Для ускорения ответа на ваше письмо в Изд-во — каждый вопрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на ОТДЕЛЬНОМ листке.

При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. О перемене адреса извещайте Контору по возможности заблаговременно. В случае невозможности этого, перед отъездом сообщите о перемене местожительства в свое почтовое отделение и одновременно напишите в Контору Журнала, указав подробно свой прежний и новый адрес и приложив к письму на 20 коп. почтовых марок (за перемену адреса).

Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, центр, Ильинка, 15. Телефон редакции: 4-82-72. Телефон конторы: 3-82–20.

Прием в редакции: понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются лишь при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.

Имея возможность приобрести нечто получше «Фрама», я перестал им довольствоваться. Ему было уже много лет, и он порядком износился. Я сам сделал эскиз корабля, который соответствовал бы намеченной экспедиции, имевшей целью переплыть весь полярный бассейн. Рисунок изображал судно 36 метров длины и 12 метров ширины, но самым главным была его форма. Корпус корабля представлял из себя как бы половину яйца, разрезанного вдоль, — другими словами, дно корабля было всюду ровно и кругло, и льдинам, которые стали бы затирать его, не за что было бы зацепиться. Наоборот, напиравший лед стал бы поднимать его кверху. К тому же эта форма при наименьшей поверхности дает наибольшую прочность.

В Норвегии не оказалось достаточно длинных досок, их пришлось выписать из Голландии. 7 июня 1917 года судно было выстроено и названо «Мод».

Закупив в Америке нужный провиант, весною 1918 года я стал готовиться к отплытию. Я решил плыть в ледяные области кратчайшим путем, то-есть из Осло вдоль берегов Норвегии в Тромсэ, потом Северо-Восточным морским путем, вдоль берегов северной Европы и Азии, мимо мыса Челюскина, где, обогнув Ново-Сибирские острова, мы попадали в то самое течение, в которое вошли бы, если бы с другой стороны подплыли к Берингову проливу.

Мы вышли из Тромсэ 16 июля 1918 года и поплыли на восток, вдоль северного берега Норвегии.

Война еще не была закончена, и мы порядком волновались первые десять дней, так как, не пройдя Белого моря, не могли быть уверенными, что не встретим подводной лодки. Это наше беспокойство привело к забавному случаю.

25 июля мы вошли в Югорский Шар[12]). Внезапно налетевший шквал заставил меня подойти к спуску в каюты и крикнуть:

— Все на палубу! Живее!

Я был очень поражен, увидев спешившую на мой зов команду. Один из матросов едва успел надеть на себя самое необходимое, другие явно облачились в платья соседей, а один молодчик нарядился в свой лучший городской костюм, надел на голову цилиндр, а в руках держал чемодан!

Мне стало очень смешно, когда я догадался, что мой торопливый приказ был понят превратно. Матросы думали, что нас собираются взорвать. Вскоре мой смех, а также и погода объяснили матросам в чем дело; они быстро оправились от паники и принялись за работу.

1 сентября, после небольших волнений в Карском море, мы подошли к острову Диксона и, захватив там горючее, отправились дальше.

9 сентября мы проплыли мыс Челюскин, замечательный тем, что это са-амый северный пункт Азии. Нам стал попадаться старый лед, и мы медленно продвигались вперед по узкой полынье вдоль берега.

В сентябре мы не могли дальше продвигаться по льду и стали искать место, где бы остановиться на зиму.

Подходящего места, защищенного от ветра, не было. Лишь два небольших холмика, выдаваясь вперед, казалось, ослабляли несколько напор льда с севера. Подойти к ним было легко, но я боялся очутиться в ловушке.

В конце концов, мы зашли за холмы и стали на якорь в 150 метрах от берегла. Мы назвали этот ненадежный приют «гаванью Мод», и она, вопреки нашим ожиданиям, в течение целого года служила нам верным убежищем.

Первым делом мы принялись за постройку обсерватории и помещения для двадцати собак. Мы очень торопились, и через две недели, то-есть к 30 сентября, все было готово.

Суровые арктические ветры не давали вам хоть сколько-нибудь сносно проводить зиму. Чтобы утеплить наше помещение, мы стали сгребать к бокам «Мод» снег и наложили его до самой палубы, так что снежная стена почти отвесно спускалась от корабля на ледяную поверхность. Для того чтобы легче было сходить с «Мод», мы сделали более покатый спуск, который начинался прямо против двери рубки. По бокам сходней мы прикрепили канат, за который можно было держаться, поднимаясь на корабль и спускаясь с него.

Одна из наших сук должна была ощениться. Она очень любила меня и каждое утро, когда я выходил на палубу, бросалась ко мне. Обыкновенно я брал ее на руки и сносил на лед, а потом мы вместе отправлялись на утреннюю прогулку для моциона. Однажды, как раз когда я собирался поднять ее, другая собака, по имени Яков, бросилась мне навстречу и так сильно при этом толкнула меня, что я не удержался на ногах и полетел вниз головой за барьер палубы. При этом я изо всей силы ударился правым плечом о лед. Искры так и посыпались у меня из глаз! Придя в себя, я едва смог сесть. Плечо неистово ныло. Я ни минуты не сомневался, что переломил себе кость, как это впоследствии и подтвердилось рентгеновскими снимками.

С величайшим трудом втащился я на корабль. Тут Вистинг, учившийся в Осло ухаживать за больными, сделал мне первую перевязку. Боль была до того мучительна, что я не мог шевелить рукою. Чтобы дать руке покой, Вистинг прибинтовал ее к туловищу; так я пролежал целую неделю. Потом я стал носить руку на перевязи. Однако мои испытания этим не кончились.

8 ноября я встал очень рано и вышел на палубу. Было темно и туманно. Сторожевой пес Яков снова бросился мне навстречу и, попрыгав и потанцовав вокруг меня, сбежал со сходней и исчез на льду. Я медленно сошел с корабля и пошел за ним. Зайдя за корабль, я услыхал слабый звук, до того странный, что невольно насторожился. Звук этот напоминал слабое гудение в снастях при первых порывах ветра. Немного погодя звук стал усиливаться; казалось, кто-то тяжело и быстро дышит… Я стал вглядываться туда, откуда шел звук, и под конец увидал Якова, со всех ног мчавшегося к шхуне. В следующее мгновение показался огромный белый медведь, несшийся за ним по пятам. То, что я слышал, было тяжелым дыханием приближавшегося зверя.

Я сразу сообразил, что это была медведица, у которой где-нибудь поблизости находились медвежата. Яков раздразнил ее детеныша и, видя ярость матери, очевидно вспомнил, что на борту есть много важных и срочных дел…

Картина была очень занимательна, но таила в себе опасность и для меня. Что оставалось мне делать без ружья, со сломанной рукой? Я со всех ног бросился бежать, медведица — за мной. В ту самую минуту, когда я добежал до сходней и уже собирался подниматься на корабль, медведица ловким ударом по спине повалила меня на лед… Я упал на больную руку, лицом в снег — и стал ждать конца… Но, видно, час мой еще не пришел. Яков, который все это время пробыл на палубе, вдруг решил вернуться: может быть, он опять хотел подразнить медвежонка. Ему приходилось бежать мимо того места, где медведица расправлялась со мной. Увидав Якова, мчавшегося мимо, она высоко подпрыгнула, оставила меня и целиком занялась Яковом. Я воспользовался этим и спасся бегством…

_{Я со всех ног бросился бежать, медведица — за мной}

Следы звериных когтей на спине у меня оказались незначительными, а больная рука, на которую меня повалила медведица, к счастью, не сломалась вторично. Чтобы окончательно поправить ее, я стал проделывать довольно мучительный курс лечения. Сначала я не мог поднять руку и протянуть ее за карандашом. По нескольку раз в день я садился в кресло, выпрямлялся, брал левой рукой правую и, напрягая изо всех сил левую руку, приподнимал ею больную руку. К концу года я мог уже дотронуться больной рукой до лица, но прошло еще много месяцев, прежде чем я научился владеть ею, как здоровой.

Немного времени спустя со мною произошло еще одно несчастье. Наша обсерватория помещалась в крошечной клетушке без окон, и ее трудно было проветривать. Она освещалась и обогревалась шведским примусом. Я употреблял шведские примусы во всех экспедициях, — они идеальны в полярных странах.

Однажды я вошел в обсерваторию, чтобы сделать обычные наблюдения. Вскоре меня стало клонить ко сну, и сердце неестественно громко заколотилось. Но я был так поглощен своей работой, что не придал этому никакого значения, и только когда мне сделалось дурно, осознал эти странные симптомы. К счастью, у меня хватило силы добраться до двери и выбраться на волю…

Я до сих пор не могу понять, что тогда произошло: поглотило ли пламя слишком много кислорода из воздуха, или при неправильном горении стал образовываться ядовитый газ. Во всяком случае, я был отравлен, и мое сердце сильно пострадало. Прошло несколько дней, прежде чем прекратилось ужасное сердцебиение, и много месяцев — прежде чем я смог напряженно работать, но только через год я выздоровел окончательно…

Несмотря на то, что наступала весна, лед вокруг нас не взламывался. Наступило и лето, а мы все продолжали стоять за ледяными нагромождениями. По ту сторону их виднелась вода, и вопрос заключался в том, как пробраться через тысячу метров старого берегового льда. Помня средство доктора Кука, примененное им на «Бельгике», мы пробуравили во льду по прямой линии, шедшей к открытому морю, пятьдесят дыр, положили в каждую динамит и электрическим кабелем соединили заряды. Мы взорвали их все в одно время. Взрывы дали трещины во льду, почти незаметные для глаза. Заглянув в навигационные таблицы, я увидел, что вода начнет прибывать в ночь на 12 сентября. Я надеялся, что она поднимет лед, невидимые щели раскроются и цельная на вид глыба распадется на множество кусков.

Я никогда не забуду ночь на 12 сентября. Я присутствовал при одном из самых красивых зрелищ, виденных мною в полярных странах. Небо было ясно. Сияющий месяц серебрил окрестность. Там и сям бродили по льду белые медведи. Одновременно с лунным светом мы любовались и великолепным северным сиянием.

Мы стояли на палубе и наслаждались чудесной ночью. Вдруг раздался треск с пути, проложенного динамитом. Вскоре показались большие трещины, и прочный ледяной покров разломался на части. Мы не стали терять времени и поскорее вышли в открытое море.

Экипаж состоял из десяти человек. Один из матросов, Тессем, страдал хронической головной болью и очень хотел уехать домой. В этом не было ничего удивительного, так как мы находились в пути уже целый год и все еще не достигли места, откуда должна была начаться настоящая экспедиция. Нам оставалось проделать несколько сот миль на восток, прежде чем мы могли войти в течение, которое повлекло бы нас на север и далее — через полюс.

Поэтому я без колебаний отпустил его, а также и Кнудсена, пожелавшего сопровождать Тессема. Я даже радовался возможности послать с ними письмо. Путь, который им предстояло проделать, казался нам нетрудным. До острова Диксона им нужно было пройти около 800 километров — гораздо более короткое расстояние, чем то, которое прошел я от острова Гершиль до форта Эгберт и обратно. Кроме того, они были обеспечены всем необходимым.

Когда мы отчалили, они весело кивали нам на прощание. Мы отвечали на их приветствия, в полной уверенности, что, вернувшись в Осло, снова увидимся с ними. Но судьба судила иначе. Одного нашли мертвым у острова Диксона, а другой пропал бесследно. Бедные ребята! Они оба были отважными и верными товарищами, и о их гибели мы все очень грустили…

_{Когда мы отчалили, Тессем и Кнудсен весело кивали нам на прощанье…}

22 сентября, уже за Ново-Сибирскими островами мы опять натолкнулись на скопления льда и, решив, что безнадежно пытаться пройти дальше, прикрепили судно к краю льда, а сами стали определять силу и направление течения. Оно оказалось быстрым и шло к югу. Это означало, что нас неизбежно прибьет к суше. Мы решили воспользоваться первой же возможностью и стать под защиту мыса Челюскина, но нам не повезло, и мы доплыли лишь до островка Айона[13]). Тут мы на 50 метров врезались в лед и снова стали готовиться зимовать.

Вскоре на острове показались чукчи-коренные жители Сибири. У них мы приобрели необходимых на зиму оленей. Чукчи, вероятно, того же происхождения, что и эскимосы в Гренландии и на американском побережье, но язык их не похож на эскимосский.

Доктор Свердруп, ученый член нашей экспедиции, так заинтересовался чукчами и их бытом, что, примкнув к одному из племен, ездил с ним на юг Сибири, где и провел всю зиму. В мае он вернулся обратно.

В июле, как только взломался лед, мы отправились в Ном[14]). Необходимо было произвести починки и кое-чем запастись. Кроме того, мы знали, что течение, которое могло повлечь нас на север, находилось лишь за Беринговым проливом.

В Номе четыре члена нашей экспедиции покинули нас, и экипаж «Мод» сократился до четырех человек: остались— Свердруп, Вистинг, Оленкин и я. Может быть, было неосторожно пускаться в открытое море на большом судне с таким маленьким экипажем, но все мы были люди бывалые, и никто из нас не страшился будущего, каким бы оно ни оказалось. Когда мы огибали мыс Чердзе-Камень, нас прижало к берегу скоплением берегового льда. Это заставило нас там зимовать. Но как только лед тронулся, мы опять очутились на свободе, и хорошо выстроенная «Мод» при этом нисколько не пострадала.

Всю зиму в трех юртах по соседству с нами жили чукчи. Мы очень подружились с этими людьми, и они привязались к нам. Мы. ждали весны и оттепели, чтобы довести «Мод» до Ситтля и там сдать ее в починку. Я пришел к убеждению в необходимости увеличить экипаж и спросил чукчей, не согласились ли бы они последовать за нами.

Ответ чукчей меня глубоко тронул:

— Куда ты пойдешь — туда и мы пойдем. Что ты захочешь — то мы сделаем… и только, если ты захочешь, чтобы мы самих себя убили, мы этого не сделаем…

Чукчи плавали с нами больше года, и все это время были отличными работниками и верными друзьями. Они никогда не жаловались и всегда были спокойны. Когда же мы приехали в Ситтль, мне пришлось отпустить их домой: они, не могли перенести городской жизни… Из Ситтля шел пароход, который согласился ссадить их у берегов Сибири… Но вернемся назад, к мысу Чердзе-Камень. Когда я выбрал пять чукчей, которые должны были поехать с нами, посредник, помогавший вести переговоры, забраковал одного из них по имени Какот. По его мнению, он выглядел как-то странно и вообще никуда не годился. Я с ним не согласился и взял чукча. Какот, действительно, всегда казался печальным.

Однажды Какот пришел ко мне и стал, просить позволения отлучиться на некоторое время. Когда я спросил, зачем, он объяснил мне, что ему нужно сходить на север: там, на расстоянии нескольких дней пути от нас, жила у него маленькая дочка, и ему хотелось перед отъездом навестить ее. Жена его умерла, и девочка воспитывалась у двоюродного, брата Какота, обещавшего обращаться с ней как с родной. До Какота дошли слухи, что в племени, среди. которого жила его дочь, начался голод, и он боялся за ребенка.

Я поверил чукчу, тем более, что в тот год вдоль берега было мало дичи. Остановка у мыса Чердзе-Камень была большим подспорьем для тамошних туземцев, с которыми мы делились провиантом.

Я отпустил Какота, и он тотчас же исчез. Но когда он не вернулся к тому сроку, к какому обещал, я призадумался. Впрочем, я не заподозрел его в обмане, и был. награжден за свое доверие: через три дня, в. сумерках, поднимаясь на палубу, я наткнулся на Какота.

— Где ребенок? — спросил я.

Он указал на меховой сверток у барьера.

— Подай его сюда, — сказал я.

Какот поднял сверток и положил мне на руки. Я понес его в рубку к лампе и позвал своих товарищей. Развернув сверток, мы увидели нечто чрезвычайно жалкое: пятилетнюю чукотскую девочку, совершенно голую и до того худую, что кости торчали у нее из-под кожи; все тело сверху донизу вследствие голодовки было покрыто ранами и нарывами, а волосы были полны насекомых.

_{Мы увидали пятилетнюю чукотскую девочку, до того худую, что кости торчали из-под кожи…}

Первым делом мы ее выкупали и остригли. Мимоходом я напомню читателю, что чукчи добровольно никогда не купаются, так что маленькая дочь Какота — одна из немногих чукчей, которые купались. Потом мы обмыли ей раны раствором дегтя и алкоголя, сшили платье и стали ее «вскармливать». Через несколько недель она была уже совсем другим ребенком. Раны зажили, тело пополнело, и она стала очень милым маленьким существом. Я уговорил Какота взять ее с собой в Ситтль.

По, дороге мы остановились у мыса Восточного в, Беринговом проливе и посетили там одного австралийского купца по имени Карпендаль. Это был типичный голубоглазый, англо-австралиец, женатый на туземке, от которой, у него было много детей, в том числе девочка девяти лет. Я сказал ему, что охотно возьму ее с собою в качестве подруги дочери Какота и в Норвегии обеих пошлю в школу. Это давало девочкам возможность попутешествовать, повидать свет и получить некоторое образование. В то же время и ученым представлялась возможность изучить их характер и умственные способности. Карпендаль согласился, и в 1922 году я привез с собою в Норвегию этих двух девочек — пяти и девяти лет.

Они пробыли два года в школе и учились лучше всех одноклассниц…

VI. Полет с Линкольном Эльсвортом.

Пока «Мод» чинили и нагружали в Ситтле новым провиантом, я поехал в Норвегию. Там я узнал радостную новость: стортинг[15]) ассигновал мне на продолжение экспедиции 500 000 крон.

