Книга «Кот Барбосный. Весёлые рассказы» – это сборник из рассказов, сказок и повести современной писательницы Ксении Драгунской. Каждое её произведение – это весёлая и живая история из жизни ребят, их родителей и даже кошек и собак. Вместе с Ксенией Драгунской вы загляните в самые настоящие кошачьи сны, научитесь понимать собак и, конечно, окунётесь в невероятно весёлую атмосферу её рассказов. Повесть «Наша Новая Дордонь» печатается впервые. Рисунки Н. Салиенко.
Для младшего школьного возраста.
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
Когда я была маленькая, у меня был папа. Виктор Драгунский. Знаменитый детский писатель. Только мне никто не верил, что он мой папа. А я кричала: «Это мой папа, папа, папа!!!» И начинала драться. Все думали, что он мой дедушка. Потому что он был уже совсем не очень молодой. Я – поздний ребёнок. Младшая. У меня есть два старших брата – Лёня и Денис. Они умные, учёные и довольно лысые. Зато всяких историй про папу знают гораздо больше, чем я. Но раз уж не они стали детскими писателями, а я, то написать чего-нибудь про папу обычно просят меня.
Мой папа родился давным-давно.
В 2013 году, первого декабря, ему исполнилось бы сто лет. И не где-нибудь там он родился, а в Нью-Йорке. Это вот как вышло – его мама и папа были очень молодые, поженились, и уехали из белорусского города Гомеля в Америку, за счастьем и богатством. Про счастье – не знаю, но с богатством у них совсем не сложилось. Питались они исключительно бананами, а в доме, где они жили, бегали здоровенные крысы. И они вернулись обратно в Гомель, а через некоторое время переселились в Москву, на Покровку.
Там мой папа плохо учился в школе, зато любил читать книжки. Потом он работал на заводе, учился на актёра и работал в театре Сатиры, а ещё – клоуном в цирке и носил рыжий парик. Наверное, поэтому у меня волосы – рыжие. И в детстве я тоже хотела стать клоуном.
Дорогие читатели!!! Меня часто спрашивают, как поживает мой папа, и просят, чтобы я его попросила ещё что-нибудь написать – побольше и посмешней. Не хочется вас огорчать, но папа мой давно умер, когда мне было всего шесть лет, то есть тридцать с лишним лет назад, получается. Поэтому я помню совсем мало случаев про него.
Один случай такой. Папа мой очень любил собак. Он всё время мечтал завести собаку, только мама ему не разрешала. Наконец, когда мне было лет пять с половиной, в нашем доме появился щенок спаниеля по имени Тото. Такой чудесный. Ушастый, пятнистый и с толстыми лапами. Его надо было кормить шесть раз в день, как грудного ребёнка, отчего мама немножко злилась… И вот однажды мы с папой приходим откуда-то или просто сидим дома одни, и есть что-то хочется. Идём мы на кухню и находим кастрюльку с манной кашей, да с такой вкусной (я вообще терпеть не могу манную кашу), что тут же её съедаем. А потом выясняется, что это Тотошина каша, которую мама специально заранее сварила, чтобы смешать с какими-то витаминами, как положено щенкам. Мама обиделась, конечно. Безобразие – детский писатель, взрослый человек, и съел щенячью кашу.
Говорят, что в молодости мой папа был ужасно весёлый, всё время что-нибудь придумывал, вокруг него всегда были самые клёвые и остроумные люди Москвы, и дома у нас всегда было шумно, весело, хохот, праздник, застолье и сплошные знаменитости. Этого я, к сожалению, уже не помню – когда я родилась и немножко подросла, папа сильно болел гипертонией, высоким давлением, и в доме нельзя было шуметь. Мои подруги, которые теперь уже совсем взрослые тётеньки, до сих пор помнят, что у меня надо было ходить на цыпочках, чтобы не беспокоить моего папу. Даже меня к нему как-то не очень пускали, чтобы я его не тревожила. Но я всё равно проникала к нему, и мы играли: я была лягушонком, а папа – уважаемым и добрым львом.
Ещё мой папа собирал колокольчики, у нас дома целая коллекция, и теперь я продолжаю её пополнять. Если, например, читать папины «Денискины рассказы» внимательно, то понимаешь, какие они грустные. Не все, конечно, но некоторые – просто очень. Я не буду сейчас называть, какие. Вы сами перечитайте и почувствуйте. А потом – сверим. Вот некоторые удивляются, мол, как же это удалось взрослому человеку проникнуть в душу ребёнка, говорить от его лица, прямо как будто самим ребёнком и рассказано?.. А очень просто – папа так всю жизнь и оставался маленьким мальчиком. Точно! Человек вообще не успевает повзрослеть – жизнь слишком короткая. Человек успевает только научиться есть, не пачкаясь, ходить, не падая, что-то там делать, курить, врать, стрелять из автомата или наоборот – лечить, учить… Все люди – дети. Ну, в крайнем случае – почти все. Только они об этом не знают.
Помню про папу я, конечно, не много. Зато умею сочинять всякие истории – смешные, странные и грустные. Это у меня от него. А мой сын Тёма очень похож на моего папу. Ну, вылитый! В доме в Каретном ряду, где мы живём в Москве, живут пожилые эстрадные артисты, которые помнят моего папу молодым. И они Тёму так и называют – «Драгунское отродье». И мы вместе с Тёмой любим собак. У нас на даче полно собак, а те, которые не наши, просто так приходят к нам пообедать. Однажды пришла какая-то полосатая собака, мы её угостили тортом, и ей так понравилось, что она ела и от радости гавкала с набитым ртом.
Вот…
Когда я была маленькая, однажды в нашем саду «Эрмитаж» появился новый мальчик, Егор. Он приехал из другого района, чтобы теперь жить у тёти. Он прямо так и сказал:
– Родители уехали на год работать за границу, и я буду жить у ммммм… ээээээ… тёти.
Тётя у Егора была просто необыкновенная. Не какая-нибудь там тётя-мотя в платочке, как у других, и даже не какая-нибудь там седая тётя в больших очках, как у других других.
Тётя Егора была тонкая и высокая, с длинными жёлтыми волосами, которые она закалывала в хвост блестящей заколкой. Она носила красные сапоги-чулки на больших платформах, шуршащий чёрный плащ и большие тёмные очки. Она всё время читала модные журналы и слушала пластинки на проигрывателе. Иногда она даже жвачку жевала!!!
А это тогда было – ну вообще…
Егор называл её не «тётя», а просто Ира. Всё это было очень странно. Однажды я услышала, как Егор, когда Ира ему что-то не разрешала или на что-то не соглашалась, прошипел страшным голосом:
– Сейчас всем скажу, кто ты на самом деле!
И она тут же ему всё разрешила.
А я умирала от любопытства: кто же она? Секретный агент? Инопланетянка?
В молодости Ира была артисткой. Она танцевала в ансамбле русских народных танцев. Егор показал мне фотографию – там было много девушек с косами и в платьях с вышивкой. Девушки были похожи одна на другую как близнецы и улыбались. У Иры было полно друзей в разных странах, они присылали ей открытки с видами далёких городов.
Ира всё время говорила, что скоро выйдет замуж и уедет далеко-далеко.
А ещё у неё были разные шляпы. Много.
И вот однажды…
Нам в школе сказали: кто будет участвовать в спектакле на английском языке, тому поставят лишние пятёрки, и можно улучшить четвертные оценки по инглишу. Егор, конечно, тут же стал участвовать со страшной силой и пообещал принести для спектакля настоящие шляпы, как в старину, из прошлой жизни. Ведь шляпы принести гораздо легче и приятней, чем английские глаголы учить, а лишняя пятёрка никому не помешает.
– А тебе разрешат шляпы взять? – спросила я.
– Разрешат. К Ире сегодня придёт в гости дядька из Франции, – сказал Егор. – Они познакомились давно, там, во Франции, когда он приходил на концерт. А теперь он приехал в Москву по делам, бороться за мир и дружбу. Он большой друг нашей страны, даже по-русски говорить умеет.
Мы зашли к Егору.
Французский борец за мир пил чай с тульскими пряниками. Ира, красивая, как в русской народной сказке, смотрела на него.
– Познакомьтесь-познакомьтесь, – даже не заговорила, а прямо-таки запела Ира. – Вот, Анри, это мой племянник Егор, а это его подруга Ксюша.
Борец за мир ласково улыбнулся советской детворе.
– Здрасьте, – вежливо сказали мы. – Мы на минутку, а то у нас репетиция.
Егор открыл шкаф в коридоре и начал деловито выгружать оттуда шляпы и запихивать их в мешок.
Из кухни на нас смотрела Ира.
– Ты куда мои шляпы тащишь? – забеспокоилась она.
– Надо, Ира, для спектакля по инглишу, – как-то между делом, как само собой разумеющемся, сказал Егор.
– Для какого ещё спектакля? Я не разрешаю! – Ира вышла из кухни к нам.
– Ира, там целый коллектив ждёт, – строго сказал Егор.
– Ты что, слов не понимаешь? Коллектив какой-то… Этак ты всю квартиру растащишь… Говорю же, нельзя.
И она стала тащить мешок со шляпами из рук Егора.
И тут…
Егор зажмурился…
Набрал побольше воздуха…
– Бабушка, только не бей! – тонким голосом, словно он собирался заплакать, очень громко завопил Егор. – Бабушка, миленькая, только не бей!
Хотя в общем-то ясно было, что никто его не бьёт, даже не собирается.
– Бабушь? Где есть бабушь? Бабушь бьётся? – французский борец за мир тут же выскочил в коридор и тревожно оглядывался по сторонам, желая обнаружить, где затаился злой и страшный «бабушь», чтобы немедленно обезвредить его и защитить славных русских малюток.
Между тем Ира сделала Егору страшные глаза. Очень страшные. Я даже подумала, что от такого взгляда запросто можно испариться или превратиться в пепел.
– Марш во двор, – стиснув зубы, прошипела она. – Берите что хотите, и чтобы я вас не видела… А потом поговорим.
Мы схватили драгоценные шляпы и помчались по лестнице вниз, даже лифт вызывать не стали – вдруг Ира передумает?
– А ты почему Иру бабушкой обозвал? – спросила я.
– А кто она, по-твоему? Папина мама. Просто она говорит, что ещё молодая, и слово «бабушка» у нас запрещено…
Как они с Егором потом поговорили, я не знаю. В школу он на следующий день пришёл вполне целый и невредимый.
Теперь совсем другие времена. Теперь и не такие бабушки бывают. Бабушки теперь на скутерах ездят и под куполом цирка болтаются. Но, наверное, всё равно они не любят, когда их при посторонних называют бабушками. Наверное, они всё что угодно сделать готовы, чтобы только при посторонних быть Ниночками и Катями, а не бабушками. Хотя, если разобраться, ну чего такого уж неприличного в слове «бабушка»?
Поэтому, дружок, возьми на вооружение. На самый крайний случай.
Если у твоей бабушки есть жених, который думает, что она твоя тётя или даже старшая сестра, помни, что можно однажды открыть ему правду.
Если тебя обижает старший брат, а у него есть любимая девушка, тоже можешь ей нажаловаться. Уж она ему задаст!
Да и у мамы наверняка имеется лысый одноклассник в очках с толстыми стёклами, который дарит ей на 8 Марта фотоальбомы с видами пустыни Сахары. Предупреди маму, что наябедничаешь на неё лысому. Расскажешь, что она называет его чокнутым тюленем, а то и вообще каким-нибудь лысым чудовищем.
Ведь родители, бабушки с дедушками и братья с сёстрами жалуются на тебя друг другу. И ты жалуйся! Ябедничай!
Иногда можно. Только в самом крайнем случае. Когда другого выхода нет. Очень редко.
Но можно.
Когда я была маленькая, моя мама работала учительницей английского языка в училище для медсестёр. Ей там ужасно не нравилось. Ну, заниматься английским с девочками – это ещё ничего. А вот всякие собрания, заседания и педсоветы мама просто терпеть не могла.
И вот однажды…
Пять уроков закончились. Половина второго. Мы с Иркой и Верой Ильинской идём по Садовому. В булочной куплены свежие булки с изюмом, идём и едим на ходу – красота, наслажденье, жизнь, товарищи, совсем хорошая, как верно заметил писатель Гайдар в рассказе «Голубая чашка».
Верка Ильинская грустит – получила двойку по математике, а дома её всегда ругают за плохие отметки.
– Везучая ты, Ксюшка… Никогда за отметки не ругают.
Да, за отметки меня не ругают. Но у меня свои, «личные» трудности.
Рано утром, когда я собиралась в школу, а мама – на работу в училище, она дала мне важное и ответственное задание.
– Сегодня у нас в училище после занятий собрание, – сказала мама. – Мне совершенно не хочется там сидеть лишних два часа. Поэтому, пожалуйста, Ксюша, когда придёшь из школы, позвони ко мне на работу, в учительскую, и скажи, что у тебя болит живот и что ты просишь меня скорее прийти домой.
– Но у меня не болит живот!
– А ты скажи, что болит. Это никакое не враньё, а ложь во спасение, – строго сказала мама. – Всё, ровно в полчетвёртого звони в учительскую. Я уже буду сидеть там у телефона.
Время подходит к половине четвёртого. Я в ужасе таращусь на телефонный аппарат и даже несколько раз снимаю трубку. Но я не могу!!! Все поймут, что я вру, и вообще, я стесняюсь.
Время идёт. Я мучаюсь.
Звонит телефон.
– Что это значит? – сквозь зубы, то ли от раздражения, то ли чтобы никто не услышал, шипит мама. – Я кому сказала? Немедленно звони сюда… Ой, что-то я волнуюсь, – нарочно громко и встревоженно говорит она теперь, наоборот, чтобы все слышали. – Дочка трубку не берёт… Ой… Она сегодня с утра что-то плохо себя чувствовала… Животик… А вдруг аппендицит?.. Она ведь там одна, нет у нас никого…
Мама приходит домой. Отпустили с собрания, ведь дома дочка одна с больным животиком.
– А если бы была война?! – взыскательно спрашивает она, и глаза у неё от злости становятся «зелёные, как крыжовник» (правильно папа в рассказах про Дениску написал). – А если бы фашисты тебя спросили, куда побежали партизаны? Ты бы тоже им правду сказала? Бывает просто ложь, а бывает ложь во спасение… Ты видела, что партизаны побежали в ту сторону. И вот приходят враги и спрашивают: «Куда побежали партизаны?» Ты что, им ответишь, как было на самом деле?
– Нет, – пищу я.
– Правильно! Ты скажешь врагам, что они побежали совсем в другую сторону, туда, где непроходимые болота, чтобы враги в них потонули. Это и есть ложь во спасение.
Мне очень стыдно, что я не умею врать, что у меня никак не получается научиться, я чувствую себя ужасно, ужасно виноватой и не решаюсь спросить у мамы:
– А почему партизаны именно побежали? Разве они могут бегать? Партизанам положено передвигаться ползком, по-пластунски, так в кино показывают…
Некоторые взрослые, конечно, скажут: да не может такого быть, чтобы мама учила врать!
Может.
Может! И в моей жизни полно такого, чего быть никак не может, а оно было и есть.
Другие некоторые взрослые скажут: как это нехорошо, писать про маму, что она так непедагогично себя вела, учила врать, ай-яй-яй…
Но ведь так и не научила. Именно поэтому мои истории – честные. Это честные истории, понятно? Не нравится – читайте другие, мне-то что!
До свидания. До новых встреч.
Когда я была маленькая, я без конца со всеми ссорилась, ругалась, обзывалась, дразнилась, щипалась, кусалась, плевалась и дралась.
Но не потому, что я была такая ужасная. Наоборот. Просто я очень любила мириться. Ведь мириться – это так здорово, так чудесно и приятно. Но чтобы хорошенько помириться, надо сначала поссориться как следует. Вот я и ссорилась нарочно.
И вот однажды я гуляла в саду «Эрмитаж» и встретила мальчика. Он был очень красивый, кудрявый и задумчивый, с пушистым малиновым шарфом. Мне тут же жутко захотелось с этим мальчиком мириться. И чтобы обязательно держаться мизинцами и приговаривать «мирись-мирись-мирись». Я поскорее подошла к нему поближе и изо всех сил показала ему язык. А он только улыбнулся. Даже не сказал мне ничего обзывательного, вот ужас-то! Тогда я сказала:
– А у меня зато волосы рыжие!
Я думала, что он сейчас начнёт меня дразнить и мы наконец поссоримся. А он сказал:
– Не рыжие, а золотые. Очень красивые волосы.
«Странный какой-то», – подумала я и сказала:
– А ты зато псих ненормальный!
А он порылся в кармане и протянул мне леденец на палочке. Мне стало так обидно, что он не хочет со мной ссориться, что я заплакала.
Мальчик очень огорчился и стал меня утешать:
– Ну не плачь, ты, наверное, шоколадную конфету хотела, а я тебе только леденец дал? Ничего, я тебе потом шоколадную принесу. А хочешь, пойдём ко мне в гости, у меня дома ёжики есть, живые, настоящие. Ну не плачь, давай мириться!
Тут я прямо подскочила от радости.
– Конечно, давай! – завопила я.
И мы стали мириться. Мы взялись мизинцами и так долго трясли руками, что у меня даже мизинец навсегда оттопыренным остался. Честно! А потом мы пошли к нему в гости смотреть двух живых настоящих ёжиков, которые у него жили.
И мы с этим мальчиком так ужасно подружились, что дружим до сих пор. Только теперь у него живут уже целых семь ёжиков.
Когда я была маленькая, я всё время теряла ключи от квартиры.
Мама очень сердилась, она боялась, что жулики найдут ключи, залезут к нам и вынесут всё самое ценное – книжки, картины, которые папе дарили его друзья-художники, и огромное старое зеркало…
Как будто воры, найдя ключи, прямо сразу догадаются, от какой именно квартиры эти ключи, построятся дружно и двинут нас грабить. Красть книжки.
Я приходила из школы и, пошарив в ранце, обнаруживала, что у меня нет ключей – то ли в школе где-то выронила, то ли дома забыла…
С девчонками мы только что распрощались, они пошли по Садовому дальше, к себе, на улицу Чехова, мобильных тогда ещё не изобрели, деваться мне было некуда, и я грустно сидела в подъезде на перилах.
И тут дверь подъезда открывается, и мне сразу же приходится встать по стойке «смирно» и впечататься в стену. Потому что в подъезд входит дядя Толя с десятого этажа со своей собакой. Эта собака всегда лает как безумная, до хрипоты, и рвётся с поводка, и все вокруг стараются спрятаться, как будто это медведь или, в крайнем случае, кавказская овчарка. А собачка у дяди Толи маленькая, толстая и пушистая, с лохматой физиономией. Психованная собачка Клякса. Дядя Толя Власов – клоун. Но не в цирке, а так, по всяким праздничным концертам для детей, на утренниках в парках и домах пионеров.
– Что вы хотите, – говорит жена дяди Толи тётя Нина, которая не работает клоуном, а ходит по магазинам и готовит дяде Толе и Кляксе еду. – Что вы хотите, у собаки слабые нервы от постоянных нагрузок, она артистка, она выступает на сцене…
– Что ты тут сидишь грустишь? – перекрикивая безумный лай, спрашивает дядя Толя.
– Ключи забыла! – кричу в ответ я.
– Айда к нам! – приглашает дядя Толя. Он дружил с моим папой, в молодости они вместе работали клоунами.
– Спасибо, подожду пока! – отвечаю я.
Да уж, спасибо, дядя Толя, за приглашение… У вас там Клякса эта… И тётя Нина в том числе…
Интересно, что, когда дядя Толя состарился и пошёл на пенсию, он завёл себе другого пса, и пёс этот, хотя нигде не выступал, тоже был очень злой, кусачий и нервный. Может, всё-таки нервность у собак была не от работы артистами, а от того, что дядя Толя с тётей Ниной их так воспитывали?
Воспитатели нервнобольных собак…
Я сижу в подъезде дальше.
Распахивается дверь, и в подъезд весело вваливаются соседи с восьмого, Мария Григорьевна и Женя Донские, с ярко накрашенными щеками и огромными накладными ресницами.
Они вернулись с концерта.
Вот таких соседей уж точно больше ни у кого не было!
Женя и её мама тоже артистки. Артистки оригинального жанра. Оригинальный жанр – это когда человек умеет делать что-нибудь очень-очень, совсем, совершенно необычное.
Женя и Мария Григорьевна умеют разговаривать животами. Это называется «чревовещатели», или, по науке, «вентрологи». Как они разговаривают животами, я не знаю, не могу понять до сих пор. Спокойно говорят с закрытыми ртами, даже губами ни капельки не шевелят, а всё прекрасно слышно и понятно.
У них есть гном – большая кукла, такой дедушка в колпаке и с красным носом, с ним-то они и выступают, как будто они с ним разговаривают, и он отвечает на вопросы, шутит, песенки поёт…
Однажды, когда я была совсем маленькая, меня не с кем было оставить, и меня «подбросили» Донским. Они показали мне своего говорящего гнома, и от изумления у меня на несколько дней пропал аппетит.
Сейчас они тащут по лесенке к лифтам большой чемодан с реквизитом – костюмами и предметами, необходимыми им для выступления. Наверное, в чемодане, свернувшись, спит и знаменитый гном.
Мария Григорьевна и Женя тоже приглашают меня к себе, посидеть до вечера, но я знаю, что артистам после концерта надо хорошо отдохнуть, принять душ не спеша, плотно поесть и полежать, и не надо путаться у них под ногами.
Я остаюсь сидеть в подъезде. Через некоторое время приходит мама, сначала как следует ругает меня, а потом открывает дверь своими ключами…
Когда у Жени Донской родилась дочка Маша, они и её научили своему искусству, передали секрет. Выступают они очень редко, так что, дружок, если вдруг где-то услышишь или увидишь афишку: выступает Мария Донская, – бросай всё и беги смотреть! Впечатление – на всю жизнь.
Наш дом в Каретном Ряду, на углу Садовой, старые москвичи называют «Дом артиста». И правильно, потому что в этом доме действительно живут артисты московской эстрады и Большого театра. Летом, когда окна открыты, слышно, как кто-то на чём-то играет, а кто-то поёт густым и тягучим оперным голосом.
В этом доме я живу и сейчас, но артистов стало как-то меньше, переехали, что ли, куда-то…
А тогда, в детстве!
Нашей соседкой через стену была балерина Люба, маленькая, с серо-зелёными глазами, такими блестящими, словно полными слёз. Как будто она то и дело собирается заплакать, а потом передумывает.
Однажды, когда я была дома одна, Люба позвонила в нашу дверь. Она была очень нарядная – в чёрном маленьком платьице с открытыми плечами, в серёжках и кольцах.
– Можешь меня немножко покормить? – тихо спросила она. – Есть у вас что-нибудь?
Я, конечно, очень удивилась, но и обрадовалась тоже – моя мама только что ушла, поставив передо мной чашку горячего молока, которое я терпеть не могла. А попробуй не выпей, такое начнётся – ужас… Ведь моя мама помнит, как голодно было во время войны, и очень-очень не любит, когда капризничают…
Я предложила Любе молоко и овсяное печенье.
От входной двери по коридору на кухню Люба шла, осторожно держась за стены.
«Ноги болят, ходить трудно, – решила я. – Ещё бы – всю жизнь танцевать и подпрыгивать, особенно не где-то там, а в Большом театре…»
Люба присела на краешек стула и принялась осторожно, маленькими глоточками, пить молоко.
– Я приглашена на ужин к французскому послу, – тихо, словно по секрету, сказала Люба. – Неудобно идти голодной…
Я даже не подумала спросить, почему у них дома нет еды, ведь если Люба на пенсии, то её муж дядя Юра вовсю работает, преподаёт в хореографическом училище.
Люба сделала ещё глоточек молока и сказала:
– Ну вот, за мной, наверное, уже пришла машина.
Она вышла из нашей квартиры, так же осторожно держась за стены. А я потом долго прислушивалась, когда хлопнет её дверь и она пойдёт к лифту, чтобы спуститься с одиннадцатого этажа и сесть в машину, ехать к послу.
Но было тихо…
Люба ещё несколько раз заходила к нам – попросить то чашечку рису, то плоскогубцы (зачем балерине, даже на пенсии, плоскогубцы?), а потом я услышала, как мама с кем-то из соседей сочувственно говорит про Любу, что со многими балеринами это случается, когда они выходят на пенсию. Они скучают без театра, без репетиций, без спектаклей, не знают, чем заняться, куда себя девать, и со многими случается «это».
Что именно «это», я тогда точно не поняла, но догадалась, что «это» – очень печальное, связанное с шаткой походкой и небылицами про ужин у посла.
Мои одноклассники и друзья по школе знали, в каком необычном доме я живу. К тому же в школе учились и другие ребята из нашего дома.
Верка Ильинская однажды предложила нам всем классом или хотя бы всей нашей девчонской компанией забыть ключи, чтобы сидеть у меня в подъезде и глазеть на артистов и всяких чудных, необыкновенных людей.
А вот если я рассказывала про своих соседей кому-нибудь из других районов или даже городов, мне никогда не верили.
Но я на них совсем не обижалась – ведь у них не было таких чудесных соседей.
Когда я была маленькая, я обожала есть снег. Вот как только нападает хоть чуточку снега, я сразу на улицу – и ем, ем, ем…
Пока меня не поймают и не отругают. И никто не мог меня отучить от этой ужасно опасной для здоровья привычки.
И вот однажды, когда наступила зима, я сразу съела снег. А он был не простой, а заколдованный. И я превратилась в торт.
Приходит моя мама с работы, а вместо меня на кухне – торт.
– Надо же! Тортик! – обрадовалась мама.
Она удивилась только, что меня дома нет, а потом подумала, что я ушла в соседний подъезд к Нинке Акимовой. И я совсем не могла ей ничего сказать – ведь торты не умеют разговаривать! Мама положила меня в холодильник. Я же превратилась не в простой торт, а в торт из мороженого. Мама подождала меня немножко, а потом всё-таки решила съесть кусочек торта. Она вынула меня из холодильника, взяла в руки острый нож… И тут из торта как брызнут брызги в разные стороны! Мама попробовала брызги на вкус. А они были совсем не сладкие, а солёные, как слёзы. Мама пригляделась повнимательнее и заметила, что на торте из крема бантики красные вылеплены – точно такие же, как у меня в косичках. Вот тут-то моя мама и заподозрила что-то неладное. И поскорее позвала отряд спасателей из трёх волшебников и двух мороженщиков. Все вместе они меня расколдовали и превратили обратно в девочку.
С тех пор у меня часто бывает насморк – это я в холодильнике простудилась. А снега я больше не ем, хоть и хочется иногда.
Вдруг он опять заколдованный?
Когда я была маленькая, у меня был очень длинный нос. Ну конечно, не такой, как у Буратино. Гораздо длинней. С таким носом мне было очень трудно жить на свете. Особенно умываться или ездить в метро. На мой нос часто садились бабочки и птицы. Хорошо ещё, если синички и воробышки. А вот когда большие чёрные вороны…
Моя мама просто с ног сбилась. Она водила меня ко всем докторам и специалистам по носам. Они выписывали мне пилюли, капельки, натирания, а один старенький доктор сказал, что лечить меня вообще не надо. Потому что мой нос пройдёт сам по себе в один прекрасный день.
Но прекрасный день всё не наступал и не наступал, птицы сидели на моём носу, как на жёрдочке, прохожие показывали на меня пальцами и сердились, когда я случайно колола их своим носом, да к тому же в таком длинном носу то и дело заводился насморк.
Тогда сосед дядя Миша устроил мне на носу пугало. Как в огороде, только поменьше. На голове у пугала была шапочка с помпончиком. А вместо головы – старый мячик с нарисованным лицом. Пугало смотрело на меня и улыбалось. От ветра оно смешно дрыгало руками, и птицы больше ко мне на нос не садились.
Мы с пугалом подружились. Мне было жалко, что оно мерзнёт на ветру, и я укутывала его своим шарфом. Нас с пугалом часто фотографировали в газетах и снимали в кино. А однажды нас с пугалом пригласили выступать в цирке. Тут я немножко заволновалась. Ведь я никогда раньше в цирке не выступала. Я ночью даже долго заснуть не могла. Но пугало смотрело на меня так весело, что я перестала волноваться. А наоборот – с нетерпением стала дожидаться утра, чтобы выступать в цирке в красивом блестящем платье. Я мечтала, мечтала об этом и заснула.
Утром я открыла глаза, посмотрела вперёд и ничего не увидела. То есть, наоборот, всё увидела, кроме своего пугала. Я стала трогать свой нос. А он оказался вовсе и не длинным, а самым обыкновенным носом.
Тогда я посмотрела в окно и увидела, что за окном стоит совершенно прекрасный день.
Однажды, когда я была в первом классе, моя мама уехала на две недели в командировку, в Германию и Чехию. Тогда эти страны вот как назывались: ГДР и Чехословакия.
Со мной остался мой старший брат. А брат мой здорово старше меня, на целых пятнадцать лет, и когда я была первоклассницей, он уже вовсю учился в университете. Студенты обычно любят после занятий веселиться, пить с друзьями чай, говорить про интересное. А тут надо забирать из школы и кормить какую-то сестру, делать с ней уроки, писать палочки и крючочки.
Одно сплошное занудство.
У моего брата был друг Коля. И вот, чтобы я им не надоедала, не мешала и не путалась под ногами, они меня пугали.
Они грозились отдать меня в Суворовское училище. Вернее, они даже не грозились, а просто спокойно так говорили между собой:
– Да, мундир ей очень пойдёт.
– Ну что, когда отвезём?
– Пожалуй, в среду с утра.
– Да… А что, хорошо…
– Там дисциплина…
Тогда я ещё не знала, что в Суворовское училище девчонок не берут, и страшно боялась, что они меня и правда отправят туда. И сидела тихо, как мышь, просто пикнуть лишний раз боялась.
