Своим первым визитом в суд я была разочарована. Мы были там на школьной экскурсии. Конечно, я понимала, что судьи в реальности не носят парик и мантию, а подсудимые – оранжевую тюремную одежду, намордник и цепи, но все равно ждала большего. Суд напомнил мне что-то среднее между поликлиникой и конференц-отелем. Нас возили туда на автобусе, пропахшем жвачкой и потными ногами. У подсудимого была перхоть и вся одежда в складках. Нам сказали, что он не платил налоги. Помимо Кристера и нас, там было всего четверо слушателей. Но мест было так мало, что Кристеру пришлось принести из коридора дополнительные стулья.

Сегодня все по-другому. Мы в крупнейшем зале судебных заседаний в Швеции. Судьи сидят на стульях из красного дерева с обитыми бархатом спинками. У стула в центре спинка выше, чем у других. Это место главного судьи. Или председателя суда, как его называют. На столе перед ним лежит молоток с ручкой, обшитой кожей. На столах микрофоны. Стены обиты дубовыми панелями столетней давности, потемневшими от времени. На полу в проходах – темно-красные ковровые дорожки.

Я не публичная персона. Никогда не мечтала о том, чтобы меня выбрали Люсией,[1] и не участвовала в конкурсах талантов. Но сегодня здесь полно народу. И все они пришли поглазеть на меня. Сегодня я главный аттракцион.

Рядом со мной сидят мои адвокаты из конторы «Сандер и Лэстадиус». Это название больше подходит антикварному магазину, принадлежащему двум стареющим геям в шелковых халатах с моноклями и керосиновыми лампами, бродящими между шкафами с заплесневелыми книгами и чучелами животных. Но на самом деле так называется лучшее адвокатское бюро Швеции, специализирующееся на уголовных преступлениях.

Ординарных преступников защищает уставший государственный адвокат. Но у меня в дополнение к нему целый штаб амбициозных адвокатов, которые работают до поздней ночи в роскошной конторе в центре города, имеют по два мобильных телефона и все, кроме Сандера, думают, что они герои американского телесериала, где люди едят китайскую еду из картонных коробочек, а на лицах у них написано «я такой важный и все время занят». И ни одного из всех двадцати двух сотрудников этой конторы не зовут Лэстадиус. Настоящий Лэстадиус умер от инфаркта, судя по всему, с важной миной занятого человека на лице.

Сегодня со мной три моих адвоката: Педер Сандер, знаменитость, и два его помощника. Младшая – девица с плохо подстриженными волосами и с проколотым носом, но без кольца. Возможно, ей нельзя носить кольцо на работе. Сандер не разрешает (убери эту дрянь немедленно). Про себя я зову ее Фердинанд.

Фердинанд считает, что либерал – это ругательство и что атомная энергия опасна для жизни. У девушки ужасные очки, видимо, чтобы подчеркнуть, что внешность ее не волнует, и она презирает меня за то, что я принадлежу к состоятельному классу капиталистов.

При первой встрече она обращалась со мной как с безумной фэшн-блогершей, будто у меня в руках граната с выдернутой чекой и при этом я нахожусь в летящем самолете.

– Конечно-конечно, – сказала она, не глядя на меня. – Не волнуйся. Мы здесь, чтобы тебе помочь. – Словно я угрожала всем взрывом, если мне сейчас не принесут мой экологический томатный сок безо льда.

Второй помощник – парень лет сорока с пивным животом, круглым, как блин лицом и идиотской улыбкой, которая словно говорит «у меня есть фильмы дома, я держу их в алфавитном порядке в шкафу, запирающимся на ключ». Блин коротко подстрижен. Папа говорит, что нельзя доверять человеку, которому плевать на свою прическу. Папа вряд ли это сам придумал. Наверняка увидел в каком-нибудь фильме. Папа любит говорить цитатами.

При нашей первой встрече Блин уставился мне прямо на грудь, проглотил слюну и с придыханием выдал: «Крошка, что же нам делать, ты выглядишь гораздо старше семнадцати». Если бы не присутствие Сандера, он, наверно, сюсюкал бы и дальше и пускал слюни на жилетку, обтягивающую его живот.

Я не стала говорить, что мне вообще-то восемнадцать.

Сегодня Блин сидит от меня слева. С собой у него портфель и чемоданчик на колесиках с папками и бумагами. Папки он выложил на стол, оставив в чемодане только книгу Make Your Case – Winning is the Only Option (Сделай твое дело выигрышным – победа или ничего) и зубную щетку в кармане.

Позади меня в первом ряду для зрителей сидят мама с папой. Когда мы были в суде на экскурсии два года назад – целая вечность – нам сначала прочитали лекцию, чтобы мы осознали, насколько все это серьезно и понимали, что происходит. Не думаю, что от этой лекции была большая польза. Но мы «вели себя хорошо», как выразился Кристер, когда мы покидали суд. Он переживал, что мы будем хихикать и играть на мобильных телефонах или храпеть, как положено скучающим богатым детишкам.

Помню, с каким серьезным видом, Кристер поучал нас (слушайте меня, слушайте, я сказал), говорил, что суд это не шутка, что речь идет о человеческой жизни. Человек считается невиновным, пока суд не признает его виновным. Он повторил это несколько раз. Самир откинулся на спинку стула и кивал с умным видом. Все учителя его за это обожали.

Я все понимаю, мы на одной волне, и мне нечего добавить, потому что то, что ты говоришь безупречно.

Человек считается невиновным, пока суд не признает его виновным. Для меня это звучит странно. Человек или виновен или невиновен. С самого начала. Дело суда только выяснить, какое утверждение верное, а не решить судьбу человека. Ни полиция, ни прокуроры не были на месте преступления и не знают, что именно там происходило. Так как суд может это узнать?

Я так тогда и сказала Кристеру, что суды ошибаются. Насильников выпускают на свободу. Бесполезно заявлять в полицию, даже если тебя изнасиловал целый лагерь беженцев и напоследок сунул между ног бутылку. Никто все равно тебе не поверит. Но это не значит, что изнасилования не было и что насильники невиновны.

– Все не так просто, – говорит Кристер.

Типичный ответ учителя из ряда «Хороший вопрос…», «Я понимаю твою точку зрения…», «Все не только черное или белое…», «Все не так просто…». Все эти ответы означают одно: человек понятия не имеет, о чем говорит.

Но не важно. Если сложно выяснить, кто говорит правду, а кто лжет и доказательств нет, то что тогда делать?

Я где-то читала, что мы сами выбираем, в какую правду верить. Это звучит еще страннее. Как может человек решать, что правда, а что ложь? И что одна и та же вещь может быть правдой и ложью в зависимости от того, кого ты спрашиваешь. Это просто идиотизм. Если бы кто-то сказал мне, что он «решил мне верить», я бы сразу подумала, что он только притворяется, что верит мне, хотя убежден в том, что я лгу.

Моему адвокату Сандеру нет дела до того, что правда, а что ложь.

– Я на твоей стороне, – твердит он с непроницаемым видом.

Сандер – хладнокровный тип. Всегда контролирует ситуацию. Всегда сохраняет спокойствие. Не показывает эмоций. Не повышает голоса. Даже не смеется. Наверно, даже при рождении не плакал.

Сандер – полная противоположность моему отцу. Папа не «тряпка», как он сам любит говорить. Он даже страдает от своей вспыльчивости. Скрипит зубами во сне и вскакивает с дивана, когда идет футбол. И его все бесит. Бесят чиновники своей придирчивостью, бесит сосед, вечно неправильно паркующий машину, бесят непонятные квитанции за электричество, бесят звонки от продавцов всякой ерунды по телефону. Компьютер, пограничный контроль, дедушка, гриль, комары, нерасчищенный снег, немцы в очередях на подъемник, французские официанты. Все его бесит, заставляет кричать, хлопать дверьми и посылать всех на хрен. Сандер же, даже если его вывести из себя, только морщит нос и щелкает языком. Только по этим признакам понятно, что он чертовски зол. И при виде этой злости его коллеги впадают в панику, начинают заикаться и шарить в поисках книг или документов, чтобы успокоить шефа. Точно так же ведет себя мама с папой, когда с ним случаются эти вспышки ярости.

Сандер никогда на меня не злится. Выслушав мой рассказ, он и бровью не повел. И даже моя ложь не вывела его из себя, хотя было очевидно, что я лгу.

– Я на твоей стороне, Майя, – повторяет он.

Иногда в его голосе слышна усталость, но никогда – раздражение.

О «правде» мы не говорим.

Мне нравится, что Сандера заботит только то, что полиция и обвинение могут доказать. Мне не нужно волноваться, действительно ли он хорошо работает или только притворяется. Он превратил всех мертвых, всю вину и весь страх в цифры. И если они не сойдутся, он выиграет дело. Так, наверно, и надо делать. Один плюс один не делают три. Следующий вопрос, пожалуйста.

Но, разумеется, в моем случае это не сработает. Потому что то, что случилось, случилось. Вот и все. Можно долго ходить вокруг да около, как любят делать философы и юристы, рассуждая в стиле «Все не так просто», но ничего не изменится.

Я помню, как Кристер настаивал, чтобы мы слушали во время экскурсии в суд. Человек считается невиновным, пока суд не признает его виновным. Человек считается невиновным, пока суд не постановит обратное. Он даже написал это на доске. Презумпция невиновности. Одно из основных прав человека. (Самир кивает.) Кристер попросил нас записать в тетрадку (Самир записал, хотя в этом не было нужды.)

Кристер обожал все краткие истины, которые можно было заучить наизусть и превратить в вопрос.

Двумя неделями спустя, проходя тестирование, за верный ответ можно было получить два балла. Почему не один? Потому что Кристер за наполовину правильные ответы давал по баллу, считая, что наизусть заучивать вещи труднее. Один плюс два не дают три, но я даю тебе половину баллов, потому что ты правильно ответил цифрой.

Одежду, которая сегодня на мне, купила мама. Но я с таким же успехом могла бы надеть полосатую пижаму в стиле банды Далтонов.[4] Это мой карнавальный костюм сегодня.

Девушкам нравится создавать образ. Модная красавица или серьезная карьеристка. Или расслабленная «мне-по-фигу» хипстерша с небрежным хвостом, в хлопковом лифчике без косточек и тонкой футболке.

Мама попыталась одеть меня обычной восемнадцатилетней девушкой, которая не сделала ничего плохого и случайно оказалась здесь. Но блузка топорщится у меня на груди: в камере предварительного заключения я поправилась, и теперь между пуговицами образуются дырки. Я похожа на продавщицу в медицинском халате, которая бегает за посетителями по торговому центру, предлагая пробники косметики.

Но мне их не одурачить.

– Ты прекрасно выглядишь, милая, – шепчет мама мне со своего места. Она всегда так делает – бросает мне комплименты, как мусор, который нужно сортировать. Натужные комплименты. Я не «красивая» и не «бесподобно рисую». Мне не стоит петь в хоре или посещать драмкружок. Так что все эти фразы говорят только о том, что мама понятия не имеет, что мне действительно удается и какие мои стороны самые сильные. Но мама не интересуется моей жизнью. Поэтому ее похвалы оторваны от реальности.