Мысль об исследовании полярной области воздушным путем, овладела мной с новой силой. Я приобрел в Нью-Йорке аэроплан (типа Юнкерса) и с большими трудностями доставил его в Ситтль. Я решил попробовать подняться с мыса Барроу на северном берегу Аляски и, перелетев над полюсом, снизиться в Свальбарде на Шпицбергене. Такой перелет над полярным морем имел большое научное значение. Оно заключается в следующем: на полюсах, так сказать, приготовляется погода для стран умеренного пояса. Кроме солнца, ничто не имеет такого влияния на температуру Нью-Йорка и Парижа, как воздушные течения вокруг земных полюсов. Поэтому обладание данными метеорологическими и географическими сведениями имеет бесконечное значение для ученых. Таким образом, мое желание совершить трансполярный перелет проистекало не из жажды приключений, а имело серьезную научную обоснованность.

Чтобы возможно было спускаться на лед, нам пришлось шасси аэроплана заменить системой с лыжами. Весною 1923 года лейтенант Омдаль, который работал над устройством этих лыж, предпринял при мне пробный полет. Когда он стал приземливаться, левая лыжа отскочила и смялась, словно была сделана из картона. При обследовании обнаружилось, что все давление машины приходилось на металлическую пластинку, толщиною всего с плотный лист бумаги. У нас не было возможности заняться изготовлением новой пластинки; поплавки, которые приделывались к машине для спуска на воду, также оказались непригодными на льду. Мне пришлось опять отправиться в Осло, а оттуда — в Копенгаген, где я заказал новые аэропланы германской фирмы Дорнье. Интересно отметить, что фабрика Дорнье строила эти машины в Марине-де-Пиза (в Италии), так как мирным договором немцам запрещено строить аэропланы нужной им величины в самой Германии.

Тут наступило для меня самое тяжелое время моей жизни. Я доверился некоему датчанину Гаммеру, человеку крайне легкомысленному, не державшему своего слова и легко дававшему всякие ложные сведения. Он довел меня, в конце концов, до полного экономического краха и, что хуже всего, поставил в самое тяжелое положение по отношению к целому ряду людей.

Отчаяние мое достигло высшей точки, когда — я после неудачного турнэ по Америке (мои лекции потерпели полное фиаско) вернулся в Нью-Йорк. Газетные статьи также давали мне мало заработка. Сидя в своей комнате в гостинице «Астория», я думал о том, что моя песенка спета и что пора оставить мысль о продолжении деятельности полярного исследователя. Мужество, сила боли, непоколебимая вера в свое дело — все эти свойства, избавившие меня от стольких опасностей и помогшие мне совершить не один подвиг, — казалось, меня покинули. Самая мрачная безнадежность овладела мною…

И вот, когда я сидел и размышлял о своем тяжелом положении, затрещал телефон. У меня было, пожалуй, больше оснований, чем обычно, услышать ругань кредитора, требовавшего с меня долги, в которые ввел меня Гаммер…

Но то, что я услыхал, заставило меня радостно насторожиться:

— Я — любитель полярно-исследовательского дела. Я очень горячо отношусь к нему и мог бы дать средства для новых экспедиций…

Само собою разумеется, я тотчас же пригласил незнакомца притти ко мне. Через пять минут я углубился в разговор с Линкольном Эльсвортом, имя которого в настоящее время так хорошо известно миру, что мне незачем объяснять, кто он.

— Если вы согласитесь принять на себя руководство полярной экспедицией, — сказал он, — я озабочусь о средствах для покупки двух аэропланов и покрою другие необходимые издержки.

Я был в восторге. Эльсворт дал восемьдесят пять тысяч долларов наличными. Я позаботился о летчике и механике для каждой машины. Весною 1925 года аэропланы были доставлены в Свальбард на Шпицбергене. 4 мая все было готово к отлету. Участниками экспедиции являлись: я, Эльсворт, летчики Рисер-Ларсен и Дитриксон и механики Омдаль и Феухт.

Когда мы собрались на наш первый военный совет, Рисер-Ларсен сообщил нам новость, радостно поразившую всех. Он узнал, что итальянский воздушный корабль № 1 продается итальянским правительством и что стоит он не больше четырехсот тысяч крон. Мы с Эльсвортом никогда не думали, что воздушный корабль может стоить так дешево. Если бы мы знали это, то не довольствовались бы аэропланами. Мы задались целью перелететь над полярным морем с континента на континент. На аэропланах это было рискованным предприятием. В конце концов, мы решили выполнить предстоящий полет на аэропланах, но следующим летом во что бы то ни стало отправиться в такое же путешествие на воздушном корабле.

Я имел особое основание быть довольным сообщением о воздушном корабле № 1. Я был на его борту года два назад и в качестве гостя совершил небольшой полет. Мне было известно, что корабль этот совершил много удачных полетов и доказал тем самым, что вполне пригоден для полета над полярным морем.

Наши аэропланы с фабрики Дорнье были отмечены №№ 24 и 25. Эльсворт, Дитриксон и Омдаль поместились на № 24, а Рисер-Ларсен, Феухт и я — на № 25, иными словами, на каждом аэроплане был свой путешественник, летчик и механик.

21 мая мы вылетели, держа курс по направлению к Северному полюсу. Теперь, когда мы были уверены, что на будущий год сможем вполне безопасно перелететь с материка на материк, мы решили настоящий полет превратить в продолжительное путешествие с исследовательскими целями. Мы намеревались тщательно изучить ледяной покров до самого полюса, обращая внимание главным образом на то, где удобнее всего снизиться. Не исключалась возможность, что мы откроем и новую землю, так как эта часть полярного моря была еще не исследована.

_{Мы вылетели со Шпицбергена, держа курс к Северному полюсу…}

На каждом аэроплане было горючего на 2600 километров пути.

Когда мы достигли 88° северной широты, то-есть отлетели на 1000 километров, то в первый раз увидали под собой открытую воду. Чтобы убедиться, что не было никакого оптического обмана, мы спустились возможно ниже над водой. Задний мотор на № 25 стал плохо работать, и нам оставалось снизиться. Полынья, на которую мы спустились, производила впечатление водной площади, специально приготовленной для спуска. Спуск прошел благополучно. Наш аэроплан стукнулся о лед на другом конце полыньи, но, к счастью, быстрота его движения к этому моменту настолько уменьшилась, что это не причинило ему вреда.

Вскоре вода в полынье, на которую мы опустились, начала замерзать. Через шесть часов после спуска она окончательно замерзла. Однако нам удалось высвободить аэроплан из ее ледяных объятий.

Положение наше было, тем не менее, весьма опасно. Мы находились в 1000 километрах от населенных мест, на льду, с аэропланами, выстроенными для спуска на воду, при чем мотор аппарата № 25 совсем сломался, и провизии у нас оставалось лишь на три недели…

Наше спасение заключалось в том, чтобы разместить весь экипаж на № 24 и попробовать подняться. Даже при самых лучших условиях это было бы нелегким делом, принимая во внимание, что экипаж № 24 увеличился вдвое. К тому же, условия были далеко не идеальные. Вместо……того чтобы подыматься с воды, как того требовало устройство кузова аэроплана, нам приходилось подыматься со льда, и не гладкого, как каток для конькобежцев, а чрезвычайно неровного, — ледяные торосы всевозможной величины и формы в величайшем беспорядке были нагромождены друг на друга.

Нам ничего не оставалось, как попробовать разровнять такую ледяную поверхность, на которой можно было бы раскатиться и взлететь.

Как сумасшедшие, работали мы в течение 24 дней. Это была подлинная борьба со смертью, так как гибель от голода очень легко могла пресечь нашу работу. Одним словом, мы съедали в сутки 225 граммов пищи. Каждое утро мы выпивали немного теплой воды с распущенным в ней кусочком шоколада и съедали три овсяных галеты. К обеду мы получали по чашке пеммиканового супа, на ужин съедали еще по крошке шоколада и следующие три Галеты. Само собой разумеется, мы страдали от голода. Однако удивительно, как хорошо, при такой скудной пище и несмотря на тяжелый физический труд, сохранялись наши силы!

_{Как сумасшедшие работали мы в течение 24 дней, разравнивая ледяную поверхность..}

На 24-й день нам удалось, наконец, устроить более или менее ровный аэродром длиною в 500 метров; Теоретически, чтобы подняться, № 24 требовал, по крайней мере, 1500 метров открытой воды, но мы не смогли разровнять более 500 метров. Это пространство заканчивалось обрывом в небольшую полынью, лежавшую на один метр ниже и шириною не более 4–5 метров. На другом конце полыньи высилась ледяная глыба в 150 метров в диаметре с торчащим вверх, по крайней мере — метров на шесть, острым ледяным торосом. Ее мы, конечно, не смогли сдвинуть с места. И без того за эти 24 дня мы удалили с площадки 500 тонн льда!..

В свободные от этой работы часы мы спали или производили наблюдения — астрономические, метеорологические и океанографические. Измерения глубины окончательно убедили нас, что поблизости не было твердой земли. Эти измерения были выполнены по новой гениальной немецкой системе, при чем весь прибор весил немного больше килограмма.

Система эта была основана на принципе эхо. Две дыры пробуравливались во льду, и в одну из них опускалась проволока, к верхнему концу которой прикреплялся очень чувствительный микрофон; Один человек слушал у этого микрофона, в то время как другой опускал взрывчатый снаряд во вторую дыру. При этом применялись часы, останавливавшиеся от сотрясения при взрыве и определявшие таким образом точный момент взрыва и его эхо. Звук взрыва передавался через воду морскому дну и тем же путем посылался обратно на поверхность, сообщаясь и телефону, связанному с опущенной в одну из дыр проволокой… Этим аппаратом мы сделали два измерения, и оба показали глубину приблизительно в 3600 метров. Само собой разумеется, вблизи такой глубины не могло быть земли.

15 июня мы сделали все, чтобы окончательно подготовить № 24 к отлету. С № 25 мы перетащили все, что могло нам понадобиться на обратном пути и что возможно было поместить на без того уже перегруженном № 24. Потом все шестеро, тесно прижавшись друг к другу, мы поместились на борту, завели мотор, и Рисер-Ларсен сел у руля.

Наступил самый напряженный момент моей жизни. Рисер-Ларсен тотчас пустил машину полным ходом. По мере того как возрастала скорость, во много раз увеличивалось и действие неровной поверхности: аэроплан качало до такой степени, что я ждал, что вот-вот мы накренимся и сломаем одно из крыльев. Все быстрее и быстрее приближались мы к концу ледяного поля, но толчки и подпрыгивания говорили о том, что мы еще не покинули льда. С головокружительной быстротой неслись мы к крутому спуску перед полыньей. Мы достигли его, сорвались на полынью и… поднялись! Чувство невероятного облегчения охватило меня, но оно длилось лишь одно мгновение. Прямо перед нами, всего в нескольких метрах возвышался ледяной торос. Через пять секунд должно было решиться, подымемся ли мы на воздух или же вдребезги разобьемся о ледяную гору. Секунды были длинны, как часы. Но мы миновали торос, пролетев лишь на сантиметр над ним! Наконец-то мы были в пути, после 24 дней отчаянной работы и волнений!..

Час за часом летели мы на юг. Правильно ли мы держим курс? Хватит ли бензина? Все ниже и ниже опускался бензин в контрольном стаканчике. Наконец, когда горючего оставалось только на полчаса, мы неожиданно вскрикнули от радости: внизу, на юге показались хорошо знакомые нам вершины Свальбарда на Шпицбергене. Под собой мы увидели темную полоску открытой воды, на которую могли опуститься.

Но испытания наши еще не кончились. Нам приходилось обогнуть огромное поле взгромоздившихся друг на друга льдин. Я смотрел на Рисер-Ларсена и заметил, что он каждый раз с невероятным напряжением поворачивал руль. Наконец, руль совершенно перестал его слушаться, и нам оставалось только опуститься, но, к счастью, под нами была уже вода…

Опять, как и неделю назад, мы были на волосок от смерти! Оказывается, мы добрались до единственного местечка в Свальбарде, где можно было опуститься, хотя летели при весьма плохих условиях; было туманно, нам едва хватило бензина, к тому же сломался руль!

Так окончился наш первый продолжительный полет над полярным морем к 88° северной широты…

VII. Трансполярный перелет на «Норвегии».

Через несколько дней по возвращении на аэроплане № 24 на Шпицберген мы отправились в Осло. Экспедиция закончилась неудачей: мы не смогли выполнить своего намерения — перелететь с материка на материк. Мы тотчас же стали разрабатывать планы на будущий год. Памятуя слова Рисер-Ларсена о воздушном корабле № 1, мы телеграфировали полковнику Нобиле и пригласили его приехать для совещания в Норвегию. Нобиле был офицер итальянского воздушного флота, опытный пилот и строитель воздушных кораблей.

Собираясь купить дирижабль № 1, мы естественно обратились к Нобиле, так как никто лучше него не мог ответить на вопросы относительно радиуса активности, грузоподъемности и прочих свойств дирижабля, которые нам необходимо было знать. К тому же, в случае покупки № 1, мы не могли найти более подходящего пилота, — Нобиле управлял этим кораблем при нескольких полетах, следовательно, хорошо знал его свойства.

Эльсворт ассигновал на покупку корабля 100 000 долларов, но Нобиле назвал сумму меньше почти на 25 000 долларов. Я сразу принял предложение Нобиле. № 1 был полутвердого типа, то-есть хотя резервуар для газа имел форму сигары, все же он не был твердым. Это представляло большое неудобство. На тех местах, где мы собирались снижаться, не было специальных помещений для воздушного корабля. Необходимо было устроить так, чтобы его можно было прикреплять к мачте, что было невозможно при мягкой оболочке для газа. Нобиле обещал заключить корабль в твердую оболочку.

Достигнув соглашения по всем пунктам, Нобиле уехал обратно в Рим. Через месяц Эльсворт и я тоже приехали в Рим для подписания договора. Нобиле, согласившись поступить к нам на жалованье в качестве пилота, стал требовать, чтобы весь экипаж состоял из итальянцев. Я отказался исполнить это требование. Я хотел, чтобы Рисер-Ларсен и Омдаль, перенесшие столько трудностей при полете на аэропланах, разделили со мной честь предстоящего полета. Кроме того, Рисер-Ларсен — один из лучших летчиков в мире, а Омдаль[16]) — отличный механик, совершенно незаменимый в трудных случаях. Оскар Вистинг, один из четырех храбрецов, сопровождавших меня к Южному полюсу, тоже должен был отправиться с нами.

Я изложил все эти соображения Нобиле, и он меня понял. В свою очередь, он просил позволения взять с собой в путешествие пять итальянских механиков. Они входили в состав прежнего экипажа № 1 и прекрасно умели обращаться с его моторами, газовыми вентиляторами и баластом. При исполнении обязанностей пилота Нобиле, конечно, приятно было иметь вокруг себя привычных людей, знающих, как вести себя на воздушном корабле. Поэтому мы без всяких колебаний согласились на его просьбу.

Однако одно происшествие заставило меня призадуматься относительно Нобиле. Нам с Рисер-Ларсеном захотелось съездить в Остию — местечко под Римом. Нобиле любезно предложил нам прокатиться в его автомобиле.

Это была самая ужасная поездка, в какой мне когда-либо приходилось участвовать. Нобиле управлял машиною. Я сидел рядом с ним, а богатырская фигура Рисер-Ларсена заполняла почти все заднее сидение. Нобиле оказался чрезвычайно странным шофером. Пока мы находились на плоской и ровной дороге, он вел машину нормально, со вполне допустимой скоростью, но как только мы приближались к повороту дороги, где обыкновенный человек, без сомнения, убавил бы ходу, Нобиле поступал как раз наоборот. Он изо всех сил нажимал на газовую педаль, и мы заворачивали с головокружительной быстротой. Порою, в то время как я ждал, судорожно ухватившись за сиденье, что вот-вот с нами произойдет несчастье, — Нобиле выходил из своего полусонного состояния; он замечал опасность и всячески старался предотвратить ее. Он изо всех сил ударял по тормозу, так что мы с трудом удерживались на местах. Чтобы ослабить толчок, он проезжал часть дороги зигзагами.

После многократных просьб Нобиле согласился, наконец, ехать ровнее. Вернувшись с Рисер-Ларсеном в гостиницу, я высказал ему свои сомнения насчет того, благоразумно ли брать с собой Нобиле в качестве пилота на воздушном корабле.

— Если он так ведет себя на земле, — сказал я, — то с нашей стороны будет безумием довериться ему в воздухе.

Ответ Рисер-Ларсена показался мне довольно неожиданным:

— Нет, — сказал он, — это неверное рассуждение. Самые надежные и спокойные летчики, которых я знал, на земле обнаруживают такую же нервозность, как Нобиле. В обыденной жизни они кажутся взбудораженными и эксцентричными, но как только поднимутся в воздух, — может быть, причиной этого является успокаивающее влияние опасности, — их нервозность исчезает, и в минуту опасности они спокойны, как любой из нас…

Всю осень и зиму итальянцы работали над воздушным кораблем, переделывая его мягкую оболочку на более твердую. Когда мы официально вступили во владение им, он был переименован в «Норвегию».

29 марта «Норвегия» вылетела на север.

_{«Норвегия» вылетела на север…}

Окончив наши приготовления в Осло, Эльсворт и я отправились в Свальбард, не дожидаясь «Норвегии». Мы приехали в Свальбард 13 апреля, а «Норвегия» прибыла туда 7 мая.

В Кингсбэй (на Шпицбергене) мы приобрели пустырь у угольной компании. Последняя имела для погрузки судов набережную, от которой до самых копей были проложены рельсы. Норвежское Общество Воздухоплавания в течение зимы выстроило неподалеку от копей ангар; он был без крыши, но хорошо защищал от ветра. Первой нашей задачей в Свальбарде было расчистить рельсы от снега. Снег был здесь глубиною от 1,5 до 2,5 метров, так что работа предстояла нелегкая.

