— Верочка-а!

— Ляль!

— Ве-ра!

— Лариса!.. твою мать. Да перестань же ты искать ее каждую минуту, дай девчонке поиграться — последние дни ведь. Иди сюда, твой ход…

Верочка сидела на скамейке небольшой кабинки для переодевания, тяжело дыша: еле удрала от мальчишек, которые хотели засунуть ее в яму, вырытую в сыром песке, и закопать потом по самую шею. Она, правда, сама сначала согласилась, и было очень весело разгребать песок, находя в нем маленьких жучков с усиками, которые тут же и исчезали в песке. Но яма оказалась очень близко к воде, и Верочка испугалась, что волны накроют ее с головой и она исчезнет в песке, как маленькие усатики. К матери идти не хотелось: все равно они или ругаются, или играют в карты. В кабине было прохладно и как-то мокро. Сквозь щели наспех сколоченных досок и дырочки, просверленные любопытными, солнечные лучики ложились на песочный пол — квадратик пляжа, — из которого торчали куски газет, ваток, а в уголке покоились засохшие какашки.

Она поелозила по скамейке — очень захотелось писать. В воду идти побоялась: а вдруг мальчишки еще ищут ее? Пошла в уголок — напротив от какашек — только стала снимать трусики, как дверь открылась и в кабинку вошел дядька в очках. Верочка спешно натянула трусики. Под мышкой у дядьки торчал сверток, а сам он был в трусах. Такие она видела на отчиме — большие и синие, — и мать, когда он ходил в них по квартире, всегда возмущалась.

— Что же ты дверку не заперла, деточка? — спросил дядька.

— Да, запрешь тут. Я ведь маленькая, а крючок вон где. — Верочка уже собралась выходить, но дядька загородил дверь. Вообще-то, он был не очень большой дядька, но все равно — взрослый.

— А что же ты тут делала, деточка?

— Ничего не делала! — А писать еще больше захотелось. Она замялась на минутку, а потом обиделась на его недогадливость: — Я писать хочу! Пусти меня!

— О, деточка моя, не бойся! И я рад! И писай прямо тут! Маленькая, я постерегу тебя. Я даже и дверку закрою на этот крючок, деточка, и я рад…

Верочка засмеялась про себя на дядьку, так обрадовавшегося ее желанию писать. Но, подумав минутку, она тоже обрадовалась тому, что можно прямо здесь, а не как с матерью — вечно искать уборную до последней минуты, когда и терпеть-то больше не можешь.

Дядька закрыл дверь и стоял возле нее, поглядывая в щель, будто смотрел, не идет ли кто. Больше не было силы терпеть — Верочка стянула трусики, повернувшись к дядьке боком, присела и стала писать. Придерживая трусики, смотрела на струйку, ползущую по песку и делающую его мокро-твердым. Искоса взглянула на дядьку — он тоже смотрел на струйку, только был уже без очков и какой-то грустный.

Стоя раздвинув ножки, чтобы не ступить в мокрое, Верочка надела трусики. Дядька сел на скамейку, прикрыл глаза рукой. „Какой тихий", — подумала Верочка и потрогала его сверток. Надев очки, дядька достал из него коробочку в черно-белую клеточку и в каждой — дырочка. А из коробочки вынул маленькие фигурки с хвостиками.

— Это шахматы, деточка, — сказал он Верочке, удивленно глядящей на них. — Я сюда прихожу и играю сам с собой. Но для этой игры нужны двое… Если хочешь, деточка, поиграй со мной, я даже очень рад буду, маленькая.

Верочка подумала, что дядька очень странный, раз хочет играть с ней.

— Ты только не называй меня деточкой, а то ведь я не твоя дочка…

Они сидели на скамейке, и между ними лежала черно-белая дощечка в дырочках. У Верочки были белые фигурки, и она с удовольствием засовывала их хвостики в дырочки. И смеялась, когда дядька хватался за лицо на ее попытки засунуть сразу несколько фигурок в одну дырочку.

— Ве-ра-а!

— Ой, все! Я пошла! — спохватилась она, услышав голос матери и решив, что долго, наверное, сидит в кабине. Дядька засуетился.

— Мы вечером всегда идем купаться. Ты принеси побольше беленьких штучек, и я к тебе приду сюда. А то я ведь тебя не победила! — Верочке показалось, что дядька смотрел на нее очень печально. — Открой же мне дверь, что же ты?

— Да-да, маленькая. — Он как будто сам с собой разговаривал. — Я тебя буду ждать. Я сюда приду и дверку запру, чтобы никто не вошел, а ты мне постучишь три раза: тук, тук, тук, и я сразу тебе открою, маленькая…

Уже, когда она выходила, он тихо-тихо попросил ее: „Ты только приди, де… маленькая, приди…"

— Верочка, не убегай далеко, мы ненадолго… Она подошла к кабинке и стукнула кулачком три раза. Дверь сразу открылась. Дядька был в штанах и рубахе.

— Ну, ты принес? — Верочка уселась на скамейку.

Дядька сел перед ней на корточки и взял ее руку:

— Я принес, маленькая, но беленьких я нигде больше не нашел. Но ты можешь играть и моими. Вот, на, маленькая, — и он достал из кармана коробочку.

Верочка высвободила свою руку из его, влажной:

— Нет, мы будем играть вместе. А то ведь ты сам сказал, что это игра для двоих.