Мама никогда мной особо не интересовалась. «Иди, поиграй», – говорила она, когда ей было лень спрашивать, как прошел мой день. Иди, поиграй? Я уже имею право голосовать и покупать спиртное. И уже три года как имею право заниматься сексом. Какую игру она имела в виду? Прятки с соседями? «Раз-два-три-четыре-пять-я-иду-искать»? Запыхавшийся бег по саду, чтобы спрятаться за одним кустом, в одном шкафу или за одним сломанным зонтиком в гараже. «Хорошо погуляли?» – спрашивала она, когда я возвращалась вечером домой вся пропахшая травкой. «Не могла бы ты повесить куртку в подвале, милая?» Вчера вечером я говорила с мамой по телефону. Ее голос был писклявее, чем обычно. Таким голосом она говорит, когда кто-то ее слушает или когда ей нужно что-то делать одновременно. Маме постоянно нужно что-то делать – убирать вещи, передвигать вещи, перебирать вещи, протирать пыль. Движения у нее суетливые. Она постоянно тревожится по поводу и без. Она всегда была такой. Я тут ни причем.

– Все будет хорошо, – сказала она. Несколько раз. С запинкой. Я ничего не ответила. Только слушала ее писклявый голос. «Все будет хорошо. Не волнуйся, все будет хорошо».

Во всяком случае, мне было с ней хорошо. Мы все время проводили вместе. Сидели рядом в школе, вместе делали уроки и прогуливали занятия. Обсуждали девиц, которые нас выбешивали («Ничего против нее не имею, но»), бегали на соседних тренажерах в спортзале. Вместе красились, вместе занимались шопингом. Часами болтали по телефону, чатились, смеялись, как смеются в кино подружки, когда одна лежит на животе на кровати, а другая стоит в короткой ночнушке и делает вид, что поет в расческу вместо микрофона или пародирует кого-то из наших одноклассниц.

Мы вместе ходили на тусовки. Аманда легко пьянела. Дальше события развивались по однотипному сценарию. Сначала она хихикала. Потом громко ржала, танцевала, падала, снова ржала, ложилась на диван, плакала, блевала, отправлялась домой. Мне всегда приходилось о ней заботиться. Сама я же я никогда не напивалась.

Мне было хорошо с Амандой. С ней я могла расслабиться и забыть обо всем. В ее компании у моей жизни был смысл – жить ради удовольствия. И ее игра в тупую блондинку меня забавляла. Если ее спрашивали, какая завтра погода, Аманда отвечала «флип-флоп[7]». Или «сорок ден».[8] Если было очень холодно, говорила «идеально для афтер-ски»[9] и приходила в школу в утепленных леггинсах, луноходах и пуховике с кроличьим воротником.

При этом ее нельзя было назвать поверхностной. Конечно, о работе редактором серьезной газеты Аманде мечтать не приходилось. Она считала, что «угнетение – это ужасно», «расизм – это ужасно», «нищета – это ужасно-преужасно». Ей нравилось удваивать все определения для пущего эффекта. Хорошо-прехорошо, супер-суперклево, крошечный-прекрошечный (это уже утроение какое-то). Ее взгляды на политику и равноправие базировались на трех сериях документального сериала, который она видела по телевизору (в слезах). А когда ее окликнули во время просмотра видео на «Ютьюбе» о том, как самый толстый человек в мире впервые за тридцать лет вышел из своего дома, она отмахнулась со словами «Не сейчас, я смотрю новости».

Чаще всего мы с Амандой обсуждали ее страхи. Она наклонялась ко мне и доверительно шептала, как тяжела ее жизнь и как мучают ее проблемы с едой и бессонница (кошмарно-прекошмарно). У нее был период, когда ей, по ее словам, нужно было избегать зеленого цвета, цифры «9» и края тротуара (я просто должна, ничего не могу с собой поделать. Если не буду, я умру, на самом деле умру).

Иногда, не получив желаемой реакции, она прибегала к другим методам привлечения внимания. Притворялась, что ожог между пальцами, полученный во время жарки блинов, был шрамом от чего-то другого, о чем она «не хочет говорить», в надежде, что люди решат, что она пыталась покончить с собой. И ей даже в голову не приходило, что я могу раскрыть ее тайну другим.

Нет, она не врала, это было бы слишком простым объяснением. Ей действительно приходилось нелегко. По крайней мере, иногда. И она считала страхом боязнь опоздать на автобус, и у нее действительно была булимия, поскольку в плохом настроении она могла слопать двести граммов шоколада с орешками за один присест. Аманда была избалована. Как же иначе? Ее баловали мама, папа, психотерапевт и грум ее лошади. И речь шла не только об одежде и безделушках. Дело было в другом. Она относилась ко всем – к учителям, к родителям, ко всем авторитетным персонажам, включая бога как к своей прислуге, вроде сотрудника на ресепшен в эксклюзивном отеле. Она ждала, что все будут ей прислуживать и решать ее проблемы – от прыща на носу и потерянной сережки до вечной жизни. Ее не интересовало, существует бог или нет, только что он обязан помочь ее кузену, заболевшему раком, потому что «его страшно жаль» и кузен «добрый-предобрый, несмотря на лысину». Она жалела людей, когда у них были проблемы, но не понимала, почему они не жалеют ее взамен.

Аманда была самовлюбленной. Она так заботилась о своих длинных до пояса волосах, как если бы это была ее больная бабушка. Люди считали ее милой. Но милой она никогда не была. Она всегда переспрашивала, когда кто-то просил кофе с молоком (ты уверена?), отчего люди чувствовали себя жирными. Она говорила вещи вроде «Мне хотелось бы быть такой же расслабленной, как ты, и не париться по поводу моего внешнего вида» или «ты действительно очень фотогенична» и ждала благодарности, не понимая, что оскорбила человека.

Разумеется, политику Аманда считала «важной-преважной». Но при этом политикой она не интересовалась. В молодежных организациях не участвовала, в лагеря, кроме религиозного, не ездила, на демонстрации не ходила. Ей бы и в голову не пришло перекрасить волосы в черный цвет, поджечь норковую ферму или прочитать отчет об озоновых дырах, умирающих кораллах и все такое прочее. Так что до Самира, которого учителя считали политически ангажированным только потому, что отца Самира пытали в тюрьме за его взгляды, ей было далеко.

Единственный политический вопрос, который заботил Аманду, это чтобы государство оплатило операцию на желудке, если она вдруг когда-нибудь растолстеет (буду весить шестьдесят кило). Она считала, что это справедливо, учитывая, сколько налогов мы платим. И под «мы» она имела в виду не маму, на руках у которой были только те наличные, которые можно было снять в супермаркете в время похода за продуктами. Их она клала на специальный счет в банке, который называла «туфельный счет». Аманда при этих словах закатывала глаза. Она считала это нелепым, потому что мама могла спонтанно заказать поездку первым классом в пятизвездочный отель в Дубае для всей семьи, но была вынуждена припрятывать мелочь, чтобы купить джинсы, не спрашивая предварительно разрешения. А почему она считала деньги отца своими и верила, что вносит вклад в экономику страны, для меня оставалось загадкой.

Во время беседы с Кристером на тему политики парой месяцев ранее, разговор зашел о Че Геваре.

– Я считаю, что убивать детей – это отвратительно, – объявила Аманда. – Хотя я плохо ориентируюсь в событиях, происходящих на Ближнем Востоке.

Самир сидел сзади нее наискосок и при этих словах он охнул. Аманда повернулась на звук.

– Я в курсе, что ты ненавидишь американцев, – сказала она, встретившись с ним взглядом.

Не помню, что на все это сказал Кристер. Помню только, что Самир посмотрел на меня. Не на Аманду, прямо на меня. Словно он считал, что это моя вина, что Аманда не в курсе, кто такой Че Гевара. И что она не может отличить Латинскую Америку от Израиля и Палестины. И что она вбила себе в башку, что Самир что-то имеет против США.

Так что о политике Аманда знала не больше героев Диснея, и порой ее трудно было считать очаровательной, но мы не обсуждали политику. У меня от нее болела голова, а Аманде не нравилось говорить о том, в чем она не разбирается, потому что не хотела выглядеть дурой.

Но много раз, лежа на ковре в ее комнате и невнимательно слушая ее энергичное «мы-из-молодежной-комедии-в-которой-все-запрыгивают-в-открытую-машину-голос», я ловила себя на том, что думаю, что мы с ней такие разные, что это нас и объединяет. Аманда притворяется, что ей не все равно, а я притворяюсь, что мне все равно. Но обе мы притворяемся. И делаем это так хорошо, что сами верим в свое притворство.

Считала ли я Аманду тупицей? В материалах дела присутствует смс от Аманды Себастиану, отправленное за четыре дня до их смерти. «Не грусти, – пишет она, – скоро и эта весна пройдет и забудется».

Главный обвинитель Лена Перссон говорит и говорит. Боже милостивый, она никогда не заткнется. Вместе с ней двое полицейских, которые вели расследование. Рядом с ними адвокаты пострадавших, они требует компенсации ущерба. Перед ними тоже папки с документами – целая библиотека. На стенах два экрана – один за моей спиной, а другой – за их. Пока на них видно только экран чьего-то компьютера с иконками, как на плохо подготовленном докладе на уроке обществознания.

Родителям Аманды не разрешили сидеть за столом обвинения. Родным других тоже. Они сидят вместе с публикой. Или в другом зале, где можно следить за ходом процесса на большом экране. Наверное, не хотят сидеть в одной комнате со мной.

Сандер сказал, что в «задачи» обвинителя входит «объяснить», почему мы здесь. Рассказать, что, по ее мнению, я сделала и почему она требует для меня высшей меры наказания.

«Учитывая твой юный возраст, – сказал Сандер, – больше десяти лет тебе не дадут». Людей моложе двадцати одного года к пожизненному заключению не приговаривают. Такой закон. Но если мне дадут четырнадцать лет, то на свободу я выйду в тридцать два. Блин рассказывал, что ему и Сандеру звонят и пишут. (Блин горд тем, что не только Сандер, но и он тоже получает письма с угрозами. Это слышно по его голосу.) Он даже рассказал, что по ночам к нам в сад забираются и бросают дерьмо в дверь. Маме с папой приходится смывать его из шланга перед тем, как идти на работу. Об этом он рассказал, когда Сандера не было рядом.

Так что я в курсе. Налогоплательщики, оплачивающие зарплату обвинителя, общественность, все, кроме Педера Сандера и, возможно, мамы с папой, считают, что и четырнадцати лет тюрьмы мне мало, даже пожизненного заключения было бы мало. Им недостаточно разрушить мою жизнь. Они хотят моей смерти.