В это время «Норвегия» прибыла в Гатчину[17]) и, когда приготовления были закончены, через Вадсэ прилетела в Кингсбэй. Оставалось только снарядить ее к последнему и главному полету: нагрузить бензином и провизией, а также заменить один из сломанных моторов новым. На эту работу ушло пять дней. Итальянцы решили употребить свободные часы на незнакомое им хождение на лыжах. Трудно себе представить, как эти люди полутропической расы могли предпринять экспедицию, требовавшую прежде всего знания и умения жить на льду в случае неудачи!

10 мая вечером все было готово для старта «Норвегии». Тогда же решено было вылететь в час утра. Нужно заметить, что в это время года солнце светит здесь круглые сутки. В час утра воздух наиболее холоден. Газ в баллоне при низкой температуре имеет наибольшую подъемную силу, так как давление газа тогда понижается, и, следовательно, газовые оболочки вмещают большее количество газа. Вот почему мы выбрали именно этот час.

Приблизительно в полночь я был разбужен часовым, который сообщил мне, что поднялся легкий ветер и поэтому старт откладывается. Я опять лег спать, а в 6 часов утра меня снова разбудил человек, сказавший, что теперь все в порядке. Я встал, позавтракал и направился к помещению, где находился дирижабль. Нам советовали, по случаю ветра и возможных трудностей для управления воздушным кораблем, взять с собой как можно меньше личных вещей. Эльсворт и я вошли в ангар лишь в том, что было на нас.

Представьте наше удивление, когда мы нашли все вокруг дирижабля в величайшем беспорядке. Взад и вперед носились люди, перетаскивавшие в гондолу пилота какие-то пакеты. Перед ангаром стоял Нобиле и был, кажется в большом расстройстве. Он сообщил нам, что солнце стоит теперь настолько высоко, что лучи его достигают верхушки газовых оболочек, газ расширился и он не решается вылетать. Тем не менее, мы с Эльсвортом настаивали на том, чтобы не откладывать вылета.

— Если вы берете на себя ответственность, — пусть дирижабль выведут из ангара, — заявил Нобиле Рисер-Ларсену.

Рисер-Ларсен взял на себя ответственность, и при помощи лейтенанта Гевера были поспешно выполнены последние приказания.

«Норвегия» вылетела из Свальбарда в 10 часов утра (местное время) 11 мая 1926 года…

Через сорок два часа показался мыс Барроу на северном берегу Аляски. Осуществилась моя давнишняя мечта: мы перелетели над полярным морем с материка на материк!..

Расстояние, проделанное «Норвегией», исчисляется в 5400 километров. Расстояние от Свальбарда до мыса Барроу по прямой линии равняется примерно 3500 километрам, а до местечка Теллера (на Аляске), где мы спустились, — еще 1600 километров.

Рисер-Ларсен с успехом выполнил свою работу. Он так точно вымерял наш курс, что мы после этого невероятно продолжительного полета над неизвестными ледяными пространствами, без единой приметы, которая помогла бы нам ориентироваться, — увидав мыс Барроу, убедились, что уклонились от намеченной цели лишь на 15 километров.

И не одним этим мы обязаны Рисер-Ларсену: его присутствие духа три раза спасало нас от несчастья.

Чтобы понять происходившее, необходимо знать, как выстроена «Норвегия» и как ею управляют. Под полужесткой газовой оболочкой висели четыре гондолы, одна — сзади, а две — по бокам. В них-то и помещались моторы. Самая большая гондола находилась спереди. Она была совсем закрыта, выстроена как небольшой домик и разделялась на три части. В первом отделении находилось место пилота, так как оттуда удобнее всего было глядеть вперед. Здесь помещались боковой руль, верхний руль, а также ручки от газовых вентиляторов, и таким образом пилот мог приводить корабль в равновесие.

Непосредственно к отделению для пилота примыкало небольшое отделение для прочего экипажа. Здесь помещались инструменты для наблюдений, карты и маленький столик, где можно было делать вычисления. Это была, так сказать, рабочая комната Рисер-Ларсена и остального экипажа, и здесь всегда было много народа. Кроме Нобиле, Эльсворта, Рисер-Ларсена и меня, еще шесть человек находилось в этой гондоле. Шесть моторных механиков помещались в трех остальных гондолах с моторами.

Нобиле и я проводили большую часть времени в отделении для пилота. У меня была самая легкая работа. Все работали над тем, чтобы заставить корабль итти в правильном направлении. Моя же обязанность была чисто исследовательская; я изучал поверхность под нами, ее географический характер и особенно зорко следил, не появится ли где-нибудь признак новой земли…

Эльсворт большую часть времени был занят измерением атмосферного электричества в областях, которые мы проходили.

Рисер-Ларсен был занят навигационными расчетами. Добрую половину времени он проводил в отделении у Нобиле и вместе со мной следил за аппаратом для измерения силы ветра и скорости полета, наблюдая также и за другими техническими приборами, помогавшими нам при вычислениях.

Оскар Вистинг под наблюдением Нобиле следил за рулем высоты. Однажды Нобиле попросил Вистинга передать ему руль, чтобы он мог «почувствовать» равновесие корабля. Вистинг отошел в сторону, и Нобиле принял от него руль. Представьте мой ужас, когда Нобиле, став спиной к носу корабля, несколько раз повернул колесо. Корпус «Норвегии» послушно направился прямо на лед…

Так как я сидел лицом в том направлении, куда мы летели, то хорошо видел, что мы все ближе и ближе опускались к поверхности земли. Я поглядел на Нобиле, но он, кажется, не понимал, что именно происходило….

Корабль продолжал быстро приближаться к неровной ледяной поверхности. Еще минута — и мы были бы вдребезги разбиты… Рисер-Ларсен понял, какая опасность нам грозила. Он резко прыгнул к колесу и круто повернул руль кверху. Мы были так близко от земли, что невольно заглянули в окошечки гондолы, боясь, что задняя гондола заденет лед. К счастью, этого не случилось… Почти то же самое повторилось еще раз, лишь с той разницей, что Рисер-Ларсен не схватил сам руля, а громким криком предупредил Нобиле об опасности. Третье происшествие было еще опаснее.

_{Рисер-Ларсен прыгнул к колесу и круто повернул руль…}

«Норвегия» попала в густой туман. При быстроте полета в 80 километров самого маленького Наклона носа дирижабля было бы достаточно, чтобы направить нас прямо на лед. Нобиле сделал единственное, что можно было сделать. Он направил корабль кверху, чтобы всплыть над туманом. Мы быстро поднялись на большую высоту, где атмосферное давление настолько ослабло, что давлением газа изнутри могло разорвать оболочку дирижабля. Нобиле делал отчаянную попытку направить корабль вниз, но дирижабль не слушался руля. Тогда трое норвежцев выбежали из кабины вперед, под газовую оболочку, своей тяжестью заставили носовую часть дирижабля опуститься — и мы нырнули вниз…

Дальше все шло благополучно, так что мы решили лететь вдоль берега, мимо Берингова пролива и затем к Ному. Но нам не удалось выполнить этой программы. Вскоре «Норвегия» снова вошла в туман, и мы не знали, где находимся. Был момент, когда нам казалось, что мы пролетаем над берегами Сибири. Мы продолжали наугад лететь на восток, лишь бы избежать возможности очутиться над морем. По прошествии нескольких часов туман развеялся, и показалась земля. Это был мыс Барроу. Аляска! Мы увидали незнакомое селение. Здесь нам следовало снизиться.

Мы стали готовиться к спуску. Место было удобное, но мы опасались, что на склоне холмов нас встретит сильный ветер и помешает управлению кораблем. Рисер-Ларсен предложил даже, как это практикуется иногда в Англии, снести стены гондолы, чтобы на случай, если мы будем приближаться к земле слишком быстро, выпрыгнуть из нее. Но Нобиле на это не согласился.

Пока мы спускались, ветер совершенно улегся, и Нобиле совершил блестящий спуск без всяких затруднений. Мы пробыли в воздухе 72 часа подряд.

Население местечка тотчас же столпилось вокруг нас. Нас осыпали восторженными приветствиями, поздравляли, пожимали нам руки.

Местечко называлось Теллер. Мы тотчас же вспомнили, что это небольшой городок, приблизительно в 150 километрах от Нома.

Со спуском в Теллер закончилась и наша экспедиция.

Я добавлю, что считаю свою карьеру исследователя также законченной. Мне было дано исполнить то, что я задумал. Это уже большое счастье для человека!..

— Дружней, ребята, навались! Вот так… Еще разок! — кричал, стоя на руле гребного баркаса, рослый загорелый солдат в белой куртке и летней фуражке французской колониальной пехоты.

Шестеро гребцов, обливаясь потом, напряженно гребли. Их полуобнаженные тела, словно шатуны паровой машины, мерно, в такт раскачивались взад и вперед. Их головы то низко склонялись к коленам, то закидывались назад. Одни от напряжения оскаливали зубы, другие громко покрякивали в такт потрескиванию весел в уключинах.

Баркас сносило сильным течением.

— Чорт бы его побрал, этот проклятый остров! — ворчал рулевой. — Всего каких-нибудь триста метров переплыть, а такое мученье!

— Это и есть Чортов остров? — спросил рулевого сидевший у его ног парень в серой куртке и старой панаме.

— Он самый. Здесь конец Нового Света, и до самой Европы и Африки— одна лишь вода, — ответил рулевой. — Ну, еще разок, ребята! — крикнул он гребцам.

Он положил руль на борт. Баркас сильно накренился и круто повернул вправо. Гребцы убрали весла. Как стрела, понесся баркас, увлекаемый быстрым течением к берегу.

— Держись, Леру, крепче за банку[25]), а то, чего доброго, тебя выбросит в море, когда мы ткнемся в отмель! — крикнул рулевой пассажиру.

Тот ухватился обеими руками за край доски, на которой сидел, и впился глазами в открывшуюся перед ним панораму.

На фоне бесконечного водного пространства выступал небольшой островок, сплошь заросший огромными кокосовыми пальмами. Он казался совершенно недоступным. Обрывистые берега круто спускались в море. Кое-где из-за пальмовых стволов выглядывали строения.

«Так вот он, Чортов остров! — подумал Леру. — Он совсем не такой, каким я его воображал. Какая красота! Что за великолепные пальмы!»

Солнце немилосердно пекло, и Леру хотелось поскорее очутиться в тени тропической рощи. «Лечь и заснуть поскорее», — думал он.

— Шабаш! — крикнул рулевой.

Как один, гребцы вырвали из уключин тяжелые весла и бросили их на дно баркаса.

Теперь Леру казалось, что остров вдруг сдвинулся с места и с невероятной быстротой несется на баркас, грозя разбить его в щепки своими скалистыми берегами.

Вдруг баркас вздрогнул, заскрипел и покатился по мелкой гальке.

На берегу показались люди. Они, словно выпрыгнули из-под земли. Леру не мог различить, были ли это французы или негры, — до того их лица и руки были сожжены тропическим солнцем.

В миг гребцы соскочили в воду. Их сильные мускулистые руки крепко вцепились в борта баркаса. Облегченный, он рванулся было вперед, снова врезался. э каменистое дно и замер.

— Удачно пристали! — сказал рулевой. Он разулся и сошел в воду.

Леру снял сапоги и, держа их в руках, нерешительно последовал за рулевым. Гребцы потащили баркас к берегу.

От быстрого течения у Леру закружилась голова. Он беспомощно балансировал руками и, чтобы не упасть, ухватился за плечо шедшего впереди рулевого.

— Не смотри на воду, — сказал тот.

Леру перевел взгляд от бешено несшегося потока на остров, ц головокружение сразу прекратилось.

Он с трудом передвигал ноги. Вода доходила ему до колен. При каждом шаге Леру испытывал мучительную боль в ступнях ног. Только шагах в десяти от берега он облегченно вздохнул, ступая по ровному песчаному склону.

Из небольшой промоины, отлого поднимавшейся на остров, несколько человек с любопытством смотрели на прибывших. Теперь Леру увидел, что они были такие же, как и он, европейцы.

— Вы-то чего повылезли! — грубо закричал на них рулевой. — Марш по своим местам! Да пошлите сюда Дюрана! — крикнул он вдогонку уходившим людям.

Баркас уже был на берегу. Возле него на земле расположились шестеро гребцов. Некоторые свертывали папироски, другие лежали на песке, закинув бронзовые руки за голову.

— Через час мы поедем обратно, ребята. Я скоро управлюсь, — сказал им рулевой. — Пойдем! — обратился он к Леру.

Оба направились к тропинке, терявшейся в гуще пальмовой рощи.

— Здорово, Торшон! Я тебя не ждал сегодня, дружище! — пожимая руку рулевому, встретил его приземистый широкоплечий человек с коротко остриженной круглой головой. Она казалась посаженной без шеи на его тучное тело.

Глядя на красное лицо этого человека, на котором выделялись две черные точки маленьких глазок и торчали из-под расплывшегося носа черные щетинистые усы, Леру невольно улыбнулся. «Ну совсем апельсин на стакане!» — подумал он. На мгновение молодой арестант мысленно перенесся в недавнее прошлое. Он вспомнил свой переезд через Средиземное море на военном транспорте из Тулона в Алжир. Это было во Бремя мировой войны. Транспорт был битком набит добровольцами, записавшимися в иностранный легион. Между ними были и ссыльные французские солдаты, отправлявшиеся на «исправление» в эту воинскую часть.

Все эти люди были молоды, полны энергии и сил. Многим путешествие в неведомую Африку казалось даже заманчивым. Каждый в душе был доволен тем, что удалится от главной арены мировой бойни. Так как в иностранный легион набирали преимущественно иностранцев, толпа рекрутов представляла собой невероятную смесь национальностей.

Леру подружился с одним итальянцем, Джузеппе Альбини. Родом Альбини был с острова Сицилии, из Мессины, и обладал живым и веселым характером южанина. В продолжение всего пути он потешал товарищей бесконечными шутками. До отвратительной пищи, которою кормили рекрутов на транспорте, Альбини не дотрагивался.

— Я не свинья, чтобы есть такие помои! — говорил он и довольствовался хлебным пайком.

Зато итальянец покупал у транспортного торговца апельсины, которые истреблял в огромном количестве — благо они были чрезвычайно дешевы.

На второй день пути погода посвежела, и на море поднялась сильная зыбь. Почти все новобранцы страдали морской болезнью и беспомощно лежали на палубе. Только один Альбини оставался попрежнему бодрым и веселым.

— Постой, я их сейчас подниму! — сказал он Леру.

С этими словами итальянец побежал к лавочнику и вернулся с огромным красным апельсином. Он сел возле лежавшего товарища, вынул из кармана нож и принялся за работу.

Несмотря на головную боль, Леру с любопытством наблюдал за Альбини. Он видел, как апельсин под ножом приятеля принимал вид человеческой головы. Появились два глаза, нос и огромный рот, прорезывавший это круглое красное лицо от уха до уха. Альбини поковырял в прорезанном рту и положил нож в карман.

— Теперь готово, — сказал он. — Давай мне кружку, Леру, да захвати заодно полотенце. Ну, шевелись, дружище, сейчас полегчает! — подбодрял он товарища.

Леру с трудом поднялся и вытащил из лежавшего у него в головах походного мешка требуемые итальянцем предметы.

— Собирайся, ребята! — крикнул Альбини. — Представление начинается!

Он накрыл кружку полотенцем и положил на него апельсин.

Леру позабыл о головной боли и громко рассмеялся. С покрытой полотенцем кружки на него смотрела смеющаяся рожа откормленного буржуа.

Альбини потянул за передний конец полотенца, и голова самодовольно поднялась кверху.

— Михель доволен. Море спокойно, солнце сияет, — сказал итальянец.

Несколько человек столпились вокруг Альбини, который легкими движениями салфетки заставлял голову принимать самые комические положения. Выражение лица апельсиновой головы постоянно менялось и вызывало дружный смех присутствовавших.

— Погода свежеет. Начинает качать, — заявил итальянец и начал сильнее дергать за края полотенца, то натягивая его над кружкой, то освобождая его, так что апельсиновая голова почти уходила в кружку. На лице чучела теперь изображалось невыразимое страдание, казалось, оно даже позеленело от качки.

Хохот усиливался…

Но вот Альбини схватил пальцами апельсиновую голову и сильно сдавил ее. Голова широко раскрыла огромный рот. Казалось, она вытянула шею и, свесившись над краем кружки, отдала морскую дань на салфетку…

В толпе зрителей пронесся гул. Многие, зажимая руками рот, бросились к борту, а некоторые тут же последовали примеру апельсиновой головы…

Послышались ругательства и смех, над которыми господствовал неудержимый хохот весельчака-итальянца.

— Легче стало? — сквозь смех спрашивал он товарищей…

Вспоминая об этом эпизоде, Леру смотрел на круглую красную голову надзирателя, не переставая мысленно повторять: «Ну совсем апельсин на стакане!»

Надзиратель мельком взглянул на Леру.

— Только один?.. Пойдем в канцелярию, — беря под руку Торшона, сказал толстяк. — Пожалуйте, сударь, — с насмешливой улыбкой обратился он к Леру, указывая на дверь небольшого каменного домика.

Леру очутился в просторной комнате. Два небольших окошка, несколько стульев, две кровати, стол и шкаф — составляли ее меблировку. Над столом, на стене в рамках из золотого багета висели портреты президента Пуанкаре и маршала Фоша. В углу, около кровати Леру заметил сошку из четырех винтовок.

Оба солдата уселись за стол.

Дюран распечатал пакет и, просмотрев одну за другой бумаги, сморщил брови и обратился к молодому человеку:

— Твое имя?

— Леон Леру.

