это кролик, но Бубба в этом сомневался. Со своего наблюдательного поста на вершине колокольни он немало узнал о жизни полевых тварей. Зайцы и кролики почти не общались между собой. Они не враждовали, но и не дружили.

Нет, в заячью среду проник какой-то чужак, пришелец. Буббе никак не удавалось его распознать, но он держал свои желто-огненные глаза открытыми и чутко прислушивался ко всем необычным звукам. Он найдет эту новую, непокорную тварь! Он вырвет ей сердце и выпьет кровь.

Бубба подметил в себе некую странность. Раньше, когда зайцы попадались ему почти каждый день, он не находил их особенно вкусными. А теперь, когда пришлось перейти на другую пищу, ему стало казаться, что он жить не может без зайчатины. До того как зайцы стали рыть норы, Бубба всегда предпочел бы им кролика, утку или даже ягненка. А теперь он мечтал о зайчатине, и ему казалось, что ничто с ней не может сравниться. Ему снилось, что он пожирает зайца, и он просыпался в тоске, ощущая на языке полузабытый вкус. С каждым днем становилось все яснее, что зайчатина ему просто необходима. Он обойдется без всех остальных, лишь бы поймать зайца!

И вот, пролетая над полями, в последних лучах догорающего заката он заметил у канавы заячью фигурку. Он не вздрогнул, не изменил направления полета — любое резкое движение могло бы привлечь внимание жертвы. Бубба давно заметил, что зайцы редко глядят на небо. Они обшаривали глазами канавы и изгороди, остерегаясь подкрадывающихся лис, обращали внимание на отверстия в земле, боясь напороться на барсучью нору, но не считали необходимым каждую минуту помнить о возможной опасности с воздуха.

Конечно, с тех пор, как появился Бубба, зайцы знали, что такая опасность им грозит, но они не были обучены с детства не забывать о ней ни на мгновение. Их внимание постоянно отвлекалось, поэтому им всегда и казалось, что Бубба налетает совершенно внезапно, ниоткуда.

Но этот заяц, у изгороди, к удивлению и возмущению Буббы, заметил и узнал его сразу же — заметил в тот же момент, как Бубба заметил его! Взглянув на небо, он моментально юркнул в укрытие. Можно подумать, что эта тварь привыкла постоянно глядеть в небо, сохранять бдительность, что ее глаз приспособился ловить малейшее движение над головой!

Больше того, этот заяц, заметив опасность, в ту же секунду скрылся в кроличьей норе, вместо того чтобы пуститься бежать по полю, как ему полагалось. В кроличьей! Обычный заяц никак не мог так поступить. В то же время Бубба не заметил никакой разницы между этим животным и местными зайцами. Правда, он видел его так недолго… Вроде бы он чуть поменьше взрослого зайца. Зайчонок? Что-то в нем было не совсем обычное, что-то подметили зоркие глаза Буббы, хотя мозг и не успел этого осознать. Бубба знал, что его инстинкты часто опережают работу разума и что если он спокойно подождет, не пытаясь торопить и насиловать свой мозг, то мелькнувшая деталь постепенно выплывет в сознании.

Бубба улетел, понимая, что странный заяц, спрятавшийся в кроличьей норе — очень неестественное, очень незаячье поведение! — на сегодня потерян. Но теперь он будет специально высматривать его.

Пришлось удовлетвориться кроликом, который выскочил из норы раньше времени, торопясь, видно, добраться до сочной травки раньше сородичей. Жадность его и сгубила.

Бубба полетел к башне, держа в клюве презренную замену желанному зайцу. Бесшумно скользнув по невидимым воздушным сходням, он уселся на свой подоконник и начал рвать еще теплое тело жертвы. Голод утих, но желание осталось.

Когда Бубба, раздирая кроличью шкурку, дошел до дурацкого хвоста, похожего на головку одуванчика, мелькнувшее во время полета ощущение прорвалось в сознание. Он вспомнил.

Ну конечно! Когда этот странный заяц прыгал в нору, он на мгновение повернулся к Буббе спиной, и его хвост оказался на виду.

Хвост был целиком белый, без черного пятна!

Значит, на острове появился заяц нового вида, такой, какого Бубба никогда раньше не видел. Этот заяц привык смотреть в небо и умел спасаться от крылатых хищников.

Доедая кролика, Бубба погрузился в мрачные размышления.

Теперь ему все стало ясно. Именно этот заяц-недоросток и убедил русаков изменить старым привычкам. Бубба чуял в нем отвагу и уверенность, которых у местных зайцев не было.

Что ж, с наглецом придется разобраться. Нужно беспощадно выследить его и разорвать на куски. Повелитель равнины никому не позволит противиться своей власти. Только он — по праву, даруемому крепостью клюва и остротой когтей, — будет устанавливать здесь законы.

— Башня, я убью наглеца.

— Так надо, Бубба. Он вмешался в порядок природы и научил зайцев тому, что им знать не положено.

— Мой гнев справедлив, Башня?

— Ты — Бубба и имеешь право гневаться когда хочешь.

— Но я не могу стать человеком.

— По духу своему ты человек, Бубба.

В башне стоял полный мрак, и засыпающий Бубба растворился в темноте, слился воедино с черными камнями.

Осень — непростая пора для зайцев. Ведь она окрашена в лисьи цвета.

Когда листья начинают желтеть, рыжеть и краснеть, зайцам частенько приходится вздрагивать, ловя краем глаза цвета своего врага. Через мгновение, конечно, заяц понимает, что ошибся (если ошибся). Трудно жить, когда сердце на каждом шагу уходит в пятки.

А заячья тревога передается и другим, так что все звери начинают дергаться, нервничать, раздражаться по каждому поводу. Случаются и драки.

В этой нервной атмосфере зайцам остается одно утешение — гадание. Как никогда идут в ход вязовые веточки, светящиеся опята, колокольчики, духи предков и все прочее.

Кроме лисьей окраски, осень раздражает зайцев беспорядком. Палые листья и мертвые цветы устилают некогда столь опрятные поля, забивают борозды и канавы, препятствуя свободному течению воды. Зайцы вообще не понимают, зачем деревья сбрасывают свой покров, да еще перед наступлением зимы. Все нормальные создания, наоборот, отращивают к этому времени мех подлиннее и погуще. А деревья предпочитают стоять на морозе голыми! Странные существа!

Кувырок и Большеглазка сидели на окраине луга. Накануне Кувырок видел странный, тревожный сон. Ему явился призрачный заяц. Кувырок полагал, что дело в нервной осенней обстановке. Когда в глазах рябит от золотого и рыжего, цветов опасности, не удивительно, что и он слегка не в себе. Лисы и орлы! Хорошо еще, что эти убийцы не коричневые и не зеленые, иначе бы зайцы круглый год не знали ни минуты покоя!

Ему так и не удалось повидаться с Джитти. Но решение он принял. Он хотел остаться с колонией. Теперь это была его семья.

Большеглазка почему-то была им недовольна. Кувырок приписывал это осенней нервозности.

— Значит, ты окончательно все решил? — спросила Большеглазка в сотый раз.

— Боюсь, что да.

— Что значит «боюсь»! Ведь решаешь-то ты! Догоника просто пользуется твоей порядочностью! Да какая вообще разница, волшебное оно или нет! Ну пожалуйста, не уходи! Останься со мной до весны, а там и решай. Что могут изменить несколько месяцев?

Но раз уж Кувырок что-то решил, отговорить его было сложно — горец есть горец. В горах крепко думают, прежде чем решиться на что-то, но уж когда решение принято, легче скалу расколоть, чем его изменить.

— Какая разница, сейчас идти или потом? Опасность-то меньше не станет. Лучше уж побыстрее отделаться. Вы думаете, что Убоище — сверхъестественное существо, а я в это не верю и хочу доказать, что я прав. Когда мы будем знать о нем больше, мы придумаем что-нибудь, чтобы спастись от него. Пока что я видел только темную тень в небе, но, когда я вернусь, у нас будет точное его описание. Может, это какая-нибудь громадная сова или что-нибудь в этом роде.

— Сова таких размеров? Не смеши меня! Кролики любят рассказывать байки об орлиных совах или совиных орлах, которые якобы охотились на них за морем, но и они говорят, что Убоище в два раза больше. Ну почему ты такой упрямый? Хоть говори тебе, хоть не говори!..

— Ну, может, и не сова, но во всяком случае ничего волшебного в нем нет. Не надо за меня бояться. Такая уж, видно, мне выпала судьба — вечные перемены и приключения. Раньше я жил среди оленей, диких кошек и орлов, а теперь меня окружают русаки, ежи, выдры и убоища. А завтра, может, будет еще кто-нибудь. Ничего со мной не случится!

Большеглазка шмыгнула носом.

— Надо же когда-то остепениться! Пусть теперь кто-нибудь другой рискует!

— Нет, Большеглазка, извини, но пойду я.

Большеглазка обиделась и ушла от него на другой конец луга. Странно она себя вела, и Кувырок отказался от попыток ее понять. Уж на что все русаки чудные, а она чуднее всех. Он пошел попрощаться со Стигандой.

— Удачи твоим начинаниям, друг, и скорой встречи нам обоим! — сказала выдра. — Береги свою пушистую шкурку! Стиганда будет ждать твоего возвращения и первой приветствует и поздравит героя.

— Ну, какого там героя, — скромно возразил Кувырок, — спасибо, Стиганда! До свиданья, Гастинд, — добавил он, увидев высунувшуюся из воды морду, но тот только пробормотал что-то по-куньи и снова скрылся.

Кувырок отправился к Лунной зайчихе. Он намеревался идти на колокольню сегодня и хотел ее предупредить.

Он еще не дошел до края луга, как его догнала Большеглазка. Она была так расстроена — он даже подумал, что с ней что-то случилось, но оказалось, что она просто хочет еще раз с ним поговорить, пока он не ушел. В глазах ее было беспокойство, но говорила она очень сердито.

— До свиданья! Да будь поосторожнее! — сурово сказала она.

— Ну а как же? — удивился Кувырок. — Я буду очень-очень осторожен.

— Ну и ладно! — сказала она еще суровее, резко повернулась и побежала к своей норе.

В сотый раз удивляясь странностям своей капризной соседки, Кувырок покинул их общую территорию. Он понимал, что за ее причудами что-то скрывается, что она что-то пыталась ему сказать, но был не в настроении разгадывать загадки. Все горцы такие — не любят намеков, экивоков и недосказанностей, предпочитают все говорить прямо и открытым текстом.

Найдя достопочтенную матрону в ее резиденции на оголенном Букеровом поле, Кувырок сообщил ей о своем решении. Догоника обрадовалась и кликнула супруга, проживающего рядом, на Поггриновом лугу.

— Горный заяц отправляется на колокольню, чтобы выяснить природу Убоища, — официально возвестила она.

— Превосходно! — воскликнул Солнечный заяц.

И оба они вернулись к кормежке, а Кувырок стоял и не мог понять, надо ли ему сказать еще что-нибудь или можно идти. Солнечно-лунная чета явно потеряла к нему интерес.

— Ну, пока, — произнес он наконец.

Догоника подняла глаза.

— Как, ты еще здесь? — удивилась она. — Я думала, ты давно ушел.

— Так я пойду?

— Иди, иди!

И она снова принялась за траву.

Кувырок отправился в дальний путь к колокольне. Он, естественно, хотел добраться засветло, пока Убоище не вылетело на охоту. Если бы оно завидело зайца на открытом месте, он бы погиб. Поблизости от церкви было много оград, и там он рассчитывал найти укрытие.

Он придерживался обычной заячьей тропы, проходящей через участки многих русаков. Некоторые здоровались с ним, другие не обращали на него внимания — в зависимости от того, чем были заняты. Раз или два пришлось пройти через территории зайцев из других колоний, но за лето весть о чужаке из горной страны, поселившемся на лугу возле речки, успела облететь округу. Чужие зайцы бросали на него любопытные взгляды и отвечали на его приветствия, если он проходил близко от них, но в целом не слишком им интересовались.

Кувырок все время поглядывал по сторонам, опасаясь лис, — тем более что многочисленные кучи рыжеватой опали громоздились на полях и у каменных садовых оград. Время от времени приходилось пересекать человечью тропу, а изредка попадались люди, пешие или на велосипедах. Он их не боялся.

Один раз, правда, он чуть не умер от страха, когда на него с громким лаем кинулась собака, сидящая на цепи за низким заборчиком. Из ее пасти капала слюна. К счастью, собака не могла до него дотянуться, и он поскорее убежал, пока на ее лай не вышли люди с ружьями.

Церковь стояла в стороне от деревни, на возвышении, к которому вела аллея, обсаженная кедрами. Высокие деревья не могли заслонить колокольни, сложенной из больших серых камней. По дороге к аллее Кувырку пришлось пересечь болотистый участок. Там жили молчаливые цапли, которые ловили в высоком тростнике квакающую добычу. Редкие деревья пламенели красными листьями, влажные тропинки шли среди высокой неряшливой травы.

Заросли тростника не позволяли видеть перед собой дальше, чем на прыжок; Кувырок два раза терял направление. Когда он наконец вышел в открытое поле, за которым увидел подъем, ведущий к церкви, было уже поздно. Весь этот день был облачный, мрачный, и сумерки наступили раньше обычного.

Кувырок подумал, не переждать ли вечер в высокой траве на краю болота. Но здесь было опасно из-за лис. Рыжие черти любили эту траву, позволяющую незаметно подкрадываться к многочисленным болотным птицам. И ни одна из них не отказалась бы сцапать зайца вместо зуйка. Нет, на болоте ему не нравилось — в открытом поле он чувствовал себя увереннее.

Приняв решение, он запрыгал по борозде в сторону церкви. Под лапами шуршали опавшие листья. Он ни на минуту не забывал о небе, и его зоркие глаза ловили каждое движение над головой. Мелькнул было ястреб-перепелятник, но быстро скрылся, и заколотившееся заячье сердце успокоилось. Конечно, этот хищник не представлял опасности, но любое быстрое движение в небе действовало Кувырку на нервы.

Примерно на полпути он учуял лису и замер на месте. Лиса, судя по запаху, была справа, так что если бы он двинулся дальше, то оказался бы у нее на виду. Кувырок понимал, что оставаться на месте безопаснее всего, так как лисы не могут долго удерживать внимание на неподвижном объекте. Он знал, что у лис главное чувство — обоняние, и так как сейчас он находился с наветренной стороны, у него были все шансы отсидеться.

Запах лисы делался все сильнее. Кувырок хорошо представил себе, как она движется. Получалось, что она вот-вот должна пересечь борозду, где он сидел, у него за спиной и очень близко.

Заячьи глаза расположены по бокам головы, и обзор у них очень хороший. Кувырку не пришлось поворачивать голову, чтобы увидеть протрусившую сзади лису. Она оказалась совсем молоденькой — видно, родилась этой весной. Ей явно было в новинку охотиться самостоятельно. Неопытная лисичка торопилась к дальней стороне поля.

Когда она скрылась за изгородью, Кувырок решил, что опасность миновала, и задумался, что делать дальше. Надо как можно быстрее выбраться с открытого места и где-то спрятаться. Он поскакал по борозде в сторону церкви.

Вечер уже наступил. Громада колокольни выступала из полумрака, и ее серые, выщербленные от древности камни казались бесчисленными лицами, ждущими приближения ночи. Рядом с церковью лежало небольшое деревенское кладбище, огороженное кроме ряда кустов еще и невысокой каменной стеной. Стену оплетал плющ. Через живую изгородь Кувырок легко мог пробраться, а на стену придется карабкаться, и тут плющ окажется очень кстати.

Кувырок был всего в нескольких прыжках от стены, когда от верхушки колокольни отделилась громадная тень и угрожающе повисла в небе. Убоище! Убийца вышел на охоту. Кувырок прижался к земле, трепеща от ужаса, а чудовище медленно кружило в высоте, и на фоне темных облаков, наносимых порывистым ветром, его очертания казались нечеткими, размытыми.

Кувырок надеялся, что Убоище, давно сожрав всех, кого могло, поблизости от церкви, не станет высматривать здесь добычу. Скорее всего, оно сразу же полетит туда, где дичи больше, где оно привыкло охотиться.

Кувырок ждал. Решив, что времени прошло достаточно, чудовище успело улететь и сейчас парит где-нибудь над лесом или рекой, он уже собрался двигаться дальше, как вдруг снова заметил молодую лисичку. Оказывается, она вернулась по своему следу, поймала запах и сейчас медленно шла против ветра, выслеживая зайца. Кувырка она не видела, но довольно уверенно продвигалась в нужном направлении, обнюхивая все борозды. Дойдя до той, где прошел Кувырок, она остановилась, принюхалась и повернулась, глядя прямо в его сторону. Кувырок лежал ни жив ни мертв. Лиса пошла по борозде. Еще минута, и придется или сниматься с места и бежать, или…

Что же делать? Бежать к церкви? А если он не найдет, где укрыться? Только сейчас он осознал, что даже не представляет себе, как войти в здание. Есть ли там открытая дверь или хотя бы какое-нибудь отверстие, в которое можно пробраться? Как он мог отправиться в путь, не разузнав предварительно таких вещей? Да, разведчик он совершенно неопытный!

Он уже собрался кинуться к стене, как вдруг над ним, угрожающе низко, проплыла какая-то тень. Убоище вернулось! Оно снова кружило над колокольней. «Все! — подумал Кувырок. — Я пропал, оно меня увидело».

Страшная тень пошла на снижение, быстро и бесшумно, и мгновенно стала невидима на фоне серой башни. Но Кувырок успел увидеть распластанные крылья, горящие глаза… Он ждал удара и надеялся только на одно: что смерть будет мгновенной.

Случилось чудо: хищник его не заметил. Черная тень проплыла над ним, едва его не задев.

Кувырок услышал за спиной короткий отчаянный вскрик. Скосив по-заячьи глаза, он увидел, что Убоище, ударив по борозде, поднимается в воздух и какое-то тело извивается у него в когтях. Громадный хищник поднялся в небо и исчез во мраке.

Кувырок проскочил сквозь изгородь, мгновенно перемахнул через увитую плющом стену и с бьющимся сердцем заметался по кладбищу среди крестов и могильных памятников. Его сердце бешено колотилось, и мыслей в голове не было, кроме одной: надо найти укрытие. Ему бросилось в глаза треугольное отверстие в боковой стороне каменной плиты, и он юркнул туда.

Внутри было темно. Он немного посидел, давая сердцу время успокоиться. Сердечные удары глухо отдавались в ушах. Круг замкнулся: лисичка попала в когти хищника, охотник превратился в добычу. Игры на лужайке, веселая возня с братьями и сестрами, родительские уроки охотничьей науки — все это кончилось для рыжей зверушки. Сейчас ее терзает и рвет на части железный клюв. Ей тоже доводилось терзать беспомощную добычу, а теперь она сама угодила в когти того, кто сильнее.

Сердце Кувырка постепенно успокаивалось. Сидя внутри холодной могильной плиты, он собирался с силами для следующих шагов. Ему опять повезло, хотя события приняли неожиданный оборот. Следовало обдумать дальнейшее, составить план действий и исключить ненужный риск. Теперь он понимал, что напрасно не остался до ночи на краю болота.

— Зря я поспешил, — вслух упрекнул он себя.

И тут какой-то голос, усиленный эхом, отражающимся от стенок полого каменного куба, произнес в полной темноте:

— Это точно!

— Кто это сказал? — воскликнул Кувырок, пытаясь рассмотреть что-нибудь в непроглядном мраке. — Кто тут?

Он ничего не видел, но чувствовал, что на него смотрят чьи-то глаза, более привычные к темноте, чем его собственные. Выбора не было. Выскочить наружу, где летала верная смерть, он не мог — значит, приходилось лицом к лицу встретиться с тем неожиданным, что подкараулило его здесь.

Кто-то приближался, пошмыгивая носом. Кувырок подался назад, приготовясь в случае чего отбиваться задними лапами. Сердце снова заколотилось.

— Имей в виду, лапы у меня сильные. Как дам — не поздоровится! — предупредил он неизвестного.

— Знаю, Кувырок. Это так ты встречаешь старых друзей?

Невидимый собеседник подошел к нему, прижался мордочкой к его щеке. Кувырка охватил порыв радости: он узнал этот запах.

— Торопыжка!

— Я самая!

— Но как же… Где же ты… Когда…

Торопыжка снова ткнулась в него мордочкой.

— Тихо, тихо, не все сразу. Сначала ты расскажи, что было после того, как я ушла с фермы, а потом я все расскажу. Как ты убежал? А в заячьей травле ты участвовал?

Обуреваемый радостью Кувырок все-таки заметил, что Торопыжка не очень жаждет восторженных излияний, и постарался успокоиться.

— Да, меня травили борзыми, но я их перегнал. Эх, Торопыжка, видела бы ты, как я бежал! Просто несравненно! А бедного зайца передо мной — у него еще был такой выговор чудной, — его разорвали на куски!

И Кувырок рассказал свою историю — как он убежал от собак, что случилось после этого. Торопыжка внимательно слушала, изредка перебивая, когда хотела что-то уточнить. Ей требовалось знать все, вплоть до мельчайших подробностей. Особенно заинтересовала ее Большеглазка. Обо всем, что имело к ней отношение, Торопыжка расспрашивала очень настойчиво и дотошно.

— Значит, у тебя общее поле с этой зайчихой?

— И не одно. Поля, кстати, бывают разные. У нас с ней великолепнейшее поле с белой горчицей и превосходный луг. И там еще речка, а в нее ручей впадает. Я подружился с выдрой, у нее там нора.

— Ты, вижу, неплохо устроился, — заметила Торопыжка.

— Да ничего. Мне повезло — я встретил здесь, на равнине, нескольких настоящих друзей. Джитти, ежиху, и других. Правда, Лунная зайчиха и Солнечный заяц немного слишком важничают, но, наверно, им иначе нельзя, они же возглавляют колонию. На них лежит большая ответственность.

— А здесь-то, на кладбище, ты что делаешь?

Он рассказал о своей задаче — обследовать колокольню и выяснить, что за зверь там поселился. Это важное поручение, объяснил он с гордостью, оно только горному зайцу по плечу, потому что русаки боятся высоты.

— А по-моему, они тебя эксплуатируют, — сказала Торопыжка.

— Ничего подобного. Я иду по доброй воле. Я сам захотел!

— Ну и глупо! Это страшилище тебя живьем сожрет. Оно такое громадное! Я тут от него спряталась, но как стемнеет, уйду немедленно. Он меня уже раз чуть не поймал. Не знаю, кто он такой.

Кувырок уже попривык к темноте и видел, как блестят ее глаза.

— Это вроде не орел. Во всяком случае, на наших золотых орлов ничуть не похож. И повадки совсем не такие, и цвет другой. Он какой-то грязно-серый, его в сумерках и разглядеть трудно.

— Знаю, — сказала Торопыжка. — А за мной он гнался в лесу. Он хорошо летает среди деревьев — забрался в самую чащу.

— Вот видишь! — воскликнул Кувырок. — Орлы не могут летать в лесу. У них бы крылья цеплялись за ветки. Это точно не орел.

Торопыжка не была в этом уверена. Она сказала, что нельзя делать выводы, имея так мало информации. У Кувырка не было настроения спорить, ему не терпелось узнать, куда она делась с фермы и что было потом. И Торопыжка начала свою историю.

— Помнишь того человека, который все приходил и пялился на меня? Он еще любил зайцев в горшочке. Ну вот, в ту ночь он пришел, открыл мою клетку и схватил меня за горло. Я и опомниться не успела, как оказалась в мешке. Мне хотелось метаться и рваться, но вместо этого я стала прогрызать дырку. К счастью, путь до его дома был неблизкий. К тому времени, как заскрипела калитка и я поняла, что мы пришли, дырка была уже порядочная. Я рванулась было, но он успел поднять мешок и что-то зарычал прямо мне в лицо.

Меня переполняла ненависть, а его нос был совсем рядом, так что я его укусила! Я вцепилась зубами в его длинный отвислый носище изо всех сил!

— Да неужели! — воскликнул в восхищении Кувырок.

— Знай наших! Впилась изо всех сил. Он заорал и выпустил мешок. Я еще минутку держалась за его нос, потом прыгнула на землю, выскочила из мешка да как пущусь бежать! Мне попалась канава, и я мчалась по ней до изнеможения, а потом свалилась и заснула.

— А потом?

— Потом осмотрелась, походила вокруг, держась поближе к изгородям. Я боялась открытых мест из-за орлов.

— Понимаю! — вставил Кувырок.

— В конце концов я прибилась к заячьей колонии на большой земле, и они мне рассказали, что здесь орлов не бывает и остерегаться надо только лисиц.

— И Убоища.

— Кого-кого?

— Ну этого убийцы-чудовища. От которого мы с тобой сейчас прячемся.

— Нет, речь же о большой земле. Он так далеко от колокольни не залетает. Я его только здесь, на острове, впервые увидела. Я сюда пришла искать тебя. Нашей колонии он не угрожает. Только лисы и горностаи.

— Повезло вам.

— Еще бы! А дело было так: прошла я по перешейку, свернула направо…

— Направо? Вот беда-то! Поверни ты налево, сразу бы меня нашла.

— Я же не знала. Там, справа, большой лес, и я его обходила с востока. А дело было в сумерки. Вдруг я заметила что-то сверху. Я знала, что орлов здесь нет, но инстинктивно бросилась в лес.

— Правильно сделала!

— Я забежала глубоко в чащу. Деревья там растут очень тесно, а внизу густой кустарник. Я была уверена, что, кто бы это ни был, туда он за мной не полетит.

Но я ошиблась. Вдруг я услышала, что он летит среди деревьев. Его крылья взмахивали совершенно бесшумно, но он отталкивался лапами от ветвей, очень ловко, и быстро продвигался вглубь. Я, конечно, безумно испугалась и стала всматриваться сквозь переплетенные ветки, чтобы понять, кто же это преследует меня. Я чуть не умерла на месте, когда его увидела!

Конечно, как следует я его рассмотреть не смогла. Он громадный! Он летел прямо на тонкие ветки, не боялся чащи. Сразу было видно, что он привык к лесу. У него крылья короче, чем у золотого орла, и он так ловко пробирался сквозь ветки. А рассмотреть его трудно — он крапчато-серый, на фоне сплетенных ветвей все сливается.

Честно говоря, я перепугалась как никогда в жизни. И раньше случалось, конечно, кого-то бояться, но все-таки не так. Я уж решила, что все, спасения нет. Про орлов хоть знаешь, что они не полетят туда, где плохо видно, и уж точно не полезут в заросли. А для этого словно не существовало никаких препятствий. Как машина. Если бы человек изобрел машину для ловли зайцев, она бы такая и была. Машины не знают препятствий, им все равно.

— Уж я-то тебя понимаю, — сказал Кувырок, — мы его видим каждый вечер и каждое утро. И как же ты спаслась?

— Спряталась под корнем дуба. Он еще полетал вокруг, но тут совсем стемнело, и он убрался. Это было вчера. А сегодня я встретила одну зайчиху из вашей колонии. Ее зовут Камнепятка. Она сказала, что тебя послали с поручением на колокольню. Я и отправилась недолго думая прямо к церкви. И тут как раз это чудище вылетело из гнезда. Я бросилась сюда.

— Ну вот, — сказал Кувырок, — теперь мы снова вместе!

Торопыжка помолчала. Потом, еще раз ткнувшись в него мордочкой, заговорила снова.

— Я должна кое-что тебе сказать, Кувырок. Когда до нашей колонии дошли слухи о появившемся на острове горном зайце, который научил русаков копать норки и этим спас их от летающего чудовища, я сразу догадалась, что это ты. Я и пошла тебя искать, потому что мне нужно поговорить с тобой напоследок.

Кувырок опешил:

— Как напоследок? О чем?

— Об этом нелегко говорить… Помнишь, когда мы были моложе, ты все удивлялся, что я иногда выхожу из себя без всякой причины?

— Припоминаю.

— Ну вот. А причина была. Я была в тебя влюблена. Я так надеялась, что, когда придет наш первый брачный сезон, ты будешь из-за меня драться, танцевать на снегу и победишь. А ты ничего не хотел понимать. Ты меня совершенно не воспринимал с этой стороны, хотя я тебе чуть не на шею бросалась.

— Что?

— А теперь… Видишь ли, дело в том, что теперь я полюбила другого зайца. Он хороший. Он привел меня в колонию и заботился обо мне. Он говорит, что весной будет драться за меня. Его зовут Чемпион. Ну вот… Я должна была тебе это сказать.

— Ясно.

«Ясно, — думал Кувырок, — как же можно соревноваться с зайцем по имени Чемпион?»

— Так ты меня понимаешь?

Кувырок был очень взволнован.

— Да, да, конечно! Знаешь, я ведь тоже… Я, можно сказать, сильно привязался к одной…

— К этой зайчихе, Большеглазке?

Он был благодарен ей за помощь.

— Да, к ней. К Большеглазке.

Торопыжка вздохнула:

— Что ж, я рада, что ты не особенно страдаешь из-за меня. Правда, ты ведь думал, что я умерла. Ты уже как-то привык к этой мысли, да?

— Ну да, — ответил Кувырок, — в этом все дело. А иначе я бы очень страдал из-за того, что ты выбираешь другого. Я с детства думал, что мы будем вместе, но не всегда в жизни получается так, как мы думали, верно? Ну ничего, у тебя есть твой Чемпион…

— А у тебя твоя Большеглазка.

— Вот именно.

Ему вдруг захотелось переменить тему.

— Так что же нам сейчас делать?

— Я вернусь в свою колонию. Конечно, дождусь сначала полной темноты, чтобы чудище на меня не напало. И тебе советую сделать то же самое. Не знаю, о чем думает ваша Лунная. Послать зайца на такое опасное дело! Интересно, как же ты собираешься к нему подобраться?

Кувырок пожал плечами.

— Я вообще-то думал действовать по обстоятельствам, как выйдет.

— Иди-ка домой, Кувырок!

— Я подумаю.

Они еще поболтали, а когда совсем стемнело, Торопыжка засобиралась домой. Она сказала, что будет передавать ему весточки с каждой оказией, и то же пообещал Кувырок.

Торопыжка подошла к отверстию, осторожно выглянула наружу. Хотя внутри плиты было совершенно темно, Кувырок знал, что она остановилась, оглянулась, в последний раз посмотрела на него долгим взглядом, а потом выскочила и была такова.

Кувырок решил подождать еще немного, прежде чем идти к башне. Ему взгрустнулось. Встреча с Торопыжкой пробудила воспоминания о родных местах, об аромате цветущего вереска, о величественных горах, что стоят так неподвижно и гордо, — крепкоплечие, с могучими изогнутыми спинами. Он вспомнил горные уступы и глубокие расселины, вспомнил нависающие над тропами скалы и покрытые льдом остроконечные вершины, узкие долины, где паслись спокойные олени, и тот каменистый склон, где собирался его клан с наступлением зимы. Сосновые рощи, запах янтарной смолы, стекающей по стволу, и ветерок, разносящий запах хвои… Бурный горный ручей, несущийся вниз по извилистому ложу, которое он сам пробил в горе, и шумно рушащийся в озеро… И озерную гладь, отражающую плывущие облака.

Никогда, никогда он туда не вернется! Торопыжка, видно, тоже отказалась от надежды вернуться домой, раз выбрала местного парня и хочет жить в его колонии.

Торопыжка! Там, в горах, они, наверное, выбрали бы друг друга, жили бы счастливо, воспитали бы несколько выводков зайчат. Взамен этого им выпали приключения, странствия и жизнь в чужой земле, на южных равнинах. Да будет так. Горный заяц готов принять то, что ему суждено. Приключения так приключения!

Кувырок стал думать о том, что ему предстоит в ближайшие часы.

Когда тьма легла на землю, Кувырок осторожно вылез из полой плиты и осмотрелся. В слабом свете звезд вздымалась к небу каменная колокольня — самое высокое сооружение на острове. Это была древняя постройка, ее вершина венчалась зубчатым ограждением с бойницами. Казалось, башня держит ночь на своих плечах, и, если бы не она, темнота рухнула бы на землю, расплющив церковь вместе с холмом.

Луна, к счастью, только народилась, ее бледный серпик был тоньше апельсиновой корочки.

Кувырок подошел к подножию башни. Здесь было сыро, чернели замшелые камни. Молчаливые фигуры с могильных памятников — херувимы и серафимы, ангелы с распростертыми крыльями — внимательно следили за зайцем. Сверху на него пялились горгульи — драконьи головы на концах водосточных желобов. Их пасти были удивленно раскрыты.

От камней веяло тысячелетним покоем. Когда-то в эти края приплыли на длинных кораблях чужеземные воины. Их развевающиеся светлые волосы и безумные глаза вселяли ужас в местных земледельцев. Большеглазка рассказывала Кувырку предания, передающиеся у зайцев от поколения к поколению, о воинах с железом в руках, с железом в крови, с железом в душах. Эти люди прошли по равнинам, никого не щадя, — убивали, грабили, поджигали и волокли женщин на свои беспалубные ладьи с квадратными парусами.

Тогда и построили эту церковь приземистую, с толстыми прочными стенами, способными выдержать нападение заморских разбойников. Громадные камни для постройки доставили по воде с севера и скрепили местным цементом. Когда-то серый, живой, дышащий камень за многие столетия почернел, уплотнился, умер. Эти стены видели, как вытаскивают из уединенных лачуг визжащих ведьм и колдунов, как их предают огню или швыряют в реку. Так же расправлялись с четвероногими сообщниками чародеев — котами, козлами, кроликами и зайцами. Помнили черные камни и другое: случалось, церковные пастыри сами сходили с истинного пути и неведомо для себя служили темным силам, которым призваны были противостоять. Но прежние бури улеглись, и сейчас церковь посещали только ради службы или тихой молитвы. Много столетий со времен тех, кто привез в эти края заячьих родственников, нога завоевателя не ступала на церковный порог. Толстые стены не укрывали больше ни золота, ни прочих мирских ценностей — только духовные сокровища.

Двигаясь в темноте вдоль стены, Кувырок обогнул колокольню и очутился перед деревянным порталом. Как и следовало ожидать, большие резные двери были плотно притворены. Внутри, однако, горел свет, а это значило, что либо там кто-то есть, либо кто-то должен прийти. Кувырок запасся терпением и притаился у дверей.

Ждать пришлось долго. Наконец послышалось шарканье шагов по гравию, и кто-то вошел в кладбищенские ворота. На поясе человека в такт шагам бренчали ключи. Кувырок затаил дыхание. К железному кольцу на двери протянулась рука, повернула его. Тяжелая дверь со скрипом отворилась. Вслед за человеком, держась у самых его ног, Кувырок бесшумно скользнул внутрь и оказался на холодном каменном полу церкви.

Чтобы увидеть зайца, человеку пришлось бы обернуться и наклониться, но он, естественно, не стал этого делать — с какой стати? Кувырок шмыгнул под скамью. Загасив все свечи, человек вышел и запер за собой дверь. Кувырок слышал, как со скрежетом поворачивается ключ в замке, как замок щелкает, как вынимается ключ.

Долгие сырые зимы, сотни протекших зим оставили на стенах слабый запах плесени. Пахло древностью, словно воздух внутри церкви сохранился со времен постройки, словно все, что находилось внутри, принадлежало прошлым столетиям и не имело ничего общего с современным миром, лежащим снаружи, по ту сторону церковных стен.

Кувырок вышел в проход между деревянными скамьями. Это дерево давно забыло, что некогда было плотью живых существ — деревьев, — оно пропиталось запахом святости, утратило возраст, оно блестело, отполированное телами сидящих, и казалось, что его блеск идет изнутри. В тусклом свете, проникающем через цветные стекла витражей, Кувырок рассмотрел на полу медную плиту с рельефной человеческой фигурой. У человека была чешуя, как у рыбы, и странная остроконечная голова. В одной руке он держал меч, в другой щит. Ступив волосатыми пятками на плиту, Кувырок удивился, какая она холодная.