Сандер сказал, что сегодня ничего особенного происходить не будет. Но когда прокурор зачитывает имена жертв, я слышу чьи-то рыдания. Я этого не ожидала. И прежде чем, прокурор Лена Перссон закончила чтение, зал наполнился звуками. Люди рыдают в голос. Кто? Мама Аманды? Не может быть. Она бы никогда не стала так рыдать на людях. Может, они отыскали маму или бабушку Денниса? Доставили ее сюда самолетом, чтобы она могла восседать как Куин Латифа[10] на Нобелевском ужине среди белых.

Этот плач похож на работу профессиональной плакальщицы. Сумасшедшей с замотанной черным платком головой, всплескивающей руками и закатывающей глаза, которая всегда оказывается в фокусе телекамер, когда какой-нибудь смертник взрывает школьный автобус с пятьюдесятью детишками. Неужели здесь оказалась такая женщина? Как ее пропустил контроль безопасности?

Только одно я знаю наверняка. Журналисты осветят эти рыдания со всех сторон уже в ближайший перерыв. Вставят в репортаж, напишут о нем в «Твиттере», добавят красочное описание женщины. Не более ста сорока знаков. А мои старые «школьные знакомые» перепостят это, добавив плачущую эмодзи, чтобы показать, что они тоже переживают. Интересно, кто-нибудь из них пришел сюда сегодня? Отстоял очередь, чтобы «переработать воспоминания» о том, что не имеет к ним никакого отношения.

Я не хочу это слышать, но я должна. Я прижимаю ладони к столу. Прокурор говорит и говорит без конца. Я жду, когда же она закончит. Она говорит что-то об Аманде, потом еще что-то о Самире, Деннисе, Кристере… Себастиане и о его отце. Председатель суда явно нервничает, теребит молоток на столе и поглядывает на охранников.

Прокурор продолжает говорить, несмотря на слезы. Демонстрирует школьные фото на экране. Рыдания стихают, видимо, охранники попросили женщину успокоиться. Горло у меня сводит, я вынуждена прижать ладонь к губам, чтобы убедиться, что это не я рыдаю. Прокурору надо бы поучиться риторике. Все ее предложения слишком длинные. Ни одно не подойдет для «Твиттера». А ведь это «резюме» того, что, по ее мнению, я совершила.

Суд продлится три недели. Услышав это от Сандера, я сначала подумала, что это очень долго. Но теперь, услышав это резюме, боюсь, что и трех недель будет мало. Я не оборачиваюсь. Сижу, опустив глаза вниз.

Об этом журналисты тоже напишут, думаю я. Что я слушала список убитых и раненых и слушала рыдания с невозмутимым видом. Им нравится считать меня бесчувственной. Чудовищем.

Это тоже доставляет проблемы моим адвокатам. И не только потому, что Блин считает, что я выгляжу старше своего возраста. Я слишком высокая, слишком сильная, у меня длинные волосы, большая грудь, белые зубы, дорогие джинсы. Я не ребенок. Сегодня на мне нет ни часов, ни украшений. Но это и не нужно. У меня на лице написано, кем я была до того, как оказалась в камере. Мое происхождение столь же очевидно, как следы от очков на загорелом лице после недели в Альпах. Когда же прокурор закончит?

Я хочу перерыв. Хочу переодеться, снять эту узкую блузку. Сандер сказал, что будет просить паузу каждый час. Уже давно пора. Я хочу выйти отсюда. Хочу оказаться в комнате, где будем только мы четверо, и Фердинанд спросит, хочу ли я кофе. Всегда кофе. Я достаточно взрослая, чтобы пить кофе со взрослыми. Только Блин не пьет кофе. Он единственный человек старше пятнадцати лет, который пьет горячий шоколад. Даже горячий шоколад из автомата в переговорной следственного изолятора. Пьет, прихлебывая своими красными губами, и опускает палец в стаканчик, чтобы собрать со дна сладкую жижу.

Мне нужно на воздух. Нужно выйти.

Я опускаю плечи. Меня мучает изжога. Вспоминаю последний завтрак дома. Что угодно, лишь бы не слушать прокурора.

Я вхожу в кухню, как обычно по утрам. Там мама и папа. Папа читает газету, мама стоя пьет зеленую гадость, которая составляет основу ее рациона. Она смешивает капусту, шпинат, зеленые яблоки и авокадо в специальном блендере-соковыжималке за девять тысяч крон. Раньше она пила особый чай, купленный в магазине американских товаров для здоровья в интернете. Запивала им каждое утро омлет из четырех белков. Раз в неделю Таня выбрасывала желтки, застывшие в холодильнике.

– Я не могу есть желтки, – говорила мама со смешком, как будто это была шутка, понятная и Тане тоже, – но, может, они тебе нужны?

У мамы для Тани есть особенный тон. Таким тоном говорят с непослушными детьми. Но только вот ей и в голову не пришло бы говорить таким тоном с моей младшей сестрой Линой или с любым другим ребенком. Один тон для ребенка, другой – для горничной. И небольшое массовое убийство это не изменит. Подняться, отряхнуть пыль и идти дальше. Моя мама неваляшка. Ее не свалить.

Она притворяется, что они с Таней хорошие друзья, что-то вроде коллег. И она все время предлагает Тане поесть. Но я ни разу не видела, чтобы Таня ела. Или пила, за исключением стаканы воды, который она быстро выпивала, склонившись над раковиной. И я не видела, чтобы Таня ходила в туалет.

Может, она какает в клумбы и писает в мамин зеленый смузи? Или сдерживается целый день? Интересно, мама вообще задумывалась о том, что Таня могла бы делать с этими желтками? Выпить их, как Рокки перед важным боксерским турниром, или сделать из них яичный тодди для своих бледных детей? Мы никогда не видели детей Тани, но мама выучила их имена по той же причине, по которой здоровалась с попрошайкой у метро. Как дела у Елены? Саша хорошо учится?

В то утро на кухонном столе стоял свежевыжатый апельсиновый сок, сыр и масло, нарезанные помидор и огурец, пахло кофе и яичницей. Яичницу я не видела, но помню ее запах. Ритуальный завтрак. Жертвоприношение. Кто-то выдернул радио из розетки. Шнур валялся рядом с разделочной доской, подобно отрубленной части тела.

Нам нужно поговорить, означала эта тишина. Они хотят серьезно говорить. Кто-то рассказал им? Полиция? Кто-то сообщил в полицию? Я не хотела говорить. Я отказывалась. Мама смотрела на меня и молчала. Я отвела глаза. Раздался звонок мобильного. Это был Себастиан.

Я обещала поехать в школу вместе. Он настаивал. Ты должна. Я не хотела. Не хочу. Но не могла оставаться дома. «Кто все это доест?» – подумала я, натягивая кеды и хватая ключи. Ключи лежали на столике в прихожей. Таня завернет все в фольгу и поставит в холодильник? Но по пятницам Таня не работает. Они успели провести обыск до того, как она вернулась на работу.

– Я опаздываю! – крикнула я маме и папе. – Поговорим вечером.

Я не собиралась с ними говорить. Никогда. Они все равно бы ничего не поняли. Слишком поздно для разговоров.

Наконец главный обвинитель Лена Перссон умолкает. Теперь слово предоставляется адвокатам потерпевших. Они требуют компенсацию, но не слишком большую. Только один адвокат говорит дольше двух минут. После того как он замолкает, Сандер просит перерыв. На лице у судьи облегчение. Если мне не показалось, конечно. Мы выходим. С обеих сторон от меня идут Блин и Фердинанд. Сандер на шаг впереди.

Мы входим в комнату, которую нам выделили, и закрываем дверь. На двери приклеена скотчем табличка – «Ответчик». Этого от меня ждут? Чтобы я дала ответы? Все объяснила? Странно, что в суде – месте, где должна выясняться правда, – они не хотят называть вещи своими именами.

– Хочешь что-нибудь? – спрашивает Фердинанд. Я не отвечаю, жду продолжения.

– Кофе?

Я качаю головой. Белых лилий в мою ложу, думаю я. Произнеси я это вслух, и Фердинанд бы в обморок упала от шока, потому что у нее нет чувства юмора, и она считает, что я способна выдвигать такие требования. Поэтому я молчу.

Весь перерыв Сандер стоит. Стоит и ничего не говорит. В комнате есть туалет, наверно, поэтому нам ее и выделили, чтобы не нужно было ходить в туалет с остальными. Точнее, чтобы остальным не пришлось ходить в туалет со мной. Мы посещаем его по очереди. Когда подходит моя очередь, сиденье теплое.

Все молчат. Никто не пьет кофе. У Фердинанд бутылка воды. Заседание длится уже два часа. Одно только выступление прокурора заняло час и сорок семь минут.

Через двенадцать минут мы возвращаемся в зал. Блин так сильно хлопает дверью, что табличка отваливается. Фердинанд приклеивает ее обратно. Я забыла попросить разрешения сменить одежду.

Мы снова садимся на наши места, и я слышу, как папа откашливается. Сандер тоже всегда так делает. Я подавляю желание повернуться и посмотреть на него. Сосредотачиваю свое внимание на Сандере. Мы сидим рядом. Он дал мне блокнот и ручку и сказал записывать все, что мне будет непонятным, чтобы потом у него спросить.

– Это важно, – повторил он несколько раз, – чтобы все прошло как надо.

Сандер мне нравится. Но я не всегда понимаю, что он хочет сказать. Точнее, я понимаю смысл фразы, но не понимаю, что за ней стоит, не понимаю, зачем он это говорит.

Как надо. Что это значит? Что я буду довольна результатом? Я спросила, что он имел в виду, но услышала в ответ только непонятную ерунду вроде того, что суд должен узнать и мою версию и что, если в речи обвинения мне встретятся вещи, не совпадающие с моей версией, я должна их записать.

Думаю, он сам понял, как глупо все это звучит, и заткнулся. Посмотрел на меня долгим взглядом и сказал: «Если я скажу что-то, что тебя выведет из себя, напугает, разозлит или еще что-нибудь, ты должна сказать, но так, чтобы судьи и прокурор не слышали. Запиши все комментарии на бумаге, и потом мы их обсудим».

Есть еще кое-что, что я плохо понимаю. Есть вещи, о которых Сандер собирается говорить на процессе. Меня беспокоит, что он обсуждает меня в мое отсутствие с Фердинанд и Блином и остальными безликими коллегами, когда они «планируют стратегию защиты».

Они сидят за большим столом в конторе и обсуждают «стратегии», поглощая китайскую еду на вынос.

– Майя Норберг частично согласна с описанием хода событий, но отрицает свою вину, – говорит Сандер.

Я думаю, значит ли, что кто-то считает меня невиновной. Убедят ли его слова людей в том, что я не сделала ничего плохого? Может, надо записать это в блокнот и потом расспросить Сандера?

Сандер говорит, что я должна ему доверять. Что он со мной полностью откровенен. Да и есть ли у меня выбор? Я все равно не знаю, что лучше.

