© Макс Фрай, текст

© Наталия Рецца, дизайн обложки, внутренние иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Марья Алексеевна вышла купить черный чай, устала и умерла. Время близилось к полудню. Солнце висело над городом, подрагивая и не двигаясь, как выскользнувший из рук зазевавшегося первоклассника гелиевый шарик. Марья Алексеевна сидела на стуле у входа в гастроном, облокотившись на спинку и вытянув вперед ноги в теплых старушечьих чулках. Каждый, кто заходил в стеклянную дверь – за солью ли, за конфетами, за сметаной, или печеньем, – отражался в ее глазах, от одного уголка глаза до другого проделывал путь, ничем не потревоженный – ни движением зрачков, ни мелкими сокращениями зрительных мышц, контролировать которые обычно не в силах смотрящего. На разжавшихся пальцах правой руки Марьи Алексеевны, зацепившись, висела сетчатая авоська, а в ней – две пачки чаю, желтые пухлые кубики с нарисованными на них слонами, на каждом из них ехал человек в пышной чалме, подкручивал ус и курил длинную трубку. Солнце сдвинулось с места и медленно спускалось к горизонту. Тень, отбрасываемая Марьей Алексеевной, становилась все длиннее, пока не пересекла площадь, упершись в дом напротив. На этом месте тени прежде не задерживались, и прохожие, пересекая темную прохладную полосу, чувствовали, что что-то изменилось, что-то возникло, появилось и присутствует там, где раньше его не было. Некоторые ускоряли шаг, некоторые перепрыгивали, одна только Лю-Сю задержалась в этой тени, повернула голову и встретилась взглядом с Марьей Алексеевной. Вызвали полицию. Покойницу отнесли домой, прямо, как была, на стуле. Авоську с желтыми кубиками кто-то положил ей на живот, чтобы не пропала. Думали ломать дверь квартиры, но потом сообразили, что Марья Алексеевна должна же быть с ключом – так и оказалось. Ключ был неожиданно теплым. Видимо, лежал в кармане с солнечной стороны.

Получалось, что Бенжи видит Чака дважды. Первый раз – когда еще никто не знает о его чудесном, всем шансам вопреки, спасении; когда никто уже и не думал, когда мысли тех, кто его знал, уже текут над ним, почти его не задевая, не возвращая, не поворачивая к нам лицом. Второй раз – когда распахивается наша дверь. Мне казалось, что если разглядеть того, первого Чака внимательнее, и суметь – мысленно – соединить его со вторым, входящим, закроется брешь, восстановится невидимый нам механизм, и Чаку больше не придется к нам приходить.

Музыка исчезала прямо из-под рук.

Возиться с Лялькиным планшетом оказалось как-то долго. Думал – прочистить контакты, ну, подумаешь, искупала, чай, не в царской водке, а в воде обычной. Но оказалось, какой-то контакт все-таки оторвался, под другим оказалась здоровенная рисина, под третьим – живой мучной жучок. А гаджет явно не предназначен для починки. Все на липкой тряпочной ленте. Гоша раскочегарил паяльник и принялся по одной переклеивать ленточки на крышку планшета. Медитативная работа, тут бы музыка, которую посоветовал Марк, как раз пришлась бы в кассу – но музыку фиг достанешь. Ссылок полно, но какие заблокированы (провайдер очень извиняется), а какие просто не работают. Один сайт показывает только первые тридцать секунд песен, а как купить – не говорит. Другой даже дал послушать пару песен, а потом стал заявлять, что трек удален, даже те, что Гоша только что услышал. Третий при попытке кликнуть перекидывал юзера на страницу «Пет Шоп Бойз», четвертый сообщил, что Гоша использует приложение, не позволяющее прослушивать музыку ВКонтакте, хотя никаким ВКонтактом не являлся, а использовал Гоша обычную винду-семерку. Что-то не так с этим якутским трансом, кому попало его послушать не дают.

И тут зазвонили в дверь. Ну вот уже и Лялька, а планшет еще и отдаленно не готов.

Лялька внесла запах весенней сырости и тряпичный мешок продуктов. Ну да, у нее сплошная экология. Вязанная вручную трехрогая разноцветная шапка, мокрая от февральского дождеснега; расшитая бисером дубленка, пестрые афгани; страшные, как моя жизнь, пьексы. К этому всему еще бы бубен, посох с конской головой и ленточками. И что там еще шаманы с собой таскают. Ну вот зачем такому человеку планшет?

– Не сделал я еще твой планшет, – сразу признается Гоша, – а в рисе у тебя жучки.

– Ну так неудивительно, – смеется Лялька, – всюду жизнь. Это сушильный рис, я его не ем. Ладно, я подожду. У тебя же вроде есть вафельница? Давай, я пока вафель напеку?

Гоша кивает, Лялька скидывает пьексы и тащит на кухню мешок, на ходу доставая из него яйца, потом здоровенную пачку масла в обертке без подписи, оборачивается к Гоше:

– Ты иди, работай, я все-таки хочу от тебя сегодня уйти с планшетом, ладно?

– Да не вопрос, – мрачно пожимает плечами Гоша и возвращается в мастерскую. Музыки по-прежнему нет, и как раз надо медитативно пропаивать контакты. Но вдруг оказывается, что какое-то подобие музыки создает шуршащая на кухне Лялька. И миксер у нее взревывает ритмично, и нож по яйцу стучит, как трещотка из оленьего копытца, и она еще напевает себе под нос. Вшшш – перкуссией вступает шипящее на рифленой подошве вафельницы тесто. Щелк! – отвечает защелка крышки.

Когда Лялька появляется возле Гошиного стола с вафлей в руках, у Гоши уже все контакты пропаяны, почти все ленточки наклеены обратно, осталось перевернуть, включить и проверить.

– Ну, рискнем, – выдыхает Гоша, переворачивает планшет, нажимает кнопку. Включается оранжевая подложка логотипа, потом загружается картинка с камлающим шаманом, частично перекрытая иконками. Гоша проводит пальцем по центру тачпада. Ничего. Ни меню не открывается, ни инстаграм, ни сайт железной дороги. Края реагируют – вот, например, запустился скайп. Центр по-прежнему мертв.

– Ну я не знаю, – горестно вздыхает Гоша, рассеянно вынимая из руки Ляльки теплую вафлю, – все я пропаял. Тут шаман нужен, а не ремонтник. Знаешь, из тех, что хорошо провожают мертвых.

– По моим сведениям, ты шаман и есть, – смеется Лялька, – такой специальный шаман для электроники. Действуешь, как шаман: непонятным образом чинишь то, что другие починить не могут, цену не назначаешь, пожертвования принимаешь, в любой момент готов помочь. Все шаманы так живут.

– Да ну, фигня, – возражает Гоша с набитым ртом, – электроника – наука о контактах! Все должно работать. А не работает.

– Вот-вот, – кивает Лялька, – все, как у людей. Должен быть здоров, а болен. Почему? Наука ответить не может. И тогда человек идет к шаману, и шаман его неведомым образом лечит. То ли к духам водит, то ли порванные связи узелками связывает, то ли возвращает утерянный ритм. Ну практически как ты с гаджетами.

– Ну уж нет, духов я не вызываю. Я, в конце концов, не сисадмин, у меня и бубна-то нет. Я по железу специалист. У него не должно быть психологических сложностей. Не знаю я, что это за хрень.

– Ну тогда пошли чай пить, – мирно предлагает Лялька, – у меня есть сагандайля.

– Почему-то я ни капли ни удивлен. – Конечно, у Ляльки с ее зелеными волосами, пернатыми серьгами, ожерельем из ракушек и каменным человечком на шее должны быть и сагандайля, и панапту, и моринхуур, и спасибо если не олгой-хорхой.

Но сагандайля оказывается хвойно пахнущими веточками, уже заваренными вместе с покупной израильской мятой. А вафли, стопкой сложенные на разделочной доске, чуть-чуть горчат, и понятно почему: на столе ополовиненная банка зеленого, в цвет волос, меда – очевидно, изрядная его часть попала в тесто.

– Всегда должно быть время для внезапных вафелек, – сообщает Лялька, наливая Гоше чай в его кружку, и принимается выбирать кружку для себя. Конечно, шаман из чего попало пить не станет.