В церкви было много необычного и чудесного, но больше всего Кувырка поразил столб с перекладиной — на стене, над алтарем, покрытым бело-золотой тканью. Постепенно умному зайцу открылось назначение этого предмета. Это был столб-виселица, такой же, как тот, на который человек с трактора вешал кротов и грачей. Только на этом столбе висел, раскинув руки, человек. Кто-то прибил его руки и ноги к столбу большими гвоздями. В неярком звездном свете трудно было рассмотреть лицо, но Кувырку показалось, что он различает на нем муку и одновременно покой.

Заяц долго-долго смотрел на казненного. Что заставило людей схватить такого же, как они, человека и повесить на столбе? Там, в поле, животных вешали, чтобы отпугнуть остальных, заставить их понять, что поле — владение человека и туда не следует соваться. Трупы должны были напоминать зверям, что человек — царь мироздания. Может быть, этого человека тоже повесили в назидание остальным? На чье поле он зашел, чьим посевам угрожал? Кто были они, убийцы, гвоздями приколотившие его к столбу, чтобы утвердить свое господство в мире?

Кувырок так глубоко задумался, что у него голова пошла кругом. Наконец он оторвался от загадочного зрелища и стал обходить помещение, пока не нашел лестницу, ведущую на колокольню.

Он решил не подниматься до наступления дня — ведь в темноте все равно ничего не разглядишь. Лучше повременить до зари, а когда Убоище отправится на охоту, подняться по лестнице и в каком-нибудь укромном уголке ждать его возвращения.

В церкви, конечно, не было никакой еды, и Кувырок остался на всю ночь наедине со своим голодом. К утру он был еле жив, но заставил себя думать только о предстоящем деле.

Когда первые лучи солнца пронзили цветные стекла и разбросали яркие пятна по всему полу, Кувырок начал долгий подъем по винтовой лестнице. Прыгать со ступеньки на ступеньку было нелегко — хорошо, что в бойницы проникало немного света.

— Я тут один из всех зайцев на такое способен, — говорил он себе. — Я единственный не боюсь высоты. Кроме Торопыжки, конечно.

Он подбадривал себя, чтобы заглушить голод и страх, чтобы не думать раньше времени о том, что может ждать его наверху.

Прыгнув на последнюю ступеньку, он уперся в препятствие. До него не сразу дошло, что путь преграждает закрытая дверь. Он понимал, что надо попасть в помещение на вершине башни, лежащее за этой дверью. Что же делать? Неужели весь долгий путь он проделал напрасно и какой-то плоский кусок дерева обратит в ничто все усилия?

Он обнюхал дверь, зубами проверил дерево на прочность. Оказалось, что в одном месте край двери плотно прилегает к полу, и из-за этого сырость просочилась в старые буковые дощечки и размягчила их.

Кувырок начал грызть подгнившее крошащееся дерево. Грызть пришлось долго. Наконец образовалась дыра, достаточно крупная, чтобы попробовать протиснуться. Выплевывая изо рта изжеванные щепки, Кувырок полез в дыру. Надо торопиться — Убоище вот-вот могло вернуться. Хорош он будет, если застрянет! Чудище мгновенно сорвет с него, беспомощного, шкуру.

Наконец он протиснулся.

Внутри никого не было. У двери стоял мешок, наполненный костями. Какой-то человек собрал разбросанные кости и сложил в мешок, видимо, чтобы потом вынести. Было и другое свидетельство того, что в логове Убоища побывали люди: с большого колокола свисала новая веревка.

Заяц забился в самый темный угол у двери и стал ждать возвращения Убоища. Теперь, когда он был у цели, его страх как-то съежился, сжался в точку. И хотя сердце колотилось, а ноги порывались убежать подальше, он твердо решил держаться до конца.

Снаружи делалось все светлее. Внизу, в церкви, кто-то ходил. Хлопнула дверь.

А это что за звук? Взмахи крыльев.

Когда Убоище нападало, его полет был неслышен — оно скользило по воздуху, распластав крылья.

Но сейчас оно хлопало крыльями — властно, уверенно. Вот гигантская тень загородила окно.

Сразу стало темно.

С глухим ударом оно опустилось на подоконник, сложило крылья, зашаркало лапами по камню. Потом пересело на балку, поддерживающую колокол.

Это была птица — большая птица с хохлом на голове.

Когда зазвонил колокол, Буббе показалось, что у него в голове что-то взорвалось. Он бросился прочь не раздумывая, как бросился бы от охотников с ружьями. Он вылетел из окна, думая только о том, чтобы избавиться от ужасного звука. Речь шла о сохранении рассудка, и Бубба мгновенно забыл о зайце и прочих пустяках. Башня перестала быть его гнездом — она стала вместилищем ужасного человеческого орудия с голосом, вселяющим ужас даже в него, кто сам был ужасен.

Взлетевшего Буббу заметили несколько прихожан, стоящих на гравиевой дорожке. Потом его заслонили деревья. Он попался на глаза людям второй раз на этой неделе — когда на башню приходили и ему пришлось вылететь днем, его увидели могильщики. Пора было убираться отсюда, искать новое, безопасное пристанище. В этой башне жить больше нельзя — в любой момент металлическое существо может заполнить ему голову ужасным звоном. К тому же люди видели его, узнали, где он живет. Они могут устроить ему ловушку.

— Прощай, Башня.

— Прощай, Бубба. Желаю тебе поскорее найти приют и убежище от врагов.

Описав в небе круг, Бубба прямиком полетел к перешейку, соединяющему остров с большой землей. Дальше к югу он знал на берегу одно место, куда уже летал с острова. Внизу мелькали поля, потом показалась зеленая вода, потом снова земля. Летел он долго, но наконец добрался, куда хотел. Мать, бывало, брал его сюда. Здесь тоже стояла башня. Та, которую он покинул, была в сечении квадратной, а эта круглой.

Это была полуразрушенная оборонительная башня. Она стояла на невысокой скале, нависающей над морем[3], и Буббе нравилось, что она удалена от земли. Правда, эта башня пониже, чем та, церковная, зато люди бывают здесь редко или вообще никогда — с земли трудно подобраться, с востока лежит океан, с запада тянутся болота. В соответствии с оборонительным назначением башни вход в нее был затруднен — единственная дверь располагалась на тройной высоте человеческого роста, практически посередине. Главная опасность грозила от рыбаков и натуралистов, наблюдающих за птицами, — эти, невзирая на неудобства и опасности, пробирались куда угодно. Но поскольку Бубба не собирался отказываться от внушенной матерью привычки вылетать только в сумерках, он мог надеяться, что его не заметят.

На болоте водились птицы, что сулило внести некоторое разнообразие в его кроличье-заячий рацион, — утки, цапли, чайки, чернозобики и многие другие. Он предпочитал небольших жирных зверьков, но на худой конец мог прокормиться и птицами. Приближалась зима, а с ней в изобилии появятся крупные, упитанные гуси — налетят с севера перезимовать и подкормиться на болотах. Они будут прибывать тысячами, не ожидая найти здесь хищника размера и силы Буббы — он сможет подстерегать их в облаках и хватать на лету. А когда придет весна, можно летать подальше от берега за ягнятами и телятами. Опасно — зато он посчитается с людьми.

Бубба твердо решил выследить и убить мелкого зайца. Было что-то очень странное в этом существе. Оно явилось неизвестно откуда и научило его любимую пищу прятаться. Оно привыкло смотреть в небо, оно вовремя заметило Буббу и укрылось в кроличьей норе. Оно, наконец, явилось к нему домой по каким-то своим загадочным причинам. Не замышляло ли оно сразиться с Буббой, отомстить за нанесенный сородичам урон?

Такую наглость нельзя оставлять без наказания. Бубба считал, что заяц виновен и в том, что ему, Буббе, пришлось покинуть свой дом, — именно он стал причиной того ужасного звука, от которого мозг Буббы сжался внутри черепа в агонии. Звук повторялся, он бил по голове снова и снова, башня сотрясалась от фундамента до вершины, и мертвецы, лежащие под землей в узких ящиках, должно быть, пробудились от векового сна и забились головами о крышки гробов, пытаясь подняться.

Ясно одно: заяц этот не простой. Бубба вернулся в воспоминаниях к тому полузабытому времени, когда он только родился, к влажному лесу, из которого его забрал мать. Там, в девственном лесу, охотились дикари, владеющие луками, духовыми трубками с ядовитыми шипами — и колдовством. Может быть, эти дикие охотники преследуют его. Может быть, враги Буббы послали волшебного зайца, чтобы убить его. Да, в хитрости им не откажешь — будь это крупный кот или свирепая гигантская собака, Бубба сразу насторожился бы. А враги послали всего-навсего зайца, который был даже мельче остальных. На самом деле он, конечно, несравненно сильнее всех себе подобных. Бубба понял, что для победы над зайцем понадобятся вся его хитрость и осторожность.

Бубба раскинул крылья и позволил попутному ветру донести себя до башни. Он немного посидел на каменном выступе, потом через пролом в стене влетел во внутреннее помещение. Там царила приятная, успокоительная темнота. Бубба собрал какие-то тряпки и ветки, валяющиеся на полу, соорудил себе примитивное гнездо и устроился на нем отдохнуть в ожидании вечера.

— Здравствуй, новая башня. Я буду здесь жить.

— Добро пожаловать, Бубба.

Бубба задремал. Во сне ожили туманные образы наследственной памяти, коренящиеся в далеком прошлом, в жизни многих поколений его предков. Предки жили в зеленом сумраке леса, строили гнезда в ветвях исполинских деревьев и почти никогда не вылетали в открытое небо, как приходилось делать Буббе. Их жизнь проходила под лесным пологом, где среди влажной листвы неумолчно жужжали бесчисленные насекомые. Всюду кишела жизнь — и на земле, и в воздухе, и на деревьях. Из подземных источников текли реки с черной водой. Временами они широко разливались и затопляли обширные пространства.

Предки Буббы царили в лесу, властвовали над мириадами зверей и птиц, названий большинства которых Бубба не знал. Предки питались какими-то похожими на людей волосатыми тварями, скачущими с ветки на ветку. Одни были очень юркими, другие медлительными. Водились там и странные птицы с яркими перьями, хохолками и длинными твердыми клювами — этих птиц предки тоже ели. В памяти Буббы остался запах влажного бессолнечного мира — здесь всегда было жарко, и дожди низвергались с неба подобно водопадам, с грохотом колотя по восковым листьям. В лесу жили змеи толщиной с человеческое туловище, в реках водились страшные создания с громадной зубастой пастью.

Мать забрал Буббу из этого мира малым, еще не оперившимся птенцом и улетел с ним на железной птице. Бубба смутно припоминал, что его везли в ящике, а здесь, на новом месте, мать выпустил его и накормил накрошенными бараньими почками и печенкой.

Когда Бубба просыпался от этих снов, ему всегда бывало не по себе. Не потому, что хотелось вернуться в диковинный зеленый мир, — дело было не в том, где он находится, причина беспокойства лежала глубже. Он не был счастлив наедине с собой. Но он и не грустил. У него был приют, пищи хватало, небо принадлежало ему одному. Иногда он залетал в какой-нибудь местный лесок и там, в зеленом полумраке между ветвей, пытался наяву воскресить свои воспоминания.

Когда настал вечер, Бубба покинул башню и облетел новую территорию. Прежняя, на острове, осталась довольно далеко, но Бубба мог бы иногда летать туда в сумерках, если охота не займет много времени. Он решил, что зимой, когда будет темнеть очень быстро, главной его пищей станут гуси, хотя, конечно, в серые, полутемные дни, когда трудно будет рассмотреть его на фоне серого неба, никто не помешает ему прихватить иной раз зайца или кролика — просто чтобы напомнить этим тварям о себе. А с наступлением лета он будет вылетать чаще — может, иногда случится и заночевать в лесу. Как ни хороши болота, на них не водятся кролики и зайцы, его любимая еда.

— Скажи, новая башня, могуч ли Бубба?

— Бубба — повелитель равнин.

— Да, я повелитель. Так должно быть. Мать гордился бы мной.

— Мать тобой гордится, Бубба.

Прошло семь дней, а Кувырок все не возвращался, и зайцы собрались на Букеровом поле у подножия своего тотема, чья единственная протянутая ветвь прочерчивала небо, как белая молния. Собираться на сходки в середине осени было не в заячьих обычаях — колония воссоединялась только к концу зимы, и те, кто не знал, в чем дело, недоуменно расспрашивали сородичей, а те, кто слышал о героическом предприятии Кувырка, еле успевали отвечать на вопросы.

На сходку явилось даже несколько кроликов — они, конечно, держались в сторонке. Среди них уже распространились рассказы о жизни Кувырка в кроличьей норе на большой земле. История отважного зайца-путешественника, попав в репертуар сказителей, украсилась живописными подробностями, и кролики хотели продолжения. Они чувствовали, что Кувырок принадлежит всем зайцеобразным, что его путешествия и приключения, мужество и отвага поднимают национальное самосознание и заставляют гордиться своим родом. Кувырок освободился из человеческого плена, перегнал борзых, прижился на равнинах и завоевал сердца зайцев и кроликов.

Тот факт, что все это случалось проделывать и другим зайцам как в прошлом, так и в настоящем, нисколько не принижал его заслуг в главах поклонников. Некоторым избранникам судьбы, одаренным мужеством и особым обаянием, суждено обрести ореол величия и надолго остаться в народной памяти. В жизни народа случаются исторические моменты, когда он отчаянно нуждается в героях, и все высматривают подходящих кандидатов, на которых можно возложить это бремя.

Кувырок не был одним из тех харизматических вождей, чье пылкое красноречие и пламенный взор неотразимо действуют на толпу. Он был трезв, рассудителен, умерен во всем, не слишком возвышался над остальными — на него можно было равняться, как на старшего брата, отца-защитника, надежного друга. Его отличала не пылкая и безумная отвага, но скромная и основательная храбрость. Он изобрел заячьи норы, спасающие от Убоища. Ему неизбежно предстояло превратиться в культовую фигуру, в легенду, в почитаемый образ идеального вождя, простого и доброго, у которого всегда найдется и мудрый совет для Лунной зайчихи, и ласковое слово для каждого зайчонка. Естественно, что такой герой бросил вызов чудовищу и пошел на гибель из чувства долга.

Народный герой должен быть понятен и близок, чтобы каждый мог представить себя на его месте. В то же время он должен явиться издалека. В своих родных горах Кувырок мог бы победить сто крылатых чудовищ и все-таки считаться не героем и вождем, а просто везунчиком. Его бы забыли уже в следующем поколении. Мелочная зависть и ревность тех, кто помнил его детство, помешала бы возвеличить его деяния. Трудно принимать всерьез зайца, которого помнишь малышом, спотыкающимся о собственные уши.

Здесь, на плоской земле, Кувырок привлекал к себе всеобщее внимание как чужак и пришелец, но в то же время не вызывал неприязни, будучи своим, близким. Никто не видел его первых неверных шагов под материнским присмотром, никто не смог бы вспомнить, как он, бывало, удирал в страхе от впервые увиденного червяка. Он явился сюда в расцвете мужества, мудрости, знаний. Никто не мог припомнить ему былых проступков, никакое пятно не марало его репутацию. Он побывал узником совести — его держали в клетке только за то, что он заяц. Если он поднимется в ранг великих, что вполне вероятно, — особенно если он претерпел мученическую кончину от когтей Убоища, — все будут говорить, что время, проведенное за решеткой, время глубоких раздумий и бесед с Высшим Существом, сформировало его характер. Историю его детства в горах сочинят заново, юность украсят какими-нибудь предварительными подвигами, а те, кто решится их отрицать, заслужат ярлык завистников и клеветников.

У Кувырка были все данные превратиться в национального героя.

Лунная зайчиха открыла собрание.

— Те из вас, кто живет поближе, — начала она, — возможно, слышали, что горного зайца Кувырка нет с нами уже несколько дней. Вы могли также заметить, что Убоище не прилетало в течение последней недели. Совпадение этих двух фактов не случайно.

Ровно неделю назад Кувырок обратился ко мне и изложил свой замысел — он задумал отправиться в поход и выяснить природу Убоища, чтобы мы знали, кто нас истребляет. Это было благородное и отважное решение. Сразу после нашей беседы горец отправился в путь.

К сожалению, он не вернулся, и нам приходится предполагать худшее. Но и Убоище перестало появляться в небе вечером и перед рассветом, и тут уж следует предположить лучшее. Похоже на то, что произошла битва, в которой чудовище потерпело поражение, но и заяц получил столь тяжкие раны, что не смог вернуться.

Зайцы, не зная, радоваться концу чудища или оплакивать гибель героя, издали нечто среднее между скорбным стоном и криком «ура!».

— Убийца больше не летает в нашем небе, — продолжала Догоника, — зато мы потеряли друга. Кувырок, храбрейший из зайцев, пожертвовал ради нас жизнью, и мы должны оплакать его и почтить его память. Помните, как он убегал от преследования? Он описывал при этом такую странную широкую дугу. Я предлагаю каждое лето, в конце брачного сезона, перед тем как разойтись по своим участкам, устраивать гонки его имени. Каждый из состязающихся должен будет описать такую же дугу. Это станет данью памяти героического зайца, отдавшего жизнь ради нашего блага.

И Догоника слегка склонила голову.

Через несколько мгновений она выпрямилась и добавила:

— Вот это я и хотела вам сказать. Можете возвращаться на свои поля, жизнь на которых теперь безопасна благодаря руководству выбранной вами предводительницы и ее верного горного зайца.

Закончив речь, Догоника присела у подножия тотема, глядя на расходящихся зайцев. Неожиданно к ней прыгнула Большеглазка и обвинила во лжи. Молодая зайчиха от гнева с трудом могла говорить.

— Вовсе не он это придумал! Он не хотел идти! Это ты его заставила!

Догоника нимало не смутилась.

— Но, Большеглазка, разве не лучше, чтобы он вошел в историю как самый самоотверженный заяц всех времен? Почему я должна приписывать себе часть заслуг, когда можно всю честь отдать Кувырку?

Большеглазка подозрительно посмотрела на нее.

— Так ты что, ради его памяти так сказала?

— Конечно! Другой причины нет! — Догоника держалась уверенно и твердо.

Большеглазке тоже не приходила в голову другая причина. Она была расстроена, взволнована и отчаянно скучала по Кувырку, с которым провела целый сезон. Несколько месяцев — большой срок для зайцев, и Большеглазка уже строила планы будущей семейной жизни. Конечно, Кувырок был ужасно недогадлив, когда дело шло о чувствах, которые питает к нему девушка, но с наступлением брачного сезона все наладилось бы само собой. Теперь с мечтами приходилось распрощаться. Большеглазка еще с прошлого сезона знала, что нравится Сильноногу и что он будет танцевать на снегу для нее. Но ей нужен только Кувырок… А где Кувырок? Он пропал, и ее горе десятикратно усугублялось тем, что она даже не попрощалась с ним как следует. Она рассердилась на то, что он простодушно позволил Догонике отправить себя в это гибельное путешествие, и в результате он так и не узнал, как Большеглазка к нему относится. Она позволила своему волнению и гневу испортить последние драгоценные минуты, проведенные вместе, и теперь казнила себя за это.

— Как невыносимо, просто по-человечески жестока жизнь! — грустно воскликнула она.

— Верно, — согласилась Лунная зайчиха. — Но что поделаешь, жить-то надо!

И тут Большеглазка вспомнила, что, говоря о Кувырке, Догоника все-таки не преминула подчеркнуть собственные заслуги. Охваченная гневом, она резко повернулась и ушла.

По дороге на свой луг печальная Большеглазка встретила ежиху, с которой была шапочно знакома. Большинство животных в этих местах знало Джитти, и многие ее избегали, побаиваясь ее неукротимого нрава. Но сегодня ежиха была настроена мирно и остановилась поболтать.

— Зачем вы собирались? — спросила она. — Никогда не видела заячьей сходки в это время года.

— Мы говорили об одном зайце. Это горный заяц, который поселился с нами после прошлого брачного сезона.

От волнения Большеглазка говорила с трудом.

— Ты про Кувырка, что ли? — удивилась Джитти.

— А ты разве его знала?

— Конечно, знала — то есть знаю! Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? Он что, умер?

— Кажется, да.

И Большеглазка рассказала ежихе об опасном поручении, о походе Кувырка на колокольню, о том, что Убоище перестало прилетать. Она не хотела выдавать своих чувств, старалась говорить спокойно и равнодушно произносить имя Кувырка, словно для нее он был всего лишь одним из многих парней, а не единственным.

Когда она замолчала, Джитти сказала:

— Вижу, ты его очень любишь.

Большеглазка смутилась:

— Да нет, с чего ты взяла?

— Это слышно в каждом твоем слове! Я думала, что вам, зайцам, не положено выбирать друг друга до весны. Кажется, весной ваши парни обязаны драться? Или что-то в этом роде, столь же варварское. По-моему, это ужасно глупо. Но разве не правда, что вам полагается ждать до тех пор?

— В общем, да, по старинным обычаям. Только в наше время не все определяется дракой. Большинство пар заранее решает, кто с кем хочет быть. В самом деле, какой смысл идти с парнем, если ты его терпеть не можешь, верно?

— По-моему, верно, но кто я такая, чтобы вас учить? У вас своя культура, свои обычаи. Конечно, другим видам они могут казаться чудными.

— Ну вот, и во время танцев на снегу парни заводятся и начинают драться — друг с другом и с нами иногда тоже, но мы стараемся сдерживаться, потому что мы сильнее и можем их покалечить. Если два парня — а бывает, и больше — хотят одну зайчиху, а ей более или менее все равно, с кем идти, тогда им, естественно, приходится решать дело дракой…

— Очень естественно! — саркастически вставила Джитти.

— …Но если соперников нет, или зайчиха твердо знает, кого она хочет, тогда дерутся просто так, для удовольствия.

— Ну, а если ты знаешь, кого хочешь, а другой парень все-таки решает всерьез за тебя драться?

Большеглазка пожала плечами:

— Тогда делать нечего, драться придется, но я никак не буду поощрять соперника Кувырка, а без поощрения зайчихи выиграть драку очень трудно. Так, во всяком случае, у нас считается.

— А что если все-таки победит другой парень? Кувырок-то ведь мелковат по сравнению с другими. Вдруг соперник его побьет?

— Пусть только попробует побить! Я ему башку снесу! — проворчала Большеглазка.

Джитти насмешливо поджала губы.

— Понятно! Вот, значит, что у вас называется поощрением. Так-то, конечно, Кувырок может победить.

— Да только пустые это разговоры! — вздохнула Большеглазка. — Кувырка не вернуть!

— С чего ты взяла?

— Что? Что разговоры пустые?

— Нет! С чего ты взяла, что его нет в живых?

Под строгим взглядом ежихи Большеглазка смутилась:

— Но всё ведь об этом говорит, разве нет?

Джитти фыркнула:

— Что всё? И что это «всё» говорит? Мы знаем только одно: Кувырок до сих пор не вернулся. Ну и что? Если он погиб, где его тело? Или хотя бы клок шкурки? Я бы на твоем месте погодила вычеркивать его из списка поклонников. Этот горный заяц имеет привычку неожиданно объявляться, как раз когда думаешь, что с ним все кончено. Другого такого упорного зайца ты в жизни не встретишь. Мне просто стыдно за тебя… Как, говоришь, тебя зовут? Ах, Большеглазка? Так вот, Большеглазка, раз уж ты влюбилась в эту голубую шкурку, набитую упрямством, так по крайней мере имей немножко веры.

— Но ведь Убоище…

— Если хищник не появлялся в последние дни, из этого никак не следует, что оба погибли в жаркой схватке. Как ты это себе представляешь? Ты серьезно думаешь, что Кувырок полез в драку с гигантской птицей или летучей мышью или кто оно там такое? С чудищем, в десять раз больше себя, с когтями и громадным клювом? Возможно, он и храбрый заяц, но не круглый же он дурак, в конце-то концов! Кувырок убежал бы от Убоища, как и всякое существо с каплей разума в голове!

В груди Большеглазки вспыхнула и затеплилась надежда, которой она не смела верить. Эта ежиха, кажется, очень хорошо знает Кувырка — даже лучше, чем она сама. Вдруг Джитти права?

— Но если он не погиб, где же он?

— Что ты глупости спрашиваешь! Почем я знаю? Во-первых, не исключено, что он и в самом деле погиб, хотя я не поставила бы на это ни одной своей иголки. Скорее всего, где-то затаился, а чудище ходит вокруг и точит на него когти. Говорю тебе, я знаю этого парня — такие, как он, обычно выживают. Там, где он жил раньше, водились золотые орлы — не один орел, а, может, полдюжины. Они летали у него над головой каждый день. А еще там шастали какие-то дикие кошки! И лис при этом никто не отменял. Да если здесь есть хоть один заяц, который может плюнуть чудищу в самую рожу и уцелеть, то это только он, Кувырок.

Ладно! Приятно было с тобой поболтать, но мне надо искать место для зимовки. Скоро похолодает, мне придется заснуть, и надо выбрать укромное место, где не шляются ни лисы, ни барсуки, проклятие их черным душам, житья от них нет… Так что пока, зайчиха! Главное, сохраняй голову на плечах. Все имеет две стороны — получше и похуже. Пока у тебя нет точных данных, не надо ждать худшего. Может быть и так и эдак. Ладно, хватит болтать, будь здорова!

И ежиха поспешила прочь, а Большеглазка осталась со смятением в душе.

У зверей и птиц есть поговорка, которая, скорее всего, идет от уток и гусей: если действительно некий Творец создал этот мир, а потом опочил от трудов, то для отдыха Он, конечно, выбрал эстуарий — устье большой реки, впадающей в океан.

Место встречи двух водных миров, пресного и соленого, — это край, где царит безмятежный покой. Главный нарушитель покоя — человек, но в эстуарий, как и на горные вершины, ему не так легко пробраться. Обычно здесь слишком мелко, чтобы могла пройти лодка, слишком топко, чтобы идти пешком, и вообще человеку нечего делать среди болот, затопляемых то пресной, то соленой водой. Человек бродит по краю таких мест, а сердце эстуария остается незапятнанным его присутствием. Здесь, где река смешивается с морем, в мириадах видов и форм расцветает жизнь.

Вода здесь располагается слоями — внизу слой соленой воды, повыше — слой пресной, более легкой, а между ними промежуточный, слегка солоноватый. Слои перемещаются и меняют концентрацию соли в зависимости от приливов и отливов. Каждому из трех типов воды соответствует свой тип растительности, птиц, насекомых и рыб. Те, кто предпочитает пресную воду, располагаются выше по течению, любители солененького — ближе к морю, а те, кто придерживается умеренных вкусов, — посередине. К ним относятся креветки, крабы, кефаль, бычки, колюшка и многие другие создания.

На заболоченной земле у самого края воды растут камыши и высокие травы. Плодородная пампа вокруг эстуария привлекает фермеров, но не годится для застройки, слишком она зыбкая, — это буферная зона, разделяющая мир человека и царство животных.

В отличие от Кувырка, Торопыжка полностью оценила прелести эстуария и его сходство с родными краями. Кувырок видел в этих краях только окультуренную землю, где пейзаж формировался рукой человека, — в полную противоположность дикой первозданности горных склонов, где присутствие человека угадывалось только по изредка встречающимся пирамидальным нагромождениям камней[4]. Торопыжке нравились покой и безмятежность болот, тихая, полная тайны жизнь подводных течений и глубоких топей. Отлив обнажал простирающуюся до горизонта путаницу многочисленных речных рукавов и глубоких протоков.

Здесь и небо было шире, его купол вздымался полусферой, а закаты горели фантастическими красками. Воздух был свеж и чист, совсем как в горах, — с той разницей, что здесь попадались карманы болотного газа. Горные склоны, уютно, словно домашние стены, ограничивающие мир, давали зайцам чувство защищенности — здесь этого не было, зато заяц, от природы обладающий почти полным круговым обзором, мог видеть все вокруг до самого горизонта, а это тоже вселяет уверенность. Зайцы любят видеть не только то, что перед глазами, но и то, что за спиной, и ценят открытые местности. Торопыжка чувствовала себя здесь легко и свободно.

Временами, правда, она испытывала беспокойство: от плоской земли исходила какая-то жуть, что-то темное и страшное, хотя и не угрожающее ей. Эта земля помнила пришельцев-захватчиков — они являлись время от времени из-за моря, пытались осесть здесь, но вырождались, погибали, туманы высасывали из них жизнь, призраки убивали волю. Пришельцы хотели завоевать землю, а земля завоевывала их самих, и они либо уходили, либо, постепенно разрушаясь духом и телом, истаивали и растворялись в тенях. Только в глубине болотных топей оставались следы их пребывания — обломки корабельных досок, ржавое железное оружие, полуистлевшие кости.

То, что враждебно людям, благосклонно к животным.

Заячья колония, к которой прибилась Торопыжка, держалась у края болота, где веером расходились несколько ручейков. Здешние зайцы были не так цивилизованны, как те, что приютили Кувырка, — неухоженные шкурки, грубоватые манеры. Они ели травы, которые Догоника объявила бы несъедобными, и пили из болотных луж, от которых Стремглав отвернулся бы, сморщив нос.

Удача одного частенько оборачивается несчастьем другого. Убоище не беспокоило больше колонию Догоники, зато попала под удар колония, где жила Торопыжка. Убоище набросилось на жителей болот с яростью, повергшей их в панику. Здешние зайцы еще не научились рыть норы.

Вернувшись с кладбища после встречи с Кувырком, Торопыжка рассказала обо всем своему будущему парню, Чемпиону. Этот крупный, красивый русак рассердился на Торопыжку за то, что она ушла, ничего не сказав, — а кроме того, она заметила, что каждое упоминание о старом друге вызывает у него ревность.

— Я пошла повидаться с ним отчасти для того, чтобы проститься со своей прежней жизнью, — объяснила она Чемпиону. — Теперь, когда это сделано, мы можем больше не вспоминать о прошлом, разве что сам захочешь. Уверяю тебя, мне здесь очень нравится, ничуть не меньше, чем в горах. Я смирилась с переменами в своей жизни. Ты не можешь поставить мне в вину, что я ходила проститься со старым другом, которого долго считала погибшим.

— Надо было предупредить! — твердил Чемпион. — Я беспокоился. Надо было сказать, куда идешь.

Торопыжке пришлось просить прощения и заверять, что такое больше не повторится.

Потом до нее дошла весть, что Кувырок не вернулся. Говорили, что у них с Убоищем произошла битва. У нее упало сердце. Она решила сходить на колокольню и разузнать, что случилось на самом деле. На сей раз она поделилась замыслом с Чемпионом, и он категорически запретил ей идти.

— Я обещала предупреждать тебя, когда ухожу, а слушаться не обещала, — упрямо заявила она. — Ты не имеешь права командовать. Я буду ходить, куда мне хочется.

Чемпион огорчился. Он понимал, что Торопыжка права. Он никогда не посмел бы разговаривать так с какой-нибудь из местных зайчих, а если бы попробовал, получил бы в ухо. Но Торопыжка была такая маленькая, нежная, она пробуждала в нем желание опекать ее и защищать. Он уже подумывал извиниться, но тут в жизни колонии начались драматические события.

В один сумрачный вечер появилось Убоище и унесло зайца с поля, примыкающего к болоту.

Наутро оно прилетело снова и унесло второго зайца.

Предводители колонии, Морская зайчиха и Небесный заяц, призвали Торопыжку к ответу. Они заявили, что во всем виновата она. Она — или ее приятель, что одно и то же, потому что оба голубые горные зайцы, — заставила чудище уйти с острова и переселиться в круглую башню.

— Неправда! — воскликнула Торопыжка. — Как мог Кувырок заставить Убоище переселиться?

— Откуда я знаю? — ответила Морская зайчиха. — Это ты нам расскажи.

— Просто смешно! Неужели ты серьезно говоришь? Не может заяц выгнать из дому громадное летающее чудище!

— Может, и так, — сказала Морская, — но твой Кувырок мог каким-то образом спровоцировать людей, чтобы они выгнали Убоище из колокольни. Вот оно и переселилось в круглую башню. Все равно ответственность лежит на горном зайце. Зачем он пустился в такую глупую авантюру?

Торопыжка рассердилась:

— Но ведь ему приказала идти Лунная зайчиха!

— Не знаю, не знаю, — сказала Морская, — я слышала, что он вызвался добровольно.

Торопыжка как могла пыталась защитить Кувырка, объяснить, что он не способен на такую подлость — избавить от опасности свою колонию ценой несчастья другой. Если Убоище поселилось в круглой башне — значит, оно само так захотело, а Кувырок здесь ни при чем. Бессмысленно думать, утверждала она, что заяц способен заставить такое чудовище переселиться против воли.

Защищаясь, она искала глазами Чемпиона, надеясь, что он ее поддержит. Его, однако, не было видно. Похоже, он не желал вмешиваться в спор и возражать старшим. Но неожиданно за нее вступился другой парень, Водохлеб, заяц с довольно сомнительной репутацией. Его часто видели на болоте, где он пробирался с кочки на кочку. Водохлеб воскликнул, что один заяц не может отвечать за действия другого, пусть они сто раз земляки, родственники или даже однопометники.

— Если мой брат в чем-то провинится, это ведь не значит, что я буду за него отвечать! — дерзко заявил он Морской зайчихе. — Так же, как и я не стану тебя винить, если Небесный украдет у меня еду. Винить эту зайчиху в том, что кто-то из колонии, в которой она когда-то жила, косвенно виновен в том, что чудовище перебралось поближе к нам, несправедливо, нечестно и просто глупо!

К сожалению, Водохлеб авторитетом в колонии не пользовался. Он нарушал все правила и не уважал старших, за что не раз подвергался осуждению. Вообще-то зайцы не слишком склонны к коллективизму, но многие считали, что Водохлеб слишком уж отъявленный индивидуалист. Общее мнение сводилось к тому, что день, в который этот заяц покинет колонию, чем он не раз грозился, будет удачным для всех днем. Водохлеб любил ставить уважаемых членов колонии в смешное положение, был чрезмерно развязен и слишком склонен к шуткам, когда ситуация требовала серьезности.

— Говори что хочешь! — сказал Небесный заяц. — Для нас твое мнение не обязательно.

Морская зайчиха решила предостеречь Торопыжку:

— Не воображай, что этот бунтарь защищает тебя потому, что его хоть на волос беспокоит, что с тобой будет. Он просто развлекается. Если хочешь знать, он не раз говорил, что ты слишком задираешь нос и это доведет тебя до беды.

Торопыжка посмотрела на Водохлеба, ожидая, что он станет это отрицать. Но тот только лениво наклонил набок голову и сказал:

— Она действительно зазнайка, но это еще не значит, что она должна отвечать за чужие поступки. Беда твоя, Морская, в том, что ты слишком прямолинейно мыслишь. Тебе бы немножко гибкости! Тогда бы ты поняла, что валишь в одну кучу совсем разные вещи, а после радуешься, какая ты умная. Я все сказал, а если ты не понимаешь, значит, никогда не поймешь.

С этими словами он ушел, и Торопыжка опять осталась без поддержки.

Морская зайчиха не унималась. Она снова и снова твердила, что в последних смертях виноват Кувырок. Убоище покинуло колокольню сразу после того, как Кувырок туда явился, и это никак не может быть простым совпадением. Торопыжкин земляк навлек на колонию несчастье, так что теперь она обязана поправить дело.

Первым делом Торопыжка стала учить русаков копать норы. Некоторые приверженцы традиций категорически отказались учиться «кроличьим штучкам», но переменили мнение после того, как Убоище наутро унесло еще одного зайца. Водохлеб, назло старшим, утверждал, что рыть норки очень приятно и интересно.

— Давно бы их выкопать! Сейчас было бы всем тепло и сухо. Слушай, Торопыжка, а еще какие-нибудь горные хитрости можешь показать?