— Ты приговорен верховным военным судом к пожизненной ссылке на Чортов остров за измену своему отечеству… Впрочем, за другое преступление ты бы сюда, конечно, не попал[26]). Ну, да не в этом дело. Раз ты здесь, стало быть, скажи «прощай» Франции и всему миру… Хочешь кофе, Торшон? — спросил он товарища.

— Я бы поел чего-нибудь. С утра пришлось возиться с этим, — указал тот глазами на арестанта.

— Я сейчас тебя накормлю. Надо сначала устроить новичка на новоселье. Жак! — закричал надзиратель, отворяя дверь.

В комнату вошел рослый мускулистый негр. На нем были лишь трусики, подтянутые широким ремнем, на котором болтался револьверный кобур.

— Сведи этого в хижину № 8. Он будет жить вместе с Симоном. Да скажи Андре, чтобы он приготовил нам чего-нибудь поесть. Вот тебе ключ от кладовой, пусть он принесет бутылочку бургундского. Ну, ступай!

— Идем! — мотнув головой, сказал негр арестанту, пропустил его вперед и прикрыл за собою дверь.

II. «Предатели».

— Рад познакомиться. Меня зовут Жан Симон, из Гренобля, — встретил Леру маленький человек с бронзовым лицом, обросшим густой черной бородой.

Он протянул волосатую жилистую руку Леру, пристально глядя на него большими черными глазами.

«Какое умное лицо!» — подумал Леру и сразу почувствовал к этому человеку симпатию и доверие.

— Ты голоден? — спросил Симон.

— Да, я поел бы… — нерешительно сказал Леру. — Спать хочется, всю ночь не смыкал глаз на острове Руаяль.

Симон вынул из ящика кусок хлеба, остатки вареной солонины и достал нож и вилку.

— Вместо вина сойдет кокосовое молоко, — заявил он.

Леру с аппетитом приступил к еде. Симон молча смотрел на него, попыхивая маленькой обуглившейся трубкой.

— За что? — спросил он, когда молодой человек принялся за кокосовый орех.

— Ушел с фронта в Швейцарию, по пути был схвачен немцами, а когда вернулся из плена, меня судили как немецкого шпиона.

— Не хотел воевать?

— Не хотел. Не явился на призывной пункт. Привели силой. Бежал. Арестовали, сослали в Африку, а оттуда снова попал на европейский фронт. Ну, я и ушел… Я антимилитарист по убеждению…

— Профессия?

— Рабочий, токарь.

— Так. А я врач.

— Вы доктор? — воскликнул Леру.

— Да, доктор медицины, бывший старший хирург полевого госпиталя, а теперь, как видишь, домовладелец в переулке «Предателей» на Чортовом острове.

— Простите, доктор, а вы как сюда попали?

— Я? — Проще, чем ты. Я отпустил домой двадцать пять раненых немцев, заручившись их клятвой, что они никогда в жизни не поднимут вооруженной руки против своих братьев. Все они были крестьяне, я им поверил и отпустил. Дал им на дорогу денег, и они ушли. Я сам сын крестьянина, понимаешь?.. Я враг насилия и неволи, — продолжал Симон. — Больше всего на свете я люблю свободу. Войну я презираю. Их войну, конечно. Я считаю войну справедливой только тогда, когда она ведется за раскрепощение угнетенного класса. Войну рабочих и крестьян всего мира против буржуазии я признаю и готов сражаться в рядах пролетарской армии. Ну, ложись, да выспись хорошенько, — сказал он Леру, указывая на постель, — а я пойду к своим черепахам…

— Куда? — переспросил молодой человек.

— К черепахам. Они меня, наверное, ожидают с большим нетерпением. Скоро полдень. Обыкновенно я вожусь с ними с одиннадцати часов.

— Что же вы делаете с черепахами, доктор?

— Завтра узнаешь, а теперь спи, — сказал Симон.

Он надел на голову мягкую соломенную шляпу, походившую на старый абажур керосиновой лампы, и вышел.

Леру повернулся к стене, закрыл глаза и уснул…

III. Ночная работа.

— Леон Леру?

— Я, — сквозь сон отозвался молодой человек, спуская босые ноги с кровати на цементный пол.

В дверях хижины стоял незнакомый Леру надзиратель-француз.

— Симон познакомит тебя с нашими порядками, — сказал надзиратель, привычным взглядом окидывая помещение. — Есть новая добыча, Симон? — спросил он, обращаясь к сидевшему за столом доктору.

Тот расправлял на банановом листке какое-то насекомое и, не поворачивая головы, ответил:

— Ни одной черепахи. Две, которых мы перевернули вчера, смыты приливом.

— Что за напасть! Не везет нам в этом году, Симон! — сказал надзиратель и вышел, захлопнув за собой дверь.

Леру услышал, как брякнул железный засов и щелкнул замок. В комнате стоял уже полумрак. Ночь на этой широте наступает внезапно, почти без сумерек…

— Нас заперли? — с удивлением заметил Леру. — А мне говорили, что на Чортовом острове ссыльные пользуются полной свободой.

Симон зажег свечу. Леру увидел его морщинистое, осклабившееся горькой улыбкой лицо.

— Не произноси здесь слова «свобода»! В Гвиане и на островах Спасения в частности ее не существует. Свобода — там! — кивком головы указал он по направлению к океану.

— Как же это? По закону[27]) они не имеют права запирать нас на ключ! — заметил Леру.

— He имеют, но запирают, и в кандалы закуют, если им вздумается.

— Сколько же на острове стражников? — спросил Леру.

— Всего четверо. Дюран — главный. Это такой негодяй, какому не найти двойника на свете, а тот, что сейчас был здесь, капрал Пуаро, — дурак и взяточник. Двое остальных — негры, сонливые лентяи.

— Не понимаю, как в таком случае ссыльные не бегут с Чортова острова! — сказал Леру.

— Трудно убежать отсюда, — ответил Симон. — Ты видел, как расположены острова Спасения. Самым южным является скала, называемая островом Иосифа, к северо-западу лежит остров Руаяль, а к северо-востоку от него — наш. Руаяль сильно укреплен; его батареи обстреливают каждую точку радиусом более двадцати километров. В простой бинокль оттуда видно, что делается на других островах. Наконец, течения в проливах, вечное волнение и акулы являются большими препятствиями.

— Сколько же всего ссыльных на Портовом острове? — спросил Леру.

— До сегодняшнего дня было двадцать восемь, теперь осталось трое: мы с тобой да араб Мухтар. Но он не в счет. Не сегодня-завтра умрет бедняга. У него последняя стадия чахотки.

— А остальные куда делись?

— Их перевезли сегодня в Гвиану.

Загремел засов. Леру вздрогнул. Симон загадочно посмотрел на дверь и не шевелился.

В комнату вошел Пуаро с фонарем в руках.

— Идем, ребята, надо хоронить покойника, — сказал он.

Симон даже не спросил, кто умер. Он обулся и знаком указал Леру, чтобы тот надевал башмаки.

Они вышли из хижины вслед за надзирателем. Третья четверть луны неровным обрезком тускло проглядывала сквозь густую листву пальм. От стволов падали причудливые тени на бледно освещенную землю. В воздухе стояла прозрачная мгла…

В маленькой мазанке, похожей на землянку, они нашли тощий труп араба, покрытый пестрым покрывалом. Его голова с короткой остроконечной бородкой была запрокинута назад. Крепко стиснутые кулаки он держал возле шеи… Тело уже окоченело и казалось деревянным…

Пуаро подал Симону длинную кокосовую веревку.

Доктор знал свое дело. Ему не требовалось дальнейших указаний. Одним концом веревки он связал ноги покойника, а другой продернул подмышки и затянул узлом на спине. Затем он принес две бамбуковых палки и просунул их под оставшуюся свободной веревку.

— Поднимай! — сказал он Леру, берясь за концы бамбуковых жердей.

Леру положил бамбуки на плечо. Труп качнулся и повис, словно бельевой узел. Пуаро, в сопровождении подошедшего негра, направился вперед, освещая дорогу фонарем. Временами становилось совершенно темно. Луна ныряла в набегавших тучках. Шум волн слышался громче и отчетливее.

— А заступы? — спросил вполголоса Леру.

— Не нужно, — коротко ответил Симон.

Они вышли из пальмовой рощи и очутились на краю обрыва. Метрах в пятнадцати под ними бушевали волны прибоя. Луна бледно озаряла морскую поверхность.

Пуаро и его черный спутник остановились.

— Здесь! — сказал надзиратель. — Смотри, сколько акул собралось! Чуют, проклятые, ужин…

Леру, напрягая зрение, смотрел на море. Теперь он ясно различал, как черные тени проносились по серебристой ряби вод. Он видел силуэты тупых конических голов морских чудовищ, поднимавшихся над волнами и скрывавшихся в морской пучине.

— Бросай! — скомандовал надзиратель.

Симон вытащил из-под веревки бамбук.

— А веревка? Снимай и веревку: новенькая, пригодится еще, — сказал Пуаро.

Веревку отвязали. Надзиратель подошел к лежавшему на краю обрыва трупу и, отстранив Симона, пихнул труп ногой.

Леру видел, как труп араба упал в воду, и в тот же момент стая чудовищ, прыгая над водой и поднимая столбы блестевших в лунном свете брызг, закопошилась под обрывом. Они бешено дрались, вырывая друг у друга добычу…

_{Труп араба упал в воду… Стая чудовищ закопошилась под берегом…}

Леру стоял в оцепенении.

— Ну, идем домой, молодой человек! — ударив его по плечу, сказал Симон. — Ты видел теперь, как хоронят в Гвиане…

IV. Среди черепах.

Прошла неделя. Леру несколько освоился с окружавшей его обстановкой. Он с каждым днем все больше и больше привязывался к Симону. Понемногу молодой француз начинал отдавать себе отчет, в какую страшную тюрьму он попал. Теперь он понимал, почему ссыльные всегда с нетерпением ожидают перевода с этого проклятого острова в Кайену, а затем на материк в Гвиану. Там существование хотя и тяжелее, но все же есть надежда на бегство. Здесь же, на Чортовом острове, он чувствовал себя отделенным от всего мира как бы гигантской непреодолимой стеной.

Горделивые кокосовые пальмы и роскошные мангровые деревья уже не вызывали его восторга. Бродя свободно по острову в сопровождении доктора, он с ужасом смотрел на бесконечную морскую даль и на зеленевшие силуэты островов Спасения и Кайены. С омерзением наблюдал он за резвившимися в море огромными акулами. Их отвратительные серые тела с острыми плавниками наводили на него ужас. Картина жутких похорон Мухтара не выходила у него из головы. На острове не было ни цветов, ни мягкой сочной травы. Редкий камыш да осока окаймляли остров. Кое-где между кокосовыми пальмами и мангровыми деревьями росли тропические папоротники. Даже птицы избегали этого проклятого места. Редко-редко проносилась стая чаек. Они не спускались на воду. Осторожные птицы знали, что их сторожат здесь ненасытные акулы. Только отвратительная уруба бродила по берегу. Эта птица напоминает ворону, но гораздо больше ее размерами. Человеческое выражение ее глаз и ястребиный клюв придают ей еще более отталкивающий вид.

Уруба не боится человека. Она ходит за ним по пятам, не сторонится при его приближении и чувствует себя здесь полным хозяином. Питается уруба отбросами и различной падалью, да во время отлива выклевывает из раковин моллюсков или пожирает яйца, которые черепахи кладут в песок на отмелях.

— Почему не бьют эту птицу? — спросил Леру товарища.

— А на что она? — отвечал тот. — Уруба питается мертвечиной. Есть ее мясо невозможно:, у него отвратительный запах. Перья жестки и некрасивы, пуха почти нет, а между тем от нее все же есть польза. Ты видел животное, похожее на зайца, которое я поймал вчера в капкан? Я тебе говорил, что это агути — бич наших островов, — сказал Симон.

— Вы мне не велели дотрагиваться до этого зверя, но вас позвал Дюран, и вы мне так и не досказали, в чем дело, — отвечал Леру.

Он не признался товарищу, что, несмотря на его предупреждение, загнал агути в грот, находившийся недалеко от их жилища. Испуганный зверек прижался к стене, выжидая удобного момента, чтобы юркнуть промеж ног своего преследователя, загородившего выход из грота. Когда же Леру занес над зверем бамбуковую палку, агути, как стрела, бросился к нему. Леру быстро сдвинул ноги. Зверек на мгновение застрял между его пятками и вдруг, сделав невероятное усилие, освободился из тисков и в один прыжок исчез в траве.

— Агути — препротивная тварь! — сказал Симон. — Его тело покрыто миллионами вшей, которых он разносит по траве. У нас здесь мало травы, но на других островах, где ее больше, она кишит этими ужасными паразитами. Вши агути проникают под кожу человека, особенно легко у щиколоток, причиняя ужасные страдания. Вот этих-то агути убивает и пожирает уруба. Ну, пойдем теперь к черепахам, — предложил Симон, направляясь к вымоине, спускавшейся к отмели.

— Что это такое?! — воскликнул Леру.

Он увидел на песке три огромных черепахи, перевернутых плоским желтым брюхом кверху. Они беспомощно шевелили изогнутыми ластами и, вытянув из-под панцыря сморщенную шею, похожую на шею старой женщины, водили из стороны в сторону плоскими головками.

— Зачем они на спине? — спросил Леру.

— Потому что мы их перевернули. Это — плоды нашей охоты, — отвечал Симон. — Раздобыть панцырь черепахи не так-то просто. Поэтому охотники, застав черепах на берегу, переворачивают их на спину. Очутившись в таком положении, черепахи не в состоянии самостоятельно перевернуться на брюхо. Так они и будут лежать на спине, пока не издохнут и тело их не сгниет под палящими лучами солнца.

— Сейчас мы освободим вас, друзья! — подходя к одной из черепах, сказал Симон.

При приближении людей черепахи сразу убрали под панцырь ласты и спрятали головы. Только у одной голова оставалась снаружи. Леру показалось, что глаза обессиленного животного устремлены на него. Он прочел в них столько грусти и мольбы, что ему стало нестерпимо жаль черепах.

— Берись за край панцыря! — скомандовал доктор.

_{«Берись за край панцыря!» — скомандовал доктор…}

— Вы хотите ее перевернуть? — воскликнул Леру.

— Ну, конечно, — ответил Симон, осматриваясь по сторонам. — Теперь сюда никто не придет, — пробормотал он, приподнимая животное за край панцыря.

— Но ведь они уползут в море, — заметил Леру. — Зачем же, в таком случае, нужно было их мучить несколько дней?

— Ну, что же, помучились, зато теперь отдохнут на свободе, — ответил доктор. — Ну, раз, два, три…

— Да она тяжелая! — заметил Леру, напрягаяХсилы.

— Еще бы! — сказал Симон. — В этой суповой черепахе не меньше пятисот килограммов. Ты ел когда-нибудь черепаховый суп?

— Как же.

— Так вот, он приготовляется из этого сорта черепах. У них зеленоватое нежное мясо.

Леру осмотрел верхний панцырь черепахи. Он представлял собой костяной щит, покрытый роговыми щитками буровато-зеленого цвета, с темными пятнышками.

Черепаха медленно поползла к воде. Остановилась, повернула голову и взглянула на доктора. Затем спустилась в воду и скрылась в волнах.

Две других черепахи не имели роговых щитов. По величине они были почти равны освобожденной, но значительно тяжелее.

— Это очень редкий вид кожистой черепахи, — сказал Симон. — Будь мы с тобой свободные граждане, можно было бы сделать из них прекрасные чучела для музея. Наши мучители все равно сгноят их и бросят в море. Эти попали сюда случайно… Ну, переворачивай!.. — добавил он.

Они перевернули остальных двух пленниц и подтащили их ближе к воде.

Черепахи поспешно погрузились в море.

— Когда здесь было много ссыльных, иногда надзирателям по десятку и по два удавалось захватывать этой ценной добычи, — сказал Симон. — В особенности весной, когда черепахи приплывали сюда нести яйца. Самка суповой черепахи несет иногда до ста яиц. Они лежат на солнце две-три недели, и из них вылупливаются детеныши. На нашем острове яйца редко сохранялись: их либо смывало волнами, либо поедали урубы.

— Все-таки я не понимаю вас, доктор: зачем вы выпускаете на свободу такую ценную добычу?

— Пока они нужны были для моего дела, я пользовался ими сам. Для наших надзирателей я их оставлять не хочу, вот и все.

— Для чего вам были нужны черепахи? — спросил Леру.

— Не будь таким любопытным! Придет время, и ты все узнаешь, — ответил врач.

— А часто вам удавалось выпускать пленниц на свободу?

— Часто. Я лишал наших тюремщиков изрядного дохода. Не стоят они того, чтобы ради их кармана страдала даже такая тварь, как черепаха!

— А ведь черепахи должны ужасно мучиться, умирая такой медленной смертью! — заметил Леру.

— Еще бы! — отвечал Симон. — Эта несчастная тварь лежит под палящим солнцем на раскаленном песке, томясь от жажды и голода. В течение целой недели и даже дольше она испытывает ни с чем не сравнимые муки. Некоторые попадались по два и по три раза. Отпуская их, я делал надрезы ножом на их роговых щитах. И, представь себе, они узнавали своего освободителя.

— Стало быть, черепаха — не умное животное, если она несколько раз возвращается туда, где ей угрожает гибель, — заметил Леру.

— Напротив, черепаха — очень разумная тварь. Но этим несчастным некуда больше деваться. На острове Руаяль и Иосифа их беспощадно губят. Здесь же всегда было очень мало народу, и только во время войны нашего полку прибыло. Для охоты же за черепахами нужно немало рабочих рук.

— Ну, идемте: еще, чего доброго, кто-нибудь из надзирателей заглянет, — беспокойно озираясь, сказал Леру.