Другая шутка была про близкую свадьбу.
Этот Коля сказал, что когда я чуть-чуть подрасту, он тут же на мне женится и целыми днями будет заниматься со мной математикой и кормить одним сплошным молочным супом.
Ничего себе будущее!
А они опять же спокойно так обсуждали:
– Ну что, Алла Васильевна возвращается, и я сразу сватаюсь, да? Ты-то за меня тоже словечко замолвишь, правда?
– Конечно, о чём разговор, я думаю, она возражать не будет. Ты парень толковый, серьёзный, из хорошей семьи.
– Да… Девчонка хоть молочный суп есть приучится, математику любить…
Больше всего я боялась, что Коля, который то и дело забирал меня с продлёнки вместо брата, скажет моим одноклассникам, что собирается на мне жениться, и меня задразнят.
Но про Суворовское училище они говорили чаще, готовили меня к отправке на военную службу и даже научили старинной солдатской песне со странными, бессмысленными словами:
И дальше тоже какая-то кровожадная, полунеприличная белиберда, куплетов пятнадцать или двадцать пять.
Ужас настоящий…
Эту песню полагалось даже не петь, а кричать, как Винни-Пух свои кричалки, как можно более низким, хриплым, «солдатским» голосом.
И вот однажды, когда мама уже несколько дней как приехала, привезла подарки, и я тут же забыла про Суворовское училище и успокоилась, мы с ней отправились в гости к её подруге, у которой были дочки-близнецы.
Там было навалом девчонок в платьицах и с бантиками. Сначала все ели торт, потом была лотерея, а потом начался концерт. И все девчонки тонкими голосами пели «Ромашки спрятались, поникли лютики», или «Санта Лючия», или «Опустела без тебя земля». Моя мама тоже уговаривала меня спеть. Петь я уже тогда совершенно не умела и, конечно, отказывалась. Моя мама стала как-то расстраиваться, что я не пою. Как-то она стала дуться. Какое-то такое стало у неё подозрительно задумчивое лицо. И, чтобы не огорчать милую мамочку, я тоже вышла на середину комнаты и что было сил, стараясь погромче, запела, «закричала» эту песню.
Я успела «исполнить» только первый куплет и начала было объяснять онемевшим зрителям, что этой песне меня научили мой брат и его друг Коля.
Уж не знаю, что за это брату с Колей было, но с тех пор мама меня на них не оставляла. И брат спокойно вёл свою весёлую студенческую жизнь с друзьями, чаем и разговорами.
Так вот, дружок! Если тебя просят посидеть с младшими братьями и сёстрами или помочь, а ты не хочешь, – обязательно посиди или помоги. Но посиди и помоги так, чтобы больше уже не просили.
Когда я была маленькая, моя мама каждый день, с утра до вечера, ходила на работу. Своих родных бабушек у меня не было, они умерли давным-давно, ещё до моего рождения.
На брата моя мама с некоторых пор меня не оставляла (смотри предыдущий рассказ).
И вместо родных бабушек меня воспитывали всякие чужие старушки.
Некоторые были вполне симпатичные, а некоторые – просто ужас. Например, Энгельсина Зиновьевна. Сразу понятно, что от человека с таким именем ничего хорошего не жди. И с виду она была тоже не самая симпатичная: огромная, усатая, с носом, похожим на колбасу. Чем-то она была похожа на кенгуру. Но кенгуру всё-таки довольно милые, а Энгельсина – не очень. Какая-то противная кенгуру.
Когда мне становилось совсем грустно, я представляла себе Энгельсину на лыжах или на велосипеде, и тут же мне становилось смешно.
Я и до сих пор иногда так делаю.
Она всё время заставляла меня делать уроки. А потом проверяла. И если находила хоть одну помарку, заставляла переписывать. Всё время наводила везде порядок, и от этого порядка никогда ничего нигде нельзя было найти. Всё куда-то девалось, то, что раньше удобно лежало на глазах и под рукой.
Ещё она делала моей маме замечания:
– Как вы можете так жить, Аллочка? Вот я во многих культурных домах бываю, так у людей всё по полочкам разложено, а у вас в этом ящике просто милиционер с лошадью потеряется…
И я видела, что маме это очень неприятно.
А ящик-то – с молотками и гвоздями, мы туда по сто лет не заглядываем: ну зачем нам с мамой гвозди и молотки?
Тайком Энгельсина душилась мамиными духами. А мама думала, что это мы с девчонками тратим её дорогостоящие французские духи… Обидно и несправедливо!
К тому же Энгельсина всё время рассказывала мне про какую-то неведомую девочку, которая была отличницей, умницей, красавицей, хорошо ела, всё, что ни дадут, слушалась старших, и все её обожали. Кончались эти истории всегда одинаково:
– Когда её хоронили, вся Одесса плакала…
Каждый раз выходило по-разному: то эту хорошую девочку переезжал трамвай, то она случайно глотала иголку, то заболевала непонятной болезнью…
На этом месте Энгельсина тоже начинала плакать, как вся Одесса, и от этого на душе у меня становилось тяжело и противно.
В общем, эта тётя здорово отравляла мою жизнь.
Однажды я совсем разозлилась и подумала: «Надоела до чего, Энгельсинище свиноподобное, забирай свой колбасный нос и уходи отсюда, чтобы ноги твоей слоновой не было в нашем доме…»
И она тут же сказала:
– Не груби мне!
Я испугалась, что она, наверное, колдунья и читает мысли.
Теперь-то я понимаю, что она просто привыкла мучить детей и прекрасно догадывалась, что они про неё тайком думают.
Надо что-то такое придумать, что-то сделать, чтобы она к нам больше не приходила… Но что? Надо, чтобы каждый раз, когда она к нам приходит, у неё случалась какая-нибудь неприятность.
Сначала я хотела спрятать что-нибудь из её вещей. Например, зонтик. «Где мой зонтик? – примется искать Энгельсина. – Что это за ужасная некультурная квартира, где всё пропадает! Больше не приду!» – рассердится она. Но потом я сообразила, что мама даст ей другой зонтик или что она просто останется у нас жить, пока не пройдут дожди.
Тогда я решила, что надо каждый день делать какую-нибудь маленькую гадость: срезать пуговицу с её пальто, прятать перчатку. Подложить ей в ботинок что-нибудь мокрое и противное. А в карман подсыпать что-нибудь неприличное. Или даже наоборот: мокрое – в карман, а неприличное – в ботинок… Можно, конечно, наврать маме что-нибудь про Энгельсину. Например, что она подговаривает меня взорвать Мавзолей или выйти из пионеров.
Нет, наврать, что Энгельсина подговаривает меня против правительства, – не годится… Мама не поверит. Ведь Энгельсина, наоборот, обожает всё наше, советско-союзное, громко слушает по радио песни про партию и подпевает, а если я плохо ем, рассказывает мне про каких-то голодных африканских детей…
А как-то раз строго выговаривала маме за то, что у меня есть заграничная джинсовая юбка…
И вообще, не надо, чтобы мама Энгельсину увольняла. Надо, чтобы Энгельсина сама от меня отказалась.
Но как?!
Давным-давно, ещё в детском саду, у меня были друзья, двойняшки Паша и Егор. Потом их мама, тётя Рая, увезла их в Америку навсегда-навсегда. Оттуда они присылали мне красивые открытки и с каждым разом всё хуже и хуже писали русскими буквами.
Я решила написать двойняшкам настоящее длинное письмо. Почему-то мне казалось, что Энгельсине это очень не понравится.
– Здравствуйте, тётя Рая, Паша и Егор! – громко говорила я, выводя крупные буквы на клетчатом листке из тетрадки по математике. – Как вы поживаете? Мы живём хорошо. Только у нас совсем нет жвачки и джинсов. Пришлите, пожалуйста, побольше. А если не можете прислать, то мы сами к вам приедем и купим. Очень хочется посмотреть, как там, в Америке…
Сначала Энгельсина просто поджала губы. Потом стала стыдить меня, что я попрошайничаю жвачку и джинсы, пишу письма предателям родины, в ужасную страну, полную капиталистов и врагов. Потом принялась потирать руки и говорить, что вот сейчас придёт моя мама, и тут уж я узнаю, почём фунт лиха.
– Полюбуйтесь-ка, Аллочка, что она тут творит! – едва мама вошла в квартиру, подплыла к ней Энгельсина. – Это ж надо!
Она сложила руки на животе и стала ждать, что мама сейчас разорвёт меня на куски.
Мама взглянула на письмо и сказала:
– Напиши ещё, чтобы передали привет дяде Игорю и Наташе, а то они что-то давно не пишут, я даже волнуюсь… И Соне с Полей и Ниночкой. Да, и Абраму Семёновичу с Марьей Петровной, как они там, интересно?..
Энгельсина быстро и глубоко вздохнула. Или это она просто громко ахнула?
– Что-то многовато у вас друзей в этой Америке, Аллочка, – заметила она.
– Да, Энгельсиночка, – согласилась мама. – Почти все уехали. Просто чаю не с кем попить…
На следующий день Энгельсина позвонила и сказала, что у неё высокое давление.
Надеюсь, что потом оно у неё прошло, но больше она не приходила.
Даже не понадобилось ничего в ботинок или карман подкладывать – ни мокрого, ни противного, ни неприличного.
Испарилась Энгельсина от одного простого листочка в клеточку!
Это потому, что раньше люди жили совсем не так, как сейчас, и очень редко ездили по белу свету. Это всё от этого, точно.
Сейчас-то по-другому. Живи и работай где хочешь, и никто не скажет, что ты предатель родины.
Главное, письма домой пиши…
Но рассказ не про это, а вот про что.
Дружочек!!! Если к тебе тоже приставили какую-нибудь злую и глупую тётю, не грусти. Поговори с родителями. Объясни им, что именно в ней плохого и противного, почему она тебе не подходит. А если это не поможет – просто тихо и спокойно сам сделай так, чтобы она больше к вам никогда не приходила.
Когда я была маленькая, я мечтала о собаке, о складном велосипеде на маленьких толстых колёсах, чтобы мама была всё время дома и никогда меня не ругала. И как-то довольно быстро я сообразила, что для исполнения и сбывания всех моих мечтаний надо просто поскорее вырасти, стать взрослой и самой командовать своей жизнью.
Так оно и вышло. Я выросла, завела собаку, красный складной велосипед породы «Кама» мне подарил мой товарищ Миша, а мама ушла на пенсию и всё время была дома. Ругать меня она тоже перестала, очевидно, поняв наконец, что это совершенно бесполезно. К тому же я сама уже могла кого угодно как следует отругать, ха-ха…
Вот взрослые любят повторять, будто детство – самая счастливая пора жизни. Не знаю, не знаю… У кого как.
Лично я с детства, с противного детского сада-пятидневки, знала, что детство надо просто как-то перетерпеть, вырасти, и наступит счастье.
У меня именно так и получилось.
Дорогой друг! Наверное, взрослые часто рассказывают тебе, что раньше, «когда тебя ещё на свете не было» (любимая присказка взрослых), жизнь была гораздо лучше.
Не знаю. Это уж кто что любит.
Конечно, раньше всё стоило гораздо дешевле, это правда, никто не спорит. Мороженое самое дорогое было эскимо по двадцать восемь копеек, по сорок восемь – пломбир, молоко шестнадцать копеек стоило, а некоторые булочки и вовсе были по три копейки.
Арбузы, арбузы по восемь копеек килограмм, до сих пор помню!
Такое не забывается.
Но везде, всегда и за всем были очереди. Очереди! Такая гадость…
Супермаркетов тоже не было, и в маленьких магазинах надо было стоять в очереди два раза – сперва в кассу, а потом уже к продавцу, за продуктами. И вот настоишься ты в очереди, придёшь домой, а тут выясняется, что мама забыла про кефир, и тебя отправляют обратно в магазин, опять в очередь.
А уж продукты-то!.. Два сорта серой какой-то колбасы, два сорта сыра, селёдка, картошка, крупа, кабачковая икра. И никаких там чупа-чупсов, или киндер-сюрпризов, или «Харибо».
В длинных очередях всегда кто-то начинал ругаться, обзываться, вечно кому-то чего-то не хватало… Ужас один, вспоминать неохота…
Даже в Мавзолей обычно стояла длинная очередь. Однажды мы с мамой гуляли в Кремле, смотрим, а очередь совсем маленькая. И мы с мамой пошли в Мавзолей. Я на всю жизнь запомнила, что перед нами стоял дяденька и держал на руках девочку, которая ела сырую толстую сардельку, прямо вот так вот, на улице, в очереди в Мавзолей!
Дома я услышала, что мой брат Денис говорит маме, – ни к чему ребёнка таскать по мавзолеям. А мама ему отвечает: мол, просто очереди почти не было и надо было этим пользоваться.
Вот до чего доводили очереди! Люди даже шли туда, куда им особо не нужно, если перед входом не было обычной толкотни.
В школу надо было ходить в школьной форме. То есть без вариантов! Вообще. И не то что там у каждой школы своя форма, что ты! Форма была одна на всю страну: у мальчиков – синие костюмы, у девочек – коричневые платья с чёрными фартучками, из какой-то специальной противной ткани, в которой в жару было ужасно жарко, а зимой – холодно. И мялась она от малейшего движения, а вот разглаживалась с большим трудом, как назло. Уродство просто уникальное.
Вот скажи, дружок, охота тебе носить чёрный фартучек? То-то!
Без школьной формы прийти в школу нечего даже и думать – сразу скандал, запись в дневнике, родителей к директору и прочие «приятности». Только если что-то случилось необыкновенное, вроде потопа или пожара в квартире, можно было один разочек прийти без формы. Наша главная классная модница и красотка Нинка Акимова жила в старом доме и то и дело привирала, что у них то пожар, то наводнение, и школьная форма пропала навсегда. И приходила нарядная, в джинсах… Хотя нет, погодите, какие джинсы, о чём я? Джинсы! Их почти ни у кого не было, ведь в магазинах они не продавались, их надо было привозить из-за границы или покупать у каких-то специальных людей за кучу денег. Поэтому большинство подростков о джинсах могли только мечтать. И мечтали! Джинсы! Ведь это так важно! Если ты в джинсах, значит, ты крутой, тебя примут в компанию, где все такие крутые, в джинсах, как американцы…
Когда мне подарили джинсы на день рождения, некоторые мои школьные подружки так раззавидовались, что даже на меня обиделись, на несколько часов. А зависть – очень вредное для здоровья чувство. Причём и для завидующего, и для завидуемого.
Да, джинсы – это вам не какие-то там серые штаны фабрики «Красный богатырь».
Кстати, про американцев. В газетах и по телевизору принято было ругать Америку за то, что они с нами не дружат, делают день и ночь ракеты и другое оружие массового уничтожения. Всё американское надо было считать плохим, но дети всё равно тайком обожали джинсы, жвачку и музыку на английском языке… А на уроках дружно, старательно, «с выражением» ругали. Приучались думать одно, а говорить другое. Врать приучались, короче говоря.
Одним словом, конечно, все люди были сыты серой колбасой, одеты во что-то уродское и неудобное, но всё это было как-то противно и занудно.
Ты не поверишь, дружок, но мальчика за длинные волосы могли забрать в милицию. И забирали! А уж если вставить себе в одно ухо сразу две серьги – за это девочку могли просто из школы выгнать. Потому что про то, что мальчики могут носить серьги, даже подумать никто не мог.
Никакой рекламы по телевизору не показывали.
В магазинах и так почти ничего не было, поэтому, как только там что-либо появлялось, люди и так всё скупали мигом, безо всякой рекламы. И не видели мы ни красивых тётенек с низкокалорийным майонезом в руках, ни дяденьку с пеной для бритья на задумчивом лице, ни весёлых малышей в памперсах.
То ли дело сейчас!
Да и телевизоры тогда были чёрно-белые. И по этим чёрно-белым телевизорам показывали программу «Время» или съезды партии – это когда много-много дядек в костюмах и галстуках по очереди о чём-то долго-долго говорят с трибуны. Один говорит долго, а другие слушают и хлопают. Вот уж скучища! Ужас просто.
Потом начиналась программа «Время», и диктор как ни в чём не бывало, просто глазом не моргнув, сообщал, что в Москве начал работать съезд Коммунистической партии Советского Союза, и тут же включался репортаж со съезда, опять те же бубнящие дядьки – часика на два.
Настоящее издевательство!
И дикторы из телевизора смотрели так строго и говорили такими грозными голосами, что были не похожи на живых нормальных людей, которые смеются, едят, живут дома со своими детьми и семьями. Они читали новости как заведённые, никогда не сбиваясь, не ошибаясь, ни разу не кашлянув. У моего одноклассника была маленькая сестра, которая боялась дикторов центрального телевидения. Вот как зыркнет на ребёнка такая строгая тётя в пиджаке, как заговорит строгим «железным» голосом – всё, малютка в слёзы, у неё даже температура поднимается.
Ну как, нравится? Хорошо было?
Зато, когда я уже училась в институте, жизнь стала меняться, и утром по радио работал «Молодёжный канал» – там передавали музыку, которую раньше можно было услышать только на кассетах. Однажды ведущий этой передачи ошибся, оговорился, запнулся и рассмеялся во весь голос. Вот это было да! Человек рассмеялся над своей ошибкой, по радио, в прямом эфире! Тут я и поняла, что жизнь меняется бесповоротно и никогда уже не вернётся к скучным чёрно-белым репортажам про кучу бубнящих дядек в галстуках. Путешествовать по белу свету раньше тоже нельзя было. Только если по делам, в командировку, если ты начальство какое-то.
Интернета и мобильников не было.
Машины просто так не продавались, их надо было покупать по каким-то открыткам, записываться и тоже долго стоять в очереди.
В Бога верить не разрешали. Куда там! Тех, кто носил крестики, положено было «прорабатывать» на пионерском или комсомольском собраниях. Ну, тогда редко кто крестики носил. Даже если кто-то верил в Бога, крестики старались не надевать, а то вдруг на физкультуре кто-то заметит – неприятностей потом не оберёшься.
Мой друг Андрюша Дашунин всегда носил крестик и не собирался скрывать, что верит в Бога.
Ещё он очень любил музыку, мечтал стать дирижёром и плохо выполнял домашние задания по математике.
– Ты почему опять математику не сделал?! – возмущались учителя.
– Времени не было, музыку слушал, – спокойно отвечал Андрюша. – Я музыку люблю, ещё книжки всякие, про интересное, а ваши иксы с игреками мне совсем не нужны.
И с ним вот какая приключилась история.
В шестнадцать лет мальчики обычно первый раз идут на такую специальную комиссию к военным, там их осматривают и записывают, чтобы потом, когда исполнится восемнадцать, призвать на службу в армию. На этот осмотр положено приносить характеристику из школы.
В Андрюшиной характеристике так и было написано: носит крестик, верит в Бога, учится плохо, целыми днями слушает музыку.
Военные дядьки прочитали характеристику и решили, что Андрюша псих. И не просто решили, а отправили его в настоящий сумасшедший дом.
Мы с девчонками его даже там навещали.
Ну, врачи-то хорошо в психах разбирались, сразу поняли, что Андрюша нормальный, и поручали ему красить стены, помогать на кухне и приглядывать за настоящими психами. Его довольно быстро оттуда выпустили, он перешёл из школы в музыкальное училище, стал дирижёром и уехал во Владивосток. Главный дирижёр Тихоокеанского симфонического оркестра! В чёрном фраке и белой рубашке… Как взмахнёт палочкой, так все и сыграют. И все музыканты, человек сорок или пятьдесят, его уважают и слушаются. Главный ведь дирижёр! И не какого-нибудь там оркестра пожарной части города Верхне-Запупыщенска, а Тихоокеанского! Симфонического! Оркестра!
Красота, правда же?
Занимается Андрюша любимой своей музыкой и прекрасно себя чувствует.
Так всегда бывает, если человек верен своему любимому делу.
Так что, дружок, если ты очень любишь что-то не из школьной программы – сочинять стихи, вырезать из дерева, придумывать одежду будущего или космические корабли, изучать динозавров, изобретать прививки от жадности, зависти, глупости и лени или ещё что-нибудь интересное, – то занимайся этим, и оно у тебя будет хорошо получаться, и жизнь у тебя тоже получится хорошая.
И если тебе начнут рассказывать, будто раньше всё было очень хорошо или, наоборот, что в будущем всё будет гораздо хуже, ты сразу не кивай и не верь, а на всякий случай спроси ещё кого-нибудь. Сравни разные мнения.
И всегда думай своей головой. Это очень хорошо и полезно – и раньше, и теперь, и в будущем, во все времена.
Бонус!!!
Вот я сейчас перечитала написанный только что рассказ и думаю: а что я, собственно, в конце рассказа какое-то занудство развела? Поучать принялась… Безобразие.
Это у меня, наверное, от жары, ведь я пишу эти рассказы в конце июля, когда каждый день бьются температурные рекорды.
Давайте-ка я вам лучше что-нибудь действительно полезное расскажу.
Например, рецепт самодельных конфет.
Когда я была не совсем маленькая, а подрастающая, в магазинах уже почти ничего не было. Всё как-то куда-то постепенно девалось. Ну, конфет-то уж точно не было.
И мы делали их сами. Мы брали молочную смесь «Малыш» – такой сухой сладкий бело-жёлтый порошок, – перемешивали с мороженым за сорок восемь копеек. Получалась масса вроде крутого теста. Из этого теста лепили шарики и обваливали их в порошке какао. Складывали шарики на тарелку и ставили в холодильник, чтобы они не растаяли, – из мороженого же всё-таки. И получались твёрдо-мягкие конфеты.
Попробуйте приготовить – увидите: не хуже чем «Рафаэлло» из рекламы.
Когда я была маленькая, мне никто не верил.
Что папа – это мой папа, а не дедушка.
Что волосы у меня на самом деле такого странного, медно-рыжего цвета, а брови и ресницы – чёрные. (Некоторые даже руками норовили потрогать, а уж что-нибудь сказать – каждый, просто обязательно.)
Что у меня нет ни бабушек, ни дедушек, они умерли задолго до того, как я родилась, и летом на даче я живу с противными чужими тётками.
Что мой брат старше меня на целых пятнадцать лет. Это вообще было для всех моих ровесников чем-то непостижимым. Переспрашивали: «Может, на пять, а не на пятнадцать?» Ага, как будто я вообще дебилка и не различаю эти цифры.
Конечно, тогда мне было очень обидно.
Просто ужас.
Теперь-то я знаю, что у разных людей разные жизни, и у кого-то жизнь не совсем обычная. Жизнь, которая не вмещается в головы других.
Так что теперь мне уже не так обидно.
Хотя тоже случается.
Вот меня спросил журналист для интервью однажды:
– Вы человека можете убить?
Я честно отвечаю:
– Не знаю, не пробовала… Но если кто-то животных мучает, или над детьми издевается, или, например, как-то обижает мою родную любимую машинку, пожалуй, попробовала бы. Во всяком случае, постараюсь.
Так бы, наверное, любой человек ответил.
И журналист кривенько так усмехается:
– Ну, это вы, конечно, шутите…
Странно, но когда говоришь совсем честно, тебе не верят. Люди как-то не привыкли к честности, что ли?.. Особенно журналисты.
Да, когда говоришь правду, а тебе не верят, это ужасно обидно, в любом возрасте.
Но не надо огорчаться.
У меня есть вот какое наблюдение.
Чаще всего не верят другим людям и всех подозревают во вранье те, кто сам часто врёт и обманывает. Так что, дружок, если ты говоришь чистую правду, а тебе не верят, ты посмотри внимательно на этих самых неверящих. Они и есть самые отъявленные вруны, притворяльщики и обманщики, привыкшие мерить всех остальных людей по себе, тоже считать врунами. Будь с ними осторожен, друг!
Вот у тебя живот заболел и ты просишь учительницу отпустить тебя с занятий, а она так с прищуром на тебя смотрит:
– Угу, конечно, на третьем уроке тесты по геометрии, как же тут животу не разболеться, знаем-знаем, хи-хи-хи…
А ты сразу думаешь: «Всё с вами ясно, Марья Петровна (Сара Ароновна, Лейла Хадиятовна, Оксана Тарасовна). Сами всю жизнь врёте напропалую и думаете, что все такие».
И не дружи с ней.
Дружи с теми, кто тебе верит. И сам им верь. И всё у тебя будет хорошо, вот увидишь.
В нашем классе была девочка Олеся со смешной фамилией Черемох. Она вообще была чудная такая… Двоечница-предвоечница. Всегда опаздывала, даже если ко второму уроку. А однажды в мешке со сменкой принесла только одну тапку. Вместо второй был котёнок. Черемох сказала, что он заполз в мешок со сменкой случайно, потому что дома полно котят и вообще жуткий беспорядок. Мне, конечно, тут же страшно захотелось в гости к Черемох, ведь у меня дома был один сплошной порядок и очень не хватало котят, а я их обожала.
Учительница позвала завуча, и тот велел Черемох сию минуту отнести котёнка домой – в школе котятам не место. Черемох пожала плечами, не спеша собралась и ушла, и я видела в окошко, как она вприпрыжку бежит через школьный двор на волю, пока мы все, почти сорок несчастных детей, решаем задачи и читаем стихи о природе.
Черемох всё время врала. Притом иногда даже без всякого смысла, без выгоды, не для того, чтобы придумать какую-то уважительную причину для опоздания или пропущенных уроков. Врала просто так.
Например, про пленного немца. Рядом с моим домом была (она там и сейчас стоит – хотите, проверьте) маленькая будочка. Теперь-то я знаю, что это всего лишь вентиляция, для метро. А в детстве нам казалось, что это какой-то таинственный домик.
И вот Черемох «внесла ясность». Она сказала, что в этом домике живёт пленный немец, из тех, что строили дома в Москве после войны. Почему он остался жить в этом крошечном домике, она и сама не знала, но твёрдо сказала, что мы, потомки солдат-победителей, должны относиться к пленному немцу великодушно, то есть подкармливать.
И мы оставляли перед будочкой яблоки и куски булок и всё ждали, что в один прекрасный день из будочки выйдет довольно упитанный немецкий солдат и мы строго скажем ему:
– Одумался? Езжай домой и больше не нападай на нашу Родину!
Про нашу учительницу алгебры Черемох рассказывала, что якобы раньше та в другой школе преподавала физкультуру, но однажды на соревнованиях по прыжкам в высоту среди толстяков сильно стукнулась головой и стала после этого преподавать алгебру.
А в седьмом классе, на занятиях по предмету «Домоводство» (это когда девочек учат готовить и шить, а мальчиков – что-нибудь привинчивать или, наоборот, отпиливать), случилась совсем непонятная история.
Домоводство шло перед химией. По химии ожидалась контрольная. Пока мы готовили тесто для блинчиков, которые мы изучали на этом уроке домоводства, все с ужасом говорили о предстоящей контрольной. Черемох, принёсшая из дому тёмного цвета варенье для начинки, предложила угостить блинчиками учительницу химии. Никто даже не заподозрил ничего, мы часто приглашали учителей попробовать наши угощения по домоводству. Учительница химии пришла, с аппетитом съела два блинчика с черемоховским тёмным вареньем… Зазевала-зазевала, потом села в сторонку, а уже минут через пятнадцать за ней приехал муж-военный на машине «Жигули», унёс её, сладко спящую, на руках, и она не появлялась в школе недели две. Интересно, что остальные – хоть бы хны. Все девчонки и учительница по труду Зоя Дмитриевна тоже пробовали блинчики с тёмным вареньем… Может, Черемох добавила в варенье специальное снотворное, действующее только на учителей химии?..
Вот какая была у нас Олеся Черемох.
Когда мы подросли, Черемох первая перестала носить противную школьную форму – коричневое платье и чёрный фартук, надела короткую юбку и красный свитер.
«Угомонись, Черемох, – предупреждали учителя, целых два завуча и директор. – Возьмись за ум, пока не поздно. Иначе ты будешь валяться в канаве. Ты окажешься в глухой деревне одна-одинёшенька. Ты будешь улицу мести, и это в лучшем случае. Тебя заберут в милицию навсегда-навсегда».
Но Черемох не собиралась «угоманиваться» и браться за ум. Она сбрила брови и нарисовала другие повыше – тоненькие-претоненькие. Ногти накрасила зелёным, а к ушам пристегнула какие-то здоровенные пуговицы. Говорила, что это такие модные серьги. В общем, после восьмого класса (а раньше такие экзамены, какие сейчас сдают после девятого, сдавали после восьмого) Черемох ничего не сдала, нахватала двоек, или, как мы тогда говорили, «бананов», и её выгнали из нашей школы.
Куда она девалась, я точно не знаю. Наверное, совсем перестала учиться. Иногда посреди уроков она подъезжала к нашей школе на настоящем мотоцикле. За рулём сидел какой-то кудрявый парень в кожаной куртке. Парень страшно газовал и шумел своим мотоциклом, а Черемох свистела в два пальца, бросала в окна мелкие камешки и дразнила учителей.
Ужас, ужас…
Что с ней было дальше, я тоже не знаю. Честно говоря, я просто боялась об этом думать. И вот недавно, когда мы с моими одноклассниками встретились в кафе, чтобы съесть чего-нибудь вкусного и как следует вспомнить наши счастливые школьные годы, кто-то рассказал про Черемох.
Ну, как вы думаете, что ней стало?
Совсем пропала? Угодила в милицию навсегда-навсегда? Метёт улицу? Живёт в заброшенной деревне?
ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!!!
Олеся Черемох стала учительницей начальных классов. Такой строгой, что её побаиваются не только ученики, но и родители и другие учителя, и не только в её школе, а во всём учебном округе.
Дорогие ребята! Если у вас в школе есть самая строгая учительница, которая никогда не шутит, и все её боятся, посмотрите за ней повнимательней, понаблюдайте, разведайте – не наша ли это знаменитая Олеся Черемох? И даже если это не Олеся Черемох, а Ирина Петровна или Ася Иосифовна, то всё же подумайте: а не была ли она в детстве страшной безобразницей? Спросите у неё как-нибудь невзначай про зелёные ногти, пуговицы на ушах и мотоцикл. И про котёнка в мешке со сменкой.