Но Торопыжка сердилась на то, что он назвал ее зазнайкой, и не желала с ним разговаривать.

Появился Чемпион и объяснил, что бегал на свое поле проверить, все ли там в порядке. Парочка встретилась у старого дуба. Торопыжка слегка досадовала на парня, который обещал весной драться за нее.

— Пока тебя не было, — с упреком сказала она, — меня тут в чем только не обвинили!

— Правда? Жалко, что я не знал!

Из канавы кто-то передразнил его тонким голосом:

— Ой, правда? Ой, как жалко, что я не знал!

— Кто это? — крикнул Чемпион. — А ну, покажись!

Из канавы выскочил Водохлеб. Он был весь в грязи, к меху пристали листья и веточки, словно он все утро валялся по канавам.

— Как прикажешь это понимать? — грозно вопросил Чемпион.

— О чем это ты? — зевая, осведомился Водохлеб.

— Почему ты подслушиваешь?

— И не думал, — ответил тот, — я в этой канаве оказался по чистой случайности. Если вы хотите ссориться при свидетелях — дело ваше, но не можете же вы требовать, чтобы все заткнули себе уши и забились в угол.

— Мы и не думали ссориться! — негодующе воскликнула Торопыжка.

— Ну и зря! Этот парень бросил тебя, когда ты в нем нуждалась, побоялся, как бы Морская не поставила ему в вину, что он с тобой дружит. Я бы на твоем месте задал ему как следует.

— Мы в твоих советах не нуждаемся, — сказал Чемпион, — так что можешь не тратить сил и помолчать.

— А мне своих сил не жалко. Это ты у нас очень уж их бережешь.

По сравнению с плечистым Чемпионом Водохлеб казался слабым и тщедушным.

— Если ты немедленно не уберешься отсюда, — прорычал Чемпион, — придется тебя укусить.

— Ой как страшно! — протянул Водохлеб, почесывая ухо задней лапой. — Ладно, я пойду, но имей в виду, голубая шкурка, если я тебе понадоблюсь — только позови. И поосторожнее с этим парнем. Он хорош, когда все хорошо, а чуть что не так — глядь, а его и след простыл.

Водохлеб пробрался сквозь изгородь и поскакал через пастбище к ручью. Торопыжка смотрела ему вслед со странной смесью возмущения и благодарности. Ей, конечно, понравилось, что он заступился за нее перед Морской зайчихой, но он не имел никакого права делать такие скоропалительные выводы из того, что Чемпион ходил проведать свое поле. Она поверила объяснениям своего друга. Скорее всего, он действительно не знал, что ей пришлось пережить без него. Чемпион был красавец заяц, быстрый и ловкий, и, в отличие от Водохлеба, пользовался в колонии всеобщим уважением. Сама Морская зайчиха не раз обращалась к нему за советом.

А Водохлеба все считали грубияном и нахалом. Вернее, почти все — исключением были две-три зайчихи, которые сами пользовались сомнительной репутацией. Никто из старейшин не подумал бы спрашивать его совета. Правда, он часто предлагал его сам, без всяких просьб.

— Мне жаль, что так вышло, Чемпион, — сказала Торопыжка.

Чемпион смотрел на удаляющийся хвостик Водохлеба.

— Мне тоже. Когда-нибудь придется малость проучить этого парня. Слишком уж он наглый — это вредно для здоровья. Как ни откроет рот, обязательно вылетит какая-нибудь дерзость.

— Но он все-таки заступился за меня, когда тебя не было.

Чемпион повернулся и посмотрел на нее сверху вниз:

— Интересно, с чего бы это ему за тебя заступаться?

— Морская сказала, что он так развлекается.

Чемпион кивнул:

— Похоже, так и есть. Водохлеба не заботят интересы колонии, и вообще ничьи. Он думает только о себе.

Торопыжка не сомневалась, что Чемпион прав, однако что-то в поведении Водохлеба заставило ее задуматься — неужели, когда он дерзит старшим или задирает таких уважаемых зайцев, как Чемпион, им движет только эгоизм? За его грубостью ощущались искренность и честность. Он явно не любил, когда кто-то из зайцев важничает, и считал, что с зазнаек полезно сбивать спесь.

Нет, она не станет обращаться к нему за помощью. Ведь у нее есть Чемпион! Но все-таки что ей делать? Морская и Небесный хотят, чтобы она что-то придумала для спасения от Убоища. Она показала русакам, как рыть норы, но это не обещало полной безопасности.

И что же все-таки стало с бедным Кувырком?

Тяжело приходится им обоим!

Дождавшись темноты, Торопыжка отправилась на остров, в церковь, надеясь разузнать что-нибудь о судьбе старого друга. Ночь была беспокойная. С моря дул резкий ветер, шевелил кусты. Услышав какой-то жалобный скрипучий визг, Торопыжка замерла и прижалась к земле, не понимая, что это за звук. Оказалось, большая ветка трется о ствол дерева. Со вздохом облегчения Торопыжка отправилась дальше.

В полной темноте, пронизываемой ветром, она выбралась с распаханной земли и вышла на дорогу, ведущую к перешейку. Время от времени по дороге проезжали машины, пугая зайчиху вспышками фар. Ради безопасности она держалась поближе к кювету. Один раз Торопыжка наткнулась на горностая, но без труда от него убежала. Горностай не способен догнать зайца. Этот грациозный убийца старается подкрасться к зайцу, когда тот дремлет, что редко удается. Торопыжка слышала, как оставшийся позади хищник ругается себе под нос.

Волны негромко плескались о каменное ограждение перешейка — хотя ветер был сильный, он дул с моря и гнал воду к берегу. Шум воды не пугал Торопыжку, в нем было даже что-то утешительное, и зайчиха остановилась на полпути полюбоваться игрой световых бликов на морской поверхности — темно-зеленая вода сверкала, как грани огромного самоцвета.

Попав на остров, Торопыжка прямиком побежала на холм, к церкви. Серая громада колокольни нависала над темнеющими купами деревьев, под сенью их густой вечнозеленой листвы лежали влажные, замшелые могильные плиты. С тех пор как Убоище покинуло свое гнездо на вершине колокольни, животные стали снова наведываться на кладбище ради сочных грибов, в изобилии растущих среди могильной травы.

Было темно, ветер шуршал по камням, стонал в пастях горгулий, заставлял опавшие листья плясать на могилах, раскачивал верхушки хмурых кладбищенских кипарисов. Торопыжка заглянула в полую плиту, где встретилась с Кувырком несколько дней назад. Там никого не было. Зайчиха выбралась наружу и подняла глаза к колокольне. Сейчас, когда чудище покинуло башню, она казалась безжизненной, нестрашной, не столь таинственной — просто старой. Изгнанные Убоищем мыши, летучие и нелетучие, без сомнения, рано или поздно вернутся в свой старый дом — если и не те самые, что некогда жили здесь, то их потомки.

Торопыжка поняла, что здесь ничего не узнает. Она отправилась дальше через поля, решив встретиться с предводительницей местной колонии. Горной зайчихе не доводилось встречаться с Догоникой, но по отзывам она составила о ней мнение, и не слишком благоприятное.

Догоника жевала брюкву на поле, примыкающем к Букерову, и ее мех колыхался на ветру, как поверхность озера. Увидев приближающуюся Торопыжку, она вздрогнула, выпрямилась и воскликнула: «Кувырок!»

— Нет, я не Кувырок. Меня зовут Торопыжка. Я тоже с гор. Мы с Кувырком из одного клана. А ты здешняя Морская зайчиха?

Догоника не сразу поняла ее. Потом поправила:

— Я Лунная. Ты что, пришла сюда с гор?

— Нет, не прямо с гор. То есть пришла, но раньше. Сейчас объясню. Понимаешь, нас с Кувырком вместе поймали, но я убежала еще до того, как люди устроили травлю. Я живу в колонии у болота, на большой земле…

— Ах, с этими… — протянула Догоника.

— Ну да, — подтвердила Торопыжка, взъерошив мех, — но мне удалось поговорить с Кувырком перед тем, как он поднялся на колокольню. Он, как я понимаю, не вернулся.

Лунная зайчиха вздохнула:

— Боюсь, он ушел в Другой мир.

— У тебя есть доказательства, что он погиб?

Догоника покачала головой:

— Доказательств нет. Но клянусь красным сараем, мы искали его повсюду. Его нигде нет. Одно из двух: или его тело лежит внутри колокольни рядом с трупом Убоища…

— Убоище живехонько, — перебила Торопыжка. — Оно перебралось в круглую башню у болота.

Догоника поморгала глазами.

— В таком случае, — сказала она, — Кувырок определенно умер. Чудище его съело. У болота, говоришь?

— Оно нападает на нашу колонию каждое утро и каждый вечер.

— Ну и ладно! Ушло, по крайней мере, отсюда — уже хорошо! Мы-то думали, что Кувырок погиб, убив чудовище в смертельной схватке. Оказывается, он его прогнал. Тоже неплохо! Так уж и быть, пусть он и дальше считается героем.

Торопыжка не верила своим ушам. С трудом сдерживаясь, она мудро решила промолчать — все-таки чужая колония.

— Так значит, вы не знаете, что на самом деле произошло?

— Понятия не имеем. Предполагаем, что Кувырок выполнил свой долг, был пойман и съеден. Зайцы умирают каждый день — печальный факт, а что делать? Кувырок был нашим другом, мы его оплакиваем, но жизнь продолжается.

И Лунная зайчиха снова набила рот брюквой.

Торопыжка подошла к ней поближе:

— Послушай, а если он спасся, куда он мог пойти? Есть тут кто-нибудь, кто мог его приютить? Может, он ранен и где-нибудь отлеживается? Мы должны рассмотреть все возможности.

— С какой стати? — Догоника явно считала, что она ничего никому не должна.

— Я хотела сказать — я должна.

Догоника смягчилась и соизволила еще на минутку оторваться от еды и направить усилия своего могучего мозга на решение проблемы.

— Я вижу две возможности, — сказала она наконец. — Во-первых, есть тут одна ежиха по имени Джитти, с которой он очень дружен. Я тебе расскажу, где ее можно найти. Во-вторых, когда он еще только убежал от борзых, он жил вместе с кроликами, в их подземельях. Это было в лесу на большой земле. Когда он вырыл у нас норку, мы решили, что он подцепил эту привычку у кроликов. Не знаю точно, где они живут — где-то недалеко от перешейка. Думаю, ты их найдешь без труда. Теперь слушай, где живет ежиха. Только ты с ней поосторожнее, характер у нее скверный.

Торопыжка молча выслушала объяснения, вежливо поблагодарила и ушла с поля, думая, что все Лунные и Морские зайчихи похожи друг на друга. Во всяком случае, те две, которых она знает, одинаково эгоистичны, бестактны и самодовольны. Может быть, таков неизбежный результат занятий политикой и до того, как они взвалили на себя бремя власти, обе были вполне приличными зайчихами? А может быть, наоборот — только обладая определенным набором качеств, можно стремиться к высоким постам? Но природа власти не слишком интересовала Торопыжку, и скоро она выбросила эти мысли из головы.

Следуя указаниям Догоники, она скоро нашла ежихину нору, но самой Джитти там не было. Над пустым гнездом нависало большое дерево, и его ветви угрожающе скрипели. Обнюхав хорошенько гнездо, Торопыжка пришла к выводу, что оно давно пустует. Ежиха, видимо, его покинула.

— Что же, — сказала себе Торопыжка, — надо искать кроликов.

Она снова миновала церковь, прошла по перешейку и стала искать лес. В темноте ей попалась зайчиха из чужой колонии.

— Где-то тут должна быть кроличья нора, — сказала Торопыжка. — Не знаешь, где она?

Зайчиха остановилась, жуя капусту.

— Кроличья? А ты что, крольчиха разве? Что-то непохожа! Вернее, похожа, но не очень.

— Я не крольчиха! Я голубая горная зайчиха. Я ищу своего друга. Его зовут Кувырок, он одно время жил тут с кроликами.

— Ах, Кувырок! Он же, говорят, умер.

— Может, и так. Но я хочу узнать точно.

— Я слышала, они с Убоищем прикончили друг друга в сражении.

Торопыжка не собиралась снова обсуждать эту тему. Она повторила свой вопрос.

— Через два поля отсюда к северу будет лесок. Там есть кроличья нора. Предводителя зовут Эрб. Говорят, Кувырок и вправду одно время жил с ними — я считаю, ему это чести не делает. У этих человечьих выкормышей хорошему не научишься! Лично я к их норе и не подойду! Им разве можно доверять? А уж вруны-то! Я бы не советовала к ним ходить, как бы тебе это не повредило. Я-то, понятно, у них в норе сроду не бывала, но говорят, у них такое творится! Они там черной магией занимаются — собственных детенышей приносят в жертву, я слышала. Никчемные лодыри, все до одного! Так говорила моя мамочка — мне что же, родной матери не верить? И воры они, даже друг у друга воруют. Да их и за животных-то нельзя считать, низшая форма жизни, больше ничего. Разве люди что путное создадут?

Торопыжка давно ушла, а зайчиха все продолжала трещать — жуткие создания кролики, от них надо держаться подальше, она слышала, что…

Торопыжка добралась до леса. Ветер выл и свистел, вершины деревьев ударялись друг о друга, словно сражаясь. Здесь было очень темно, пахло лисами, барсуками, плесенью, гниющими листьями, грибами. Было страшно — Торопыжке понадобилась вся сила воли, чтобы не выскочить назад в поле. Пришлось напомнить себе, что она привыкла жить среди скал и камней. Что если представить себе, подумала она, что деревья — это большие, высокие камни? Может быть, тогда сердце перестанет так стучать?

Она пробиралась в густой чаще, нюхая воздух: не пахнет ли кроликами? Скоро она набрела на кроличью тропу со свежим пометом, а по ней дошла до входа в нору. Торопыжка уже собиралась войти туда, как вдруг большая тень отделилась от ближайшего куста и метнулась к другому отверстию в земле. Барсучий запах ударил Торопыжке в ноздри. Она остановилась, ожидая, пока зверь пройдет. Торопыжка не очень боялась — знала, что всегда обгонит барсука, но не собиралась лезть в нору, пока рядом ходит хищник. Она неподвижно стояла под дубом, зная, что запах кроликов так силен, что барсук ее не учует. Зверь что-то бормотал себе под нос на странном древнем языке — барсуки, упрямые, консервативные существа, не желали менять его ни на какие новые наречия.

Она ждала, а барсук все ворчал, к чему-то принюхивался и морщил свой резиновый нос. И тут Торопыжка поняла, что он собирается влезть в другой вход той самой норы, у которой она стоит. Она отпрянула и притаилась за кустом. Большой зверь полез внутрь. Перед ней явно было барсучье логово. Судя по запаху, внутри были и другие барсуки. Что же это все значит? Она постаралась припомнить, что рассказывал Кувырок о жизни с кроликами. Упоминал ли он барсуков? Не говорил ли, что они жили рядом или нападали на нору? Она посмотрела на отверстие в земле, куда влез барсук, — для кролика оно было слишком широко.

Барсучье логово? Но тогда почему так сильно пахнет кроликами? Торопыжка не знала, на что решиться. Конечно, идти в нору нельзя — там, скорее всего, полно барсуков, а эти звери не погнушаются сцапать зайчиху, которая сама лезет в лапы.

Торопыжка стояла в нерешительности и тут увидела кролика — он вприпрыжку выбежал из зарослей и скользнул в одно из отверстий, ведущих в барсучье логово — или это все-таки кроличья нора? Может быть, барсук полез туда, чтобы убить кроликов? Может быть, их надо предупредить?

— А что это ты тут делаешь? — раздался чей-то голос у нее за спиной.

Торопыжка вздрогнула и быстро повернулась. На нее с подозрением глядела крупная крольчиха.

— Шпионишь? — спросила крольчиха.

— Нет, нет! — воскликнула Торопыжка. — Я не шпионю. Я ищу нору, где предводитель Эрб. Я туда попала?

— А зачем ты засела в кустах?

— Я не засела! Я просто спряталась. Только что в нору залез громадный барсук. Надо предупредить клан… колонию… семью!

— Барсук? Барсуки живут с нами в одной норе. Зато к нам сюда не лезут лисы и горностаи! А, я теперь понимаю, что ты подумала. Нет, нас барсуки не трогают. Они могут схватить кролика из чужой норы, но не из той, где живут сами.

— И как вы только можете жить рядом с врагом?

— Слушай, — сказала крольчиха нетерпеливо, — не жили бы они с нами, жили бы где-нибудь еще. Какая разница?

Торопыжка не нашла, что на это ответить.

— А зачем ты к нам явилась? — спросила крольчиха.

— Ах, да! Меня зовут Торопыжка, я голубая зайчиха родом с северных гор. Говорят, с вами одно время жил мой друг Кувырок.

Крольчиха мгновенно отбросила подозрительность и стала очень дружелюбной:

— Входи, входи скорее, не стой на ветру! Ну и ночка выдалась! Надо ходить осторожно, в любую минуту может обломиться какая-нибудь ветка и дать по голове. Меня зовут Фрамбуаза. Я очень хорошо знала Кувырка. Мы дружили — как говорится, не разлей водой. Пошли, пошли, такой ветер!..

Фрамбуаза первая вошла в нору. Недолго поколебавшись — у нее все еще стоял перед глазами громадный барсук, — Торопыжка полезла за ней.

— Как это понимать — не разлей водой? — спросила она. Они спустились глубоко, Торопыжке казалось, что она в ловушке. Душно пахнущая земля навалилась на грудь, каждый вдох давался с трудом. — Вы были больше, чем друзья?

Она шла по узкому проходу следом за Фрамбуазой, так что хвостик крольчихи маячил у нее перед самыми глазами. Хвостик дернулся, и до нее донесся сдавленный голос крольчихи:

— Не понимаю, о чем ты. Мы с Кувырком много беседовали. Он разговаривал со мной чаще, чем с остальными кроликами. Ты про это спрашивала? Он мне нравился, потому что не был предубежден против нас. Понимаешь? Он ко всему подходил с открытой душой.

— Вот как!

Торопыжка боролась с ужасным ощущением, что туннель все сужается и сужается и в любой момент она может застрять. Интересно, если она и впрямь застрянет, кролики сразу вытащат ее наружу? Или замешкаются, и она задохнется? Земля заглатывала ее, как пасть какого-то громадного зверя. Ей казалось, что громадный язык лижет ей спину. Стены прохода были гладкие, вытертые телами многочисленных кроликов, но Торопыжка не привыкла, чтобы что-то прикасалось к ее шкурке, стены казались ей грубыми, шершавыми. Она не знала, долго ли сможет сдерживать страх.

— Далеко еще? — с трудом проговорила она, глотая воздух.

Не успела она это сказать, как туннель расширился, перешел в галерею. Торопыжка вздохнула свободнее, страх немного отпустил. Она подумала, что назад идти будет легче — она хоть будет знать, что двигается к свежему воздуху. Было совсем темно, но оказалось, что она представляет себе окружающее с помощью других чувств — примерно как в горах в безлунные ночи.

Воздух здесь был спертый, сильно пахло землей. Над головой, как большая серая змея, тянулся толстый корень, из земляных стен выдавались округлые глыбы кварца с прослойками мела. Можно было подумать, что их нарочно воткнули в землю для красоты. Но они были слишком велики, кролики не смогли бы ими ворочать, они просто лежали в земле с незапамятных времен и обнажились, когда копали нору.

Жуткое очарование подземного мира охватило Торопыжку. Здесь все дышало древними воспоминаниями, которые, словно запахи, пробуждали в мозгу какие-то туманные образы, сцены таинственной родовой памяти, мелькающие за гранью узнавания. Эти образы, подобные мгновенным снам, которые невозможно вспомнить при пробуждении, обступили Торопыжку, и она подумала, что, возможно, и зайцы когда-то глубоко зарывались в землю, спасаясь от свирепых доисторических чудовищ. Она чуяла запах погребенных в земле железных и медных предметов и старых костей. Прямо над ее головой в земной толще проходила проложенная невесть когда гать — березовые ветви сгнили и почернели. В земле покоились громадные тяжелые камни, похожие на валуны горной страны. Многое скрывалось в земле.

Торопыжка находилась в брюхе исполинского зверя.

Задумавшись, Торопыжка не сразу услышала, что Фрамбуаза обращается к ней:

— Так значит, вы с Кувырком друзья? И родом из одних мест? И ты проделала такой долгий путь, чтобы найти его?

Торопыжка рассказала Фрамбуазе все — как их поймали и привезли сюда, чтобы устроить травлю, как ей удалось убежать, как она прибилась к заячьей колонии на краю болота.

— Ах, эти? Я их знаю! — вставила Фрамбуаза.

— Теперь, — продолжала Торопыжка, — я пытаюсь выяснить, что произошло с Кувырком. Может быть, Убоище прикончило его. А вдруг он только ранен и лежит где-то, ожидая помощи? Я пришла к вам посоветоваться — вдруг вы придумаете что-нибудь.

Из туннеля вышел крупный кролик.

Торопыжка учуяла его еще до того, как он заговорил. Он спросил:

— Кто это здесь? Не узнаю запаха.

Голос у него был властный, но в то же время дружелюбный.

— Эрб, у нас гостья. Старая приятельница Кувырка, тоже родом с гор, про которые он нам все уши прожужжал.

— Привет! — сказал Эрб. — Так ты его ищешь? Я слышал, что он пропал.

— Да, я как раз советовалась с Фрамбуазой. Может быть, вы сообразите, где его искать.

— К сожалению, он сюда не приходил, — ответил Эрб. — Никто из нас не видел его с тех пор, как он ушел из норы, хотя слухи до нас доходили. Новости среди кроликов распространяются быстро, нас тут много. Я хотел бы помочь — мы все очень полюбили Кувырка, — но ничего не могу посоветовать.

Разочарованная Торопыжка поблагодарила кролика.

— На вас была вся надежда. Не знаю, что теперь делать. Наверное, надо смириться с тем, что его нет, и жить дальше.

Фрамбуаза смотрела на нее с сочувствием.

— Вы были парой? — спросила она.

— Нет. Просто друзья — хорошие, любящие друзья. Мы вместе выросли. Он напоминал мне прежнюю жизнь, горы. Мне очень будет недоставать его, хотя за последние месяцы мы виделись всего один раз. Но он был близко, под рукой, я всегда могла к нему прийти, если бы понадобилось.

— Боюсь, что надо признать горькую правду, — согласился Эрб. — Зайцы и кролики погибают каждый день. Что делать? Так уж природа распорядилась. Хищникам ведь тоже надо жить, а они нуждаются в мясе.

— Но мы не обязаны любить их за это! — заметила Фрамбуаза.

— Не обязаны. Но мы можем смириться.

Торопыжка решила уходить. Помочь кролики ничем не могли, а оставаться в душной норе было тяжело. Она удивилась, как Кувырок умудрился не сойти с ума под землей, в этой духоте. А ведь он прожил здесь довольно долго. Она сказала об этом кроликам.

— Да он не здесь жил, — объяснил Эрб. — Это у нас самая глубокая галерея. А его мы поместили рядом с барсуками, поближе к поверхности, туда к нему даже немного света проникало.

— С барсуками? — воскликнула пораженная Торопыжка.

— Вот и он в первый раз поразился. А мы к ним привыкли. Они, правда, жаловались на Кувырка — шумный, дескать, очень. Он, думаю, немножко от нас заразился неугомонностью. Но все-таки они его считали неплохим парнем — для зайца, конечно. А не жаловаться барсуки не могут, такой уж у них нрав.

Торопыжка представила себе, как жил Кувырок бок о бок с барсуками, и у нее мурашки поползли по спине. Она поблагодарила Фрамбуазу и Эрба за гостеприимство и полезла вверх. Подниматься было легче, но все же, добравшись до поверхности, она вздохнула с облегчением.

Ветер по-прежнему раскачивал ветви деревьев. Небо на востоке посветлело. Торопыжке пришло в голову, что, возможно, разумнее было бы остаться в лесу, пока не рассветет, но в чаще ей было не по себе, здесь стоял такой непроглядный мрак… К тому же она знала, что Убоище залетает и в чащу. Для безопасности следовало бы укрыться в норе. Но об этом и думать нечего. Под землю она больше не полезет!

Лучше всего выбраться на открытое место, а там притаиться где-нибудь до наступления дня.

На краю леса она увидела знакомого. Это был Водохлеб. Он ждал ее.

Вид у него был, как всегда, неряшливый, но все равно Торопыжка была рада его видеть. Заметив, что она на него смотрит, Водохлеб неловко переступил с лапы на лапу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Торопыжка.

— Тебя жду. Увидел на перешейке и пошел следом.

— Для чего это?

Водохлеб пожал плечами:

— Думал, может, помощь нужна.

— Я сама могу о себе позаботиться!

— Знаю. Но вдвоем-то легче, правда? И потом, мне надо кое-что тебе сказать. Когда начнутся танцы на снегу, я буду за тебя драться. Я так решил. — Он воинственно выпятил челюсть. — Ну, что ты на это скажешь?

— Прямо не знаю, что и сказать… По-моему, зря ты это затеял, Водохлеб. Ты же знаешь, что я обещала Чемпиону…

— Знаю. Но все равно я хочу с ним драться, если ты не возражаешь.

Она задумалась:

— Я не могу взять обратно свое обещание. Раз уж я решила, пусть так и будет. Было бы нехорошо с моей стороны поощрять тебя, ты это и сам понимаешь.

— Нет, не понимаю! — резко ответил он. — Ты слишком все усложняешь. Обещания даются, чтобы их нарушать, — особенно когда имеешь дело с таким голубчиком, как Чемпион. Он-то бросит тебя не задумываясь, если найдет нужным.

Торопыжка пожала плечами:

— Не знаю, с чего ты это взял. По-моему, ты к нему несправедлив. Он, правда, слишком озабочен тем, что о нем подумают, но нельзя же это ставить ему в вину. Такая уж у вас колония — ничего никому не прощают. Я Чемпиона понимаю. По-моему, он в глубине души очень добрый.

— Ну, не обижайся, я на это только фыркнуть могу. Не забывай, что я его знаю дольше, чем ты.

— Вы же соперники! Естественно, что ты в нем только плохое видишь.

— Ладно, может, хватит о нем? Нашли тоже тему для разговора. Ты теперь знаешь, чего я хочу. Если ты не особенно против, я попытаюсь. Может, конечно, и проиграю, скорее всего даже, но упустить такой случай не могу. А то буду жалеть до конца жизни. Другие зайчихи мне не нужны, мне с ними скучно. Какие-то они… никакие.

— И к ним ты несправедлив.

— Знаешь, что мне в тебе не нравится? Ты обо всех хорошо думаешь. Интересно, если Убоище стащит у тебя зайчонка, ты и для него найдешь доброе слово?

Вспомнив об Убоище, Торопыжка взглянула на тускло-серое небо.

— Давай-ка поторапливаться, — предложила она.

Зайцы побежали к канаве. Какое-то время они могли бежать под ее прикрытием, потом шел открытый участок, а через два поля стояла покосившаяся каменная стена сухой кладки. Там можно притаиться, пока солнце не поднимется. Углубления в стене, там, где выпали камни, были хорошим, надежным укрытием.

Водохлеб и Торопыжка поскакали по склону канавы. Здесь проходила тропа горностаев, так что была опасность, спасаясь от Убоища, напороться на другого хищника. Торопыжка прикинула — они находились на самой границе охотничьего участка Убоища. Но полагаться на это нельзя — чудище вполне могло отклониться от обычного маршрута, оно было существом непредсказуемым.

Канава вывела их на луг, поросший короткой травой, где совсем недавно паслись коровы. Зайцы бросились через луг изо всех сил, торопясь к каменной стене. Добежав до нее, они могли считать, что опасность миновала.

Водохлеб отставал от Торопыжки прыжка на три. Вдруг она увидела на земле тень, быстро набегающую с востока. Зайчихе не надо было поднимать голову, чтобы понять: тень принадлежит громадной птице — удивительной птице с огромным туловищем, веерообразным хвостом и относительно небольшим размахом крыльев. Убоище было крупнее и сильнее золотого орла, а его полет отличался большей маневренностью. Зайцы попали в отчаянное положение. В первую очередь опасность грозила отставшему Водохлебу.

Речь шла о спасении жизни, а помочь парню она ничем не могла, и Торопыжка устремилась вперед. Адреналин, выброшенный в кровь, придал ей сил, и она мчалась быстро как никогда. Водохлеб остался где-то позади, на открытом месте, а она почти добежала до стены. Мимолетно пожалев о бедном парне, она уже ныряла в укрытие…

И тут на нее обрушился удар.

У нее пресеклось дыхание. Железные когти сорвали ее с торфа и взметнули в небо — только ветер засвистел в ушах. В одно мгновение земля превратилась в лоскутное одеяло, провалилась далеко вниз — словно Торопыжка оказалась на вершине высочайшей горы, там, на севере. Ее тело, парализованное ужасом, окаменело. Ветер пел над плоской землей. Торопыжка видела океан и путаницу стремящихся к нему речных рукавов и протоков, поля и изгороди. Когти чудовища вонзились ей в бока, причиняя нестерпимую боль, но ужас, переполняющий сердце и голову, был мучительнее всякой боли.

Преодолевая судорогу страха, она попыталась бороться, вырываться, надеясь, что чудище выронит ее и она умрет легкой смертью. Но могучие когти держали крепко — только какая-нибудь из человеческих машин могла бы ослабить их хватку.

Это было выше заячьих сил.

Бубба был доволен собой. Заяц, который причинил ему столько неприятностей, наконец попался в когти. Он, оказывается, перебрался с острова на большую землю, чтобы и болотных зайцев обучить спасаться от него, Буббы, роя норы в земле. Но теперь волшебный заяц был в его власти. Теперь-то он с ним посчитается. Заяц был непростой, и значит, смерть его ждет тоже непростая. Только тех, кто угодил Буббе, он в виде милости сразу разрывал на части и съедал. А эта тварь умудрилась рассердить его по-настоящему. Надо было еще придумать для нее смерть помучительнее.

Бубба влетел в помещение своей круглой башни и бросил добычу на пол. Парализованный ужасом заяц лежал без движения на пыльном и грязном полу среди костей. Костей было уже порядочно, хотя, конечно, до того количества, что пришлось оставить в квадратной башне, было далеко. Валяющаяся на полу тварь таращилась на кости неподвижными глазами, словно ждала от них спасения. Спасения не будет. Для тех, кто попался Буббе в когти, надежды нет.

— Башня, что мне сделать с этим странным зайцем?

— Отдай его мне, Бубба. У тебя хватает еды. Позволь мне замучить его до смерти.

— Ты хочешь замучить его голодом?

— Да. Оставь его здесь, в моем каменном брюхе. Он не убежит. Для тех, кто не умеет летать, есть только дверь — но тогда он упадет с такой высоты, что сломает шею. Он будет метаться и искать выход, которого нет.

Бубба тщательно обдумал этот совет. Единственный выход располагался на середине высоты башни, а вся она была раз в шесть-семь выше человеческого роста. Уйти через отверстие в потолке заяц не мог — летать он не умел. Зайцы боятся высоты. Бубба знал это точно — все они визжали, когда он поднимал их в небо, и зубы их стучали от страха.

Бубба напомнил себе, что раньше считал этого зайца волшебным. Действительно, зверек умудрился вскарабкаться по ступенькам на вершину той, квадратной, башни, но это было не так уж трудно. А здесь никаких ступенек нет. Будь заяц действительно могучим колдуном, он бы исчез или убил Буббу, не дожидаясь, пока попадет к нему в когти.

Бубба пришел к выводу, что заяц не умеет творить чудеса, а просто обладает даром предвидения. Он мог изобретать для других зайцев приемы защиты, мог заметить Буббу в небе, но на волшебные чары не способен и сейчас вызволить себя из беды не может. Приятное открытие!

Заяц пошевелился в пыли. Бубба клюнул его в спину — несильно, чтобы не покалечить. Заяц снова застыл в ужасе.

Эта тварь, наверное, ждет, что ее сейчас съедят. Не дождется!

Бубба подлетел к отверстию в потолке и, стоя на разломе стены, посмотрел вниз. Заяц корчился на полу, пытаясь заползти в тень. Очень хорошо! Пусть ползает. Пусть ищет выход. Выхода нет.

Бубба расправил крылья и поплыл в воздушном потоке. Оглядевшись, он не заметил в окрестностях башни ничего интересного. Зато вдали виднелась большая птичья стая. С севера летели гуси. Недурно! Млекопитающие вкуснее, но и птицы чего-то стоят. Бубба не решился схватить гуся на лету, он не привык так охотиться. Когда они сядут — другое дело.

Он кружил в небе и смотрел, как гусиная стая ищет место для приземления. Гуси явно устали после долгого пути. Бубба знал, что птицы зимой перелетают туда, где потеплее, — очень глупый, по его мнению, обычай. Чем плох холод? Очень уж они нежные, эти птицы. Он, Бубба, родился в жарком климате — у него сохранились смутные воспоминания еще из тех времен, когда он сидел в яйце, о горячем, влажном, застоявшемся воздухе. Он родился в земле, где все живые твари днем еле двигаются, обессиленные духотой под зеленым пологом леса.

Но здесь Бубба привык к зимнему холоду и презирал неженок, которые, спасаясь от снега и льда, улетают на юг.

Гуси приземлились. Они вытягивали шеи и шлепали по влажной земле эстуария своими безобразными перепончатыми лапами. Бубба выбрал большого, жирного, явно обессиленного долгим перелетом через море гуся. Гусь не ждал с неба опасности, поскольку до сих пор не встречался с летающими хищниками, опасными для такой крупной птицы.

Бубба тяжело упал ему на спину. Гусь недолго бился и гоготал — Бубба утихомирил его в несколько мгновений. Стая с криком разлетелась, отчаянно хлопая усталыми крыльями. Снявшись с земли, они снова сбились в треугольник и полетели искать для отдыха другое место, где не будет ужасных неведомых убийц, нападающих ниоткуда.

Было уже совсем светло, но Бубба решил съесть добычу на месте. Гусь оказался слишком тяжелым, чтобы тащить его на башню. Поесть можно и здесь, а на башню отнести остатки.

Бубба яростно рвал мясо, разбрасывал перья, ошметки, брызгал кровью. Люди и животные решат, что гуся сгубила лиса.

Утолив голод, Бубба схватил в когти бесформенный ком мяса и снова взмыл в воздух. Он направился к башне. Долетев, швырнул в отверстие остатки гуся, а сам сел на стену и заглянул внутрь.

На мгновение у него сжалось сердце — ему показалось, что заяц все-таки умудрился убежать. Но нет, вот он, тесно прижался к стене, старается слиться с тенью. Бубба полюбовался пленником, потом прыгнул в комнату, царапая твердыми когтями кирпичи, немного поиграл с тем, что осталось от гуся, отдирая узкие полоски мяса и медленно их заглатывая.

Заяц смотрел на него из темного угла.

Бубба делал вид, что не обращает внимания на узника, а сам упивался его страданиями. Приятно было сознавать, что заяц в ужасе и этот ужас будет усиливаться в ожидании мучительной голодной смерти.

Мало-помалу Бубба заснул.

Историю заячьего племени нельзя назвать захватывающе интересной. Зайцы всегда были травоядным народом. Хищники каждый день убивали и пожирали их, но сами зайцы не убивали никого. В их прошлом не было славных сражений, им не случалось никого завоевывать, среди их предков не было могучих воинов. Один только великий Громоног, скорее бог, чем простой заяц, заслужил непреходящую славу. Зайцы могут похвастаться только своими лапами: единственная их доблесть — быстрота бега. Да, зайцы быстро бегают и гордятся этим. Но скорость служит им только для защиты и бегства, никогда для нападения.