Суссе из следственного изолятора ждет меня в гараже после окончания заседания. На ней обычная форма охранника, и она улыбается во весь рот. Зубы белые до синевы. Они странно смотрятся на ее загорелом (полученном с помощью крема-автозагара) лице. Кажется, что они так и норовят убежать. Суссе спрашивает, как все прошло, но у меня нет сил отвечать. Я сажусь в машину и закрываю глаза. Мне разрешили взять с собой блокнот. Он зажат у меня в руке. Я не записала ни одного слова, только изрисовала несколько листов кругами – маленькими, большими, рядом, поверх, вокруг.

Суссе садится рядом на заднее сиденье. В глазах у нее вопрос, но она молчит. Дает мне выдохнуть. «Как все прошло?»

Когда Сандер говорил о том, что произошло в классе, я слушал невнимательно. Только когда он заговорил обо мне, я заставила себя сосредоточиться. «Майя». Он старательно называл по имени и фамилии всех участников событий, но меня называл только Майя, все время Майя.

Несмотря на то что на самом деле меня зовут Мария. Мария может быть кем угодно. Политиком, писателем, врачом. Убийцей. Майя же нет. Майя милая и безобидная. Подружка Пелле Бесхвостика из детской книжки.[11] Прокурор называла меня «ответчицей» или «истцом» или Марией Норберг. Но не Майей, хотя на допросе обращалась ко мне именно так.

– Важно, – пояснил Сандер (на языке Сандера это значит «очень важно»), – чтобы суд узнал настоящую Майю.

Не знаю, на что надеется Сандер. Мы все знаем, чем все это закончится. Но тем не менее в своей лаконичной речи на юридическом жаргоне он упомянул маму, папу, школу, предательство взрослых по отношению ко мне, мое нервное состояние с тех пор, как Себастиан вошел в мою жизнь, что я сама была не в состоянии справиться со своими проблемами и что мне было всего восемнадцать лет (недавно исполнилось).

Сандер назвал меня серьезной и умной девушкой, но неуверенной в себе и легко поддающейся манипулированию. Сандер устроил мне две консультации у разных психологов и заставил сделать много тестов. У него целая куча отзывов обо мне и о том, почему я сделала то, что сделала и не сделала то, что должна была, по мнению прокурора, сделать.

Весь район оцеплен. Когда меня несли на носилках из школы в машину «скорой помощи», я видела, как трепещут на ветру сине-белые ленты по обе стороны от дороги к школе. Я видела и другие ограждения, в кукурузном поле. Когда мои носилки задвигали в машину, я услышала еще одну сирену «скорой».

Не знаю, какой дорогой меня везли в больницу. Я ничего не видела. Я лежала на носилках под покрывалом и мечтала о доме. Все, чего мне хотелось – это попасть домой. Я воображала, что «скорая» везет меня домой и что скоро мы будем в Альторпе с его беговыми дорожками и желтыми фонарями, которые горели всю ночь («Очень практично», – говорила мама). Мы проедем мимо поля для гольфа («Прямо за углом – очень практично», тоже мамины слова), и гавани Фрамнэсвикен со свежеокрашенными лодками уже спущенными на воду и готовыми к поездкам в шхеры («Рай по соседству», снова мамины слова).

Себастиан спустил свою яхту уже три недели назад. Мы провели там Вальпургиеву ночь. Себастиан спал, я лежала рядом и смотрела в запотевшее окно. Это было совсем недавно. Я знала, что «скорая» везет меня не домой, но все равно не могла думать ни о чем другом, кроме дома. Больше всего на свете мне хотелось увидеть все то, что я так хорошо знаю: Норрэнгсгорден с крытыми теннисными площадками, пешеходную дорожку в Саммис, слишком крутую для велосипедов, школу «Васа», каменистые тропы в Экудден, узкий пляж в Барракуде, деревья на Слоттсбакен, гамак, который папа купил неделю назад. Только бы снова увидеть все это. Притвориться, что ничего не случилось. Но в «скорой» не было окон, и мы стремительно удалялись от родных мест.

Все судебные процессы проходят по одной схеме. Существуют правила – кто и в каком порядке будет выступать. Сандер мне все объяснил. Я внимательно его слушала. Не хочу сюрпризов, хочу быть готова ко всему.

На следующий день мы снова встречаемся в комнате, на двери которой должно было бы быть написано «Убийца». На часах еще нет половины десятого, но кто-то из адвокатской конторы уже принес ланч с рынка Эстермальмсхаллен. Даже холодный, он выглядит в миллион раз лучше того, что я ем вот уже девять месяцев подряд.

На столе рядом с термосом с кофе лежит кучка мятных шоколадок, пластиковые упаковки молока и кубики сахара. Я завтракала всего два часа назад, но все равно ем шоколадки, сворачиваю шарики из серебряной фольги и строю из них пирамиду. Я не спрашиваю, хочет ли кто-то еще шоколада, я спрашиваю, можно ли покурить. Сандер просит меня воздержаться (типичное сандеровское словечко), потому что стоит нам выйти из комнаты, как на нас накинутся журналисты, и это «неразумно из соображений безопасности».

Фердинанд спрашивает, не сгодится ли мне снюс. Разумеется, она употребляет снюс. Наверно, подмышки она тоже не бреет.

Я знаю пару охранниц из следственного изолятора, которые тоже убеждены, что снюс и небритая промежность – это непременное условие борьбы за права женщин, а запах пота – признак природной красоты. Фердинанд их сильно напоминает, но она хорошо образованна. И снюс у нее элитный, а не обычные одноразовые пластинки.

– Нет, спасибо, – благодарю я. – За последние девять месяцев мне столько раз предлагали снюс, сколько другим женщинам не предлагают за всю жизнь.

– Разве ты не знаешь, что курение вредно? – шипит Блин мне в ухо. – Это приводит к преждевременной смерти.

Я не знаю, шутит он или нет.

Я бы не стала ставить на это, но каким-то чудом Лене Перссон удалось закончить свое выступление до обеда. После ланча (Фердинанд побежала раньше разогревать еду), Лена продолжила предъявлять письменные доказательства. Протоколы вскрытия, полицейские рапорты, странные карты, снова рапорты, результаты анализов, распечатки, справки, выдержки… мне сложнее и сложнее слушать речь прокурора. Лена Перссон зачитывает вслух, цитирует, повторяет… голос у нее усталый, под конец почти охрипший, но она почему-то не прокашливается.

Сам иск занимает только одиннадцать страниц, но Лена говорит бесконечно. Создается ощущение, что их не одиннадцать, а одиннадцать тысяч. Материалы дела тоже занимают немало страниц. Мне слова не дают, но я должна сидеть здесь и слушать. Это такая пытка. Стараюсь не слушать уродливую Лену.

Она зачитывает наши смс. Те, что я отправляла Аманде, Себастиану, Самиру. Те, что писали мне Себастиан и Аманда. И Самир, конечно. На экране она демонстрирует нашу переписку. С удовольствием зачитывает вслух. Ей это нравится.

Наша первая встреча с Сандером состоялась вскоре после того, как меня поместили в камеру предварительного содержания. Я ждала его в комнате для посещений. Я сидела на одном из четырех стульев и разглядывала детский уголок с игрушками. Там были игрушечный столик, сломанная кукольная коляска, пластиковый кофейный сервиз и несколько зачитанных до дыр книг, например, «Дети с улицы Бузотеров» и «Макс и соска». Лина меня никогда не навещала и избежала печальной участи играть в тюремные игрушки.

При каждой нашей встрече мы с Сандером пожимаем друг другу руки. Так было и в тот первый раз. Тогда у меня было ощущение, что он мой гость, но мне нечего ему предложить. Я налила стакан воды и протянула ему трясущимися руками. Каким-то чудом мне удалось не пролить воду.

На первой встрече говорил, в основном, Сандер. Адвокат спросил про мою позицию по поводу предъявленных мне обвинений. Но я тогда не знала, что это за обвинения. Полиция, разумеется, сообщила, за что меня задерживают, но у меня все вылетело из головы. Не помню, что именно они мне сказали.

– Тебя обвиняют в пособничестве… – замялся он, сообразив, в каком я состоянии. У меня заплетался язык. Сандер кивнул и попросил меня успокоиться, что постепенно все прояснится, а пока можно начать с того, чтобы узнать версию полиции.

– Скорее всего, тебя обвиняют в убийстве, – признался он спокойным голосом, – но есть вероятность, что к этому обвинению добавятся и другие.

Как будто я и так не осознавала серьезность ситуации. Перед уходом он протянул мне сумку с одеждой. Моей одеждой. Видимо, он получил ее от мамы. Этого я не ожидала. Какая практичность. Только после его ухода я разрыдалась.

По возвращении в камеру я обнаружила поднос с остывшей едой. Я положила сумку на пол. Есть не стала, вежливо отказалась, когда еду предложили разогреть, легла на кровать и несколько часов лежала, глядя в потолок (они проверяли каждые полчаса, не пытаюсь ли я покончить с собой). Потом меня повели на допрос. Это снова была полицейская с химической завивкой – та же, что сопровождала меня утром. С ней был другой коллега. Сандер тоже там присутствовал. И Фердинанд. У нее были пересохшие губы и потные руки. «Эвин», – сказала она, не называя фамилии. Утренняя полицейская переоделась, но новая одежда была не лучше прежней. Меня привели в комнату для допросов.

Мне дали протоколы всех допросов, хотя я помню их до малейшей детали. Все эти дни и месяцы я только и делала, что кивала или трясла головой. Тогда я ничего не понимала, но теперь помню каждое слово.

Комната для допросов была в том же бараке, что и моя «комната», даже на том же этаже. В ней было окно с непрозрачным стеклом, сквозь которое невозможно было разглядеть, что происходит на улице. Только сплошной туман. Ноябрьский вечер в Швеции со всеми его тенями и оттенками. Или уже ночь? Но ведь на дворе июнь. «Почему не видно солнца? – думала я. – Неужели людей можно допрашивать посреди ночи?»

– Ты голодна? – спросила коллега тетки с перманентом. Почему они все время лопочут про еду? Есть-есть-есть. Неужели все преступники в Швеции страдают булимией?

Я покачала головой.

– На часах пять, – сообщил полицейский. «Пять утра?» – подумала я, но спрашивать не стала. Утро или вечер, на улице должно быть светло, ведь сейчас лето. Когда допрос закончится, меня накормят ужином, продолжил он.

Ужин. Значит, это вечер. Я не испытывала голода. Не представляла, что вообще когда-нибудь снова смогу есть.

Меня усадили в кресло. Сандер и Фердинанд и полицейские сидели на обычных стульях.

Мужчина-полицейский был не в форме, а в неглаженых, похожих на пижамные, штанах. Он представился, но имя сразу вылетело у меня из головы. Был ли он в больнице вчера? Не помню. Впрочем, внешность у него была неординарная. Волосы он не причесывал, наверное, неделю. А его харканье проникало прямо в подкорку. И запах вчерашнего табака наверняка исходил от него. Я снова спросила, как его зовут, он выкашлял свое имя, но я опять сразу его забыла. «Не важно», – подумала я и кивнула.