Погода хорошая, воскресенье.
Я давно готова, а мама всё собирается, пристёгивает чулки какими-то штучками к специальному широкому поясу, который утягивает её и делает стройнее.
Как всё это долго, противно и хлопотно! Какая скука быть женщиной! Неужели и мне тоже надо будет пристёгивать чулки? Ужас, ужас…
Наконец спускаемся на лифте.
– Доброе утро, погода хорошая, как раз погулять, – говорит лифтёрша тётя Шура.
– Мы идём покупать брильянты! – радостно сообщаю я и понимаю, что мама меня сейчас убьёт.
Мы с мамой выходим из подъезда на Каретном Ряду и шагаем направо, вниз, к Петровке.
Брильянты продаются у старушки по имени Нина Михайловна, в Неглинных переулках. Дом старый, с облезлой лепниной на потолке, в квартире ужасно воняет кошками. А вот и кошки! Ура, кошки! Обожаю кошек! У них такие милые физиономии с хитрыми усатыми улыбками, они так смешно играют и машут лапками. Кис-кис-кис! Кис-кис… Но кошки дикие все до одной, стремительно прошмыгивают мимо меня и прячутся. Удаётся изловить одного рыжего котёнка. Он пребольно, до крови царапает меня задними лапами и тоже смывается.
В квартире тесно стоит старая мебель. Всё нагромождено, напихано кое-как, кругом беспорядок и пыль.
Мама и Нина Михайловна сидят на диванчике с подлокотниками в виде львиных голов и рассматривают кольца, серьги, браслеты, цепочки, кулоны, подвески и ещё много всего сверкающего и драгоценного, названия чему я не знаю. Уже долго. Уже скучно. Уже совсем долго и невыносимо скучно.
– Подойди-ка сюда, – зовёт мама. – Померяй.
Мне на средний палец надевают золотое кольцо с зелёным прозрачным камушком, окружённым маленькими, белыми, блестящими…
Руке неудобно. Как ездить на велике с такой штуковиной на пальце? На кривую берёзу как залезать, скажите?
– Нравится?
– Нет.
Мама вздыхает и делает характерную гримасу: «О чём с тобой говорить!»
И ещё долго, долго, долго мы сидим в вонючей, пыльной, тесной, полной злых кошек квартире. Так ведь и умереть можно. От скуки. Запросто.
Теперь, когда некоторые люди (обыкновенно женского пола) удивляются, что я не ношу колец и крайне слабо интересуюсь «бирюльками», я коротко отвечаю, что драгоценности – это скучно. То ли дело кошки!
Теперь надо рассказать про тайну, которую я узнала в детстве.
Я даже не знаю, как назвать рассказ. Пожалуй, я оставлю его без названия.
Эта тайна теперь уже совсем не тайна, её все знают, про неё в газетах написано и по телевизору рассказано, и кино про это снято много раз, и разные книжки написаны…
Только это действительно очень страшно и очень серьёзно.
В молодости, когда меня ещё на свете не было, моя мама работала в ансамбле русских народных танцев и много путешествовала по всему свету.
От этих путешествий у неё остались открытки с видами далёких чудесных городов, ракушки, камушки, бусины, сумочки, перчатки и штучки.
Ещё у неё остались иностранные газеты и журналы.
И вот однажды, по-моему, это было весной и утром, моя мама показала мне толстую иностранную газету. На развороте была большая чёрно-белая старинная фотография – красивые девочки в длинных кружевных платьях, как из сказки, и маленький мальчик в матроске. Такие чудесные, как из сказки.
– Мама, кто это? – прошептала я.
– Это русский принц и его сёстры, принцессы, – сказала мама.
Принц и принцессы?! Наши, русские? У нас тоже есть принц и принцессы? А где они живут? Как с ними познакомиться? Говори же скорей, ну мама же!..
– Их уже давно нет на свете. Их убили. Завели в маленькую комнатку с низким потолком и много-много раз стреляли в них из пистолетов.
– Кто стрелял? Зачем?
Я не помню, что мне ответила мама. Скорее всего, «вырастешь – узнаешь». Бережно сложила газету и спрятала. Сказала ли она мне, что это тайна и говорить про это, особенно в детском саду или в школе, ни в коем случае нельзя? Тоже не помню.
И, скажу честно, я про всё это тут же, просто сразу же начисто забыла.
Очень хорошо, что забыла. Потому что если с детства знать и помнить такую страшную тайну, от этого можно заболеть или даже сойти с ума.
Эту историю с иностранной газетой я вспомнила много позже, когда выросла, когда в нашей стране всё изменилось и про Царственных страстотерпцев – а именно так называются теперь царевич, царевны и их родители – царь и царица, – заговорили вовсю: в газетах, по радио и по телевизору.
Теперь это уже не тайна и многие, наверное, почти все дети знают про принца и принцесс.
Зачем моя мама рассказала мне это?
До сих пор не поняла.
Она иногда делала что-то такое странное, непедагогичное, хоть и была по профессии не только артисткой, но и учительницей английского языка.
Жизнь с принцем и принцессами, даже если бы они ушли с трона, но не были убиты, была бы совсем, совсем другой.
Или просто в нашем Отечестве было бы меньше горя и несправедливости, всё бы у нас хорошо получалось, люди жили бы дружно и помогали друг другу?..
Когда я была маленькая, ещё всякие некоторые другие многие люди тоже были маленькими. Например, мой друг Алёша. Мы с ним за одной партой сидели.
Вот однажды ему учительница говорит:
– Ну, Алексей, читай наизусть стихотворение, которое я на дом задавала.
А он говорит:
– Я не выучил. У меня вчера последний молочный зуб выпал. И даже насморк начался…
А учительница говорит:
– Ну и что? У меня вон ВСЕ зубы выпали, а я на работу хожу.
И как вынет изо рта все зубы разом! Мы так испугались! Ирка Беликова даже заплакала. А это у нашей учительницы зубы просто ненастоящими были. Тут директор в класс вошёл. И тоже испугался. Но не заплакал. Он привёл к нам другую учительницу – весёлую и с настоящими зубами, которые изо рта не вынимаются.
А той учительнице подарили часы с кукушкой и отправили на заслуженный отдых – на пенсию то есть. Давно бы так!
Жила-была принцесса по фамилии Картошкина. Ведь и у принцесс бывают фамилии. А звали её Катя.
Однажды принцесса и её папа-царь переехали на новую квартиру. И принцесса пошла в новую школу. А сменную обувь забыла. Учительница увидела, что она прямо в сапожках в класс пришла, и говорит:
– А голову ты дома не забыла? Бестолковая!
«Ух ты, злющая какая!» – подумала принцесса и уселась подальше, на самую последнюю парту.
Никто и не догадался, что она принцесса. Потому что на фотографиях в газетах она непохоже получалась. А важничать она не любила и никому не говорила, что она царская дочка. Сидит принцесса на последней парте. А учительница всё ругается:
– Кто «лыжи» через два «ы» написал? Репкин?! Безмозглый! Кто там шуршит? Не шуршать!
И журналом изо всех сил по столу – ба-бах. Одна маленькая девочка даже заплакала с перепугу.
«Да, – думает принцесса. – Ничего себе…»
За ужином из гречневой каши и винегрета папа-царь спрашивает:
– Ну как, доченька, в новой школе?
Принцесса ему всё про учительницу рассказала. Царь загрустил, а потом говорит:
– Ладно, что-нибудь придумаем.
Утром на уроке математики учительница вдруг ка-ак закричит:
– Барбосов! Что у тебя во рту? Конфета? Ах, негодный, паршивый мальчишка! Вон из класса!
И тут самая маленькая девочка встаёт и говорит:
– Дорогая учительница, вы что, сегодня газет не читали?
И газету показывает. А там написано:
Приказ
очень важной главности
(для сердитых учителей)
Кто так обзывается,
тот сам так называется!
– Значит, я теперь называюсь «бестолковая», «безмозглая», «негодная» и «паршивая»? – растерялась учительница.
Ей стало очень обидно. До того обидно, что она ушла из школы и сделалась капитаном дальнего плавания. И уплыла далеко-далеко.
А в школу пришёл новый учитель – весёлый, добрый и рыжий. Все стали прилежно учиться и радоваться, что царь такой умный и хороший.
А Катя Картошкина всё равно никому не сказала, что царь – её папа и что она принцесса. Так ведь интереснее!
Приятно поутру встретить добрую умную собаку с тёплыми ушами. Вот Тёме сегодня повезло. Идёт через двор, а навстречу – собака. Уши тёплые-тёплые. Тёма специально потрогал. И она ему ничего не сказала. Посмотрела своими умными глазами с пониманием и пошла, мохнатая, дальше. И Тёма тоже дальше пошёл. Вдруг слышит, кто-то вздыхает. Сначала один раз, а потом и второй. Так печально и тихо: «Ах ты, боже мой, ах ты, ох-ох-ох…» Тёма оглянулся. Вокруг никого не было. Только старое чёрное Дерево росло себе и росло.
– Дерево, – спросил Тёма строго, – это ты тут охаешь?
– Я, детка, – ответило Дерево и опять вздохнуло.
– Что же ты вздыхаешь? – удивился Тёма. – Или тебе не нравится жить в нашем чудесном городе, где столько всего интересного?
– Очень нравится, детка, – ответило Дерево. – А вздыхаю я потому, что у меня сегодня день рождения.
– Вот это да! – удивился Тёма. – А я и не знал, что у деревьев бывают дни рождения.
– Сегодня мне исполняется двести тридцать два года, – грустно сказало Дерево и вздохнуло ещё раз.
Тёма даже отошёл подальше и запрокинул голову, чтобы оглядеть Дерево со всех сторон.
– Значит, ты старше меня на двести двадцать пять лет, – сосчитал он. – Пожалуй, я буду называть вас на «вы». Вы как мой прапрапрадедушка.
– Да, – вздохнуло Дерево. – Я было совсем маленьким ростком, когда в этом городе и вообще на всём белом свете не было ещё ни жвачки, ни электричества.
– Что же вы вздыхаете, если у вас день рождения?! – воскликнул Тёма. – Вам, наверное, надарили кучу подарков! А какие подарки дарят деревьям?
– Никто мне ничего не подарил. Никто не знает, что у меня день рождения.
– Давайте я вам что-нибудь подарю! – предложил Тёма. – Хотите толстый зелёный фломастер? Или апельсин? Или…
– Скажи, детка, а хорошо ли ты учишься? – спросило Дерево.
– Хорошо, хорошо! – похвастался Тёма. – У меня только по пению четвёрка, потому что я громче всех пою. А остальные пятёрки, все до одной.
– Значит, ты не безобразник? – догадалось Дерево.
– Нет, что вы! Я – командир всех пускателей бумажных корабликов.
– Какая неприятность, – сказало Дерево и вздохнуло совсем грустно. – Куда же подевались настоящие безобразники? Или хотя бы просто озорники? Раньше их было хоть пруд пруди. А теперь – кот наплакал. Ах, какие раньше были замечательные безобразники и озорники. Они все залезали на меня и сидели на моих ветках. Это было так здорово, так приятно. А одна девочка даже построила дом во-он там, наверху, между теми ветками. Это была самая большая безобразница. Когда её ругали дома, она прибегала, вскарабкивалась на мои ветки и пряталась. А потом её родители стояли внизу и упрашивали спуститься. И тогда она кидала в них шишками. А потом девочка выросла и забыла меня.
– Какими шишками? – удивился Тёма. – Разве же вы ёлка?
– Я? – задумалось Дерево. – Нет, я не ёлка. Значит, она кидала в них желудями.
– Но вы совсем не похожи на дуб! – воскликнул Тёма.
– Да, пожалуй, – согласилось Дерево. – Знаешь, детка, я так давно живу на свете, что даже не помню, дуб я, или тополь, или ещё кто-нибудь. Но это не важно. Главное, что я очень скучаю без озорников. Вот если бы кто-нибудь сидел на моих ветках и болтал ногами – я бы так обрадовалось, так обрадовалось.
Тёма подпрыгнул, чтобы ухватиться за самую низкую ветку, но так и не дотянулся.
– Ладно, не грустите, – сказал Тёма. – Стойте и ждите. А я что-нибудь придумаю.
Тёма побежал в школу. Пока он разговаривал с Деревом, уже давно начался урок. И Тёма опоздал. А учительница Лизавета Андреевна была очень строгая. Она была до того строгая, что её боялись не только ученики, но и всякие вещи. То доска перепугается и спрячется, то сумка исчезнет. Тёма прибежал в класс, а Лизаветы Андреевны ещё не было. Она сама опоздала. Ждала трамвай на остановке, и, когда трамвай приехал, она так строго на него посмотрела, что трамвай испугался, попятился и уехал задним ходом. А строгой Лизавете Андреевне пришлось идти в школу пешком.
Тёма первым делом спросил у главного двоечника Чмокина:
– Чмокин! Можешь на одно дерево залезть?
Чмокин говорит:
– Я куда хочешь залезть могу, но не могу никуда лезть – я слово дал, честное благородное слово, вести себя прилично.
Маня Симпатягина сказала:
– Тёма, если тебе очень надо, то я могу на дерево залезть.
Гоша Нямский как захохочет:
– Ты? На дерево? Ты же староста! Видали – староста на дереве!
Маня обиделась:
– Ну и что, что я староста! Зато я на велосипеде ездить умею, стоя и без рук.
Тогда Глаша Стекляшкина спросила:
– А зачем тебе на дерево? У тебя там что-нибудь случайно застряло?
– Да нет! – сказал Тёма. – Просто у этого Дерева сегодня день рождения. Ему исполняется двести тридцать два года. А его ещё никто не поздравил. И ничего ему не подарил. Поэтому надо скорее залезть и сидеть на его ветках – потому что больше всего на свете это Дерево любит, когда всякие безобразники сидят у него на ветках и болтают ногами.
– Что же ты раньше сразу не сказал? – воскликнула Стекляшкина, и все побежали залезать на Дерево.
И залезли. Все! Вдвадцатером. Сидят и ногами болтают.
– До чего же хорошо, до чего же здорово! – говорило Дерево. – Вот теперь я чувствую, что у меня сегодня настоящий праздник.
Ветки у Дерева были такие толстые, сильные и надёжные, что на них можно было сидеть, как на скамейке, и видеть небо, которое оказалось совсем близко.
Но в это время мимо проходил директор школы Джон Николаевич. Он сегодня тоже опаздывал в школу. Но не потому, что от него уехал трамвай. А потому, что у него потерялся дедушка. Это случилось давно, когда Джон Николаевич был маленьким. Дедушка ушёл за бубликами и куда-то с тех пор запропастился.
А сегодня утром от дедушки пришло письмо. Дедушка писал, что у него всё хорошо и что он стал наконец королём на одном острове в Тихом океане. Джон Николаевич так обрадовался, что даже не поверил. Он решил, что это он спит и ему всё снится во сне. Поэтому он попросил соседей, чтобы они его ущипнули. Но они ущипнули его слишком сильно, и пришлось даже вызывать доктора.
Поэтому директор школы Джон Николаевич сегодня немножко опаздывал на работу и теперь шёл дворами, чтобы покороче. Вдруг видит – на большом чёрном Дереве много всего пёстрого торчит. Пригляделся получше, сощурился повнимательнее, очки протёр – да это же целый класс на ветках расселся и ногами болтает.
Джон Николаевич удивился:
– Дети! Вы почему на Дереве, а не на уроке?
– А мы это Дерево с днём рождения поздравляем.
Джон Николаевич хотел было тоже на Дерево залезть, подпрыгнул, но не дотянулся. Тогда он пошёл в школу. И видит, Лизавета Андреевна стоит посреди пустого класса.
Джон Николаевич ей говорит:
– Не беспокойтесь, всё в порядке, ваши дети на Дереве. Во-он там, во дворе.
Лизавета Андреевна сделала самые строгие глаза и пошла к Дереву. Тёма и его друзья сверху увидели Лизавету Андреевну и думают: «Ну всё. Караул». А она уже совсем близко! И тут Дерево протянуло свою чёрную ветку, погладило её по голове и сказало:
– Это ты, Лизавета?
Она говорит:
– Да, Дерево, это я.
– Чего же ты так давно не приходила? – спросило Дерево. – Неужели ты забыла меня?
– Нет, нет, я тебя совсем не забыла, – ответила она. – Просто дел как-то много. Даже некогда на Дереве посидеть. Но я тебя помню, ты не думай. Ты всё равно моё самое любимое Дерево.
– Я тебя тоже всё время помню, – сказало Дерево. – Ты самая настоящая безобразница из всех безобразников. Ты так здорово кидалась шишками… Или каштанами?..
Лизавета Андреевна так ловко подпрыгнула, что сразу оказалась высоко на ветке старого Дерева и прислонилась к стволу. А ствол был такой широкий, что, даже если бы Лизавета Андреевна, Джон Николаевич и Тёма и Глаша взялись за руки, их рук всё равно не хватило бы, чтобы обнять старое Дерево.
Дерево было так счастливо. Теперь у него был настоящий день рождения.
Когда я была маленькая, я была очень забывчивая. Я и сейчас забывчивая, но раньше – просто ужас!..
В первом классе я забыла прийти в школу первого сентября, и пришлось целый год ждать следующего первого сентября, чтобы идти сразу во второй.
А во втором классе я забыла свой ранец с учебниками и тетрадками, и мне пришлось возвращаться домой. Ранец я взяла, но забыла дорогу в школу и вспомнила о ней только в четвёртом классе. Но в четвёртом классе я забыла причесаться и пришла в школу совершенно лохматая. А в пятом – перепутала, осень сейчас, зима или лето – и вместо лыж принесла на физкультуру ласты. А в шестом классе я забыла, что в школе надо вести себя прилично, и притопала в класс на руках. Как акробат! Но зато в седьмом классе… Ой, фу ты… Снова забыла. Ну, потом расскажу, когда вспомню.
Когда я была маленькая, у меня был сосед по парте Алёша. Очень хороший и воспитанный. Его ко мне специально посадили, чтобы я от него набиралась хорошести. А оказалось, что он умеет шевелить ушами! Я тут же от него научилась. А он научился от меня сворачивать язык трубочкой. И мы стали гримасничать, кривляться и просто строить друг другу рожи. Так здорово было! Но однажды на уроке музыки учительница случайно увидела, какие мы строим рожи, и так испугалась, что взвизгнула, подпрыгнула и убежала из класса прямо в Америку, где и живёт до сих пор.
Так наш класс и не выучил красивую песню «Ночь сизокрылая, мямл, мямл, мямл…».
Однажды к нам в класс зашёл директор школы. Увидел меня и спрашивает:
– А это что за рыжая девочка?
– Что вы! – ему говорят. – Это же Ксюша Д.
(Потому что у нас в классе было ещё две Ксюши, одна по фамилии на букву «Л», а другая – на «Ы».)
– А-а, – говорит директор. – Смотри, Ксюша Д., веди себя хорошо, а то скоро к нам в школу придёт комиссия.
После уроков мы с Алёшей пошли к нему в гости и поссорились. Сейчас уже даже не помню из-за чего. Из-за какой-то ерунды. Но Алёша так рассердился, что надел мне на голову кастрюлю с вареньем, которое только что сварила его бабушка. Хорошо ещё, что варенье успело немножко остыть. Все волосы у меня на голове склеились, и меня решили обрить налысо. Но одна знакомая тётенька посоветовала вымыть мне голову смесью из кефира, керосина, лимонада и воды из аквариума. Так и сделали. Волосы расклеились, но вместо рыжих стали совершенно зелёными. В школе все удивились, но потом привыкли.
И вдруг приходит комиссия – какая-то грустная девушка с авоськами. Увидела меня да как закричит:
– Безобразие! Здесь, в английской школе! Куда смотрит директор! Девочку с зелёными волосами надо обрить! Не положено зелёные волосы!
Я испугалась – теперь-то точно обреют.
Тогда Алёша поднял руку и сказал речь:
– Извините, пожалуйста, но разве вы не знаете, что волосы у неё не простые, а волшебные? Об этом говорили в передаче «Здоровье» и писали в газете «Волшебные Известия». Не читали? Целая история! Жил-был милиционер, и не было у него детей. Однажды он увидел, что девочка с зелёными волосами перебегает улицу на красный свет. Он свистнул в свисток и поймал девочку, чтобы долго ругать. Но вдруг передумал, просто попросил больше не бегать на красный свет и даже погладил по голове. Через несколько дней у него родилось три сына-богатыря и две дочери-красавицы.
– Да? – переспросила грустная девушка-комиссия и вздохнула. – Ну ладно. Зелёные так зелёные.
И погладила меня по голове.
По дороге из нашей школы она зашла в овощной магазин и там случайно встретила прекрасного африканского принца. Он покупал солёные огурцы, чтобы приготовить себе из них африканский суп. Принц полюбил грустную девушку с самого первого взгляда, увёз в африканское королевство, и она стала настоящей принцессой.
Об этом тоже потом писали в газете «Волшебные Известия».
А волосы у меня отмылись и опять стали рыжие.
Когда я была маленькой, жизнь вокруг была совсем не такой, как сейчас. По субботам все ходили в школу, девочки носили коричневую форму с чёрными фартуками – страшную-престрашную. Жвачка была большой редкостью. Про Барби никто и не слыхивал. Не было «Лего» и даже фильмов про Бэтмена. Просто удивительно, как мы без всего этого жили и росли?!
Зато тогда со мной всё время случались смешные истории. А теперь как-то не очень случаются. Теперь смешные истории происходят со всякими моими знакомыми детьми. Они мне эти истории рассказывают. Иногда из этих историй прямо целые рассказы получаются.
Вот, например, рассказ Тёмы Коржикова, ученика третьего класса.
На большой перемене Евдокимова закрыла дверь в класс на швабру и сказала:
– Начинаем секретный совет! У Майи Первомаевны скоро день рождения. Надо придумать подарок.
Петросян говорит:
– Так решили вроде – электрический чайник. Родительский комитет деньги собирал.
– Электрический чайник мы ей на прошлый день рождения дарили, – вспомнил Гунькин.
– Нет, – поправил Котов. – На прошлый день рождения мы дарили ей тостер, а электрический чайник на Восьмое марта.
– Совсем, что ли? – удивилась Смирнова. – На Восьмое марта был моющий пылесос, на прошлый день рождения – миксер, на Новый год – тостер, на окончание учебного года – кухонный комбайн «Мулинекс», а на День учителя – видеоплеер. Я точно помню, я папе рассказывала, а он и говорит: «Может, ей на первое апреля электрический стул подарить?»
– Короче, всё это полная ерунда, – решила Евдокимова. – Такое любой подарит. Надо подарить ей что-нибудь душевное. И не от родительского комитета, а от нас самих.
– У нас в подъезде щенки родились, – говорит Женька Полунина. – Жутко породистые. Южнолабрадорская лайка. Помесь с гибралтарским боксёром. Только они дорогие.
– Надо скинуться, – предложил Петросян. – Скидывались же на пылесос.
– Сравнил, – говорит Полунина. – Сколько пылесос стоит, это только на хвост собачий хватит…
– Значит, надо не один большой общий подарок, а много маленьких, – придумал я.
– Точно, – обрадовалась Евдокимова. – Много маленьких подарков гораздо лучше, чем один большой. Пусть каждый подарит Майе Первомаевне что-нибудь хорошее от себя лично. От души и на память.
Дома я поскорее пообедал и стал думать, что бы такое подарить Майе, чтобы на память и от души.
Надо бы подарить что-нибудь такое, что я сам люблю, чтобы совсем уж от души. А я много чего люблю! Больше всего я люблю трёх барбосов, которые живут у нас на даче. Мохнатую маму Рыжуню, её старшего сына Барошу и младшую дочку Дырку. Нашего пожилого кота Мяку Тимофеевича Мячкина я тоже люблю как родного и, пожалуй, никому не подарю, даже от души и на память. В компьютере я люблю «Командос», из музыки «Продиджи» и «Сплин»… Но всё это как-то не очень подходит нашей Майе Первомаевне… Я порылся в «Лего», как следует погремел деталями и выбрал для неё трёх отличных чубриков. Но тут подумал, что ведь она не станет в них играть и мои бедные милые чубрики будут просто так пылиться где-нибудь у неё в квартире, рядом с лишними электрическими чайниками и миксерами… Пожалуй, я подарю ей свой старый велик, ей наверняка полезно заняться велоспортом… Но она на нём вряд ли поместится. Раздавит ещё, свалится. Хрясть – и нету.
У меня просто голова разболелась, и я поехал на роликах в парк. В парке я встретил Женьку Полунину, тоже на роликах, и очень обрадовался. Она тоже обрадовалась. Мы с ней стали носиться, беситься и колбаситься, ели мороженое, пили коку и никак не могли придумать, что же подарить Майе Первомаевне.
Потом мы с Женькой подъехали навестить заброшенный памятник неизвестно кому. Он стоит в нашем парке ближе к боковому выходу – на пьедестале плечи с головой, называется бюст. Он уже совсем старый и облезлый, с отбитым носом и похож на пугало огородное, а не на памятник. Весной девчонки любят надевать на него венки из одуванчиков.
– Бедный, совсем облез, – пожалела Женька. – А представляешь, как ему тут грустно одному, особенно если ночь или дождь?
– Надо пристроить его в хорошие руки, – сказал я.
И мы с Женькой посмотрели друг на друга очень внимательно. А у Женьки брат – совсем взрослый, в институте учится. Когда мы сказали ему, что хотим подарить Майе Первомаевне на день рождения заброшенный бюст, он долго смеялся, но сказал, что обязательно нам поможет, ведь он в детстве тоже учился у Майи Первомаевны.
В пятницу с утра Женькин брат на машине притащил памятник в школу и сам принёс в класс. А мы с Женькой решили, что на шее у памятника удобно хранить бусы, а на голове – шляпы, поэтому Женька повесила на него несколько фенечек, а мне мама дала большую чёрную шляпу, которая пахла чем-то смешным. Чтобы памятник выглядел получше, Женька подрисовала ему глаза и накрасила губы.
Когда все собрались и стали показывать друг другу подарки, мы с Женькой сразу поняли, что наш – круче всех! Ведь другие притащили какую-то полную ерунду.
Евдокимова, наша главная умница и читательница, приготовила толстую растрёпанную книжку. Сказала, что это самая интересная и любимая книжка на свете, потому что в ней нет ни начала, ни конца.
Гунькин принёс гитару и сказал, что выучил для Майи Первомаевны очень душевную и жалобную песню.
Котов приготовил салют и фейерверк. Кравченко откуда-то приволок довольно крупный скелет, светящийся в темноте.
Вот у Петросяна тоже ничего себе был подарок. Он где-то добыл, выменял у кого-то, африканского таракана редкой породы, величиной примерно с мою кроссовку. Таракан сидел в трёхлитровой банке и шевелил усами. Вещь! Все девчонки громко визжали и махали руками, а Смирнова стала как-то подозрительно заикаться, и Петросян накрыл таракана оренбургским пуховым платком, который принесла в подарок наша хозяйственная Попова.
Ну а уж про всякие шкатулочки с сюрпризами, выжигания по дереву, вышивания, бисероплетения, поздравления в стихах, огромные пальмы в горшках, попугаев в клетках, тортики, камни и другие икебаны я даже не говорю.
К первому звонку у нас всё было готово. На столе у Майи Первомаевны стоял памятник в шляпе и с фенечками, рядом с памятником – Гунькин с гитарой. В углу у окошка притаился Котов с салютом и фейерверком. За дверью окопался Кравченко со светящимся скелетом.
Прозвенел второй звонок, все притихли, и Майя Первомаевна открыла дверь в класс.
Котов тут своим салютом как жахнет, как прибабахнет! Дыму, грому!.. Из-за двери Кравченко вместе со скелетом выскакивает, Петросян таракана подсовывает, девчонки с вышиваниями лезут, поздравительные стихи читают, а Гунькин на гитаре что есть силы играет и вопит:
– Когда! С тобой! Мы встретились! Черёмуха! Цвела! И в летнем! Парке! Музыка! Играла!.. И было! Мне! Тогда ещё! Совсем! Немного лет! Но дел! Успел! Наделать! Я! Немало!..
Майя Первомаевна, конечно, слегка покачнулась. Но всё-таки немножко улыбнулась, схватилась одной рукой за стену и, разгоняя другой рукой дым от салюта, стала пробираться к столу.
Увидела наш с Женькой подарок, довольно сильно вздрогнула, уронила портфельчик и закрыла глаза. Но тут же открыла, потому что в класс вошли целых две делегации – от родительского комитета и от учителей школы. С цветами и подарками. Майя Первомаевна посмотрела на электрический чайник и коробку с миксером, засмеялась каким-то странным голосом и полезла под стол прятаться…
В классе после салюта ремонт делали. Гунькин капитально охрип. А Майя Первомаевна немножко заболела, но когда выздоровела, в школу уже не вернулась, а открыла магазин бытовой техники.
А наш с Женькой подарок всё равно круче! Потому что от души. И на память…
Когда я была маленькая, в школе я была членом КИДа.
Это сейчас люди из разных стран спокойно дружат, переписываются и ездят друг к другу в гости.
Раньше с этим было сложно. То есть все тоже друг с другом дружили, но как-то на расстоянии.
Зато в каждой школе непременно был Клуб интернациональной дружбы. Сокращённо – КИД.
И вот однажды президент этого самого КИДа Дима Халангот говорит:
– После шестого урока заседание, надо обсудить важные вопросы и задачи.
Лукьянову неохота оставаться после уроков, и он говорит:
– Я и так со всеми интернационально дружу. У нас в коммуналке Сайтовы – татары, Цогоевы – осетины и дядя Жора ещё, который в будке обувь чистит, он этот, как его, забыл… Древняя нация.