Призрачные зайцы, духи тех, кого люди обожествляли около двух тысяч зим тому назад, — не единственные духи, которых почитают зайцы. Они просто самые близкие, но зайцы знают и древних призраков, истаявших почти в ничто, — созданий, которым поклонялись первые двуногие, только-только вышедшие из пещер. Эти сгустки полумрака являются в самых удаленных уголках земли и никак не участвуют в жизни современных зайцев, потому что их время давно прошло. Они стали клочьями тумана — памятью былых миров, далекой эпохи, они не имеют отношения к сегодняшнему дню. На стенах древних пещер встречаются их изображения, нанесенные углем и охрой, но эти рисунки относятся скорее к истории человека, чем к истории зайцев.

Призрачный заяц, который охранял Торопыжку, был жизнеспособным духом. Он явился ей во сне, чтобы в тяжкий для своей подопечной час придать ей мужества. Призрачный заяц знал легенды и были заячьей истории, уходящие в глубь тысячелетий вплоть до пятидесяти тысяч зим, но обожествлен был только во времена Боадики, королевы исенов[5].

Торопыжке приснилось, что кто-то говорит ей: «Не надо жалеть себя. Ты всего-навсего попалась в плен, но тот, кто захватил тебя, — вот он-то по-настоящему жалок, несчастен и напуган». Голос объяснил: заточение возвышает ее и унижает тюремщика. Даже если ей суждено здесь погибнуть, бояться не надо — она просто уйдет в Другой мир, а там страху нет места.

«Знай, что со времен Громонога, известного людям под именем Протозайца, или Палеолагуса, бесчисленные зайцы приходили в этот мир и покидали его, и меньше их не стало — наоборот, они покрывают всю землю, живут на всех широтах, от холодного севера до самого жаркого юга, и не покоряются человеку. Зайцы — гордые создания, дикие и вольные, и никому не под силу их приручить, разве что другому зайцу в брачный сезон.

Но их гордость — не надменность, рожденная силой. Это скромная гордость — самоуважение существ, не желающих сдаться человеку и стать его игрушкой. Единственные создания, на которых у зайцев не хватает доброты, — кролики, о которых невежды, полные предрассудков, сочиняют оскорбительные легенды. Эта несправедливость сильно удручает дух Громонога, что скользит по холмам и долинам, словно неяркий солнечный луч в зимний день. Ведь Громоног — одновременно и заяц, и кролик, прародитель и покровитель всех видов зайцеобразных».

Эти слова несли страдающей зайчихе утешение. Она ослабла от голода и погрузилась в полусон-полуобморок. Свет резал ей глаза, и она лежала в темном углу у стены, подальше от столба света, идущего от дыры в потолке. Там, у потолка, сидело горбоносое чудовище и внимательно следило за нею яркими безумными глазами, наслаждаясь зрелищем ее страданий.

Торопыжка понимала: смерть близка. Ей не хотелось доставлять удовольствие свирепой птице, постепенно угасая у нее на глазах, — лучше разбиться о камни у подножия башни. Она решила не откладывать и выброситься в дверь сегодня же вечером, когда Убоище улетит на охоту.

— Не бойся, — сказал призрачный заяц. — Я не могу спасти тебя, но умереть помогу. Ты не окажешься одна на темном переходе в Другой мир. На каждом шагу тебе будут встречаться такие же, как я, зайцы. Они укажут тебе путь, и ты не оступишься, не упадешь в пропасти туманной страны, разделяющей мир живых и мир мертвых.

Помни о тех, кто проделал этот путь до тебя, сохраняй спокойствие и рассудительность, и путь не покажется тебе тяжелым. Думай о Громоноге — он первый прошел по этому пути, и никто не мог показать ему дорогу. Будь осторожна на страшных темных дорогах нижнего мира — с бездонными провалами, мосты через которые охраняют ужасные, свирепые существа, безымянные и бесформенные.

Эти существа бесплотны, но опасны. Они не разорвут тебя на куски — тела у тебя уже не будет, — зато могут лишить рассудка. Громоног не знал, что они всего лишь невещественные фантомы, но храбро пробежал через клубящуюся тьму, и призраки разлетелись, как туман.

У тебя же будут дружественные проводники, их совет утешит тебя и сохранит твой рассудок.

А хочешь знать, что ты увидишь в Другом мире? Бескрайние луга и зеленые горы — совершенство, и великолепие, и миллионы заячьих духов, резвящихся в лучах вечной зари. Ты увидишь веселых беззубых лис и добрых орлов без когтей. Да-да, они тоже окажутся там, в этом месте, имеющем много имен! Даже люди там будут. Ты встретишь там человека, безоружного, без одежды, без кирпича и цемента, без железных машин. Обнаженные люди будут гулять по заячьим полям, и ты научишься у них новой любви и новой мудрости.

Попав туда, ты поймешь сущность и смысл заячьей истории. Ты узнаешь, что некогда зайцы были громадными и топтали землю могучими задними лапами. Но их было легко заметить, таких больших, и зубастые чудовища чуть не истребили их.

И вот зайцы, не будучи свирепыми хищниками, не имея в своем распоряжении оружия, вынуждены были искать другие средства защиты. И они нашли их — обратившись к волшебству. Они стали изучать звезды, луну и солнце, землю и воду, они научились искусству и науке волхвования. Они стали волшебными зайцами, очаровали людей, и те сделали Громонога и его потомство своими тотемами. Древние люди почитали зайцев, носили заячьи маски, вырезали из дерева символические заячьи фигурки.

Первое, что сделали зайцы с помощью волшебства, — изменили свои размеры, уменьшились, приобрели идеальный рост и длину. Теперь они могли укрываться от хищников в полях, среди камней — или просто замирать на открытом месте и становиться незаметными. Они научились скрываться, мгновенно притворяясь земляной кочкой на лугу или веткой дерева. У них был благородный облик — длинные уши, сильные задние лапы.

Нашлись, конечно, как всегда бывает, и маловеры — им недостало силы духа пройти через волшебное превращение. С ними волшебство сыграло злую шутку. Из-за своего неверия они, вместо того чтобы изменить размер, окаменели, превратились в гранитные глыбы, которые люди принимали за обычные камни, напоминающие животных.

За прошедшие тысячелетия большинство этих каменных изваяний погрузилось в землю, и только их уши торчат на поверхности. Те, кому случалось бродить по болотам, горам или пустыням, нередко натыкались на выветрившиеся заячьи уши, выступающие из земли каменными монолитами, — иногда только одно ухо, если второе успело рассыпаться в песок, иногда несколько, если превращение застало нескольких зайцев, собравшихся в одном месте.

О, волшебные зайцы, скачущие по бескрайним просторам времен, слишком многочисленны, чтобы их пересчитать, слишком удивительны, чтобы описать, и их наследие принадлежит тебе, Торопыжка, все это твое — легенды и мифы, тайны и чудеса. Сейчас ты в плену, в логове убийцы, но ты убежишь туда, где он тебя не догонит, он останется в другом конце темного туннеля, а ты будешь смеяться над ним, и звуки твоего смеха будут отдаваться у него в голове и сводить его с ума, пока он не поймет, что ты победила.

Просыпаясь от этих снов и опять осознавая мучительный голод, Торопыжка мало что помнила — только главное: чувство мира, покоя и безопасности.

Руки, которые ухватили Кувырка на винтовой лестнице, принадлежали работнику одной из ферм. Это были сильные, крепкие, мозолистые руки, обветренные и покрытые шрамами и следами хорьковых укусов. Эти руки умело управлялись с кожаной сбруей, инструментами, машинами, не раз сворачивали шею курам и кроликам. Им приходилось тянуть проволоку, забивать гвозди, валить заборы. Не такие, словом, это были руки, чтобы заяц мог из них вырваться.

Человек вытянул правую руку, в которой держал Кувырка, высвободил левую из рукава куртки, потом перебросил зайца в левую руку, снял куртку — и Кувырок оказался плотно завернутым в противно пахнущую одежду. Он гневно заскрежетал зубами и только свистеть не мог: не хватало воздуха.

Спеленутого Кувырка куда-то понесли — мимо разговаривающих людей, прочь от гулкой церковной музыки. От этого путешествия Кувырку запомнился только запах сушеной травы, которую люди поджигают, чтобы вдыхать ртом дым, застарелый запах пота и многие другие въевшиеся в ткань куртки запахи. Эта куртка видела много зим, но ни разу ее не опустили в воду, чтобы хоть немного отмыть. Во внутреннем кармане шелестели какие-то бумажки, на которых Кувырок и выместил свое раздражение, разодрав их зубами в клочья.

Когда куртку развернули, он оказался в загоне, огороженном деревянной рамой с проволочной сеткой. Фактически это была клетка размером примерно шесть прыжков на три. Пол оказался цементным, так что прорыть ход наружу было невозможно. Кувырок заметался в панике, но вскоре слегка успокоился и понял, что стачивает когти о твердый цемент. Ему хотелось пометаться еще, но тогда от его когтей скоро ничего не останется — если он освободится, нечем будет и норку вырыть. Он решил неподвижно лежать в углу. Только когда кто-нибудь подходил к сетке посмотреть на него или что-то просунуть внутрь, он отскакивал в другой угол.

По двору сновали молодые человечки. Они то и дело совали в клетку капустные кочерыжки, уговаривая зайца поесть. Но Кувырок не брал угощения — отчасти от страха, а отчасти им назло. К тому же кочерыжки пахли человеческими руками, и в любом случае Кувырку было не до еды — он был близок к отчаянию. Если бы он мог откусить себе голову и разом покончить со своими горестями, он, возможно, так бы и сделал. В клетку он попал во второй раз в жизни, и ему это понравилось еще меньше, чем в первый. Очень уж противен цементный пол, и на этот раз у него не было товарищей, чье общество могло бы хоть немного скрасить неволю.

Немало времени прошло, пока он чуть успокоился, собрался с силами и к нему вернулась способность к наблюдению и интерес к тому, что происходило за пределами загона.

Когда человечкам наконец надоело к нему приставать и они ушли играть в другой конец двора, Кувырок смог осмотреться. Цементный прямоугольник, на котором он находился, когда-то, видимо, служил полом сарая, но сейчас был открыт всем стихиям. К нему примыкала задняя стена дома с пристройкой.

Тут же стояла старомодная водокачка. Она проржавела насквозь, изогнутая рукоятка в виде буквы S выглядела так, словно к ней давно никто не прикасался, конец шланга, лежащего на ограждении загона, был забит землей.

Кувырок чувствовал запах воды. Здесь был колодец, и вода в нем оставалась хорошей и чистой. Но им давно не пользовались. Прошел не один десяток лет с тех пор, как люди прикрыли колодец каменной плитой и забросили его, и теперь воду пили только животные, заточенные во мраке глубокой ямы.

В колодце жили жабы. С тех пор как люди перестали опускать в колодец ведро на веревке и установили водокачку — новинку по тем временам, — жабы потеряли возможность выбираться на землю и остались внизу навсегда. До чутких ушей Кувырка долетали их разговоры. Это были таинственные, загадочные беседы отшельников-духовидцев.

Жабы живут долго, а передвигаются мало. Иная жаба так и проводит всю жизнь в углублении под камнем. Ясно, что такое существование порождает причудливые характеры с метафизическим складом ума, создающим экзотические философские системы и эксцентрические теории. Даже если бы Кувырок понимал язык жаб, он вряд ли понял бы мысли, которыми они обменивались в душном мраке своего неподвижного и бессобытийного мира. Что мог знать заяц о музыкальных свойствах еле заметных солнечных отблесков или осязательных отличиях многочисленных разновидностей мрака? Что понимал он в мистической поэзии стоячих вод, в поисках которой тянутся под землей корни отдаленных деревьев? Или в тайной истории камней, которую можно было узнать из шепота растений, окружающих его клетку?

Жабы из заколоченного колодца беседовали с водой, камнем и деревом, ощущали вращение земли и запах окаменевших листьев (эти листья помнили диковинные непроходимые леса под древним солнцем), слышали крики динозавров, раздающиеся из бездонной пропасти времени. Жабы давно достигли просветления, неведомого больше никому на земле, и души их, когда приходил час, отправлялись прямиком на колени к Богу. Вертикальная бездна со скользкими стенами, в которой существовали жабы, была полой сердцевиной вселенной — весь мир вращался вокруг этого цилиндра со спертым воздухом. Колодец был потаенным святилищем космоса, и сосредоточенные души жаб видели во сне вещи, невидимые большинству обитателей земли.

Водокачка возвышалась над черной пропастью колодца, как обелиск. Бесчисленные поколения жаб, возможно, будут сменяться в колодце до конца времен, изобретая сложнейшие системы, наслаждаясь глубочайшими прозрениями, создавая символы и образы, которые, может быть, ошеломили бы великих философов земли — зверей, птиц, рыб и людей, — но которым суждено навек оставаться неизвестными. Не исключено, что жабы давно превзошли все художественные достижения человеческого искусства, что их творчество содержит разгадку жизни и смерти, мира и войны, возможно, им известно, как избавиться от болезней и голода, — но никто, никто никогда этого не узнает, и все разгадки так вовек и останутся погребенными внутри колодца.

Кувырок потряс головой, чтобы не слышать бормотания отшельниц-жаб.

Двор был огорожен символической оградой, наспех собранной из кусков проволочной сетки, колышков, натянутой проволоки, кусков ржавого железа и даже верхушки кухонной плиты. В дальнем углу был небольшой огород, где целый день рылись, ища пропитания, куры. На ночь их, помня о лисах и горностаях, запирали в курятник.

Рядом с курятником стояла конура, принадлежащая лохматой черной дворняжке. Эту собаку, грязную и злобную — она рычала даже на хозяина, хотя и негромко, — никогда не спускали с цепи. Большую часть времени она лежала на земле, угрюмо оглядывая двор, и разражалась лаем, стоило кому-то поблизости пошевелиться. Спокойно она относилась только к курам и самому маленькому из человеческих детенышей. Кувырок был очень рад, что собака далеко от его загона. Она присматривалась издали к зайцу с мрачным интересом. Кувырок вздрагивал, когда ловил ее взгляд — взгляд убийцы.

По всему двору валялись разбросанные игрушки маленьких человечков. К забору был привязан самокат, сделанный из детской коляски, — дети привязали его, как лошадь, чтобы не убежал.

С одного конца двора до другого тянулась, держась на двух столбах, бельевая веревка. Она никогда не пустовала — в доме было семеро ребятишек, которых следовало держать в чистоте. Земля под веревкой всегда была влажная, со следами куриных лап. Дикие птицы тоже иногда пили тут из лужиц, когда в других местах воды было мало.

В небольшом сарайчике возле огорода жили другие пленные животные. Когда дверь сарая оставляли открытой, Кувырок мог их видеть. Хомяк, две песчанки и карликовый кролик сидели в клетках среди садового инструмента, горшков, ящиков и сухих тюльпанных луковиц, которые лежали тут невесть с каких пор. Кишели пауки, сплетая и переплетая паутину. Все углы сарая и большую часть еле видного в темноте потолка покрывали паучьи сети, путаясь и налезая одна на другую. Иной раз, когда какая-нибудь бедная муха запутывалась в прочных шелковых нитях, сигналы шли ко всем восьминогим любителям мушатины, и каждый из них мгновенно выскакивал из засады, но с разочарованием обнаруживал, что добыча принадлежит вовсе не ему, а малознакомому собрату из противоположного угла.

Кувырок видел все это, но докричаться до сарая не мог — у зайцев не слишком громкие голоса, — так что пообщаться ни с кем не удалось, даже с кроликом. Жители сарая выглядели в своих зловонных клетках довольно жалко. Они либо тупо смотрели в пространство, либо играли какой-нибудь человеческой игрушкой — у хомяка было колесо, у песчанок какие-то картонные трубочки.

Такова была обстановка, в которую попал Кувырок, и он возненавидел ее лютой ненавистью, какой не знал раньше. Озлобил его, главным образом, цементный пол. Противно было ощущать под лапами эту твердую гадость, которая жадно впитывала и прочно удерживала запах мочи и помета. И наказать ее было невозможно, она сопротивлялась самым яростным укусам. Оставалось только грызть деревянную раму ограды.

Когда дети привыкли к нему и перестали дразнить, он стал лучше к ним относиться — все же некоторое развлечение, ведь животные, сидящие в клетке, испытывают невыносимую скуку. Кувырок понимал, что если поддастся унынию и впадет в апатию, то станет похож на тех, в сарае, чьи глаза давно покинула надежда. Нет, он сделан из более прочного материала! Мысль о побеге не оставляла Кувырка. Возможно, напоминал он себе, здесь тоже любят зайцев в горшочке. Но кажется, съесть его не собирались. Поймавший его человек почти не уделял ему внимания, а кормили его так, что только-только хватало, — непохоже, чтобы его откармливали.

Может быть, люди снова собираются затеять травлю? Вряд ли. Это развлечение богатых фермеров, у которых нет земли под ногтями. А человек, у которого жил Кувырок, напоминал того, с трактора — он был намного ближе к земле, чем те, кто поймал Кувырка в первый раз.

Кроме детей, которые бегали, скакали, визжали, плакали и хохотали — иногда все сразу, отчего у Кувырка голова шла кругом, — во дворе жили куры. По большей части они ходили по двору и клевали землю. Трудами многих куриных поколений земля во дворе превратилась в бесплодную и голую, как скала, пустыню, по сравнению с которой Сахара показалась бы идеалом изобильного плодородия. Но куры продолжали ее клевать — то ли по привычке, то ли со скуки, то ли из упрямства.

В курином обществе царствовала строгая иерархия. Во главе стоял петушок довольно вредного нрава. Он изводил кур своим полным нежеланием придерживаться какого-нибудь брачного сезона. Он гонялся за ними, пригвождал к земле и делал свое дело независимо от погоды, времени дня или года — что перед равноденствием, что после солнцестояния, ему это было все равно, он знать ничего не знал, кроме своих кипучих страстей. Единственное, что спасало бедных кур от полного истощения, было их количество — при всей неуемности петуха количество знаков внимания, достающихся каждой отдельно взятой курице, лежало почти в терпимых пределах.

Впрочем, некоторым курам все же хотелось большего, и они кокетливо прохаживались перед своим владыкой, тряся грязноватыми рябенькими перьями. Но справедливости в жизни вообще мало, и куриное общество не исключение — те куры, что больше других жаждали петушиной ласки, получали ее всего меньше. Петушок пренебрегал покладистыми дамами, преследуя застенчивых и высокомерных.

Куры не обращали внимания на зайца и даже не поворачивали головы, когда он пытался с ними заговорить. Он для них просто не существовал. Их вообще мало что интересовало, кроме зерен и червей.

Время от времени какую-нибудь курицу хватал хозяин и у всех на виду сворачивал ей шею. Когда Кувырок увидел это в первый раз, он был так потрясен, что целый час потом не переставая дрожал. Его потрясла обыденность убийства. Человек вышел из дому, огляделся, выбрал жертву, подкрался к ничего не подозревающей курице, схватил ее, зажал под мышкой и свернул шею.

Кувырок испуганно оглядывался — не за ним ли очередь.

После того как это повторилось несколько раз, Кувырок понял принцип, по которому отбирались жертвы, и порадовался, что зайцы не несут яиц. На суп шли плохие несушки. Он видел, как иной раз мучились куры, которым не удавалось снести яйцо, как они ни старались. Куры вовсе не так глупы, как принято о них думать. Они умнее многих и чувствуют, когда близится их час. Петушок тоже знал ближайших кандидаток в кастрюлю и не трогал их, считая, видимо, излишним тратить свой жизненный материал на тех, кому жить осталось недолго. А может, это была плохая примета. Остальные куры тоже подвергали обреченных остракизму, так что в их жалкой жизни последние дни были самыми несчастными и жалкими.

Еще два человека уделяли курам внимание: женщина, которая их кормила и собирала яйца, и малый детеныш, едва научившийся ходить. Он расхаживал среди кур, как великан, и все норовил схватить какую-нибудь за хвост. Его приводило в восторг, что куры разбегаются перед ним.

Это бесстрашное маленькое существо часто совало палец в клетку Кувырка, невнятно что-то лепеча. Оно садилось на собаку верхом, таскало ее за хвост и уши, и дикий гордый пес безропотно все терпел. Но для хозяина, держащего собаку на цепи круглые сутки, ее сердце окаменело бесповоротно.

Шли дни, а Кувырку никак не удавалось убежать. Прошел месяц, и наконец на землю навалилась зима. Она завладела полями и не прекращала попыток проникнуть в человеческие жилища, а люди оборонялись как могли. Утвердившись на земле бесповоротно, зима стерла всякую память о лете, весне и осени, затоптала в землю все, что осталось от теплых месяцев, — поглубже, с глаз долой, словно никогда не цвели деревья, не пели птицы, не летали бабочки, словно всегда над землей угрожающе нависало свинцовое небо.

От пышного великолепия изгородей осталось только переплетение гибких черных ветвей. Оголенные деревья стояли печально, как виселицы, нескромно выставив напоказ старые птичьи гнезда. Грустно было смотреть на обнаженную землю.

С приходом зимы Кувырок неожиданно для себя стал объектом пристального внимания всех обитателей дома. Даже человек, который поймал его и посадил в загон, не раз подходил и рассматривал его, удивленно покачивая головой. Кувырка немало озадачило поведение людей. Они толпились у клетки, издавая бессмысленный лай и ворчание, обычный знак человеческого возбуждения, и указывали на него пальцами. Дети приводили своих приятелей, чтобы те тоже поглядели на зайца. Все таращились на него с непонятным удивлением.

Наконец людям надоело удивляться, и мало-помалу все вернулось в норму. Никто больше не обращал на зайца внимания. Только женщина не забывала вовремя кормить его и ставить воду, да дети по-прежнему совали в клетку свои пальцы, а также морковку и капустные кочерыжки, но к этому он уже привык.

Как и большинство животных на ферме, Кувырок совсем не дичился самого маленького. Сердечко этого детеныша было переполнено радостью жизни и неугомонным любопытством. Он желал все попробовать на вкус, потрогать, погладить, схватить зайца за уши и посмотреть, что будет. Он обязательно должен был гоняться за всеми, кто соглашался от него убегать. Жизнь била ключом в этом юном существе, а зла в нем не было ни капли.

После первых заморозков человек поставил в загон деревянный ящик с отверстием в стенке и положил в него сена. Кувырок понял: люди боятся, что он замерзнет на голом цементном полу. Иногда он действительно залезал в ящик, но на солому не ложился — он же не хомяк какой-нибудь, не морская свинка. Он дикий горный заяц!

Однажды вечером выпал легкий, пушистый снежок, уютно укутав землю.

Собака по большей части сидела в будке. По ночам до Кувырка доносился ее хриплый лай. Иногда к курятнику прокрадывались лисы, но собака тут же осыпала их отборными ругательствами, и лисы поспешно убирались прочь. Кувырок не понимал, что заставляет собаку сторожить на совесть — ведь хозяева обращались с ней плохо, не пускали побегать, не брали на прогулки, а вслед за хозяевами и весь двор ни в грош ее не ставил. Хуже и презрительнее всех обращались с ней куры, зная, что она не посмеет их тронуть, иначе будет жестоко наказана или даже поплатится жизнью — для хозяев куры явно были дороже собаки.

Почему же это угрюмое, озлобленное существо, проводящее всю жизнь на цепи, презираемое домашними животными и не любимое людьми, выполняет свой долг и защищает кур? Эту тайну Кувырок так и не разгадал.

После снегопада налетел яростный ветер и набросился на землю, стараясь повалить дома и деревья.

Сильно похолодало. Вода, которую ставили Кувырку, быстро покрывалась ледяной коркой. Воробьи приходили к нему в загон попить, протискиваясь сквозь дырку в сетке. Кувырку было не жалко — пусть пьют. Он знал, что на воле птицы умирают сотнями, пытаясь найти хоть немного незамерзшей воды. Женщина выбрасывала во двор крошки, но их подбирали куры, а поставить воды для диких птиц ей не приходило в голову. Белье она теперь сушила где-то в доме — во дворе на веревке оно моментально стало бы жестким, как деревянное.

Однажды холодной ночью Кувырок сидел в своем ящике, дрожа и пытаясь согреться. Вдруг он услышал чье-то дыхание и шаги. Он принюхался, узнал знакомый запах и высунул голову. В лунном свете он увидел совсем рядом собаку. На другом конце двора, у конуры, валялась цепь с порванным ошейником. Падающий снег понемногу прикрывал эти рабские оковы.

Собаке удалось освободиться. Кувырок испугался. Что собирается делать злое животное? Собака посмотрела на него горящими глазами и что-то сказала на своем языке — тихо, чтобы не услышали спящие в доме хозяева. Что-то подсказало Кувырку, что собака не хочет причинить ему вред, что она ему сочувствует. Она еще постояла, глядя на зайца, бросила непрощающий взгляд на дом и скрылась в ночи.

«Я рад за тебя, — подумал Кувырок, — уходи поскорее. Уходи подальше».

Снег валил все сильнее. Собака правильно выбрала время для побега. Снег скроет ее следы, никто не узнает, в каком направлении она скрылась. Кувырок не знал, долго ли она готовилась к побегу. Скорее всего, ошейник истерся давно, и оставалось только хорошенько рвануть. Наверное, собака долго и терпеливо ждала подходящего момента.

Наутро, когда все проснулись, никто не хватился собаки. Люди даже не заметили, что ее нет. Они положили еду в миску, а заглянуть в конуру не догадались. Картошку и ошметки мяса поели куры, и ни одна из них даже не вспомнила про своего охранника.

Высыпали во двор ребятишки и подняли обычный шум. Они играли в снежки, лепили снежную бабу, возили друг друга на санках. Никто из них не подумал подойти к конуре и проведать верного сторожа. Набегавшись, они ушли в дом, усталые и потные, и больше Кувырок их в этот день не видел.

Прошло двое суток — собака за это время могла уйти на край света, — и наконец кто-то додумался заглянуть в будку. Из-под снега откопали цепь и порванный ошейник. Люди много лаяли по этому поводу. Они разошлись в разные стороны и громко вопили, очень, видимо, обиженные на неблагодарность своего раба, убежавшего подальше от хозяйской доброты.

Поиски собаки оказались безуспешными. Кувырок надеялся, что она жива и здорова и либо нашла новый дом, где к ней относятся с любовью и заботой, либо живет на воле.

В одно ясное утро, еще до того, как появилась новая собака, Кувырку снова пришлось испытать смертельный ужас. В рассветном небе он увидел тень и понял, что это Убоище. Кувырок забился в ящик и оттуда смотрел, как летит, высматривая добычу, убийца. Заяц понимал, что внутри загона он в безопасности, но не мог с собой справиться, не мог побороть дрожи.

Целый день он не вылезал из ящика.

Даже здесь, в неволе, убийца преследовал его.

Люди, видно, долго надеялись отыскать и снова водворить на цепь пропавшую собаку. Они далеко не сразу нашли ей замену.

Однажды в лунную ночь Кувырок, как обычно, дремал внутри ящика, спасаясь от холодного ветра, когда до него донесся запах, от которого сердце ушло в пятки. Во двор забрела лиса. Найдя дыру в ненадежном заборе, она темной тенью скользнула во двор и стала медленно красться, прижимаясь к земле и переводя взгляд от загона, где сидел Кувырок, к курятнику.

Куры тоже ее учуяли и заволновались. Курятник огласился испуганным кудахтаньем. В доме все спали, если не считать оживленно снующих мышей. Никто из людей даже не пошевелился.

Лисичка, молоденькая девочка, подошла к загону и посмотрела на зайца невинными янтарными глазами. Ее пасть приоткрылась, и Кувырок заглянул в бездну, усаженную острыми белыми зубами. Он засвистел, на что лисичка прищурила глаза и что-то сказала. Кувырок перестал свистеть и заскрежетал зубами, отчаянно оглядываясь по сторонам в поисках пути к спасению. Деваться было некуда.

Кувырок понимал, что проволочная сетка, ограждающая загон, его не спасет. Зайцу через нее не пробраться, но для лисы эта непрочная преграда с деревянной рамой — сущий пустяк. Хищница легко могла бы оторвать и перевернуть раму.

Лиса смотрела на зайца ярким немигающим взором. Она знала, что внушает ему ужас, с которым не сравнится никакой ночной кошмар.

Но вот она резко отвернулась и направилась к курятнику. Недолго порыскав у его деревянных стен, она быстро нашла гнилую доску, отодрала ее зубами и скользнула внутрь. В курятнике началось столпотворение. Шум был такой, что проснулись все в округе, включая жаб-философов, присоединившихся к общей какофонии.

В воздухе запахло смертью. Одной курице удалось протиснуться в дыру и убежать. Многие уже сложили головы. Кувырок метался в загоне, думая, не настал ли конец света. Даже люди проснулись. В доме послышался шум, зажегся свет. На заснеженную землю упали яркие отблески электрической лампы.

Из курятника выскочила лиса, держа в зубах мертвую курицу. Одновременно распахнулась дверь дома, и на крыльцо вывалился полуодетый хозяин. На краткое мгновение человек и зверь замерли. Потом лиса исчезла, растворившись в темноте.

Грянул выстрел, вспыхнуло пламя. У зайца остановилось сердце и остекленели глаза. Разнесся запах, который ни с чем невозможно спутать, запах прогремевшего выстрела — острый запах пороха. Кувырок изо всех сил прижался к холодному цементу.

После этого было много беготни и суеты. Люди ходили осматривать курятник, пересчитывали мертвых кур, изрыгая в адрес лисы невнятные проклятия. Человек с ружьем ушел в темноту, но вернулся без лисьего трупа.

Наконец все затихло. Люди вернулись в свои постели.

Кувырок понял, что ему повезло — если бы стены курятника оказались попрочнее, лиса выбрала бы его. Попав в курятник, она словно обезумела и передушила множество кур, хотя унести с собой могла только одну. Кувырок знал, что у лисиц есть какой-то дефект психики, из-за которого они превращаются в машины истребления, когда перед ними не одна беспомощная жертва, а несколько. Для кур стены курятника оказались слишком прочными. Лиса убила бы только одну, если бы остальным было куда убежать.

Наутро все увидели кровь на снегу. Кувырок смотрел, как мужчина и женщина угрюмо прибираются во дворе. Среди погибших оказался и петушок, но никто так и не узнал, погиб ли он смертью храбрых, защищая свой гарем, или впал в истерику вместе с курами и умер в тщетных попытках найти выход и убежать.

Человек подошел к загону и долго смотрел на Кувырка тяжелым, угрюмым взглядом. Кувырок задумался: семья потеряла много кур, какое-то время у людей будет плохо с яйцами. Не отправят ли его в горшок?

Но на следующий день на ферму явился гость. Он стал очень внимательно приглядываться к Кувырку — заяц вспомнил, как его все разглядывали в начале зимы. Человека Кувырок узнал — это был тот самый любитель пеших прогулок, что жил в домике рядом с Винследовым лугом, участком Большеглазки. Кувырок впервые увидел вблизи его черную кустистую бороду и темные глаза, но узнал фигуру и запах. Он вспомнил, что выдра Стиганда хорошо отзывалась об этом человеке. А тут и собака появилась и стала рядом с хозяином. Это была Бесс, большая сенбернарша.

К чрезвычайному удивлению Кувырка, собака с ним заговорила.

— Привет, заяц! Ты, кажется, напуган? Не надо бояться. Мой хозяин хочет купить тебя у этого человека.

— Ты говоришь по-заячьи?

— Я знаю много языков. Хозяин часто приносит домой разных зверьков. Я стараюсь у каждого чему-то научиться.

Кувырок обдумал ее слова. Интересно, зачем ее хозяину столько разных животных.

— Он меня съест? — спросил он.

— Да нет, что ты! Наоборот, мы тебя спасаем от этой участи. Тебе повезло, что ты не русак, иначе мой хозяин мог бы не заинтересоваться, но так как ты, очевидно, голубой заяц…

— Я с гор.

— …то ты ему очень интересен. Ему про тебя рассказали, и теперь он хочет взять тебя домой и поизучать.

— А потом, когда изучит, что со мной будет?

— В зоопарк, наверное, пошлет или еще куда-нибудь.

Кувырок недоумевающе моргнул:

— Что еще за зоопарк?

— Это такое место, где держат диких животных. Их там наблюдают. Хозяин пошлет тебя в хороший зоопарк. Он не любит, когда зверей держат в клетках. Если бы ты был русак, он бы тебя вообще выпустил, но ты другое дело. Вряд ли тебе удастся добраться отсюда до твоих гор.

— Но сейчас мой дом здесь, на равнинах. Спроси у выдры Стиганды, она говорила, что вы знакомы.

Бесс поглядела на него своими добрыми глазами:

— А, теперь вспомнила, я слышала про тебя. Ты Кувырок, верно? Не знаю, как бы тебе помочь. Рассказать хозяину про тебя я не могу, ты ведь знаешь, что люди, даже самые умные, не владеют речью, а только издают бессмысленные звуки. Кое-что я могу втолковать ему знаками, но твоя история слишком сложна для этого.

— Пожалуйста, попробуй. Пожалуйста! Не хочу я ни в какой зоопарк! Хочу на волю!

Кувырок слышал о таких местах, как зоопарки, и мысль провести остаток дней в неволе привела его в ужас. Пока он оставался в этом загоне, у него хоть была надежда убежать. Люди рано или поздно допустили бы какой-нибудь промах. В конце концов подгнили бы доски, и Кувырок смог бы прогрызть дыру и вылезти.

Как ни гневался Бубба, что заяц убежал, его утешало одно: заяц был близок к смерти и, конечно, умер по дороге к колонии. Животное, настолько обессилевшее от голода, могло выжить только чудом, а Бубба знал, что чудеса в этом мире встречаются так редко, что практически, можно считать, не существуют. Однако он был в дурном настроении: ведь все случилось не так, как он задумал. Только во сне ему удавалось довести месть до конца — самолично выбросить со скалы жалкий труп, недостойный съедения. Он чувствовал, что лучше всего выразить свое презрение к волшебному зайцу он мог именно так — не съесть его, пренебречь. Он обращался к башне в поисках сочувствия.

— Заяц убежал от меня, Башня.

— Ты этого хотел, Бубба. В твои намерения входило, чтобы это создание убежало от тебя. Из-за этого оно дольше промучилось. Ведь надежда медленно умирала в его сердце, когда оно уползало отсюда, веря, что спасется.

— Да, да, Башня, ты всегда находишь, чем меня утешить.

— Я просто говорю правду из глубины моего каменного сердца, как моя сестра до меня.

Буббе действительно стало легче. Так башня еще раз помогла ему. На камень можно положиться — он всегда поддержит и утешит. Они с камнем были так близки по духу, что почти сливались в единое целое.

На землю пришла зима, жестокая, как когти фантастического зверя, острая, как клюв сказочной птицы. Она опушила инеем болотные травы, убелила их сединой. Животных в окрестности стало мало. Одни залегли на зимовку, другие перебрались в места потеплее.

Стоячие солоноватые протоки замерзли, только стебли камыша торчали изо льда, как длинные черные пальцы. Гусей было много, но и люди приходили охотиться на этих жирных чужеземных птиц. Буббе приходилось остерегаться и прятаться, чтобы его не заметили. Кролики, конечно, как всегда, были под рукой, в полях прыгали зайцы, но добывать их становилось все труднее. И с теми и с другими Буббе приходилось быть терпеливым и ждать, когда они сделают ошибку. Прошли те времена, когда он мог каждый день хватать кого захочет. Они быстро научились укрываться от него.

Бубба ненавидел зиму — ее долгие холодные ночи и тусклые туманные дни. Яростные ветры, рожденные на континенте, дули на равнины с моря. Дни, правда, стояли темные, и Буббе хватало времени для охоты, так что он снова мог летать к заячьей колонии на острове. В сумрачном свете зимнего дня он мог не бояться, что люди его заметят. Они старались быстрее добраться домой, закутывали лица, ходили не оглядываясь и редко поднимали глаза к небу — не то что летом.