Гоша пьет чай, жует вафлю и разглядывает Ляльку. Почему-то Гоша никогда не пытался подбить к Ляльке клинья. Боялся, что ли. Унесет в нижний мир – и привет. Загадка на самом деле вообще это вот возвращение шаманизма. Сисадминам дарят бубны. Девочки с зелеными волосами находят потерянные вещи, играя им на варгане, и заговаривают зубы так, что полгода потом не вспомнишь, что у тебя вообще есть зубы. Музыканты утверждают, что с ними играет дух покойного виолончелиста, и поди попробуй не поверь. А ведь казалось бы – высшее образование, хорошая семья, триста лет в Петербурге, все вот эти дела. Читающие познавательные лекции историки или настоящие тувинские шаманы говорят – все дело в предках, дед камлал, значит, и внук рано или поздно начнет камлать. Но тут-то какие уж там предки.

– Лялька, – говорит Гоша, – а почему ты шаман?

– А почему я шаман? – моментально отвечает Лялька. – Шаман должен пройти инициацию, племя должно признать его как шамана, он людей лечит и мертвых провожает. А я что, я просто музыкант. Песенки пою. Гаджеты ломаю. Где бы я могла в Питере инициацию пройти. Давай лучше еще с планшетом попробуем, а? Мне как-то приятно было, что он у меня наконец-то есть – а его вдруг опять нет.

– Ну тогда я буду паять, – пообещал Гоша, – а ты мне будешь песни петь. А то мне друг посоветовал клевого якутского транса послушать – а я его найти не могу. А без музыки у меня уже мозги кипят.

На том и порешили. Лялька втащила в мастерскую рюкзак, уселась верхом на Гошин тренажер и выгрузила овальный бубен, оказывается, занимавший большую часть пространства рюкзака. Гоша заржал:

– Я так и знал, что у тебя есть бубен! А посоха с ленточками у тебя нет?

– Посох с ленточками – это понты, – серьезно объяснила Лялька, – а под бубен я тебе сейчас петь буду. Про камни в реке и коршуна в облаках. А ты паяй себе.

Гоша послушно надел головную лупу и уткнулся носом в планшет, снова отклеивая ленточки в нужных местах. Добрался до шлейфа, подсоединяющего тачпад, и принялся отпаивать подозрительные контакты. Шлейф изгибался перед ним, как серебристая речка, за плечом рокотал Лялькин бубен, и голос вступал сначала тихо, потом громче, что-то действительно про реку, камни, отражение ветвей в воде, зеленые листья, серебристые струи – ну, что-то такое романтическое, в слова Гоша не вслушивался, вообще предпочел бы на якутском языке, но хоть так, а струи вплавленных в прозрачный пластик проводков текли вперед и налево, изгибаясь, затекая за зеленый мыс печатной платы, а на мысу росла здоровенная замшелая ель, и ее лапы, стекающие к самой воде, текли из воды вверх уже совершенно черными. Гоша поднял голову. В небе, на фоне яркой синевы, парила черная крестовинка хищной птицы. Он ступил в воду босыми ногами – вода оказалась холодной, но не смертельно холодной, приятной, как мороженое вприкуску к кофе, струи речки обняли ноги и обтекли их, как обходили торчащие из воды скользкие серые камни. Впереди, между трех камней, в воде болталось что-то лишнее – кажется, пластиковая бутылка и еще какой-то мусор. Гоша сделал вперед несколько шагов по мелким золотистым камешкам дна, перегнулся через серый камень и достал из маленького водоворота бутылку из-под мятного лимонада и пустую рваную упаковку от риса. Посмотрел по сторонам: на берегу валялся пластиковый пакет, рваный кед и ржавая сгущеночная банка. Развернул пакет, сложил в него мусор, осмотрелся – кажется, больше мусора вокруг не было, река серебрилась и звенела, «Айя!» – одобрительно крикнула сверху птица. Услышал сзади плеск, оглянулся. К нему приближалась берестяная лодка, в лодке сидела Лялька – или не Лялька? Женщина с зелеными волосами, в платье с бахромой, в медной маске на лице, с посохом с конской головой, посохом она отталкивалась от близкого дна. Сделала знак Гоше: давай, мол, сюда, в лодку. И вот Гоша в лодке, и, кажется, не домашняя майка с бедным-животным на нем и не рваные джинсы, а медвежья шкура накинута на плечи, из оленьей замши его штаны, а лодка медленно плывет вниз по реке, и Гоша успевает подхватить из воды где фантик, где крышечку – все лишнее. Золотистый туман стелется над лугами, кузнечики звенят в густой траве, вода плещет по круглым спинкам камней. Лодка скользит за очередной поворот – и останавливается, ткнувшись носом в зеленый луг берега. Дальше речка расширяется, впадает в озеро, и в озере уже чисто, нет никакого мусора, отражается птица, качаются камыши, разбегаются круглые волны, звучит семь частых ударов бубна, Гоша поднимает голову от печатной платы, сдвигает лупу на макушку и ошарашенно смотрит на Ляльку.

– Я что, уснул? – наконец спрашивает он.

– Да вроде нет, – пожимает плечами Лялька, – сидел паял, а я тебе пела. Ну как, спаял?

Гоша смотрит на левую руку, еще, кажется, ощущающую вес пакета с мусором, но в левой руке только продолговатая рисинка зажата в пальцах.

– Так, – говорит он растерянно, – так. Вот просто возьмем и проверим. Я даже приклеивать не буду, – решительно переворачивает планшет, придерживая его потроха крышечкой, включает. Оранжевое поле, картинка с шаманом, иконки, провести пальцем.

Работает! Он работает.

Запускается Лялькин инстаграм, и в нем фотография Лялькиной руки на фоне красных углей. Открывается меню, и все, что там есть в середине: диктофон, рисовалка, карты.

– Сдавай диплом, вставай на лыжи, – говорит Гоша, – ну вот какого! Я же в эту хрень не верю вообще. Что за гребаный транс?

– И я не верю, – кивает Лялька, продолжая тихонечко постукивать в край бубна, – кому вообще нужна вера. Некоторые вещи мы можем знать. Некоторые вещи вроде бы знают другие люди, можно в них видеть логику и принимать, а можно не видеть и отвергать. А некоторые вещи просто происходят, и в них тоже верить совершенно бессмысленно. Произошедший факт не предмет веры, это просто факт, и все. Особенно если ты сам участвовал. Давай уже, собирай мою игрушку, я по нему соскучилась!

Гоша послушно приклеивает ленточки, защелкивает крышку, прикручивает винтик. Планшет работает. Починенный непонятным шаманским образом. Черт его дери.

– Ага, давай сюда! – радостно восклицает Лялька, обнимая драгоценный гаджет ладонями, – какую ты там якутскую музыку искал?

– Транс Сиберия, – сообщает Гоша, – Хулу проджект.

– Никаких проблем! – смеется Лялька и одной рукой листает что-то в планшете, другой нащупывает у Гошиного компьютера шнурок колонок, выдергивает, втыкает в планшет. И из пространства, словно шелестя по низкой траве, пробегают высокие струнные звуки, за ними следует грустный голос старой шаманки, звякают оленьи колокольцы, шелестит в траве ветер – и вдруг ударяет низкий и словно перевернутый звук бубна, огромного, как небо. Гоша лежит в траве на прохладной земле, бубен наплывает на него, как летающая тарелка, но его перехватывает и отгоняет в сторону шаманская трещотка хай-хэта, клавиши ползут из-за горизонта, как низкие облака, стайка саксофонов взлетает из травы золотистыми птицами.

Все правильно, думает Гоша, все правильно.

вошел, как всегда, бесшумно, не шелохнув колокольчика на двери, с добрым утром, сказал, милые мои, голос бархатный, чарующий, голос-мед, голос-яд, голос-янтарный херес, привкус благородного дерева, чуть заметная горечь в ненавязчивой сладости, голос – едва раскуренная трубка, голос – огонь в камине, в адском камине адский огонь, с адского вертела издевательски скалится адский поросенок, потрескивает блестящая, будто лакированная кожица, шипят, падая в огонь, капли жира, плотные портьеры не пропускают света, ковер с густым ворсом глушит шаги – вот, каким голосом сказал он, здравствуйте, милые мои, с добрым утром, Нелинька, двойной кофе, и у всех сердце вдруг сбилось и пропустило удар, а колени будто ослабли и задрожали, но как-то все справились с собою, ответили, хоть и вразнобой, доброе утро, доброе утро, здравствуйте, как поживаете, а мы уж заждались, сказала Кофе-без-кофеина почти игриво, без вас и утро не утро, добавил Чай-с-гренком, уж будто, сказал он и ласково погрозил пальцем, уж будто, и Молоко-две-ложки-сахара вдруг закашлялась, и кашляла, и кашляла, он подошел, чтобы похлопать ее по спине, но Молоко-две-ложки-сахара завизжала, не прекращая кашлять, и визжала, и кашляла, и он укоризненно покачал головою, сахар, сказал он, сахар вам вреден, и Молоко-две-ложки-сахара перестала визжать и закивала, да-да-да, а потом замотала головой, нет-нет-нет, и снова закивала, часто-часто, кивала и кашляла, и он засмеялся и отошел к стойке, к своему двойному кофе, а Молоко-две-ложки-сахара прекратила кашлять и кивать и уронила голову на стол, Кофе-без-кофеина и Чай-с-гренком слышали, как она всхлипывала от ужаса и облегчения, но не смотрели на нее, смотрели в свои чашки, у Кофе-без-кофеина оставалось на донышке, а Чай-с-гренком пил уже вторую, и вторая была наполовину полна, ну, ладно, сказал он от стойки, и снова потек мед и яд, ладно мои милые, еще увидимся, Нелинька, получи, рукою в перчатке положил на стойку монету, слишком большую и тяжелую даже для двухъевровой, вскинул на плечо узенький серпик, где только прятал до сих пор, и вышел на улицу, не потревожив дверного колокольчика. коньяк, хрипловато сказала Нела, всем коньяк за счет заведения. и свежего чаю, сказал Чай-с-гренком, мой остыл и невкусный.