(Лукьянов жил в маленьком старом доме рядом с Центральным рынком. Теперь вместо этого дома – метро «Цветной бульвар».)
– Не умничай, – строго сказала Саломатина из 10 «А». – Саитовы, Цогоевы и дядя Жора – наш советский народ. Ничего с ними не случится, у них и так всё хорошо. А вот везде, во всём мире негров угнетают расисты и капиталисты. И мы, как члены клуба интернациональной дружбы, должны им помогать.
Наша школа находилась на Самотёке во дворах. Она и сейчас там стоит. А рядом с нашей школой, ближе к Садовому, был дом, где жили работники иностранных посольств и фирм. И негры в том числе. И вот негры действительно были какие-то очень грустные, в меховых шапках. Даже не в настоящих меховых, а в каких-то таких, из того же материала, из какого мягкие игрушки делают. Когда из-под такой ушанки из меха мягких игрушек негритянская физиономия виднеется – ну очень грустно выглядит.
Мы даже это обсуждали как-то с одноклассниками:
– Холодно в Москве, темнеет зимой рано, с бананами то и дело перебои.
– Зато никакой капиталист не достанет, а у нас в Советском Союзе неграм ото всех почёт и уважение.
– Всё равно. Вернутся на свои родины и опять будут угнетаемые. Вот они и грустят.
После шестого урока мы собрались на заседание КИДа и стали думать, как помочь бедным несчастным неграм. Лукьянов говорит:
– Давайте пригласим к себе немного угнетаемых негров из настоящей Африки. Поживут, отдохнут. Мы их в Кремль сводим. А они потом нас в Африку пригласят. Здорово же!
– Это сложно, – решила Саломатина.
– Тогда давайте им что-нибудь пошлём. Матрёшку, малиновое варенье. Затеем переписку, подружимся.
(Это я сказала, потому что приглашать к себе угнетаемых негров мне не очень хотелось, да и мама не разрешит, а письмо и посылка с гостинцами – как раз то, что нужно. Вроде: мы о вас помним, всё хорошо, рот-фронт, дружба-френдшип.)
Халангот говорит:
– Это долго. Ещё потеряется посылка, да и варенье в дороге прольётся. Давайте лучше устроим торжественную линейку и прочитаем стихи про мир и дружбу.
– Да, точно, – обрадовалась Саломатина. – Линейку солидарности! В общем, от каждого класса надо выбрать по одному человеку со стихотворением, и всё, в пятницу читаем. Не забудьте надеть парадную пионерскую форму.
– Глупость какая! – сказала моя мама, когда я стала собираться на линейку дружбы и солидарности. – Ничего себе дружба – людям плохо, у них болезни, голод, война, а их так называемые друзья собираются и читают стихи. Вот представь себе: ты заболела, у тебя температура, болит горло, а мы с Дениской, вместо того чтобы пойти в аптеку или вызвать врача, встанем рядом и начнём стихи декламировать с выражением…
Честно говоря, я тоже никак не могла понять, почему от чтения стихов в актовом зале неграм в далёкой Африке должно стать лучше. Но всё-таки в пятницу утром вся школа, с первых классов по десятые, надела парадную пионерскую форму и выстроилась в актовом зале читать стихи.
– За мир без войн идёт движенье, и заменить повсюду нужно оружие уничтоженья – уничтожением оружья!
Или вот это, моё любимое, про то, какие американцы плохие, а мы – хорошие:
– Они готовят новую войну, и бомбой атомной грозят они народам, а мы растём спокойно в вышину под нашим тихим, мирным небосводом. Они пускают доллар в оборот, чтоб в руки дать оружие убийцам, а мы свой рубль даём наоборот, чтобы построить школы и больницы!
Я никогда не понимала, почему, чтобы построить школы и больницы, надо как-то «наоборот» давать рубль. Что такое «рубль даём наоборот»? Рубль, что ли, наоборот? Это как? Другую какую-то деньгу, не рубль, а наоборот? Или всё-таки рубль, но как-то вверх тормашками? А где у рубля тормашки вообще-то? Или – даём наоборот? В смысле, отнимаем? Непонятно…
Но до сих пор, когда я вспоминаю эти строчки, мне хочется смеяться и плакать одновременно. Хорошие, значит, стихи, душевные очень.
Прочитали мы стихи, нам похлопали, и мы пошли из школы домой.
И вот вы не поверите!
Идём мы такие по Большому Каретному, а навстречу – целая ватага негритосов в ушанках из меха мягких игрушек, и они все до одного совершенно не унылые – весёлые такие, играют в снежки и смеются своими белыми-белыми зубами.
Подействовали, значит, стихи-то!
Вот что теперь в школах творится! Вот уж история так история… Но всякие смешные истории в школе случаются не только с учителями и учениками, но и с папами и мамами. Вот, пожалуйста: кошмарная история, рассказанная Ваней Щеголевым.
Мама принесла домой морское чудище. Оно было здоровенное, усатое и с клешнями. Когда нас водили в музей естествознания, я видел там таких в банках, только они там дохлые уже, заспиртованные. А этот бедняга – замороженный.
– Это королевский лобстер, – сказала мама. – Нам на ужин. Знаешь, полезный какой?
Мама села на диету. Вчера она специально ездила загород, чтобы набрать листья молодых одуванчиков и крапивы для салата. А сегодня, значит, морское чудище.
Стали мы с мамой его варить. Мама приправ всяких в кастрюлю горстями сыпет, лобстер булькает, варится, даже окна запотели. Салатик из одуванчиков нарезали, тут папа входит.
Потянул носом и говорит:
– Чем это несёт прямо с первого этажа? Опять, что ли, трубу где-то прорвало? Безобразие!
Я сказал:
– Пап, ты что, это же наш ужин. Лобстер королевский. Знаешь, полезный какой?
Папа заглянул в кастрюлю и опять потянул носом.
– Очень интересно, – сказал папа. – Я работаю по шестнадцать часов в сутки, иду домой, мечтая о бифштексе, а меня в родной семье встречают варёными тараканами.
– Иногда полезно посидеть на диете, – сказала мама. – Разгрузить свой организм, подпитать йодом, морскими витаминами…
– Хорошо, уговорила. А на гарнирчик что?
– Салат из молодых одуванчиков, – похвасталась мама. – С крапивой.
– Я что, кролик, что ли? – взвыл папа.
– Одуванчик богат витаминами и микроэлементами, – сказала мама. – И вообще, сейчас май, и надо благодарно пользоваться тем, что даёт нам природа. Это очень омолаживает организм.
Мы стали есть лобстера. А что, ничего! Тем более что я ел лобстера первый раз в жизни и поэтому загадал желание. Даже целых три – чтобы в Африке побывать, чтобы лето было недождливое и чтобы все собаки и кошки стали пуленепробиваемыми.
Мы с мамой съели лобстера с удовольствием, а папа всё ворчал и морщился, особенно когда жевал одуванчики с крапивой. После этого он нажарил себе шпикачек с кетчупом и заметно подобрел.
– Ты, папа, совсем не печёшься о своём здоровье, – сказала мама. – Неправильный ты какой-то.
– Может, ты «бэшка»? – догадался я. – Вот я – «ашка», и мама тоже в школе была «ашкой», а ты, наверное, «бэшка».
– Да, – сказал папа гордо. – Я учился в классе «Б».
– Так вот оно что, – мама даже перестала есть одуванчики. – И почему я не поинтересовалась этим до свадьбы?
– Но потом перешёл в «А», – поспешил добавить папа.
– Значит, ты, папа, как Раппопорт.
– Что за Раппопорт ещё?
– Псих один, с нами до третьего класса учился. Круглый отличник, а шуток не понимает. Ему говорят «Раппопорт-аэропорт на колёсиках приехал», а он ябедничает, что это неприличные слова. Потом ему однажды случайно четвёрку по математике поставили, его мама обиделась и перевела к «бэшкам».
– У вас там вечно неизвестно что творится, – нахмурился папа.
Папа с самого начала предлагал отдать меня в военное училище с преподаванием ряда предметов на китайском языке, потому что оно ближе всех к дому. Но мама решила, что лучше мне учиться в той же школе, в которой училась она, потому что, во-первых, её там все хорошо помнят (в седьмом классе мама участвовала в поджоге школы), а во-вторых, фамилия-то у меня другая, никто сразу не догадается, чей я сын, а если вдруг что – мама всегда придёт и разберётся.
И тут я вспомнил.
– Наша Жанна Аполлоновна говорит, что мои родители совсем не участвуют в жизни класса. Вот бабушка Савченко цветочки в горшках подарила, потому что у Сашкиного младшего брата на них аллергия. Мама Насти Зашкиркиной двух черепашек принесла, а то они по ночам очень шуршат и топают. Все в жизни класса участвуют, а вы – нет.
– Давайте тоже что-нибудь ненужное в класс подарим, – согласился папа.
– Ага, – обрадовалась мама. – Бабушку или дядю Владика.
– Вот не хотел я его в твою школу отдавать, – с горечью сказал папа. – Из этой школы все такие, как ты, получаются. Которые родного мужа голодом уморить готовы, а всех родственников в живой уголок сдать мечтают.
– Во всяком случае, ты должен сходить к учительнице, познакомиться, поговорить по душам, – решила мама. – Учительницы это просто обожают.
– Может, лучше ты? – жалобно спросил папа.
– Нет уж, – сказал я. – Маму прибережём для аварийного случая.
Ещё с вечера папа договорился на работе, отложил все важные дела и стал собираться в школу. На специальную бумажку папа записал имя-отчество Жанны Аполлоновны, и что я учусь в пятом «А», и в каком кабинете этот пятый «А» находится. Мама нагладила ему белую рубашку, я начистил ботинки, дворник дядя Лёша вымыл папину машину.
Утром папа как следует набрызгался одеколоном и сказал, что надеется быть в школе часам к трём, как раз, когда ученики разойдутся и можно будет поговорить с Жанной Аполлоновной и произвести на неё приятное впечатление.
В школе я предупредил Жанну Аполлоновну, что папа обязательно зайдёт к ней сегодня, чтобы поговорить о жизни класса и моём воспитании, а сам поскорее смылся домой сразу после шестого урока.
А дальше вот что было.
Поскольку полдня папа находился на работе и занимался всякими важными делами, он как-то замотался. (Взрослые обожают это слово. А спроси их, во что замотался или чем замотался, ни за что не смогут ответить.) Замотавшись, папа потерял листочек с именем-отчеством Жанны Аполлоновны, перепутал, в каком я классе, не смог толком объяснить, куда идёт, и чуть не подрался с охранником.
Наконец ему удалось прорваться вовнутрь. Тут его сбила с ног ватага первоклассников с продлёнки, которые мчались в столовую на бесплатный полдник – пить молоко с чёрным хлебом. Папа, можно сказать, чудом уцелел и от испуга неожиданно вспомнил номер кабинета Жанны Аполлоновны.
Но теперь, после общения с охранником и встречи с малышнёй, у папы был совсем растерзанный вид, и он зашёл в туалет привести себя в порядок.
В туалете папа зачитался надписями на стенах и с возмущением пришёл к выводу, что многие слова не только на английском, но и на русском написаны с ошибками.
Папа приосанился и зашагал прочь из туалета, торопясь поскорее высказать Жанне Аполлоновне своё беспокойство по поводу преподавания языков и вообще по всем поводам.
Папа поднимался по лестнице и озирался по сторонам, опасаясь, как бы не выскочили ещё какие-нибудь дети.
В это время из-за угла на него набросилась дама.
– Ну, наконец-то! – закричала она. – Мы вас ждём, ждём, а вы всё не идёте и не идёте!
Бедный доверчивый папа почему-то решил, что это и есть наша Жанна Аполлоновна, и послушно пошёл с ней. Она привела его в класс, а там – целая толпа восьмиклассниц в трусах и майках, из обоих восьмых. Оказывается, у старших классов в этот день был медосмотр, и папу по ошибке приняли за опоздавшего подросткового врача из нашей поликлиники.
Папа еле отбился от восьмиклассниц, принял успокоительное и уже прицельно пошёл к Жанне Аполлоновне.
Идёт по коридору, а наш учитель по истории Отечества, Ефим Яковлевич, что-то такое на потолке чинит. То ли лампочки вворачивает, то ли пятно от протечки ликвидирует. Он у нас страшный рукодельник, на него вся школа не нарадуется, никаких слесарей вызывать не надо. Словом, Ефим Яковлевич на потолке что-то мастерит, штукатурка вниз сыпется – прямо папе на голову.
Бедный папа уже ослаб от происшествий и ничего не сказал Ефиму Яковлевичу – ни про штукатурку, ни про нашу школу, ни про всю историю Отечества.
С головой, полной штукатурки, папа кое-как дополз до нашего класса, вежливо постучал и открыл дверь.
Жанна Аполлоновна с Ларисой Викторовной примеряли пляжные шлёпанцы, потому что уже весна и вообще скоро лето.
И тут – то ли лобстер с одуванчиками подействовал и папин организм резко омолодился, то ли Жанна Аполлоновна тоже за свой рабочий день здорово замоталась, то ли она просто была без очков – она увидела, что папа в дверь заглядывает, и усталым таким голосом ему говорит:
– Мальчик, ну что ты тут ходишь? Что тебе надо? Сколько раз повторять – олимпиада по географии в следующий четверг!
Папа ничего не ответил, просто ушёл и поскорее позвонил на работу – предупредить, что берёт недельный отпуск и уезжает в оздоровительный центр для людей, переживших сильные нервные потрясения.
А нам с мамой папа вечером сказал:
– Ноги моей больше там не будет! Сами ходите в свой сумасшедший обезьянник номер тридцать – семьдесят шесть.
Ну и зря, между прочим. Мы с мамой любим нашу школу. Смешная она у нас.
Когда я была маленькая, на завтраки в школе давали всё очень невкусное, какое-то такое недожаренное и горелое одновременно. В нашей школе так целыми днями и пахло этим горело-недожаренным. Мы, конечно, просто терпеть не могли школьные завтраки и всегда старались принести справки от врача, что нам нельзя завтракать в школе.
Особенно противными в школьных завтраках были котлеты. Даже вспоминать не хочется.
И вот однажды, как раз в ноябре, когда стоят такие холодные тёмные дни, никак не хочется просыпаться, идти в школу и вот совсем уже не светит есть школьный завтрак, а настроение довольно сварливое, конечно же дали котлеты…
Когда я их увидела, у меня сразу в животе как-то кисло стало. «Куда бы, – думаю я, – эту котлетину деть, чтобы никто не заметил?» Потому что учителя следили, чтобы мы всё съедали на школьных завтраках и от этого хорошо учились.
Неподалёку стоял мальчик из параллельного класса по фамилии Раппопорт. Он был отличник, но шуток не понимал. Ему скажешь: «Раппопорт-аэропорт на колёсиках приехал», а он думает, что это обидные неприличности, и бежит ябедничать. Я стала смотреть на Раппопорта и думать, как он всегда ябедничает, важничает, воображает… Конечно, на самом деле он воображал не больше других, но у меня было такое сварливое настроение, что он казался мне Главным Воображалой всего нашего района или даже всей Москвы. К тому же я разглядела, что Раппопорт не ест противные котлеты, а спокойно запивает чаем бутерброды и пирожки, принесённые из дому. Наверное, заполучил справку от врача! Это разозлило меня до полного умопомрачения, и я что было силы, словно снайпер какой-то или метатель ядра, запустила котлету в Раппопорта-аэропорта…
Но котлета не долетела. По дороге котлета слегка зацепилась за широкое плечо нашего физкультурника, изменила курс и угодила прямо в лоб одному иностранному туристу, который со своими друзьями, тоже иностранными туристами, пришёл посмотреть, как в нашей школе всё хорошо. Турист немножко удивился, встрепенулся, огляделся по сторонам и дружелюбно улыбнулся русской детворе, а котлета отскочила от его лба и аккуратно приземлилась в раскрытую сумочку учительницы по музыке, которая мирно пила какао с коржиком и увлечённо читала журнал «Музыкальная жизнь».
Самое удивительное, что никто ничего не заметил. Раппопорт слопал свои бутерброды, туристы ушли осматривать медпункт, а учительница по музыке, не отрываясь от журнала, защёлкнула сумочку и пошла по своим делам. Представляю себе, приходит она домой, или к ученикам, или, ещё лучше, идёт с женихом в кино… Смотрит какой-нибудь жалобный фильм, хочет достать носовой платочек, открывает сумочку, а там…
Ужас какой-то!
С тех пор я больше никогда не кидаюсь котлетами. Вдруг они тоже окажутся такими прыгучими и попадут совсем не туда? А может быть, таких прыгучих котлет больше не делают? Из чего же их всё-таки делали, что у них была повышенная прыгучесть?..
Когда я была маленькая, со мной в одном классе учился мальчик по прозвищу Виник. Потому что его фамилия была Винокуров. Он был чудной. С приветом. Притом с большим. С огромным приветищем. Когда мы обучались ещё в детском саду (а мы с Виником жили в соседних домах и ходили в один детский сад), на обед дали варёную курицу, и Виник помазал её зелёнкой, чтобы курице не больно было, когда её едят.
В школу Виник ходил довольно редко, и мы всегда очень радовались, когда он появлялся. Раз Виник пришёл, значит, обязательно что-нибудь отчебучит.
И вот однажды, классе в четвёртом, шёл урок английского. Нашей любимой Ларисы Николаевны не было, и её заменяла одна довольно вредная тётка. Она нас совершенно замучила, к тому же задразнила и заобзывала. Шёл не урок английского, а какое-то мученье. Но посреди этого мученья кто-то из учителей заглянул в наш класс и позвал её. Мучительница зыркнула на нас грозно, велела сделать пять упражнений, рявкнула, треснула журналом по столу, чтобы мы вели себя тихо, и ушла.
Нам тут же так весело стало, так хорошо. Мы стали разговаривать обо всём на свете.
– Хорошо бы, – сказал Димон, – завести такого какого-нибудь учёного зверька, вроде хомячка или морской свинки, и надрессировать его, чтобы он ночью, пока мама спит, выпалывал у неё из косы седые волосы. Вот как сорняки на огороде. А то она каждое утро причёсывается, видит, что у неё есть седые волосы, и очень огорчается…
– Ты лучше учись хорошо, – посоветовала отличница Смирнова. – И седых волос у мамы будет меньше…
– А у моей мамы зато во какие мускулы, – похвастался Лукьянов.
– А у моей бабушки зато тройной подбородок, – не отстала Вера и напыжилась вся, чтобы показать, но у неё не очень получилось.
– Зато мой папа, – воображалистым голосом начал Макс, – такой умный и красивый, что у него целых четыре жены. И все они очень дружат с мамой и со мной, дарят подарки и шлют открытки к праздникам…
Так мы сидели и болтали, мучительница всё не шла и не шла, в конце концов нам даже надоело болтать, и Настя сказала:
– А теперь давайте молчать!
– Точно! – обрадовался Макс. – Кто первый заговорит, тот лысая макака!
А Виник придумал:
– Лучше, кто первый войдёт!
– Кто первый войдёт или заговорит, тот – лысая зелёная макака! – решили все и стали молчать. Тишина.
И тут входит учительница и сразу, с порога, произносит любимое учительское слово:
– ТАК!!!
Мы изо всех сил старались не смеяться, но некоторые, например Ирка или Танька, они вообще дохлые, болели часто, тут же начали хихикать.
– Это что ещё такое? Что за глупый смех? – учительница почуяла неладное.
Тут Ирка и Танька просто затряслись от смеха, даже повизгивать начали, а глядя на них, принялись веселиться и остальные.
– Вы почему смеётесь? – рассвирепела учительница. – Объясните мне, что происходит! Как вы смеете?! Что во мне такого смешного?!
Уж тут-то все чуть под парты от хохота не свалились. А учительница стала такого цвета… Я даже испугалась, что её сейчас удар хватит.
И Виник, наверное, тоже испугался. Он встал и сказал спокойно и вежливо:
– Мы смеёмся, потому что вы – лысая зелёная макака. Так получилось. Вы уж не огорчайтесь. Вы – лысая зелёная макака, а так – ничего страшного.
И сел.
У учительницы голос пропал начисто. И как это только пятнадцать минут назад она на нас кричала?
Сначала она просто открывала рот – без всяких звуков, а потом схватилась за голову и побежала из класса спортивной рысью.
– Странная какая-то, – пожал плечами Виник. – Сама же просила объяснить, почему все смеются.
Винику, конечно, здорово влетело. В пятый класс он пошёл в другую школу. В шестой – ещё в одну. Седьмой класс заканчивал в санатории, восьмой – в другом городе, девятый – опять в Москве, но в лесной школе. Вернее, половину девятого, потому что в лесной школе он опять что-то отчебучил. В десятый класс его принимать никто не хотел. Что он делал дальше – я точно не знаю, но зато теперь наш Виник стал начальством и ездит на здоровенном джипе с мигалками.
Когда я училась в школе, после восьмого класса надо было сдавать экзамены. Ну, кому хочется сдавать экзамены? Никому. И поэтому, как только наступила весна и зацвела черёмуха, все в нашем классе тут же стали ломать руки, ноги, выворачивать шеи, разбивать головы, два мальчика сморчками отравились, а одна девочка даже замуж вышла, только чтобы экзамены не сдавать.
Правда, она была второгодница.
Я, конечно, тоже не хотела сдавать экзамены. Особенно по алгебре и геометрии. Мало того что я ничего не понимала в этих науках. Я ещё очень боялась учительницы. Её звали Джульетта Гамлетовна. Между собой мы называли её Котлета Омлетовна. Она была довольно сердитая. К тому же во рту у неё торчало всего два зуба. Зато железных! А на носу росла большая бородавка с тремя кудрявыми волосами.
Вот учителя по русскому я совсем не боялась. Я хорошо училась по русскому. Только я не любила, когда учитель гладит меня по голове, потому что на руках у него совсем не было пальцев.
Ну, английский – вообще ерунда. Англичанка нас никогда не мучила. У неё была аллергия на школьников. Она входила в класс и начинала чихать до упаду. Когда она падала, мы по очереди делали ей искусственное дыхание. У нас даже специальное расписание дежурств было составлено. Дежурные по искусственному дыханию.
Ну вот. Когда мы с моим одноклассником и лучшим другом Алёшей спохватились, что надо освобождаться от экзаменов, все больницы уже были заняты восьмиклассниками.
И вот однажды в нашем восьмом «А» было собрание. А Алёша, как всегда, спал. И вдруг ему приснилось что-то страшное, он закричал, замахал руками, случайно заехал в ухо Ирке Беликовой, вскочил и говорит:
– Нет!!! Не может Круглов быть командиром класса! Он в детстве котят мучил, я с ним в одном детском саду был, я знаю. И вообще! Вот вы, Котлета Омлетовна! Разве может наш советский учитель иметь во рту всего два зуба, да и то железных?!
У учительницы алгебры-геометрии даже бородавка на носу позеленела.
Я ему шепчу:
– Ты что, Алексей, свихнулся?
А он мне:
– Папа сказал, что, если всем правду говорить, в сумасшедший дом посадят, экзамены сдавать не надо!
Тем временем учительница приосанилась и говорит:
– Вот, Алексей, если ты такой храбрый и мужественный, всем правду говоришь, ты и будешь командиром класса. Сдавай хорошо экзамены, ты теперь для всех пример.
Ха-ха-ха.
И вдруг учительница меня спрашивает:
– А что это ты там всё пишешь?
Я говорю:
– Стихи. О любви. Посвящённые учителю биологии. Не верите? Вот.
И прочла стихи:
У учительницы чуть два железных зуба не вывалились.
– Это же сумасшедшая девчонка! – завопила она. – На собрании класса писать такие неприличные стихи! Про учителя биологии! Да тебя просто в сумасшедший дом упрятать надо! Ну-ка, немедленно к директору!
И повела меня к директору.
А директор у нас был очень хороший. Он был очень маленького роста, ну вот прямо как гномик. Ну, серьёзно – с кошку величиной. И чтобы наябедничать ему, как я плохо себя веду, учительнице пришлось взять его на руки.
Вот держит она директора на руках и говорит:
– Евгений Николаевич, она на собрании класса стихи про любовь пишет. Давайте отправим её в сумасшедший дом.
А директор добрым голосом говорит:
– Про любовь – это хорошо. Значит, нормальная, здоровая девочка. Не надо её в сумасшедший дом. Вы, Джульетта Гамлетовна, всегда ко мне со всякой ерундой. Давайте-ка вот я лучше вас поцелую.
Я же говорю, что директор школы у нас хороший был. Обожал целоваться. Это специально для него на лестницах, в коридорах и туалетах низко-низко (чтобы он, маленький, прочитать мог) висели таблички:
«ЦЕЛОВАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО!»
Дорогие ребята! Наверное, вы знаете, что я написала пьесу «Все мальчишки дураки». Может быть, вы смотрели такой спектакль в театре, или читали эту пьесу, или просто знаете, что есть история с таким названием.
Так вот. Пора признаваться…
Когда я была маленькая, я организовала тайное девчонское общество «Все мальчишки дураки». Даже не помню теперь, с чего всё началось. Кажется, была начата какая-то война мальчишек и девчонок. Спрашивается, почему? Ведь я всю жизнь дружила с мальчишками.
В детском саду я дружила с мальчишками, потому что девчонки были вредины и воображалы с капроновыми бантами и розовыми пупсами в руках. А я ходила лохматая, моя мама не умела плести косички с бантами, ведь до меня у неё был мой брат совершенно без косичек. Пупсов пеленать у меня не получалось, и от злости я отламывала им руки-ноги. Так что с девчонками у меня не было общих интересов.
Кроме Саши Табаковой – мы с ней вместе придумывали пытки для воспитательниц.
Вот с мальчишками я хорошо дружила в детском саду. Мы тайком проносили чёрный хлеб в спальню и сушили сухари для предстоящего побега. Все они хотели на мне жениться, и мы договорились, что я выйду замуж за всех по очереди – за близнецов Пашу и Егора Коганов, потом за другого Егора, потом за Лёшу Королёва, Гришу, Никиту и, когда уже буду старенькая, за Юру Андреева. Однажды всю эту команду женихов наказали за то, что у них на руках цветными ручками было написано «Ксюша» и нарисовано сердце, «пронзитое» стрелой. Ни за кого из них выйти замуж мне так и не удалось – Пашу и Егора их мама увезла в Америку, остальные женихи тоже куда-то подевались. Но я их до сих пор помню.
Дальше – школа.
Там вообще какое-то безобразие, девчонок тридцать штук, а приличных людей, то есть парней, – всего девять. Плюс Коля Агеев, его то и дело грозились отдать в школу для отсталых. Рот у него всегда был приоткрыт, и глаза сквозь толстые стёкла очков здорово косили. Однажды, классе в пятом, я опоздала и в пустой раздевалке долго стаскивала сапоги и ненавистные рейтузы. Поодаль возился тормознутый Коля. Вот он упаковал в мешок свои ботинки, поглядел на меня, и глаза его стали ещё косее. Тогда я тоже посмотрела на себя. Оказалось, что дома впопыхах я забыла надеть платье. На мне майка, х/б колготы расцветки типа «за наше счастливое детство спасибо, родная страна» и чёрный фартук. Я так застеснялась, что ушла домой и больше в тот день в школу не вернулась.
И на следующий день я шла туда с ужасом, что все будут надо мной смеяться, насмерть задразнят меня, ведь Агеев им всё рассказал.
Но никто ничего не узнал!
Потом Колю всё-таки перевели в школу для дураков, и я не успела поблагодарить его за благородство.
Недавно я встретила его в метро: рот у него так до конца и не закрывается и косовато-близорукие глаза устремлены во мрак тоннеля – Коля теперь машинист и водит поезда московского метро по оранжевой линии.
Спасибо тебе, Коля. Я тебя помню. Ты хороший. Счастливого пути!
Пожалуй, пора писать другую пьесу. «Не все мальчишки дураки».
Однажды Тёма и Мотя шли по улице и встретили ананас. Ананас быстро катился по дорожке. Тёма и Мотя сели на корточки и поймали его. Ананас был не большой и не маленький.
– Видно, тут проезжала машина, полная ананасов, – догадался Тёма. – И один ананас потерялся.
– Отнесём его к тебе домой, – решила Мотя.
Дома был Тёмин папа.
– Замечательный ананас! – обрадовался он. – Вот завтра к нам в гости придут Вася и его папа Андрей Владимирович, и мы все вместе его съедим. А пока положи-ка его в холодильник.
Они положили ананас в холодильник и сели играть в ЕСЛИМЫСЛИПОСЛЕ. (Отличная игра! Про неё – когда-нибудь в следующий раз.)
Вдруг послышался стук.
– Входите, входите, – сказал Тёмин папа. – У нас не заперто.
Но никто не вошёл, а стук послышался снова.
– А! – догадался Тёма. – Это, наверное, наш сосед наконец нарисовал портрет своей морской свинки и теперь вбивает гвоздик, чтобы повесить его на стену.
Застучали сильнее и чаще.
– Это, по-моему, в ванной, – сказала Мотя.
– Надо пойти посмотреть, – предложил Тёма, и втроём они вышли в коридор.
Стучали совсем близко.
– Это в холодильнике! – прошептала Мотя, и глаза у неё стали круглые.
Тёмин папа подошёл к холодильнику, прислушался и распахнул дверцу.
В холодильнике всё было в порядке. Ананас лежал на нижней полке. Больше никто не стучал.
– Странно, – сказал Тёмин папа и закрыл дверцу.
И все снова сели играть.
Тут опять застучало. Все переглянулись.
Папа вскочил, подбежал к холодильнику и распахнул дверцу.
Стук прекратился. Ананас лежал на нижней полке. Рядом с ананасом натекла лужица молока. Это на верхней полке пакет перевернулся.
Папа вытащил пакет и оглядел со всех сторон.
– Удивительно, – сказал он, промокнул молоко тряпочкой и закрыл дверцу.
И все снова сели играть в ЕСЛИМЫСЛИПОСЛЕ.