И все же Бубба ненавидел зиму, потому что холод проникал ему под перья и он дрожал. В своем гнезде в башне он видел сны. Ему снилось, что он снова маленький птенец и живет в местах, где зимы не бывает, где тянется нескончаемое душное лето. Там, среди густой зелени, ему никогда не было холодно. Но мать привез его сюда, где деревьев мало и земля почти полгода мерзнет под белым покровом.

Бубба летал над ослепительно белой землей. На снежном фоне было легче замечать тех, кто сохранял летнее одеяние. Бубба освоил новый прием, позволяющий добывать зайцев из их коротких туннелей, прикрывающих спину. Бубба садился на землю рядом с норой и свирепо клевал зайца в зад, отчего тот поневоле подавался вперед и высовывал голову и плечи. Тогда Бубба хватал его, уносил и потом пировал — глотал заячьи внутренности, смаковал печень.

Однажды он приземлился возле столба-виселицы в поле и заметил прикрученный проволокой заячий труп. И тут Бубба возликовал — без всякого сомнения, это был труп зайца, которого он морил голодом в башне. Оказывается, мало того, что эта тварь скончалась в муках и отчаянии, — ее истощенное голодом тело унизительно выставили всем напоказ как свидетельство жестокости, с которой Бубба карает врагов. Теперь все знали, что даже волшебный заяц не ушел от его власти.

Бубба летал над речными протоками, смотрел на животных, пробирающихся по льду. Здесь было легко охотиться — у зверей, когда они пытались убежать, скользили ноги. Однажды на мосту Бубба чуть не выхватил из коляски человеческого младенца, но вовремя сдержался. Он понимал, что стоит ему убить кого-нибудь из материнской породы, как его выследят и уничтожат. В этот день он был в дурном настроении — остро почувствовал, что он не такой, как мать, у которого не было ни перьев, ни когтей, ни клюва.

— Башня, кто я такой?

— Ты Бубба.

— Бубба — это моя имя, данное мне матерью, но кто я? Птица, зверь или человек?

— Ты темный повелитель равнин. Ты птица, зверь и человек — в одном. Ты собрал в себе силу разных пород — у тебя есть власть полета, звериная мощь, человеческая жестокость и сила воли. Ты сын матери.

— Но я не похож ни на кого на земле!

— Какое значение имеет внешность? Разве гора заботится о том, как она выглядит? Разве бурный поток спрашивает, что заставляет его яриться? Тебе дарованы когти и клюв, острый разум и холодное сердце. Разве этого недостаточно? Важно то, что ты делаешь, а не то, на кого ты похож.

— Да, важно то, что я делаю. Мне нет равных. Я господин надо всеми, кровавый владыка, небесный убийца. Все дрожат, завидев мою тень. Эти жалкие твари высматривают мою тень на бледной земле и умирают от испуга, когда видят ее. Я — это я.

— Ты — это ты, Бубба.

Но Бубба снова и снова возвращался к вопросу: кто он? Он не унимался, он знал, в чем уязвим, знал свою единственную слабость: он был один. Буббе хотелось иметь историю, как у всех созданий. Он хотел знать своих родителей, свое прошлое, на что-то оглянуться, что-то видеть во сне. Он хотел почитать предков, своих собственных, хотел гордиться ими.

Конечно, у него был мать. Но достаточно ли его одного?

Видимо, нет, потому что вопросы не уходили, продолжали докучать ему, причиняя боль, как острые шипы колючего кустарника, попавшие под перья. Эти вопросы, как паразиты, питались его неуверенностью, его сомнениями, его тоской. Он хотел быть счастливым. Ему отчаянно хотелось обрести цельность, но для этого необходимо было иметь историю, знать, кем он был раньше, до того, как осознал себя в мире.

Башне никогда не надоедало отвечать на его бесконечно повторяющиеся вопросы, на его мольбы о даровании прошлого. Башня никогда не отмахивалась от него. Она, как и ее сестра, колокольня, опекала и охраняла Буббу, заменяла ему родителей, заботилась о нем и защищала не только от врагов, но и от его собственных страхов.

Бубба был благодарен башне и, хотя на привязанность был неспособен, всегда думал о ней с уважением. Они оба были одиноки и не похожи ни на кого в этом тесном мире — и тем похожи друг на друга.

Кувырок покинул двор в тот самый день, когда появилась новая собака. Может быть, хозяин устроил так нарочно, чтобы отвлечь внимание маленького человечка от Кувырка, который стал его любимцем. Человечек поднимал ужасный шум, когда был недоволен. Новое существо всегда интереснее, чем старый любимец, и детеныш, заразившись возбуждением от братьев и сестер, вертелся во дворе вокруг новой собаки, которая от общего внимания к себе чрезвычайно взволновалась и бегала, захлебываясь радостными криками.

Эта новая собака была дворняжкой, как и прежняя, только другого цвета, с грязно-желтой шкурой. Она была очень живая и бойкая, и Кувырок надеялся, что ее не будут держать все время на цепи, как ту, прежнюю. Это сломило бы ее дух. У новой собаки были большие и ласковые карие глаза — возможно, они помогут ей хоть временами избавляться от цепи.

Вспомнив старую собаку, Кувырок подумал, что, наверно, ее дух все же остался несломленным, раз она сумела замыслить и выполнить побег. Где-то она сейчас? Бегает на свободе или живет у добрых людей? Кувырок, конечно, предпочел бы свободу, но ведь он-то не собака. Он знал, что собаки любят крышу над головой и кормящую руку. Они гораздо ближе к людям, чем к диким животным. А живущие на свободе собаки были, правду сказать, странноватыми существами — от одних ушли, а к другим не пришли.

Дети немедленно отправились гулять с новой собакой.

Бородатый человек приехал на велосипеде за Кувырком. Сенбернара он с собой не взял. Клетку прикрутили проволокой к багажнику. Так гораздо лучше, чем ехать в закрытом кузове, чего Кувырок очень боялся. Человек этот явно понимал, что животным взаперти страшно. Велосипед ехал небыстро, и Кувырок смотрел по сторонам, разглядывая местность. Навстречу им скользили деревья, под колесами блестела, как черная река, дорога. Все вокруг двигалось, устремляясь туда, откуда ехал Кувырок, словно бы торопясь на какое-то важное событие, совершающееся за спиной зайца.

Он смотрел на медленно плывущие навстречу поля. Было холодно. Снег сошел, но земля была скована морозом, иней покрывал обледеневшие изгороди. Все окоченело от холода, даже старые листья звенели, когда человек переезжал их велосипедными колесами. День стоял ясный, хрустальный — он казался очень хрупким, словно одно неосторожное прикосновение могло разбить его на миллион сверкающих осколков. Кувырок видел далеко-далеко, с велосипеда он мог смотреть поверх изгородей, и это ему очень нравилось.

В одном месте, неподалеку от дороги, было шумно, сновали люди. На оцепленном участке копошились экскаваторы, тракторы и другие машины, они выкладывали большую цементную площадку размером в несколько полей, воздвигали здания. Одно было выше других — приземистая башня со стеклянным вторым этажом. По краям цементной полосы шли участки подстриженной травы, и Кувырок заметил там нескольких зайцев. Они ели грибы, не обращая внимания на рабочих и машины и совсем их не боясь.

Бородатый человек перестал крутить педали, слез с велосипеда и немного постоял, исподлобья глядя на эту суету. Он, очевидно, не одобрял происходящего, хотя из-за волос, покрывающих его лицо, трудно было понять, сильно ли он сердится.

Потом он снова уселся на сиденье и отправился дальше, оглядываясь и что-то бормоча, пока стройплощадка не скрылась из глаз.

Наконец они подъехали к дому. Заяц разволновался, потому что с багажника ему хорошо был виден Винследов луг. Кувырок знал, что где-то на этой скованной морозом земле живет зайчиха по имени Большеглазка. Почти невыносимо было ощущать, что она совсем рядом и так недоступна. В воздухе мучительно пахло свободой.

Бесс, она же Бетси, выскочила навстречу хозяину, выражая такую радость, словно не видела его несколько зим. Потом она уделила внимание и Кувырку.

— Он приготовил для тебя загон на лужайке за домом. Земля очень твердая, ты не сможешь сделать подкоп и убежать.

— Спасибо, что предупредила, — сухо ответил Кувырок.

— Все будет хорошо. Я не могу помочь тебе убежать — ослушаться хозяина хуже смерти, — но я уверена, он в конце концов тебя выпустит,

— Да, в зоопарк.

Бетси пожала плечами. По глазам было видно, что она сочувствует зайцу.

Когда Кувырка выпустили в загон и хозяйка дома поворковала над ним несколько минут, как голубка, он почувствовал себя более уверенно. Даже если его увезут в зоопарк, это все-таки лучше, чем до конца жизни оставаться на цементном полу. Даже в зоопарке не может быть так противно, как на цементе. А потом, не исключено, что до отправки в зоопарк случится оттепель. Достаточно одного-двух теплых дней, чтобы земля оттаяла, и тогда он сможет удрать через подкоп.

Кувырок обсудил с Бетси строительство, которое видел по дороге.

— Хозяину не нравится то, что они там делают, но я не знаю почему. Джитти, ежиха, ходила туда…

— Но там же высокий забор.

— О, ежи отлично лазают. Любой еж вскарабкается по решетке или по увитой плющом стене быстрее, чем заяц выроет нору. Ты разве этого не знал?

— Видишь ли, в горах у меня не было случая общаться с ежами. У меня была там семья, так что я не больно-то думал о других зверях…

Он посмотрел в любознательные глаза собаки, и ему стало стыдно. Он так мало знал о других животных! Но действительно, если вокруг сородичи, не слишком задумываешься о чужих. Больше того — к чужим относишься с презрением и только терпишь их присутствие, а иногда даже гонишь прочь. В горах Кувырка окружали братья и сестры, родные и двоюродные, тетушки и дядюшки, племянники и племянницы, и ему наплевать было на чужих. Нет худа без добра, подумал он, — благодаря тому, что его поймали и увезли, он научился шире смотреть на вещи.

— …Поэтому я не знал, что ежи хорошо карабкаются.

Бетси кивнула:

— У них ножки хоть и коротенькие, но сильные, с крепкими коготками, и очень цепкие, так что они без труда перелезают через препятствия, было бы за что зацепиться. На дерево им, конечно, не влезть, разве что оно увито плющом, но им деревья и не нужны. Так вот, Джитти побывала на строительной площадке и говорила потом, что не понимает, почему вокруг этого столько шуму. Они просто строят несколько домов и прокладывают дороги.

— Это не похоже на дороги — слишком широкие. И потом, дороги куда-то ведут, а эти кончаются с двух сторон, а дальше снова идут поля.

— Ну, не знаю, я только повторяю, что слышала. Я там не была. Один раз мы с хозяином гуляли поблизости и обошли вокруг забора. Другие люди вышли и залаяли на нас. Они все показывали руками в сторону, откуда мы пришли, и хозяин вернулся туда. Он сердился и оглядывался на этих людей, которые его прогнали. По-моему, ему хотелось разбить им носы. Люди ведь это иногда делают, знаешь? Разбивают друг другу носы. Это важный ритуал в человеческой культуре.

Загон на заднем дворе оказался в тысячу раз лучше того, в котором он жил на ферме. Но все же загон есть загон, а не свобода. Кувырок вспомнил, как Стиганда рассказывала, что часто приходит в гости к собаке. Если бы она пришла, он мог бы передать весточку Большеглазке — сообщил бы, что жив, здоров и нуждается в помощи.

Бородатый человек часто приходил и смотрел на зайца, и женщина тоже. Кувырку очень не нравилось, что на него пялятся, словно на какого-нибудь урода. Кроме того, человек часто поднимал какую-то черную коробку и щелкал. Сначала Кувырок боялся этой коробки, потому что человек направлял ее на него, как ружье, но выстрел не гремел, пуля не вылетала — заяц быстро догадался, что это безобидная игрушка.

В саду происходили интересные вещи. Например, у человека было много ловушек, в которые он ловил зверей и птиц. Он держал их недолго — рассматривал и отпускал.

Одна ловушка находилась недалеко от загона. Это была сеть — потоньше, чем та, в которую поймали в горах самого Кувырка. Эта сеть, почти невидимая, была протянута через весь сад. Человек ловил маленьких птичек, надевал им кольцо на лапку и отпускал. Он старался, чтобы птицы не страдали — когда они попадались в сеть, сам человек или его жена очень быстро подбегали и осторожно распутывали и вынимали их. Кувырок не понимал, зачем человек надевает на птичьи лапы серебряные кольца, и Бетси тоже не могла этого объяснить. Но раз ему нравится, говорила собака, пусть его, вреда-то в этом нет. Кувырок все-таки думал, что вред есть — страдало достоинство вольных созданий, переживающих, попавшись в человечью паутину, унижение и страх. Но заяц не спорил с собакой, которая заведомо была на стороне хозяина во всем и горячо его защищала.

Бородатый человек недолго держал зайца в неволе. В одно морозное утро дверь загона распахнулась, Кувырка взяли за уши и сунули в клетку на багажнике велосипеда. Хозяин завертел педалями. Ехали они довольно долго.

Человек все-таки решил не отдавать зайца в зоопарк, а выпустить на свободу! Велосипед направлялся в сторону болот — человеку, видимо, казалось, что там зайцу будет лучше всего. Клетка открылась. Зачем было меня отвозить, подумал Кувырок, лучше бы сразу выпустил. Но сердце радостно забилось. Он сразу спрятался в высокой траве и оставался там, пока велосипед не отъехал подальше.

— Свободен! — воскликнул Кувырок, почти обезумев от счастья.

Ему с трудом в это верилось.

Он выскочил в примыкающее к болоту поле. Когда под лапами у него оказалась короткая трава, он сделал нечто такое, что зайцы делают только изредка, по особым случаям, и чего люди не видят почти никогда.

Он закружился в танце.

Став на задние лапы и плотно прижав уши к голове, Кувырок волчком завертелся на застывшей траве. С задних лап срывались водяные брызги, передние он вытянул в стороны. Он вертелся, поддерживая туловище в строго вертикальном положении. Он вертелся все быстрее, ветер свистел в ушах, а его задние лапы, лапы прирожденного танцора, выбивали искусную дробь, ударяя в одно и то же место. Пораженный наблюдатель решил бы, что заяц хочет пробить земную кору и добраться до расплавленного ядра.

Для Кувырка это был момент величайшего душевного подъема, самозабвенного торжества в честь обретенной свободы.

Свидетели, звери и птицы, были потрясены этим зрелищем. Зайца, превратившегося в вертикальный смерч, можно увидеть только раз в жизни, и то если очень повезет. Такие танцы были мимолетной и сокровенной тайной зимних утр, неуловимой, как мгновенное сновидение, но бережно хранящейся в вечности, словно фотография в переливах света и тени. Глаза зайца горели гордостью — он гордился совершаемым обрядом и самим собой. Он вертелся все быстрее. Он был заяц, дикоголовый безумноногий заяц, танцующий на Господнем лугу, как в первый день творения.

Закончив танец, Кувырок упал на передние лапы и полежал немного неподвижно, отдыхая. Весь мир замер вместе с ним. Потом заяц вскочил на ноги и весело поскакал через луг, распугав по дороге грачей, которые сидели на заборе, замышляя осквернение пугала.

Добравшись до речки, Кувырок побежал вдоль берега, ища, где бы удобнее переправиться. Река текла по-зимнему неспешно, вода казалась плотной и тяжелой, словно ртуть. Волны перекатывались мускулами гигантской змеи. В ярких солнечных лучах лед и иней алмазно искрились. Найдя подходящее место, Кувырок бросился в ледяную воду и поплыл, стараясь держать голову и спину над водой. Переплыв на другой берег, он тщательно отряхнулся, чтобы не превратиться в ледяную статую.

Он полежал немного на слабо греющем солнышке, потом побежал дальше. Если двигаться в том же направлении, он попадет на поле Догоники, Лунной зайчихи. Это к лучшему — повидаться с ней в любом случае нужно, поскольку она глава колонии и ценит знаки уважения.

Кувырок направился на Букерово поле, где окаменевший заячий тотем, ставший за тысячу лет белее снега, ждал возвращения своего потерянного сына. У Кувырка с тотемом, как оказалось, появилось теперь нечто общее, чего раньше не было.

Добежав до Букерова поля, Кувырок заметил несколько зайцев, собравшихся у подножия тотема. Там были Догоника и Стремглав, Неугомон и еще кое-кто. Они о чем-то горячо спорили, не замечая Кувырка, который решил тихонько подойти и устроить им сюрприз. К его большому сожалению, Большеглазки там не было.

Кое-где на земле — в основном в тени изгороди и канаве — держались, как сброшенные шкурки, клочья снега. Кувырку стало жарко от долгого бега, и он решил для прохлады посидеть пока на снегу, поджидая подходящего момента, чтобы вмешаться в заячью дискуссию.

— Ничего не поделаешь! — говорил Стремглав. — Кувырок не виноват, что дело так обернулось. Не забывайте, что норы все-таки долго нас защищали.

Кувырок навострил уши при звуках собственного имени.

Догоника сказала:

— Одного я никак не могу понять — откуда у Убоища столько злобы и хитрости. Не иначе как он владеет каким-то волшебством.

— Не будем бояться правды, — ответил Неугомон. — Убоище в самом деле волшебное существо. Мы уже свыклись с мыслью, что оно здесь летает, но ведь если задуматься немножко — других таких, как оно, больше нет, верно? Откуда оно взялось? Кто его родители? Оно просто возникло, и все. Я думаю, что оно послано из Другого мира, чтобы править нами. Мы должны не бегать от него и не прятаться, а приносить ему жертвы и стараться его умилостивить. Может, тогда оно будет прилетать пореже.

Кувырок не верил своим ушам. Но сдержался и, сидя в тени дерева, молча слушал дальше.

Камнепятка сказала:

— Как это, приносить жертвы? Что ты предлагаешь? Тянуть жребий, что ли, чтобы проигравший оставался на открытом месте и ждал, пока его схватят?

— Нет, — ответил Неугомон. — Зачем жребий? Просто пусть все родители по очереди отдадут по зайчонку. Мы, взрослые зайцы, — полноправные члены колонии, а вот молодые… Все равно многие из них умрут. Почему бы не отдать тех, кто послабее, Убоищу, чтобы сильные могли выжить?

У Камнепятки вырвался крик возмущения:

— Как ты можешь говорить такое? Сразу видно, что у тебя нет детей. Я из своих зайчат не отдам ни одного ради твоего спасения!

— Почему именно моего? Речь о нашем общем спасении. Если взрослые зайцы погибнут, молодые все равно умрут без присмотра. У нас есть долг по отношению к нам самим и тем зайчатам, кто посильнее, — мы обязаны выжить. Любой ценой. Важно существование колонии, а не отдельных зайцев. Мы не можем позволить себе слюнтяйства.

— Жаль, что с нами нет больше Кувырка! — вздохнул Солнечный заяц.

— Кувырок, Кувырок! А что толку, хоть бы он и был с нами? Не уговори он нас рыть эти норы, может, и Убоище так бы не озлобилось! Ведь оно не просто охотится на нас, оно задалось целью нас истребить! Подумайте, сколько вокруг другой добычи — овцы, гуси, кролики. Почему оно все время прилетает к нам? Нет, Кувырок нам на горе сюда явился! Он навлек на нас проклятие.

— Не исключаю, что Неугомон в чем-то прав, — задумчиво протянула Догоника.

— Нет, нет, я не согласен! — воскликнул Солнечный заяц. — Кувырок желал нам только добра.

— Чужак! Невесть откуда взялся! — сказала Лунная.

— И обучил нас фокусам, из-за которых Убоище рассвирепело, — подхватил Неугомон.

Камнепятка тихонько проговорила:

— Что же, он ведь погиб. Очень легко свалить вину на того, кого уже нет. Он не может защищаться. Но, конечно, не могу отрицать — он был со странностями…

Кувырок потерял терпение.

— Ах вы, двуличные трусы! — закричал он. — Давно ли вы мне дифирамбы пели? А чуть что-то пошло не так, сразу я во всем виноват? Себя бы винили! А еще лучше никого не винить, а просто подумать хорошенько, чем помочь делу. Убоище — это Убоище. Оно убивает тех, кого убить легче. Надо не жертвы ему приносить, а наоборот, постараться, чтобы убивать нас было как можно труднее. А ты, Неугомон, — как тебе только не стыдно! Что за неслыханный эгоизм — приносить в жертву молодых, чтобы взрослые уцелели!

Произнеся эту пламенную речь, Кувырок сошел со снега на обнаженную коричневую землю. Зайцы стояли окаменев и смотрели на него испуганными расширенными глазами.

Когда Кувырок шагнул к ним, они пронзительно засвистели и бросились врассыпную.

Только Неугомон остался на месте, дрожа от макушки до пят, — у него не было сил пошевелиться. Страшно было смотреть на его перепуганную морду. Кувырок быстро оглянулся — не показалась ли лиса или барсук — и, не увидев никого, взглянул на небо. Там тоже никакой опасности не замечалось.

— Тотем меня защитит! — завизжал Неугомон, с трудом выговаривая слова. — Не имеешь права меня трогать рядом с тотемом!

Кувырок даже не сразу понял, что парень обращается к нему.

— Больно надо мне тебя трогать! — презрительно ответил он. — Была охота лапы марать! Чего ты перепугался-то так? А с этими что случилось? С ума вы, что ли, все посходили?

И он приблизился еще на несколько шагов.

Оцепенение Неугомона прошло, и он пустился бежать. Его передние и задние лапы так быстро скрещивались в паническом стремлении уйти подальше от Кувырка, что несколько раз сцеплялись, и Неугомон катился кубарем. Он перепрыгнул невысокую изгородь одним махом, как лошадь на лисьей травле.

Кувырок не знал, что и подумать. Что с ними со всеми стряслось? Что они нашли в нем такого ужасного, чтобы разбегаться при его появлении? Понятно, он на них здорово рассердился, но они ведь взрослые зайцы, все крупнее его, и уж всяко могут за себя постоять! При этом их много, а он один — да они бы его в один миг к земле прижали и отколошматили! Или он так прославился своими подвигами, что теперь считается непобедимым?

Очень все это странно!

Оставалось одно: разыскать Большеглазку и от нее узнать, что происходит.

И Кувырок снова отправился через поля. Время от времени ему попадался кто-нибудь из знакомых зайцев, но, завидев его, все неизменно кидались наутек, словно за ними гналась дикая кошка.

Наконец он добрался до Винследова луга. Большеглазку он нашел на берегу. Он осторожно подошел к ней сзади и тихонько позвал по имени. Она повернулась, поглядела на него расширенными от страха глазами и не то спрыгнула, не то свалилась в реку. В этом месте течение было сильное, ее подхватило и пронесло довольно далеко. Наконец она опомнилась, выкарабкалась на берег и пустилась прочь.

Это уже ни в какие ворота не лезло!

— Просто смешно! — пробормотал Кувырок и пустился за ней вдогонку.

Он догнал ее у подножия гигантского дуба. Запыхавшаяся Большеглазка прижалась к дереву, ища защиты между его толстыми корнями.

— Не подходи, призрачный заяц, не надо! — прошептала она. — Если мое время на земле истекло, я готова идти с тобой в Другой мир…

— Что ты несешь? Какой еще призрачный заяц? Это же я, Кувырок!

Большеглазка смотрела на него испуганно и недоверчиво.

— Я понимаю, ты думала, что меня съело Убоище, да? Ну так я уцелел. Меня поймал один человек и держал все это время в неволе, а вот теперь я освободился.

— Может, ты и был когда-то Кувырком, — прошептала Большеглазка, — но сейчас-то ты явный призрак. Ты разве не понял, где ты сидел в неволе? Это был Другой мир.

Кувырок даже задумался, припоминая все свои приключения, — а вдруг она права? С чего-то же взяли все они, что он призрак! Но чем больше он думал, тем больше убеждался, что никакой он не призрак. Во-первых, он чувствовал себя вполне живым! А бородатый человек, а Бетси? Они что, тоже мертвые? Ну нет! Слишком уж это было бы невероятным совпадением — всем троим умереть одновременно!

— С чего ты, собственно, взяла, что я призрак? — спросил он.

— Видно же! Живые зайцы не такие!

Он недоумевающе посмотрел на свою белую шкурку.

— Да я это, я! — заверил он.

— Голос твой, а шкурка, как у призрака, — белая.

Кувырок вспомнил, как молодые человечки с любопытством разглядывали его в начале зимы, пока не привыкли к его новой шкурке. Теперь он понял, в чем дело. Оказывается, снова подняло голову самое страшное чудовище — невежество! Он просто сменил шкурку на зимнюю.

— Слушай, — сказал он ласково, — не бойся меня, со мной все в порядке.

— Нет, не в порядке! Ты весь белый!

— Может быть, тебе это странно, а вот ни один из горных зайцев не удивился бы. Мы все зимой белеем, как куропатки или горностаи. Ну, куропаток ты, наверно, никогда не видела, но горностаи-то в белой зимней шубке тебе попадались?

— Да.

— Ну вот! Ты прекрасно знаешь, что весной, летом и осенью горностаи ходят в рыжеватых шкурках, а зимой белеют. Вот и со мной то же самое. Так полагается горным зайцам. Это совершенно естественно!

Большеглазка подошла к нему на шажок:

— Так ты не призрачный?

— Ну, подумай сама, какой из меня призрачный заяц! Никто же меня не обожествлял!

— Но ты ведь сражался с Убоищем! Может, тебя и причислили за это к призрачным!

Кувырок покачал головой:

— Даже и не думал с ним сражаться! Я сделал то, за чем меня послали, — хорошенько его рассмотрел, и все. Уж не знаю, много ли нам от этого будет толку. А если бы дошло до драки, оно бы меня одним движением клюва разорвало пополам. Оно — птица, и огромная.

Большеглазка подбежала к нему.

— Значит, ты Кувырок, только в зимней шкурке?

— Ну скажи, как тебя в этом убедить?

Она храбро потерлась об него мордочкой, обнюхала белый мех.

— Пахнешь, как Кувырок.

— Старый добрый горный запах — вереск, осока и горный клевер.

— И разговариваешь, как Кувырок.

— Обычный горный голос, благозвучный и приятный.

— Это ты!

Так они стояли, обнюхивая друг друга, чувствуя тепло своих шкурок. Кувырок очень скоро засмущался от такой близости, но не отошел, давая Большеглазке время привыкнуть к его новой окраске. Теперь он понял, чего испугались остальные. Если они никогда в жизни не видели зайца в зимнем наряде, то естественно, что они перепугались и возомнили невесть что — так же, как он перепугался бы, если бы, вернувшись в колонию, увидел, что у них всех красные глаза и желтые хвосты. Все необычное сначала пугает, а любопытство приходит, только когда пройдет страх.

Большеглазка еще некоторое время побаивалась его, но наконец успокоилась и потребовала рассказа о его приключениях. Кувырок начал с описания Убоища: громадная птица с когтями длиной с заячью лапу. На голове гребень от уха до уха. Ужасный горбатый клюв величиной с заячью голову, и глаза холодные и твердые, как прозрачный камень.

— Невозможно представить, чтобы кто-нибудь смог его победить. Он и взрослую лису, наверное, запросто прикончит.

Потом он рассказал, как встретился внутри могильной плиты со старой подругой, Торопыжкой, как попался человеку на винтовой лестнице, как жил в загоне с цементным полом, как его перевезли в дом человека с бородой и как он вышел на свободу.

Большеглазка слушала не перебивая и только иногда кивала головой. Когда он закончил рассказ, она сначала выразила радость, что он остался цел и невредим, а потом добавила:

— А эта Торопыжка… Вы были с ней близкими друзьями?

— Да, очень близкими. Мы выросли вместе в горах. Если бы нас не увезли, мы наверняка выбрали бы друг друга.

— Понимаю, — очень тихо сказала Большеглазка.

— А что такое? — забеспокоился Кувырок. — В чем дело?

Большеглазка посмотрела на бегущую реку, словно ища у нее поддержки, и рассказала ему все:

— Торопыжка погибла. Убоище схватило ее, но есть почему-то не стало. Оно заморило ее голодом в своей башне. Она убежала оттуда и пошла к своей колонии на болоте. По дороге ее встретил Водохлеб. Она умерла у него на глазах. Вот. Мне очень жаль.

Некоторое время Кувырок молчал.

— Так оно заморило ее голодом? — переспросил он.

— Да.

Кувырок заскрипел зубами. Он тоже перевел взгляд на бурно мчащуюся воду и надолго замолчал. Глаза его глядели как-то странно, словно он видел не то, что перед ним, а что-то другое, недоступное обычному зрению. Так иногда глядят совы — в разгар зимних морозов, когда все вокруг голо и мертво и пищи почти нет. Они садятся на столбы и неподвижно глядят перед собой, не мигая и не поворачивая головы, словно видят бесконечность и размышляют, сколько понадобится времени, чтобы ее перелететь. Вот и Кувырок глядел, как сова зимой.

Наконец он повернулся к Большеглазке и сказал:

— Так ты говоришь, ее встретил заяц Водохлеб? А не Чемпион?

— Чемпион собирался ее выбрать, но навстречу ей пошел Водохлеб. Не знаю почему.

— Спасибо, что сказала мне, Большеглазка. Ладно, делать нечего! Теперь давай думать, как убедить колонию, что я…

Неудивительно, что перемена окраски Кувырковой шкурки напугала колонию: легенды рассказывали о многих волшебных и сверхъестественных зайцах с мехом разных цветов. Они возникли в результате экспериментов Громонога, когда великий Первопредок творил различные виды зайцеобразных, чтобы заселить ими землю. Колония, видимо, решила, что Кувырок — один из древних зайцев, явившихся в чужое время, чтобы смутить покой живущих.

Среди первых зайцеобразных были полуночные, или драгоценные, зайцы, которые сейчас населяют небо. Они были созданы задолго до того, как люди вышли на поверхность земли из глубоких пещер (так считали зайцы) или из бурного моря (как полагали псовые). Это было время, когда землю топтали гиганты, когда минералы и камни были живыми, — только появление человека напугало их так, что они стали неподвижными и бездушными.

Когда Бог создал Громонога — который был и парнем и зайчихой одновременно, — Он предоставил ему самому населять землю, создавать тварей по своему образу, соревнуясь с прародителями других родов и видов: A-О, перволисом, и Сен-Сеном, первоволком. Прародители зверей, меняя лик земли, действовали методом проб и ошибок, и зачастую им приходилось начинать все заново. Так, например, Омаро, первовыдра, хотел, чтобы в мире было как можно больше рек, и процарапал острым резаком множество каналов на поверхности земли. А Рифф, первоолень, которому нужны были широкие равнины, чтобы бродить на свободе, крался за ним и засыпал каналы землей, оставляя ровно столько, сколько нужно для утоления жажды будущего оленьего племени.

Громоног сотворил равнины для русаков и горы для голубых зайцев. Но когда дошло до сотворения самих зайцев, Громоног по неопытности, свойственной всем начинающим творцам, начал со слишком сложных, вычурных моделей, перегруженных декором. Он хотел, чтобы его творения яркостью расцветки превосходили попугая, изысканным изяществом — рыбку-жемчужинку, а гибкостью — анаконду.

Для начала были созданы хрустальные зайцы. Они предназначались для снежных северных стран. Громоног изготовил их из лучшего, чистейшего песка африканских пустынь, обожженного в солнечной печи. Они были прозрачные и хрупкие, как речной ледок, и недолго пришлось им населять северные области земли — оказалось, что их лапы слишком легко скользят. Они то и дело падали с утесов и разбивались о камни. Скоро хрустальных зайцев осталось так мало, что им стало трудно находить себе пару, и они вымерли.

Затем появились деревянные зайцы. Громоног расписал их яркими красками и поселил на лесистых равнинах. В их жилах вместо крови тек древесный сок, они были слишком ленивы и почти не вылезали из нор. К концу сезона дождей они пустили корни и превратились в другие существа — деревья и кусты.

Пришел черед каменных горных зайцев. Эти просуществовали намного дольше, чем хрустальные или деревянные, хотя и они в конце концов вымерли. Этих зайцев прикончила плохая погода — ветер, дождь, — они растрескались под жарким солнцем, рассыпались на мелкие камешки и остались лежать на горных склонах.

Самым замечательным достижением экспериментального периода — до того как Громоног, усовершенствовавшись, произвел на свет русаков, голубых зайцев, ирландских зайцев, беляков, сумчатых зайцев и все прочие породы и разновидности зайцев из плоти и крови, что населяют землю в наши дни, — было сотворение драгоценных зайцев. Громоног поставил себе целью создать зайца, который не пустит корней, не разрушится от плохой погоды, не разобьется, если упадет. И он создал такого зайца из самого твердого материала, который только смог найти.

Эти поразительные зайцы, выдающееся художественное достижение Громонога, жили бы на земле по сей день, если бы их не вынудили ее покинуть. В дневные часы они были лазуритовые с аквамариновыми глазами. А по ночам их тела становились сапфировыми, глаза же превращались в бриллианты. Дивные существа питались драгоценными и полудрагоценными камнями — опалами, гранатами, лунным камнем и бирюзой. Тела у них были твердые, а нрав очень мягкий и мирный, они никому не мешали и не докучали, поскольку не нуждались в траве, плодах или коре деревьев и тем более никого не убивали ради пропитания. Им не нужна была даже вода, а кормились они в рудниках и на приисках, которые разрабатывали сами на бесплодных горных склонах и вершинах, где кроме них никто не жил.

Эти великолепные зайцы еще водились, когда появились люди, и красота их немедленно привлекла жадный взгляд двуногих. Их стали ловить, ими стали расплачиваться, вырывали у них глаза, чтобы вставить в кольца или подвески. Естественно, драгоценные зайцы приходили в ужас, завидев человека. Они переселялись целыми стадами из одной части света в другую, двигаясь в темноте, пересекали континенты, иногда падали в море — а так как они были тяжелые, то сразу шли ко дну.

Доведенные до отчаяния, они нашли наконец убежище на небе, последнем месте, недоступном человеку, и там теснятся до сего дня. Их так много, что небо — от природы ярко алое — просвечивает сквозь их синеву только на заре, вечерней и утренней, когда солнце поднимается или опускается, и его жар вынуждает зайцев расступиться и дать ему дорогу. По ночам, когда они делаются темно-сапфировыми, с земли видны только их бриллиантовые глаза.

Люди привели великана Гроффа и поставили на горную вершину, чтобы он таскал с неба зайцев, но даже Грофф — высочайший из великанов, которых знала земля, — не достал до неба. Он только задел кончиками пальцев самого нижнего драгоценного зайца. Так он и стоял, подняв руки, пока люди не утратили веру в него. Тогда он истаял, растворился в тумане.

Зайцы из плоти и крови, населяющие землю в наши дни, часто замечают, как люди стоят, подняв глаза к небу, и любуются красивейшими созданиями Громонога, — их, без сомнения, по-прежнему привлекает богатство, и они всё надеются, что кто-нибудь из драгоценных зайцев оступится и упадет с неба.

Иногда бывает, что у кого-нибудь из полуночных зайцев, кто постарше, расшатывается глаз. Тут уж заяц ничего поделать не может — глаз падает на землю, обычно в какую-нибудь безлюдную пустыню. Люди собирают целые экспедиции для походов за упавшими с неба самоцветами и часто погибают от голода и жажды, болезней и увечий — а все их врожденная жадность. И поделом людям — за страдания, которые они причинили драгоценным зайцам из-за своего глупого стремления к блестящим камушкам и металлам.

Время от времени Громоног навещает на небе своих детей, являясь в грозе и буре. Его темная шкура перерезается молниями, и сильные зубы яростно скрипят. Часто он гневается на то, как с зайцами обращаются люди, лисы, волки и другие хищники. Тогда он топает задней ногой по черной грозовой туче, и небо сотрясается раскатами грома.