— Не заглянет никто в это время. Я их изучил. Первое дело заключенных, как мы с тобой, это — изучить привычки своих сторожей, — сказал Симон. — Это далось мне не скоро, но теперь я знаю, как далеко каждый из них отходит от своего жилища, куда заглядывает и куда никогда не завернет. Я изучил звук и быстроту шага каждого надзирателя. Я без ошибки установлю, с какого расстояния каждый из них увидит тот или другой предмет. Когда они делают обход, я знаю, в каком месте они остановятся и, повернувшись, пойдут обратно. Все их привычки мне знакомы, как мои собственные. Сидя на Чортовом острове, приходится много думать, соображать и строить планы, которые на свободе и в голову не придут.

Он нагнулся к уху Леру и прошептал:

— Мы будем с тобой на свободе, мой молодой друг!

Леру вздрогнул и схватил руку своего товарища…

Ночью Леру проснулся от нестерпимого зуда в щиколотках. «Клопы»! — подумал он и, нащупав в темноте коробок спичек, зажег свечу. Он внимательно осмотрел постель. На простыне не было видно никаких насекомых. Осветив ноги, он вскрикнул от ужаса. Словно кровавые браслеты охватывали его щиколотки. Тут только вспомнил молодой француз о предупреждении доктора относительно агути…

— Что случилось? — спросил проснувшийся Симон.

— Смотрите! — чуть не плача, воскликнул Леру, указывая на свои ноги.

Доктор внимательно осмотрел воспаленные места и нахмурил брови.

— Ну, да, это вши агути, — сказал он. — Вот будет история, если у нас не осталось лимонов!

— Там в корзинке — около десятка лимонов. Я сорвал их сегодня утром, когда вы ходили в канцелярию. Только они совершенно зеленые, — сказал Леру.

— Это и хорошо, что зеленые, — сказал Симон, вынимая из корзины пару лимонов. — Чем кислее лимон, тем лучше. Вши агути, пока они еще не забрались под кожу, погибают от лимонного сока.

Он разрезал лимон и начал крепко натирать им воспаленные места ног Леру.

— Ты, наверное, бегал босой по траве, — заметил Доктор.

Леру признался в происшествии со зверьком.

— Ну, вот. Смотри, будь осторожней, да слушай, что тебе говорят опытные люди. Не проснись ты во-время, к утру проклятые вши проникли бы под кожу.

— Ну, и что тогда? — испуганно спросил Леру.

— О, тогда было бы дело дрянь! Ты не отделался бы от них в течение многих месяцев и, пожалуй, мог бы потерять обе ступни. В Гвиане многим каторжникам ампутировали ноги из-за этих паразитов.

По спине Леру пробежали мурашки…

— Быть может, они уже забрались под кожу? — трясясь всем телом, спросил он.

— Не могли, — спокойно отвечал Симон. — Ты ловил агути около двух часов дня, а теперь только одиннадцать. Для того чтобы вши проникли под кожу, нужно по крайней мере пятнадцать часов.

— Вы это наверное знаете, доктор? — с беспокойством спросил Леру.

— Не знал бы, так не говорил бы, — сухо ответил врач. — Теперь мы разотрем тебе лимоном все тело, а завтра выварим в котле белье и все, в чем ты был во время своей охоты. Нашел тоже ловить добро! Эх, ты, охотник!

В течение недели Леру не мог успокоиться. Ему казалось, что не только под кожей ног, но и во всем теле роются проклятые вши. Он не спал, не ел и, сидя на солнце, нещадно растирался лимонами.

— Хорошо, что у нас здесь целая лимонная роща! — ударяя по плечу товарища, подтрунивал над ним Симон.

Наконец, Леру успокоился. Теперь он с ужасом смотрел на жалкую травку, плешинами покрывавшую остров, и даже в самые жаркие дни не снимал тяжелых кожаных башмаков. Каждый вечер перед отходом ко сну он обтирался лимоном, вызывая этим шутки и насмешки Симона.

V. Под землей.

Наступил июнь. Круглые сутки не переставая лил дождь. Казалось, с неба текли неудержимые потоки. Было жарко, и сильно парило. Все тело покрывалось липким потом. Переулок «предателей» превратился в сплошной поток.

Надзиратели в дождевиках походили на мокрых куриц. С нескрываемым отвращением являлись они каждый вечер запирать на ключ своих узников.

Симон и Леру почти не выходили из хижины. В дождливое время охота на черепах не производилась, поэтому Симон не совершал своей обычной ранней прогулки к морскому берегу.

— Семь месяцев таких впереди, — утешал он своего сожителя, — а вслед за ними — пять месяцев нестерпимого зноя. Хорош климат, нечего сказать! То же самое происходит почти во всей Гвиане.

Когда однажды вечером заперлась за надзирателем дверь и звякнул железный засов, Симон некоторое время лежал без движения на постели…

Вдруг он вскочил на ноги.

— Ну, теперь за дело, дружище! — одушевился он.

Леру вытаращил глаза на товарища. Тот подошел к задней стене комнаты и начал ощупывать на полу цемент. Нащупав что-то, он сделал движение ногой, будто на ней была полотерная щетка. Кусок цемента откололся. Симон поднял его и осторожно приставил к стене.

Леру увидел небольшое черное отверстие. Это была нечто вроде грота. В правом углу чернел силуэт какого-то предмета.

— Неужели вы это вырыли один, доктор? — спросил Леру.

— Вырыл? — воскликнул Симон. — Да разве возможно вырыть подобную громадину в коралловом рифе? Конечно, нашел, а не вырыл.

— Как же вы обнаружили этот грот под нашей тюрьмой?

— Совершенно случайно. Как-то мне пришлось работать молотом на полу. Глухие звуки, раздававшиеся при каждом ударе, невольно привлекли мое внимание. Я начал тщательно выстукивать и выслушивать камеру, словно пациента. По утрам я производил исследования окрестной местности. Это продолжалось не меньше восьми месяцев. В конце концов, я убедился, что под моей темницей находится пустое пространство, достаточно широкое и глубокое, чтобы начать из него подкоп к морскому берегу. Такие подземные гроты в коралловых рифах — не редкость. Они образуются или при возникновении самого рифа или вследствие землетрясений.

— Но ведь вы говорите, что выкопать пещеру в коралловом рифе невозможно: как же вы надеетесь выбраться из нее к морю?

— Для этого-то я и занялся исследованием грунта, смежного с обнаруженным гротом. Обыкновенно пустоты в коралловом рифе происходят от закупорки различными морскими наносами промежутков между отдельными колониями. Обычно такие промежутки — иногда даже целые бухточки — заполняются водорослями; со временем водоросли сгнивают, и образуется пустота. Снаружи это не так трудно определить. Когда я убедился, что путем подкопа мог бы от морского берега провести галлерею под свою камеру, то у меня создался определенный план будущей работы.

— Как же это вы… — начал было изумленный Леру.

— А так: решил и начал, — ответил Симон. — Самое трудное было вскрыть пол и добраться до грота — приходилось выносить землю в скорлупе кокосовых орехов, — а главное, добыть инструменты.

— Как же вы их раздобыли?

— Разными способами. У меня теперь огромный запас самых разнообразных инструментов, — сказал доктор, поднося свечку к груде каких-то костей. — Всегда нужно использовать силу своих врагов, — продолжал он. — Самые страшные наши враги — правительственная стража. Насколько возможно, я обобрал надзирателей.

Он вытащил длинную ручную пилу и старый пехотный тесак.

— Другие наши враги — акулы. Их кожа и кости сослужат мне незаменимую службу. Ты уже видел, как мы бьем акул бамбуковыми пиками или попросту ловим на крюки с приманкой. Надзиратели смотрят на это как на наше развлечение, а для меня мертвые туши акул являются дорогой к свободе. Понял?

— Доктор…

— Теперь нам предстоит тяжелая и длительная работа, — продолжал Симон. — Ее хватит на добрых шесть месяцев. Видишь начатую галлерею? — указал он на черневшую в стене подземелья дыру. — Я рассчитывал справиться с этим к будущему году. Теперь, вдвоем, мы закончим ее скорее. Кости акулы лучше сверл и лопат…

— А воздух? — спросил Леру.

— Его хватит. Работать мы будем ночью, когда отверстие в галлерею открыто. Галлерея небольшая. Отсюда до намеченного мною выхода на откосе холма — всего пятьдесят метров. В случае нужды просверлим дыру наверх. Стражники никогда не ходят на холм, под которым будет проходить галлерея.

— Вы удивительный человек, Симон! — восторженно воскликнул Леру.

— Теперь полюбуйся вот на это, — сказал Симон, переходя на другой конец грота и поднимая кверху свечу.

_{«Теперь полюбуйся на это», — переходя на другой конец грота, сказал Симон, поднимая свечу…}

Леру увидел узкий длинный бот, похожий на индейскую пирогу. Возле него лежали три весла, мачта и паруса.

— Посмотри, из чего сделано это судно, — сказал Симон, поднося к пироге свечу.

— Из черепашьего панцыря! — изумился Леру.

— Ты почти угадал. Это — украденная мною добыча надзирателей, — пояснил Симон.

Леру с восхищением и интересом осматривал бот. Он был достаточной длины, чтобы два человека могли растянуться в нем лежа, упираясь пятками один в другого. Киль был сделан из пальмового дерева, а шпангоутами служили ребра акулы. Снаружи бот был обтянут акульей шкурой. Ее чешуйчатая шероховатая поверхность была обращена внутрь. Таким же слоем шкуры была затянута внутренность бота. Вся наружная поверхность бота была, кроме того, сплошь обшита роговыми пластами черепахового панцыря. Сверху бот наглухо закрывался капотом из акульей кожи. В закрытом виде он походил на сигару.

— Разбиться или утонуть с двумя пассажирами мой бот не может, — с уверенностью сказал Симон, — так как между наружной и внутренней обшивкой мною заложены расплющенные плавательные пузыри акулы. В них — довольно воздуха, и они достаточно прочны, чтобы выдержать очень сильное давление. Эх, только бы нас не вынесло обратно к берегам французской Гвианы, да хватило бы воды и пищи, чтобы добраться до голландских владений! — вздыхая сказал Симон.

— А далеко до голландского берега?

— По прямой линии — двести километров к западу. Ты, наверное, знаешь, что голландская граница тянется по реке Марони с севера на юг. Голландцы нас не выдадут, и мы будем на свободе.

— Доктор! Ну, как же не восхищаться вами! — воскликнул Леру. — Сделать все это в какие-нибудь три года, одному, при помощи акульих костей, пилы и старого ржавого тесака!..

— Не совсем так, мой друг, — сказал Симон. — Однажды к острову прибило ящик. Его никто не заметил, и я отнес находку сюда. В ящике оказалось матросское белье, пара сапог, ножницы, иголки и нитки, бритва и светящийся компас. Все это пошло в дело. Ну, довольно болтовни, — давай приступим к работе, — сказал Симон, подавая Леру широкую акулью кость.

Оба дружно начали выгребать из подкопа землю.

VI. Бегство,

Наступил новый год. Стояли жаркие солнечные дни. На Портов остров ожидался таинственный пленник. Кто он был— хранилось в глубочайшем секрете…

Сам губернатор Гвианы в сопровождении коменданта острова Руаяль приезжал на Чортов остров выбирать помещение для новой жертвы.

После долгих обсуждений узника решили запереть в дом, в котором жили Симон и Леру. Это было единственное каменное здание, находившееся в стороне от прочих помещений.

— Мы переведем Симона и Леру в деревянную хижину возле конторы. Они— спокойные ребята: бьют акул да собирают раковины, — сказал Дюран.

— С арестантом поселите одного из надзирателей-негров, — приказал губернатор. — Сегодня у нас третье января, пятого прибудет ссыльный. Здание, в котором он будет помещаться, должно быть тщательно осмотрено. Имейте в виду, что арестанта будут стараться похитить. Его сообщники очень богаты.

— От нас не сбежит! — уверенно заметил Дюран.

Губернатор уехал.

Вечером на поверку ссыльных отправился сам Дюран.

— Ну, Симон, — сказал он, входя в помещение, — тебе и Леру придется перебираться на новую квартиру.

— Куда прикажете, начальник, — спокойно отвечал доктор.

Дюран обвел глазами комнату и, взглянув на пол, нагнулся.

— Это что? — вскричал он.

— Что, начальник? — спросил, подходя к нему, Симон.

— Как вы загадили пол, мерзавцы! — покраснев, набросился надзиратель на заключенных. — Смотрите, чего они только сюда не натаскали! — кричал он, расшвыривая ногами рыбьи кости, раковины и скорлупу кокосовых орехов.

— Не сердитесь, начальник, — поспешил успокоить Дюрана Симон. — Мы вынесем все это и вычистим помещение так, что оно сойдет даже для коронованной особы.

— Не шути! Я не люблю шуток! — грубо прервал его Дюран. — Чтобы к утру у меня здесь ни царапины не было! Пол ототри пемзой, слышишь?

— Слушаю, начальник!..

Дюран еще раз окинул помещение начальническим оком и вышел, замкнув за собою дверь.

— У нас впереди— восемь часов, — вполголоса сказал товарищу Симон. — Если мы до рассвета не будем в море— все пропало. Понял?

Они спустились в подземелье.

Леру, как крот, начал копаться в длинной галлерее. Симон, осмотрев бот, потащил его к черневшей дыре. Все было на месте — и вода, и хлеб, и сушеная рыба.

«Теперь отступления нет, — думал доктор. — Что будет — то будет. По моим расчетам, работы — еще на четыре часа».

Вдруг до него долетел радостный крик Леру, и он бросился в галлерею. Сердце его сильно стучало. Легким холодком ворвавшейся струи морского воздуха пахнуло в лицо. Не было сомнения — Леру пробился наружу…

— Расширяй отверстие! — крикнул Симон и вернулся к боту. Он казался ему теперь легким, как скорлупа кокосового ореха. Ухватившись за конец, привязанный к носу, он тащил за собой бот.

Обливаясь потом и с трудом переводя дух, Леру стоял возле черневшей дыры подкопа. Симон появился с ботом.

— Надо еще немного расширить дыру, — говорил он, — боюсь, как бы не ободрать бортовую обшивку.

Оба спешно принялись за работу.

Звезды мерцали в бесконечном небесном пространстве. Луна уже скрылась за островами. Кругом — непроглядная тьма.

— Ну, вот, тащи!..

Оба трясущимися от усталости и возбуждения руками взялись за бот, подняли его на плечи… Вот они на знакомой отмели… На ней чернеют силуэты нескольких черепах… В воде плещутся акулы…

— Садись, Леру, — вполголоса сказал Симон.

Бот качнулся на волнах. Симон оттолкнул его, ступая по колено в воде. Затем он вскочил в бот.

_{Бот качнулся на волнах… Симон оттолкнул его, ступая по колено в воде…}

— Зашнуровывай покрышку!

Бот с заключенными в нем беглецами, подхваченный быстрым течением, уже несся, как щепка, скользя по черным волнам. Симон с головой ушел в акулью шкуру, лежа на спине ногами к Леру. Что-то хлестнуло по борту бота. Опять удар…

«Акулы!» — сообразил Симон. Внезапно он перевалился на живот. Струйка воды попала ему в лицо и потекла по шее. «Перевернулись!» — тревожно подумал он.

Это не было неожиданностью для Симона. Углубленная в виде плавника подводная часть бота только до некоторой степени препятствовала его опрокидыванию. При постройке Симон не мог придать боту большей устойчивости, так как не имел в распоряжении ни свинца, ни чугуна, из которых обыкновенно делается фальш-киль на так называемых килевых яхтах. Такой груз, подбитый вдоль всей нижней кромки подводного плавника бота, предохранил бы его от опрокидывания.

О том, что бот может быть быстро залит водой, Симон не беспокоился. Он вполне надеялся на плотность и прочность его шнуровки. Теперь нужно было лишь общими силами с Леру раскачать бот из стороны в сторону, чтобы вернуть его в прежнее положение.

— Леру! — крикнул Симон.

— Я, товарищ! — послышалось с другого конца бота.

— Раскачивай вправо! Раз, два!..

Снова Симон почувствовал, что перевернулся на спину.

Он осторожно распустил шнуровку. Над ним — чистое звездное небо. Симон расширил руками отверстие кожаной покрышки и просунул в него голову.

— Лежи, не двигайся! — крикнул он Леру и нащупал весло.

Бот бросало по волнам, как сигару. Вдруг он замедлил ход и замер… Симон вскочил.

— Расшнуровывай покрышку! — скомандовал он товарищу. — Нас вынесло в пловучую грязь[28]).

Симон посмотрел на компас:

— Ветер попутный, можно ставить парус.

Товарищи принялись за работу. Из грязи выбраться было нелегко. Как студень, облепила она бот жирной массой.

— Не сойти ли в воду? — предложил Леру.

— Что ты! Припадешь в этом киселе! Ветер дует от берега. Ставь мачту!

Пока Леру возился с парусом, Симон изо всех сил работал веслами:

— Подвигаемся вперед!

Все свободней и свободней становился ход бота. Симон выбросил за борт кусок скомканной бумаги. Брошенный комок остался за кормой, качаясь на черных волнах.

— Подвигаемся вперед!

Но вот, наконец, бот вырвался из грязных объятии гвианских берегов. Он свободно скользит по волнам, не хуже моторной лодки…

— Эх, если бы такая погода продержалась до рассвета! — говорит Симон.

Леру молчит, глядя на огромные морские валы. Светает. Небо заволакивается тучами. На горизонте появилась желтая полоска, предвещающая скорый восход солнца. Ветер крепчает. Зыбь становится все сильнее…

— Зашнуровывай покрышку. Нашей сигарке волны непочем, — весело говорит Симон, — за прочность ее я ручаюсь. Эх, черепахи, черепахи, что бы я делал без их щитов! Доставай хлеб, надо подкрепиться.