И тут опять послышался стук.
Папа хлопнул себя по лбу.
– И как я сразу не сообразил! – воскликнул он. – Это же знаменитый ансамбль «Ого!» репетирует на чердаке!
– А молоко? – спросила Мотя шёпотом.
Папа перестал смеяться и вскочил.
– Сидите в комнате, – велел он, а сам подкрался к холодильнику на цыпочках и храбро распахнул дверцу.
Пакет молока опять был перевернут.
Папа вытащил ананас и посмотрел на него очень внимательно.
А потом даже наклонился и прислушался.
– Видно, скоро гроза будет или погода меняется, – сказал он. – Что-то мне всё мерещится. У меня, наверное, голова болит. Мне кажется, что ананас фыркает.
Тёма и Мотя прибежали в коридор и стали прислушиваться, наклонившись над ананасом.
– Фыркает, – сказала Мотя.
– Ещё как фырчит, – сказал Тёма.
– Это он хочет, чтобы мы его поскорее съели, – объяснила Мотя. – Ему скучно там, в холодильнике.
– Точно! – согласился Тёма.
И папа взял в руки длинный острый нож.
Ананас положили на стол.
– Я не ананас! – закричал вдруг ананас. – Я ёжик!
И прямо тут же на столе превратился в ёжика.
– Ну и холодрыга у вас в холодильнике, – сказал он.
– Дети, хватит шалить, – сказал Тёмин папа. – Ну кто вам разрешил тащить в дом ежа, да ещё заколдованного?
– Мы думали, он ананас, – сказал Тёма. – Мы не виноваты.
– Не виноваты, не виноваты, – сказал ёжик. – Это я нарочно в ананас превратился. Бежал по улице, бежал, вдруг вижу, дети идут. Вот, думаю, превращусь-ка поскорее в ананас, а то они увидят ёжика и начнут руками хватать, в какую-нибудь старую шляпу заворачивать, ещё в живой уголок потащат. Терпеть не могу в живом уголке! Молоко пить заставляют…
– Разве ёжики не любят молоко? – удивилась Мотя.
– Мы зефир в шоколаде любим, – вздохнул он. – Ну, там, клубничный кисель ещё… Солёные огурцы…
– Этого у нас нет, – огорчилась Мотя.
А Тёма угостил ёжика мармеладом.
Ёжик мигом съел мармеладину и облизнул свой круглый нос.
– Как же ты здесь оказался? – спросил Тёмин папа. – Ведь ёжики живут в лесах.
– Да я так как-то… – застеснялся ёжик. – Это самое…
Потом он посмотрел на папу, Мотю и Тёму и сказал:
– Только никому не говорите. Я убежал из живого уголка. Не могу я в этом уголке… Там тесно и скучно. А по соседству ещё эти кролики. Выпьют вина из одуванчиков и кричат, ругаются, топают. В общем, настоящие кролики… А я так соскучился по чистой траве.
Папа, Мотя и Тёма вынесли ёжика на улицу и осторожно положили на газон. Чтобы никто не заметил и не утащил его в живой уголок.
– Пойду во Свояси, – сказал ёжик.
– А это где? – удивился Тёма.
– Свояси, – мечтательно вздохнул ёжик. – Это там, за шестью полями и тремя речками. Там живёт мой мохнатый друг Кот Барбосный – лежит на крыльце и толстеет. По утрам во Своясях бывает густой туман, и его можно есть сколько хочешь. Одни говорят, что он похож на кисель, а другие – что на шоколадный крем. На самом-то деле это ежевичный зефир. Ах, Свояси – это родина всех настоящих ёжиков. До встречи во Своясях. Пока! – шепнул ёжик и побежал по газону.
А никто и не заметил ёжика. Все шли по своим делам. Никто даже и догадаться не мог, что бежит по тротуару и мостовым ёжик, чтобы скорее попасть в лес, где чистая молодая трава.
Только милиционер Шоколадкин посмотрел на ёжика очень внимательно. На то он и милиционер, чтобы на всех внимательно смотреть. Ёжик тогда как раз дорогу перебегал. Почувствовал, что на него милиционер смотрит, и на всякий случай снова ананасом прикинулся. А лапки не успел убрать.
«Грипп у меня, что ли? – подумал милиционер Шоколадкин. – Какие-то ананасы с лапками мерещатся».
Милиционер Шоколадкин стал щупать свой лоб и так задумался, что включил зелёный свет и долго не переключал. А когда переключил, то пожарной машине пришлось остановиться. Но ничего страшного не случилось, потому что пожарные спешили не на пожар, а в Старый Парк – танцевать, пить ситро и кататься на каруселях.
Однажды в июне, в сумерках, после дождя, когда всюду тепло, и туман, и немножко грустно, в лесу, под маленькими ёлочками, где мох, завёлся гномик. Ведь уже давно известно, что гномики появляются сами по себе, от тумана, сумерек, тепла, и моха, и грусти. Об этом писали в журнале «Волшебные известия» за позапрошлый год. Там так прямо и написано, по-научному: ТУМАН + СУМЕРКИ + ТЕПЛО + ГРУСТНО = ГНОМИК. Только не надо пытаться завести гномика у себя дома. Вот один мой знакомый, Андрей Владимирович, как-то попробовал. Набрал моха в лукошко, большую банку тумана насобирал, в сумерках сел в тёплой комнате и стал грустить. Думаете, у него получился гномик? Ха-ха! Получились грибы. Самые обыкновенные разноцветные сыроежки. Но когда он вымыл их и совсем уж было собрался сварить, сыроежки засмеялись и убежали.
Так вот, однажды в июне, в сумерках, после дождя, когда всюду тепло, и туман, и немножко грустно, в лесу, под маленькими ёлочками, где мох, завёлся гномик. «Подожду, вдруг ещё кто-нибудь заведётся», – решил гномик и сел на пенёк. Но никто не появлялся. «Значит, я завёлся один, – сообразил он. – Вперёд! К делу!» Он выбрался на дорогу. Дорога была коричневая. На ней были лужи, и в них отражалось светлое вечернее небо. В лесу становилось всё тише. Птицы засыпа́ли. От травы и дороги поднимался туман. «До чего же хорошо жить на свете!» – подумал гномик. На берегу большой лужи он увидел красный игрушечный автомобиль, вскочил в кабину и помчался, освещая дорогу маленьким фонарём, сделанным из старой лампочки от ёлочной гирлянды.
Но гномики заводятся не просто от грусти, тепла, тумана и сумерек. Они появляются тогда, когда кто-то очень захочет, чтобы они появились. Когда они кому-нибудь очень нужны.
А гномик был очень нужен! Дело в том, что недалеко от леса, на берегу реки, в старом доме с колоннами жили ужасно примерные дети. Это был такой санаторий для ужасно примерных детей. Дети были совсем примерные – они никогда не жгли костров, не приносили домой маленьких собачат и котят, не лазали по деревьям, не ходили гулять на крыши, не путешествовали по лужам и не пачкали одежду, не разбивали коленки, не верили в гномиков. Они целыми днями ходили парами друг за другом, хором пели песню «ВМЕСТЕ ВЕСЕЛО ШАГАТЬ» и ябедничали друг на друга. Дети были до того примерные, что сам знаменитый доктор Пяткин не знал, как их вылечить. Потому что от непослушности лекарства уже были, а от послушности – нет. И доктор Пяткин совсем загрустил и даже подумал: «Вот бы чудо какое-нибудь случилось. Волшебство!» И от этого его большого хотения завёлся гномик.
Гномик на красном автомобиле приехал в санаторий утром. Дети сидели на скамейке, сложив руки на коленях, и шёпотом рассказывали друг другу таблицу умножения.
Гномик поскорее превратился в маленького пушистого котёнка и сел перед скамейкой, жалобно мяукая.
– Смотрите, котёнок! – сказала девочка с бантиками.
– Заразный, наверное, – сказала другая девочка.
– От котят лишаи, – сказал рыжий мальчишка.
– И глисты! – прибавил мальчик в очках.
– Надо позвать воспитательницу! – решил большой мальчик.
– Пусть посадит его в мусорное ведро! – сказала девочка с хвостиками.
Гном испугался мусорного ведра и поскорее превратился в мяч и весело запрыгал по дорожке.
– Смотрите, сейчас он попадёт в окно и разобьёт стекло! – сказал мальчик в очках.
– Позовите воспитательницу, пусть запрёт его в кладовке.
Гномику не хотелось в кладовку. Он превратился в художника с красками и сказал:
– Давайте я нарисую вас всех прямо тут, на асфальте.
Тогда дети построились парами и пошли к воспитательнице и сказали ей хором:
– А чего там дядька какой-то сейчас асфальт своими красками вымажет?
– Где дядька? Какой дядька? – воспитательница Алла Потаповна вышла на улицу.
А гномик уже превратился в невидимку.
– Да ведь тут никого нет, – сказала Алла Потаповна.
А сама подумала: «Так, вот они уже начинают что-то выдумывать. Обязательно расскажу об этом доктору Пяткину. Может быть, дети выздоравливают?»
И ушла.
А гномик превратился в самого себя, в гномика на красном автомобильчике, и сказал:
– Знаете, ребята, скажу вам честно, я – гномик.
– Гномиков не бывает, – хором сказали примерные дети.
И тогда гномик совсем обиделся. Ещё бы не обидеться – ты спешишь на помощь в красном автомобиле, смотришь, слышишь, разговариваешь и превращаешься изо всех сил, а тебе говорят, что тебя не бывает.
«Ну хорошо же!» – подумал гномик и превратился в дождь. Дождь намочил детей, и они превратились в маленьких лягушат.
– Дети, идите есть клубнику с молоком! – позвала воспитательница Алла Потаповна и вышла на крыльцо.
Но никаких детей не было.
– Куда же они подевались? – удивилась Алла Потаповна. – И откуда вдруг столько лягушат?
– Это мы! Это мы! – закричали лягушата и стали подпрыгивать, чтобы Алла Потаповна их получше разглядела.
– Что за шутки? – строго спросила Алла Потаповна и прибавила жалобно: – Дети, перестаньте безобразничать.
Она наклонилась и увидела, что у одного лягушонка веснушки, у другого – очки, а третий – с бантиками.
Она схватилась за голову:
– Кто вам разрешил превращаться в лягушат?! Нет, это не санаторий для примерных детей. Это просто зоопарк для безобразников! Сию минуту превращайтесь обратно!
– Мы не можем! – завопили дети. – Нас заколдовали!
– Не выдумывайте! – рассердилась Алла Потаповна. – Превращайтесь обратно! Считаю до трёх! Раз! Два! Два с половиной! Два и три четверти! Три!!!
Но никто не превратился.
Алла Потаповна всплеснула руками и побежала звонить доктору Пяткину. А лягушата прыгали парами и хором пели песню «В траве сидел кузнечик».
«Так вам и надо!» – сердито подумал гномик. Он превратился в еловую шишку и смотрел на лягушат с высокой-высокой ёлки.
Приехал доктор Пяткин.
– Здравствуйте! – хором закричали лягушата.
Доктор надел очки, наклонился поближе к лягушатам, снял очки и упал в обморок.
Но тут же вскочил на ноги и сказал:
– Случай очень сложный! Необходимо посоветоваться с заграничными докторами и знатоками лягушек. Я немедленно увожу лягушат в Америку. Алла Потаповна, вызывайте вертолёт!
– Не хотим в Америку! – захныкали лягушата. А один, самый большой и толстый, стал плакать и звать маму.
«Ну ладно. Так уж и быть», – подумал гномик. И как был еловой шишкой, так и свалился с ёлки.
Шишка упала на лягушат, и они опять превратились в детей. Дети стояли и чихали, чихали, чихали. Из их носов вылетали очень красивые разноцветные бабочки.
Когда бабочки кончились, доктор вытер лысину платком и спросил:
– А бабочки-то как у вас в носах очутились?
– Это всё он, он, – закричали дети. – Такой меховой, маленький, с бородой и в красной шапочке. То в мяч превратится, то в котёнка. На красном автомобиле приехал. Гномик, в общем!
– Но ведь гномиков не бывает! – сказал доктор Пяткин.
– Ещё как бывают! – закричали дети. – Да вот он, вот он!
На дороге сидел маленький и толстый щенок с висячими ушками.
– Какой же это гномик? – удивился доктор. – Это щенок.
– Он только притворяется щенком. А сам сейчас ка-ак превратит нас опять…
Доктор Пяткин взял щенка под пузико и внимательно рассмотрел. Щенок тявкнул и лизнул доктора в щёку.
– Наверное, он есть хочет, – догадался толстый мальчик.
– Надо было его сразу накормить, когда он в котёнка превратился, – сказала девочка с бантиками.
– Давайте же скорее его кормить! – крикнул мальчик в веснушках. – Я ему свой суп отдам.
– А я – компот!
– А я положу его спать к себе на подушку!
Дети схватили щенка и потащили в дом.
«Удивительно! – подумал доктор Пяткин. – Без всякого лечения за несколько дней примерные дети стали самыми настоящими выдумщиками!»
И правда, с тех пор дети перестали ябедничать, полюбили котят и щенков и верят в гномов.
А гномик уехал на красном автомобильчике обратно в лес, спрятался в тёплый мох и спит, пока не придёт время снова появляться, если кому-нибудь понадобится.
А щенок был настоящий щенок, а не гном. Щенок давно вырос и стал здоровенным барбосом.
Некоторых мальчиков и девочек называют копушами. Это потому, что они всё очень медленно делают – одеваются, собираются и особенно едят. Весь детский сад уже спит дневным сном, а копуша сидит за столом один-одинёшенек, на суп смотрит. Грустная, грустная картина…
У меня тоже была знакомая девочка, которая медленно и плохо ела. Она почти совсем не глотала, а только складывала всё за щёки. Поэтому щёки у неё были большие, толстые, а сама она была такая маленькая и худенькая, что её не выпускали из дома в ветреную погоду.
Когда девочка садилась за стол, на кухне начинался настоящий концерт. Мама била в барабан, папа фокусы показывал, бабушка стояла на голове, дедушка подкидывал разноцветные шарики. Но девочка всё равно очень плохо ела. Мама и папа даже послали письмо знаменитому доктору Пяткину: «Помогите, доктор!» Но ответа что-то не было.
И вот однажды девочка так долго завтракала, что опоздала на урок и пошла в школу совсем одна. А школа была в соседнем дворе. Девочка вошла в подворотню, и тут ей навстречу попался огромный полосатый кот. Таких здоровенных котов девочка ещё никогда в жизни не видела.
– Ой, – сказала она.
– Ну и ну, – сказал кот. – Первый раз вижу такую маленькую, тощую девочку. Вы, девочка, наверное, кашу не любите?
– Ах, котик, – вздохнула девочка. – Я вообще ничего не люблю. Даже жареную картошку. Даже кукурузу! Когда я вижу тарелку с супом, мне сразу становится грустно.
– А суп с котом вы никогда не пробовали? – спросил кот.
– А это из чего? – удивилась девочка.
– Идите в школу, – усмехнулся кот. – А на обед сегодня у вас непременно будет суп с котом.
И он ушёл по своим кошачьим делам.
Девочка еле дождалась, когда кончатся уроки. Она быстро прибежала домой, вымыла руки и уселась за стол. Но бабушка поставила перед ней тарелку самого обыкновенного супа. Девочка потыкала в тарелку ложкой – никакого кота там не было. Бабушка ушла, и девочка осталась одна. Ей стало грустно.
И тут откуда ни возьмись появился тот самый кот – толстый и полосатый. В лапах он держал мисочку.
– Ну-ка, что у вас сегодня на обед? – спросил он, налил из девочкиной тарелки себе в миску и стал есть.
Да так вкусно мурлыкал, что девочке тоже захотелось поесть супа. Вдвоём-то веселее! Ела, ела и не заметила, как всё съела.
– Как вам суп с котом? – спросил кот.
– С котом всё что угодно съесть можно! – радовалась девочка.
Но тут в кухню пришла бабушка.
– Караул! Коты! – закричала она, хотя кот был один. – В кухне незнакомые коты! Кыш! Брысь! – она схватила веник…
Но кот уже исчез, как будто его и не было.
– А ты, оказывается, всё съела? – просияла бабушка. – Вот молодец! Только зачем ты напустила полный дом незнакомых котов? Ведь по радио передавали, что от незнакомых котов могут завестись кусачие насекомые – муравьи и комары. Да, да, так говорят по радио.
И она включила радио. А по радио передавали вот что:
– Внимание! Внимание! Говорит доктор Пяткин. Мне всё время пишут письма всякие папы и мамы: «Помогите, доктор! Наши дети не хотят есть. Что делать?» Отвечаю. Да не кормите вы их! Выпустите на волю. Дайте им санки, лыжи, самокаты. Или ничего не давайте. Пусть просто так бегают, пока не устанут. Потом приведите их домой и сами увидите, что будет. Пока. Доктор Пяткин.
На следующий день бабушка так и сделала. И девочка долго бегала во дворе, прыгала и кричала. Это было ужасно здорово!
Потом она устала и пришла домой. А дома папа как раз собрался съесть яичницу с помидорами. И тут девочка подскочила к нему и сказала:
– Дай!
И съела. Сама. Без кота. С тех пор девочка ест всё. У неё даже уши потолстели. Такая она стала толстая и красивая.
Поэтому не грустите, копуши. Попробуйте сделать, как доктор Пяткин советует. Вдруг поможет, а?
А я пойду съем вкусность какую-нибудь. Молочную кашу с пенками.
Однажды осенью, когда повсюду пахнет яблоками и сухими листьями, я сидела дома и смотрела в окно на свой сад. Было так тихо, что слышалось даже, как мой кот сопит во сне. «Вот соня!» – подумала я и немножко подёргала его за усы. А он только мрррркнул во сне и даже ухом не повёл. «Ну сколько можно спать?! – подумала я. – Ведь целыми днями только и делает, что спит, спит, спит…» Я потыкала его пальцем в меховой живот. А он только свернулся калачиком поуютнее и таинственно улыбался во сне своей усатой улыбкой. «Почему кошки и коты так любят спать? – подумала я. – Ну что в спанье такого интересного?» И тут я догадалась!!! Кошки любят спать, потому что им снятся ужасно интересные, волшебные, невиданные сны!
Мне тут же страшно захотелось посмотреть кошачьи сны. Я даже специальное устройство для подглядывания придумала. Сначала надо сделать какой-нибудь ловитель. Ну, улавливатель такой. Ведь когда кошки спят, от их щёк и усов идёт особенный волшебный сонный воздух. Вот из этого воздуха и состоят кошачьи сны. Поэтому сначала надо раздобыть какой-нибудь ловитель волшебного сонного воздуха. Локатор. И присобачить его… То есть нет! Прикошачить. Сны-то кошачьи. И прикошачить локатор к телевизору. Правда, телевизор у меня немного сломанный – всё время показывает одно и то же чёрно-белое кино с грустным концом. Ну ничего, и такой пригодится. А локатор мне даст лётчик, мой сосед. Он у меня весной одалживал луковицы и банку гвоздей. Вот пусть теперь локатор притащит.
И лётчик принёс мне отличный, совсем небольшой локатор. Я прикошачила локатор к телевизору, положила кота на подушку, чтобы ему ещё лучше спалось, и стала в телевизор смотреть.
Сначала я увидела море. По морю плыли коты. Они были белые. Коты плыли на матрасе. Но не на надувном! Ведь надувной матрас может от кошачьих когтей продырявиться. Коты плыли на толстом полосатом матрасе от кровати. Рыбы, дельфины, киты и разноцветные медузы выныривали из воды и кричали:
– Привет, коты! Наконец-то вы к нам выбрались в гости!
На берегу коты разлеглись на песочке. Загорают, морской воздух нюхают, глаза жмурят и усами шевелят. Вдруг один кот как закричит:
– Чирик-чирик! Ква-ква! Му-му! Ваф! Ваф!
Тогда самый главный кот потрогал его носом и сказал:
– Ну вот. Перегрелся. Всякие кваки некошачьи чирикает. Надо нам, пожалуй, в траву перебраться и там загорать, чтобы не так жарко было.
Коты забрались в траву. Бабочки и птицы летали над ними. А солнце сквозь траву светило полосками. И коты скоро-скоро, прямо вот у меня на глазах стали из белых превращаться в рыже-полосатых. Это они так полосато в траве загорели.
– Так вот откуда взялись рыже-полосатые коты! – я прямо подскочила. – Рыже-полосатые – это бывшие белые, которые загорали в траве!
Наверное, я слишком громко подскочила, потому что мой кот тут же проснулся, чихнул, перевернулся, зевнул… И опять заснул.
И я увидела в телевизоре поэта Александра Сергеевича Пушкина. Он сидел у себя дома в деревне, пил чай с яблочным пирогом и писал стихи. Няня Арина Родионовна в уголке дремала под жужжанье своего веретена. За окном была метель, ночь, холод. В общем, всё, как в стихотворении «Зимний вечер»: «Буря мглою небо кроет…». А на коленях у Пушкина кот спит. Точно такой же, как мой. Наверное, прадедушка, или прабабушка, или даже вообще прапрапрапрапрабабушка моего кота. Теперь понятно, почему мой кот всегда такой важный! Ведь его предки спали на коленях у самого Пушкина! Я стала изо всех сил смотреть в телевизор и прислушиваться – вдруг Пушкин скажет что-нибудь или сказку прочитает.
Но мой кот несколько раз дёрнул ухом, и в телевизоре вместо Пушкина показалась обыкновенная жареная курица. Мне даже обидно стало. И я догадалась, что невоспитанно это – чужие сны подглядывать.
Мама отпустила Тёму гулять и сказала:
– Только дай мне честное слово, что не будешь трогать руками всяких котят и собачат. Они, конечно, очень милые, но у них могут быть лишаи, блошки и разные вредные насекомые. И пожалуйста, не разговаривай с незнакомыми взрослыми.
– Честное слово! – пообещал Тёма и побежал в Старый Парк.
В это время маленький щенок по имени Чем-Чем тоже собирался гулять и даже скрёб дверь своими мохнатыми лапками, а его собачья мама говорила ему на прощание:
– Но ни в коем случае не подходи к мальчикам и девочкам. Хоть они и хорошие, но ведь от них можно заразиться свинкой, ветрянкой и даже насморком! И главное, не бегай за чужими взрослыми!
– Не буду, не буду, мамочка, – и Чем-Чем так быстро побежал в Старый Парк, что его рыжие ушки отлетали назад.
И в Старом Парке Тёма, конечно, тут же встретил Чем-Чема, а Чем-Чем – Тёму. Они остановились и стали смотреть друг на друга.
«Чудесный щенок, – подумал Тёма. – Даже не верится, что у него лишаи и блошки. Так и хочется погладить! Но я дал честное слово…»
«Славный мальчик! – думал Чем-Чем. – Наверняка умеет приятно пощекотать щенячье пузо. Вот бы ткнуться носом в его коленку. А потом подпрыгнуть и лизнуть в щёку. Но ветрянка, свинка и насморк! Я маме обещал…»
Так и не познакомились.
А в это время пришёл чужой дядька с большим сачком на плече.
– Эй, мальчик, как тебя зовут? – спросил он.
Тёма вспомнил, что мама не велела ему разговаривать с незнакомыми взрослыми, и ответил:
– Никак!
А Чем-Чем стал прыгать, рычать и лаять на дядькины ботинки.
– Уф, – сказал дядька и вытер лоб. – Ничего себе! Ну и Город! С одной стороны, невоспитанные мальчики, с другой – кусачие щенки.
Тут мимо проходил Вася и его папа Андрей Владимирович. Андрей Владимирович больше всего на свете любил объяснять дорогу, если кто заблудился в Городе. Он лучше всех знал всё про Город, потому что он жил в этом Городе всю жизнь – тридцать лет и два года. Вася и Андрей Владимирович выходили из дому спозаранку и ждали, не попадётся ли им кто-нибудь заблудившийся.
– Вы, наверное, нездешний? – спросил Андрей Владимирович у дядьки с сачком. – Заблудились, конечно? А может быть, хотите осмотреть наши достопримечательности? Например, картину, которую знаменитая художница Женя Чижик нарисовала прямо на стене? Или нашу Речку, по которой иногда проходят маленькие, но настоящие пароходы? А может быть, вы хотите увидеть Дерево, которому скоро исполнится почти двести пятьдесят лет?
– Нет, нет, нет, – замахал руками дядька. – Мне нужно найти маленький кривой переулок, где стоит позабытый, заброшенный старый автомобиль.
– Да у нас сколько угодно кривых переулков! – обрадовался Андрей Владимирович.
– Ведь наш Город ужасно старинный! – прибавил Вася. – И кругом поблизости такие красивые дома, каких теперь не строят.
– Зато на краю Города дома совсем новые, бело-синие, в сорок этажей, – сказал Андрей Владимирович.
– А ещё у нас есть Фабрика Разноцветных Леденцов!
– И дом, где под самой крышей стоит каменный рыцарь.
– Потому что наш Город – это Чудесный Город, Где Столько Всего Интересного и Замечательного.
– Мне очень, очень нужно в самый маленький переулок со старым автомобилем, усыпанным прошлогодними листьями, – сказал дядька.
– Вперёд! – воскликнул Андрей Владимирович. – Мы вас проводим!
И они ушли. А Тёма пошёл пить газированную воду.
А Чем-Чем побежал по саду носиться просто так. И вот в самом дальнем углу сада, там, где свалены старые скамейки и разбитые фонари, Чем-Чем увидел, что в дырявом тазу сидит кто-то, похожий на маленькую серую варежку. Это был котёнок.
Чем-Чем понюхал его. Пахло чем-то грустным и несчастным.
– Ты кто? – спросил Чем-Чем. – Как тебя зовут?
– Не знаю, – вздохнул котёнок. – Меня никак не зовут.
– А как же тебя называют твои хозяева? – удивился Чем-Чем.
– У меня нет хозяев, – тихо сказал котёнок.
– А кто же кормит тебя вкусностями? – не понял Чем-Чем. – Кто щекочет за ушком? Кто вытирает лапы после гулянья?
Тут котёнок заплакал.
– Что же ты плачешь? – испугался Чем-Чем.
– Я плачу, потому что мне не мявно! – сказал котёнок сквозь слёзы.
– Как это – не мявно? – не понял Чем-Чем.
– Ну вот когда щекочут, кормят, гладят – это мявно. А мне совсем, нисколечки не мявно. Не мявно мне!!!
И заревел во весь голос.
«Вот так-так, ну и ну, ай-яй-яй», – задумался Чем-Чем.
И растерянно почесал левой лапкой своё правое ушко. Но тут же воскликнул:
– Знаю! – и даже подпрыгнул от радости. – Это всё потому, что ты не там, где надо, уселся. Тут тебя совсем не видно, и никто не знает, что ты тут сидишь. Так тебя никто не найдёт. Ты лучше сядь на главной улице посреди дороги. И тогда тебя тут же кто-нибудь возьмёт к себе жить насовсем!
– Правда? – спросил котёнок и перестал плакать.
– А то! – сказал Чем-Чем. – Вот есть у меня друг по имени Вафик. Его на трамвайной остановке подобрали. Он там бумажки от конфет ел. А теперь его шампунем моют! Он телевизор сколько хочешь смотрит! Так что беги скорее на главную улицу и сиди там до победы.
И котёнок тут же помчался. Только розовые подушечки на всех четырёх лапах засверкали.
А Чем-Чем домой побежал.
А Тёма пил газированную воду. Сначала он выпил стакан зелёной и шипучей воды «Дюймовочка». Потом сразу два стакана очень вкусной воды «Лесной арбуз». Потом ещё полстакана голубой воды «Спелые одуванчики». Потом ещё три совсем ма-аленьких стаканчика воды «Синий ветер». Тут ему стало как-то щекотно, легко и весело, как будто он воздушный шарик. В животе у Тёмы кто-то сказал «у-у-у-у». «Так ведь и улететь можно», – подумал Тёма и нечаянно взлетел.
Лететь было очень здорово. Почти как плавать, но ещё лучше. Тёма поднялся над деревьями Старого Парка. «Полечу к бабушке, – решил он, – очень я по ней соскучился».
В Городе всё было в порядке. Ехали трамваи, стояли милиционеры, прохожие шли и смотрели под ноги. И никто не видел, что мальчик летит.
Тёма взлетел совсем высоко. Под крышей высокого дома стоял рыцарь. Для красоты стоял. Он был каменный. Он опирался на меч и смотрел на Город. «Здравствуй, рыцарь», – сказал Тёма. И рыцарь улыбнулся ему. Тёма полетел дальше, а рыцарь остался стоять и украшать Город.
В это время в гости к Тёминой маме пришла тётя Вера. Мама и тётя Вера пили на балконе чай с печеньем и вспоминали, как вместе учились в одном классе. А Тёмин папа ничего не вспоминал, просто ел печенье. Потому что он вообще в другой школе учился.
Вдруг тётя Вера сощурилась на небо и сказала:
– Посмотрите, вон над домом с рыцарем какой-то летающий объект. А ты, Наташенька, всё не веришь в инопланетян.
– Ну-ка, ну-ка, – сказал папа и взял в руки подзорную трубу. – Это не объект, – сказал папа. – Это наш Тёма.
– Караул! – прошептала тётя Вера.
И все втроём побежали на улицу.
А Тёма стал плавно снижаться. «Эх, мало газировки выпил, – пожалел он. – Не хватило до бабушки долететь!»
Опустился на сук старого дерева. Сук был такой могучий, что Тёма уселся на нём, как на скамейке. Очень удобно и хорошо.
Тёма посмотрел вниз. Внизу, под старым деревом, собралась толпа. Все кричали и махали руками. «Что это с ними?» – не понял Тёма и посмотрел наверх. Двумя ветками выше сидел огромный кот. И отчаянно мяукал. Увидев Тёму, кот стал бегать по ветке туда-сюда и мяукать сердитым голосом.