В летние дни, когда воздух прозрачен, когда сверкает лазурит заячьих шкурок с аквамаринами глаз, большинство живых существ радуется, что драгоценные зайцы укрылись на небе. Кто хотел бы жить под кровавым небом, бросающим алые отсветы на кусты и траву, угрожая холмам пролиться багровыми каплями? Красный — не тот цвет, что внушает спокойствие. Это цвет опасности, гнева и страсти. Гораздо приятнее видеть в небесах цвета васильков и незабудок, дышащие покоем и миром.

По крайней мере, так считают все зайцы.

Большеглазка ненадолго ушла, а вернувшись, позвала Кувырка с собой на Букерово поле, где у подножия тотема собралась вся колония. Появившись на традиционном месте заячьих собраний, Кувырок увидел, что все его ждут. Большеглазка присоединилась к остальным, и какое-то время они просто смотрели на Кувырка — некоторые при этом сильно нервничали. Зайчата держались от него подальше, прячась за спины взрослых, как будто Кувырок — невесть какое чудище.

Наконец Лунная зайчиха выступила вперед:

— Большеглазка говорит, что ты живой, а побелел потому, что все горные зайцы зимой белеют.

Кувырок кивнул:

— Конечно. Точно так же, например, белеют горностаи. В животном мире это нередкое явление. Сам я ничуть не изменился — перемена цвета произошла по естественным причинам, без моего участия.

Догоника помолчала, оглядела колонию, ждущую ее решения, и наконец сказала:

— Добро пожаловать домой, Кувырок!

Зайцы стали подходить к нему, бормоча: «Добро пожаловать», но сохраняя все же некоторую осторожность. Кувырок подивился про себя их глупости, но тут же напомнил себе, что, в отличие от него, они не имели случая путешествовать — они ведь никогда не покидали острова. Многие из них даже и полей, на которых жила колония, не покидали.

Зайцы подходили к нему, обнюхивали и поражались белизне его шкурки.

Догоника тем временем произносила речь:

— Пусть трактор дарует тебе счастье, Кувырок, за то, что ты помогал нам спастись от Убоища. Пусть пятибревенные ворота пошлют тебе долгую жизнь, и пусть всю свою долгую жизнь ты, по милости красного сарая, будешь здоров!

— И пусть пшеничный колос дарует тебе плодородие, — прошептал кто-то ему в самое ухо. Обернувшись, Кувырок встретился глазами с Большеглазкой.

— Большое спасибо, — смущенно пробормотал он. Потом, немного оправившись, сказал уже погромче: — Спасибо, Лунная, за твое приветствие. Спасибо вам всем!

Когда зайцы попривыкли к белой шкурке, стало ясно, что они искренне рады видеть Кувырка. Они засыпали его вопросами о путешествии и встрече с Убоищем. Кувырок повторил для них то, что уже рассказал Большеглазке. Зайцы выслушали, затаив дыхание, страшный рассказ о посещении колокольни. Правда, описание чудовища уже не было новостью, потому что оно теперь садилось на землю и многие имели случай рассмотреть его вблизи.

— Победить Убоище невозможно, — подытожил Кувырок, — так что мы должны научиться ему противостоять. Надо что-то придумать. Мы ведь не дурачки какие-нибудь — мы зайцы, отважный и умный народ. Не будем рыдать из-за того, что оно стало свирепее, а подумаем лучше, что делать. Мы не обязаны всю жизнь дрожать от страха!

— И в страхе гибнуть, — добавил Солнечный заяц.

— Расскажите, как оно сейчас охотится, — попросил Кувырок, — чтобы я лучше понял, в чем дело.

Заговорила Догоника:

— Не хочу на вас давить, но лучше я сама расскажу.

Она отошла в сторону и села на обнаженный корень дерева-тотема. Это было обычное место Лунной зайчихи, когда она держала совет. Догоника выразительно посмотрела на остальных. Они поняли ее желание и подступили поближе, ожидая, что она скажет. Кувырка всегда поражало, как велика власть Догоники над остальными зайцами. Ведь она — на его, по крайней мере, взгляд — не слишком-то баловала их своей заботой.

Лунная зайчиха начала:

— Как вы все, за исключением Кувырка, знаете, этой зимой мы понесли огромные потери. Такого еще никогда не было. Убоище освоило новый прием, — при этих словах она пристально посмотрела на Кувырка. — Оно приземляется рядом с нашими норами и клюет зайца в хвост, чем принуждает его высунуться из норы. И тогда оно хватает несчастного зайца, утаскивает и съедает. Если так будет продолжаться, над нами нависнет угроза полного истребления. Я хотела бы знать, что может сказать по этому поводу Кувырок.

Прежде чем ответить, Кувырок немного подумал.

— Гм… Значит, так… Норы, которые мы, горные зайцы, роем, предназначены для защиты от золотых орлов. Мы либо прячемся в расселинах между скал — но скал здесь, на плоской земле, не бывает, — либо копаем короткие туннели, которые я вам и показал. Золотые орлы не имеют привычки садиться на землю и принуждать зайца выскакивать из норы.

Возможно, хорошо было бы копать норы поглубже, но я уверен, что вы об этом уже думали. Раз это невозможно, скажу другое: весна не за горами, а когда она наступит, Убоищу придется быть поосторожнее. Дни не всегда будут такими короткими и темными, как сейчас, а Убоище нуждается в сумраке для прикрытия. Оно знает, что если люди его увидят, то не успокоятся, пока не убьют.

Будем надеяться, что так и выйдет. Пока что Убоищу приходится летать к нашей колонии от круглой башни, а это долгий путь. Весной, когда дни станут длиннее, оно поймет, что это слишком опасно. Ему придется охотиться поблизости от своего гнезда. Думаю, так и будет.

Конечно, это не выход — надо ведь позаботиться и о следующей зиме, когда Убоище снова начнет прилетать регулярно. Но до тех пор я предлагаю: в сумрачные дни, а особенно вечером и на рассвете, прятаться в углублениях стен и между корней. Я знаю, что вы к этому не привыкли, но сейчас и времена необыкновенные, трудные времена, и мы обязаны защищаться как только можем.

Я слышал, что кое-кто предлагает приносить в жертву чудовищу зайчат, какие послабее. Позвольте вам сказать, что это решение — не говоря уже о том, что оно варварское и совершенно незаячье, — ничего не даст. Убоище — существо громадное, наши зайчата будут ему на один зуб и голода его никак не утолят.

Ну, теперь я помолчу. Это самая длинная речь, какую я произносил в своей жизни.

Лунная зайчиха явно была не в восторге от речи — она ожидала каких-то более конструктивных рекомендаций, — но в целом с ней согласилась. По крайней мере, Кувырок посулил им с приходом весны какую-то надежду, а именно в надежде они нуждались больше всего. Собрание закончилось, и зайцы разошлись на поиски подходящих укрытий.

Кувырок с Большеглазкой вернулись на Винследов луг и стали обходить его. В углу они обнаружили старое мраморное корыто, из которого поили когда-то лошадей. Им давно не пользовались, но не убирали — видимо, из-за тяжести. Оно стояло на деревянной раме, один угол которой подгнил, так что оно накренилось. Зайцы выкопали неглубокие норки под нижним краем и оказались под мраморной крышей. Каменные подпорки были на месте, но тоже накренились и выступали с двух сторон из-под корыта, как крылья. Таким образом, норы были прикрыты с обоих концов.

Получилась настоящая крепость. Чтобы войти в нору или выйти из нее, приходилось протискиваться под наклонным дном корыта. Пролезть и клюнуть их в зад не сумел бы и грач, а тем более Убоище. Значит, если оно не застанет их на открытом месте, они в безопасности. Конечно, лисица или барсук могли бы к ним подкопаться, но они ведь не будут этого дожидаться — зачуяв подкрадывающегося четвероногого хищника, они могут выскочить и убежать, полагаясь на быстроту ног, которая всегда их выручала.

Зима надвигалась, прокладывая себе дорогу снегом и льдом, дождем и ветром. Время от времени выпадали пронзительно ясные дни. Зимой плоские земли делались еще более плоскими. Дождь и снег приминали траву и озимые всходы, и даже высокая болотная трава склонялась ниц. Листва не заслоняла горизонта. Зайцы любили это время — для русака нет ничего лучше мира, который можно видеть из конца в конец.

В этом году плющ на окоченевших деревьях и изгородях оставался в цвету дольше, чем обычно, и трутни, которых рабочие пчелы выгнали из ульев, все еще цеплялись за бледные желто-зеленоватые цветы, упиваясь хмельным нектаром. Зимние мохнатые мотыльки тоже порхали у цветов, трепеща крылышками. Многие насекомые падали в опьянении на землю.

Поближе к земле, под нависающими грибами-трутовиками, зазимовали улитки, запечатав домики собственной слизью. Они не покажутся оттуда до наступления тепла.

Пока Кувырок был в неволе, люди не теряли времени. В поле у реки вырос громадный стог, покрытый брезентом. В начале зимы, пока Кувырок сидел за решеткой, рабочие фермы обмолотили собранный хлеб, а из соломы построили стог — подобие человеческого дома.

А на болотах, залитых стоячей водой, прибившей траву, среди коричневых побегов камыша плавали белоносые лысухи. Болота изобиловали птицей — кое-кто, как гуси, прибыл только перезимовать. Чечетки, чижи, дрозды-рябинники, дрозды-белобровики — все они бегут с севера по тем же путям, что и гуси.

Вскоре после возвращения Кувырка зайцы с болота прислали к Догонике депутацию, спрашивая, нельзя ли присоединиться к ее колонии. Их ряды так поредели из-за налетов Убоища, что колония находилась на грани полного уничтожения. Морская зайчиха и Небесный заяц погибли. Осталось только семеро, включая Чемпиона и Водохлеба.

Догоника согласилась их принять. Кувырок считал, что она сделала это потому, что принятие под свое покровительство еще одной колонии увеличивало ее престиж. Но все же ему пришлось признать, что при всем своем самодовольстве она в душе не злая. Семь чужих зайцев поселились поблизости.

Новые зайцы получили участки тех, кого погубило Убоище, и хорошо там устроились. Разница между зайцем с болота и зайцем полевым очень невелика и заметна лишь в тонких оттенках поведения. Это один и тот же вид, и кончики ушей у них одинаково черные. Черные кончики ушей способствовали видовому самосознанию зайцев. Они упоминались почти в каждой заячьей песне, стихотворении и сказании с тех пор, как времена года начали ритмично сменять друг друга. Этот признак, кстати, имелся и у Кувырка, но отсутствовал у кроликов.

Кролики были жуткие неряхи. Мало кто мог жить рядом с ними из-за их привычки оставлять за собой место кормежки в ужасном состоянии.

Морозы усиливались. Хрупкие скелеты конского щавеля и сурепки окаймляли канавы. Лавровые листья, раздавленные автомобильными колесами на аллее, ведущей к церкви, распространяли пряный аромат, который очень нравился Кувырку. Восточный ветер делался все резче и холоднее, кусался все сердитее. Убоище прилетало и улетало, но теперь, когда зайцы следовали советам Кувырка, ему везло меньше. Многие зайцы нашли отверстия в каменных стенах и прятались в них, хотя там было неудобно и легко можно было прозевать приближение другого хищника.

Время от времени зайцы собирались на сходки на Букеровом поле. Особого толку от этих сходок не было. Большинство зайцев надеялось как-нибудь перетерпеть зиму, рассчитывая на то, что весной, как предсказал Кувырок, Убоище не решится залетать далеко от круглой башни и будет искать добычу поближе к гнезду.

Отношения Кувырка с Большеглазкой становились все теплее, хотя он часто с грустью вспоминал Торопыжку. Поначалу Большеглазка все спрашивала, о чем он грустит, но он молчал, и она отстала, решив, что он, наверное, тоскует по дому, — она не представляла себе гор и считала их мечтой и сновидением.

Большеглазка была не так уж неправа. Иногда Кувырок смотрел на шотландскую сосну, иглы которой муравьи таскали себе в муравейники, и его сердце сжималось от запаха янтарной смолы, а глаза видели холмы и горы родины.

Но большую часть времени он был вполне доволен. Большеглазка — замечательная зайчиха, и он собирался твердо заявить о своих намерениях, когда придет время танцев на снегу.

Приходилось снова и снова напоминать себе, что, хотя подруга явно предпочитает его, ее еще надо завоевать.

В одно прекрасное морозное утро, дней через пятьдесят после того, как Кувырок вернулся в колонию, он проснулся с шумом в ушах — это пела кровь, словно в ней жужжал целый пчелиный рой. Голове было горячо, все тело напряглось от возбуждения, дышал он глубоко и часто. Он чувствовал прилив жизненных сил. Белый мех потрескивал электрическими разрядами, а глаза сверкали, как два маленьких солнышка. Если бы Убоище показалось сейчас в небе, Кувырок подскочил бы в воздух на тысячу футов и откусил ему голову. Он чувствовал, что может все. Он был бессмертен и непобедим. Он был могучий великолепный заяц. Он был Кувырок.

Все вокруг сверкало и искрилось. Солнце сияло в ясном небе цвета дроздового яйца. Все было ярким, новым, полным жизни. Кувырку все безумно нравилось. Он был влюблен в жизнь, кипящую ключом, он был королем гор и князем равнин.

Кувырок встал на задние лапы, выпятил грудь и прошелся по кругу, глядя на припорошенные снегом поля. Он свистнул, и звук этот вылетел, как стрела, и понесся к месту сбора зайцев. Оттуда долетел ответный свист.

Настало время танцев на снегу.

Большеглазки не было в норе под мраморным корытом, и Кувырок слегка обиделся, что подружка ушла, не подождав его. Он решил во что бы то ни стало ее догнать и помчался вслед, взметая лапами снег, перескочил через невысокую изгородь одним легким прыжком, как лошадь без всадника, и приземлился с другой стороны, подняв целое облако снега. Большеглазка бежала впереди.

— Эй! — крикнул он. — Подожди меня!

— Не могу! — прокричала Большеглазка в ответ. — Не положено!

Кувырок еле слышал, что она сказала. В мозгу жужжали пчелы, в ногах пели птицы.

Когда он добежал до тотема, Большеглазка как раз переводила дыхание. Она посмотрела на него, и ее глаза сказали так много, что зайца охватило возбуждение, и он забегал кругами, а потом встал на задние ноги и чуть-чуть поплясал, чтобы дать выход переполняющему его веселью.

Остальных зайцев тоже обуяла радость жизни. Даже Лунная зайчиха, обычно солидная, сдержанная и полная достоинства, сейчас прыгала, носилась и каталась по снегу перед Стремглавом, который не сводил с нее глаз. Другие зайцы стояли на задних лапах, кое-кто уже дрался, хотя пока не всерьез, а только чтобы согреться.

Сильноног подбежал к Большеглазке и куснул ее за спину, а она легонько дала ему по носу передней лапой. Зайчиха ничуть не рассердилась, наоборот, фамильярность Сильнонога ей польстила и вызвала живой отклик. Кувырок на мгновение опешил, поняв, что перед ним серьезный соперник. Большеглазка, конечно же, была к нему привязана, но сейчас, как у всех зайцев, кровь пела у нее в жилах, и вся сдержанность была отброшена. Большеглазка ничего не обещала ни Кувырку, ни кому-нибудь другому, да и не могла обещать. Как бы она ни относилась к нему раньше, сейчас ее надо было завоевать.

Многих животных отрезвила бы эта мысль, но только не зайца в период танцев на снегу. Вместо того чтобы оскорбиться и возмутиться поведением Большеглазки, Кувырок пришел в восторг. Вот какую зайчиху он выбрал! Ее желают и другие — например, такой сильный и красивый парень, как Сильноног. Она была великолепна, прекрасна, необыкновенно привлекательна! Кувырок сейчас согласился бы танцевать на костре ради нее.

Он подскочил к ней на задних лапах, показывая свое стройное худощавое тело, и оттолкнул плечом Сильнонога.

Его глаза блеснули, когда соперник пошатнулся на глазах зайчихи.

Сильноног, стоя на задних лапах, был на полголовы выше Кувырка, зато Кувырок был коренастее, плечистее, и его круглая голова крепче сидела на плечах.

Но Сильноног был старше и опытнее. Он уже один раз участвовал в танцах на снегу. Ничего плохого о нем Кувырок не слышал. Сильноног пользовался репутацией порядочного и надежного парня, разве что излишне флегматичного. Зайчиху, которую Сильноног завоевал в прошлом году, унесло Убоище, а из их потомства остался в живых только один зайчонок, ныне годовалый заяц.

Каждый считал другого достойным соперником.

Они пошли друг на друга сразу, без предварительных прыжков и церемоний. Лапы замелькали в воздухе. Хотя Кувырку приходилось вставать на цыпочки, он все-таки пару раз залепил Сильноногу в морду.

К несчастью для горца, его голова пришлась как раз на самой удобной для тычков Сильнонога высоте, и на каждый удар, который наносил Кувырок, он получал три ответных. Он твердо решил не сдаваться, пока сердце бьется в груди. На его стороне была крепкая горная закваска и немалая толика гордости, присущей жителям гор.

Не раз во время драки мысли Кувырка обращались к родным вересковым склонам, торфяникам, над которыми в погожие дни витал легкий дымок, золотым орлам, прочерчивающим небо над узкой долиной, к их блестящим, как драгоценные камни, глазам и злым клювам, к диким кошкам с когтями-кинжалами, к оленям, говорящим на сложном и богатом языке жестов, — оленям, чье сердце билось под красивой шкурой так, что его было видно, — к пурпурной камнеломке. Он дрался не только за зайчиху, но и за все это — за родную страну, которую ему больше не суждено увидеть, за Косогорцев, которые сейчас тоже танцуют на заснеженном пружинистом торфе между валунов. Ради всего этого, ради всего, по чему так тоскует его сердце, ему необходима была победа.

Дерущиеся парни время от времени поглядывали на зайчиху, из-за которой дрались, чтобы определить, как она реагирует на успех того или другого. В симпатиях Большеглазки сомневаться не приходилось — каждый раз, как Кувырок получал удар, она вздрагивала, а когда удар наносил он, ее глаза вспыхивали.

Сильноног изо всех сил заколотил по голове Кувырка, принуждая его отступить. Оба зайца часто опускались на четыре лапы, а потом снова поднимались на задние и возобновляли драку. Если бы кто-то оказался на четырех лапах, в то время как соперник стоит на задних, драка считалась бы оконченной.

Парни дрались яростно, снежная пыль летела во все стороны, задние лапы плясали, чтобы поддержать равновесие.

Кувырок позволил оттеснить себя до самой границы заячьего круга, а там уперся — стал как вкопанный, отвечая ударом на удар. Он знал, что его удары весьма болезненны для соперника. Его ноги — недлинные, но сильные и цепкие, привыкшие карабкаться по горам, твердо уперлись в землю. Его тело — не длинное и стройное тело русака, приспособленное для бега по ровному полю, но кряжистое, коренастое тело, созданное для бега по крутым горным склонам, — было упорным и выносливым. Если бы они с Сильноногом состязались в беге, Кувырок, конечно, проиграл бы, но в драке он мог держаться очень долго, терпеть удары и наносить более сильные.

Постепенно он начал теснить соперника, после каждого отдыха на четырех лапах приобретая уверенность, чувствуя, что его силы возрастают, а Сильноног начинает сдавать. Оказалось, что по выносливости Кувырок намного превосходит русака. С тем же успехом Сильноног мог наносить удары по базальтовому валуну. Валун сдался бы только непогоде — он разрушился бы под натиском дождя и ветра, но для этого понадобилось бы десять тысяч лет. Вот и горный заяц был вроде такого валуна — никак с ним не справиться!

Сильноног начал слабеть.

Бедный Сильноног! Судя по его росту, длине лап, опытности, он должен был выиграть без особого труда. Но как выиграть у зайца, за плечами которого целая горная страна, да вдобавок еще и поддержка зайчихи? Большеглазка поощряла Кувырка без слов, но достаточно красноречиво. Русак дрался умело, самоотверженно, решительно, и все-таки маленький, но удивительно стойкий горец его пересилил. Сильноног убедился, что его удары не оказывают никакого действия. Кувырок держался как вкопанный.

В конце концов Сильноног пал духом, отчаялся и сдался.

Кувырок и сам был на исходе сил и держался только на упрямстве. Он был так благодарен Сильноногу за то, что тот сдался, что чуть не упал к нему на грудь со слезами облегчения, но, к счастью, удержался и сохранил достоинство. Он подошел к сопернику и сказал:

— Хорошая была драка! Ты почти одолел. У меня просто суставы окоченели, иначе ты бы меня свалил.

Сильноног еще не вполне отдышался. Он покачал головой:

— Свалишь тебя, как же! С тобой драться — все равно что с камнем: поцарапать можно, опрокинуть нельзя.

Зайцы, за исключением Большеглазки и, возможно, Водохлеба, остались не слишком довольны исходом этой схватки. Кувырок как-никак был чужаком, и то, что он в первой же своей драке победил одного из самых сильных парней колонии, не могло не задеть их самолюбия. Во всяком случае, победа Кувырка радости у них не вызвала — никто от восторга не запрыгал. Они смотрели на него довольно кисло и мрачно переглядывались, пока он отряхивался и оглядывал свои раны.

Догоника даже высказалась, не совсем, правда, уверенно, что драка велась не по правилам и следовало бы при случае передраться.

— Кувырок нарушил правила. Ему сначала надо было протанцевать перед Большеглазкой. Так полагается. Я не уверена, что мы можем засчитать этот результат…

К счастью, Кувырку даже не пришлось на это отвечать, потому что Сильноног немедленно возразил:

— Что за чушь ты несешь, Лунная, никогда такой ерунды не слышал! Танцевать перед зайчихой — это обычай, чистая условность. Да, так у нас принято, но драка-то тут причем? А Кувырок все-таки пришелец, он может и не знать всех наших обычаев. Ведь это его первые танцы на снегу. Нет, извини, я с ним дрался и должен сказать, что драка была честная, по всем правилам. Он хорошо дерется, этого у него не отнимешь. На следующий год я снова с ним подерусь, и, возможно, мне повезет больше, потому что я буду знать его лучше… — Он сощурил глаза, а Кувырок кивнул. — Но этот результат засчитывается.

Догоника не привыкла, чтобы ей возражали так решительно.

— Ну, я все-таки не уверена…

Но Водохлеб не дал ей договорить:

— Ты не можешь заставить их драться заново, Лунная, раз ни один из них этого не хочет.

Догонике пришлось замолчать.

Кувырок подошел к Сильноногу и поблагодарил его за поддержку.

— Должен признаться, — сказал он, — что мы в горах тоже танцуем перед зайчихой. Я обязан был вспомнить.

— Послушай-ка, белая шкурка, — ответил тот. — Я не больно-то расположен к тебе в данный момент. Ты явился в колонию невесть откуда и увел у меня из-под носа зайчиху, на которую я положил глаз еще в прошлом сезоне. Не думай, что я тебя полюбил за это. Может, мы с тобой еще и станем друзьями, но пока до этого далеко. А что касается нашей драки, то я сказал, что думаю: драка была честная, и результат надо засчитать. Не жди от меня ничего сверх этого.

И русак повернулся к Кувырку хвостиком.

Кувырок пожал плечами и отошел к Водохлебу, а тот похвалил его как положено:

— Молодец, хорошо дрался! Показал этому парню, где раки зимуют. Хотел бы я сам так драться…

По мере того как надвигалась весна, тотем обретал прежнюю силу и красоту. Зимой, на белом снежном фоне, он был почти незаметен, сливался с окружающим, бледный рисунок на бледном небе, почти призрак. Теперь, когда коричневая земля освободилась из-под снега, мертвое дерево снова стало самим собой — защитником и покровителем зайцев. И смертью своей, и обожествлением оно было обязано молнии, и на его расколотом стволе остался след небесного огня. На фоне ясного голубого неба оно само было как застывшая молния — раздвоенная трещина на лазурной глазури. Камнепятка, жрица колонии, утверждала, что, если долго смотреть на ствол, можно увидеть Другой мир, но потом долго будет кружиться голова.

Во время брачного сезона заячьи пары часто советовались с Камнепяткой о будущем, и она проводила время в гадании по вязовым веточкам и светящимся грибам. Колокольчики еще не расцвели, а когда расцветут, зайцы под руководством Камнепятки начнут разговаривать с предками, чьи духи обитают в светло-голубых цветках.

Большеглазка, которую Кувырок до сих пор считал разумной зайчихой, все раскладывала птичьи черепа с иддабами, чтобы защититься от блуждающих по полям иддбитов. Вся колония погрязла в мистицизме и суевериях, словно на земле продолжались Темные века. Кувырок никак не мог к этому привыкнуть. Когда Борзолапка поведала ему, что семена сикоморы — не что иное, как засохший помет духов конской подковы, имеющих вид летучих мышей, он открыто высмеял ее.

— Ну нет! — сказал он. — В какие-то вещи я еще могу поверить, но это уж слишком.

Лунная зайчиха строго отчитала его за насмешки над религиозными верованиями колонии. Сама она ничего не предпринимала, не посоветовавшись заранее с Камнепяткой и не заручившись подходящими пророчествами. Догоника сказала, что он должен уважать то, чего не понимает, или покинуть колонию. Кувырок пожаловался Большеглазке, но та согласилась с Лунной.

— В некоторых отношениях вы, голубые зайцы, очень отсталые, — сказала она. — Например, в умении проникать в тайны будущего.

— Сами вы, русаки, отсталые, — возразил Кувырок. — Мы в горах давным-давно расстались со всей этой черной магией. Это все одна сплошная чушь, и меня удивляет, что такая разумная зайчиха, как ты, может в такое верить.

Она высокомерно вздернула подбородок:

— Как ты думаешь, почему я жду зайчат?

Кувырок фыркнул:

— А ты сама не знаешь?

— Потому, — торжествующе воскликнула она, — что я зарыла несколько колосков в мох там, где мы в первый раз… Ну, ты понимаешь. Я их там зарыла еще прошлым летом и специально привела тебя на это место!

Кувырок поразился:

— Так ты думаешь, что из-за колосков забеременела?

— Нет, не из-за колосков! Но колоски дали мне плодородие.

Кувырок помолчал, жуя травку и думая, что бы ей ответить. Потом поднял глаза и сказал:

— Видел я, как ты закапывала эти колоски. Совсем не на том месте, где мы… Совсем в другой стороне.

Большеглазка удивилась и опечалилась:

— Правда? Ой, тогда как бы зайчата не родились слабенькими! Прямо беда с моей памятью. А я-то так мечтала о здоровом выводке!

Кувырок соврал. Он вовсе не видел, как она закапывала колоски. Он сказал это назло, потому что рассердился, а теперь его захлестнула вина. Ему было очень стыдно. А Большеглазка так ему верит — больше, чем собственной памяти! Признаться во лжи? Но зайчиха может не поверить, а если и поверит, останется какой-то осадок, какой-то холодок. Да, здорово он сглупил! Чем ему помешало ее безобидное суеверие? Что плохого в том, что она заранее готовилась к союзу с ним? Ему бы радоваться!

— А может, я и ошибся, — проговорил он, глядя в сторону, — память-то уж не прежняя.

— Нет, это ты просто меня жалеешь. Я ужасно забывчивая.

— Да нет же! — Он отчаянно пытался ее убедить. — Скорее всего, я ошибся. Это было… Ну да, это было в тот самый день, когда мне на голову упала толстая ветка. Целый день потом голова кружилась. Я вполне мог ошибиться. Если хочешь знать, я абсолютно уверен, что перепутал восток и запад. Ты права. Ты зарыла колоски именно там, где надо.

— Что-то я не помню, чтобы тебе падала ветка на голову.

Кувырок изобрел эту ветку только что. Как бы не запутаться в своей лжи!

— У тебя же другое было на уме. Ты колоски в лес носила… Могла и не заметить.

Большеглазка пристально глядела на него.

— Обязательно заметила бы! Я в это время была ужасно в тебя влюблена. Не сводила глаз. Ты, конечно, об этом и не догадывался, а сейчас я с этими глупостями покончила…

— Не вижу тут ничего глупого.

— Я знаю, что память у меня ненадежная, но уж никак я не могла бы забыть, что тебя стукнуло по башке толстой веткой.

Кувырок яростно впился зубами в клок травы.

— Ну, — сказал он с набитым ртом, — не то чтобы очень толстой — так, веточка. Правда, с большой высоты. Я промолчал, не хотел, чтобы ты беспокоилась. Но голова сильно кружилась, особенно когда я пошел за тобой в лес. Я еле на ногах держался.

— Значит, ты мог спутать место? Я, возможно, права?

Кувырок выплюнул жесткий стебель:

— Ну да! Честно говоря, ты наверняка права.

— Тогда мне легче.

Кувырок принялся жевать грибы.

— Хорошо, что ты такая предусмотрительная, — проговорил он. — Приготовила для нас место…

Она кивнула и тоже принялась за грибы.

— Ну, не то чтобы именно для нас. Для себя и того, кто…

— Что, что? — воскликнул Кувырок, подняв голову.

— А как же? — спокойно объяснила Большеглазка. — Я же не могла заранее знать, с каким парнем придется пойти. Победил бы Сильноног…

— Ах, вот что! — ледяным голосом протянул Кувырок. — А я-то думал, ты в меня влюбилась…

— Так оно и было. Но надо же все предусмотреть! А вдруг ты бы проиграл в драке! Конечно, я хотела тебя, но если бы с тобой не вышло, не оставаться же мне без парня! Отец-то зайчатам нужен!

Кувырок вздохнул и попробовал успокоиться. Ему было очень больно представить себе Большеглазку с другим парнем. Да он и не верил, что она говорит об этом серьезно. По крайней мере, так ему хотелось думать.

— Но ты бы расстроилась, если бы я не стал за тебя драться?

— Еще как! Но вообще-то Сильноног — не такой плохой вариант. Он надежный, порядочный, вежливый. Думаю, мы бы с ним хорошо ужились.

— А не скучноват он?

— Смотря чего хотеть от парня. Одно дело кормилец семьи и хороший отец зайчатам, а другое — товарищ для игр и забав. Жизнь состоит не только из развлечений, особенно когда появляются зайчата.

— Конечно! Но я ведь тоже могу быть кормильцем и хорошим отцом.

Большеглазка ответила ласково:

— Поживем — увидим. Ты пока еще не доказал этого, правда?

Кувырок приуныл.

Они довольно долго ели молча, а потом Большеглазка сказала:

— Пойду в поле, поищу овощей. Ты самый лучший парень, какого я только могла пожелать, но в следующий раз, когда захочешь со мной хитрить, поупражняйся сначала.

И она удалилась через дыру в изгороди. Кувырок посмотрел ей вслед, потом перевел сощуренные глаза на прямые борозды аккуратного поля, на ровную, как стрела, канаву. В какой-то момент разговора она его обошла, но когда и в чем, он никак не мог понять. Одно Кувырок знал твердо: это не повторится. Он не позволит себе так вляпаться еще раз.

Бубба знал, что его мучения не кончились, что волшебный заяц вернулся и любимая еда снова начнет ускользать от него. Теперь этот заяц научил прочих прятаться под бревнами и в камнях.

Это, конечно, была работа темных сил, ополчившихся на Буббу, — ведь заяц умер, это не подлежало сомнению. Он не мог выжить. Но какое-то злое волшебство вернуло его к жизни и снова натравило на крылатого человека, который так нуждался в заячьем мясе. Бубба точно знал, что всю зиму зайца в колонии не было.

— Башня, Башня, что мне делать?

— Того, кто умер один раз, можно убить снова, Бубба.

— Но он опять оживет!

— Не оживет, если его съесть.

Башня была права. Мудрая башня! Бубба вертелся на своей балке и представлял себе, как он снова поймает зайца, но на этот раз съест его на месте, с мехом и костями. От этой твари ничего не останется, нечему будет оживать. И может быть, съев ее, Бубба тоже обретет волшебные свойства, вдобавок к своей силе и свирепости.

Зима отступила к северу под стремительным натиском — весна долго копила силы в южных краях и вот наконец решительно стала надвигаться на снега и льды, оттесняя их к полюсу, где им и место. Это и радовало Буббу, и огорчало.

Дни делались длиннее и ярче, так что удаляться от башни становилось все опаснее. Исчезла спасительная серая дымка. Теперь приходилось охотиться на ближайших болотах, только рано утром и по вечерам, за исключением ненастных дней. Зайцев на болоте не осталось, Бубба их истребил. Он удивлялся, как велико его желание отведать зайчатины теперь, когда она стала недоступна.

Конечно, в изобилии имелась другая добыча, от упрямых серых цапель до глупых кроликов, но Бубба нуждался не во всякой добыче, а лишь в той, которую хотел. Где же справедливость, когда какой-то ничтожный заяц указывает ему, Буббе, что он должен есть, а чего не должен!

Бубба вылетал в полумраке, облетал болота, пикировал вниз, хватал, пожирал — и постепенно истреблял всех зверей и птиц в округе. Из-за его ненасытного аппетита другим хищникам приходилось голодать, и они стали переселяться в другие места, заставляя тамошних хищников уходить еще дальше — и так далее, волна за волной.

Жизнь Буббы текла как во сне — он плавно парил в сумрачном небе, болота проплывали внизу, ускользали к далекому горизонту. Он царил в небе — другие птицы не могли сравниться с ним силой, размерами, зоркостью. Птичьи стаи устремлялись, завидев его, к морю, надеясь, что туда он за ними не полетит. Иногда он все же преследовал их, чтобы позабавиться, летал над белыми гребешками суетливых волн, которые рождались и тут же умирали. Жизнь была сном. Сон обволакивал его и нежно баюкал в мягких объятиях.

В башне у него было много времени для раздумий. Ему случалось заблудиться, потеряться в себе, и только очередной закат или восход вызволял его из глубокой пропасти собственного сознания. Здесь, в окружении серых камней, он становился живым средоточием мироздания — серым, свирепым средоточием, с клювом и когтями, которые могли вырвать сердце у человека.

Незадолго до рождения Большеглазкиных зайчат поднялся сильнейший разрушительный ветер. Началось с резковатого, но несильного восточного бриза, а кончилось ураганом. С востока всегда дули самые злые ветры. Они приходили с моря и, не встретив преграды, обрушивались на плоские земли.

Кувырок отлучился подальше к северу разведать, как там с кормами. На обратном пути ему надо было пересечь дорогу, чтобы попасть на луг, ведущий к Букерову полю. Порывистый ветер раскачивал деревья, волновал траву, перебрасывал через изгороди мелкий мусор. Он сбивал с полета грачей, сшибал с высоких вязов на землю их гнезда. Все остальные птицы постарались найти себе укрытие и переждать разразившуюся в воздухе напасть.

Кувырок терпеть не мог переходить дороги, хотя на острове движение было не особенно оживленное, — ведь машины двигались так быстро, что легко было вовремя их не заметить. Лучше всего постоять у обочины, выждать, прислушаться и, улучив безопасную минуту, быстро перебежать. Но даже при таком методе опасность оставалась.

Кувырок вылез из кювета, подошел под прикрытием высокой травы к самому краю асфальта, остановился, оглядел дорогу — и увидел такое, что чуть не подпрыгнул. Пройдя по краю прыжков семь, он решился выскочить на дорогу и, перебегая ее, убедился, что не ошибся: на асфальте лежало раздавленное тело Джитти. Он узнал ее задорную мордочку и густые иголки.

Опечаленный, он еще долго смотрел на нее с другой стороны дороги и все думал — как же она не убереглась? Джитти довольно быстро бегала, когда хотела. Видно, она совсем недавно проснулась от спячки, только-только вылезла из набитой сухими листьями норы, шла неуверенно, рассеянно, была невнимательна. Джитти рассказывала Кувырку, что в спячке сердце почти останавливается, а это опасно. Конечно, любому зверьку после спячки требуется время, чтобы прийти в себя.

Итак, Джитти ушла не простившись. Кувырок многим был ей обязан и очень хотел бы сказать ей об этом.