— Не хочется есть…

— У нас запасов хватит на неделю, ешь.

— Право, я не голоден, — говорит Леру, подавая кусок хлеба товарищу.

— Ты что-то приуныл, как я посмотрю.

— Нет, ничего. О своих вдруг подумал. На острове не думал, а вот теперь вдруг меня разобрало.

— Не время задумываться. Увидишься и со своими. А ну, потрави-ка шкот, — скомандовал Симон.

Парус выпятил брюхо. Ветер стихал и, когда взошло солнце, совершенно прекратился. Волнение уменьшилось, и к полудню море настолько успокоилось, что можно было взяться за весла.

— Если нам будет так везти до конца, то к вечеру мы пристанем к голландскому берегу, — сказал Симон.

— А ведь нас, должно быть, давно, уже хватились на Чортовом острове, — заметил Леру.

— А то как же! Конечно, хватились. Теперь уже и в Париже известно о нашем бегстве, — смеясь ответил Симон.

— А вы разве не опасаетесь погони?

— Чего?

— Погони, — повторил Леру.

— Погони с островов Спасения не бывает. Сторожам своя шкура дороже: не станут они гоняться за беглецами. Они знают хорошо, что вряд ли беглецу удастся переплыть стремнину, а если он и проберется к гвианскому берегу, то далеко не уйдет. Без огнестрельного оружия в джунглях долго не погуляешь. Пантеры, гиены, аллигаторы, змеи и другие хищники только и ждут случая полакомиться человеческим мясом. Почти все каторжники, убегающие с Гвианы сухим путем, пропадают в джунглях. Бегство — это целая наука, мой друг! — сказал Симон.

— Да, я в этом убедился, — подтвердил Леру. — Здесь нужно быть стратегом, тактиком, психологом и ученым.

— И не ученые бегут, да еще как! Неволя — великая академия, она из каждого сделает ученого, — сказал Симон. — Теперь я боюсь только двух бед: как бы нам не встретить англичанина[29]) или не попасть на остров Тринидад[30]), куда чаще всего выносит ветром и морским течением беглецов из Гвианы. Английская стража выдает без всякого разговора безразлично и уголовного и политического. У них с французским правительством на это имеется соглашение.

— Никак, судно! — воскликнул Леру, глядя на горизонт.

Симон нахмурился. Он отчетливо видел мачты, показавшиеся с северной стороны.

— Парусник! — воскликнул он.

Прошло несколько томительных минут, и судно скрылось за горизонтом.

— Пронесло! — облегченно вздохнул Леру.

— Неизвестно, быть может, в этом исчезнувшем судне было для нас спасение… — проговорил Симон.

До наступления темноты им не попадалось ни одного парохода. К вечеру посвежело. Пришлось убрать парус и зашнуроваться. Снова бот швыряло, как щепку. Безмолвно лежали оба беглеца, не будучи в состоянии двинуть ни одним членом. Оба сильно страдали морской болезнью и находились в полузабытье…

_{Бот швыряло, как щепку…} --------------

Первым пришел в себя Симон. Ему показалось, что он лежит на мягкой постели. Вокруг царит странная тишина… Что-то мерно постукивает вдали; шум этот то замирает, то снова усиливается. «Что это значит? — думает Симон. — Вероятно, это мне снится!» — и он силится проснуться…

Он поднимает голову и осматривается кругом. Над ним светится красноватым в сиянием электрическая лампочка, озаряя белую, блещущую чистотой каюту; На нем— чистая сухая рубашка, под головой — мягкая подушка. Тело прикрыто простыней и байковым одеялом.

«Где я, и что это такое?» — думает доктор.

Он вскакивает на ноги.

На верхней койке, расположенной над ним, лежит человек.

Симон приближает свое лицо к спящему.

Ноги его трясутся от волнения. Мысли путаются в голове. «Не сойти бы с ума!» — думает он.

Перед зеркальным умывальником тазу стоит графин с водой. Симон хватает его и делает несколько глотков. Вода освежает доктора. Он снова подходит к койке. Теперь нет уж сомнения— человек, лежащий на верхней койке, — Леру.

Симон не будит товарища. Он ложится на свою постель и, устремив глаза вверх, думает: «Где мы? Кто наши спасители— друзья или враги?»

Мерный такт, отбиваемый винтами, свидетельствует о том, что они находятся на пароходе. Их вытащили из воды и поместили в пассажирскую каюту. Враги не поступили бы так…

Наверху пробили склянки[31]). Три часа ночи. Вдруг Леру громко застонал. Симон бросился к нему.

— Леру, это я— Симон!.. Мы спасены, товарищ!..

Леру смотрел на него, широко открыв глаза. Его губы подергивались блуждающей улыбкой.

— Черепахи, смотри, черепахи!.. — указывая пальцем в угол каюты, проговорил он. — Какие они огромные!.. Симон, — голубчик, акула! Меня хватает акула!..

Его глаза выражали смертельный ужас.

— Успокойся, Леру, успокойся, милый! — говорил Симон, гладя товарища по всклокоченной голове и стараясь уложить его обратно на койку. Когда он успокоился и положил голову на подушку, Симон заметил, что волосы товарища были совершенно седые.

Он ни на минуту не отходил от Леру. Тот лежал без движения на спине, временами приподнимал голову и со страхом смотрел в угол каюты.

— Смотри, акула! — шептали его губы.

На рассвете в каюту вошел помощник капитана.

— Нам все известно, — сказал он, обращаясь к Симону. — Вы — доктор Симон, бежавший с Чортова острова. Позвольте пожать вам руку, доктор! Моя фамилия — Санчес. Вы — под флагом республики Венецуэлы, и вам не о чем беспокоиться. Как ваш товарищ?

— Боюсь, что у него нервная горячка, — ответил Симон.

— Я сейчас пришлю судового врача, и мы переведем больного в лазарет. Как вы себя чувствуете?

— Я совершенно здоров. Где вы нас подобрали, сеньор Санчес?

— Между островами Табагос и Тринидадом. Мы идем в Пуэрдю-Кабелио. Ваша удивительная лодка — с нами. А ведь вам повезло, доктор! Не подбери мы вас, вы неизбежно попали бы в руки английской полиции и снова очутились бы на островах Спасения. Впрочем, вряд ли вы продержались бы еще несколько часов. Мы нашли вас обоих в ужасном состоянии.

— Вы очень добры, сеньор Санчес. Но разрешите еще вопрос: как отнесется к нам ваше правительство?

— Наша республика не выдает политических преступников. В этом отношении мы еще не доросли до Европы и Соединенных Штатов. Со временем и мы, конечно, испортимся, но пока вы у нас будете в полной безопасности.

В тот же вечер, сидя на палубе, окруженный любопытными пассажирами, доктор Симон рассказывал о своих необыкновенных приключениях и об ужасах, которым подвергаются заключенные, томящиеся в каторжных тюрьмах французской Гвианы, в Кайене и на островах Спасения.

На другое утро Леру почувствовал себя лучше. Он перестал бредить. Узнал своего товарища и попросил есть.

В тот же вечер они высадились в порте Кабелио.

— Ну, что, Леру, — сказал доктор, — не прав ли я был, когда говорил тебе, что мы будем на свободе? А все — благодаря моим черепахам! Без их панцыря никогда мне не удалось бы сделать такого прочного бота!..

Дыхание осени коснулось неоглядных южных степей. Лиловые пятна цветущего кермека[39]) причудливым ковром устилали извилины реки Молочной. Шептались буроватые метелки тростника. Из серо-зеленой чащи, где заблудившиеся ветерки искали друг дружку, слышалось неумолчное трещание камышевки. Раздолье здесь было летом лысухам, водяным Курочкам и диким уткам!

Мы брели несколько часов вдоль берега с ружьями наперевес, и порядком устали. Целью наших странствований был лиман, где, как нам передавали охотники, накануне появились в несметном количестве перелетные утки.

День выдался жаркий. Сделали привал у реки. Гибкими ветками свесился на берегу молодой ивняк. Далее рос камыш, а затем тянулись нескончаемые дебри тростника с просветами чистой воды.

От нечего делать подстрелили зимородка на чучело. Ослепительным лазурно-оранжевым видением носился он — над пучками камыша, пока растрепанным комочком перышек не упал около родной зелени… Незадолго перед этим дважды стреляли в коричневого болотного луня, которого ранили; однако хищник принизился на противоположном берегу и скрылся.

— Смотри! — обратил вдруг мое внимание мой спутник Виталий.

Стая перелетных шилохвостей (уток). в несколько сот штук на порядочной высоте пролетала реку, по направлению к югу, на лиман. В пути они перестраивались и летели широким ломаным фронтом. Их светлое оперение ясно выделялось на фоне прозрачного неба ранней осени.

Вскоре на заболоченном берегу одним выстрелом сняли девять куликов. Трех «просянников» и четырех куличков «фи-фи» подобрали, а парочку не разыскали, — укрылись в осоке! В дальнейшем трофеи пополнились еще бекасами и кроншнепами. Зато уток, как на зло, не встретили ни одной. Полнейшее разочарование ждало нас также и на лимане: утки совершенно исчезли.

Расстроенные неудачной охотой, решили вернуться обратно, выбрать местечко на реке и устроиться в засаде— авось на утреннем перелете счастье улыбнется!

Около Ивановского брода Виталий поймал ужа и бросил в воду, где на него тотчас прыгнула лягушка, но уж ловким маневром стремительно нырнул. В это Бремя сравнительно невысоко показалось с десяток журавлей. При виде нас журавли с громким курлыканьем взмыли кверху и в форме угла направились к отдаленным скошенным полям.

Вечерело. Неожиданно мы оказались свидетелями величественного, грандиозного зрелища. Вдали показалась огромная стая мелких черных птиц. Оказалось, что это были скворцы! И летело их больше десятка тысяч[40])…

Был слышен шум их полета, который беспрестанно усиливался. Скворцы устремились на ночлег в тростники. Затаив дыхание, слушали мы их громкий радостный тысячеголосый крик.

— А что произойдет, если захлопать в ладоши? — предложил я.

Поднялся массовый гул, невообразимая суета, свист, мощное хлопанье крыльями, — трудно передать словами эту отчаянную суматоху. Как брошенная горсть маковых зернышек, взлетели скворцы и застлали небосвод, потом опустились и снова взяли кверху. Вот они разделились пополам и черными тучами потянулись в противоположные стороны. Долго еще стоял гам в воздухе от скворчиных голосов. Неподалеку летали хищники и высматривали добычу — отсталых и больных птиц.

Быстро подкрались сумерки. Погода ухудшилась, пошел мелкий, пронизывающий дождь. Он то переставал, то разражался с новой силой. Темное небо обволоклось тучами, и прояснения ждать было бесполезно.

Наши охотничьи трофеи намокли и прибавились в весе. Из ягдташа безжизненно свешивались длинноносые куличьи головы. Ружья оттягивали плечи — чувствовался сорокаверстный переход.

— Огонь! — воскликнул Виталий.

За холмами подле реки мелькал огонек.

— Наверное, рыбак или утятник[41])!

Подошли к шалашу. У входа весело потрескивал костер, и копошилась какая-то фигура. Новый знакомый гостеприимно предложил нам зайти в курень (шалаш). Близость живительного тепла и вкусный кулеш[42]), попахивавший дымком, скоро развязали языки. Приютил нас юркий словоохотливый старичок, по его словам, страстный охотник. Мы рассказали нашему хозяину о сегодняшней; охоте.

— Так, значит, вам повезло встретить журавлей, — сказал старик. — Небось, вспомнили пословицу: «Не сули журавля в небе, а дай синицу, — то бишь, — утку в руки»… В молодости я тоже много, бродил, особенно, когда служил приказчиком на барском хуторе. Да и теперь, грешным делом, тянет на реку… Ох, и любил же я слушать по весне курлыканье[43]) журавлей! У крестьян существует примета, что после прилета журавлей обязательно наступает тепло, даже если стоял мороз.

Пошел я раз на охоту к заливным лугам, где, как мне сказали, показались, чибисы. Подкрался к бугру, за которыми открывалась река. У закраины льда, близ, воды стояли два чибиса. Только собрался я выстрелить, благо до чибисов было? шагов тридцать, как вдруг услышал издали курлыканье. Прямо на меня летела стая журавлей; они описали несколько кругов и снизились невдалеке. Признаться, меня охватило волнение, п я плохо целил. Не знаю, как это случилось, но вместо чибисов передо мной лежал раненый журавль.

Со своим трофеем, который отчаянна защищался, я вернулся домой. «Красавку», как мы прозвали журавля, скора все полюбили. Журавль — очень понятливая, умная и храбрая птица. Я аккуратно его кормил, и он регулярно являлся давая о себе знать трубным звуком[44]). Среди домашних птиц журавль быстро освоился и взял на себя роль блюстителя порядка. Своим длинным клювом он прекращал драки, при этом с индюками и гусями поступал более круто, чем с курами и утками. Доставалось от него также и лошадям и коровам, а несколько раз с видом заправского пастуха гонял он телят на пастбище, в поле, и возвращался с ними обратно. Особое уважение перед гордым видом журавля испытывали жеребята.

_{Красавка гонит телят…}

Дел у него было более чем достаточно, и везде он совал свой нос. Однажды к нам приехал сосед. Молодая лошадь его обладала горячим нравом и нетерпеливо стояла на привязи. Наш Красавка остановился перед ней и пристально начал смотреть в глаза. Потом растопырил крылья и закричал. Но лошадь не хотела стоять смирно. Тогда Красавка сильно клюнул ее в нос, отчего у лошади показалась кровь. Когда в следующий раз лошадь была у нас во дворе, журавль спокойно занял свою позицию, а лошадь повернула голову, чтобы спрятать нос. Тогда Красавка вдруг стал ей кланяться и всяческими ужимками выказывал свое расположение, а в заключение даже протанцовал. Словом, старался загладить свой прежний поступок.

Весенними зорями, после прилета журавли очень смешно танцуют. Мне пришлось видеть, как в поле стая журавлей штук в двадцать забавно отплясывала, стараясь показать свое уменье, пока вожак не возвестил об опасности.

В другой раз в наш сад зашли два быка. Проходя мимо плетня, я был невольным зрителем геройского подвига Красавки. Журавль, который в это время усердно поедал в саду насекомых, пришел в ужас от вторжения быков и постарался немедленно прогнать их из сада. Однако быки выразили свой протест. Рассерженный Красавка не сдавался, и пошла потеха: разъяренные быки прыгали, как молодые телята, пытаясь проткнуть, его рогами, но журавль ловко отскакивал в сторону. При удобном случае он храбро наносил быкам чувствительные удары клювом в голову. Я хотел уже поспешить на помощь, но в это время быки с позором покинули поле битвы и, задрав хвосты, кинулись вон из сада. Видно, не смогли отвечать на его удары и потеряли последнее мужество. Только издали доносилось беспокойное мычание побежденных…

_{Разъяренный бык пытался проткнуть Красавку рогами, но журавль ловко отскакивал в сторону…}

— Неужели Красавка ни с кем не дружил из животных? Ведь, журавли— общительные птицы, — спросил Виталий.

— Как же — дружил, — ответил старик, и лицо его расплылось в довольную улыбку от приятных воспоминаний. — Главное то, что его симпатией оказался потом один из быков. Отношение к быку изменилось, и журавль стал обращаться с ним чрезвычайно почтительно. В хлеву он навытяжку стоял перед быком и миролюбиво отвечал на раздраженное мычание, как бы пытаясь его успокоить. Во дворе Красавка превращался в настоящего адъютанта. Нельзя было без смеха смотреть, когда он отвешивал быку церемонные поклоны и неотступно следовал га ним, словно в ожидании приказания.

Под вечер Красавка летал в поле встречать рогатого друга. При возвращении стада с пастбища журавль шел несколько позади быка, потом забегал вперед и вежливым поклоном провожал своего приятеля. Особенно трогательно они прощались на ночь. Ни с кем Красавка не вел такой дружбы, как с этим быком. К остальным животным и птицам относился свысока.

Он хорошо помнил, кто из людей с ним хорошо обращался, и тем же платил, хотя. и обиды скоро забывал. Чужих он всегда отличал от своих. Раз в кладовую пытался забраться вор, и мы его поймали благодаря тревожным крикам Красавки.

Эх, и привязался я к журавлю, сказать по правде! Знаете, он мне, можно сказать, спас жизнь. Дело было так.

Я шел по делам в соседнее село. Путь лежал около реки, и меня всегда с удовольствием сопровождал Красавка, да и на селе крестьяне хорошо его знали. Идя тропинкой, густо заросшей травой, я вдруг остолбенел от неожиданности и почувствовал, как зашевелились волосы на голове. С ближайшего дерева— от меня рукой подать — свешивалась серая гадюка и со злобным шипением раскрывала пасть. В ту же минуту появился мой Красавка. Он мгновенно схватил, клювом змею, поперек туловища, несколько раз подбросил ее вверх, потом клюнул в голову. Однако есть ядовитой твари он не стал.

Много лет прошло с того времени, но и теперь, когда с заоблачной выси раздадутся трубные призывы или покажется стая «ключом», я всегда вспоминаю погибшего своего разумника Красавку…

Наступило, молчание.

— А как погиб ваш Красавка?

— Да… Случайно это вышло… На хутор привезли партию поросят. Их несмолкаемый визг возбудил в Красавке— любителе тишины и спокойствия — законное любопытство, и он близко подошел к телеге. Лошади испугались и рванули вперед. Бедный Красавка не успел, отскочить, и ему переехало колесом ноги. Он захромал, и вскоре затем Красавки не стало…

Снаружи по шалашу глухо барабанили дождевые капли. На реке по временам вскидывалась крупная рыба.