Толпа всё увеличивалась. Подходили новые прохожие. Прохожие останавливались и задирали головы. Некоторые говорили, будто кот испугался мальчика и залез на дерево, другие – что, наоборот, мальчик испугался кота, полез на дерево, а кот за ним, и вот сейчас кот его поймает. Все хотели снять кота и мальчика с дерева, но не знали как. Позвонили пожарным, а они всё не ехали. Один человек, у которого был грушевый сад, посоветовал трясти дерево, как грушу, и тогда кот и мальчик, словно груши, упадут на землю. Но другая тётенька, у которой был кот, и другой дяденька, у которого был мальчик, говорили, что трясти не надо, потому что кот и мальчик – это совсем не яблоки и не груши и незачем им падать на землю.
Пожарные всё не ехали. Толпа становилась всё больше.
И тут мимо проходили Вася и его папа Андрей Владимирович. В руках у Андрея Владимировича был аквариум с рыбками. Вася посмотрел на толпу, потом на дерево и сказал:
– Папочка, слазай, пожалуйста, на дерево, достань оттуда кота и Тёму.
– Разве папы лазают по деревьям с аквариумами в руках? – удивился Андрей Владимирович.
Но потом он аккуратно поставил аквариум в сторонку, подошёл к дереву, подпрыгнул, уцепился за самую ближнюю ветку, подтянулся, сказал «эх» и влез на дерево.
Андрей Владимирович слезал с дерева и держал на руках Тёму. А Тёма держал на руках кота. Кот пихался лапами и сердито мяукал.
Тут как раз подоспели пожарные. Они стали пожимать Андрею Владимировичу руки. И наградили значком «Храбрый Пожарный».
А одна кудрявая старушка плакала и целовала Андрея Владимировича. Это была хозяйка сердитого кота.
– Дорогой Андрей Владимирович! – сказала тётя Вера. – Пойдёмте к нам пить чай с пряниками, финиками, вареньем, печеньем и удовольствием.
– Спасибо, не могу, – ответил Андрей Владимирович. – Нам надо отнести аквариум с рыбками знакомому капитану на корабль. Он выпустит рыбок в Средиземное море. У них там родина. Я в следующий раз с вами чаю попью. А вашего мальчика надо показать врачу. А то вдруг он ещё куда-нибудь улетит…
Папа подхватил Тёму на руки и понёс к знаменитому доктору Пяткину.
А ничей котёнок прибежал на главную улицу и сел посередине. Все шли мимо, и он всё время видел разные ноги. Ботинки, кроссовки, кеды, башмаки, босоножки, сандалии и туфельки, а ещё тапочки, шлёпанцы, бутсы и боты. Котёнок нахохлился и стал ждать.
Мимо прошла девушка с цветами и подумала: «Котёнок».
Потом прошёл человек без цветов и тоже подумал: «Котёнок».
Вот прошёл дядька с колбасой в руках, не заметил котёнка и наступил ему на хвост.
– МЯУ!!! – воскликнул котёнок и даже подскочил.
И тут мимо проходил милиционер Шоколадкин. Он наклонился и взял котёнка на руки.
«Ура!» – подумал котёнок и потёрся усатой мордочкой о значок «Милиционер-отличник» на груди Шоколадкина.
А Шоколадкин отнёс котёнка поближе к домам и посадил на землю. Потому что, когда котята посреди дороги сидят, – это непорядок.
И тут появился тот самый человек с большим сачком. Он накрыл котёнка сачком и так понёс его в сачке. «Куда меня несут?» – подумал котёнок и стал барахтаться и пищать. Но никто не услышал.
Тётя Вера, мама и папа с Тёмой на руках пришли к доктору Пяткину. А он был занят. Он лечил мальчика. Этот мальчик всё время ел снег. А теперь было лето, снег давно растаял, и мальчик съел весь снег в холодильнике.
Мама, тётя Вера, папа и Тёма уселись на креслах. Там сидела ещё одна маленькая девочка с чёлкой. Рядом с ней была её бабушка. Она всё время гладила девочку по голове и вздыхала.
Девочка спросила Тёму:
– Ты кто? У тебя что болит?
Тёма ответил:
– Я Тёма. У меня ничего не болит. Просто я случайно взлетел.
Тогда девочка сказала:
– А я – Мотя. Я часы проглотила.
– Часы? – удивился Тёма.
– Да, вот послушай. У меня в животе.
Тёма наклонился.
– Тикают? – спросила Мотя.
– Нет, – сказал Тёма.
– Правильно, – сказала Мотя. – Это же «Электроника». Чего им тикать, они на батарейке.
Бабушка вздохнула и погладила Мотю по голове.
Тут дверь открылась, вошёл мальчик – поедатель снега, его мама и сам доктор Пяткин.
– Поезжайте в зоопарк, – говорил доктор. – Там по моей записке вам выдадут снег. У них там круглый год полно снега для моржей и белых медведей. Дайте снега вашему мальчику. Пусть досыта наестся! Чтобы ему больше не хотелось.
– Ах, доктор, спасибо вам огромное, – сказала мама поедателя снега, и они ушли.
Доктор посмотрел на Мотю и сказал:
– Неужели это та самая Мотя, которая проглотила часы?
– Да, – сказала Мотя очень тихим голосом.
– Так-так-так, – проговорил доктор. – И что? Тикают?
– Нет, – жалобно сказала Мотя.
– Как?! – испугался доктор. – Значит, ты проглотила часы «Электроника»?
– Да, – пискнула Мотя.
Доктор схватился за сердце.
Мотина бабушка заплакала:
– Что же делать, доктор! Разве за ней уследишь? Мы с дедушкой уже с ног сбились. А папа и мама убежали от этой девчонки в Африку.
– Не плачьте, бабушка, – успокоил доктор. – Мы сделаем вашей девочке особую операцию…
– Не хочу операцию! – завопила Мотя. – Нету у меня в животе никаких часов!
– Как нету? – удивился доктор.
– Понимаете, – сказала Мотя. – Я решила наврать, что проглотила часы. Тогда все будут меня жалеть и лечить. А когда жалеют, можно всё, что хочешь, выпросить.
– И что же ты хочешь выпросить? – серьёзно спросил доктор.
– Котёнка, – жалобно сказала Мотя.
– Уважаемая бабушка, – строго сказал доктор. – Что же вы не разрешаете человеку завести котёнка? Я выпишу вашей девочке специальный рецепт. А то вдруг она что-нибудь проглотит по-настоящему.
И написал на листке:
ДЕВОЧКЕ МОТЕ НЕОБХОДИМО ИМЕТЬ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ ЖИВОГО КОТЁНКА.
– Ага, бабушка-бабушка! – обрадовалась Мотя, и они ушли.
А про Тёму доктор сказал:
– У вас отличный мальчик. Вы только не давайте ему пить много газировки. Потому что он выдумщик. А наукой уже доказано, что когда выдумщик выпьет много газировки, то непременно взлетит. Так что поменьше газировки. Ну, не больше пяти стаканов за один раз. Будьте здоровы. До свидания.
И папа, мама, тётя Вера и Тёма пошли домой.
Мотя с бабушкой тоже пошли домой. Идут по улице. А впереди дядька с сачком на плече. Мотя видит – в сачке кто-то барахтается. Котёнок!
Мотя подскочила и цап дядьку за рукав:
– Гражданин! Вы куда котёнка тащите?
Дядька остановился и поправил сачок на плече.
– Уважаемая девочка. Как известно, кошки, или, выражаясь научно, мяуки, бывают домашние. Домашние мяуки сидят на окошках и мурлычут. Но встречаются ещё и дикие, ничьи или же вовсе общественные мяуки. Эти бегают без присмотра и безобразничают на крышах. Поэтому международное общество кошколюбов решило создать в вашем городе, в переулке, где стоит старый автомобиль, АКАДЕМИЮ ОБЩЕСТВЕННЫХ МЯУК. Там бездомные кошки будут приручаться и учиться петь уютные песни или прогонять мышей.
– Вот здорово придумали! – обрадовалась Мотя. – Только вы ещё много мяук поймаете, а этого котёнка отдайте лучше мне. Я буду его растить и воспитывать.
Дядька вытащил котёнка из сачка и отдал Моте.
– Милый, милый котёнок! – сказала Мотя. – Пойдём скорее ко мне домой, я вымою твои пыльные лапки.
«Ура! – подумал котёнок. – Или не ура?» – тут же испугался и на всякий случай покрепче зацепился за Мотину майку. Сердце котёнка застучало часто-часто.
– Котёнок, не бойся, – сказала Мотя и прижала его к себе. – Пойдём, я напою тебя тёплым молоком.
«Мявная девочка», – решил котёнок и мурлыкнул.
А бабушка ничего не сказала. И дедушка ничего. Что поделаешь, если сам доктор Пяткин прописал девочке котёнка.
И стали они жить вчетвером.
Котёнок всё время так много ел, что живот у него стал круглый, как мячик. Ещё котёнок всё время везде ползал и шевелил усами – принюхивался. Это потому, что он знакомился со своим новым жильём. А однажды котёнок куда-то подевался. Мотя искала по всей квартире, даже в шкаф заглянула. А потом смотрит – котёнок под батареей спит. Ему там тепло и мявно.
И тогда Мотя сочинила стихотворение:
Вот ведь какая мявная приключилась однажды история!
У эрделихи Дуни было много внуков – маленьких эрделят.
А один внук был даже спаниель-кокерёнок. Рыжий такой. Звали его Чем-Чем. У этого Чем-Чема был двоюродный прадедушка Кот Барбосный. Он так давно жил на свете, что никто уже не помнил, кто же он всё-таки на самом деле – кот или барбос. С виду он был довольно кошачий. Только очень большой и с висячими ушами. И с бородой, как у барбоса. К тому же он никогда не мяукал, а только тихо урчал или чихал. Он и сам уже забыл, кот он или барбос. Все привыкли, что он просто такой вот специальный, совершенно Барбосный Кот.
Целыми днями Кот Барбосный лежал на крыльце, пил чай и слушал радио. Он очень любил слушать радио. Но ему было плохо слышно. Во-первых, потому что он был уже старый. А во-вторых… Нет, надо всё по порядку.
Однажды к ступенькам крыльца подошёл лесник Алексей Юрьевич в форме с золотыми пуговицами. Он присел на корточки, достал из сумки большую тетрадь и спросил:
– Скажите, пожалуйста, кто вы всё-таки на самом деле – кот или барбос? Я переписываю население окрестностей, и мне надо вас как-то записать.
Кот Барбосный, конечно, ничего не расслышал. Он решил, что Алексей Юрьевич хочет записать его воспоминания о молодости. И он сказал:
– Однажды, лет сто или двести назад, позапрошлой осенью, из-под сарая…
– Нет, нет, нет, – построже сказал Алексей Юрьевич. – Вы мне лучше скажите, барбос вы или кот? Некрасиво в наше время не быть ни котом, ни барбосом и при этом быть и барбосом, и котом.
В это время ухо Кота Барбосного приподнялось, и оттуда выглянул лягушонок.
– Послушайте! – сердито сказал он. – Что вы кричите? У нас одна бабочка даже обратно в гусеницу превратилась!
И скорее спрятался обратно. Алексей Юрьевич так удивился, что даже замолчал. А потом сказал:
– Безобразие! Зачем вы напустили полные уши лягушат? А ещё дедушка… Стыдно!
И ушёл.
А Кот Барбосный так и остался лежать на крыльце, урчать, чихать и слушать радио, которое ему не было слышно, и вспоминать детство, когда он был котёнком или, может быть, щенком.
И тут прибегает двоюродный правнук рыжий Чем-Чем и говорит:
– Дедушка, мне надо тебе что-то ужасно важное сказать. Я очень люблю одну маленькую кошачью девочку. Я её так люблю, что сегодня укусил её за хвост, а она залезла на дерево и не может слезть обратно.
Кот Барбосный сказал:
– Дорогой рыжик, ты опять забыл, что я ничего не слышу, потому что в моих просторных, мохнатых и тёплых ушах прячутся от холода бабочки и маленькие лягушата. Все они там шуршат и квакают. Но выгнать их я не могу – ведь на ветру они замёрзнут.
Чем-Чем задумался. Ему очень хотелось рассказать прадедушке о кошачьей девочке. Чем-Чем думал, думал и придумал.
– Дедушка! – сказал он. – Ты не должен слушать ушами, если уши заняты. Ты должен слушать чем-нибудь другим. Носом, например. Вот послушай…
Чем-Чем подошёл поближе к дедушкиному носу и сказал опять:
– Дедушка, я так сильно люблю маленькую кошачью девочку, что сегодня укусил её за хвост…
– Чудак! – сказал Кот Барбосный. – Лучше бы ты подарил ей конфету… Как хорошо слышно! – удивился Кот Барбосный. – Теперь всегда буду слушать только носом.
– Конфету я и сам съесть могу, – сказал Чем-Чем. – Но у меня есть ненужный цветок, – и он достал цветок из-за ошейника. – Вот понюхай, пожалуйста.
– Чем же я буду нюхать? – задумался Кот Барбосный. – Ведь носом я слушаю. Если носом ещё и нюхать, он устанет и заболеет.
– А вот нюхать ты будешь ушами! – догадался Чем-Чем. – Ну-ка попробуй, – и поднёс цветок прямо к мохнатому дедушкиному уху.
– Чудесно пахнет этот цветок! – сказал дедушка. – Когда нюхаешь ушами, всё пахнет гораздо приятнее. Какой же ты у меня умный, Чем-Чем. Ты только вот что запомни – когда ты кого-нибудь любишь, то не надо его кусать. А то этот кто-то не поймёт, что ты его любишь. Лучше тому, кого любишь, дарить что-нибудь. Только не ненужное, а вкусное или красивое.
И Чем-Чем убежал дарить кошачьей девочке цветок.
А дедушка Кот Барбосный остался лежать на своём крыльце и слушать радио. Теперь было очень здорово слышно. Там как раз началась передача «Хорошие новости». Сообщали, что известный звездочёт Наташа Ресничкина увидела в свои наблюдательные бинокли полосатую кошку. Она летела по небу, рулила хвостом, у которого был совершенно чёрный кончик, и держала усы по ветру. Звездочёт Наташа Ресничкина очень обрадовалась, потому что летучие кошки всегда появляются к снежной зиме и чудесному Новому году.
Жил-был мальчик Дмитрий Игоревич. Это потому, что его звали Митя, а его папу – дядя Игорь.
Однажды Митя и его папа пошли на речку смотреть корабли. Идут, а навстречу – собака. Здоровенная! Пятнистая, с длинными ушами и бородой.
– Здо́рово похожа на пойнтера, – сказал Митя.
– Просто вылитый эрдель, – заметил папа.
Собака остановилась и стала на них смотреть.
– Сейчас кусаться будет, – решил Митя.
– Вот ещё, – сказала собака. – Других дел, что ли, у меня нет?
Митя и папа тоже остановились. От удивления.
– Извините, пожалуйста, – сказал Митя воспитанным голосом. – Разве собаки умеют разговаривать?
– Обязательно, – грустно сказала собака. – Но только в самом крайнем случае.
– А у вас что, уже крайний случай?
– Да, – сказала собака совсем грустно. – Я ищу своего человека. Скажите, пожалуйста, здесь случайно не пробегал мой человек?
– А он какой из себя?
– О! – сказала собака и улыбнулась. – Мой человек – он такой красивый! Кудрявый и с длинным носом. В его доме полно уютных углов, в которых можно подремать. На ужин мой человек ест огромные котлеты. А ещё у него очень удобные колени, куда всегда можно уткнуться мордой. Он играет на гитаре и поёт задумчивым голосом.
– Да это же просто вылитая Дарья Павловна! – воскликнул Митя, и все втроём они побежали к ней.
Уже издалека слышалось, как Дарья Павловна играет на гитаре и поёт задумчивым голосом песню про далёкую звезду.
– Здравствуйте, Дарья Павловна! – погромче закричал Митя. – Тут пришла одна симпатичная собака и говорит, что вы её человек.
Дарья Павловна выглянула в окошко.
– Ах, какой прелестный барбосик, – сказала она.
– Ну, что? – спросил папа собаку. – Она твой человек?
– Ага! – сказала собака радостно.
Дарья Павловна упала в обморок. Потому что она не знала, что собаки умеют разговаривать в самом крайнем случае. Но Дарья Павловна тут же очнулась и опять высунулась в окошко.
– Мы сразу догадались, что это вы! – обрадовался Митя. – Потому что вы такая красивая, с длинным носом и на гитаре игра…
– Что-о-о-о-о-о-о?! – Дарья Павловна схватилась за сердце, а потом за свой нос. – Ах, негодный мальчишка, противный папа, гадкий пёс! Это у меня нос длинный?! Да у меня нос всего сто тридцать миллиметров с половиной!
Она так сердито кричала, что чуть не вывалилась из окна. А Митя, папа и собака убежали.
– Да, – сказал папа. – Наверное, она не твой человек. Она же котлет совсем не ест.
– Георгий Иванович ест котлеты! – подскочил Митя. – Бежим!
– Нет, – вздохнула собака. – И Георгий Иванович не мой человек. Честно говоря, у меня вообще нет своего человека. И не было никогда. Но одна моя знакомая полусиамская кошка говорит, что у каждой собаки или кошки должен быть хоть один родной человек на земле. К тому же вчера ночью шёл дождь. Он шёл-шёл-шёл-шёл-шёл-шёл и не заметил, что я на траве сплю. И пошёл прямо по мне. Я ему: «Чего брызгаешься?» А он: «Дома надо сидеть, когда я иду». Я говорю: «Ага, дома… а если у меня и дома-то нету?» А дождь говорит: «Ищи себе дом. Устраивайся в хорошие руки. Каждый барбос – кузнец своего счастья». И вот я пошла искать себе дом и устраиваться в хорошие руки. Да что-то не везёт…
Митя и папа смотрели на собаку.
– Весёлого мало, – сказал папа.
– Мы бы тебя взяли, – сказал Митя. – Да нам никакая мама не разрешит. У нас и так уже целых два морских поросёнка. Сыновья морской свинки.
– Что ж, – вздохнула собака, – видно, быть мне всю жизнь бродягой…
А дело было в воскресенье. В воскресенье многие мамы любят ходить в гости или куда-нибудь по делам. У них такие особые, мамские дела, которые только по воскресеньям делаются. В общем, мамы по воскресеньям часто куда-то деваются. Поэтому в воскресенья повсюду бродят беспризорные папы с детьми. И мама Мити тоже утром уехала по делам. А теперь вернулась. Митя и папа видят – мама на своём мотоцикле мчится. Затормозила так лихо, поднялась на одно колесо, опустилась, остановилась и говорит:
– А это что ещё за чудовище?
– Это собака, – сказал Митя. – Ей жить негде. Правда, на пойнтера похожа?
– По-моему, её прадедушка – эрдель, – сказал папа.
– Обыкновенная бородатая дворняга крупных размеров, – решила мама.
Собака повернулась и пошла прочь такой несчастной походкой, что было сразу видно – это идёт дворняга, бедняга, бродяга и бедолага.
– Нет! – нахмурилась вдруг мама. – Всё неправильно. Нельзя, чтобы собака уходила такой несчастной походкой. Иди, собака, сюда. Оставайся. Будешь наша.
– У нас в доме полно углов, где можно дремать! – обрадовался Митя.
– А у меня как раз есть отличное старое пальто! – папа тоже обрадовался. – Подходящее пальто фабрики «Красный Молодец».
– Да зачем ей пальто? – удивился Митя.
– А она на нём спать будет.
А собака говорит:
– А руки-то у вас хорошие? Я только в хорошие руки хочу…
Папа, мама и Митя протянули ей свои руки. Она ткнулась носом в их ладони и вдруг стала красивая-прекрасивая. Это она от счастья похорошела. Ведь теперь у неё было целых три своих человека и два морских поросёнка.
Только больше собака никогда не разговаривала. Крайний случай-то кончился!
В деревне Толстокошкино (это недалеко от села Большие Барбосы) жила девочка Мотя. Она была очень хорошая. Никогда не ябедничала, не жадничала и не вредничала. И за такую хорошесть папа повёз её в Москву, в настоящий театр.
Идёт Мотя по Москве, по сторонам глазеет. Вдруг видит – большой забор. А на заборе вот такими огромными толстыми буквами написано: «Все мальчишки – дураки».
«Вот это да! – подумала Мотя. – Ничего себе! Неужели так вот прямо все до одного – дураки? И Данила? И Вася? Нет, Вася точно не дурак, сам стихи сочиняет. И Данила тоже – слова знает английские. Нет, не может быть, чтобы все – дураки. Но ведь крупными буквами написано. Не будут же в Москве неправду писать. Вот плакат во весь дом висит: «В магазине «Супербазар» много всякой всячины!» Так в этом магазине и правда всё что душе угодно. Папа мне там разноцветный рюкзачок купил, а маме – гири здоровенные…»
Мотя всё время про надпись на заборе думала. Даже спектакль невнимательно смотрела. А после спектакля Мотя с папой пошли в гости к Мотиной четвероюродной сестре. Этой сестре было уже десять с половиной, и в одном ухе у неё висели сразу две серёжки.
– Я тут у вас на одном заборе такое прочитала, – шёпотом сказала Мотя своей четвероюродной сестре. – Что все мальчишки – дураки.
– А ты что, не знала? – удивилась сестра. – Вот деревня! У нас об этом все девчонки с детского сада знают.
– Как же так? – спросила Мотя. – А если какой-нибудь один мальчишка – не дурак?
– То, значит, он всё равно дурак, – сказала сестра. – Потому что он – мальчишка.
И Мотя решила, что если девочке уже десять с половиной и она носит две серёжки в одном ухе, то она в мальчишках лучше разбирается.
Мотя приехала домой в Толстокошкино, и к ней в гости пришли подруги – Анисья и Феофания. Мотя им про надпись рассказала. Анисья и Феофания засмеялись и поскорее убежали – всем остальным рассказывать.
А тут как раз Вася пришёл. И говорит:
– У меня есть свой собственный меховой урчатель.
Расстёгивает куртку, а там – щенок.
– Между прочим, – говорит Вася, – южноевропейский боксёр.
Мотя хотела щенка погладить, но вместо этого сказала гордо:
– Все мальчишки – дураки!
Вася так удивился! Чуть щенка не выронил. А потом как даст Моте по носу. От удивления. А Мотя его за щёку – цап. И поцарапала.
И пошло-поехало! По деревне Толстокошкино девчонки скачут и кричат: «Все мальчишки – дураки! Все мальчишки – дураки!» Мальчишки им подножки подставляют, за волосы дёргают. Девчонки царапаются, кусаются, визжат. Шум, гам. Настоящая война началась. Тухлыми апельсинами кидаются.
Тут мимо проходила директор школы Анна Егоровна в большой шляпе. И в неё апельсин угодил. Хорошо ещё, только по шляпе попало. Шляпа улетела, а Анна Егоровна собрала собрание школьников. И говорит:
– Я ничего не понимаю. Объясните мне, пожалуйста, что случилось.
И Моте пришлось всё рассказать про надпись.
– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! – засмеялась Анна Егоровна. – Да это же чепуха. То есть ерунда по-научному. Вот что. Уроки отменяются. Берём тряпки, вёдра и едем в Москву смывать с забора эту глупую и вредную ерунду.
Приехали, нашли забор, стали стирать и смывать. А буквы не стираются. И не смываются. Тогда позвали знаменитого профессора Пяткина. Он посмотрел на буквы, потом потрогал и даже понюхал. И говорит:
– Это не простая ерунда. Это ерунда на постном масле. А постное масло очень плохо отмывается, надо позвать пожарных, чтобы они смыли эту ерунду своей особенной пеной.
Пожарные приехали и быстро-быстро смыли эту глупую ерунду. Забор стал чистый. А тут мимо как раз проходила художница Женя Чижик со своими красками и кисточками. И на чистом заборе она нарисовала портреты Моти, Васи, Данилы, Анисьи, Феофании, Анны Егоровны и профессора Пяткина. Потому что на заборах вместо ерунды на постном масле должны красоваться портреты всяких хороших людей.
Теперь Мотя совсем не читает, что на заборах написано. И сама не пишет. Ведь то, что написано на заборе, или просто обыкновенная ерунда, или ерунда на постном масле.
В деревне Новая Дордонь есть речка по имени Логовежь.
Хотя никакой вежливый логопед в ней никогда не тонул и даже не купался.
Нет, не так. Надо с самого начала.
У Оли такой папа… Бизнесмен. Он всё покупает. Магазин, таксопарк, будочку чистильщика обуви, банк, часть океана, кусочек земной коры, пустыри и заводы. Ведь пустырь можно заасфальтировать и сделать из него парковку или, в крайнем случае, продать другим и купить что-нибудь ещё. В общем, Оля, мама и бабушка уже привыкли и терпят, но когда папа купил фабрику бородатых параллелепипедов, они забеспокоились. Правда, он говорил, что ему просто очень понравилась старая, из тёмно-красного кирпича, фабричная труба. Но трубу отдельно не продавали. Пришлось покупать фабрику. На фабрике дела шли не очень, потому что бородатые параллелепипеды уже давно делают на станках с числовым программным управлением, а тут – ручной труд, вековая отсталость. Но папа сказал, что бородатые параллелепипеды ручной сборки – наша традиция, национальная гордость, и всякий уважающий себя предприниматель должен поддержать хранителей самобытности.
И папа уехал на фабрику.
Оля с мамой остались одни, дальше терпеть.
– Ну что? – спросила Оля. – Не могла себе найти поклёвей парня?
Это она нарочно так спросила, мама и папа обожают всякие старинные слова, вроде «клёво», «облом» или «по кайфу». И Оля иногда говорит так, чтобы сделать им приятное, чтобы они чувствовали связь поколений.
– Во-первых, нет такого слова – «поклёвей», – поправила мама. – Надо сказать – «клёвее». Приучайся говорить грамотно. А во-вторых, раньше было очень трудно выйти замуж. Даже труднее, чем теперь. Прямо целая история. То есть парней и дядек было кругом навалом, хоть отбавляй, но толковых было ещё меньше, чем сейчас, почти совсем не было. Ведь замуж надо выходить за такого человека, который и добрый, и умный, и весёлый, и много книжек прочитал, и животных любит, и шутки понимает, и чтобы ещё он обязательно был хозяйственный, чтобы умел всё починить, если сломается. Чтобы не сидеть со сломанным унитазом неделю и ждать слесаря. А где с таким познакомишься? С умным читателем книжек – на лекции или в библиотеке, с весёлым – где-нибудь в компании или на дискотеке, добрый любитель животных может помогать в ветеринарной лечебнице или собачьем приюте. Но где встретить хозяйственного – совершенно непонятно. То есть вот так вот познакомишься с умным, добрым и весёлым, но неудобно же сразу говорить «а ты унитазы чинить умеешь?» И вот моя подруга Катя додумалась, что с хозяйственными надо знакомиться на строительных рынках и в магазинах с дрелями и гвоздями. Всякие там криворукие не станут и заглядывать в такие магазины. Катя даже сказала, что двоюродная сестра подруги дочери сына бабушки племянника её папы именно так и вышла замуж за прекраснейшего молодого человека! И что некоторые уже знают про этот способ, и надо торопиться.
Мы с Катей долго наряжались и прихорашивались у неё дома, чтобы идти в магазин гвоздей. Катя ужасно копалась. Когда мы вышли из парадного, пошёл дождь, Катя вернулась взять зонтик, но забыла ключи и захлопнула дверь. Дверь взломал какой-то хозяйственный и умелый старичок, Катя забрала уже ненужные ключи, но зачем-то включила утюг, про который вспомнила уже в троллейбусе. Честно говоря, я боялась, что совсем постарею, пока доберусь до магазина гвоздей, и выходить замуж будет поздно. Когда мы пришли в магазин, молодых парней уже не было. Остались, правда, дядьки постарше. Некоторые были даже ничего, симпатичные. Но Катя сказала, что дядьки быстро станут дедушками, и надо будет за ними горшки выносить. Поэтому хватаем вот этого парня, который щурится на надпись «саморезы номер двенадцать», и пошли отсюда.
Но как это так – «хватай»? А если он не хочет жениться? Вдруг он милицию звать начнёт? Кричать «караул»? К тому же, нас целых две, а он один. Нет, надо сначала как-то что-нибудь выяснить…
– Извините, пожалуйста, – вежливым голосом сказала я, слегка потянув парня за рукав и толкая локтем. – Вы случайно не хотите на ком-нибудь жениться?
– Жениться? Вот здорово! – обрадовался папа. – Ведь если я женюсь, значит, я уже взрослый и мне разрешат завести собаку! И бабушка перестанет провожать меня в институт! А уж Володька с Мишкой вообще от зависти упадут! Пошли жениться, девчонки!
– Это псих какой-то, – тихо сказала мне Катя.
Она просто не поняла, что он шутит, потому что весёлый. А я поняла. Я рассмеялась, и папа тоже рассмеялся, и мы поняли, что понимаем друг друга. Я взяла твоего папу под руку, и мы пошли к нам домой, пить чай и знакомиться. Это уж потом выяснилось, что в магазин гвоздей он зашёл, чтобы переждать дождь, а в гвоздях ничего не понимает. Но не прогонять же, правда?
– Правда, – согласилась Оля. – Папа хороший! Он как раз весёлый, добрый и умный. И ничего, что он всё покупает. Ну подумаешь, бородатые параллелепипеды…
Но вечером папа пришёл и сказал, что совершенно случайно, на улице, просто вот на углу, купил шесть полей далеко-далеко в деревне Новая Дордонь, под городом Великий Сапожок. А заодно и недостроенный деревенский дом. «Прямо завтра с утра собираемся и едем, июнь на дворе!» – сказал папа. А с папой в семье спорить не принято. А то разволнуется и на нервной почве ещё что-нибудь купит…
Далековато, конечно…
Пять часов ехали! За пять часов и до Африки добраться можно. Если на самолёте. Оля, мама и бабушка два раза ходили «в кустики», ели, спали, разгадывали кроссворды, слушали аудиокнижки и музыку, а дорога всё не кончалась.