С тяжелым сердцем продолжал он свой путь. Большеглазка, конечно, посочувствует ему, но ей не понять, что значила для него Джитти — ежиха была для нее всего лишь ворчливой соседкой с острым язычком. Придется переживать свою печаль в одиночестве.

Время шло к полудню. Ветер все усиливался, пока не превратился в настоящий ураган. Капустные кочаны срывались с места и катились по полю, как мячи. Тонкие ветви деревьев трещали и обламывались. Прошлогодние листья, неподвижно лежавшие с самой осени, взметнулись и заплясали в воздухе веселыми коричневыми хлопьями.

Кувырок присел под бревном перевести дух. Несколько раз он пытался идти дальше, но всякий раз у него перехватывало дыхание, и ветер врывался в ноздри, заставляя его отфыркиваться. Заяц понимал, что разумнее всего переждать непогоду в укрытии, но Большеглазка ждала зайчат, и он спешил к ней — помочь и поддержать, если потребуется. Большеглазка стала малоподвижной, медлительной, все время помнила о малышах в животе. Место Кувырка было рядом с ней.

Кувырок услышал из-под бревна, что кого-то сбило с ног и поволокло по тропе. Когда упавшему удалось подняться, он забрался под другой конец того же бревна.

У Кувырка мех встал дыбом. Это был взрослый горностай, крупный и сильный. Он уже почти расстался с белой зимней шкуркой, но не до конца перелинял, и на белой, красиво выгнутой арке спины торчали клочья рыжего меха.

Заяц еще не отдышался, и, хотя его задние ноги уперлись в землю, готовые оттолкнуться, он остался на месте, напрягшись. Горностай пристально смотрел на него, и его глаза светились красным, как вишенки.

Горностаи тоже танцуют, как и зайцы, только их танец — пляска смерти. Они поднимают на задние лапы свое тоненькое и гибкое, как ивовый прутик, тело и раскачиваются перед жертвой, приводя ее в гипнотическое состояние. Добыча неотрывно смотрит им в глаза, а они, танцуя, приближаются к ней, пока не окажутся на расстоянии прыжка. Тут они бросаются и вонзают жертве в шею, у самого затылка, свои острые как иголки зубы. Льется кровь. Обычная добыча горностаев — кролики и зверьки поменьше, но Кувырок знал, что при случае они могут напасть и на зайца, если рассчитывают с ним справиться.

— Бел зай! — хрипло произнес горностай.

Кувырок молчал. Он так и не научился как следует понимать древний язык барсуков, ласок и горностаев.

Хищник повторил:

— Бел зай.

Горностай перевел взгляд на свою шкурку, потом снова посмотрел на Кувырка и еще раз сказал то же самое.

Кувырок наконец понял. Он и сам еще не перелинял полностью, и на его шкурке оставались белые участки. Горностай, очевидно, впервые в жизни видел зайца, который менял зимой цвет. Заметив, что Кувырок его понял, горностай непривычным жестом склонил голову набок.

И тут, под завывание ветра, Кувырок ощутил какое-то странное братство с хищником. Два зверя с зимней душой встретились как равные под ураганным ветром, благодаря которому им довелось бросить друг на друга внимательный взгляд и ощутить родство.

Кувырок испытывал сложную смесь чувств: от ужаса до радостного возбуждения. Это была его вторая встреча с горностаем на плоской земле. Первый горностай полез за ним в кроличью нору, но ушел, прогнанный барсуком. В тот раз Кувырок не чувствовал ничего, кроме ужаса. Он и сейчас боялся, но этот страх странно смешивался с наслаждением — удивительное переливающееся чувство, опасная драгоценность, — хотелось и отбросить ее, и любоваться ею, прижимая к сердцу.

А горностай был страшен, но и прекрасен — холодный, как льдинка, горячий, как язык пламени. Когда он приоткрыл пасть, показался красно-розовый язычок и белые точки зубов. От сверкающих глаз до черного кончика хвоста он был хищником, демоном с черной душой. И в то же время это было обычное живое существо, лесной и полевой житель, которому природа предназначила питаться мясом.

Вокруг бушевал ветер, а два зверя рассматривали друг друга, и каждый был погружен в собственные мысли.

Внезапно горностай слегка подался к Кувырку — не угрожающе, скорее всего он просто стал поудобнее, перенес вес с одной лапы на другую, но заячьи инстинкты взяли верх. Задние лапы Кувырка распрямились, как две могучие волосатые пружины, и он помчался, прижимая уши к спине и рассекая воздух круглой головой. Кувырок летел, задыхаясь, навстречу ветру, а в груди его билось гордое упоение — он встретился на равных с хищником, он почти потрогал мех своего брата-зверя.

Теперь Кувырок бежал по чистому полю, держась подальше от канав, по берегам которых росли большие деревья, — он опасался, что его пришибет обломившейся веткой. В воздухе летали сорванные с крыш куски черепицы, консервные банки, щепки и дощечки, всевозможные мелкие предметы. Могучие деревья трещали, тонкие гнулись до земли. Обрушивались телефонные столбы.

Ужасный ветер заслуживал уважения, да и требовал его ото всех, кто попадался ему на дороге. Он заставлял морские волны яростно кидаться на берег, забывая границы прилива, и обрушиваться, как водяные горы, сметая и сокрушая все на своем пути. Плохо пришлось домашним животным. Больше всех доставалось курам — их просто поднимало в воздух и швыряло оземь.

Кувырок изо всех сил держался за землю. Несколько раз он терял равновесие и кубарем катился по распластавшейся под ветром траве. Наконец он добрался до Букерова поля. Большеглазка, к счастью, оказалась на месте — лежала под бревном.

— Я вернулся, — сказал он, устраиваясь рядышком, — у тебя все в порядке?

— Хорошо, что ты пришел! Я беспокоилась. Видишь, какой ветер разыгрался!

— Не бойся! — сказал он. — Что тут может с нами случиться? Даже если дерево упадет, бревно нас защитит.

— Ты прав.

Стихия бушевала над островом еще несколько часов. Такого урагана никто на своем веку не помнил. Ветер угрожающе ревел, и даже каменные стены обрушивались, рассыпаясь на отдельные камни. Чайки, сидящие на воде, еще как-то держались, остальных сорвало с места и унесло Бог весть куда. Одной упрямой сове пришлось на время превратиться в летучую мышь, когда она, отказавшись расстаться под натиском ветра с веткой, на которой сидела, перевернулась и повисла вниз головой. Неизвестно, понравился ли ей такой непривычный взгляд на мир. Мыши-полевки летали по воздуху, как хвостатые пули, и для многих из них это кончилось печально.

Большеглазка и Кувырок сидели под защитой бревна в относительной безопасности.

— Не знаю, что будет с кормежкой, когда ветер успокоится, — сказал Кувырок.

— Справимся как-нибудь. — Большеглазка, в заботе о будущем выводке, старалась сохранять оптимизм и поменьше тревожиться. Она стала круглой, мягкой, уютной, большие влажные глаза светились. Вокруг нее суетился не один Кувырок, но и Сильноног и многие другие. Собирались зайчихи, тоже беременные, и вели с нею беседы о будущих зайчатах, о том, какая жизнь их ждет. Кувырку казалось, что Большеглазка счастлива.

Колония очень нуждалась в новом поколении — Убоище нанесло ей чувствительный урон. Оно имело привычку какое-то время являться каждый день, утром и вечером, потом на какой-то срок оставлять их в покое, а потом начинать сначала, специально после нескольких дней непрекращающегося ужаса давая им немного расслабиться. Это было гораздо мучительнее, чем если бы опасность грозила постоянно — снова и снова рождалась в них надежда и снова была сокрушена. Враг казался загадочным, непонятным, непредсказуемым.

Ураган наконец утих, и зайцы вылезли из укрытий. Тотем, к счастью, остался невредим. Если бы на его единственной ветви росли листья, она бы, конечно, сломалась, но ветвь высохла и окаменела много лет назад, и ветер беспрепятственно обтекал ее. Если бы тотем пострадал, он рухнул бы целиком. Он уцелел. Его белые корни крепко обхватывали громадный подземный валун, который, как якорь, удержал на месте мертвое дерево.

На земле валялись дубовые ветки. Изгородь в нескольких местах разрушилась. Русакам больно было глядеть на это — они любили, чтобы в их мире все было в порядке, чисто и аккуратно, чтобы изгороди стояли стройно и уходили ровной непрерывной линией в бесконечность. Зайцы бродили в некоторой растерянности, перешагивали через большие ветки, а маленькие брали в зубы, но потом снова бросали на землю чуть подальше. Хотя зайцы по природе аккуратные и чистоплотные зверьки, они не способны навести порядок там, где кто-то насорил. Это полагается делать другим, а их дело — принять работу и поставить оценку. В искусстве аккуратности они не исполнители, а критики и судьи. Зайцы хорошо видят непорядок и даже иногда знают, как его исправить, но никогда не сделают это сами. Они не знают, с чего начать, а если и начнут, наверняка не доведут дело до конца.

Зайцы — тонкие ценители красоты ландшафта. Критически оглядев череду полей, изгороди, канавы и деревья, они сразу могут сказать, все ли в порядке или что-то не так. Они могут, окинув взглядом борозду или ряд саженцев, определить, достаточно ли прямо они проведены, соответствуют ли правилам, которые они, зайцы, установили для таких вещей.

Да, критиковать чужую работу зайцы горазды! Только они решают, что хорошо, что плохо. Они высказывают тонкие суждения, которых никто, кроме них самих, и понять-то не способен. Если какой-нибудь фермер, мало заботящийся об одобрении заячьего племени, воздвигал изгородь по своему разумению, его не просто списывали со счетов как безнадежного олуха — хуже, его работу в упор не замечали, и если кто-то из зайцев оказывался настолько наивен, что хотя бы вскользь упоминал ее в разговоре, холодный недоумевающий взгляд и равнодушное пожатие плеч были единственным ответом, который он получал.

Итак, ураган утих, и чувствительным зайцам пришлось бегать и кормиться среди беспорядка, ранящего их тонкие души. Впоследствии они не могли вспоминать это время без дрожи. Такого безобразия не видывали с тех времен, когда еще были живы нынешние призрачные зайцы, боевые колесницы мчались по полям, уничтожая посевы, и брошенное оружие и человеческие трупы валялись тут и там, губя красоту ровных борозд, проложенных добрыми йоменами и вилланами.

На следующее утро, когда земля вся еще была покрыта следами вчерашнего урагана, Кувырок снова ушел далеко от дома. Хотя ветер умер, в воздухе чувствовалась какая-то еле сдерживаемая ярость — словно стихии вновь замышляли против земли какую-то каверзу. Кувырок сидел в открытом поле, поедая свекольную ботву, когда ясное небо вдруг затянулось тучами и разразилась гроза.

Зайцы вообще-то не боятся ни грома ни молнии, и, когда черные тучи нависают над землей, они глядят на них, пожимают плечами, спокойно произносят: «Гроза, что ли, собирается? Ну-ну!» — и продолжают заниматься своими делами.

Так поступил и Кувырок. Но он забыл, что с грозой связана другая опасность. В родных горах, если небо затягивается тучами, все крылатые хищники прячутся — в то время как здесь, на плоской земле, потемневшее небо приглашает поохотиться самого страшного из хищников.

В сгустившемся полумраке Кувырок невозмутимо жевал сочную ботву. Грянул первый громовой раскат, небо перерезала ослепительная молния. Кувырок поглядывал время от времени на небо, да еще и любовался им — красиво, видите ли, — как вдруг внезапно до него дошло, что он в открытом поле, а Убоище в такую погоду вполне может залететь подальше от своей круглой башни и навестить колонию. Надо скорее возвращаться к Большеглазке!

Он проглотил последний листок и побежал к каменной стене, собираясь продолжить путь под ее прикрытием. Едва добравшись до стены, он услышал шум крыльев и еле успел вскочить в отверстие на месте выпавших камней. Когти Убоища полоснули его по спине, взъерошили мех, но уцепиться и вытащить не смогли. На мгновение Кувырок ощутил душно-пряный запах громадной птицы и невольно сморщил нос.

Он в ужасе сжался в комочек в узком пространстве между камнями, надеясь, что убийца не сумеет его схватить. Подняв глаза, он увидел только маленький кусочек неба — остальное загораживала стена.

Наверху клубилась яростная тьма, озаряемая частыми вспышками молний. Это Громоног изливал свой гнев на человечество. Но по оплошности Первопредок пригласил в небо злейшего врага своих детей. Кажется, он понял свою ошибку — гроза медленно перемещалась в сторону моря.

Кувырок не видел Убоища, хотя не сомневался, что оно поблизости. Он не осмеливался высунуть голову, посмотреть, где чудище и что делает, — боялся, что тут-то на него и обрушится удар страшных когтей.

И все же он его увидел. Убоище кружило в небе, медленно опускаясь. Молнии вспыхивали у него за спиной, обрисовывая его черный силуэт на мгновенно просиявшем фоне. Сияющий зигзаг могучего электрического разряда казался оружием, которое чудовище держит в когтях, и его громадное тело с каждым раскатом грома сотрясалось от кончиков крыльев до хвоста. Это была птица-гром, птица-молния, волшебное, мифическое существо. Эта птица явилась из Ифурина, заячьего ада, чтобы воцариться в небе над плоскими землями.

Кувырок весь сжался, стараясь стать как можно незаметнее. Но крылатый великан не улетал, он упорно кружил над одним и тем же местом и пристально глядел вниз. Если бы спор шел о том, у кого больше терпения, Кувырок мог бы выиграть, но он сомневался, что Убоище примет такие условия игры.

Очень скоро оказалось, что он прав. Громадная птица опустилась на землю и пошла прямо к нему. Кувырка снова поразила ее величина, и он чуть сознание не потерял от страха. Глаза ее горели сумрачно-желтым огнем, когти могли, без сомнения, вырвать сердце у оленя. Гребень на голове делал птицу еще страшнее, он словно специально был задуман для устрашения несчастных жертв. Кувырок понял, что оставаться на месте нельзя — через секунду его схватят, — и вывалился на землю с другой стороны. Он побежал вдоль стены, прижимаясь к ней поближе. Сердце у него почти замерло.

Убоище вскочило на стену и побежало по гребню параллельно продвижению Кувырка. У зайца все завертелось в голове, он не мог думать толком и сделал глупость — бросился в поле, потому что ему показалось, что он видит там кроличью нору. Оказалось, это всего лишь коровья кучка. Теперь он был на открытом месте и даже бежать толком не мог из-за валяющихся под ногами обломков мусора, нанесенных вчерашним ураганом.

Убоище снова поднялось в воздух. Оно не торопилось — добыча была близка, оно могло взять ее в любой момент. Теперь оно просто играло. Кувырок бросился к краю поля, перепрыгивая через упавшие ветки, — он надеялся найти нору на склоне канавы, но, добежав, увидел, что канавы нет. Поле в этом месте ограждал только символический заборчик из двух горизонтальных жердей — чтобы скотина не выходила на дорогу. Кувырок проскочил забор и выскочил на проселок.

Здесь тоже не было укрытия, если не считать поваленного телефонного столба. Верхушка столба упала на придорожный камень, и между ними как раз осталось место, куда Кувырок мог кое-как втиснуться.

Так он и сделал. А Убоище уже опускалось на землю — медленно, как осенний лист.

И тут Кувырку крупно повезло. Как ни остро было зрение чудища, оно не рассмотрело тонких проводов, натянутых между уцелевшими столбами и идущих от одного из них к верхушке упавшего столба. Всего там было около десятка параллельных проводов.

Неожиданно для себя Убоище запуталось в них. Его большое тело внезапно стало очень неуклюжим и громоздким. Чем больше Убоище старалось освободиться, тем больше запутывалось. Оно кричало от досады и обиды — Кувырок чуть с ума не сошел от его резких воплей. Заяц увидел, что провода опутали крылья и лапы врага.

Надо было бежать, уходить побыстрее и подальше, предоставив чудище его судьбе. Если будет проезжать машина, она, возможно, не успеет остановиться и врежется в стреноженного хищника. И пусть!

Но Убоище не так просто было стреножить. Кувырок увидел, как оно подняло голову и дернуло клювом. Раздался странный звук: дзыннь! Кувырок не успел еще понять, что это за звук и что вообще происходит, как снова повторилось то же самое — поднялась голова, дернулся клюв — дзыннь! И опять, снова и снова: дзынь, дзынь, дзынь! Сильный острый клюв перекусывал провода один за другим. Заяц ударил задними ногами и помчался вдоль проселка.

Когда Кувырок оглянулся, Убоище уже освободилось и поднялось в воздух. Оно быстро летело за ним, держась очень близко к земле. Вдоль дороги шел ряд домов, в одном дворе человек пилил дрова. Увидев над воротами гигантскую птицу, он разинул рот от изумления и бросился в дом — то ли за ружьем, то ли чтобы пригласить других людей взглянуть на невиданную птицу.

Убоищу было все равно. Оно отбросило всякую осторожность и решило схватить Кувырка или погибнуть. Дела зайца были плохи, и он на бегу удивился: почему именно он так нужен Убоищу, что оно готово рискнуть головой, чтобы заполучить его? Неужели дело только в том, что он когда-то взобрался на вершину колокольни и побывал в гнезде чудища?

Кувырок свернул с дороги и забежал в лесок. До Винследова луга оставалось совсем немного. Лес был заросший, мусорный, с густым подлеском. Людям оказалось проще забросить его, чем привести в порядок. Кувырок напрасно высматривал кроличью нору. Все, что ему попалось, — это лисье логово. Он даже подумал, нельзя ли укрыться там, — но запах лисы был свеж и силен, она явно сидела дома, и Кувырок рассудил, что смерть от лисьих зубов ничуть не лучше смерти от птичьего клюва. Он побежал дальше.

Убоище уверенно влетело в лес, словно всю жизнь провело между деревьев. Кувырок вспомнил рассказ Торопыжки и понял, что не затруднил врагу преследование, а наоборот, оказал ему услугу. Размах крыльев у Убоища был невелик, и оно с невероятной ловкостью пробивалось между густыми нетолстыми стволами, отталкиваясь от крупных веток. Оно подныривало под нависшие сучья, пролетало в петли, образованные стеблями вьющихся растений, инстинктивно знало, через какие сплетения ветвей может пробиться, а какие лучше облететь стороной. Даже сквозь колючие заросли эта птица проникала легко и свободно. Повелитель равнины оказался и лесным царем. Не было в лесу зарослей столь густых и непроходимых, чтобы заяц мог в них надежно укрыться, — чудище настигало и там, угрожало клювом, и зайцу пришлось бегать кругами, тщетно пытаясь оторваться от погони.

Кувырок начал отчаиваться. Неужели ничто не может остановить страшного преследователя? Никакие уловки не действовали, заяц терял силы. Скоро ему придется остановиться. Он понимал, что если упадет, то подняться уже не сможет. Он близок был к полному изнеможению.

Кувырок выскочил из леса и поскакал вдоль канавы к Винследову лугу. Он мог не бояться, что навлечет опасность на Большеглазку, — она была на Букеровом поле, под защитой тотема.

Убоище летело вдоль изгороди, не выпуская добычу из поля зрения. Оно ждало, когда кончится канава.

Кувырок срезал угол поля и бросился к реке. У него мелькнула смутная мысль, что если он бросится в воду и поплывет, то, возможно, ему удастся спастись. Убоище все-таки не морской орел — возможно, увидев внизу воду, оно откажется от погони. Этот план не вселял в зайца особенных надежд, но ничего лучше он придумать не мог.

Подбежав ближе к берегу, заяц заметил двух выдр — Стиганду и Гастинда, сидящих на берегу. Взглянув на небо и оглянувшись, они все поняли. Кувырок увидел удивление и ужас на их мордах и понял, что не имеет права вести чудовище к ним. Убоище вполне могло между делом схватить и выдру. Эти двое застыли неподвижно, даже в воду не бросились — легкая добыча!

Но тут Кувырок заметил на лугу коров. Уж их-то никак нельзя назвать легкой добычей! Он бросился в самую гущу стада и заметался под копытами. Коровы взволновались, замычали, стали беспокойно топтаться. В любую минуту стадо могло пуститься в бегство. Кувырок боялся, что если его не схватит Убоище, то затопчут коровы.

Пока Кувырок оставался среди коров, Убоище ничего не могло поделать. Раз или два оно попробовало выхватить добычу, но Кувырок каждый раз бросался под брюхо молодого бычка и спасался. Наконец коровы сорвались с места и ринулись, топоча, в дальний конец поля. Кувырок остался на виду.

Заяц изнемогал. Он валился с ног, в боку кололо, дышать было больно. Он мгновенно переплыл ручей, где жили выдры, и бросился к дому бородатого человека. Он надеялся, что Бесс окажется дома и спугнет хищника. За собаку Кувырок не боялся: она была такая большая и лаяла так громко!

Одним прыжком, достойным оленя, он перескочил через садовую ограду и с ужасом увидел, что в саду никого нет. Он кинулся к сараю, но тут силы оставили его. Он свалился набок, хватая ртом воздух, бессильный и беспомощный.

Чудовище летело следом — быстро, низко, чуть не врезалось в забор. Оно вытянуло лапы с когтями, и из его горла уже готов был вырваться торжествующий крик. Задыхающийся Кувырок смотрел, как громадная птица стремительно приближается, неотвратимая и безжалостная. Он приготовился — сейчас когти вонзятся в бок, засвистит в ушах ветер, его вознесут в воздух…

Внезапно птица превратилась в шар, в мяч, который упал на землю и покатился, остановившись в каком-нибудь шаге от Кувырка.

Заяц изумленно смотрел, как Убоище отчаянно трепыхается, пытаясь высвободиться из опутавшей его тонкой сетки. Кувырок понял, что хозяин — прилежный птицелов — снова развесил, как только утих ураган, свои сети. Убоище влетело в одну из этих сетей, натянутую на шестах через весь сад. Между сетью и землей хватало места, чтобы нелетающие существа могли свободно ходить и бегать.

После урагана многие птицы сбились с обычных маршрутов, многих занесло с моря, которое они перелетали на своем долгом пути с континента на континент. Но птица, попавшая в сети хозяина Бесс, оказалась совершенно невиданной и неслыханной в этих краях. Бескрайний океан лежал между Убоищем и его родиной, где стояли непроходимые леса, а полноводные реки пересекали весь материк.

Но опасность еще не миновала. Убоище прорвало тонкую сеть, в отверстие просунулся громадный клюв и, щелкая, стал приближаться к обессиленному зайцу. Лапы Убоища были внутри сети, но он мог, цепляясь когтями за землю, придвинуться к добыче. Страшный клюв щелкал так близко, что заяц различал ужасный запах гнилого мяса, свойственный дыханию хищников.

Кувырок пытался встать на ноги, но не мог, сил совсем не было. Когда заяц убегает, он бежит до полного изнеможения и остается на ногах, пока в теле есть хоть капля энергии. Когда он падает, все кончено.

Убоище закричало — заяц чуть не оглох от этого свирепого крика. Его уши невольно встали торчком. Бубба наконец дотянулся клювом и вцепился в ненавистное ухо с черным кончиком. Ухватившись за ухо, он стал подтаскивать зайца к себе. Сейчас он выклюет ему глаза, пронзит мозг, успокоит навеки!

Кувырок смутно сознавал, что совсем рядом — за стеной? — кто-то громко кричит.

Заяц из всех сил уперся лапами в землю, сопротивляясь попыткам Убоища подтащить его ближе, но мокрая трава скользила, ухватиться было не за что. Его когти оставляли на земле борозды, а сам он медленно скользил — все ближе и ближе к чудовищу. Еще мгновение…

Клюв выпустил его. Кончик уха остался в клюве.

Кувырок откатился в сторону. В это время кто-то большой набросился на Убоище и крепко схватил его. Это был бородатый человек. Он быстро обмотал страшный клюв и когти липкой лентой. Обезвреженное Убоище продолжало биться в сети, а его глаза пылали яростью и возмущением.

Человек утащил спеленутую птицу в дом.

Подошла Бесс.

— Ты цел? — спросила она.

Кувырок поднял глаза к большой доброй собаке:

— Кажется, да. Потерял, правда, кусок уха, но это ерунда.

— А что, собственно, случилось? — спросила Бесс. — Я услышала шум, выглянула в окно и закричала, чтобы пришел хозяин. Он был занят на кухне, но, когда увидел это чудовище, чуть с ума не сошел. Никогда его не видела в таком восторге.

— Кому восторг, а кому ужас!

— Понимаю! А ты не знаешь, что это за птица?

— Мы все называем его Убоищем, — ответил Кувырок, — но кто это и откуда взялось, не знаем. Оно появилось здесь, на плоских землях, в прошлом году и с тех пор нагоняет на всех страх. Ему нужно очень много мяса. Еще бы год, и оно истребило бы здесь все живое. Неужели твой хозяин отпустит его, когда наденет на лапу кольцо?

Бесс фыркнула:

— Ну уж вряд ли! Думаю, это существо прямиком отправится в зоопарк. Оно ведь не здешнее — надо помнить о таких вещах, как природное равновесие и все такое. Уверена, что хозяин его не отпустит. Он отпускает только местных зверей. Для тебя одного сделал исключение.

— Какое счастье, Бесс, что ты оказалась рядом и подняла тревогу! Ты спасла мне жизнь. Я ведь не мог и лапой пошевелить от усталости. Как мне тебя благодарить?

— Вот еще, есть о чем беспокоиться! Пустяки. Будь ты даже сенбернаром, я сделала бы то же самое.

Только когда Бесс ушла, Кувырок понял, что это была шутка.

Через несколько минут Кувырок нашел силы подняться на ноги и добрести до ручья. Стиганда и Гастинд терпеливо сидели и дожидались, когда он им все расскажет.

Перенесенный испуг, усталость, страх верной смерти и счастье избавления совсем лишили Кувырка сил. Он еле мог идти — плелся по саду, цепляясь лапами за траву. На его месте животное послабее — мышь или воробей — давно бы погибло от остановки сердца, не выдержав напряжения, физического и эмоционального, но Кувырок был заяц, да еще горный, и не собирался расставаться с жизнью без важной причины. Но конечно, ему требовалось время, чтобы полностью оправиться от пережитого.

Кувырок подлез под садовые ворота и побрел на берег ручья, где его ждали недоумевающие Стиганда и Гастинд. И тут какая-то тень легла на землю. Кувырок инстинктивно вздрогнул и подумал об укрытии — тень принадлежала гигантской птице, плывущей в небе. На мгновение заяц решил, что Убоище освободилось из заточения у человека и жаждет мести. Съежившись на земле, он взглянул вверх и понял, что ошибся.

Высоко в небе летела большая птица, бросая на землю четкую тень. Но эта птица ничуть не походила на Убоище — она была гораздо больше, жесткая, негибкая, не кружила в небе, не поворачивала головы, летела строго по прямой. Ее неподвижные крылья горизонтально торчали из боков. Чем больше Кувырок смотрел на это существо, тем меньше оно напоминало ему птицу. Оно было какое-то не по-живому глупое, без собственной воли. Из его глотки вырывалось ровное ворчание, слишком однообразное для голоса живой твари.

Большая птица начала опускаться, все тем же скованным неживым полетом, к полям за пределами острова. Неужели, подумал Кувырок, теперь, когда они избавились наконец от одного хищника, так долго омрачавшего жизнь, — появился другой?

Он спускался по склону, пока не увидел Стиганду и Гастинда.

— Видели, кто летел? — спросил он.

Стиганда ответила вопросом на вопрос:

— Все ли с тобой в порядке, невредим ли ты, цел ли, юный зайчишка? Мы с Гастиндом извелись от беспокойства за тебя.

Кувырок понял, что выдры даже не подняли головы, когда пролетала эта новая птица. Их волновало только Убоище — они ведь еще не знали, что враг попался в плен. Он решил пока не задумываться о новой угрозе и поскорее успокоить друзей.

— Да вроде цел. Устал только ужасно, но, думаю, со временем приду в норму. Убоище попалось человеку. Оно чуть не откусило мне голову, но попалось. Еще бы немного — и конец мне.

Гастинд, глядя на голову Кувырка, что-то спросил у супруги по-куньи. Стиганда перевела:

— Мой друг противоположного пола желает знать, есть ли у тебя раны на теле и что произошло с чудовищем.

— Нет, я не ранен, только кусочка уха лишился. Пустяки, заживет. Кровь уже не течет. А что касается Убоища, Бесс говорит, что человек пошлет его в зоопарк. Мы его больше не увидим. Но зато я видел…

Стиганда перевела его слова супругу и повернулась к Кувырку со вздохом облегчения:

— Это хорошая новость! Все вздохнут теперь с облегчением, коль скоро Убоище стало пленником людей. Должна заметить, что совсем недавно, будучи свидетелями его левитации, мы спрашивали себя, не настал ли одновременный конец нашим двум жизням. Тебе спасибо, храбрейший из зайцев, ибо ты увел его от нас в руки людей. Ты спас двух выдр, и твой поступок породит множество легенд, которые столь приятно рассказывать за трапезой.

— Не надо, — возразил Кувырок, — делать из меня такого благородного и самоотверженного героя. Я улепетывал от него изо всей мочи и очень рад, что не попался. Никого я не спас, я только старался сам спастись.

— Нет, ты увел его от нас, и мы с Гастиндом переполнены благодарности. Мы повергаем к твоим стопам свои лучшие чувства. Пожалуйста, прими наше благодарение.

— Слушай, Стиганда…

— Нет, нет, не говори больше ничего. Теперь ты должен вернуться к своей подруге и поведать ей о великой победе, которую одержал.

Кувырок ничего такого поведывать не собирался, но воспользовался моментом, чтобы проститься с выдрами. На прощание он заверил их, что летом они с Большеглазкой обязательно вернутся на Винследов луг — возможно, с зайчатами.

Он пустился в путь и к сумеркам добрался до колонии. Вечерние тени ползли по земле, заставляли даже неодушевленные предметы шевелиться, источая угрозу, — страшный час, когда всюду мерещится опасность. Камнепятка нараспев читала защитное заклинание. В нем упоминались вязовые веточки, тотем и другие обереги.

Кувырок сел на землю, почесывая раненое ухо.

Догоника, сидящая в укрытии под камнями, крикнула:

— Кувырок, скорее прячься, а то тебе конец! Убоище…

Он решил немножко разыграть их.

— Убоище? Пусть прилетает! Я ему глаза выцарапаю.

У зайцев перехватило дыхание. Они заговорили все сразу. Большеглазка выкарабкалась из-под бревна.

— Ты что, с ума сошел? Оно же тебя убьет!

Кувырок подпрыгнул, перекувырнулся, встал на задние лапы и замолотил передними по воздуху.

— А давайте-ка его сюда! Ну, где оно?

Зайцы охали, ахали и восклицали.

Большеглазка перепугалась не на шутку. Она забегала в волнении туда-сюда, крича, что Кувырок сошел с ума и его надо силой затащить в укрытие. Кувырок понял, что зашел слишком далеко. Как бы его дурацкие шутки не повредили маленьким!

— Не бойся, все в порядке, — успокоил он ее. — Я пошутил! Убоище не прилетит. Его поймал бородатый человек. Он пошлет его в зоопарк, подальше отсюда. Если не сегодня, то завтра уж точно.

Он рассказал, как чудом избежал смерти, и в доказательство предъявил пострадавшее ухо. Рассказ произвел на зайцев глубочайшее впечатление, только Большеглазка очень огорчилась из-за уха. Она стала причитать, что пропал черный кончик, а он так шел Кувырку и так нравился ей…

Зайцы все-таки не торопились вылезать из укрытий. Требовался не один день — возможно, не одна неделя, — чтобы они отвыкли бояться открытых мест. К тому же многие заметили в небе ту жесткую птицу, которую видел Кувырок, и испугались, не пришла ли на них еще одна напасть.

Водохлеб, правда, вышел, и Медуница тоже. Всего вместе с Большеглазкой оказалось четыре храбрых зайца, решившихся остаться на открытом месте до темноты. Они надеялись вернуться к нормальной жизни, раз страшного врага больше нет. Новое жесткое создание пока что не проявило агрессивности, и Водохлеб заявил: пока не будет доказано, что оно опасно, он не собирается больше корчиться в норе, а будет жить как положено зайцу — в чистом поле под открытым небом.

Медуница оказывала Водохлебу явное предпочтение. Это, впрочем, было у нее в обычае — пренебрегать парнем, который завоевал ее в танцах на снегу, и заводить шашни с другим. Она терпеть не могла быть привязанной к одному парню. Для нее слово «привязана» имело только буквальный смысл. Она желала быть «свободной», и, хотя у нее не раз выходили из-за этого неприятности, поскольку в колонии господствовали традиционные нравы и консервативные настроения, она плевала на общее осуждение и поступала, как ей хотелось. Кувырка восхищала ее смелость. Хотя он и понимал, что каждый парень с горячей кровью должен бы по возможности обходить Медуницу за три версты — по той причине, что она, поймав кого-то на крючок, тут же высмеивала его и с презрением прогоняла, — все же она, бесспорно, была личностью в окружении бесхребетных соглашателей, а это не может не вызывать уважения. Водохлеб, впрочем, как будто раскусил ее и как-то умудрился сохранить ее интерес, даже явно выказав ей свой. Возможно, секрет был в его собственном подчеркнутом индивидуализме — неряшливой внешности, презрении к мнению большинства, бесшабашности. Они подходили друг другу, хотя нельзя сказать, что очень ладили. То они шумно ругались, то переставали разговаривать, а то таинственно ускользали вдвоем куда-нибудь под сень раскидистых ив у реки. Бедный Чемпион, оставшийся с носом, был единственным в колонии (если не считать Догоники, хранительницы незыблемых моральных устоев), кто не веселился, глядя на них.

Прочие же заячьи парочки усиленно заботились о продолжении рода и на постороннюю активность не имели времени. Весна набирала силу. Набухали почки, распускались цветы. Зимняя скудость осталась позади, впереди маячило летнее изобилие.

В небе регулярно появлялись жесткие птицы. Их число все росло, они летали к большой земле и обратно, никогда не отклоняясь от курса, и зайцы скоро привыкли к ним — уже и глаз к небу не поднимали. Убоище исчезло навсегда. Можно было расслабиться, жить спокойно и бояться, как и положено, только лис.

Водохлеб с Медуницей ушли с Букерова поля. Они пристали к новой заячьей колонии на болоте. Вместе с ними ушло еще несколько бунтарских натур, которых манила новизна. Другие места, другое окружение — хочется ведь приключений, и Кувырок, в котором много еще оставалось от зайчонка, тоже загорелся желанием сменить обстановку. Он поговорил с Большеглазкой, но она напомнила ему, что здесь им принадлежит лучший участок у речки. Глупо было бы променять Винследов луг с примыкающим к нему хорошим пахотным полем неизвестно на что — на какой-то клочок земли у болота. К тому же здесь хорошее соседство, с выдрами они ладят, — а там, кто знает, можно напороться на лис.

Как ни тянуло его к новым местам, Кувырок нехотя согласился, что отказываться от луга неразумно.

Гуси отбывали на север — многочисленные стаи, собравшись в четкие треугольники, чернели в закатном небе. И вот они скрылись за морем, улетели в далекие страны, которых заяц даже и представить-то себе не может.

Бубба попал в неволю — нестерпимое унижение! Он сидел теперь в клетке в том самом саду, где попался в сеть. Рядом располагалась вольера, полная щебечущих комков мяса с перьями — кое-кто называет их птицами, но для Буббы они вроде букашек. Бубба был угрюм, подавлен и начал свыкаться с мыслью, что остаток жизни придется провести за проволочной сеткой.

Он вспоминал башню — как-то она поживает без него? А он как будет обходиться без ее советов? Впрочем, зачем ему советы, когда делать совершенно нечего — только наблюдать, ждать да переминаться лапами на слишком маленьком для него насесте.