от: Ever Whatever <legantino@gmail.com>

Кому: Дм. Б. Сормов <d.b.sormov@gmail.com>

дата: 24 апреля 2017 г., 14:23

тема: Письмо далекому другу;)

«Введите любое имя,» – рекомендует программа, но Яна не вводит Толика, зачем. Его лицо на групповой фотографии где-то сбоку, обреченно-нечеткое, как снимки кометы, переходит в зернистую цифровую туманность, «шум» – так называют это фотографы.

Впервые он появляется, когда Яна с подругой едут на море. Толик заходит в купе, на нем парадная солдатская форма. Подруга Яны поит его чаем как-то подозрительно по-старушечьи, по-викториански благодушно, и расспрашивает про первую увольнительную, и Яна догадывается, что подруга назначает Толика ей. Это оскорбительно. Яна зло читает, забившись в угол, но сосредоточиться не может. Понятно же, что у нее с Толиком совершенно ничего общего, но его форма, ее светлая коса, купе, поезд, черт возьми, поезд, проглотивший их как удав… «Надо было брать плацкарт,» – думает Яна, – в плацкарте ты свободен». Алка выходит за сигаретами, Толик торопливо глотает, и явно собирается с духом, чтобы сказать какую-нибудь очередную глупость. Ну, ну, скорей уже.

– Можно вас поцеловать? – и поспешно добавляет: «Как сестру».

Конечно нельзя, идиот.

– И главное, ему совсем не хотелось целоваться, – говорит она потом Алке. – Я же видела, не хотелось. И они еще некоторое время говорят про Толика, что он вроде бы и не дурак, просто у них там, в армии, такой кодекс, у них там крыша едет на тему поцелуев, ну и формат, конечно, располагал: увольнительная, поезд, купе.

Потом они внезапно встречаются на «Соколе». Он, оказывается, поступил в МАИ и говорит совсем по-московски, с интеллигентным «г», утрамбованным, как городской снег. А у нее, ну надо же, как раз лишний билет на балет «Спартак» с Микаэлом Азовским. Она уже целый год в Москве, а все еще не была в Большом. В театре слишком жарко. В Москве везде, оказывается, слишком натоплено, а она почти в унтах и дико завидует эльфийской легкости кордебалета и не верит, что там происходит какая-то война между легионерами и рабами, потому что и те и другие одинаково голые, пока она страдает здесь в своих унтах. И Толик, кстати, тоже с ними заодно: в чем-то легком, столичном. В антракте они говорят о том, что слава Микаэла Азовского неоправданно раздута, и что он не дает пробиться молодым, и что Красса мог бы вполне станцевать тот парень в трико горчичного цвета, видно же сразу: отличная техника, и Толик находит в программке его имя: «Иванов». «Вот так просто, “Иванов”? – удивляется Яна, – ну надо же! Так просто, так скромно!»

А в конце спектакля все встают и долго-долго хлопают, и они с Толиком тоже. И слышны крики «Браво, Азовский!», или просто «Браво!» (кричат здесь тоже как-то по-особенному, с ударением на последнем слоге – «БравО»), и тут вдруг Толик тоже кричит: «БравО! Браво, Иванов!» – и сразу несколько удивленных лиц поворачивается к ним, и Яне кажется, что кошачьи глаза Микаэла Азовского вспыхивают зеленым огнем. «Прекрати, не надо», – шепчет она Толику. Так они переходят на «ты».

А потом он полгода, ходит к ним с Алкой в общагу пить чай и носит им отрезы кумача и мешковины с кафедры. (Он кем-то там на кафедре, и это все что у них там есть, они же инженеры.) Кумач для столов на комсомольских собраниях, мешковина – для тряпок. Он говорит, кафедра не обеднеет, у них этого полно.

Мешковиной они с Алкой красиво задрапировали старый шкаф, из кумача пошили сумки, потом – штаны-бананы, потом – лихо простроченные курточки. Потом вдруг изменилось все.

В переходах продаются огромные портреты Пугачевой, и если всмотреться, говорят, там у нее в волосах, в каком-то локоне можно разглядеть профиль Сатаны. В Иностранке стоят тихие решительные женщины с плакатами. Это забастовка. В какой-то из газет Яне неожиданно попадается интервью солиста балета Микаэла Азовского. Он рассказывает, как тяжело ему пришлось в Большом последние годы. Его, оказывается, травили в театре, он подумывал о самоубийстве. Спустя неделю она узнает, что Азовский умер – не выдержало сердце. Яне неприятно, но она живет себе дальше и Толик, крикнувший когда-то «Браво», тоже, видимо, где-то живет.

А потом внезапно оказывается, что Яна и Толик работают вместе в каком-то холдинге, который постоянно разоряется и, поменяв имя, вновь восстает из пепла, и он женат, а она замужем, но оба легки настолько, что словно две щепки поднимаются и опускаются на этих волнах процветания и разорения – оба зарабатывают не слишком мало и не слишком много; таких никогда не увольняют. Они подолгу курят в коридоре, рассказывая о женах мужьях и детях, пока фирма наконец не разоряется окончательно и они не теряют друг друга надолго.

А потом он исчезает. Так он появляется в ее жизни опять, – она узнает в интернете, что он исчез. То и дело она натыкается на его фото (в таких объявлениях фотографии как назло самые беззащитные, с рыхлыми, осыпающимися в пустоту улыбками). Его ищет дочь и бывшая жена. Говорится что-то о долгах и угрозах, подозревают месть, либо самоубийство. Яна так и не познакомилась с женой Толика, но помнит, как он рассказывал про нее что-то забавное. Что, мол, непонятно, как женщины могут жить, не зная толком, как устроена электрическая лампочка. (Яна, как и жена Толика, не подозревала, что из лампочек выкачивают воздух.) Вот тогда-то и выяснилось, что Толик знает устройство всего: часовых механизмов, телефонных коммутаторов, водонапорных башен…

И тут она понимает, что он не мог никуда исчезнуть. Тот, кто так подробно знает этот мир, не пролезет в игольное ушко пустоты. Он не исчез, а просто сбежал – догадывается Яна.

А потом она видит то видео. Оно постоянно попадается ей, но она его не открывает, потому что не интересуется политикой, но оно словно гоняется за ней по сети, то видео, и она открывает. И видит Толика. Он в какой-то униформе, ей очень стыдно, но она не может разобраться на чьей он стороне, потому что запутывается в терминах: «наемники», «боевики», «армия», «бандиты», – а это просто недопустимо, ведь она образованная женщина, у нее есть определенные убеждения и четкая позиция, пора бы уже запомнить, кто из них кто. Или спросить мужа, или сына – они не путаются – но тогда придется объяснять про Толика, а объяснять там совершенно нечего, ну совершенно.

Там, на видео, небольшой отряд, попавший в плен, и кто-то раз за разом, приказывает им падать на колени и вставать. «Ну и ладно, – думает Яна, – он же был когда-то в армии, он же знает, что это так принято: лег-отжался. Да что там в армии, вот они ехали когда-то на картошку, и там физрук тоже почти такое же им устраивал, (ей вспоминается студенческое словечко «мурыжил»), и ничего, и ничего. Но там, на видео, шеренга пленных, и у них за спиной зимний сухой кустарник, а в том месте, где стоит Толик, сухая ветка упирается ему в спину и в шею. Ветка почти протыкает Толика каждый раз, когда он вместе со всеми падает в грязь. «Вот что плохо, – понимает Яна, – то, что он не отклоняется, не делает полшага в сторону, а продолжает натыкаться на чертову ветку». Понятно, что не хочет никого злить, не хочет делать лишних движений, чтобы не привлекать внимания, но ветка уже выделила его из всех, она словно указывает на него крючковатым пальцем.