– Допрос записывается на видео, – сообщила тетка с перманентом и показала на камеру под потолком в углу. Вид у нее был бодрый. И, несмотря на мешковатые джинсы, видно было, что она главная в этом расследовании. Я кивнула и заметила засохшую соплю между доской и подушкой кресла. Мне стало не по себе. Я не понимала, почему меня усадили в кресло.

Я не хотела откидываться на спинку – так мне было трудно дышать. Но выхода не было, и я откинулась. Почувствовав, что у меня появляется второй подбородок, не выдержала и снова выпрямилась, сев на краешек кресла.

Тетка с завивкой часто называла меня по имени. Майя. Как будто пыталась мне что-то продать.

– Майя, ты подтверждаешь сказанное ранее? Нет? Майя?

Временами она пыталась выражать сочувствие и говорила покажи-на-кукле-где-он-тебя-трогал-голосом.

– Майя, можешь рассказать мне… объяснить, как ты во все это впуталась? Майя, ты знаешь, почему ты здесь? Я надеюсь, что ты понимаешь, Майя, что мы должны…

И снова превращалась в продавца по телефону.

– Как ты себя чувствуешь, Майя? Хочешь пить, Майя? Можем начинать? Можешь… Майя… Майя…

Я потрясла головой. Это ее смутило. Тогда я кивнула, и она снова заговорила. Достала белый лист бумаги и синюю ручку. Я ничего не поняла. Зачем они мне? Записать мои ответы? Я же не глухонемая.

Увидев мои сомнения, она начала рисовать на бумаге. Большой прямоугольник, классная комната, потом маленький прямоугольник – кафедра, потом парты. Она рисовала и задавала вопросы. Потом прервалась и стала задавать вопросы о том, что было до событий в школе. Что ты ела на завтрак, Майя? Как ты добиралась до школы? Мама тебя подвезла? Я покачала головой. Ты поехала на автобусе? Я покачала головой. Приехала с Себастианом?

Кивнула. Эти вопросы были своего рода разминкой, подготовкой к самому главному. Бег на месте. Растяжка. Разогрев мышц.

Через пару вопросов тетка сдалась.

– Себастиан был твоим парнем, Майя, – сказала она внезапно. Это был не вопрос, а констатация факта. Я не была к такому готова. Фраза прозвучала слишком банально. Интересно, будет ли она показывать фотографии убитых, как это всегда происходит в кино? Рассыплет их по столу, как карты? Нарисует контуры тел на листе бумаги? Аманда, Самир, Себастиан, Кристер, Деннис.

Я зажмурилась. И он возник передо мной. Его глаза видели меня насквозь. Его руки творили с моей кожей волшебство. Его тело, твердое и мягкое, жесткое и нежное, его аромат, его тяжесть на мне, ощущение, с которым он в меня входил… Прежде всего тяжесть его тела. До того момента, как они забрали его у меня. Унесли его тело.

Себастиан, думала я. Она хочет, чтобы я говорила о Себастиане. Только о нем.

Нет, подумала я. Только кивать. Ничего не говорить.

– М-м.

Keep your ’electric eye on me babe, Put your ray gun to my head, Press your space face close to mine, love.

Только ничего не говорить. В голове гудело. Я сжала голову руками, боясь, что она лопнет. Себастиан все время слушал любимую музыку отца.

И когда мы впервые поцеловались (не в детском саду, а по-настоящему), он назвал меня Милой Мэри-Джейн (Sweet Mary Jane). Я тогда не знала, что это тоже слова из одной из любимых песен его отца. Я как раз села на мотороллер и нацепила шлем. Он произнес эти слова и протянул мне косяк, который курил. Нижняя губа была влажной от слюны. Я покачала головой. Я знала, что мама с папой следят за нами из окна и не понимала, почему он их не боится. Спасибо, нет. И тогда он поцеловал меня. Наклонился вперед, раздвинул мне губы языком. Оторвавшись от меня, он сунул косяк мне в губы.

– Майя, – прошептал он. Я затянулась, не закашлявшись. Он дал мне сделать три затяжки, а потом снова поцеловал. Я курила травку и целовалась всего в нескольких метрах от родителей.

Что я могла сказать полицейской? Что он был моим бойфрендом? Или бывшим бойфрендом? Они бы все равно ничего не поняли.

Он часто надевал на меня наушники и включал любимую музыку отца, а потом начинал целовать меня, гладить, обнимать, не мог от меня оторваться, не мог разжать объятий, не мог меня отпустить.

Был ли он моим бойфрендом? Этот вопрос не нуждается в ответе.

– Я сказала ему, что больше не могу, – прошептала я едва слышно. – Что это должно закончиться.

Ведь именно это я и сказала на нашей последней прогулке? Или только подумала? Would you carry a razor, just in case, in case of depression?

Не помню, смотрела ли тетка с перманентом на меня, но помню, что ее речь замедлилась.

– Майя, ты же понимаешь, что тебе уже исполнилось восемнадцать и ты считаешься совершеннолетней?

Я кивнула, хотя это было бессмысленно. Она прекрасно знала, сколько мне лет.

– Молодых людей редко подвергают полной изоляции, какой мы подвергли тебя. Но ты же понимаешь, что это не просто так, что у нас были на то серьезные причины, и дело не только в том, что ты встречалась с парнем, который совершил преступление… с Себастианом… что у нас есть все основания подозревать…

Я кивнула. Сандер выпрямил спину.

– Что вы имеете в виду?

– Я поясню позже, когда мы обработаем все материалы. Но сейчас я прошу тебя рассказать нам всю правду. Так будет лучше для тебя. И мне кажется, тебе есть что нам рассказать.

Я инстинктивно кивнула, но тут же пожалела об этом и покачала головой. Сандер был напряжен как струна.

– И мы рассматриваем тебя как подозреваемую.

Наконец, впервые с начала допроса она заговорила по существу.

– И есть еще кое-что, что ты должна знать. Это касается того, что случилось до того, как вы с Себастианом уехали в школу. С отцом Себастиана. Хочешь поговорить с адвокатом? Мы можем сделать перерыв.

Я покачала головой.

– Уверена, что не хочешь поговорить с адвокатом, Майя?

– Нет, – покачала я головой.

К чему она клонит?

И тогда она рассказала, что Себастиан сделал до того, как я пришла к нему, чтобы вместе поехать в школу. Она говорила и говорила. Рот шевелился. Она задавала вопросы. Но я ничего не сказала. Я открыла рот, и оттуда вырвался он. Крик. И ничего больше. Только крик. Я кричала и не могла остановиться.

Я кричала, пока горло не начало гореть, а тело не перестало меня слушаться. Спустя тридцать два часа после событий в классе я наконец заснула. Достаточно было нервного срыва, врача в белом халате и укола в вену. Но спала я недолго. И проснулась с гудящей от музыки и неразборчивых слов головой.

Я огляделась по сторонам. Я была не в моей комнате, я была в изоляторе. Нет, я не знала, как выглядит изолятор, но при виде этого помещения никаких сомнений по его поводу у меня не возникло. Под постоянным наблюдением – так это называется. В помещении не было ни окна, ни кровати, только резиновый матрас на полу рядом со сточным отверстием для отправления естественных потребностей.

Они думали, что меня будет тошнить. На одной из стен висело мутное зеркало. Я старалась не смотреться в него, потому что знала, что они сидят за ним и следят за мной, как за рыбой в аквариуме.

Вместо этого я уставилась в потолок и ждала, что он обрушится на меня или размякнет как простокваша, разойдется посередине, из щели высунется рука и утянет меня за собой вверх.

Меня оставили в изоляторе на всю ночь. Через какое-то время (Час? Два?) я поднялась с пола и легла на матрас. Спала ли я? Кричала? Когда я снова проснулась? Не знаю, но шума в голове не было, и стены уже не казались мягкими, как простокваша. Я свернулась клубком, прошептала его имя. Сначала во рту появился сладкий вкус, но потом ваниль растворилась на языке, проникла в горло, и рот наполнился горькой желчью. Меня стошнило, причем далеко от сточного отверстия. Кто-то пришел и сполоснул пол. Дал стакан воды, вытер мне рот и снова вышел. Когда меня, наконец, выпустили, мне сообщили, что мое состояние стабилизировалось и что можно вернуться в мою «комнату» с окном и кроватью (где я тоже сидела одна в полной изоляции от других). С возвращением в камеру возобновился и допрос.

Я поднимаюсь с узкой тюремной койки (восемьдесят сантиметров шириной) и нажимаю кнопку звонка. От кровати до двери полтора метра. В детстве мне нравилось болеть. Больным можно было лежать в постели целый день, есть, что пожелаешь (тост из белого хлеба с джемом), читать («Гарри Поттер»), тупить в интернете, смотреть кино, слушать музыку. Я не хочу ехать в суд. Может, изобразить болезнь? Может, мне разрешат остаться в моей «комнате»?

Уже два месяца, как я живу в женском следственном изоляторе. До этого семь месяцев я провела в изоляторе для молодежи. На это были «особые причины». Нужны серьезные причины, чтобы поместить девушку туда, где сидят одни мужчины. Заключенных мужчин стараются держать как можно дальше от женщин. Но для меня сделали исключение. Причин они нашли множество. Женский изолятор переполнен, я все равно должна сидеть в изоляции, с другими мне общаться не разрешено, в молодежном отделении больше возможностей для «такого рода случаев».

Но думаю, главной причиной было желание продемонстрировать общественности, что меня держат в ежовых рукавицах. Они избрали для меня особый режим, чтобы заверить людей, что мне не делают поблажек.

Изолятор мне пришлось сменить после того, как один заключенный на прогулке прокричал «Сука, гребаная сука!» двадцать четыре раза (я считала). Я не видела его лица, но помню, что под конец у него охрип голос. Может, меня переместили ради его спокойствия?

Для меня же особой разницы не было. Комнаты выглядят одинаково. Только другие надписи над туалетом, но сам туалет (без стульчака), раковина да и вся обстановка – такие же. И мужчины здесь тоже есть, только в другом крыле. Я их не вижу.

Я сажусь на кровати и жду, когда за мной придут. Если бы кто-то сказал, когда меня привезли сюда из больницы в наручниках и больничной одежде и выдали зеленые штаны, зеленую грубую кофту, белые трусы и белый лифчик, что я проведу здесь девять месяцев, я бы ему не поверила. Пропустила бы эту информацию мимо ушей и начала бы ждать, когда меня отпустят домой.

Тогда я все еще верила, что через пару часов смогу поехать домой, и надела тюремную одежду. Несмотря на то что Сандер передал мне сумку с моими собственными вещами. Несмотря на то что ткань была грубая и царапала кожу.

«Я – это то, во что я одета», – любила повторять Аманда (таким тоном, что сразу было понятно, что она считает это очень умной фразой, и ей жаль, что не она это придумала). Оказавшись в изоляторе, я осознала правоту ее слов. Мне не хотелось видеть свою собственную одежду. Было логичнее нацепить слишком маленький для меня лифчик и узкие трусы, которые разошлись по швам прямо на мне. В тюремной одежде я была другим человеком. И это было прекрасно. Преимущество номер один.