Бородатый человек не раздражал Буббу. Он хорошо обращался с ним, как мать в детстве. Этот человек быстро понял, что Бубба не чета прочим тварям, что он особенный и сам без малого человек. Он сажал Буббу себе на руку, одетую в перчатку, и кормил кусочками мяса. Это пробуждало воспоминания, и Бубба, сидя на насесте, перебирал их, глухо напевая себе под нос. Он не знал только, останется ли навсегда с этим человеком или его куда-нибудь отошлют.

В доме жили и другие создания — сочные кролики, нежные и жирные утки, да еще всякая мелочь вроде белых мышей и морских свинок, на один зуб. Бубба посматривал на них с легким интересом и все ждал, когда человек угостит его кем-нибудь.

А вот собака Буббе категорически не нравилась. Она была очень большая, больше самого Буббы, и занимала какое-то особое место при человеке. Она повсюду за ним ходила, явно воображая, что он — ее собственность. Эта собака пыталась заговорить с Буббой, подолгу торчала у его клетки, но Бубба не знал ни одного языка и не мог ничего ей ответить. Он не понимал — может быть, собака угрожает ему, а ее мягкий вид и добрый голос — одно лицемерие. Может быть, она говорит, что, если он попробует бежать, она набросится на него и разорвет на куски? Бубба решил, что так и есть, — иначе зачем бы она с ним вообще говорила? Собака была хоть и большая, но какая-то рыхлая, не сравнить с мускулистым и поджарым Буббой — он не сомневался, что в схватке один на один одолеет ее. Бубба решил при случае убить собаку.

Кроме бородатого хозяина, в доме был еще один человек — женщина. Бубба впервые видел вблизи женщину — мать когда-то привел домой одну, но Буббу перед ее приходом запер в чулан. Бубба просидел там несколько часов, а когда его выпустили, женщина уже ушла. После нее остался непривычный запах.

А эта женщина пахла орхидеями — запах орхидей хранился в памяти у Буббы с детства. Там, где он родился, тоже так пахло. Женщина была мягкая, нежная, голубоглазая, одевалась в цветные платья. Буббе она не нравилась — она все время трогала человека, подходила, когда он работал, и обнимала за плечи, гладила по голове и по щекам. Буббу возмущало, что она трогает и гладит человека, какой-то гнев загорался у него внутри, когда он это видел. Он решил при случае убить и женщину.

Клетка Буббы стояла в саду, так что он знал, что творится вокруг. Не скрылись от его внимания и новые птицы, появившиеся в небе, — негибкие, жесткие пародии на него самого. Бубба лучше разбирался в человеческой жизни, чем зайцы, и сразу понял, что это — машины, вроде тех, что катятся на колесах по черным гладким дорогам, только летающие. Бояться их нечего, они служат для перевозки людей. На них можно кричать, угрожать им, вызывать на бой — они даже ответить не могут. При всей своей пугающей внешности они делают только то, что приказывают люди.

Бубба знал это, потому что, как ему смутно припоминалось, именно такая машина когда-то привезла его оттуда. Он не знал, откуда «оттуда», но не сомневался, что издалека. «Там» все было другое — жара, джунгли, широкие реки, горы.

Клетка Буббы стояла на возвышении, и ему хорошо была видна река, вьющаяся в низине. Ветер шевелил ему перья. Ему нравилось сидеть на насесте и подмечать малейшее движение в поле и на лугу, на берегах, в воде. Он заметил плавающих в ручье гибких быстрых зверьков, которые наверняка оказались бы недурны на вкус, если бы он мог до них добраться.

В саду кроме него жило еще несколько хищных птиц, которых хозяин поместил подальше друг от друга — неясыть, коршун, два ястреба. Они сидели на насестах неподвижно, словно вырезанные из гранита, словно неподвластные времени, — особая, окаменевшая форма жизни — и смотрели горящими глазами в какую-то непостижимую глубину мироздания. В их желтых глазах таилось воспоминание о высоте, скорости, смертельной остроте удара. Буббу объединяло с ними таинственное ощущение невесомости, быстрого полета, молниеносного падения с невероятной выси, когтей, пронзающих живую плоть. Они не знали ничего среднего между угрюмой неподвижностью и яркой слепящей скоростью.

Эти птицы не нравились Буббе. Не нравились их цепкие когти и злые глаза. Он решил при случае убить хоть одну, а то и всех.

В прудах появилось очень много лягушачьей и жабьей икры — лягушачья плавала в воде как облачко, жабья тянулась нитями. Икринки напоминали черные глазки маленьких птичек. Но большую часть икры поедали рыбки и другие мелкие водяные твари еще до того, как успевали вылупиться головастики, которые тоже гибли в больших количествах, и лишь немногие вырастали и получали возможность отомстить кое-кому из прежних преследователей.

Для зайцев обилие икры было лишь знаком сезонных перемен, ведь природа — это часы с тысячью стрелок. Большеглазкиной беременности исполнилось тридцать три дня, до родов оставалось дней семь-десять. Она чувствовала себя прекрасно. Еще несколько зайчих находилось в том же состоянии.

Кувырок был доволен жизнью. Все шло хорошо. Но вдруг Стремглаву явился во сне призрачный заяц. Это значило, что назревают какие-то события. В тот же вечер Солнечный заяц созвал сходку под тотемом.

— Сегодня утром, — объявил он, — я видел во сне своего призрачного зайца. Он бежал вдоль какой-то изгороди. Кому-нибудь еще снились в последнее время призрачные зайцы?

Один-два зайца подтвердили: да, снились. Кувырок не удивился, что их так мало, — большинство зайцев были слишком толстокожими, чтобы увидеть своего духа-покровителя хотя бы во сне. Многие сказали, что ничего не видели, но чувствовали во сне присутствие кого-то из Другого мира.

— Не исключено, — продолжал Стремглав, — что надвигаются события, касающиеся всех нас, а не кого-то одного. Мы знаем, что когда кому-то является во сне призрачный заяц, это может быть как хорошим, так и плохим предзнаменованием. Что сейчас подсказывает вам чутье?

Лунная зайчиха предположила:

— Наверное, это связано с исчезновением Убоища.

— Нет, — возразил Стремглав, — Убоище уже исчезло, а предзнаменования относятся к будущему.

Взяла слово Камнепятка:

— Я гадала по вязовым веточкам и по белым камешкам, что вывернул плуг. Все знаки хорошие. Предполагаю, что призрачные зайцы довольны процветанием нашей колонии. Скоро у нас народятся зайчата. Мы здоровы, сильны, мы плодимся. Естественно, наши предки довольны.

Это объяснение уже приходило в голову Стремглаву. Он не мог не признать, что дела идут неплохо. Не исключено, что действительно призрачные зайцы являлись только затем, чтобы сказать: все хорошо, ребята, так держать! Ведь колония столько натерпелась от убийцы, само ее существование было под вопросом — они так нуждались в мире и спокойствии!

На этот раз Кувырок соглашался с Камнепяткой — перемены к лучшему были налицо. Хотя он не слишком верил в гадание, он думал, что на сей раз она попала в точку.

— По-моему, в словах Камнепятки много справедливого. Нам всем время от времени снятся призрачные зайцы, и хотя лично я не думаю, что эти сны поддаются сколько-нибудь достоверному истолкованию, я предположил бы, что они совпадают с переменами. Недавние перемены пошли нам на пользу, но так как мы очень переволновались, то нам и снятся эти сны. Жаль, что у нас нет никого более знающего, чем я, чтобы убедить вас в этом.

— А что бы тебе не спросить свою подружку-ежиху? — перебил Неугомон. — Вы с этой всезнайкой такие приятели!

Кувырок пристально посмотрел на него и ответил:

— Какой же ты злой! Ты ведь не мог не слышать — я всем рассказывал, — Джитти погибла. Ее раздавила машина на дороге.

— Интересно! — не унимался Неугомон. — Кто-то, значит, ее оживил. Я ее видел сегодня утром — толстая и веселая, как мяч, усаженный иголками.

И он оглядел собравшихся, ожидая похвалы своему остроумию. Но русаки молчали и не сводили глаз с Кувырка — горный заяц, кажется, рассердился не на шутку.

— Ну, парень, — сказал он наконец очень медленно, — смотри! Если окажется, что ты соврал, тебе это так не пройдет.

— Это подраться-то? Всегда готов! — ответил Неугомон и ушел с одним из своих приятелей на край поля.

Кувырок доложился Большеглазке, куда уходит, убедился, что она устроилась на ночную кормежку в хорошем месте, и отправился к старой кроличьей норе, где располагалось гнездо Джитти. Он был уверен, что вернется ни с чем и наутро придется драться с Неугомоном. Как он и думал, кроличья нора оказалась пустой. Кувырок подвигал челюстью и несколько раз напряг задние ноги, примеряясь к будущей драке.

Он уже собрался бежать домой, как вдруг листья на живой изгороди зашуршали и из них высунулся кончик носа. Потом показалась и вся мордочка. Перед Кувырком стояла Джитти!

— Джитти! — закричал он. — А я-то думал, ты умерла!

Ежиха сердито посмотрела на него:

— С чего это ты решил? И кто ты вообще такой?

— Как кто? Это же я, Кувырок, горный заяц!

Джитти фыркнула, сдув цветочную пыльцу со своего резинового носа:

— Я что, по-твоему, каждую букашку в окрестностях должна помнить?

Кувырок вынес удар как истый философ.

— Я думал, мы друзья! Я видел тебя на дороге, раздавленную, и пришел проверить.

Выражение ежихиной мордочки слегка смягчилось. Она подкатилась к своему гнезду, пошуршала листьями и соломой, а потом повернулась к зайцу.

— Ну ладно, ладно, я тебя, конечно, помню. Но я не могу все время думать о своих знакомых. Я тебе еще при первой встрече говорила, Кувырок, что я не больно-то общительна. Я люблю быть одна. — Она твердо посмотрела на него, потом продолжала: — На дороге, говоришь? Раздавленная? Это был мой старый приятель Блик. Я его тоже видела, беднягу. Он уже еле ноги таскал. Но для вас, зайцев, все ежи на одно лицо, верно? Он, думаю, сделал это нарочно.

— Что сделал?

— Лег на дорогу, чтобы его переехали. Ежи часто так делают, чтобы избежать старости и болезней. На дороге умираешь быстро и легко — не то что от старости.

— Легко? Это под машиной-то?

— Ну, скажем, быстро и безболезненно. Ладно! Ты зачем явился? Говори, пока я терпения не потеряла.

Кувырок рассказал про призрачных зайцев.

— Так ты хочешь у меня узнать, грозят ли колонии какие-нибудь несчастья?

— Да, — подтвердил Кувырок, — и какие именно, если грозят.

Она покачала головой:

— Ну что ты за существо такое! Мало ли какие могут случиться несчастья — их и до завтра не перечислишь! А посоветовать могу только одно: дождаться несчастья — если оно действительно случится — и действовать по обстоятельствам. Почувствуешь что надо бежать, — беги, захочется замереть — замри. Больше-то вам все равно делать нечего.

— Наверное, ты права. Не могут же зайцы покинуть свою землю из-за каких-то предчувствий. Нужны факты, а их нет. Может, нас, наоборот, ждет что-то очень хорошее?

В небе послышался рев, пронеслась жесткая птица. Кувырок невольно прижался к земле. Здесь птица летела гораздо ниже, чем над Винследовым лугом или Букеровым полем.

Когда жесткая птица скрылась из виду, он поднялся, слегка смущенный. Джитти смотрела на него снисходительно.

— Ты что, самолетов боишься?

— Кого-кого?

— Так их все животные называют. Я на днях разговаривала с одной чайкой, она говорит, что в других местах их полно. Это машины, такие же, как автомобили, только летающие, чтобы людей перевозить. Чего только люди не выдумают, верно? Есть одно место на большой земле — недалеко, к западу от острова, — они его выровняли, залили бетоном…

— Знаю! — воскликнул Кувырок. — Я проезжал там на велосипеде!

Джитти сердито нахмурилась:

— Ну уж не ври, что умеешь на велосипеде ездить! Ты велосипеда небось и не видел никогда.

— Ты не понимаешь! Меня поймал один человек на колокольне, а другой человек… В общем, на велосипеде, конечно, ехал человек, а я сидел сзади в клетке. Я видел много машин и забор… Слушай, кто-то мне говорил, что ежи легко перелезают через такие железные заборы. Ты там, случайно, не была?

— Была, конечно. Неужели ты думаешь, что я пропущу стройку и не проверю, что там творится? Ничего интересного! Только здания и такая бетонная полоса, на которой самолеты разбегаются, чтобы взлететь. И садятся на нее же. Примерно как лебеди на поверхность воды. Все огорожено, и людей не пускают. Я там видела немало зайцев — на плоском месте с травой вокруг бетонной полосы.

— И эти зайцы не боятся самолетов?

— А чего их бояться? Они же не живые! И никогда не сходят с бетона. Пока ты на траве, тебе ничего не грозит. Ну, это как поля и дорога, понимаешь? И потом, там так все аккуратно и чисто — твоя Лунная в восторг бы пришла, если бы увидела. Прямые линии, трава подстрижена, забор прямой, вся земля ровная и гладкая, как замерзший пруд. И людей почти нет.

Кувырок, представив себе эту плоскую благодать, как всегда ощутил острую тоску по родным горам.

— Не пойму, что зайцам делать в таком месте, — сказал он.

— И я не пойму. Мне там не понравилось. Кажется, зайцы любят шум самолетов — наверное, потому и не уходят. Зайцы все-таки чудаки, согласись!

— Некоторые, — сдержанно сказал Кувырок.

— Большинство!

— Ну, это как считать.

— Вот именно. Я так считаю.

Они помолчали немного, а потом заговорили на какую-то безобидную тему. Наконец Кувырок простился с ежихой. Она когда-то спасла ему жизнь — этого он не забудет. Он направился назад, к тотему.

Большеглазка нетерпеливо поджидала его на Букеровом поле.

— Ну что, видел ее?

— Да, — Кувырок все еще думал о своих горах. Видел. Но помочь она ничем не может. Советует не думать ни о каких предзнаменованиях, а если что, действовать по обстоятельствам. Думаю, она права. А то мы в кроликов превратимся — они все время о чем-то беспокоятся.

— О чем же ты с ней столько времени разговаривал? — Большеглазка немножко обиделась, что он так долго не возвращался.

— Да так — о том о сем. О самолетах в основном. Эти жесткие птицы, что все время летают над нами, — самолеты, человеческие машины. Да мы и сами уже догадались. Они перевозят людей. Джитти говорит, что там, где они садятся и взлетают, за забором, — очень аккуратное место. По-моему, скука смертная.

— Неужели она там была?

— Один раз. Ей не понравилось.

Удовлетворив любопытство Большеглазки, Кувырок пошел и поговорил с Догоникой и Стремглавом. Предчувствия и сны волновали обоих еще меньше, чем самого Кувырка, так что их не пришлось уговаривать повременить и посмотреть, что будет. Джитти была права в одном: пока ничего не случилось, ничего и поделать нельзя. Вот когда случится, тогда уж придется решать. А решений может быть только два: бежать или замереть. Выбор невелик, другого у зайцев нет. А куда бежать — тоже не проблема: куда глаза глядят. Так и только так положено поступать зайцам.

Это случилось рано утром, когда все зайцы спали. Некоторые сразу пустились бежать, не поглядев, что будут делать остальные, и даже не проснувшись толком — глаза еще закрыты, а ноги уже бегут. Другие сначала замерли на мгновение, а потом тоже пустились наутек. Кувырок и Большеглазка в числе последних пробрались через изгородь и помчались по Поггринову лугу.

Восточнее Букерова поля раздавался ужасный грохот. Он приближался все ближе — крики, стуки, свист, удары палок по земле. Словно все человечество разом устремилось в поле, желая разбудить какое-то спящее глубоко под землей чудовище.

Кувырок, хотя и перепугался до смерти, не выпускал из виду Большеглазку и держался поближе к ней. Беременные зайчихи бежали с трудом, медленно. Перед парнями стоял трудный выбор — то ли бросить подруг и спасаться самим, то ли оставаться с ними, хотя помочь им все равно ничем нельзя. Кувырок держался сразу за Большеглазкой, замедляя бег, когда она тормозила, и увеличивая скорость, когда она бежала быстрее. Его беспокоило странное полуосознанное ощущение, что это все когда-то уже было, — но страх не давал в этом ощущении разобраться. Оно как муха жужжало в мозгу, вызывая смутные воспоминания.

Зайцы пробежали еще два поля, миновали пруд со стоячей водой и ольшаником на берегу. И тут Кувырок вспомнил. Это действительно уже было! Он был тогда совсем юнцом. Из-за этого он и попал на плоские земли. Такой же стоял грохот, так же мчались испуганные зайцы. И он, Кувырок, бежал по горному склону — прямо в сеть!

— Большеглазка! — завопил он. — Стой! Стойте все! Остановитесь!

Он крикнул так властно, что целых семь зайцев остановились, перевели дыхание и уставили на него большие безумные глаза с расширившимися от ужаса зрачками. Грохот не умолкал, он приближался, но небыстро, как бы шагом. Зайцы нервничали, ноги их подергивались, им некогда было слушать, что там еще выдумал Кувырок. Бежать, бежать дальше! Бежать от этого шума куда глаза глядят!

— Слушайте все! Я уже прошел через это! Мы не от опасности бежим, а в самую ее пасть! Я знаю, что они делают! Загоняют нас в сети. Ловят зайцев для травли. Не остановимся — попадем им в руки.

Не успел он договорить, как впереди загрохотали ружья. Бух! Бух! Выстрелы гремели то поодиночке, то целыми залпами. До зайцев долетел через кусты запах пороха и вдогонку ему — запах крови. До чутких заячьих ушей донесся свист — это раненые зайцы предупреждали их — и вопли умирающих.

Остановившиеся молча слушали, и ужас поднимался в них темной волной. Заговорил Стремглав:

— Кувырок прав, но нас гонят не в сети. Это охота! Охота на зайцев. Мне рассказывал дедушка. Их там десятки с ружьями. Те, кто ушел вперед, попали под град выстрелов. Нас истребляют! Это смерть.

Лунная зайчиха сказала:

— Ладно, неважно, что там впереди, нас теснят сзади! Что же делать?

— Ты предводительница, ты и скажи! — сердито крикнула Большеглазка.

Никто не двигался.

Большеглазка, задыхаясь, проговорила:

— Они подходят! Посмотрите — загонщики идут с востока, а те, с ружьями, на западе. Значит, надо бежать на север или на юг! Куда?

— На север! — закричал Стремглав и опрометью бросился к югу.

Остальные не раздумывая кинулись за ним. Кувырок, правда, успел заметить, что они бегут не туда, куда сказано, но какая разница, подумал он, главное — проскочить между загонщиками и стрелками.

Загонщики надвигались полумесяцем. Зайцы бежали к концу левого рога. Они застигли людей врасплох — те никак не ожидали, что зайцы побегут к ним, и не успели выстрелить, да у загонщиков и ружей-то было всего два-три. Зайцы проскакивали у них между ног, сигали через кусты, выписывали свой знаменитый зигзаг, петляли — и прорвались, все восемь! Это был великолепный ход, и зайцы сами восхитились бы им, если бы в состоянии были что-то соображать.

У загонщиков была собака. Она увязалась в погоню и два поля бежала за зайцами, но они легко оторвались от нее. Это был толстый ретривер, разъевшийся на человеческих харчах. Плавал он, может быть, и недурно, но на земле никуда не годился. Восемь зайцев оставили его далеко позади. Он тащился, задыхаясь, со слезящимися глазами.

Усталые зайцы остановились на краю чужого поля и задумались, что делать дальше. С юга тоже доносились выстрелы — как видно, и болотным зайцам приходилось несладко. В этом году нашелся какой-то заядлый охотник, который организовал людей и вывел в поле. Опасность еще не миновала — в любой момент зайцы могли напороться на одиночку с ружьем, любителя побродить по краешку в надежде подстрелить тех, кто ускользнет от облавы.

— Надо выбираться, — сказал Сильноног. — Куда пойдем?

Лунная зайчиха подобралась, овладела собой и снова взялась за то, что у нее лучше всего получалось: за руководство. При всех своих недостатках она не боялась ответственности и обладала авторитетом.

— Кувырок! — сказала она. — Помнишь, о чем мы говорили два дня назад? Это место, где садятся жесткие птицы…

— Самолеты, — поправил Кувырок. — Ты имеешь в виду аэродром на большой земле. Я знаю дорогу. Думаешь, надо идти туда?

— Ты ведь говорил, что это место огорожено? И что людей за забор не пускают?

— Так чего же мы ждем? — воскликнул Стремглав.

Не успел он договорить, как в полушаге от него взлетел фонтанчик земли и раздался грохот выстрела. Три молодых человека с ружьями бежали к зайцам с дальнего конца поля. У них были большие круглые красные головы, на лица спускались какие-то прозрачные шторки, сквозь которые сверкали глаза.

Зайцы во главе с Кувырком пустились бежать. Большеглазка держалась возле него. Они перегнали бы этих людей без труда, но те, отстав, вернулись немного назад, вскочили на мотоциклы и мгновенно завели их.

Машины с ревом понеслись по полю, как по дороге.

Кувырок вел зайцев через канавы и изгороди, через ворота, но мотоциклы не отставали — они перепрыгивали через канавы, пролетали сквозь изгороди. Юнцы наслаждались погоней — они орали, вопили и хрипели. Инстинкт подсказывал зайцам разделиться, разбежаться в разные стороны, но они побороли это желание. Они понимали, что добраться до аэродрома могут только держась вместе.

Один мотоциклист налетел на низко свисающую толстую ветку боярышника и грохнулся со своей машины. Кувырок как раз оглянулся и видел это.

— Чтоб ты шею сломал! — чистосердечно пожелал он.

Мальчишка приземлился в крапиву. Колеса его упавшего мотоцикла еще не перестали вертеться, а он уже сел и снял шлем. Двое других замедлили ход, убедились, что с товарищем ничего страшного не случилось, и пустились дальше в погоню.

Теперь, когда зайцы видели врагов в лицо, а ужасный шум остался позади, они немного пришли в себя. Вместо неведомой и непонятной опасности перед ними была опасность вполне постижимая, и хотя им приходилось тяжело, они по крайней мере понимали, что происходит, и могли соображать.

Зайцы добежали до перешейка и бросились по влажной дороге на большую землю. Море бурлило, вздымало водяные горы, которые разбивались вокруг них, захлестывали дорогу. Ветер был сильный и дул перпендикулярно перешейку. Заячьи шкурки пропитались соленой водой, глаза слезились, но ни один заяц не замедлил бега. Приходилось мчаться сквозь строй водяных ударов. Иного выхода не было — если они хотели добраться до безопасного места, надо терпеть.

На ровной и гладкой дороге людям стало легче управлять мотоциклами, они увеличили скорость. Зато приходилось держать обе руки на руле. Поэтому они не могли стрелять.

Внезапно высокий вал, перекатившись через дорогу, смыл одного зайца. Это был Скоропрыг. Волна унесла его в бушующее море. Оставшиеся успели увидеть, что он пытается плыть к берегу среди вздымающихся и рушащихся водяных гор.

Один из преследователей тоже попал в беду. Его переднее колесо поскользнулось на мокрой дороге, машина упала, запрыгала боком, высекая из металла искры, и обрушилась вместе с волокущимся человеком на бегущих зайцев, даже слегка обогнав их. К счастью, человек был слишком потрясен, чтобы воспользоваться ситуацией. Он сидел и тупо глядел на свой кожаный костюм, разодранный на локтях и коленях, а волны окатывали его холодным душем.

Зайцы по дуге обежали его, как раз когда он потянулся к ружью, которое отлетело вперед. Кувырок перепрыгнул через оружие — блестящее, мокрое, залитое пенящейся водой, что прыгала и танцевала на перешейке. Другой мотоциклист остановился и помог приятелю снова сесть в седло. Тем временем зайцы уже достигли большой земли. Там погоня возобновилась — сначала через поле, потом через лес.

Зайцы зигзагом мчались между деревьями, и таким же зигзагом неслись за ними мотоциклы. Вышедшие было мирно покормиться кролики ринулись к норам с испуганными воплями: на них напали объединенные силы людей и зайцев! Мотоциклы ревели и кашляли, обстреливали деревья комьями земли, выворачивали траву и мох, с непостижимой ловкостью вертелись между стволов. На какое-то время, пока зайцы перемешались с кроликами, воцарился полный хаос, никто ничего не понимал. Потом кролики исчезли в норе. На сей раз зайцы не прочь были бы последовать за ними, но инстинкт гнал их на открытое место. К тому же в нору было не пробиться — кролики теснились во всех проходах.

Лес проскочили быстро. Погоня снова переместилась в поле. Охваченные азартом мотоциклисты громко и беззлобно лаяли на зайцев. Они и про ружья забыли и думали только о том, чтобы догнать добычу. Зайцы не могли тягаться с мотоциклами в скорости, зато были увертливее и хитрее. Они могли повернуть практически мгновенно, а мотоциклу надо было описывать широкую дугу. Зайцы прыгали, петляли, скользили, уворачивались от машин. Лапы и колеса перепахивали луг.

Наконец зайцы вырвались вперед и понеслись к аэродрому. Им удалось пересечь широкую канаву у пруда. Они видели теперь свою цель — в воздухе вился большой вымпел, а скоро показалась и башня с зелеными стеклами.

Один из мотоциклистов направил машину к канаве, надеясь перепрыгнуть, но просчитался. Переднее колесо врезалось в край канавы, человек вылетел из седла, пронесся, вращаясь, по воздуху и рухнул в пруд, обдав потоком брызг зайцев, которые как раз огибали пруд, устремляясь в капустное поле. Они даже не подивились человеческому полету — думали только о том, как бы скорее добежать. Не видели они и облепленное тиной зеленое страшилище, которое вылезло, отплевываясь и откашливаясь, из пруда.

Третий и последний мотоциклист решил кровь из носа отомстить за поверженных товарищей и заполучить хотя бы одного зайца. Он не стал перепрыгивать через канаву, а осторожно направил машину по склону вниз, а потом вверх. Когда он оказался на другой стороне, зайцам оставалось около двух сотен человеческих шагов до ограждения аэродрома. Но они устали. Они бежали давно, их силы были на исходе.

Последний мотоцикл мчался на них через поле. Из-под колес летели в стороны, как зеленые отрубленные головы, капустные кочаны, фонтаны грязи вздымались во все стороны. Охваченный азартом охотник остановился, спрыгнул с мотоцикла — в тридцати шагах от забора, обогнав зайцев, — и схватил ружье, висевшее через плечо. Зайцы из последних сил кинулись от него. Многие уже спотыкались.

Ружьишко у парня было старенькое, мелкашка-одностволка. Такое оружие дальнобойностью не отличается, не то что ружье человека с трактора, и у юнца хватило выдержки не торопиться стрелять и дождаться, пока зайцы не соберутся вместе. Но одну ошибку он сделал — типичную ошибку любителя: не выбрал определенную цель, а пальнул по заячьей группе как по целому. Он, конечно, сильно волновался, а зайцы метались и не хотели спокойно подождать, пока он прицелится. Грянул выстрел.

Ни в чем не повинный кочан капусты разлетелся на мелкие ошметки, часть которых украсила спины улепетывающих зайцев.

Юнец переломил дымящееся ружье, выбросил гильзу и зашарил в кармане в поисках нового заряда.

Кувырок бежал вдоль забора, прочь от стрелка, и высматривал подходящее место, чтобы подкопаться. Грудь у него готова была разорваться, ноги были как чужие.

Наконец он обнаружил место, где земля помягче, и торопливо принялся копать. Почти мгновенно он прорыл ход, достаточно широкий, чтобы кое-как протиснуться.

Один за другим зайцы полезли в прорытую Кувырком дыру. Наконец все они оказались за забором. Юнец бежал вдоль забора, заряжая ружье на ходу, лицо его окаменело в мрачной решимости. Он твердо намеревался подстрелить зайца, хоть одного, даже если не сможет его забрать и заяц так и умрет за забором.

Ружье снова выстрелило, на этот раз дробью. Заряд попал в забор, дробинки разлетелись по всем направлениям. Несколько зайцев, в том числе Догоника и Стремглав, почувствовали резкие уколы — им в ноги или бока вонзились маленькие раскаленные кусочки свинца. Из последних сил зайцы отчаянно рванулись через аккуратно подстриженную траву, туда, где ехал на газонокосилке человек.

Когда зайцы пролетели мимо косилки, человек остановил шумную машину, повернулся, увидел юнца с большой круглой головой и ружьем в руках и грозно затряс кулаком.

Незадачливый охотник взгромоздился на свой мотоцикл и с ревом помчался прочь через капустное поле. Снова полетели зеленые головы.

Человек с косилки стоял рядом со своей пыхтящей и урчащей ярко-зеленой машиной, уперев руки в бока. Он дождался, пока мотоцикл не скрылся в канаве на дальней стороне капустного поля, потом пожал плечами и снова сел на сиденье.

Зайцы отдыхали неподалеку. Кое-кто зализывал раны — серьезных, к счастью, никто не получил. Человек посмотрел на зайцев и оскалил зубы — не зло, а так, как скалят люди, когда всем довольны. Он снова запустил свою косилку. Зайцы смотрели на облачко мельчайших травяных частичек, висящее в воздухе, и запах свежесрезанной луговой травы мешался с прочими дивными запахами весеннего утра.

Так у зайцев появился новый символ счастья — зеленая машина, срезающая траву.

Человек с трактора умер — да здравствует человек с газонокосилки!

Только один зайчонок родился у Большеглазки живым — девочка, которую назвали Беглянкой. Кувырок не сомневался, что свет не видывал еще такого прекрасного зайчонка, и в первые дни у него не было другой темы для разговора. Он надоел всем хуже горькой редьки, и Большеглазке пришлось сказать ему об этом. Она-то с ним согласна, заверила она, но, пожалуй, будет лучше какое-то время говорить о Беглянке только между собой.

Кувырок поразился. Как это? Неужели кому-то может надоесть слушать про такого замечательного и необыкновенного зайчонка? Тем не менее он последовал Большеглазкиному совету. Она лучше разбирается в характере русаков — странные все-таки они типы, думал Кувырок, до такой степени ничего не понимать в зайчатах! Он бы на их месте, заявил он Большеглазке, восхищался Беглянкой ничуть не меньше, чем родной отец, и желал бы знать о ней все-все. Такой удивительный зайчонок! Большеглазка кивнула и сказала, что он, как всегда, прав.

На аэродроме было шумно, но безопасно. Люди занимались своим делом и на зайцев внимания не обращали. Они обихаживали самолеты. Но иногда все же замечали зайцев и указывали на них друг другу. Зайцев было уже больше сотни, и каждый день подходили новые.

Зайцы собирались на короткой траве по обе стороны бетонной полосы и смотрели, как садятся и взлетают самолеты, пока не привыкли и им не надоело. Постепенно рев железных птиц тоже стал привычен, хотя ни в коем случае не надоел — этот человеческий гром по-прежнему восхищал их.

Для русаков здесь было идеальное место — царство прямых линий. За забором тянулись распаханные поля, а внутри, на летном поле, трава была подстрижена полосами: полоса светлая, полоса темная — просто Другой мир на земле! Человека с трактора полностью заменил человек с косилки, а зеленая машина стала символом заячьего счастья. Огромный ангар, самое большое строение во вселенной, стал теперь символом здоровья, заменив красный сарай. Оплакав потерю пятибревенных ворот, зайцы избрали в качестве символа долголетия стеклянную башню. Люди сновали вокруг этой башни и внутри нее как безумные, но зеленое стекло оставалось невозмутимым, всевидящим и бесстрастным. Башня стояла твердо и непоколебимо, как и положено символу долголетия. Что же касается плодородия, то его символом мог быть только колос — тут замена была невозможна, но, к счастью, и не нужна: аэродром окружали поля пшеницы, овса и ячменя.

Для Кувырка же не было большой разницы — что эта плоская земля, что на острове. Все равно с горами по красоте и великолепию сравниться не может ничто. Пусть он живет с русаками, вкус у него останется свой. И он снова начинал грезить о вересковых склонах и узких горных долинах, о ручьях, на дне которых поблескивают самородные гранаты и лунный камень, о солнечных бликах на поверхности горного озера, о небольших усадьбах — легкий дымок курится над крышей, — о куропатках, о рыжих красавцах-оленях, о далеких недосягаемых вершинах, о старинных замках, о бородатых пастухах с посохами в руках, о древних кинжалах и горских мечах, покрытых ржавчиной, покоящихся под валунами, о каменных пирамидах-кернах, о диких кошках и золотых орлах. Большеглазка, кормя Беглянку, терпеливо слушала его рассказы о родине, и ее глаза подергивались дымкой печали, когда она понимала, как он тоскует. Она бы хотела чем-то утолить его тоску, но это было невозможно. Горец — это горец и горцем останется до конца жизни, и даже если тело его обитает на плоской земле, душа все равно живет в горах, там, где туман клубится над вереском.

Через три дня после того как зайцы обосновались на аэродроме, в гости к Кувырку и Большеглазке пришла Джитти. Она восхищалась Беглянкой ровно столько, сколько физически возможно для ежа, то есть секунды две, а потом рассказала, что произошло на острове после их ухода. Охотники перебили множество зайцев, хотя, конечно, всех истребить не смогли. Даже из Догоникиной колонии кое-кто уцелел и по-прежнему собирается под тотемом на Букеровом поле.

— Что говорить, день был шумный, — сказала Джитти, — кровавый день для кроликов и зайцев. Люди ведь потом привели терьеров и взялись за кроликов. Многие погибли. А под конец, когда терьеры начали беспокоить барсуков, пришел хозяин Бесс и облаял охотников.

— Но с тобой ничего не случилось? — спросил Кувырок.

— Естественно, ничего! Кому нужен еж? Они убивают нас только своими проклятыми машинами на дороге, да и то, я уверена, не нарочно.

— А я слышала, цыгане обмазывают ежей глиной и запекают в огне, а потом оббивают глину, и с ней вылезают все колючки, — сказала Большеглазка, меняя положение, потому что Беглянка очень вертелась.

— Может, так и бывало в старые времена, — ответила Джитти, — но сейчас цыгане питаются как все люди. Они едят кур, фазанов, кроликов, зайцев — но я не слышала, чтобы они ели ежей.

— Во всяком случае, — сказал Кувырок, — мы тут, за забором, в безопасности. Конечно, надо избегать бетонной полосы, а то нас раздавит, как… как ежа на дороге. Это мы сразу поняли. Но на бетон и незачем ходить, разве что надо перейти на другую сторону.

— Да, недурно вы устроились. Но ваша Лунная, наверное, не очень-то довольна, что у нее под началом осталось только семь или восемь зайцев?

— Она стареет, — ответила Большеглазка. — Думаю, она скоро откажется от власти. Я-то сама не хочу на ее место, но вот на эту малышку возлагаю большие надежды. Когда она подрастет… Из нее выйдет хорошая Лунная зайчиха.

Кувырок переглянулся с Джитти. Оба они знали, что русаки никогда не изберут предводительницей полукровку. Не обязательно говорить об этом Большеглазке. Кувырок был уверен, что, когда Большеглазка попривыкнет к материнству, ее амбиции умерятся. Для Беглянки гораздо лучше оставаться рядовым членом колонии и не знать бремени власти и ответственности. Бывают в жизни, хоть и нечасто, ситуации, когда необходимо принять решение, — но пусть это лучше делает кто-нибудь другой.

С наступлением утра Джитти распрощалась и отправилась домой.

Этой ночью над аэродромом разразилась весенняя гроза. Дождевые струи вколачивались в землю, как гвозди. Теперь, когда не приходилось бояться Убоища, зайцы перестали рыть норки и вернулись к прежней привычке устраиваться на ночлег в неглубоких ямках. Единственный, кто продолжал рыть U-образный туннель, был сам Кувырок. И сейчас, когда он видел, как других лупят тяжелые дождевые струи по спинам, а его защищает торфяная крыша, он почувствовал прилив гордости.