С трассы свернули на узкую дорогу с потрескавшимся асфальтом, с неё – на дорогу, выложенную плитами, с плит на песчаную, по которой плыли, как на акваскутере по морю, а когда песок кончился, осталось две узких колеи с травой и подорожником посередине. Травинки щекотали живот машины, и она еле-еле терпела, чтобы не захихикать, она никогда ещё не была в такой глуши. И Оля решила, что подорожник и внедорожник – рифма и друзья!
В деревне кругом были маленькие старые домики с цветами под окнами, а на столбах висели новые красные телефоны.
Когда деревня кончилась, показался большой дом светлого дерева, за высоким забором. Дом был новый, но уже зарос травой по самые окна, и перед воротами тоже росла трава и ромашки.
– Здравствуй, домик, – вежливо и осторожно сказала мама.
Но дом стоял, нахохлившись, смотрел тёмными окнами и молчал.
– Ладно, постепенно подружимся, – решил папа. – Пойду открывать ворота и дом, а вы тут гуляйте, вытаптывайте траву.
Комары очень обрадовались, что приехало целых четыре человека, и начали кусаться. Оля с мамой и бабушкой истратили уже целый баллончик жидкости от комаров, когда папа, приминая створками траву, с трудом распахнул ворота.
– Поздравляю, – сказал папа. – В нашем доме уже живут.
– Кто? – жадно спросила бабушка. Она обожала всё страшное и ужасное, но только чтобы оно происходило где-нибудь подальше – в газете или по телевизору. – Беженцы? Гастарбайтеры? Бомжи?
– Бомжи, Инесса Вадимовна, – радостно кивнул папа. – Пять штук. Страшные! С ушами, с хвостами, усатые такие…
В пустой деревянной комнате на полу сидели котята.
Оля увидела котят, и в животе у неё стало щекотно от радости, захотелось подпрыгивать и визжать. Оля взвизгнула и подпрыгнула. Котята бросились врассыпную, заметались и забились в угол. Оттуда они шипели и страшно урчали. Просто удивительно, откуда в таких маленьких организмах помещалось столько урчания и страшных звуков?
– Не знаю, не знаю, – сказала бабушка. – Это что же? В доме будет постоянно находиться свора диких котов? Это, между прочим, опасно. У них глисты, блохи, чумка…
– Ветрянка, орви, повышенное давление, – подсказал папа.
– Надо их срочно как-то… ликвидировать, – решила бабушка.
– Вы как это себе представляете, Инесса Вадимовна? – спросил папа. – Хорошенькое начало жизни в новом доме – ликвидация братьев меньших. Здесь, между прочим, ваша внучка жить будет, ку-ку!
Когда папа говорил «ку-ку», это значило, что он очень сильно не согласен с бабушкой или мамой.
– Мы их подкормим, приручим, они как-то похорошеют, попушистят, приобретут товарный вид, и мы их продадим, – хозяйственно решил папа.
– Котят? В деревне? Продадим? Ку-ку! – сказала мама.
– В любом случае, мы должны их со-ци-а-ли-зи-ро-вать, приучить жить и общаться с людьми, – решил папа. – Наверное, пока в доме никого не было, сюда пробралась кошка и принесла котят. Когда они чуть-чуть подросли, кошка ушла по своим кошачьим делам, с кошками это бывает. Пока эти кошкины дети не совсем привыкли быть дикими, мы должны их приручить и приучить жить в цивилизованном обществе, где никто ни на кого не шипит и не рычит. Надо сгонять на ближайший строительный рынок и прямо так и спросить – брезентовые рукавицы, большой рыболовный сачок и прочие приспособления для социализации котят. Потому что у них никого нет из родных и близких, кроме нас. И мы должны о них заботиться и вырастить их хорошими, воспитанными, сознательными котами.
Но котята и не думали «социализироваться». Папа, мама и Оля в брезентовых рукавицах устраивали настоящую охоту. Когда удавалось изловить котят, они орали, шипели, царапались и выкручивались из рук. Но всё равно они были очень смешные и милые. Назвали их Хыка, Рычалка, Фуська, Акакий и Алексей Вениаминович. Алексея Вениаминовича так назвал папа в честь своего школьного учителя по труду, потому что у котёнка были точно такие же бедные, несчастные глаза, как у человеческого Алексея Вениаминовича по понедельникам.
Папа нашёл в сарае отличный старый чемодан, и Оля устроила там для котят домик, а рядом – столовую с разноцветными мисочками. Котята понемножку приручались. Иногда после кормления их удавалось даже взвесить в большом бумажном пакете из какого-то модного магазина. Понемножку они забывали, что надо шипеть, убегать и бояться, и спокойно играли на полу, пока бабушка не кричала «кыш» диким голосом.
– Инесса Вадимовна, вы нам всю дрессуру портите, – огорчался папа. – Прикинулись бы лучше старым чемоданом. У вас получится, я знаю.
У папы и Оли уже было своё «ноу-хау». Если сидеть смирно, особенно в мягком свитере, то котята думают, что ты какое-то кресло или ещё что-то мягкое и приятное, и не боятся по тебе ползать. Главное, притвориться чем-то неподвижным и мягким.
Когда папа, обвешенный котятами, сидел у камина и смотрел в огонь, лицо у него было такое спокойное и доброе, какого никогда не бывало в Москве, и Оля спросила:
– Ты что такой счастливый? Прямо как будто сбылась твоя заветная мечта.
– Вот именно! Только никому не говори, – серьёзно попросил папа. – Потому что взрослому дяде положено мечтать попасть в журнал «Форбс» или жениться на фотомодели.
– Ещё не хватало! – решила Оля. – Мы с тобой одну маму переспорить не можем, а тут фотомодель вдобавок! А вдруг она котят не любит?
– Подумать страшно, – согласился папа. – Так что моя заветная мечта всегда, с самого детства, была такая – сидеть в деревянном доме подальше от Москвы и смотреть, как горит камин. Чтобы рядом была ты, и чтобы по нам ползали пёстрые котята.
– В детстве ты не знал, что у тебя буду я, – поправила Оля.
– Ку-ку! – сказал папа. – Может, и не знал наверняка, но мечтал очень сильно, ясно? Каждый нормальный мальчик мечтает, чтобы у него была своя собственная родная девочка, которая его понимает. Сестрёнка. Или, когда он вырастёт – дочка. Просто он никому об этом не говорит. Даже самому себе – не всегда.
С котятами было весело, но человеческих друзей всё равно не хватало. Новый дом стоял на краю деревни, и вся деревенская жизнь шла в стороне – там тренькали велосипедные звонки, иногда сигналили машины, слышалась музыка и взвизги со стороны озера или колокольный звон из церкви. К тому же папа и мама уехали в Москву на целых десять дней, а бабушка никуда не отпускала Олю (кругом маньяки) и не разрешала брать в руки котят (глисты-лишаи-блохи). А ведь смотреть на целых пятерых котят и не брать их в руки, не чесать за ушками и не трогать своим носом их розовые или серые носики – настоящее мученье, а не жизнь. Поэтому, как только вернулись мама и папа, Оля пристала к ним, что хочет с кем-нибудь подружиться.
– Да! – согласился папа. – Надо тебе завести здешних друзей. Сейчас займёмся.
– Только через мой труп! – бабушка на всякий случай схватилась за сердце и побелела, словно собиралась прямо сейчас превратиться в труп. – Деревенские, они научат.
– Мам, ты что? – удивилась Олина мама. – У тебя у самой бабушка была деревенская. Прабабушка Фрося. И чему плохому она тебя научила? Пироги, что ли, печь?
– Друзья вообще должны быть разные, – решил папа. – Если они все, как ты, и родители у них такие же, как твои, это неинтересно. Вот у моих одноклассников родители были, это да! У кого артисты, у кого учёные, у кого пьяницы, у кого продавцы в угловом. И ничего, нормально все дружили. А мои самые лучшие друзья были Вера Лобанова и Вовка Бузько! Вовкин папа был академик. Кстати, сын деревенского учителя, – папа строго посмотрел на бабушку. – А у Веры вообще никакого папы не было, а была только мама-медсестра. Мы с ними втроём в театральном кружке занимались. Однажды мы ехали в троллейбусе, в разных концах, народу полно, скучно… И мы стали строить друг другу страшные рожи. И таких рож настроили, что все вышли. Мы одни остались в троллейбусе и ехали дальше, как цари.
– Митя, вы бы рассказали ребёнку что-нибудь положительное из своего детства, – посоветовала бабушка. – Дали бы хороший пример. Что вы про всякое хулиганьё…
– Всё ты выдумываешь, – решила мама. – Не бывает таких рож, которых все пассажиры испугаются. Или там одни слабонервные бабульки ехали? Небось, объявили, что троллейбус в парк идёт, а вы прослушали и остались одни, драмкружок лопоухий…
– А где они сейчас? А у них дети есть? – заволновалась Оля.
– В канаве очутились, – подсказала бабушка.
– Не знаю, – сказал папа. – Верин маленький домик снесли, она переехала куда-то в новый район, телефон изменился, а мобов тогда не было. Вовка после восьмого пошёл в математическую школу. Потерялись как-то. Надо на фейсбуке посмотреть.
Издалека послышался колокольный звон.
– Опять, – простонала бабушка.
В Москве тоже была церковь совсем рядом с домом, и это ужасно не нравилось бабушке.
– Спать не дают! – всегда возмущалась она в Москве. – Вчера еле уснула – сперва передачу смотрела интересную, про микробы в колбасе, потом фильм про маньяков, потом ток-шоу, про то, что кругом враги, прямо разнервничалась вся… Еле уснула… А с утра пораньше эти звонить начинают…
– Вот! – обрадовался папа. – Идём в церковь! За друзьями! У священников всегда полно детей! Оля, надевай юбку, причешись, и найди подходящие тряпочки для заворачивания котят.
– Мы что, идём с котятами? – не поверила Оля.
– Конечно! Можно даже без тряпочек, понесём их прямо в чемодане. Так с нами лучше подружатся. В любой церкви обожают людей с детьми и полными чемоданами котят, я про это читал на сайте «Правмир. Ру».
– Папа, давай всё-таки сначала без котят, – попросила Оля. – Потому что с чемоданом и пешком через поле это долго и тяжело, и котята разбегутся и потеряются. Давай лучше на великах?
– Вместо котят возьмите конфеты, – решила мама. – Тоже помогает для начала дружбы.
И Оля с папой выкатили велосипеды на поросшую подорожником, пыльную и розоватую деревенскую дорогу.
Тем временем Аня, Даша и Тимофей сидели на скамейке около автобусной остановки, где уже давно не останавливался никакой автобус, и делали вид, что разговаривают, а на самом деле вели наблюдение за домом напротив. В этом доме никто никогда не жил и окна были заколочены. Двор зарос травой, сарай рухнул, и от старой кривой берёзы отломилась большая ветка и висела. Листья на берёзе были зелёные, и только на отломленной ветке уже пожелтели, как осенью. Аня, Даша и Тимофей решили, что в заброшенном доме водятся вампиры, шпионы, маньяки или привидение чокнутого барина Маслодудского. Тимофею рассказывала бабушка, а ей – её прабабушка, что раньше в деревне была дача барина Маслодудского, который верил в пришельцев и даже построил у себя в саду что-то вроде площадки, куда они могли бы приземлиться. Дача Маслодудского давно сгорела, так что, вполне возможно, что его привидение переселилось в заброшенный деревенский дом и встречается там с пришельцами. Но совсем недавно, просто на днях, траву вокруг заброшенного дома выкосили, отломленную ветку спилили, во дворе стояла теперь красная машина, сушилось бельё, а из открытых свежевымытых окон то и дело вкусно пахло картошкой или оладьями. Ясное дело, что вампиры не едят картошку, да и пришельцы не ездят на красных машинах, но Аня, Даша и Тимофей решили приглядывать за домом, и каждый вечер садились на скамейку напротив.
Даша и Тимофей грызли крупные жареные семечки, а Аня им завидовала.
– Ничего мне нельзя: ни семечки, ни орехи, ни шоколад… Разве это жизнь? Человек же не виноват, что у него – голос и что он обязан стать знаменитой певицей! Только и слышу от родителей: «Аня, береги голос! Ты должна прославиться! Ты – наша пенсия!» Да, у меня голос. Однажды, когда мы были на море, я просто тихо и спокойно сказала маме, что не хочу рыбный суп, так вокруг у всех машин сигнализация сработала…
– Врёшь, – спокойно заметил Тимофей и сплюнул шелуху.
– А вот и не вру! – вдруг голосом настоящей певицы пропела Аня.
С берёзы, крича, взлетели галки. Где-то вдалеке бешено залаяли собаки. У красной машины сработала сигнализация.
А Тимофей подскочил на месте:
– Совсем что ли, блин? У меня, блин, в ухе, блин, застреляло!
– Говорю же, голос, – скромно пожала плечами Аня.
– «Блин» тоже чёрное слово, – заметила Даша. – И «бляха». Нам отец Владимир говорил. От чёрных слов от людей уходят здоровье и счастье.
– Ну да уж, – не поверил Тимофей. – А как без «блина»? Да у меня ни батя, ни дядья, ни братья без «блина» и подлежащее со сказуемым не склеят.
– Пусть вместо «блина» говорят «мяу», – посоветовала Аня.
Тимофей захохотал так, что закашлялся и опять плюнул шелуху от семечек на траву.
– Прикинь, вся семья мявкать начнёт… Да тут соседи на помощь сбегутся, «скорую» вызовут…
– А вот отец Владимир никогда не выражается.
– Он батюшкой работает, ему все и так всё сами несут. А у простого народа жизнь тяжёлая.
– Кто ему что несёт? – удивилась Даша. – У него и картошка своя, и молоко, и пчёлы… Всё своё, всё сами… А ведь городские, между прочим…
Помолчали.
Вдруг в доме напротив что-то звякнуло, стукнуло, хлопнуло, и сердитый женский голос сказал громко:
– Знаешь, голубчик, не для того мы ехали в такую даль и снимали дом в деревне, чтобы ты играл в компьютер! Немедленно иди и дружись с друзьями!
Следом из калитки вылетел, словно его наподдали, как мячик, человек лет одиннадцати.
Он молча смотрел на Аню, Дашу и Тимофея, а они – на него.
– Что висушили́сь? – вдруг сердито спросил он. – То есть, это… Что вицарапали́сь? Нет… Что викарабкали́сь?
– Вытаращились? – подсказала Даша.
– Да! – с облегчением вздохнул он. – Спасибо́!
– Пацан, ты что, нерусский? – спросил Тимофей.
– Я рюсский! – обиделся тот. – Я Филипп Денисови́ч Устино́фф! Ми рюсские люди!
– Не кипятись, земеля[1], – сказал Тимофей. – Садись, перетрём.
Филиппу дали семечек. Аня и Даша показывали, как их надо чистить. А Филипп рассказывал, что его мама лучше всех училась в институте в Питере, и её послали учиться во Францию, а там она познакомилась с его папой, который уже работал, и как они поженились и всё хотели поехать обратно в Россию, но то у папы появлялась хорошая работа, которую было жалко бросать, то у мамы, родился он, Филипп, и так они жили в городе Лимаж-Сюр-Лё-Визаж и дотянули до того, что ему уже одиннадцать лет, а он плохо говорит по-русски, и мама с папой сердятся на него и друг на друга, и вот решили отправить его на пол-лета в русскую деревню, чтобы он тренировался говорить по-русски и чувствовал себя русским человеком.
– Натренируем, не бойся, – пообещал Тимофей. – Что такое «блин» знаешь? Или «бляха»?
Даша легонько стукнула Тимофея по затылку, а Филипп сказал, с ударениями на последние слоги:
– Конечно́! «Блин» и «бляха́-муха́» – это когда что-то упало или сломалось или вообще деньги кончились.
Тимофей и Филипп пожали друг другу руки.
Солнце садилось. Пахло свежескошенной травой и вкусным дымом из бани. На озере кто-то купался и визжал от удовольствия. На опушке (в деревне не было дома культуры, и собрания или танцы устраивали на опушке леса) уже начиналась дискотека. Издалека музыка казалась красивой, как всё вокруг.
– Ань, спой? – попросила Даша.
– Только не сильно, – уточнил Тимофей.
Аня запела что-то тихое и задумчивое. Пока в ответ никто не залаял.
Было хорошо.
И тут из-за поворота на велосипедах вырулили Оля и папа.
– Ничего себе деревня! Вот так глушь! Да это оперный театр какой-то! – восхитился папа. – А как у вас с котятами? А то у нас лишние. Пять экземпляров.
– У моей бабушки однажды шестнадцать котят было, – похвасталась Даша. – Я, такая, приезжаю на каникулы, а тут шестнадцать котят… Мамочки…
– Шестнадцать котят и одна девочка! – вслух представила себе Оля.
– О-ля-ля! – сказал Филипп.
– Классное название для книжки, – решил папа. – Надо только найти подходящего писателя.
– Такую книжку не каждый напишет, – согласилась Аня.
– С котятами все к отцу Владимиру обращаются, – посоветовала Даша. – И со щенками тоже. Он их паломникам втюхивает.
– Паломники, это у кого что-то поломано? – спросила Оля.
– Паломники – это люди, которые путешествуют по святым или историческим местам, – сказал папа. – А тут поблизости знаменитый древний монастырь. И церковь в нашей деревне тоже знаменитая, поэтому сюда часто приезжают верующие и просто люди, которым интересна старина.
– Знаменитая церковь, – кивнул Тимофей. – Елизаветинское барокко, вторая половина восемнадцатого века, жемчужина Верхневолжья, – и смачно выплюнул шелуху от семечек.
– Не деревня, а клуб любителей прекрасного, – рассмеялся папа. – Ну, принимайте в клуб Олю и дядю Митю. У нас с собой вступительные взносы в виде конфет.
Тётя Алина с собачкой Жаклин приехали погостить. Тётя Алина – мамина подруга. И бабушка её просто обожает, говорит: «Алиночка умница, знает, чего хочет, и своего добьётся». Бабушка хвалит тётю Алину, что она не вышла замуж рано, как мама Оли, а ждёт принца, и обязательно дождётся. Так-то тётя Алина хорошая, только похожа на кого-то противного, то ли из мульта, то ли из компьютерной игры. Когда Оля видит тётю Алину, ей хочется поскорее тётю Алину или выключить, или вообще ликвидировать и поскорее перейти на другой уровень. С Жаклин, собачкой тёти Алины, тоже что-то непонятное. Оля обожает собак, даже таких мелких, как Жаклин. Но Жаклин всё-таки тоже немножко противная, похожая на какую-то муху на ножках и в джинсовом костюме. Да, на Жаклин надет джинсовый костюм, а на голове хвостик собран резинкой со стразами. У неё целый чемодан нарядов. И есть своя страничка на Фейсбуке. Только вышли из машины, тётя Алина застонала: «Ах, какой воздух», – а Жаклин стала бешено лаять своим писклявым голосом и какать где попало.
– Ой, у неё информационный шок, – сказала тётя Алина. – Мы ещё никогда так далеко не ездили на нашей машинке. Мы всегда только на самолётике, к морю и обратно…
– По-моему, у неё просто от обжорства шок кишок, – решил папа.
– Ой, у нас были два совершенно сумасшедших дня. Мы вчера праздновали её день рожденья в кафе, было много гостей, чихи, тои, йорки и два пуделя. А позавчера, конечно же, пришлось два часа провести в салоне красоты… Маникюр, педикюр, причёска…
«Эта Жаклин только ест, наряжается, ходит в салоны красоты и ездит с тётей Алиной на море, а ей устраивают дни рожденья в кафе! – думала Оля. – А такой большой, полезный и бородатый пёс – Пират, барбос бабы Вали, даже, наверное, не знает, когда у него день рожденья. Несправедливость!»
В деревне две бабы Вали – баба Валя из церкви (всегда в белом платочке, дарит всем иконки и угощает конфетами) и баба Валя Пиратская, потому что у неё бородатый пёс по кличке Пират. Ну, ещё и потому, что она сама, как пират – с усами, говорит басом и может наподдать палкой по попе, если ты, например, не съел сегодня огурец. У бабы Вали Пиратской – идея, что огурцы лечат все болезни. И на её огороде, правда, растут ужасно вкусные, самые вкусные в мире, маленькие пупырчатые огурцы.
Оля собрала совет из Тимофея, Ани, Даши и Филиппа. Все согласились, что надо срочно отпраздновать день рождения Пирата, для справедливости. Ведь Пират в прошлом году героически обезвредил чужого пьяницу, проникшего в огород бабы Вали воровать её волшебно-лечебные огурцы! Про это до сих пор вспоминает вся деревня Новая Дордонь и окрестности.
Оля и её единомышленники пришли к дому бабы Вали, когда она «отдыхала» на скамеечке перед калиткой. На коленях у неё была кошка Люся и маленький старый кассетник. Из кассетника громко неслись старинные песни, которые Олин папа называл «комсомольскими». Баба Валя Пиратская с удовольствием подпевала и болтала в такт ногой, обутой, несмотря на жару, в толстый шерстяной носок. А кошка Люся спала спокойно, комсомольские песни ей не мешали. Мимо как раз проходила баба Валя из церкви, в белом платочке.
– Валюха, подпевай! – весело крикнула ей баба Валя Пиратская. – Или слова подзабыла? Раньше-то вместе пели!
– Дай Бог здоровья, родная, дай Бог здоровья, – баба Валя из церкви, не глядя, махнула ей рукой.
– Здрасьте, баб Валя! – погромче первым рявкнул Тимофей. Всё-таки, он был местный и умел объясниться с Пиратской бабушкой.
– А Пират дома? – спросила Аня, у которой тоже не было своей собаки, и всё время очень хотелось кого-нибудь потрепать и потрогать чьи-нибудь тёплые меховые уши.
Пират выглянул из калитки. Он очень обрадовался гостям и тут же показал всё, что умеет, все команды выполнил – сел, лёг, гавкнул и дал сперва правую лапу, а потом левую. Сел, от радости стуча по земле лохматым хвостом, улыбался и подмигивал. Какой он классный! Здоровенный, мохнатый, кареглазый, всегда с улыбкой на бородатой физиономии… А зубы белые, как из рекламы.
Аня тут же погладила его, а Филипп принялся фотографировать.
– Баба Валя, сколько Пирату лет? – спросила Оля.
– Лет пять, молодой ещё, за машинами бегает, гавкает, боюсь, не сшибли бы…
– Не сшибут, тут все свои, аккуратно едут, – успокоила Даша.
– А когда он родился? – спросила Оля.
– Я, что ли, знаю? – удивилась пиратская бабушка. – Мне его тогда в конце лета Сеня Клопиков принёс, так он с буханку хлеба был, а теперь вон какой оглоед вымахал… На макаронах с комбикормом…
– Отлично! Если в конце лета Пират был с буханку величиной, значит день рожденья у него в середине лета! Точно! Надо праздновать! – обрадовалась Оля.
– Чего у него? – не расслышала баба Валя.
– День рож-день-я, – объяснила по слогам Оля.
Баба Валя засмеялась. Она это вот как делала – тряслась всем телом и тонко-тонко попискивала. Перестав трястись и попискивать, баба Валя строго спросила:
– Москвичата (хотя из Москвы была только Оля, Даша из Твери, Аня из Питера, Филипп из этого своего Сюра-Сосюра, а Тимофей вообще местный, он Мальцев, его папа, старшие братья и два дяди строят деревянные дома во всей округе), вы тут одурели на нашем свежем воздухе? Это где видано – собачьи дни рожденья справлять?
– Видано, видано, – поправила Аня. – Это, баба Валя, тренд.
– Чего ещё? – нахмурилась баба Валя и взялась за палку.
– Пират геройски обезвредил грабителя огурцов, – объяснил Тимофей. – Его полюбас надо наградить медалью.
– Это да, было дело, хвать за штаны-то, а здоровенный, не стряхнёшь, тут и я с палкой подоспела… А мужик-то страшный, руки растопырил, так и тянется к моим огурцам, много бы не унёс, так потоптал бы… – развспоминалась баба Валя.
– Понимаете, баба Валя, каким-то совсем дурацким собачкам празднуют дни рожденья, значит, для справедливости, надо спраздновать день рожденья заслуженного пса Пирата, – ещё раз объяснила Оля.
Тимофей умел выжигать по дереву. Он выпилил круглую большую деревянную медаль, а на ней выжег:
Пират. Дер. Н. Дордонь, 48
Аня и Даша приготовили Пирату праздничный торт из овсянки и всяких мясных обрезков – как раз после субботних шашлыков остались. Оля с папой сделали ошейник из старого папиного ремня. Когда Пират увидел всю делегацию с подарками, он опять разом показал все свои умения – сел, лёг, гавкнул и поздоровался обеими лапами. На него надели ошейник с медалью и воздушным шариком. Филипп всех сфотографировал.
Баба Валя смеялась до слёз. А потом сказала:
– Чудны́е вы, москвичата, а всё с вами веселей… Так. А огурцы-то вы сегодня принимали?
Паломников ждали в среду. Поэтому ещё в понедельник днём Оля и папа нарядились во всё хорошее – Оля в юбку, а папа в недырявые и не обрезанные по колено джинсы, взяли конфет и поехали на велосипедах в храм, договариваться насчёт котят. Потому что вдруг уже нет мест? Вдруг котят и щенков для паломников приготовлено столько, что Олины пятеро пёстрых хулиганов уже не помещаются?
Около храма стоит дом батюшки, весь в цветах и кустах смородины. У калитки свалено много велосипедов разных размеров. Женщина в косынке занималась цветами.
– Здравствуйте, – сказал папа. – Извините за беспокойство. Мы насчёт раздачи котят.
Женщина выпрямилась. Она была высокая и худая. Посмотрела на папу. Потом на Олю. Опять на папу. Как-то недоверчиво и даже строго, как будто хотела сказать «не может такого быть». Так смотрят, когда ты чего-то стараешься приврать, а тебе не очень-то верят.
– Девочка, – строго сказала женщина и переложила тяпку из одной руки в другую. – Это твой папа?
– Да! – сказала Оля и уже приготовилась защищать папу и рассказывать, какой он весёлый, добрый и умный, а потом вообще сказать «ну и пожалуйста» и уйти.
Какая странная женщина! Смотрит так удивлённо и недоверчиво, как будто ей вместо котят хотят подсунуть старых крокодилов или вообще каких-нибудь вонючек.
Вдруг женщина начала смеяться, а потом прижала к губам перепачканную землёй ладонь, стараясь удержать смех.
– Ну здравствуй, Митя, – сказала она.
Так вот что такое «потерять дар речи», как пишут в книжках. С Олей и папой именно это и случилось, а потом папа сказал:
– Простите великодушно, такая круговерть, но мне кажется, мы встречались на юбилее банка «ОМГ»? Или на презентации журнала «Активитиз плас Эс Эйч»?
Женщина опять ладонью удержала смех и сказала:
– Сейчас батюшка выйдет. Вы пока вот смородиной угоститесь прямо с куста.
И ушла в дом.
Оля и папа от удивления не притронулись к потемневшей от спелости красной смородине.
На крыльце показался круглый курносый человек с большой пушистой бородой. Рядом с высокой и худой женщиной он казался просто колобком. Батюшка посмотрел на Олю и папу и воскликнул громко и радостно, как будто наконец-то отгадал очень сложное слово в кроссворде:
– Митька!!!
Прошло секунды две, и папа закричал ещё громче:
– Вовка!!!
И все стали хохотать и обниматься.
– Я его по дочке узнала, – говорила матушка. – Ведь одно лицо! Точно такой же был в четвёртом классе! Портрет, копия!
И батюшка с матушкой рассказали папе и Оле, как они встретились в детской больнице. Батюшка тогда только учился на священника и ходил заниматься с детьми, чтобы им не так скучно и грустно было болеть. И дети рассказали ему, какая у них есть удивительная медсестра – если они не слушаются, она строит им очень страшные рожи. А если грустят – то очень смешные. «Такие рожи умеет строить только Вера Лобанова из моей бывшей тридцатой школы», – подумал отец Владимир, который был тогда ещё просто Володя Бузько. Он поскорее пошёл посмотреть на такую интересную девушку, на всякий случай состроив рожу посмешнее. Они узнали друг друга, и так обрадовались, что решили уже больше не расставаться, поженились и народили Ярослава, Кирилла, Надю, Павла, Дуню и маленькую Меланью. Только вот рожи больше никогда не строили. Сразу перестали, как только Володя стал священником отцом Владимиром. Потому что батюшкам и матушкам ни страшные, ни смешные рожи строить не положено.
– Всех раздадим, не беспокойтесь, – сказала матушка, узнав про пятерых пёстрых котят.
– Тут одних голубых ленточек пятьдесят метров куплено, – прибавил батюшка, – сами понимаете. И розовых – тридцать. А завтра у нас велопоезд отправляется в Кошки и Вишнёво. Вы с нами?
Велопоезд! Что такое велопоезд? Это когда все садятся на велосипеды… Нет. Это когда сначала все складывают в рюкзаки крупу, сахар, консервы, лекарства, газеты и журналы, а потом садятся на велосипеды и едут в соседние деревни, куда трудно проехать на машине из-за очень плохих дорог. В таких деревнях живут обычно только старенькие старушки, и вот им велопоезд из Новой Дордони и других деревень, где много народу, везёт продукты и лекарства. Велопоезд придумали батюшка и матушка. Оля, папа и ещё десять велосипедов долго ехали, подпрыгивая на лесных дорогах, а потом осторожно переправлялись по хрупкому деревянному мостику через маленькую быструю речку.