«Моя комната». Какова она? От одеяла пахнет пылью и порошком без запаха. Кондиционера для белья оно не знало. Не лучший запах, зато журналистам нечего будет написать в статьи про разбазаривание денег налогоплательщиков.

Раз в две недели мне выдают зубную щетку, мыло и миниатюрную зубную пасту в бумажном пакетике. Раз в две недели спрашивают, нужны ли мне прокладки. Слишком узкие, толщиной в два сантиметра. Я киваю и говорю: «Да, спасибо». Прокладки я храню в шкафу без дверей. Моя камера чуть больше моей бывшей гардеробной. И я могу читать мысли охранников каждый раз, когда они запирают дверь камеры.

Бедная богатая девочка.

Я чувствую их злорадство, когда меня после очередного срыва отправляют в изолятор. Неудивительно, что изолятор – хуже пытки водой для девицы, которая даже в походе с палаткой ни разу не была, привыкла спать на пуховых подушках и пользоваться новейшим мобильным телефоном. Странно, что с ней этого больше не происходит.

Вернувшись из душа, я одеваюсь и смотрю на поднос с завтраком – булка с маргарином и сыром со вкусом пластмассы и помои вместо чая, который пить просто невозможно. Суссе заходит в мою камеру, когда я пытаюсь накраситься перед убогим зеркалом. Она присаживается на край койки и наблюдает, как я вожусь с тушью, полученной от мамы. Суссе повезет меня в суд. Она редко работает в утренние и вечерние смены или выходные. По пятницам она обычно уходит раньше. Но сегодня Суссе повезет меня в суд и потом доставит обратно. И на ней ее униформа надзирателя. Иногда она заходит попрощаться со мной после того, как переоденется. Тогда на ней обычно боксерская майка и джинсы с бахромой. На глазах тени с блестками, а выщипанные брови жирно подведены черным.

Суссе из тех, кто берет кредит, чтобы купить тур в Таиланд, а через полгода сняться в передаче «Ловушка роскоши», в которой ее будут критиковать за то, что она потратила всю зарплату на туфли из «Заландо». У Суссе есть ребенок и парень, «который таскает мусор» (слова Суссе). Имя дочери (Вильда, или Энгла, или что-то в этом стиле) вытатуировано разноцветными чернилами у нее на лопатке, но под одеждой татуировки не видно. А на работе она всегда одета в форму с длинным рукавом.

Суссе всегда мне что-нибудь приносит. Сегодня это пакетик конфет и дивиди. Что-то бессмысленное (они всегда бессмысленные) с обложкой, на которой девушка выпячивает губы и отклячивает задницу, держась за четырнадцать собачьих поводков. Телевизора у меня нет. Но Суссе уговорила вечернюю смену привозить мне телевизор, не подключенный к антенне, чтобы вечерами я могла смотреть фильмы.

– Чтобы отвлечься, – добавляет она. – И если не заснешь в десять, Майя, прими снотворное. – Я не отвечаю, и она продолжает: – И обещай мне, что пойдешь на прогулку в субботу и воскресенье.

Суссе выступает в роли моей воспитательницы. Утренний туалет и свежий воздух (у природы нет плохой погоды), по ее мнению, самое главное в жизни, помимо этого существует только поднятие тяжести и протеиновые дринки в картонных упаковках.

Суссе постоянно меня понукает. Говорит, что я должна записаться на обучение (учебу, как она говорит), что я должна посещать «спортивный зал» (комнату без окна с беговой дорожкой, двумя тренажерами и вонючим ковриком для йоги, застывшем в позе рулона), что я должна записаться на встречу со священником, психологом, врачом и еще черт знает кем (чтобы они помогли мне «осмыслить случившееся»). Иногда я соглашаюсь, только чтобы она от меня отстала.

– Хорошо, мама, – говорю я. Суссе смеется. Ей нравится эта шутка. Чтобы быть моей матерью, ей пришлось бы забеременеть в восемь лет, но ей нравится думать, что она взрослее и умнее меня. Суссе не считает себя моим надзирателем. И слово «охранник» из ее уст я тоже не слышала. Она не хочет признавать, что охраняет меня и несет ответственность за мое самочувствие.

У меня нет сил протестовать. Так что я только киваю. Сама не знаю, на что соглашаюсь. На фильм? На конфеты? На снотворное или прогулку? А может, на все. Сегодня я чувствую себя усталой. Усталой, но не больной. К сожалению.

– Тогда я запишу тебя на прогулку завтра утром, – объявляет Суссе.

Прекрасно. Мне предстоит ранний подъем и «возможность» насладиться прогулкой в февральской темноте. Я изображаю улыбку. Суссе поднимается. Обнимать меня не пытается, хотя видно, что ей хочется. Может, я ошиблась и она не из тех, кто берет срочные кредиты, но она определенно из тех, кто будет обниматься с убийцей, и из тех, кто выберет не того парня (я готова поспорить на деньги, что отец ее ребенка отбывает тюремный срок и что она была его надзирателем и мамой по совместительству), но сейчас между ними все кончено, потому что «ребенок – самое главное». Суссе нравится помогать обреченным людям, и поэтому она сейчас в моей камере, сидит на моей койке. Поэтому она организовала для меня телевизор и конфеты, потому что ей нравится обо мне заботиться, играть роль моей матери. И внезапно я думаю о моей матери, о моей настоящей матери. Я ничего не могу с этим поделать. Ее тупые наставления звучат у меня в ушах: носи ножницы по дому острием вниз, ставь ножи в посудомоечную машину острым концом вниз, оглядывайся по сторонам, когда переходишь дорогу, пошли мне смс, когда будешь на месте, не слушай музыку в наушниках, когда бегаешь по лесу, не ходи в парк вечером, не возвращайся домой одна ночью… никогда, никогда, никогда… и так далее.

Дерьмо. Сплошное дерьмо.

Я не хочу думать о маме, но ничего не могу поделать и начинаю рыдать. Слезы льются из глаз, я не могу их остановить. Это ужасно, потому что придется накладывать макияж заново, и Суссе бросится меня обнимать (сомневаться не придется). Ей нужен только повод, и дальше ее уже не остановить. Ей надо показать мне, что она обо мне заботится. И вот она уже обнимает меня, а потом гладит руками по щекам, вытирает большими пальцами слезы, и нужно спешить, потому что, несмотря на то что я приняла душ так рано, времени осталось мало, и мне нужно собираться, а не болтать и не обниматься. Я не хочу, чтобы меня обнимали.

Однажды мы с мамой летели в самолете и попали в зону турбулентности. Мне было лет шесть-семь. Трясло самолет изрядно, я крепко вцепилась в мамину руку и плакала, а мама шептала мне на ухо «это не опасно» и всячески утешала меня, потому что я решила, что умру, при этом умудряясь сохранять спокойствие.

Я не хочу думать о маме.

После ухода Суссе я смотрю на то, что она мне принесла «для вечера пятницы». Это большой набор конфет и мармеладок.

Сандер объяснил мне, что будет происходить, но толку от этого мало. За пределами этой комнаты ни у него, ни у меня нет контроля над ситуацией. Когда я теряю контроль и впускаю запретные мысли, меня парализует страх. Я осознаю, что моя жизнь кончена. Тех, кто перенес рак, признают здоровыми по прошествии шести лет, если болезнь не вернулась, но мне никогда не стать здоровой. Не важно, на сколько меня осудят, пожизненно или нет. Не важно, признают меня психически нездоровой или нет. Прямая спина и равнодушный взгляд Сандера мне не помогут. Все кончится катастрофой. Я написала Себастиану, что его отец недостоин того, чтобы жить, я сделала это, чтобы Себастиан понял, что мне не все равно, что я не могу смотреть спокойно на то, что творит его отец. Я написала, что хочу, чтобы он умер, потому что думала, что, если Себастиан порвет с отцом, ему от этого будет только лучше, к нему вернется желание жить.

Я пытаюсь думать о том, что суд когда-нибудь закончится и мне не нужно будет отвечать на вопросы. Но я знаю, что наивна. Мне всегда придется отвечать на вопросы, но ответы им будут неинтересны, потому что они давно уже решили, что знают, кто я.

Я ненавижу эту конфетную смесь. Швыряю пакет в мусорную корзину и разражаюсь рыданиями.

К приезду в суд я немного успокоилась. Фердинанд, видя мои красные глаза, хочет дать мне капли для глаз, Блин же приходит в восторг. Он говорит, что это прекрасно, что по мне видно, что я плакала (он не хочет, чтобы я красилась, потому что без косметики я выгляжу моложе), но Фердинанд все равно достает пузырек, я уже жду, что они подерутся, но Сандер спокойно берет капли и передает мне. Я успею даже пройтись по ресницам несмываемой угольно-черной тушью Фердинанд, прежде чем нужно заходить в зал. Меня просят подождать в комнате для истца, а Сандер и остальные проходят в зал. Когда подходит моя очередь, я вижу мужчину и женщину, говорящих по мобильным перед входом в зал. Когда я прохожу мимо, наши с женщиной глаза встречаются, я вижу в них узнавание (это она!), и опускаю взгляд. За спиной слышу, как она продолжает оживленно говорить по-испански.

Мама с папой сидят на своих местах, как и судьи и адвокаты.

Все уже здесь. У мамы опухшее лицо, как будто она пила всю ночь и забыла смыть косметику перед тем, как лечь в постель. Но мама никогда не пьет. Она выпивает бокальчик вина. Они с папой ходят на тематические вечеринки, которые устраивают их сорокапятилетние ровесники (тема – Джеймс Бонд или Голливуд), где женщины наряжаются самими собой, но в короткие платья с блестками, купленные во время последней поездки в Нью-Йорк, танцуют диско и танец маленьких утят. Они пьют коктейли, произносят речи и тосты, смеются над теми же вещами, над которыми смеялись в школе, будучи подростками. Мужчины обнимают чужих жен за талию и называют других мужчин братьями. Мне кажется, родители ссорились. Раньше они ссорились, когда папа, например, забывал поднимать сиденье в туалете. Но только когда никто не слышал. А когда мама устраивала ужины с подружками для обсуждения темы «какие у нас тупые мужья», мама шутила, что «в их семье голова часто болит не у нее, ха-ха», а папа, если слышал, отвечал «хо-хо, сегодня у меня голова не болит, не пора ли вам, друзья мои, собираться домой».

Им нравилось шутить на тему секса, говорить, что папа не может удовлетворить непомерные аппетиты мамы в кровати, но когда ужин заканчивался, хлеб на безздрожжевой закваске и французские сыры были съедены, оливковое масло с копчеными нотками убрано в шкаф (нам его подарили друзья, у которых дом под Флоренцией, они делают его из собственных оливок), и сервиз с барахолки (на самом деле купленный в Хэрродз) отправлен в посудомоечную машину, то заканчивались фривольные шутки, и начинались ссоры.