Но все эти страсти с психологом случились чуть позже, когда я поняла, что надо как-то выкарабкиваться. А в самые первые дни мне казалось, что на меня навалился огромный сноп, где каждая соломинка – это проблема, и беда не только в том, что их много, а в том, что они так сцеплены между собой и перепутаны. Я довольно плохо соображала, иначе додумалась бы заранее предупредить своих теть, что я еду к ним. Впрочем, у них был целый час на то, чтобы переварить эту новость.

Лора все время хотела записать эту историю для своей будущей книги, очень уж это был подходящий случай; потом ей казалось, что одна лишь эта история смогла бы стать книгой; а потом многое изменилось, и в том числе сама Лора.

Маркус стоял у окна, уткнувшись лбом в стекло, глядя на праздничную суету внизу, когда понял, что хочет убить свою жену. От отчаяния, от усталости, от ее молчания, глупого беспомощного молчания, как будто на самом деле ничего больше сделать нельзя. Криво улыбаясь (у него вдруг онемела щека), он вышел в крошечный коридор и оделся. На зеркале висел список покупок: в номере – крошечная кухня, но до такой степени экономить смысла, конечно, нет. Дура. Сунул бумажку в карман. Могли бы пойти куда-то. Дура. Уже закипая, Маркус хлопнул дверью. Он был уверен, что жена не заметила его ухода – одетая, одна в огромной кровати, под пуховым легким одеялом – опухшим заплаканным лицом к блестящей стене.

Я появляюсь в башне раньше всех остальных.

Так получилось: подъем в пять тридцать утра (рабочий день начинается в восемь, добираться почти полтора часа), если не сделать его привычкой, причиняет почти несовместимые с жизнью боль и страдания, а в сочетании с утренней суетой и ворчанием коллег и вообще превращается в маленький апокалипсис. Так что я приезжаю за двадцать минут до «начала конца» (за тридцать пять – а то и все пятьдесят! – если учесть, что все постоянно опаздывают) и прячусь от всего мира в блаженной башенной тишине.

Башня почему-то любит меня. Замок вообще меня любит: включает по утрам красивое солнце, рассказывает истории. Мне кажется, именно ради историй он меня к себе и позвал. А я… А что я? Я – то еще перекати-поле, которому семь верст не крюк, да и полгорода тоже, какая мне разница. И, если уж очень честно, все то время, на которое я здесь задержалась – тоже совсем не крюк. Мое время ходит по очень странным изогнутым линиям, а я просто иду за ним и слушаю все, что готовы мне рассказать.

Поэтому и рассказывают.

Утренний чай в тишине башни – огромная кружка почти на литр, красная в белый горошек, полная крепкого, черного, сладкого спасения от всех уныний и недосыпов. Я оставляю чай остывать на столе и распахиваю окно. Киваю умостившемуся на соседней крыше черному ворону: привет, мол, друг, как сегодня твои дела? Ворон стар, величав и вечно по горло занят – то на облет пора, то молодняк погонять, чтобы от лап не отбились, то ветер провести по замковым крышам, чтобы правильно раскрутил все флюгеры и сыграл нужную музыку на старых оконных рамах. Проводить на чердак, дать погудеть под крышей, показать дорогу обратно… Куча дел, совсем как у меня, когда мне пора на обход или бежать за чем-нибудь срочным и неотложным – то есть почти всегда. Вот только чай остынет из обжигающего до теплого, так, чтобы согреть им горло для долгих разговоров и песен в гулких подвалах и на чердаках, а еще сердце – любить своенравный волшебный Замок, чтобы он не превращался обратно в сумрачный старый Завод. Мне в общем по душе они оба, но Завод мрачнее и неохотно делится сказками, а Замку почему-то понравилась я, мой невыносимо крепкий и сладкий чай и утренние шаги по пустым обшарпанным лестницам.

Мне же только того и надо: пока он здесь и принимает меня, я никуда не спешу.

– Сам ты Елена Федоровна! – с чувством восклицает Сан Саныч, грозно воззрившись на мнимого обидчика. – А это вот – наша Леночка. Ребенок. Золото. Неприкосновенный запас самого светлого, что есть в этом напрочь прогнившем мире. Разницу понимаешь?

Я очень стараюсь не рассмеяться. Сан Саныч грозно хмурит брови, нависает над ни в чем не повинной жертвой и тоже того и гляди расхохочется. Нравится ему новичков пугать, ну никакого сладу.

– Понимаю, – потупившись, отвечает инженер-электрик Вова, явно не понимающий на самом деле, чем это вдруг настолько не угодил начальству. Со всем уважением же, по имени-отчеству, а они!

Вова изловил нас с Сан Санычем в коридоре третьего этажа, пока мы обсуждали очередной жутко важный и, разумеется, уже почти просроченный документ. Буркнул дежурное «Здрасьте, Лен Федрна!» и дальше, уже после выговора, смущенно сопя и косясь на Сан Саныча, скороговоркой: «А-можно-я вам-схемы-которые-вы – просили-завтра-занесу-сегодня-я-не-успею-а-завтра-точно…»

– Так это не для меня, это для генерального! – беспечно отмахиваюсь я. – Так что, конечно, можешь и завтра или даже послезавтра, он вполне подождет.

– Спасибо, я понял!

Так и не осмелившись назвать меня «Леночкой», Вова мигом испаряется, очевидно в направлении места обитания будущих схем, которые на самом деле нужны генеральному только к концу недели, но знаю я их, лоботрясов. Пусть занимается, нечего мне тут балду гонять.

– Эк ты его, ребенок, молодец! – радуется Сан Саныч и, хохоча, укатывается всем своим немалым и довольно округлым весом в сторону курилки, заканчивая мысль уже на ходу. – Я к тебе после обеда загляну, покажу где что надо исправить, и закроем уже этот вопрос.

Я бросаю что-то вроде «ага», выдыхаю и тихонько крадусь на первый так, чтобы по дороге меня больше никто не поймал.

Территория внутри замковых стен – тот еще лабиринт. Поначалу я постоянно путалась, сворачивала не туда, натыкалась на невообразимые какие-то закоулки, рельсы служебной узкоколейки, переполненные мусорные баки, дыры в кирпичных стенах, обрезанные трубы и снесенные переходы, некогда соединявшие разные корпуса, не говоря уже про ямы в асфальте невысокой мне глубиной аккурат по «черт, опять начерпала воды в ботинки, теперь сушить!» Как по этим ямам пробираются местные машинки-погрузчики и миниатюрные трактора – отдельная загадка, но дребезжат они при этом совершенно невыносимо.

В подвалах, коих здесь великое множество, а лично на моем попечении четыре штуки, как всегда: темень, тепло и сухо. Вооружившись фонариком, записать все нужные для ежеутренней отчетности цифры, а потом стоять в тишине и с наслаждением слушать.

Где-то там, надо мной, просыпается громада Завода.

Это для меня он Замок, а для большинства обитателей – три десятка разномастных зданий за рыже-красной кирпичной стеной. Самые старые корпуса помнят те славные времена сто с лишним лет назад, когда город был в пять раз меньше и несравнимо тише, а в оконные проемы самых новых вот-вот воткнут суперсовременные стеклопакеты, но по мне так правдивей всех других окон Замка – лаконичные стеклоблоки, примерно посередине между самыми старыми и самыми молодыми его глазами, обычно пыльные, заляпанные краской, грязью и копотью, но иногда, как, например, у меня в «башне» – на самом последнем этаже третьего корпуса, где ютится наш отдел обеспечения ресурсами – любовно оттертые хотя бы там, куда я могу дотянуться. Тепло-желтые, белые, синие, даже зеленые иногда, в зависимости от цвета ламп, цвета самого стекла и их сочетания.

По вечерам Замок тих, красив и безлюден, но до вечера мне еще четыре этажа документов, цифр и свежих историй и как минимум две кружки чая, иначе я просто не выдержу и Замок снова превратится в Завод, а лучше бы ему не – в Замке всем нам живется куда счастливее.

– Как ваша чайная плантация? – спрашиваю я красивую блондинку лет сорока пяти, открывающую мне дверь. Блондинка смеется и пропускает меня в свои роскошные владения.

Это у нас с ней и кодовая фраза, и старая шутка: когда Изольда арендовала «под оранжерею» одно из самых старых производственных помещений с запредельно высоким потолком и огромными окнами, я смеялась, что она зальет все водой и будет выращивать рис или откроет чайную плантацию – слишком уж много места для простого цветочного магазина. Изольда сказала, что я почти угадала, а потом выкрасила старые заводские трубы золотой краской – все до единой, сама и одна, – и устроила у себя «зеленый цех». Так, говорит, раньше делали на заводах, чтобы было куда приходить отдыхать от пыли и шума. Я, говорит, хочу, чтобы так снова где-нибудь было, почему бы не здесь?