– Это ещё что, – рассказывал Кирилл, сын батюшки. – Это мы ещё мост починили. А первый раз велики пришлось через речку перетаскивать, а потом ещё и доски с инструментами с собой везти, для починки…
Деревни Кошки и Вишнёво стояли по опушкам общего соснового леса. Если кто-то захочет снимать кино про лешего, Бабу-Ягу и всякие сказочные лесные чудеса – приезжайте, пожалуйста, в Кошки и Вишнёво, там всё готово. Дома такие старые, как на картинках в сказках. Есть, правда, один кирпичный домик с облезлой надписью «Магазин», но он наполовину разрушен, как будто в него попал вражеский снаряд. А деревянная избушка с табличкой «Аптечный пункт» вообще заколочена крест-накрест, как на фотографии в учебнике истории, только надписи не хватает: «Все ушли на фронт». Казалось, что тут совсем недавно кончилась война, хотя Оля-то знала, что война была давным-давно, мы победили и починили всё, что разрушили враги.
Немножко непонятно…
Но задумываться было некогда – дел полно! Мальчики постарше под руководством Олиного папы косили траву, кололи дрова, чинили заборы и ступеньки. Матушка Вера на столе под старой сосной принимала больных, мерила давление и раздавала лекарства и одежду. Девочки мыли в избушках полы и разносили продукты. В Кошках жило всего пять стареньких старушек со своими кошками, а в Вишнёво – три. Они очень радовались велопоезду и старались в ответ подарить баночку ягод или нитку сухих грибов.
– Даже не начинайте, – строго отвечала им матушка Вера. – А то не будем больше приезжать.
Но больше всего старушки радовались не гостинцам, уборке и помощи, а детям. Они просто обожали, когда в деревне кричат, визжат и хохочут. Ведь осенью и зимой к ним иногда пробирались только социальные работники на вездеходе – скучные взрослые дядьки и тётьки, и старушки скучали по детским голосам и визгам. Одна бабушка болела и не могла выйти на улицу, так она специально просила, чтобы дети пошумели и поиграли у неё под окном.
– Папа, – спросила Аня вечером после велопоезда. – А кто разломал мостик через речку, чтобы в Вишнёво было невозможно проехать? Кто разрушил магазин и заколотил аптечный пункт? Кто оставил старушек одних без лекарств и без помощников? Фашисты? Враги нашей Родины?
– Главные враги нашей Родины, доченька – лень, дурость и равнодушие, – сказал папа довольно строго. – Это самые опасные враги, потому что они живут у людей в головах и в душах. Эти враги заставляют тётю Свету с дядей Борей из восемнадцатого дома с утра пить пиво вместо того, чтобы навести порядок в избе или хотя бы причесаться. Эти враги заставляют людей бить стекло на берегу озера, мусорить, ругаться «чёрными» словами. А администрацию сельского округа заставляют не ремонтировать мостики через речки и делать вид, что всё и так хорошо. И врагов этих надо уничтожать безжалостно. Давить, душить и побеждать. Тогда никакие другие враги не будут страшны.
А для того, чтобы старушки не оставались в деревнях одни, чтобы их дети и внуки не уезжали, нужно только одно – рабочие места. Чтобы у людей в деревне была хорошая работа.
Паломники приехали после обеда. Отец Владимир показал им чудотворные иконы и выбоину в старой толстой стене, куда во время войны попал снаряд, и рассказал, что тут было хранилище медикаментов для госпиталей Калининского фронта. Паломники попили воды на источнике за храмом, пофотографировались и стали собираться около крыльца для раздачи котят и щенков.
Отец Владимир, Олин папа и Оля были в это время высоко-высоко под куполом, в маленькой круглой комнатке, где батюшка оборудовал себе что-то вроде кабинета.
Как же красиво было смотреть во все стороны через круглые окошки… Поля, облака, река и озеро, как будто нет на свете больших городов.
Паломники толпились около крыльца.
– Ну, идёмте, – отец Владимир перекрестился, положил в карман стартовый пистолет, и все пошли по винтовой лестнице вниз.
Там уже выстроилась очередь из паломников, вернее, паломниц – больше всего в очереди было тётенек, похожих на Олину бабушку.
– Сестры! И братья. – Красивым и громким голосом сказал отец Владимир. – Мы раздаём не мягкие игрушки, а живых существ, Божьих тварей, братьев наших меньших. А для святых угодников братьями меньшими являемся мы, простые смертные. Если мы не будем заботиться о животных, если возьмём, наиграемся и выбросим котёнка или щенка, то нам не́чего и надеяться, что святые и угодники Божьи будут помогать нам и заботиться о нас. Понятно говорю?
– Понятно! – ответили паломницы.
– Приступайте, – скомандовал отец Владимир.
Паломницы поднимались на церковное крыльцо, направо и налево. Справа и слева стояли Кирилл с Надей и Маша с Никитой. Из корзинок они доставали котят и щенков с голубыми бантиками и передавали паломникам:
– Котёнка на радость! Щеночка на радость!
Паломницы прижимали котят и щенков к сердцам, целовали в бархатные тёплые ушки и клали монеты в картонные ящики.
Когда котята и щенки закончились, те, кому не досталось, продиктовали свои имена и контакты Наде и Маше, и они записали всех в большую тетрадь, чтобы потом, когда подоспеют новые котята и щенки, можно было пригласить людей на получение.
– Слава Богу, без драки обошлось, – сказал отец Владимир. – А то ведь иной раз такую толкотню затеют, из пистолета приходится стрелять для острастки…
Оле очень понравился велопоезд. Захотелось каждый день делать что-нибудь хорошее, для справедливости. Например, купить корове бабы Вали из церкви целый арбуз, потому что нечестно, что корове достаются только корки от арбуза. Но Тимофей, как местный житель, сказал, что такого тут не поймут.
Филиппу тоже очень понравился велопоезд. Теперь по вечерам Оля, Аня, Даша, Тимофей и Филипп собирались поговорить о том, как жить дальше и что надо делать для улучшения жизни и увеличения справедливости не только в Новой Дордони, Кошках и Вишнёво, но и во всём мире.
Аня собиралась прославиться на весь белый свет, стать знаменитой и очень богатой. Вот некоторые думают, что богатые – это какие-то злые жадные дураки. Но Аня будет честной и доброй. Она будет помогать людям, особенно в деревнях. Ездить по деревням и всем раздавать, кому что надо, а ещё искать среди детей таланты, чтобы их учить, чтобы они тоже стали знаменитыми и богатыми и помогали бы своим.
– А когда журналисты будут спрашивать меня, почему я так забочусь о деревне, я скажу: я взросла́ на скромной русской природе, каждое лето дышала воздухом в деревне Новая Дордонь, и буду всегда ей благодарна.
– С ума бы не сойти, – поддразнил Тимофей. – Прославишься и забудешь про нас через пять минут.
– Все мальчишки дураки, – пожала плечами Аня. – Нарочно вот приеду и подарю тебе горный велосипед. Вот тогда посмотрю, как ты поприкалываешься…
– А вдруг я уже уеду? – сказал Тимофей. – Я в офицерское училище хочу. Давай уже славься скорей.
– Но ты же вернёшься потом?
– Куда ж я денусь? Кто порядок-то наводить будет? Браконьеров этих гонять, пьяниц, лентяев и тех, кто на берегу мусорит?
У Оли тоже были идеи – всё заасфальтировать. Кроме полей и лесов, конечно. В такие деревни, как Кошки или Вишнёво, будут ездить автолавки, аптеки и парикмахерские. А ещё концерты с настоящими знаменитыми артистами. Старикам вообще всё будет бесплатно. У каждой одинокой старушки будет няня-богатырь для пиления дров, таскания воды и разговоров. Детям запрещено будет летом жить в больших городах. Детей (можно, кстати, с мамами и папами) надо отправлять в деревни с одинокими старушками, для воздуха, шума и взаимного веселья. Чтобы в каждой такой деревне располагался маленький детский лагерь отдыха!
– Точно! – сказала Даша. – Тогда местные смогут работать вожатыми, поварами и просто помогать. Будет работа, и никто не станет уезжать.
– А главное, – решил Филипп, – отменить границы и визы, чтобы люди ездили друг к другу в гости, смотреть, у кого можно научиться полезному. И ещё, конечно, придумать один для всех общий язык.
– Ну, такого не бывает, – это Аня сказала.
– Это у взрослых не бывает, а у детей должно быть, – решил Филипп.
– Точно! Надо придумать общемировой детский язык! – согласилась Оля. – Поговорю с папой, он умный, что-нибудь посоветует.
В деревне, конечно, весело. Особенно летом. Только в августе многие дачники уезжают на юг и становится тихо и скучно, почти как зимой.
А тут ещё солнце куда-то девалось, не видно уже несколько дней, наверное, тоже на юг уехало.
Никого не осталось, кроме Оли. Тимофей от скуки пошёл к ней в гости. Хотя у Оли тоже не очень-то весело – если Олиного папы нет дома, то командуют мама и бабушка, надо разуваться, Тимофей этого не любит, потому что носки у него не всегда одинаковые, так получается…
А папа Олин почти всё время на работе в Москве.
На веранде Оля, отвернувшись к окну и высунув кончик языка, что-то резала большими ножницами. Слышалось, что играют на гитаре – по радио, что ли? Пахло чем-то вонючим.
– Привет, – не поворачиваясь, сказала Оля. – У меня тут кладбище шершней.
Действительно, на деревянном подоконнике валялись огромные дохлые и полудохлые шершни, и Оля разрезала их пополам большими ножницами.
– Я их сначала одуряю этой вонючкой из баллона, чтобы они не могли летать, а потом разрезаю пополам. Там есть ещё ножницы, давай тоже!
– Да? – нерешительно спросил Тимофей.
– А ты думай, что это твои враги, – посоветовала Оля. – Вот, например, это у меня Олеся Тарасовна по сольфеджио, ужасно вредная. Это Алиска, она надо мной на физре смеялась… А это – лень, дурость, разгильдяйство и равнодушие.
Тимофей тоже представил себе своих врагов, и дело пошло!
Пятым был врач Сергей Борисович, который, когда мама спросила, что делать, чтобы младшая сестрёнка не болела аллергией, ответил «снимать штаны и бегать».
Сергей Борисович приятно хрустнул и развалился на две части. Из него потекло что-то жёлтенькое. Тимофей вздохнул от удовольствия, но тут вошла Олина бабушка:
– Вы что делаете?! Нелюди! Бедные жучки! Да что же это такое! – запричитала она. – Жучёчки бедные…
За стеной перестали играть на гитаре.
– Не паникуйте, Инесса Вадимовна, – послышался голос Олиного папы. – Шершень – паразит, кровососущее насекомое, чей укус опасен для здоровья, особенно людей с маленькой массой тела. К тому же, у шершней нет нервных окончаний.
– А у бабушки есть нервные окончания? – заинтересовалась Оля, лязгая ножницами.
– Нелюди! – застонала бабушка.
Олин папа вышел на веранду и забрал у Тимофея и Оли ножницы.
– Пойдёмте, братцы, погуляем, – предложил он.
Вот это да! Олин папа дома, играет на гитаре, никуда не спешит и сам предлагает погулять!
Трое вышли на улицу, кутаясь в целлофановые плащи. Лил дождь.
В гнезде на водокачке сидели аисты. Вернее, мама и двое детей сидели в гнезде, а папа, самый большой аист, сердито нахохлился и честно мок на макушке столба с проводами.
– Обиделся на своих, – догадалась Оля.
– Замучили они его, вот как вы меня, – сказал Олин папа.
Из-за озера ветер гнал тёмные тучи. Они летели чёрными некрасивыми клочьями, как будто на небе кто-то ссорился, дрался и пускал «клочки по закоулочкам».
– Там у них фабрика тёмных туч, что ли? – спросил Олин папа. – Не знают, что туч уже полно, и всё продолжают их делать.
– А я знаю, из чего делают тучи! Из недоставленных эсэмэсок и символов, которые не может прочитать Word, – сказала Оля. – Нам на «окружающем мире» практиканты говорили.
– Это пурга, – поправил папа.
– Пурга из снега, а тучи точно из недоставленных эсэмэсок.
– А из того, что остаётся и не годится даже для туч, из этих остатков делают крабовые палочки, – решил папа.
Оля обожала крабовые палочки и огорчалась, что ей запрещают съедать по пять упаковок сразу.
– Крабовые палочки делают из туалетной бумаги, это всем известно, – сказал Тимофей.
– Из использованной, – добавила папа.
Оля покосилась на Тимофея и на папу.
– Да, – подтвердил папа. – Гадость эти крабовые палочки. А вот железо не помешает растущему организму.
Все помолчали, глядя на мокрых аистов.
– В магазин, что ли, зайти? – поёжился папа.
В магазине продавщица тётя Надя смотрела телевизор. Начинался дневной сериал. На экране мелькали всякие белобрысые тёти с большими красными губами, и мужской голос встревоженно говорил:
– Краткое содержание предыдущих серий. Лесные пожары, борьбой с которыми заняты все герои телеромана, продолжают бушевать. Неожиданно Раиса узнаёт от Ларисы, что Алиса уже предупредила Олесю о том, что Роман знает, что Леонард Акиндинович – не его сын. Неожиданно возвращается из тюрьмы Богдан. Он по-прежнему безумно любит Оксану, но, не застав её дома, женится на Айгуль… Неожиданно начинается наводнение…
Тётя Надя слушала, открыв рот.
Папа спросил погромче:
– Есть у вас вентиляторы или фены большие?
Тётя Надя вздрогнула и уставилась на папу.
– Нам аистов надо подсушить, а то сидят, как мокрые курицы, стыдно гостям показать.
– Вон, берите, в углу стоит, деньги потом занесёте…
– А гво́здики есть какие-никакие? Детям железо необходимо, хоть погрызут…
– Берите, берите, только сами взвесьте…
И опять повернулась к телевизору, как намагниченная.
Но папа не отставал:
– И ещё, пожалуйста, вон тот сборник финских анекдотов на русском языке.
Тут тётя Надя на миг оторвалась от сериала, взглянула, куда показывал папа, и сказала с укоризной:
– Это житие местного святого, блаженного Пролетария.
– Но там дядька с рыбой, вроде, нарисован? – прищурился папа. – Или я опять не те линзы надел?
– Вот по этому чуду с рыбой его местный художник и нарисовал, – уважительно сказала тётя Надя, жадно впучиваясь обратно в телевизор.
– Тёть Надь, нам бы ещё ножей каких, пил, вил, сейчас пойдём с детишками по деревне, может, зарежем кого, – жалобно попросил папа.
Это он нарочно такое сказал, чтобы тётя Надя отвлеклась от телевизора.
Но тётя Надя только рукой махнула.
– Берите-берите, деньги потом занесёте, я же вас знаю.
Но пилы и ножи они брать не стали.
Встали там, где луг начинает спускаться к озеру и кричали на тот берег, на фабрику чёрных туч:
– Прекратите делать тучи!
Но не помогло.
Тогда папа прокашлялся и сказал с выражением:
– Дорогой и уважаемый блаженный Пролетарий! Извините, что мы про вас ничего не знаем. Мы только первое лето тут живём. Как покровитель этих мест, вы не могли бы остановить на некоторое время работу фабрики чёрных туч?
Но чёрные клочья всё летели и летели из-за озера.
– Надо хоть узнать про него что-нибудь. А то невежливо получается, – решил папа. – Зря книжку не купили.
– Ну, он ещё лет сто назад такой тут жил… – попытался рассказать Тимофей. – С завода из города приехал… Помогать там, чтобы новая жизнь, после этой, как её, после революции… Была война, только не с фашистами, а эта, как её… Ну такой чудак, короче, он был… Баба Валя из церкви наверняка знает.
– У вас кто историю преподаёт? – спросил папа.
– Снежана Леонидовна, только она улетела. Замуж за лётчика вышла. Тут вертолётная часть в Высоком, у нас все учительницы, которых присылают, сразу замуж за лётчиков выходят и улетают.
– Разберёмся на досуге, – пообещал папа и опять сказал погромче: – Торжественно обещаем, дорогой блаженный Пролетарий, что выучим наизусть ваш полный испытаний и чудес жизненный путь, дорогой блаженный Пролетарий, – пообещал папа.
– Да! – крикнула Оля, задрав голову, а Тимофей молча кивнул.
Подействовало. Чёрные тучи стали лететь помедленнее, а потом вообще кончились.
Небо посветлело и как будто поднялось, и в белизне тёплым пятном проглядывало солнце. От мокрой травы, от дороги и особенно от озера поднимался туман…
– Ну, пошли с нами обедать? – пригласил папа.
– Мне у чужих не разрешают, – нахмурился Тимофей.
– Ну, будь ты другом, думаешь, мне сильно весело с одними девчонками? Сядем на улице, под сосной, как люди…
Это папа нарочно сказал, чтобы Тимофей не боялся, что заставят разуваться.
– Не разрешают, – покачал головой Тимофей.
– Тогда до следующего раза, – решил папа.
За обедом бабушка просила Олиного папу:
– На какое число намечен наш переезд в Москву? Всё-таки, уже конец августа, Оленьке скоро в школу.
Оле тут же есть расхотелось.
А папа посмотрел на бабушку и на маму и сказал с удовольствием:
– Ни на какое. Понимаете? В Москву нам теперь ехать не за чем. Что там делать? Работы у меня больше нет, банк лопнул, вы это прекрасно знаете.
Папа встал из-за стола и принялся ходить по веранде, а мама и бабушка, как кошки, следили за ним глазами.
– Теперь мы будем жить здесь, потому что деньги быстро кончаются, а в Москве жить дорого. Прекрасно помню, что вы, милые дамы, возражали против покупки деревенского дома. Вам дачу в Черногории подавай. Зато теперь-то как хорошо! Мы будем жить в деревне. Чтобы сэкономить на бензине, будем ездить на великах. А потом вообще машину продадим. «Ниву» купим, вот. Не машина – зверь! Разведём большой огород… В школу Оля здесь будет ходить.
– Ура! – завопила Оля. – Тётя Ира добрая!
Действительно, учительница начальных классов в деревенской школе была очень добрая и красивая, не то что Олина учительница в Москве, похожая на старого накрашенного карлика с большими зубами.
– А я буду ходить по дворам, помогать, кому что надо. Может, повезёт, на лесопилку возьмут. А то песни могу петь на площади перед магазином. Ты, Дашенька, научишься плести лапти и валять валенки. Вы с Олей ещё можете собирать ягоды. А Иннессу Вадимовну посадим у магазина продавать ягоды, валенки и лапти богатым дачникам из Москвы. У неё вид жалобный, все покупать будут, бедную старушку поддержать.
Бабушка, считавшая себя девушкой, поджала губы.
– Ага, – сказала мама. – Тут уже был блаженный Пролетарий какой-то. А ты, значит, следующий? Блаженный Банкирий, что ли?
– Ничего смешного, Дашенька, – строго сказал папа и сел за стол. – Иди в Интернет, пока деньги на счету не кончились, и смотри, как лапти плести.
Мама хотела обидеться, но посмотрела в окно и удивилась:
– А это ещё кто?
Собаки у Оли не было, и никто из обедающих не заметил, что под окнами возле крыльца стоит парень в брезентовой штормовке и в забинтованной руке держит большую бутылку с мутноватой жижей.
Папа тоже посмотрел на парня, не понимая, но встал из-за стола и вышел на крыльцо и поздоровался с парнем за руку.
– Чего ты, земляк? – спросил папа.
Парень застенчиво улыбнулся и молча показал папе бутылку.
– Чудно́й ты! Я по жизни не больно-то выпиваю и тебя в первый раз вижу, – сказал папа. – Иди своей дорогой, не обижайся.
Парень потоптался у крыльца и ушёл. Папа сел обедать дальше. А Оля вспомнила:
– Пап, да это же с лесопилки, ты его в больницу возил, помнишь? Ну, ты однажды в пятницу вечером приехал, мы только ужинать сели, а тут девушка прибежала, плачет, говорит, брат руку на пилораме порезал, а в больницу отвезти некому, потому что пятница, вечер, и все уже никакие. Помнишь? А ты говоришь, да, конечно, отвезу, а бабушка говорит, отбивнушки остынут, а ты говоришь, что же, пацану из-за моих отбивнушек без руки оставаться? Ну, помнишь? И ты его в больницу возил, и там ждал ещё, пока ему руку зашьют, и обратно привёз.
– А! – вспомнил папа, посмотрел в окно и увидел, что парень идёт обратно, и вместе с ним идёт дядька постарше, точно такой же и в такой же штормовке.
– Батю привёл, – догадался Олин папа. – Ничего не попишешь, надо уважить.
И встал из-за стола, чтобы выйти на крыльцо.
– Митя, – очень чётко сказала мама. – У тебя гастрит.
Папа вышел на крыльцо, поздоровался за руки с обоими и сказал:
– Не могу, братцы. Доктора не велят. Ты вот руку подлечил, а мне тоже организм подлечить надо. Никак не могу. К тому же, – папа оглянулся на дверь и сказал потише: – Дома жена с тёщей.
Двое переглянулись и ушли.
Папа вернулся к столу.
– Митя, – опять очень чётко сказала Олина мама. – Не вздумай пить вот это вот, что у них в бутылке. Спроси сначала, из чего у них оно.
– И есть ли разрешение санэпидемнадзора, – прибавила бабушка.
– Угу, – сказал папа. – И рекомендовано ли это программой Елены Малышевой.
Оля увидела, что двое в штормовках опять идут к крылечку, а с ними идёт…
– Папа, это же дядя Лёша Осипов! – обрадовалась Оля. Она давно хотела познакомить папу с дядей Лёшей, ей казалось, что они подружатся. – Это же папа Святослава, Аньки и Машки! У них самый красивый дом с башенками и балкончиками, резной, прямо теремок, и всегда навалом живности, даже лисёнок однажды жил, и дядя Лёша мне разрешил его погладить! Ну я тебе столько раз рассказывала! Папа!!!
Папа в третий раз вышел на крыльцо.
– Прости, хозяин, одичали они на своей лесопилке, – стал объяснять дядя Лёша. – Пришли спасибо говорить, а сами молчат, как упыри. Нет бы сказать по культурке – выпьем, мол, Дмитрий Маркыч, за здравие раба Божьего раздудуя Антония и за его трудовую руку, которая уцелевши, Дмитрий Маркыч, только благодаря твою человечную отзывчивость.
Папа опять поздоровался за руки, теперь уже с троими, и, обернувшись в дом, крикнул нарочно густым басом:
– Дарья! Накрывай в беседке!
А в калитку уже входила тётя Марина, дяди Лёшина жена, мама Святослава, Машки и Аньки. С миской горячей картошки и банкой огурчиков.
– Ну, вы молодцы, додумались среди бела дня людям на голову свалиться, да без закуски… Оляна, а ты что не заходишь, у нас опять щенята новые подоспели…
Новые щенята! Тут одного щенка за всю жизнь не выпросишь, а в деревне старых, весенних щенков ещё толком не раздали, и тут уже новые… Вот жизнь в деревне, вот везуха!
Поговорить с тётей Мариной вышла и Олина мама, и скоро все, кроме бабушки, уже сидели в беседке под сосной.
– А мы теперь всегда здесь жить будем, – сказал папа. – Накрылся мой банк бордовой шляпой…
– Да! – похвасталась Оля. – Мы с мамой будем лапти плести, а папа по дворам ходить помогать или песни петь у магазина…
– Ой, да прям… – махнула рукой тётя Марина. – Да вас хоть сейчас на пилораму возьмут! Или в школе работать можно. Вы же и иностранный, и алгебру, и информатику… Работы хоть отбавляй! Это кто делать ничего не хочет, говорит, что в деревне работы нет.
– Точно, – кивнул дядя Лёша.
Заговорили про всякие болезни, кто как резался, ранился или ушибался, про состояние районной больницы, починку моста и водонапорной башни, и дядя Лёша вдруг решил:
– Тебя, Дмитрий, в президенты двигать надо. Не голова, а дом советов. И совесть на месте.
– Кто ж за него скажет? – серьёзно спросил Тошин папа.
– Я скажу. Ты скажешь. Ира Вовина, учительница. Вова Ирин, тракторист. Баба Валя из церкви. Баба Валя Пиратская тоже. Надя-магазин. Ты, Тоша, скажешь, и Танюха твоя. Комаровы с того края. Мои – все целиком. Пилорама – вся за тебя. Да все скажут. И ты президент.
– Президентом не хочу, – сказал папа. – Хлопот много. Страна большая. Вот одной деревни – это да, годится. Нет, лучше царём! – решил папа. – Царём согласен. Царём деревни.
– Царём родиться надо, – подсказал Тоша.
– Это всей России царём родиться надо, – серьёзно сказал дядя Лёша. – А одной деревни – можно и путём голосования.
– Собрание, значит, надо устраивать, – сказала тётя Марина.
– Можно с подписным листом по дворам пройтись, – придумал Тоша, он совсем осмелел и говорил теперь складно и хорошо. – Если большинство согласно, то будете, дядь Мить, вроде как председатель сельсовета. Даже главнее! Вас, считайте, народ выбрал, а Борман предом стал, потому что никто вообще ни за кого голосовать не ходил.
Все замолчали, вспоминая местное начальство по кличке Борман, потому что он был похож на Бормана из старинного фильма про семнадцать мгновений весны.
– Хапуга этот Борман, – сердито сказала тётя Марина. – Соглашайтесь, Дмитрий Маркыч. Борман будет думать, что он начальство, и ладно. А на самом деле все вас слушаться будут.
– А я? – спросила Оля. – Я тогда буду принцесса?
Все засмеялись.
– Нет, – серьёзно сказал папа. – У выбранного царя родственники остаются простыми людьми, но они помогают царю работать, а его подданным – жить.
Но Оля сделала всё-таки папе крутую корону из коробки от чайника и цветной бумаги.
Мама и бабушка ждали, что сейчас папа скажет, что пошутил, и все поедут в Москву.
Но папа и не думал никуда ехать. Он выключил все мобильники, надел старые джинсы, клетчатую рубашку и целыми днями возился во дворе или в сарае, что-то пилил, строгал, по вечерам смотрел на компьютере старые фильмы и вообще прекрасно себя чувствовал. Приходили Тошин папа, дядя Лёша Осипов и другие местные дядьки, вместе с папой они считали, сколько стройматериалов надо для ремонта старой водокачки и как самим, без Бормана, починить дырявый асфальт и аварийный мост.
В четверг в переулок въехала большая чёрная машина. За рулём сидел водитель в костюме и рубашке. Он привёз полноватого дядьку в майке.
– Девочка, это деревня Новая Дордонь? – сердито спросил дядька в майке. – Живёт у вас Ханин Дмитрий Маркович?
– Это мой папа!
– Проводи меня к нему. Скажи, мол, Проклов приехал.
– Папа сейчас не может. Он теперь царь. Ведёт приём подданных.
– Не шути, деточка, – добрым голосом сказал дядька. – Я всё бросил, четыреста вёрст за ним скакал…
– Ладно, сейчас, – согласилась Оля.
В открытое окошко было слышно, как две старушки жаловались папе:
– Дачники в августе месяце каждый год бросают котов, так эти коты дичают, в стаи собираются, в банды, вечером на улицу выйти страшно… У Петровых в прошлом году провода срезали… Надо решение принять, указ выпустить – котов одних не бросать!
Проклов вышел из машины. Он был в обрезанных по колено джинсах и «кроксах» на босу ногу.
Когда Проклов вошёл в избу, папа сидел на печи в разноцветной картонной короне, завернувшись в пёстрое одеяло.
– Ага, ну да… – сказал Проклов про корону, не очень-то удивившись. – Я к тебе напрямик, без реверансов… Как услышал, что твой банк гавкнулся – дух захватило… Вот, думаю, какая золотая голова сама в руки плывёт… Надо Ханина к нам в холдинг заполучить. Неделю тебе названиваю. А у тебя телефон отключён… На почту пишу – ни гу-гу…
– Мы не пользуемся мобильными, – пожал плечами папа. – Тут все друг от друга в шаговой доступности. В случае крайней необходимости – прекрасно работает синичковая почта, действует гораздо быстрее голубиной.
Проклов понимающе сказал: «Хе-хе», но вид у него был взволнованный.
– Я, Митя, человек простой, ты знаешь, – предупредил Проклов. – Не уйду, пока не согласишься, – решил он и крикнул своему лысому водителю в окно: – Валерий, паркуйся аккуратно, мы с ночёвкой.
Тот молча удивился и стал устраивать свою чёрную машину под клёном бабы Вали из храма.
– Приступай, Митя, хоть сейчас… – упрашивал Проклов. – Мы с тобой горы свернём…
Потом папа и Проклов долго разговаривали, потом сходили искупаться, потом Проклов и Валерий обедали вместе со всеми…
А на прощание папа сказал Проклову:
– Мост надо ремонтировать, да и водокачка на ладан дышит… Вот тут и крутись…
Наутро папа снова включил свои мобильники, они трезвонили всё время, и он отвечал непонятное – какими-то сокращениями или цифрами, а то вообще по-английски и по-немецки…
А ещё через день встал в шесть утра, сделал зарядку, побрился, упаковался в костюм с галстуком, побрызгался одеколоном и поехал в Москву, работать в совет директоров какого-то там чего…
Отъезд Оли в город наметили на двадцать девятое августа…
– Ладно, – решила Оля. – Заодно в Москве можно поискать писателя, который правильно напишет книжку «Шестнадцать котят и одна девочка». И посоветоваться с настоящими учёными, как создать общий детский язык для детей всего мира. Приедем снова в конце мая. Всего-то девять месяцев потерпеть. Ведь папа царь деревни. А царь должен хорошо зарабатывать, чтобы о своём народе заботиться.
– Через девять месяцев с доставкой на дом, о как! – рассмеялась баба Валя Пиратская.
Они с Пиратом и Тимофеем пришли проводить Олю и махали – кто руками, а кто хвостом – пока машина с Олей, мамой, бабушкой и банками варенья и огурцов разворачивалась и брала курс в сторону федеральной магистрали.
(Продолжение следует…)
Земе́ля – мужское обращение от слова «земляк». В ходу среди солдат