— Вот если погода пасмурная или дождливая, то журавли летят очень низко и неуверенно, а при хорошей погоде их не увидишь, так высоко они забираются. Часто стая парит в воздухе, совсем не двигая распластанными крыльями…

Я вспомнил, как низко летели сегодня журавли, — вероятно, предчувствовали перемену погоды.

Трудно представить, чтобы среди наших читателей нашелся хоть один, который не следил бы за судьбой экспедиции Нобиле с таким же нервным напряжением, с каким следил весь культурный мир. Тем не менее, теперь, когда раздаются последние — увы, печальные! — аккорды этой полярной трагедии, мы хотим подвести итоги авантюрного предприятия итальянца-фашиста Нобиле.

Ведь никто в мире не знал, что не ради научных достижений затеян полет на северный полюс «Италии»! Напротив, наличность в составе экспедиции шведского ученого-метеоролога Мальмгрена, говорила за серьезные намерения обследовать арктические страны.

А оказалось — цель Нобиле была водрузить на уже открытом Роальдом Амундсеном два года назад на дирижабле «Норге» (Норвегия) Северном полюсе папский крест и фашистский знак!.

Не знали об этом и мы, когда впервые 3 июня ушами коротковолновика в Кривых Луках (на Украине), услышали четырехкратно повторенный возглас о спасении:

— Спасите наши души! SOS! SOS! SOS! SOS!..

Советская общественность энергично откликнулась на эти призывы во имя человеколюбия, во имя спасения тех научных данных, которые уже добыты, быть может, экспедицией, и немедленно направила могучие ледоколы «Красин», «Малыгин» и судно «Персей», крепкие аэропланы, бесстрашных летчиков Чухновского и Бабушкина… Собрались наши специалисты по полярным странам и выработали план спасения, чтобы действовать наверняка, не блуждать впотьмах.

Не знали о вздорных планах Нобиле и те 12 судов и 15 самолетов — шведских, норвежских, финских, французских и итальянских, — которые также ринулись на поиски итальянцев, — а ведь свыше полуторы тысячи человек вошло в общее число спасательных экспедиций!

Не знали об истинной подоплеке экспедиции Нобиле и те миллионы жадных вниманий, которые во всех концах земли ловили каждое слово зловеще молчаливых полярных вечных льдов.

Но отлично знал о легкомыслии Нобиле 56-летний Роальд Амундсен, только что заявивший в своих прекрасных очерках, печатаемых в «Следопыте», что навсегда покончил с полярными исследованиями. Но тем не менее его суровое сердце не могло остаться безучастным к этой полярной трагедии… И он вылетел на поиски итальянцев, на французском аэроплане «Латам».

Итоги экспедиции Нобиле войдут в историю» авиации, мореплавания, в историю арктики, в историю культуры, в историю человечества (и в историю человечности, если бы такая история существовала).

Нобиле мечтал покрыть северный полюс папской и фашистской славой. А покрыл его вечною славой тех, которые погибли там, — Амундсена и Мальмгрена. И тех, которые спасали их…

Экспедиция Нобиле сделала важные открытия.

Подведем их итоги.

Первое открытие — советские коротковолновики оказались чутче и внимательнее радиолюбителей всего света; следовательно радио в СССР стоит на неожиданной высоте. Шмидт из Кривых Лук!..

Второе открытие — советское правительство оказалось отзывчивее всех других правительств мира, чутче и внимательнее и из соображений человеколюбия и из соображений научно-культурного характера.

Третье открытие — советские ледоколы «Красин» и «Малыгин» оказались самыми мощными, усовершенствованными ледорезами в мире!

Четвертое открытие — советские специалисты-полярники находятся на неожиданной высоте: их плац спасения оказался самым верным и единственно верным. Хотя охотников делать предположения и давать, советы среди представителей других стран было сколько угодно…

Пятое открытие — советская авиация стоит на неожиданной высоте. У нас сразу нашлись какие нужно аэропланы и летчики, и те и другие блестяще доказали свою боевую подготовленность. Ими любовался мир!..

Шестое открытие — Чухновский… Об его подвиге немолчно говорит вес мир, хотя сам Чухновский уверяет, что никакого подвига и не было, что он совершил то, что совершил бы каждый из советских летчиков, которых в русской авиации так много…

Полторы тысячи человек ринулись на спасение итальянской экспедиции. А спасителями команды «Италии» оказались «самые отсталые, варварские большевики!»

Отсюда… седьмое открытие: Советской России нельзя не признать. И те государства, которые до сих пор еще не признали! нас, но с восхищением любовались нашей; ролью в деле Нобиле, слали по радио приветы — «Красину», когда он победоносно вгрызался в льды, печатали восторженные статьи о подвиге Чухновского, поздравляли советские посольства с победою. Эти государства, под напором трудящихся, этим самым восхищением уже признавали Советскую Россию, как теперь принято выражаться, «на сто процентов».

_{Ледокол северо-западного отряда героических советских экспедиций Комитета Помощи Нобиле и Амундсену — «Красин».}

В мире нет чудес. Есть только более или менее заметные причины и следствия.

Нобиле надеялся на чудо, на папское благословение, на папский крест, когда собирался в свой «крестовый поход».

Но не папскими крестами, а тщательной, вдумчивой, научной подготовкой можно было бы повторить чудо Амундсена — пробиться к полюсу. Мальмгрен возмущался, видя, как легкомысленно готовится к полету Нобиле. Над инструментами ученого Нобиле откровенно смеялся…

И вот — итоги экспедиции Нобиле, кроме семи вышеперечисленных:

Вместо того, чтобы сплоченной дружной семьей добиваться единой для всех цели, Нобиле легкомысленно расколол команду «Италии» на группы, спасать которые пришлось по отдельности.

Вместо того, чтобы по окончании экспедиции «пожать лавры», Нобиле добился того, что все газеты мира закричали:

— Кто виновник гибели «Италии»?

— Кто виновен в смерти Мальмгрена?

— Кто будет судить Нобиле?

Многие газеты откровенно намекают, что Мальмгрен съеден итальянцами Мариано и Цаппи.

Неужели правда, что «крестовый поход» Нобиле принес на северный полюс нравы людоедов!..

Правды мы не узнаем, потому что судить фашиста Нобиле будет фашист Муссолини!: Но уже сейчас «официально германские власти игнорируют проезд Нобиле»… Это — вместо триумфов!

Правды мы не узнаем, потому что спасшаяся команда «Италии» вернется в Италию Муссолини.

Да и не до этой правды нам сейчас: мы должны все силы, все внимание устремить на поиски пропавшего Амундсена, имя которого — дорого всему миру.

Остров Надежды, увы, не оправдал надежд. Он обыскан «Малыгиным» тщательно, но безрезультатно. Пусть каждый другой остров, к которому приблизится любой советский ледокол, будет для нас, как и для всего мира, островом надежд, чтобы «крестовый поход» Нобиле не закончился траурным маршем в память того, кто открыл южный полюс, северный полюс, северо-восточный и северо-западный пути, соединяющие океаны…

Но и в этих новых поисках главную роль, придется, очевидно, сыграть опять-таки «Красину». И вот наш «легендарный корабль», которым любуется весь мир, совершивший новый подвиг — спасение тонувшего германского судна «Монте Сервантес» с 1800 человек — со дня на день должен ринуться на поиски, Амундсена и последней группы итальянцев — Алессандри…

_{Генерал Нобиле — «герой» неудачного похода на Северный полюс…} --------------

Редакция «Всемирного Следопыта» до водит до сведения своих читателей, что она своевременно обеспечила журнал подробной информацией о только что разыгравшейся полярной трагедии. На борту «Красина» находится наш сотрудник Н. Н. Шпанов, автор авио- и аэрорассказов, помещенных в нашем журнале: «Таинственный взрыв» (№ 8 за 1925 г.), «Затерянные в лесах» (№ 12 за 1926 г.), «Цена рекорда» (№ 8 за 1927 г.).

1. Не следует торопиться с присылкой рукописей. Определенный в мае срок — 1 сентября — для того и был назначен, чтобы авторы могли за три-четыре месяца тщательно проработать намеченную тему, полнее использовать имеющийся в их распоряжении материал, побольше внимания уделить отделке рассказов, дать не наспех сработанный набросок, а художественное, подлинно литературное произведение. Перед отправкой рукописи автор должен внимательно перечитать «ее, исправить все неудачные места, все ошибки, допущенные при переписке. Лучше для этого даже задержать отсылку, — опоздание на неделю, даже несколько больше, не лишает права на участие в конкурсе, — особенно авторов, живущих далеко от Москвы.

2. Рассказ желательно, но не обязательно представлять переписанным на машинке. Во всяком случае, если он переписан от руки, почерк должен быть разборчив и рукопись чиста, все исправления отчетливы. Все слова, непонятные для широкого читателя (местные выражения, профессиональные или научные обозначения, иностранные слова), должны быть объяснены автором в примечаниях внизу соответствующей страницы, как это делается в «Следопыте» и его приложениях. Рассказ должен быть написан на одной стороне каждого листа рукописи (то-есть каждая левая страница развернутой рукописи должна быть чистой).

3. Если в краеведческих рассказах автор описывает достоверное, но мало на первый взгляд вероятное событие, явление, обычай и т. п., он в особой записке, приложенной к рассказу, должен подтвердить достоверность своего рассказа, указав, был ли он сам очевидцем или пользуется каким-либо источником — и каким именно.

4. Если подобное положение встречается в научно-фантастическом рассказе, нужно указывать источники, какими автор пользовался.

5. В № 6 «Следопыта» указан ряд книг по химии, которые могут быть полезны для авторов рассказов на соответствующие темы. Конечно, этот список вовсе не обязателен: объявляя его, Редакция хотела лишь помочь авторам, но не стеснить их.

6. Научно-фантастические рассказы (как это и было указано в № 5 «Следопыта») могут быть связаны и не с химией, а с другими отраслями знания. Недопустимы только рассказы, где выдумка отрывается от жизни, где фантастика перестала быть поучительной. Однако рассказы, посвященные вопросам химии, наиболее желательны как особо отражающие современные задачи науки и жизни.

7. Юмористические рассказы (как и чисто приключенческие) выпадают из рамок конкурса. Но, конечно, вполне допустимо оживлять ход рассказа и юмором, и сатирой, и злободневностью, если это не идет в ущерб основным заданиям конкурса.

8. Каждый автор может представлять по нескольку рассказов (с различными девизами). Надо лишь помнить, что «лучше меньше, да лучше»: лучше один хороший рассказ, чем два посредственных.

9. Размер рассказа может быть и несколько меньше печатного листа (40 000 знаков), но это должно искупаться особой художественной ценностью произведения. Конкурс же «Следопыта» рассчитан главным образом на начинающего писателя (хотя, конечно, могут участвовать все читатели — «Следопыта»), поэтому трудно надеяться, что интересное и ценное содержание автор сможет развернуть в сжатом, мастерски написанном рассказе. В виду этого Редакция и определила размер рассказов в 1–1½ печатных листа.

10. Рассказы должны быть «оригинальны», то-есть не являться переводом пли пересказом или подражанием. Конечно, недопустимы рассказы, уже появлявшиеся в печати (хотя бы в газете или местном журнале).

11. До выяснения результатов конкурса конверты с фамилиями авторов не вскрываются. Когда определены рассказы, отмеченные жюри конкурса как лучшие, вскрываются конверты авторов этих рассказов. Остальные конверты и рукописи уничтожаются, и Редакция не имеет возможности возвращать авторам их рукописи (поэтому необходимо, отсылая рассказ в Редакцию, оставлять себе копию). После объявления результатов конкурса авторы непремированных рассказов могут предлагать их в другие издания по своему усмотрению.

12. Если сверх восьми лучших рассказов, удостоенных премий, окажутся рассказы, подходящие для напечатания в «Следопыте» или его приложениях, таковые будут отмечены в отчете жюри, и Редакция оставляет за собой право вскрыть конверты с фамилиями их авторов и печатать эти рассказы на общих основаниях (с уплатой обычного гонорара).

13. Премированные рассказы будут печататься как в «Следопыте», так и в его приложениях («Вокруг Света» и «Всемирный Турист»).

14. Большая часть премированных рассказов будет напечатана в 1929 году, однако, возможно, что и в текущем году удастся поместить какие-либо из них.

15. В случае переиздания премированных рассказов в сборниках или отдельными книгами Издательство «Земля и Фабрика» имеет преимущественное перед другими издательствами право на заключение с авторами соответствующих договоров.

За июль подсчет еще не закончен, но в настоящее время уже имеется приблизительно цифра общей суммы:

ОКОЛО 5000 РУБЛЕЙ!

Каждый день приносит новые десятки и сотни читательских гривенников и марок, каждый день приближает нас к цели.

Товарищи читатели! Агитируйте среди ваших родных и друзей в пользу постройки нашего самолета. Собирайте по копейке за прочтение каждого номера «Следопыта», «Вокруг Света», «Туриста» и других журналов и книг «ЗИФ». Это — вернейший способ ускорить взлет нашего аэроплана (если серьезно, систематически проводить такой сбор).

Июнь и июль дали сбор на шасси и тяжи.

Пусть август даст мотор, а сентябрь — крылья «Земле и Фабрике»!

В фонд самолета ожидается поступление крупной суммы из средств Издательства «Земля и Фабрика».

Помещаем одиннадцатый список тт. читателей, откликнувшихся на призыв редакции:

Окр. библиот. (Изюм), Балашенко В. Ф. (ст. Павловская), Кравец Е. Г. (Морфиново), Рыболов (п/о Пологи», Самохвалов С. А. (Краматорская), Разоренов А. (г. Белебей), Следников Н. (г. Вельск), Грузоев К. Д. (Ив. — Вознесенск), Каламурга Н. И. (п/о Ровное), Таратанов П. П, Местком Орловской Губсоцстрахкассы (Орел), Тукшен Ф. К. (хутор Степнево), Одинцов К. К. (п/о Ковторное), Сорокин П. Ф. (Керчь), Грибов С. Н. (ст. Пекша), Караваев Т. Е. (Севастополь), Шапиро Г. Я. (г. Джанкой), Чеботок Е. С. (Мариуполь), Мешков (Славянск), Коваленко А. (п/о Павловское), Мешков Н. М. (г. П.-Володарск), Ильин К. К. (г. Тутаев), Вялов К. В. (ст. Тихорецкая), Якименко А. Н. (Запорожье), (Папанова (Няндома), Соколов Н. М. (Тула), Любомудров В. И. (Сызрань), Талер Е. В. (п/о Елховка), Горшков А. Н. (ст. Майна), Крашенников В. П. (Оренбург), Соколов Е. С. (ст. Бочкарево), Александрова Е. И. (ст. Сорочинская), Кнушин Н. Н. (Тюмень), Морозов Г. А. (г. Усолье), Гусев С. И. (Тюмень), Калашникова А. П. (село Волуевское), Чистосердова А. М. (п/о Анжерские копи), Воронин П. С. (ст. Называевское), Ляшков С. А. (Невьянск Ур. обл.), Лобашев С, (Пермь), Фивейская М. М. (Арзамас, Ниж.), Гугев В. П. (ст. Н.-Чирская), Соболева И. С. (Новочерская), Суровцев В. Е. (Ташкент), Сорокин Г. Е. (ст. Ершово), Кузнецов А. А. (Тагильский окр. Ур. обл.), Васильев И. (Ачинск), Сахнов Г. Ф. (ст. Пестровка), Черемискин М. И. (Ново-Сибирский шт.), Юрасовка К. С. (Вянас), Деревицкий И. С. (Саратов), Казаринов В. В. (Кунгур), Нанова И. Ф. (Тула), Терегулов Ф. И. (Казань), Старицын С. Е. Пермь), Петухов В. С. (сел. Волипельга), Щербаков (Боготол), Петрони В. В. (Фастов), Райзер И. (Джанкой), Соловьев И. И. (Сталин), Земляная М. Н. (Новороссийск), Кузнецов Ф. В. (Камышин), Самодуров Н. О. (Баку), Луганцев А. Ф. (ст. Аксайская), Гофман В. (Нахичевань), Изюмов В. А. (Миллерово), Резниченко И. П. (Полтава), Ярещенко И. К. (Полтавский окр.), Захарченко Б. Т. (Кирсанов), Ассанович Э. X. (Уфа), Порицкий (Киев), Калиниченко К. П. (Мирополье), Горошко Б. В. (М. Рашевка), Белов И. Ф. (Укр., Николаев), Роткирх А. (п/о Лиховка), Вороказтов П. П. (Херсон), Опифанов П. С., (Новочеркасск), Качурин Н. И. (Ставрополь), Гриман М. Г. (Ростов-Дон), Шиманович П. Б. (Сталин), Ларюхина Н. П. (Абдулино), Левин Н. Д. (Сумы), Пархоменко В. М. (Сартана), Фолин Ф. М. (Татарск), Камышинский П. К. (Бийск), Мочалов С. П. (Бийск), Богоявленский Л. Т. (п/о Людинка), Величко Ф. Д. (п/о Алексеево-Леоново), Аполгина М. (Харьков), Стребков С. Н. (Каховка), Тульский С. И. (Дербентгост), Афанасьев З. (Амвросьевка), Сертаков А. Ф. (ст. Александрийская), Овчинников Ф. В. (ст. Амазар), Глухова Д. Т. (ст. Магдагачи), Жданкин (Астрахань), Прохоров С. Э. (Астрахань), Мест. № 38 Совторгслужащ. (Астрахань), Шаляхин С. Н. (Днепропетровск), Днянов Б. Н. (п/о Подосиновск.), Соколов Б. А. (ст. Павловская), Усиков А. С. (г. Грозный), Бутенко Б. М… (Майкоп), Варкачев А. Н (Боткинский завод), Семенов В. и Беляев (Пермь), Потянурин Г. И. (зав. Калата), Черняев Н. А. (Юрино Мар. обл.), Удовиченко П. В., Дунштейн (Луганск), Софранов Н. И., Астафьев М. А, (Егорьевск), Карукин Н. В., Политое Л. И. (Москва), Ладянов Н. С. (п/о Успенское-Козловекое), Смыков И. И… Циммерман Е. А. (г. Аральское-Море), Магазинников Н. (Ставрополь), Узельман В. А., Живала И. Н. (п/о Зельцы), Кочергин М. В. (Карачев), Райгруппком Рабпроса. Старогрозненск. нефт. пром. (Грозный), Черник А. Н… Исаев П. (Батум), Фирсанов Н. Н. (Сталинград), Евстифеев А. Н. (Гуниб), Завьялов (Эривань), Липатов С. С. (п/о Новый Буян), Гущин А. С. (Новороссийск), Ананьев И. С. (Анапа), Шапошников С. И., Попадько Е. Ф… (ст. Березанская), Карнаух Г. Н. (ст. Абинская), Колодин П. Г. (Тоннельная), Довженко Я. А. (с. Любимовка), Шульц Е. К. (Ставрополь), Прибытков К. М., Пробаненок, Мартынов И. А., Савонин Е. И. (п/о Умрак), Королькова А. С. (Сухум), Гумеров А. А. (Уфа), Рыкус Б. Д. (с. Антокины), Свиридов (п/о Камышино), Кальниш Вл. (ст. Уладовка), Беляков П. (Невинномысская), Ясиновский Я. К. (ст. Павловская), Митников Н. С. (село Эльхотово), Чуев Н. Н. (Гудермес), Жяврюков В. Ф. (п/о Каменка), Ершова О. Д. (Карчева), Поддубный П. К. (Старо-бельск), Беляков С. Д. (Херсон), Сайфушдинов И. (Актюбинск), Купорт Е. С. (Ленинград), Ступников А. И. (село Озерки), Жигалкин Г. Ф. (Вольск), Помельников Ф. Ф. (Лабинская), Промком (п/о Кубакиевское), Куртин В. (Москва), Петров В. А. (Ленинград), Анциферов Г. И. (Орел), Уласевич Ф. И. (ст. Сузенка), Иноземцев М. (Брянск), Гвоздев A. F. (Тверь), Бурмистров К. и. (ст. Маноска), Вальде А. Н. (Ив. — Вознесенск), Любынский М. (ст. Б. Вышера), Рязанова М. А. (Сормово), Нетухова Е. П. (Крапивна), Пьянков Н. И. (Орел), Шестов Н. (ст. Епифань), Лебедев Н. М. (г. Сергач), Юдахина Е. П. (Фрунзе), Кузьмин А. А. (Каминск), Лебедев Г. С. (Буйнакские Грязи), Лушкевия Л. П. (Хабаровск), Липкин Д. М. (Владимирек. п.), Москалева (Тифлис), Камаев В. В. (Омск), Андреев К. П. (л/о Ново-Никольское), Герасимов В. Г. (п/о Хавает), Шупинский В. В. (Чита), Петровский А. Р. (Новосибирск), Кольцов А. М. (ст. Бира), Попов В. В. (Ачинск), Доронин М. В. (п/о с. Большое), Булычев А. А. (Семипалатинск), Жолток С. (п/о Чечерск.), Попов Ф. А. (Ташкент), Коновалов В. К. (Сенгилей), Хромов С. (Кокчетав), Коробков А. С. (Баку), Соколовский Л. Ф. (м. Кустояк), Дьяченко В. И. (г. Камышин), Шпачинский Н. С, (Зиньков), Савич Л. (Ташкент), Смирнягин С. (Н.-Удинск), Барбмни М. (Анжерка), Серденко Г. А. (Ижевск), Ниточаев В. (м. Тыврово), Кузнецов М. М. (п/о Снежное), Фомин В. А. (Астрахань), Мамонтов П, С. (м. Заветное), Длюбарский, Кончичев С. Ф. (м. Голованевск), Смирнов Г. А. (Ленинград), Чеченя-Чичезодзе Я. А. (ст. Бахмач), Некрасов (Ржев), Яковлев Н. Н. (Ив. — Вознесенск), Борбош А, (Изюм), Михайлов К. В. (Симферополь), Белова А. В. (Мариуполь), Барский Александр (Чернигов), Анненков И. П. (Саратов), Зелинский Ю. (Харьков), Никольская М. И. (Торжок), Белкин Н. Н. (Москва), Волков Влад. (Ровенки), Франк А. Д., Савельев А. А. (Днепропетровск), Переясловский В. И. (Стар. Оскол), Лохиоткин И. Р. (п/о Суземское), Броневский В. А. (Таганрог), Кончин А. П. (Стародуб), Погромский Г. М. (Таганрог), Петренко Н. (п/о Матвеев-Курганское), Часов М. А. (Харьков), Багговут В. В. (Миршанск), Некрасова В. А. (Кирсанов), Одынец (Сухум), Обоницкий К. Е. (Чимкент), Коваленко О. С. (Новосибирск), Егоров М. В. (ст. Аулиэ), Гришин Н. И. (Стерлитамак), Слоним С. Н. (Тждуван), Тхоржевская А. В. (Кустанай), Булдаков В. А. (п/о Багарякское), Рывкин В. М. (Днепропетровск), Ротанский Е. Д. (Мариуполь), Молодоженов Г. И. (п/о Великий Бурлук), Заярский С. А. (ст. Волноваха), Камушко Лева (Евпатория), Романовская В. А. (Новочеркасск), Умель Е. И (Киев), Штаббе Г. А. (Оренбург), Овчаренко И. Г (Киев), Кусгарев А. А. (Орехово-Зуево). Андреев А. С. (Бежица), Осипов Н. Б. (Богодухов), Филиппов А. Н. (Ив. — Вознесенск), Коблов И. В. (Егорьевск), Пухтеев Т. В. (Дятьново), Зилотин В. С. (Чернигов), Грушко И. И. (Харьков), Вязилинская О. С. (ст. Богоявленская), Гааз Г. Н. (Воронеж), Худяков К. (Пятигорск), Селедкин А. С. (Рождественское п/о), Жулев Юрий (Кингиссепп), Островский П. И. (Томашполь), Шатт Р. К. (Миргород), Сарапаев С. С. (Омск), Софронов (село Чалтырь), Логвинов А. П. (ст. Усть-Лабинская), Сабинина О. И. (Таганрог), Румянцев Н. М. (п/о Сухута), Фостий Александр (Кременчуг), Ковалькова Г. И. (Свердловск), Лезов Д. П. (Свердловск), Жерлицин В. С. (Днепропетровск), Махов И. К. (Баку), Забаро Л. С. (Астрахань), Лобанов В. П. (с. Петрокаменское), Умнов П., Чеботаев Н. А. (Астрахань), Малявкин В. Н. (Москва), Чоловский Е. Е. (Мелекесс), Сердюк М. С. (Гришино), Токарев В. И., Смирнов Л. И. (Богородск), Ковалев Н. В. (Елец), Вайсберг А. И. (Стредица), Дячук П. П. (Голодаево), Мельников Н. Ф. (Сталинград), Томасик В. И. (Сталинград), Георгиевский М. П. (ст. Ровеньки), Орловский И. С. (Смоленск), Калугин А. А. (Пермь), Берлин И. М. (Середина Буда), Богданов А. Н. (Венев), Григорьев М. П. (Бежица), Судисполнитель (Чудков), Шапиро А. Д. (Воронеж), Мотренко В. А. (Глушково), Котов А. Н. (Сталинград), Егоров Г. С. (п/o Ленинск.), Толок М. В. (Тимошевский Куб. окр.), Небратенко С. П. (Николаевск), Каможня Е. Л. (Макеевка), Першин М. И. (Ейск), Мотренко В. Ф. (Анапа), Каменев В. П. (Корачев), Звягин Вячеслав (Ставрополь), Зелинский В. Н. (Ростов), Яновский А. П. (ст. Ново-Титаровская), Мортыщенко И. А. (П. Воронок), Радченко М. М. (Таганча), Колчин Дм. И. (Енакиево), Смирнов В. А. (Армавир), Власов И. П. (Новороссийск), Жданов С. П. (Торбеево), Федоренко А. Р. (Морозовская), Карюкин Е. С. (Орехово-Зуево), Владыкин И. И. (Новочеркасск), Переверзев И. Н. (село Как-Мысы), Золотарев Н. Д. (Ош), Шило М. М. (Ачинск, Енисейск.), Спасков К., Карпов К. И. (д. Лукинское), Богданов Ал. Н. (ст. Могзон), Левин Н. Н. (Чита), Земель Ф. Я. (п/о Екатерининское), Тейблюм (Даурия), Мирошниченко И. И. (Мелитополь), Сельбуд (п/о Чернодолинская), Личутин В. П. (Мезень), Пономарев И. И. (Ксенавское, Заб.), Шелоумов И. П. (Летичев), Лукин Г. Н. (Томск), Протасов И. М. (Киренск), Школьный И. А. (Алма-Алта), Козьмий А. А. (с. Бахты), Алексеев В. А. (Алма-Ата), Прядко П. (Ош), Медведь А. К. (Сталинград), Лоцман И. Т. (Новохоперск), Любимцев П. Ф. (п/о Воронцовка), Дудников X. К. (п/о Пады), Архангородский З. М. (Луганск), Ладычук Е. С. (Грозный), Чепелев В. П. (Москва), Другое С. А. (Н. Тагил), Кобцев Ф. Г. (м. Пулин), Островская М. И. (Алушта), Артышевич С. А. (Джурун), Харин С. И. (Скопин), Косарев В. М. (Кустанай), Бирюков М. П. (п/о Каракульское), Бедрин А. А. (с. Беленькое), Иноземцева Л. М. (Оратово), Пашкевич Б. И. (Ленинград), Федчук Г. И. (д. Панозеро), Бочковский Ник. (ст. Рыбница), Волков А. В. (Харьков), Ляш (Кропоткин), Зиновьева Е. А. (Выкса), Сулейманов А. (Казань), Калашников Евг. (Кропоткин), Кранер С. Э. (Пятигорск), Безменова А. Ф. (Рудник Ленина), Лось Н. Е. (Конотоп), Сергеев С. Н. (ст. Ильинская), Поличев (Нальчик), Саркисян Борис (Тифлис), Помчков Б. Н. (Москва), Дудошников (Киз-Арват), Джуринский Г. (Фрунзе), Левон Салибеков (Ахалкалаки), Мещеряков С. Д. (п/о Кондинское), До жанская экспедиция (п/о Должанское), Писарев (Курган), Гиндин Ю. Д., Ермохин В. Н. (Ташкент), Вильке А. А. (ст. Верхняя), Васильев Н. М. (Пермь), Иловайский М. Н. (Николаев), Анисочкин М. П. (Грозный), Драги А. А. (Мелитополь), Дропалев М. Д. (п/о Червышевское), Ленский М. И. (Тюмень), Лифшиц М. (ст. Альма), Лысоконь И. Е. (Мелитополь), Соколов В. Е. (ст. Охват), Никольский И. А. (п/о Карабулак), неизвестный (Ново-Николаевка), Тарасенко Г. Е. (д. Амвросьевна), Никольская Н. Н. (Ростов-Дон), Серяев А. Я. (Оренбург), Сахаров А. И. (Мариуполь), Покровский В. С. (Кимры), Пустовалов А. (Актюбинск), Миргородская М. В. (Лисичанск), Пискарев В. Н. (Краснококшайск), Ростенко А. К. (Кисловодск), Латышев Н. М. (с. Прасковея), Савицкий М. (Минск), Щадилов В. П. (Луганск), Крылов А. В. (Череповец), Парфенов А. С. (ст. Называевское), Кораблинова Н. В. (Тирасполь), Руданин Г. М. (Тюмень), Курбатов В. М. (п/о Салаушское), Размахова А. А. (Москва), Айдаров И. М. (Сталинград), Кузьмина В. П. (Томск), Мочалов Д. Д. (Москва), Зеньковский В. Т. (Камышин), Бершев В. (Ейск), Папков П. Н. (Коканд), Саврасов С. П. (Фергана), Прохоров И. (Андижан), Матросов А. И. (Ростов), Курилович М. Н. (Новосибирск), Горанский Е. А. (Минск), Рябчевский П. Г. (ст. В. Вильва), Жилтыкина И. Е. (п о Кикальское), Чуфаровский А. В. (Уфа), Герасимов В. Г. (п/о Хавает), Кузьмин А. Г. (Самарканд), Фейерштейн М. (Ташкент), Новгородов (Балахна), Пальмина О. Л. (Ташкент), Селиванов А. М. (Привольное), Ширикалов А. А. (с. Тимашов), Просвирник И. Н. (Рузаевка), Вечелковский (Актюбинск), Заурская В. М. (Алур-Песка), Карсаков (Серпухов), Морозов Д. Е. (п/о Кочкарь), Склярский А. (Николаев), Крыгин С. А. (Сочи), Яковлев А. (п/о Топорнино), Гольдберг И. (Никополь), Драг Т. А. (Умань), Вятско (Тихорецк).

Всего на 25/VI 1928 г. от читателей, авторов

и сотрудников Изд-ва «Земля и Фабрика»

поступило 4741 руб. 08 коп.

Деньги переводите по адресу: Москва, центр, Ильинка, 15, контора журнала «Всемирный Следопыт», обязательно указывая: «на самолет».

Взносы до 1 рубля можно присылать почтовыми марками, вкладывая их в конверт. Наклеивать марки на сопроводительное письмо ни в коем случае нельзя.

Московские читатели (подписчики) могут вносить деньги в Московской конторе Госбанка на текущий счет № 2262.

Высылая подписную плату (или взносы В РАССРОЧКУ) — прибавляйте, кто сколько может, на самолет!

УЗБЕКИ (городское население). Узбеки-турки по происхождению, численностью около 4 000 000, образовавшие ныне УзССР, не являются чистым по крови народом. Основное ядро узбекской народности составляют так называемые «сарды» — иранское по происхождению и турецкое по языку население. Известная часть узбеков до сих пор находится в состоянии полуоседлом с сохранением родовых отношений и кочевых традиций. Городское же население Средней Азии почти наполовину составляют таджики-иранцы, говорящие на таджикском языке (наречие персидского языка). Города Средней Азии являются продуктом древней иранской культуры.

Бухара, Самарканд, Ташкент насчитывают тысячелетия своею существования. Тип города однообразен по всему Туркестану; у многих городов сохранились еще остатки древних городских стен с башнями и воротами; немощеные улицы узки и извилисты; по обеим сторонам тянутся высокие глинобитные заборы, из-за них высятся гладкие фасады домов без окон с плоскими крышами; почти на каждой улице — мечеть с невысокими колоннами минаретов. Фантастический вид имеет город в предзакатный час, когда багрянцем пламенеют стены, улицы пусты и азанчи с минарета протяжно выкрикивают призыв на молитву… В центре города располагается обычно базар — лабиринт узеньких немощеных улиц с лавками по бокам. Базар не только место торговли, но и место производства: отдельные кустарные отрасли располагаются в особые ряды— ювелирный, кузнечный, деревообделочный и т. д. Ряды с красным товаром обычно бывают крытыми; солнце, пробиваясь сквозь щели крыши, зайчиками играет на пестрых шелках. В базарные дни эти улицы кишат народом — пешим и конным; верблюды, ослы, арбы с громадными колесами заполняют все проходы и проезды. Всюду на базаре разбросаны чайные лавки (чай-ханэ) и харчевни. Чай-ханэ — это клуб, здесь целыми днями толпится народ; посидеть за чашкою чая, слушая рассказчика или певца, — любимое времяпрепровождение узбека. Гремит туземный оркестр: рев длинных труб — «карнаев», бой барабанов, высокие пронзительные звуки кларнетов, ведущих мелодию, — все это производит оглушительное впечатление. В праздничной пестрой толпе мужчин обращает внимание отсутствие женщин. Лишь изредка в толпе мелькают странные фигуры: лицо закрыто сеткой из конского волоса, с головы до ног спускается серый халат; это — узбекская женщина. Затворничество женщины, наложившее отпечаток на все стороны быта, постепенно изживается, но с фактом этого затворничества пока связан самый тип селений, план жилища, весь уклад жизни.

Жилище узбека делится на две половины: наружную — мужскую и внутреннюю — женскую («ичнаре»). На мужской половине кроме хозяйственных построек помещается комната для приема гостей, у богатых узбеков отделанная резным алебастром и росписью; посередине двора — два-три дерева, грядка цветов, да течет сурык; узкий под углом коридорчик ведет во внутренний двор. Внутреннее убранство комнаты, в которой живет семья, несложно: пол устлан ковром и войлоком, в стенах — ниши с сундуками, узлами одежды, парадной посудой; окон нет, и свет проникает через открытые двери и резные решотки, вделанные в стены поверх дверей; в полу — очаг, представляющий углубление, на дне которого лежат угли; над очагом — столик, покрытый одеялом; желающий погреться спускает ноги в яму и поверх закрывается одеялом.

Здесь — кипучая жизнь: женщина в домашнем костюме суетится по хозяйству; круг ее обязанностей и занятий не выходит за пределы двора, на ее руках — дети и работа по дому. Кухонные обязанности узбечки несложны: ежедневной пищей служит чай с лепешками, да к вечеру жиденькие болтушки. Малосостоятельные женщины заняты еще подсобной работой, повышающей заработок семьи, — прядение хлопковых ниток, вышивание платков и тюбетеек и т. п. Положение женщины в семье подчиненное, они приобретаются за «калым» — выкуп; женщины встают при входе мужчин и едят от них отдельно; культурный уровень низок, грамотные — единицы. Естественно, что призыв к женщине-узбечке сбросить покрывало находит широкий отклик и составляет живой, кровный интерес тысяч обездоленных женщин…