Совершенно безумная женщина, мечта поэта.

Обожаю таких.

И вот теперь, заглядывая раз в месяц подписать ведомость, я приношу ей тортик от местных кондитеров – чего только нет в моей маленькой гостеприимной республике! – и слушаю истории времен бурной молодости этой не менее бурной и невероятно красивой женщины, решившей, что для полного счастья ей не хватает огромной оранжереи в старом заводском здании красного кирпича, а уж коммерческое применение ей рано или поздно найдется: Изольде не срочно, да и не в первый раз. И ведь найдется же, в этом я уверена абсолютно – Замок любит свои истории, особенно такие яркие и воздушные, как Изольда, а значит, убережет и все у нее будет в порядке.

Справедливости ради нужно сказать, что жизнь здесь ничуть не менее небезмятежна, чем где угодно еще: кто-нибудь что-нибудь не успел, где-нибудь прорвало трубу, начальство вдруг вспомнило, что еще на прошлой неделе пора было отвезти в какую-нибудь важную контролирующую организацию какой-нибудь еще более важный документ.

– Курьеры все заняты, а нам очень надо, придется ехать тебе…

– Но, Пал Николаич, у меня своей работы полно, зашиваюсь!

– Ничего страшного, справишься как-нибудь.

Бывает, что я целыми днями сижу посреди горы разнообразных бумажек и ругаюсь уже даже не про себя, потому что что-нибудь непременно не сходится, и как это исправить, неведомо, и от сидения за компьютером жутко болят голова и спина, и старый ворон, которого я мысленно зову «хозяин дорог», потому что за теми, кто ходит по территории, он всегда наблюдает сверху, перелетая с крыши на крышу, – хозяин сегодня утром не появился, а значит, жди беды, обязательно или где-нибудь что-нибудь выйдет из строя, или снова будет орать начальство…

Я сижу в своем углу у окна и пространно бурчу, как мне все это надоело. На звук открывшейся двери кабинета даже голову не поднимаю – кому надо, тот позовет, может, вообще не по мою душу, а отвлекаться зазря сейчас некогда.

– На вот, держи, ребенок, – вкрадчиво говорит сосед по кабинету Иван Семеныч, кладет на мой стол здоровенную шоколадку и придвигает поближе к клавиатуре. Видимо, опасается, что даже на шоколад настолько злую меня выманить не удастся. Ага, щаз.

Тут же забыв про все беды, я радостно пищу благодарности, а Семеныч, мизантроп из соседнего отдела, которого выжили ко мне, потому что свои с ним сидеть отказались («Он поет вслух, постоянно что-то жует и не реагирует на наши замечания!»), улыбается и возвращается к каким-то своим тоже далеко не идеально обстоящим делам.

Я шуршу оберткой, оставляя половину шоколадки Семенычу, – предложу потом, когда будет пить чай, – и в очередной раз удивляюсь, насколько неожиданно порой раскрываются люди, если их всего лишь не пытаешься переделывать.

Впрочем, не только они.

Замок – город в городе, он вмещает огромное количество всех и вся.

Четыре кофейни, в которых давно уже знают все мои привычки даже не по часам, а по степени усталости, проступающей на лице. Почти десяток разных закусочных, производство носков, тортов, шоколада, театральных костюмов, елочных игрушек и косметики класса «люкс». Четыре репетиционные базы, две барабанные школы, мастерская по изготовлению гитар и еще одна – кукол ручной работы. Тамошний мастер-кукольник сам рассказывал мне, что стареет, если долго нет заказов на новые куклы, они мол поддерживают в нем жизнь. Смеется, маскируя историю шуткой, но глаза у него такие бездонные, что я сразу верю. И Замок верит, а больше здесь ничего и не нужно.

Съехал, к слову сказать, этот мастер месяц назад, исчез, будто и не было никогда. Я пыталась найти по документам хотя бы номер телефона, хоть какую-то ниточку, но бумаги почему-то тут же сдали в архив, а к архиву у меня доступа нет, не положено.

«Ну и ладно, – думаю я. Расстроенная, конечно, но что уж теперь поделать. – Замку виднее».

Мне вообще иногда кажется, что он умеет не только беречь, но и выторговывать время. Кое-кому, очень редко, по большой любви и, очевидно, с возвратом. Но проверять на себе не буду ни за какие сокровища мира, вот уж увольте. Вернее, когда-нибудь я уволюсь сама – как только Замок начнет мягко, но настойчиво меня выгонять. Знаю, что начнет, такие места не любят слишком пристального внимания слишком долго. Позвать в гости на несколько месяцев, надарить подарков, угостить всем, чем можно, показать красивого – и довольно. Иди, мол, ребенок, своей дорогой, а я устал от твоего громогласного сердца и хочу отдохнуть. Может быть, когда-нибудь снова свидимся, кто нас знает.

Знаю, что так будет, поэтому никуда не спешу, добросовестно исхаживаю вдоль и поперек все уголки, в которые только возможно забраться, и никогда, никогда не забываю поздороваться с вороном.

«Пошли менять шило на мыло, пояс на миксер, шапку на соковыжималку – выменяли отличную гитару за неделю будущего времени», – читаю на одной из стен коридора. Смеюсь. Только что опустошив очередную духоподъемную кружку чая, желаю Замку доброго утра и иду дальше, смотреть, что у нас сегодня еще есть нового.

Стены здесь так и пестрят разномастными надписями и причудливыми рисунками, которые появляются в основном по ночам. Каждое или почти каждое утро на пустых накануне коридорных стенах, в кабинах лифтов и на окнах в лестничных пролетах находятся весточки разной степени гениальности, от кошачьих силуэтов до «ремонта Вселенной» и воззваний вроде: «Виталий, ты уже уходишь? Закрой дверь, не будь беспечным!!!» Я собираю коллекцию, сразу же фотографируя все, что увижу: скоро закрасят, а поверх все равно потом нарисуют нового, так что коллекция моя обречена быть бесконечной, как суп под дождем.

Время от времени показываю свои находки кому-нибудь из коллег, и они постепенно тоже включаются в эту игру: очень смешно наблюдать, как идущая мне навстречу с другого конца коридора немолодая Людмила Львовна, секретарь генерального, увлеченно всматривается в настенную живопись, а потом, заприметив меня, с восторгом кидается докладывать, что где интересного появилось.

Так, например, мне однажды рассказали про пятый этаж, на котором рисуют ангелов. Вот нигде больше их нет, а там – весь коридор. Не только их, конечно, хватает и неизменных котов, и наклеек, и силуэтов, и просто надписей всех мастей, но почему-то, кроме всего этого, типичного для любого другого этажа любого другого здания – ангелы. Только в одном корпусе и только на пятом. И настолько они живые и жуткие, что, когда идешь мимо, очень хочется обернуться, просто на всякий случай – убедиться, что ангелы эти все еще тихо сидят на стенах, а не уже крадутся прямо у тебя за спиной.

Иногда я думаю, что очень хотела бы познакомиться с теми, кто их рисует. Поговорить, расспросить, почему ангелы именно здесь и почему такие. А иногда, особенно когда на пятый, пустой и тревожный, меня заносит аккурат под конец рабочего дня и одну – что, наверно, пожалуй, не надо.

Некоторые секреты Замка (хотя тут уже скорее Завода) пусть лучше так и остаются секретами.

На самом деле это очень легко. Достаточно все принимать как есть.

Достаточно радоваться, когда кто-нибудь из дворников, с которыми я чуть ли не единственная из всех местных «офисных крыс!» исправно здороваюсь каждое утро, советует не ходить под воооон тот козырек или скат крыши, потому что там огромная лужа, скользко или еще не сбивали сосульки, и «мало ли что, лучше вы обойдите, мне за вас будет спокойнее». Когда директор производства тортов резко тормозит посреди ведущей к Замку самой обыкновенной городской улицы, чтобы пропустить меня, уставшую после долгого рабочего дня, переходящую дорогу от проходной не глядя и по диагонали, лишь бы побыстрее добраться домой. Опускает стекло, здрасьте, мол, что это вы так неаккуратно, смотрите, в следующий раз осторожней – машет и, довольный собой, уезжает дальше. В отделе кадров мне выбивают форменную зимнюю куртку, мужскую, самого маленького размера и все равно почти по колено – «чтобы не мерзла, ты же вечно на улице!» Я же предупреждаю о ливнях и снегопадах, ибо за пару часов до любой непогоды у меня всегда болит голова, помогаю советами, где могу, выслушиваю, где не могу. Подсказываю, к кому обратиться, и что у нас на территории есть по нужному поводу, и в какой из кафе-столовых, которых тут никак не меньше десятка, вкуснее салаты и где лучше всего брать кофе…

Замок мой, равнодушный старый Завод, обшарпанный и угрюмый, учит меня человечности, и это оказывается самая неочевидная из наук. И, может быть, я всего лишь «девочка с черной папкой», чудачка и собиратель историй, но городские вороны присматривают за мной, вполглаза и просто на всякий случай, чтобы не дай боги где-нибудь не убилась, а на крашеных-перекрашеных замковых стенах я нахожу ответы на самые непростые вопросы – ровно тогда, когда они мне и правда нужны.