Хотя любители вечернего купания вели себя тише — их было меньше, чем днем, в кабинку несколько раз пытались войти. Дядька при этом очень пугался, а Верочка нет: дверь-то он запер. Играть ей скоро надоело, тем более что дядька то и дело застывал, и ей приходилось трясти его за плечо.

— Я пойду, а то мне влетит. — Она встала у двери.

Дядька стал грустным:

— Может быть, ты пописать хочешь, маленькая? — как-то боязливо спросил он.

Верочка не хотела, она пописала перед выходом из дома, как велела всегда мать. Дядька все не открывал дверь.

— Я завтра приду. А то мальчишки хотят зарыть меня в яму.

Он медленно открыл дверь:

— Ты только, маленькая, дома не писай, сюда приходи. Я тебя стеречь буду… никто не увидит даже…

Верочка засмеялась и выбежала из кабинки.

Дядька смотрел на ее замелькавшую попку в желто-выцветших цветочках.

— Где же ты была, маленькая? Я же тебя ждал. И утром, и вечером до темноты, а ты все не приходила, маленькая моя… — Дядька стоял посреди кабинки, держа вздрагивающие руки у рта.

— Мы ездили на экскурсию. Там дают вино пробовать бесплатно. Вот!

Верочка почему-то застыдилась и смотрела в пол кабинки.

Уже не было в углу засохших какашек, и не торчали из песка клочья газет.

— Что же ты? Запирай же дверь! — сказала Верочка так и стоявшему с руками у рта дядьке.

— Да-да, маленькая… — Он как будто и не слышал ее.

Верочка рассказывала про экскурсию и про то, как ее отчим сделался пьяным и мать называла его хамом, потому что он щипал ее за попу и все вокруг смеялись.

— Я не писала дома. Вот! — как-то гордо сказала она дядьке.

Он снял очки и закрыл лицо руками. Верочка с силой отодрала его руки от глаз.

— Ты хороший без очков. Я пописаю здесь, ладно?

Дядька ничего не ответил. Она сидела на корточках, но не писала. Дядька тупо смотрел туда, откуда должна была побежать струйка.

— Я чего-то расхотела. — Верочка быстро надела трусики.

Дядька вскочил со скамейки, весь сгорбленный, надел очки дрожащими руками и стал трясти Верочку, приговаривая: „Как же ты расхотела? А? Как же? Проклятая девчонка! Как же ты расхотела?!"

Верочка испугалась и заорала, а все время до этого они, не сговариваясь, говорили очень тихо.

— А-а-а! Я не проклятая! Пусти! Пусти меня! Дядька как будто пришел в себя и, отперев дверь, прижался к стене. Зло прошептав: „Сам писай!", Верочка выбежала из кабинки.

Мальчишки больше не хотели закапывать ее в яму и играли в мяч. Верочка сидела на подстилке со взрослыми, играющими в карты.

— А почему вы не играете в шахматы? — Она вспомнила дядьку.

Мать ничего не ответила.

— А потому, — сказал отчим. — Мы вам дамочку, дамочку козырную… Потому что в шахматы пусть очкарики играют, а мы люди простые. Еще и тузика примите в придачу, а?..

Верочка пошла к воде. Порыла песок, найдя в нем жучка, который, пошевелив усиками, тут же и исчез. Она пошла к качелям, на которых сидела толстая девочка и никак не могла раскачаться. Верочка хотела ее подтолкнуть и взялась за цепь, но толстуха стукнула ее по руке. Тогда Верочка села на другие качели и, сильно оттолкнувшись, стала летать на зависть толстой дуре. Та вдруг разревелась и убежала. Верочка сама чуть не расплакалась — так ей стало обидно, одиноко и грустно — но тут позвала мать: „Вера! Прощайся с морем, девочка, пора собираться…"

На ней была панамка и платьице. Она попробовала дверь кабинки — не заперта — и тихонько вошла в нее. Дядька сидел на скамейке с шахматами на коленях и механически переставлял фигурки. Он испугался, увидев Верочку, и весь как будто съежился.

— Я пришла тебе сказать, что не сержусь, и мы уезжаем сейчас. Вот! — Она подошла к нему вплотную.

Дядька молчал. Осторожненько она сняла с него очки. Глаза у него сделались такими же, как у старого, сто раз заштопанного, чтобы не вылезла вата, игрушечного пингвина.

— Ты такой хороший… хочешь, я для тебя пописаю здесь?

Он ничего не ответил. Верочка пошла в уголок, подняла платьице — на ней были те же трусики в выцветших цветочках, — присела и пописала. Дядька смотрел на нее неподвижными глазами. Он стал как дедушка на фотографиях в домашнем альбоме: старенький и жалостливый. Верочка поправила панамку.

— Ну, все. Я пошла.

У дядьки по щеке потекла слезка. Она подошла к нему и обняла за шею. Он сунул ей в руку коробочку и отвернулся. Верочка тихо вышла из кабинки.

Пляж был полупустой — сезон заканчивался. Она решила спрятать шахматы и засунула их в трусики. Постояла около кабинки и увидела дырочку, просверленную любопытными в одной из досок. Оглянувшись вокруг, посмотрела в нее. Дядька лежал, свернувшись калачиком в уголке, где она только что пописала. Очков на нем не было, и он водил рукой по мокрому еще песку.

1983 г.