Ты слишком много пьешь, слишком много работаешь, почему ты весь вечер льнул к Йоссан и почему ты никак не научишься опускать это чертово туалетное сиденье после тебя? Что в этом сложного?

Интересно, о чем они ссорились утром? Интересно, слышала ли их Лина? Завезли ли они ее в детский сад по дороге в суд? Я попыталась улыбнуться им, они попытались улыбнуться в ответ.

Наверное у них появились проблемы посерьезнее туалетного сиденья. Да и на тематические вечеринки их больше не зовут. Так бывает, когда твою дочь судят за массовое убийство. Конец банальностям. Становишься по-настоящему уникальным.

Скоро Сандер будет рассказывать о жертвах. Поочередно. Потом сообщит, где я находилась в тот или другой момент. Он будет говорить медленно, тихим голосом. Он умеет управлять голосом. Умеет в нужный момент заставить судей слушать, умеет привести их в замешательство, когда ему это на руку. А я все это время буду сидеть рядом – на глазах у всех. Все будут на меня смотреть, но никто не станет слушать. Они думают, что уже всё знают. Обычно люди говорят, что дети верят в то, что хотят верить. Но правда заключается в том, что детей не так легко одурачить. В отличие от взрослых. Взрослые же выбирают ту историю, которая им больше подходит. Им неинтересно, что говорят или думают другие, через что они прошли, какие выводы они сделали. Людям интересно только то, что, как им кажется, они знают.

После ланча и после того, как адвокаты жертвы сказали положенные «справедливо», «закономерно», «целесообразно», «намеренно» и «умышленно», остается пятьдесят минут до окончания заседания и начала уик-энда. Сандер снова изображает раздражение.

– Это неприемлемо, – говорит он ехидным голосом. – У нас совсем не осталось времени на наше выступление.

Сначала я думаю, что судья будет протестовать, но он только кивает и говорит, что на сегодня заседание закончено. Обвинение не возражает. Мы встаем, собираем папки, ручки, бумаги и сумки и выходим из зала раньше запланированного.

Теперь можно начинать ждать понедельника. Машина из следственного изолятора еще не прибыла. Мы ждем ее в выделенной нам комнате. Я, Сандер, Фердинанд и Блин. Все хотят домой, но ни Фердинанд, ни Блин не отваживаются отпроситься пораньше. Сандер меряет комнату шагами, потом поворачивается к Фердинанд: «Я хочу, чтобы ты проверила, как идут переговоры между родными Денниса Оруэмаса и адвокатами Фагермана».

В школе Себастиан первым застрелил Денниса. Газеты раздули из этого шумиху, потому что первой жертвой стал темнокожий. Но Себастиан не был расистом. Дело было не в цвете кожи. Дело было совсем в другом. И хотя журналисты и пытались представить это убийство как вызванное расовыми мотивами и писали, что жители Юрсхольма ненавидят тех, кто на них не похож, на самом деле родители учеников никогда не возражали против детей из других районов. Даже наоборот. Зазнайка Самир и парочка темнокожих ребят хорошо смотрелись на фото на аккаунте гимназии в «Инстаграме», как фотография с рынка в Марракеше хорошо смотрится на политкорректной страничке моей мамы. Такие ученики – доказательство (с фильтром или без), что школа высоко ценит разностороннее образование, толерантность, отсутствие предрассудков и свободное время.

Но Деннис не был обычным учеником. Он не был смуглым красавцем с Сёдермальм – плодом любви блондинки-хохотушки и студента по обмену из Западной Африки. Имя ему дали не в честь певца соул, и ничего интересного он собой не представлял. Он чавкал во время еды, задавал странные вопросы слишком громким голосом, смеялся, когда было несмешно. Поднимаясь по лестнице, он начинал задыхаться, наклонялся вперед, прижимал ладони к бедрам, опускал плечи и со свистом дышал. Может, у него была астма, а может, он просто был в плохой физической форме, усугубленной чипсами и кетчупом. Деннис вместе с тремя приятелями с того же класса, что и он (основной предмет – труд), всегда приходил в столовую первым, а уходил последним. И его класс не являлся гордостью школы. Их занятия проходили в отдельной пристройке, далеко от наших кабинетов. И единственная причина, по которой мы знали, как этих парней зовут, заключалась в том, что Деннис торговал наркотиками.

Сандер озабоченно морщит лоб. Морщинка такая глубокая, что видна, даже если смотреть на его лицо со стороны. Он поворачивается к Блину.

– Нам придется встретиться в воскресенье после обеда, чтобы обсудить, как привлечь внимание суда к другим аспектам жизни Оруемаса.

Обвинитель всячески пыталась вызвать сострадание к Деннису. Рассказывала, как он один бежал из Африки, жил в приюте для беженцев, боялся высылки и все такое. Думаю, Сандер хмурится, потому что не знает, как показать суду, что хоть нам и жаль Денниса (мы хорошие люди, нам жаль, что этот жирный наркодилер умер), но при этом мы помним, чем он занимался, а именно поставлял наркоту Себастиану, и дело тут вовсе не в предрассудках.

Хотя все основания иметь предрассудки по отношению к Деннису у нас были. И не только у нас. Все журналисты, все чиновники, все юристы, независимо от того, кого они представляют, думают о Деннисе одно и то же, и это настолько очевидно, что с таким же успехом у них на лбу могла быть вытатуирована свастика. Деннис не был нам приятелем. Он не был прикольным (даже Кристеру не пришло бы в голову так его называть). У Денниса были «сложности с концентрацией внимания» (так научно педагоги объяснили, почему им надо было встречать его у автобуса и провожать в класс, в противном случае он бы на уроки вообще не являлся). Его шведский был просто шуткой. Порой смешной. С девушками он говорил, потупив взгляд, не умел танцевать, только совершал нелепые движения ногами. У него не было грации и музыкального слуха. Ему в буквальном смысле медведь на ухо наступил.

Деннис считал, что воск для его сальных волос – это прекрасно, и укладывал их с той же нежностью, с какой чесал у себя в паху. Девушки, с которыми Деннис проводил время (в районе Тэбю или на вокзале), носили накладные волосы, накладные ногти, накладные ресницы. Жир у них нависал над поясом джинсов. Джинсы они специально рвали, чтобы не видно было, какие они старые. У девушек были непонятные татуировки на поясницах и лопатках, пахло от них удушающими духами, они жевали жвачку с открытом ртом и думали, что картофель фри – это такой овощ. На вечеринках они запекали сосиски со сникерсом во фритюре или заказывали огромные пиццы с кебабом и соусом «Беарнез».

«Сестры» и «братья» Денниса (да, так они себя называли) приветствовали друг друга «привет, чувак» и «хай, чувак». Они изображали двумя пальцами пистолет, тыкали ими друг в друга и оглушительно ржали безо всякой причины. Никто не предполагал, что Деннис станет либеральным политиком, когда вырастет.

Нет никаких доказательств, что я убила Денниса. Я Денниса не убивала. Это Сандер собирается сказать судьям. И сделает все, что в его силах, чтобы убедить судей, что у меня не было никаких причин желать Деннису смерти.

За исключением последнего вечера Деннис никогда не давал мне кокаин, марихуану или другую наркоту. Себастиан давал мне все, что я хотела.

Мы с Деннисом не были знакомы, я не хотела его знать. И он меня тоже. Когда он говорил с Себастианом в моем присутствии, то нервничал, одергивал кофту и пытался не смотреть на мою грудь. Но ко мне напрямую он никогда не обращался. «Девки» не стоили его внимания, если только они не встречались с «чуваками», которых он вынужден был уважать.

Мы с Себастианом начали встречаться год назад. Стояло знойное лето. Спустя три недели жары люди даже перестали ее обсуждать. Они жаловались на сломанный кондиционер, на мороженое со вкусом старого носка из магазина за углом, но не на жару, потому что смирились с тем, что ничего с ней нельзя поделать, и перестали ждать чуда.

В то лето я работала на ресепшен в отеле на Стуреплане. Это был мой последний рабочий день, когда в отеле появился Себастиан. С десяти вечера до семи утра я отвечала на телефон, бронировала номера, отменяла брони, вызывала дополнительный персонал для уборки и готовки, выслушивала жалобы пьяных финнов (where are the nice girls?[12]), и требования, чтобы я принесла им в номер спиртное (be a nice girl, will you, hehe[13]). Под стойкой была кнопка тревоги, но я ни разу ею не воспользовалась. Постояльцы блевали в номерах, но не только. Слава богу, мне не нужно было это убирать. Однажды постоялец пытался перерезать себе вены. Но он написал об этом в твиттер-аккаунте полиции перед тем, как приступить.

По дороге на работу я встречала усталых туристов, направлявшихся в дешевые рестораны, заспанных родителей с детьми в колясках, медлительных немцев в сандалиях с мятыми картами. Работа была непыльная. Не слишком сложная, не слишком стрессовая, платили неплохо, и это был неплохой опыт (слова папы). Папа хотел, чтобы я работала летом, он считал, что это сделает из меня второго Ингвара Кампрада. Мама хотела, чтобы я ездила с работы на такси, но папа это не разрешил, и она не настаивала.

Себастиан тусил в одном из клубов неподалеку и зашел в туалет. Я была за стойкой ресепшен одна, коллега ушла домой раньше по случаю дня рождения сына.

Нам не разрешали пускать в туалет никого, кроме постояльцев отеля, но я никогда бы не смогла сказать «нет» Себастиану. Откуда он знал, что я работаю в этом отеле, он так и не сказал. Я и не догадывалась, что он меня помнит. Столько лет прошло с тех пор, как мы посещали один детский сад. Себастиан был на год старше меня. И если бы он не остался на второй год, уже был бы в университете. Но теперь нам предстояло учиться в одном классе. Все знали, что Себастиан остался на второй год, и вот он стоит перед стойкой ресепшен отеля, где я работаю.

– Майя, – уверенно приветствовал он меня, словно ожидал увидеть там именно меня. Сердце екнуло в груди, как когда-то в детском саду. Потом он не ушел, а остался ждать окончания моей смены. Мы шли по пустому городу. Было прохладнее, чем в предыдущий день. Мы шли через Хумлегорден, вдоль улицы Энгельбректсгатан в сторону Эстрасташун. Там мы сели на поезд в Эсбю. Себастиан сел рядом со мной. А когда мы подъезжали к университету, он положил голову мне на колени и заснул без всяких преамбул. Когда поезд подъезжал к нашей станции, я погладила его по лбу, чтобы разбудить, и он посмотрел мне в глаза. Потом поднял руку и провел большим пальцем по моей нижней губе.

В тот же день я уезжала в отпуск с мамой, папой и Линой. Мама решила устроить автомобильный тур по Европе. Нам предстояло прилететь в Женеву и там взять напрокат машину, которая будет доставлять нас от одного бутик-отеля до другого. Отели мама выбрала на сайте с «секретными» и «уникальными» предложениями.