– О, Леночка, добрый день! – жизнерадостно здороваются старшие коллеги, для которых я – милая барышня, вечно бегающая по этажам с ворохом срочных бумаг на подпись или согласование. «Здравствуйте, Елена» или просто «Здрасьте!» от всех остальных.

На заводе триста с лишним арендаторов, и со всех мне нужно собрать данные для ежемесячного отчета, то есть официально – заглянуть в каждую дверь, сунуть нос за каждый поворот каждого коридора каждого из двадцати четырех корпусов. Замок смеется вокруг меня и показывает чердаки с отличным эхом, где можно в голос распевать старые любимые песни, закоулки с таинственными дверями неизвестного назначения, новых неожиданных арендаторов в, казалось, давно позабытых местах – то кофейная лавка, то фотостудия, то швейная мастерская. Отдельные личности умудряются прямо здесь же и жить, благо, электричество и вода есть, батареи топят.

Пол гудит под ногами, напоминая, что в некоторых цехах все еще работают станки – печатные, кондитерские, штамповочные. Запах краски во внутренних закоулках Замка причудливо перемешивается с ароматами готовящейся еды. Ключей от чердаков никогда нет на месте, если я собираюсь лезть туда слишком уставшая – ступеньки крутые и сыпятся. Коменданты пожимают плечами: мол, ключи на руках, сегодня вряд ли вернут, заходи завтра утром. «Правильно, выспись сначала, – так и слышу я вкрадчивый голос Замка. – Навернешься еще где-нибудь ненароком, шею сломаешь. Потом когда-нибудь слазаешь, в другой раз».

Я смеюсь и желаю Замку хорошего вечера и доброго утра, а он выпускает меня по красивому официальному пропуску на проходной и наутро впускает обратно. В башню, к тишине и ясному небу, полному солнца, к старому ворону и кружке сладкого чая, достаточно крепкого для того, чтобы взбодриться и снова побежать по срочным делам. А еще – слушать истории чердаков, подвалов, лестниц, случайностей, радостей и печалей, перекрестков и тупиков.

«Мы потеряны, – говорит мне Замок, а спустя пару стен добавляет. – Это не та реальность».

Я смеюсь и шепотом отвечаю, что, по-моему, как раз та самая, что нужна, по крайней мере, нам обоим она пока по душе. И отправляюсь за очередным тортиком для великолепной Изольды.

Бабушка все-таки приехала. Полина до последнего момента не верила. Даже после того, как рядом с ее домом остановилось такси, и из этого такси вышла бабушка, и таксист вытащил из багажника маленький коричневый чемодан, стянутый ремнями, и вручил этот чемодан Полине. Полина шла рядом с бабушкой, несла ее чемодан и не верила. Ей казалось, она зажмурится, сосчитает до трех, откроет глаза, и не будет никакого чемодана, никакой бабушки, ничего не будет. По правде говоря, случись такое, Полина вовсе не возражала бы.

Но бабушка была настоящая, она и в самом деле приехала, и сейчас ходила по Полининому дому, переодевшись из дорожного серого с кружевом суконного пальто в домашнее платье в мелкий горошек, трогая и разглядывая Полинины вещи. Из-за бабушкиного присутствия Полина чувствовала себя страшно неловко, не знала, куда девать руки и особенно – огромный, бессовестно круглый живот.

– Ну, ничего, – в конце концов, сказала бабушка. – Дом как дом, жить можно.

В своих письмах бабушке Полина писала, что из стен сыплется труха, а из подвала пахнет мышами. Если бы Полина знала, что бабушка приедет, она бы, конечно, ничего такого не писала. Она бы тогда вообще ничего не писала. Но откуда, откуда ей было знать?

…Повернув ключ в замке, Марина некоторое время стоит, глубоко и часто дыша – до тех пор, пока не приходит к выводу, что, пожалуй, голова уже не кружится. Ничего, по большому счету не случилось. Это был обычный чай, ну, подумаешь, темно-красный, ничего особенного. И ничего, ровным счетом ничего особенного нет в том, что она в первый же свой визит к Кларе столкнулась с ее гостями. Рано или поздно все равно пришлось бы, так почему не в первый же раз? Тем более, что с виду они и впрямь как обычные девочки. Ну, почти, если не присматриваться.

Если бы не чашки с темно-красной жидкостью, я бы, наверное, сдержалась и не запаниковала, думает Марина. Знала ведь, куда иду, идиотка такая. Жду полчаса, думает Марина, сидя на скамейке у Клариного подъезда, и возвращаюсь. Нет, лучше сорок минут, на всякий случай. Больше нельзя, потому что они уйдут, и Клара начнет сама убирать со стола, и мыть посуду, и разбирать тяжелые сумки. А ей нельзя поднимать тяжелое, ни в коем случае нельзя, вдруг приступ. А Кларе цены нет, случись что – куда мы без Клары, это ведь только пока она в этой квартире живет, из тех дверей в ее стене выходят девчонки чаю попить, и даже представлять не хочется, что из них может выйти, если нашей Клары тут не будет. Нет, сорок минут все-таки много, думает Марина, полчаса – и вхожу.

– На такие вещи должен быть заказчик, – сказал Игорь.

– То есть мне ты дракона не нарисуешь, – прищурилась Рада. – Потому что даром, да?

– Ты не понимаешь. Дело вообще не в деньгах, хотя кто ж от них откажется. Но должна быть поставлена задача извне, так, как я бы ее себе никогда не поставил. Должен прийти заказчик и заставить меня прыгнуть выше собственной головы. Должно произойти что-то помимо меня и сюжета, понимаешь?

– А я, значит, тебе эту задачу поставить не могу?

– А ты можешь? Ты не ставишь задачу, ты говоришь: «Нарисуй мне дракона», – и я рисую, я умею рисовать, запросто. Ты не говоришь: «Нарисуй мне гнев» или, скажем, «Нарисуй мне алчность», ты говоришь: «Нарисуй мне дракона».

Рада поджала губы.

– Да, я говорю: «Нарисуй мне дракона», потому что я хочу дракона. Я не хочу гнев, я не хочу алчность, я хочу дракона. А если тебе это неинтересно, так и скажи.

– Я нарисую, – примирительным тоном сказал Игорь. – Просто я не об этом совсем.

Рада перешагнула лужу и взялась за ручку тяжелой двери. Верхняя часть двери была стеклянной, в частом свинцовом переплете, и сквозь стекло и решетку просматривались книжные стеллажи. Над дверью красовалась вывеска «Шекспир и компания», а на самой двери – картонка с надписью «Книжный клуб по средам. Ждем всех желающих». Обе были по-английски.

– Ну что, точно не пойдешь? – спросила Рада, обернувшись на него. Она хмурилась и держала голову немного вперед, словно собиралась таранить лбом что-то очень неподатливое. Игорь вздохнул.

– А давай пойду, – сказал он. – Что уж, раз до самых дверей дошел.

Идти в клуб ему не хотелось по очень простой причине: Радка болтала по-английски вполне свободно, а вот он понимал одно слово из четырех, а сказать мог и того меньше. А это значит, что он забьется в угол дивана с чашкой чая и будет в лучшем случае глубокомысленно мычать в ответ на обращенные к нему реплики. Рада пыталась его утешить тем, что Диана, хозяйка книжной лавки и клуба по средам, пять лет прожила в Москве, и, если что, можно и по-русски, но на клубные чаепития у Дианы собиралась местная англоязычная диаспора, а это означало, что русский будет неуместен.

Но уж лучше я посижу в углу пару часов, решил он. Жалко, что блокнота не прихватил, можно было бы порисовать.

Два раза в год, в день рождения и в день смерти, Иван Саянге варил чифирь из сосновых почек. Остальное время года он заваривал сосновые почки в количестве стабильном и сильно меньшем, чем в эти важные для него дни. Свой чай он называл соснухой и ничего, кроме него, не пил. Даже обычной воды не пил. Рассказывал Сонику, что однажды, давно, он попробовал спирту, и спирт ему не понравился, попробовал воду – тоже не понравилась. Еще он говорил, что люди ошибаются, считая его внуком шамана. Внуком шамана, по словам Саянге, был его старший брат-близнец, которого тоже звали Иваном, отчего и возникла путаница.

Саянге не всегда жил в Южнорусском Овчарове. Он появлялся в деревне поздней зимой и покидал ее в середине мая, когда день становился таким длинным, что тень от вечерних птиц не достигала земли. В Овчарове у Саянге жили сын Иван и невестка, их взрослые дети и внуки детей, которые вырастали и куда-то девались, а их место занимали все новые и новые внуки, мальчиков традиционно звали Иванами и никто уже не различал, где чей. Старший Саянге их тоже не различал и не знал, сколько их, воспринимая потомков скорее в виде роя, нежели персонифицируя каждую пчелу. Пчелы Саянге держались компактно, занимая своими домами – действительно похожими на ульи – половину Косого переулка по лесную сторону, начинаясь через пустырь от заброшенного, проссаного лесными котами двора Петренок. Узкие трехэтажные жилища с односкатными крышами и балконом-летком, числом шесть, выстроились в шеренгу, огражденные от леса одинаковой зеленой рабицей, а со стороны дороги одинаковым дощатым забором, окрашенным синей краской. Саянге приходил на излете февраля, Саянге нес множество узелков и какие-то палочки, стянутые лианой актинидии, Саянге открывал калитку во двор крайнего улья, Саянге гладил собак, Саянге гладил подрастающих Саянге, Саянге улыбался, Саянге поднимался по крыльцу, Саянге два месяца жил как люди и иногда ходил в гости к Сонику, а в один майский день спускался по крыльцу крайнего улья, гладил собак и чьих-то внуков, открывал калитку со двора, выходил на дорогу и исчезал – и никто его не останавливал, потому что Саянге уходил всегда.

Весной того года, когда в Южнорусское Овчарово провели оптоволоконный интернет, а в здании дома культуры замироточила гуашевая фреска космонавта, в гости к Ивану Саянге приехал его старший брат-близнец, внук шамана, Иван Саянге. Новость проникла в кафе «Синий ара» благодаря Сонику, который дружил со странным дедом из Косого переулка.

Это было случайное знакомство – Иван Саянге, встреченный однажды Соником в дальнем лесу, напугал его до чертиков, потому что Соник сразу узнал старика с кладбищенского портрета, «не бойся, – засмеялся старик, – ты меня перепутал с моим братом», – и Соник действительно, присмотревшись к деду, понял, что обознался. Но со стариками часто бывает так, что их путают: седая борода, седая голова, печеное яблоко лица – пойди отличи, если не знаешь подробностей. «Иван Саянге», – представился дед Сонику, и Соник ответил: «Соник». Так началась их дружба, ознаменованная одним ярким событием – исчезновением Соника в год, предшествующий появлению в Овчарове оптоволоконного интернета и приездом Ивана Саянге, внука шамана.

Но в тот, первый раз, Соник еще не исчез.

Летом Соник любил уходить в лес на целый день, в ближний – с собаками, в дальний – один, потому что в тайге можно встретиться с тигром, но тигр не тронет человека, а вот собаку, конечно, тронет. Соник прекрасно понимал, что будет биться с гипотетическим тигром за собаку и не хотел провоцировать хозяина тайги на военные действия, поэтому просто не брал собак в дальние прогулки. И он не слышал никакого шороха, когда перед ним возник высокий старик, ниже его, Соника, всего-то на голову, а это редкость. Соник испугался сходству старика с виденным однажды портретом на старом Давидовском кладбище, где заблудился одной страшной ночью – и откуда его вывел орнитолог, случайным образом проходивший мимо; Соник испугался, дед заговорил человеческим голосом, назвал свое имя и предложил Сонику присоединиться к его, дедову, чаепитию – «я как раз собирался сварить чай», – сказал Иван Саянге Сонику, и Соник с большим энтузиазмом согласился.

Вместе расчистили от старого валежника небольшую полянку. Натаскали сухих веток. Дед разжег костер, как показалось Сонику, дотронувшись пальцем до пучка сухой травы, но когда Соник спросил старика, как это он сделал, тот показал зажигалку. У деда в узелке за спиной оказались котелок, кружка с микки-маусом и вода в трехсотграммовой бутылке из-под спрайта. У Соника в рюкзаке была вода в полуторалитровой бутылке из-под лимонада «Спорт», из которой половину Соник уже отпил. Еще у Соника была пачка крекеров и сыр. Дед взял крекер и, понюхав его, положил на место.

– Вкусно, – сказал он, – возьму еще?

– Конечно, – сказал Соник, – угощайтесь.

Дед перенюхал половину пачки, а к сыру так и не притронулся.

– Спасибо, – сказал Саянге, – давно так не обедал. А вот и вода закипела, а заварку-то я и не приготовил. Но я мигом.

Старик встал с корточек, шагнул за ближайший ствол и растворился в лесу на глазах Соника, который почему-то ничему не удивлялся. Вернулся дед минут через пять, неся в пригоршне то, за чем, видно, и отлучался.

– Вот, – показал он Сонику содержимое ладони, – сейчас будет нам чай.

На ладони старика лежало восемь сосновых почек.

Соник смотрел, как Саянге варит свое варево. Он бросал почки в котелок по одной, помешивал веткой и пояснял:

– Первые две отдадут нам свою силу. Одна сила тебе, другая сила мне. Вторые две отдадут нам свой ум, один ум тебе, другой ум мне. Третьи две отдадут нам свое здоровье, одно здоровье тебе, другое здоровье мне. Четвертые две отдадут нам свое все, одно все тебе, другое все мне.

А потом снял котелок с костра, поставил его на землю, наклонил над кружкой и наполнил ее неожиданно темным, нормального заварочного цвета, варевом:

– Первый глоток гостю.

«Гостю, – отметил про себя Соник, – считает, что я у него гость», – но никак этот момент не прокомментировал, а просто взял кружку и, морщась, отпил из нее карего кипятку.

Внезапно-сладковатый, в меру терпкий, пахнущий хвоей и почему-то грибами напиток Сонику понравился. Он передал кружку деду, тот сделал два глотка и передал кружку Сонику, и так они в очередь пили сосновый чай Саянге до тех пор, пока сначала не опустела кружка, а затем и котелок, а потом Саянге рассказал Сонику, что сейчас лето, а когда настанет конец зимы, он, Саянге, придет в Южнорусское Овчарово, потому что всегда приходит в конце зимы в Южнорусское Овчарово и остается там до начала мая.

– Я тоже в Овчарове живу, – сказал Соник.

– А где же еще, – как будто даже удивился Саянге, – ну, я пошел, дел еще до заката – делать не переделать. И ты домой иди.

– А я и так домой собирался, – сказал Соник, – спасибо за чай.

– Соснуха настоящая вещь, – сказал дед, – что надо, то и отдаст.

– А вы всегда по четыре варите? – поинтересовался вдруг Соник.

– Не всегда. Два раза в год варю по двести. Больше не могу, старый стал. А ты молодой. Придешь один раз хотя бы, поможешь?

– Помогу, – согласился Соник, – а когда?

– А я позову, – ответил Саянге, – ну, пошел я.

Вернувшись домой под вечер и наблюдая за своими ощущениями, Соник вдруг понял, что совершенно не чувствует усталости. «Соснуха настоящая вещь», – сообщил он хромой кобыле, наливая ей воду в поилку. «А вот кстати», – подумал он.

Варил сосновую почку на следующий день с самого утра, долго думал, чему посвящается эта одна, наконец произнес ужасающую галиматью: «эта одна отдаст коленное счастье, одно коленное счастье одной лошади». Вылил едва-едва пожелтевшую соснуху в воду для кобылы, сходил, отнес, накормил, напоил: вот я тебе, лошадь, гомеопатии наварил, пей. Потом накормил собак и ушел в дом работать, и работал до самого вечера, отвлекаясь только на кофе с сигаретой, да и то – в одной руке кофейник, в другой кисть, очень хорошо работалось в тот день, прямо жалко было отвлекаться.

А вечером вышел в сад и увидел, что лошадь ходит всеми четырьмя ногами, – во-первых, именно ходит, а во-вторых, всеми четырьмя, ни одна не поджата.

– Охуеть, – сказал Соник, – спасибо тебе, дед.

И все лето Соник варил соснуху. Сперва из одной почки для коленного счастья лошади, затем из двух – для коленного счастья лашади и ее же лошадиной силы, затем зачем-то прибавил почку лошадиной красоты, и у кобылы за неделю поменялись грива и хвост, сделавшись густыми и шелковистыми, как в рекламе швейцарского шампуня. Себе Соник заваривал почку силы или почку ума, но если с силой действительно происходили заметные вещи, как то, например, однажды, не задумываясь, Соник взял и перенес с места на место двухсотлитровую бочку с дождевой водой, не пролив ни капли – то для контрольной проверки ума не представлялось подходящего случая. Лошадь, между тем, гарцевала в саду, вытаптывая и выедая траву по всей площади, и размахивала волшебным по красоте хвостом.

Исчез Соник осенью, когда уже начались ночные заморозки. Пошел в дальний лес и не вернулся ни в тот день, ни в следующий, ни через два дня, ни через три, а потом его искало МЧС, вооруженное вертолетами, но так и не нашло. Соник вышел сам – уже по снегу, в легкой куртке, на двадцать пятые сутки, но не к Овчарову, а почти к самому Тернею, а это 600 километров на север – и очень удивлялся, что 600 километров такое плевое расстояние, которое он, Соник, промахал меньше чем за половину дня, а когда ему сказали, сколько времени его не было на самом деле, то он сперва не поверил, а затем закрыл лицо руками и спросил из-под ладоней, что теперь с лошадью и собаками. И с лошадью, и с собаками было нормально – Жмых, Владыч и Оперная Певица составили график и кормили Соникову скотину, это понятно; но Соника-то уже все похоронили, и собаки его сперва выли страшно, тоскливо, а потом перестали.

Соник сидел в кафе «Синий ара» и было ясно, что сейчас он расскажет свою историю, точнее, историю своего исчезновения, и Соник рассказал – и про летнюю встречу с Саянге, и про соснуху, и про коленное счастье лошади, и про то, как взял крекеров и пошел в дальний лес, точно зная, что его ждет Саянге, и действительно, встретился со стариком, и тот сказал «молодец, что готовился» – и привел его к ручью, что стекал водопадом со скалы, метров семь высотой скала, – вот отсюда, сказал, мы возьмем воду.

– Ну и мы набрали воды, а потом собирали почки, дед говорит: «Нам надо четыреста», я подумал еще – ох, это что же мы будем у них брать, а дед говорит: «Увидишь». А потом сварил чифирь, и я сделал глоток.

Соник замолчал.

– И что? – спросил Жмых.

– И все, – сказал Соник и снова замолчал.

– Соник, что говорил дед про почки? – осторожно спросила хозяйка кафе, Анна, – что вы у них взяли?

Соник посмотрел на Анну, потом на Владыча, на Оперную Певицу, на Жмыха, на Захарова, на почти трезвого Тома – и ответил:

– Не поверите. Дед просил их отдать нам мировое зло.

– Так и говорил? «эта одна отдаст нам мировое зло, и это одна отдаст нам мировое зло»? – уточнил Захаров, – и так четыреста раз?

– Ну почти. Он их когда варил, то молчал, но я у себя в голове знал, что он их просит отдать зло. Я ждал, что разозлюсь, и что дед разозлится, и мы с ним натворим чего-нибудь. Не знаю даже, что именно. Потом подумал – да ну нет, не за такой херней же он меня сюда звал. Как-то глупо, почек нажравшись, тайгу палить или там не знаю что. И вот когда глоток сделал, то оно не сразу – все, а сначала очень грустно стало мне. Так грустно, что я почти умер там. Дышать не мог, такое горе у меня было. И дед сделал глоток. А потом все прошло, ничего больше не чувствовал, и мы с ним тот чифирь допили, да и пошли. Потом снег начался. Потом дед сказал – ну все, дальше сам, вон там деревня. И я вышел к Тернею. Но мы часа три шли, не больше. Ну, может быть, четыре.

– Это вы день рождения его отмечали? – сочувственно спросил Том.

– Нет, – ответил Соник, – кажется, наоборот. Хотя я точно не уверен.

Помолчали.

– Дааа, – сказал Жмых.

– Вот это дела, – согласился Владыч, – и что теперь?

– Да а что, – сказал Соник, – как жили, так и будем. А то прям мало всякого происходит, можно подумать.

– А старик-то, говоришь, овчаровский? – спросил Захаров.

– Из Косого, – кивнул Соник, – помнишь там дома одинаковые? Вот там его родня вся живет.

Иван Саянге пришел, как обычно, в конце февраля, погладил собак, погладил чьих-то Саянге, затем, не заходя в дом, развернулся и подался прочь со двора.

Соник вышел во двор, чтобы угомонить разлаявшихся собак и увидел за калиткой гостя.

– Заходи, дед, – сказал он, – у меня есть крекеры.

– Это хорошо, – обрадовался Саянге, – я их полюбил.

И еще раз шесть бывал старик в гостях у Соника, и каждый раз нюхал полпачки крекеров, выпивал стакан соснухи на восьми почках – по четыре на брата – и уходил к себе в Косой переулок, а в конце апреля пришел к Сонику в последний раз и сказал, что скоро к нему в гости приедет старший брат-близнец, Иван Саянге, внук шамана.

– А ты? – спросил Соник, – ты ему рад?

– Очень, я его с рождения не видел, – искренне ответил дед, – даже жаль, что и не увижу.

– И, ведь, главное, как две капли воды, и зовут так же, и взгляд, и повадка, и, что самое интересное, меня знает по имени, – рассказывал потом Соник завсегдатаям «Синего Ары», – всей-то разницы, что внук шамана, а тот, значит, каким-то образом не внук. Пришел ко мне, крекеров всю пачку вынюхал, соснухи выдул два стакана, веселый такой старикан, понравился мне. В лес звал. Сам-то он в мае уйдет, а меня летом звал прийти.

– В дальний? – спросил Жмых.

– Ага.

– На день рождения?

– Ну или наоборот.

– Пойдешь?

– За собаками и лошадью присмотрите, если что?

– Спросил, главное. Молодец.

– Тогда пойду, конечно.

Майя была рыжая; класса до восьмого ее дразнили, а потом перестали, потому что повзрослели и разглядели наконец, какая она удивительная с этими своими рыжими кудрями, прозрачными голубыми глазами и точеным курносым лицом.

Маша всегда это понимала, с первого дня в подготовительном классе, где их с Майей посадили за одну парту, и Маша так восторженно страдала от соседства с ее сказочной красотой, так мучительно стеснялась, что ни разу не смогла ответить на простые вопросы учительницы и заработала репутацию тупицы, хотя на самом деле с пяти лет умела читать и складывать числа; вычитать, правда, научилась гораздо позже. Машу пугало это математическое действие, ей казалось, числу должно быть больно, когда из него вычитают. Справиться с вычитанием однажды помог отец – велел ей поднять тяжелую сетку с картошкой, потом забрал и сказал: «Я только что из тебя эту сетку вычел. Запомни: когда вычитают, становится легко». С тех пор Маша полюбила вычитание; всякий раз, решая заданные на дом примеры, представляла, какое облегчение испытывает число сорок два, избавляясь от например семнадцати. И внутренне ликовала: это я, я ему помогла!

Их распределили в разные классы, Майю в «А», Машу – в «Б», и с учебой у Маши сразу наладилось. Только перемены, когда все одновременно оказывались в коридоре, были головокружительно прекрасны и совершенно невыносимы, заполнены мучительным предчувствием счастья, которое охватывало ее, когда где-нибудь на лестнице или у входа в буфет мелькала вызывающе яркая, как мандарин, Майина голова.

…Впервые увидел Зденека в детстве, на пляже и запомнил на всю жизнь.

Никогда не спрашивал, бывал ли Зденек в том курортном городе, куда его каждое лето возили отдыхать, и без расспросов не сомневался: там, у моря был именно он. Прыгал в воду с высокого пирса, и так при этом лихо кувыркался, словно в цирке выступал. Думал тогда, этот дочерна загорелый белобрысый мальчишка гораздо старше; оказалось, ровесник, просто такой вот длинный. Зденек на всю жизнь так и остался выше, почти на целых полголовы, и это тоже было обидно – вот же засранец, и тут обскакал.

А в тот день смотрел на него, открыв рот. Сам прыгать с пирса не стал, понимая, что на фоне белобрысого акробата будет выглядеть неуклюжим мешком. Потом до отъезда тренировался, чтобы тоже так научиться. В конце концов, более-менее получилось, однако особой радости не принесло. Во-первых, где теперь тот белобрысый мальчишка, поди его отыщи. А во-вторых, даже если объявится, ясно, что не станет сидеть в стороне и восхищаться его кувырками.

А на меньшее был не согласен.