Машину вел папа. Папа всегда вел, когда был с мамой (кроме дороги назад с вечеринки). Миля за милей, мы переключали радиостанции, когда в динамике начинало трещать. Страна за страной мы слушали одну и ту же музыку. Радиоведущие все говорили на один манер – позитивно и зажигательно, злоупотребляя словами со звуком «ш» (шлабаблаша Рианна, шушушу Ариана Гранде). Разумеется, они говорили на разных языках, и в Италии добавляли в программу песни на итальянском, во Франции – на французском, но в целом музыка звучала одинаково, а я продолжала пребывать в состоянии шока.

Встреча с Себастианом произвела взрыв в моем сознании. Я была не в том месте, не с теми людьми, сидела рядом с Линой с пакетом на случай, если малышку начнет тошнить, и искала его в интернете. Мне было плевать на стоимость роуминга. Я гуглила Себастиана везде, как безумная, но не могла найти информацию о том, где он, и не отваживалась спрашивать о нем знакомых, и не отваживалась добавляться к нему в друзья в социальных сетях. Сидела в машине и погружалась в депрессию от того, что упустила такую возможность. Себастиан лежал у меня на коленях, смотрел на меня, как я могла в такой момент поехать в отпуск! Какая же я идиотка!

На девятый день, когда мы были в Вильфранш-сюр-Мер под Ниццей, он позвонил. Мобильный выскальзывал из потной руки, номер был скрыт, Себастиан приехал к нам на «Веспе».[14] Папа удивился его появлению, а мама была в шоке. Себастиан встретил нас в лобби отеля и пригласил маму, папу и «разумеется» Лину (откуда он знал, как зовут мою сестру?), на ужин на «лодку». «Лодка» его отца была пришвартована в гавани в Ницце. Мама от радости чуть не прыгала. Все, что ее заботило, это как успеть купить новое платье, а папа весь аж раздулся от гордости, потому что отец Себастиана был не просто «потенциальным новым клиентом», он был «потенциально новой жизнью».

Себастиан сделал вид, что ничего не заметил. Он смотрел только на меня. Аманда рассказала ему, где мы, и он решил в тот же день лететь в Ниццу. Это было невероятно. Просто фантастика. Я тоже сразу поехала с ним, на «Веспе», обнимая его руками за талию. Мы ехали узкими крутыми дорогами вдоль берега моря. Было тепло. Я два раза занималась с ним любовью в овальной двуспальной кровати на лодке (под белым балдахином) до прихода мамы и папы. Мы ужинали вместе с отцом Себастиана прямо на палубе под звездами.

Яхта была длиной около шестидесяти метров. Палуба цвета карамельного сиропа, отполированная до блеска. Повсюду латунные и серебряные детали, золото и белый мрамор. Закуски подали после захода солнца. Мы сидели наверху на подсвеченной палубе, окруженные бархатной ночью. Нас обслуживало бесчисленное множество официантов. Мама с папой бросали на меня удивленные взгляды. Лина хотела сидеть у меня на коленях.

– Я уже и не надеялся увидеть Себастиана здесь, – улыбнулся родителям отец Себастиана. – Видимо, это заслуга Майи, что он решил удостоить нас визитом.

В тот вечер я не могла отвести от Клаеса глаз. Он был прекрасным рассказчиком, фантастическим собеседником и излучал тепло. Мама хихикала, как попугайчик. Она была в новом платье. На голове у нее было что-то вроде диадемы, похожей на дешевую бижутерию. Но я знала, что золото настоящее: мама бы никогда не надела что-то фальшивое, особенно в такой вечер.

Себастиан обнял меня за плечи, а Клаес Фагерман рассказывал истории о людях, которые были мне незнакомы. Папа заливался смехом. Отец Себастиана умел рассмешить людей. Он прекрасно общался даже с незнакомыми людьми, неловкое молчание и скучные темы для разговоров не вызывали у него ни малейшего страха. В такие моменты он только улыбался и продолжал шутить, заставляя собеседников расслабиться. В тот первый вечер я тоже попала под его обаяние. Тогда я не знала, какой он на самом деле. Мама так напилась, что незаметно для себя слопала весь десерт. Лина заснула на диване, и кто-то из обслуги укрыл ее покрывалом, несмотря на жаркую ночь.

Но для нас, остальных, первые недели в школе были чудесными. А первый день учебы – самым счастливым. То, что младший сын Фагермана будет учиться в одном с нами классе, было круто не только для Аманды, все ученики только об этом и говорили. Слухи о том, что ему предстоит повторить год, расползлись немедленно, и все лето гадали, в какой класс он попадет. Теперь, когда все стало известно, взгляды всех вокруг обратились на меня.

Урок начался, а Себастиана все не было видно. Мы с Амандой вошли в класс и сели на наши обычные места. Кристер не спрашивал, что мы делали летом. Правила школы запрещали задавать такие вопросы. Так что никаких сочинений в стиле «Как я провел лето», потому что у некоторых семей не было денег на отпуск и они могли решить, что они отщепенцы. Все дети должны были чувствовать себя равноправными членами общества. Никто не должен быть чужим или другим. Это худшее, что может случиться со школьником. Это и автомат с газировкой в школьной столовке.

Родители и учителя обожают бессмысленные клише, которые помогают им создать имидж заботливых и ответственных взрослых. Но мы и без этого вопроса были в курсе, кто и где провел лето.

Кристер приложил все усилия, чтобы найти другой предмет для беседы. Он не стал комментировать загар Аманды, дреды Алис («Боже, это мама меня заставила, вечером я от них избавлюсь»), сломанную руку Якоба (которую он сломал, катаясь на водных лыжах, все это знали, даже Кристер).

И он не стал комментировать то обстоятельство, что София скинула за лето двадцать килограмм, хотя все его мысли по этому поводу были написаны у него на лице. Учитель говорил обо всем, кроме этого. Спрашивал, прочитали ли мы «какую-нибудь интересную книгу». Самир, единственный, был в состоянии ответить на этот вопрос. Выпрямив спину, он назвал аж три книги. Кристер сделал вид, что знает, о каких книгах речь, но больше ничего не спрашивал, так что полагаю, никогда о них и не слыхал.

– Ты всего три книги за лето прочитал? – поинтересовалась я с иронией.

Самир криво улыбнулся. Он всегда так делал, когда я над ним подшучивала. И запустил руку в густые волосы. Иногда он накручивал локон на палец, когда о чем-то думал. Мне казалось, что у него палец отсохнет в такой неудобной позе. Я улыбнулась. Мы с Самиром всегда так себя вели: ссорились, спорили, обсуждали, смеялись. Я была рада, что после каникул ничего не изменилось.

– Конечно, нет, – ответил он. – Я только назвал три самые лучшие. Чтобы дать тебе возможность рассказать, как ты провела лето…

– Никаких книжек про лошадей или про месячные, если ты об этом.

– Но ты читала что-то про подростков, умирающих от рака, которые втюрились друг в друга?

Аманда вздрогнула, как от электрического тока.

– Я тоже читала! – воскликнула она. – Ужасно грустная книга. Никогда столько не плакала в моей жизни.

Мы с Самиром переглянулись. Мы знали, что Аманда не читала книгу. Она только видела кино. Но мы ничего не сказали. И тут в классе появился Себастиан. Странно опаздывать на урок в первый день учебного года. Так нам показалось тогда. Через пару недель мы уже находили странным, если он появлялся вовремя.

– Извините, – пробормотал он.

Кристер кивнул.

Себастиан сел рядом со мной. Аманда, без лишних слов, пересела за другую парту.

Делая это, она хлопала глазами и изображала, что играет на скрипке. И я буквально кожей чувствовала, как постепенно до каждого в классе доходит. Осознание распространялось от первого ряда, где сидели мы с Самиром, до последнего, где сидела Мела с пирсингом в носу и черным лаком на ногтях. Все поняли, что мы пара, и аура Себастиана, вызывавшая любопытство и восхищение, перешла и на меня тоже. Впервые я была в центре внимания. Мне однажды попалась на глаза статья об одной знаменитости, которая в детстве часто переезжала. Она говорила, что в каждом новом классе дети играли одни и те же роли: самая популярная девочка в классе (стерва), ее лучшая подруга (еще стервознее), ботаничка, самая худшая на физкультуре, и девочка, с которой никто не хочет дружить. Выбор ролей был ограничен. И начиная новую школу, она была вынуждена выяснять, какая роль свободна, чтобы ее занять и играть на протяжении всего учебного года.

Я всегда играла одну и ту же роль. Прилежной ученицы, не самой популярной, но и не самой отстойной, на короткой ноге с крутыми девчонками, но не крутой, меня никто не чмырил, и я никого не чмырила. Мне и в голову не приходило, что у меня когда-нибудь будет другая роль, но именно так и получилось. И эта роль затмила даже чудесную трансформацию Софии из толстушки в анорексичку. Себастиан взял мою руку под партой, и щеки у меня зарделись.

Кристер задал новый вопрос, но я его не слушала. Он смотрел на меня, ждал ответа. Я повернулась к Самиру в надежде, что он поможет мне ироничным комментарием, чтобы я догадалась, что нужно ответить, но он на меня не смотрел. Он смотрел на блокнот перед собой, согнув руку так, словно собирался что-то записать. Самир единственный записывал за учителем в первый день школы после каникул. Он вцепился в ручку, настоящую перьевую ручку со сменными чернилами. Костяшки пальцев побелели. Но он ничего не писал. Я была вынуждена сознаться:

– Простите, я не расслышала вопрос.

Кристер рассмеялся. Видимо, понял, что мои мысли далеко, и что после такого лета лучше не задавать глупых вопросов. Он повернулся к Себастиану:

– Себастиан, ты читал что-нибудь интересное летом?

Смеялся не один Самир, но я слышала только его смех, злой, безрадостный.

Да, Самир не радовался тому, что Себастиан пошел в наш класс. Он его на дух не выносил. Это стало очевидно, когда Кристер попросил нас всех представиться, поскольку Себастиан был новым учеником. Себастиан то ли делал вид, что он не знал, кто такой Самир, то ли действительно понятия не имел, кто он или как его зовут. А может, это была месть за смех. Но когда Самир сделал вид, что понятия не имеет, кто такой Себастиан, это было просто смешно. Каждая собака в школе знала, кто такой Себастиан.

Но недоволен был только он. Остальные школьники были в восторге. Да и учителя тоже. Если бы кто-нибудь спросил Кристера в начале школьного года, он наверняка сказал бы, что Себастиан заслуживает «новый шанс».

Первые две недели Себастиану прощались опоздания на уроки. Он приходил, когда хотел, иногда посредине урока, и учителя никак это не комментировали. Когда у него не было с собой тетрадок или учебников (всегда), они говорили: «Майя с тобой поделится» или сажали за свой компьютер.

Кристер никогда бы не признался, что уже тогда знал, что Себастиан не сможет закончить школу. Все заслуживают второго шанса. Самир не дал бы ему и первого.

Выходные после вечеринки прошли быстро. В субботу мы с Себастианом, Лаббе и Амандой поехали в центр. В воскресенье мы и с родителями и Линой ужинали в ресторане с дедушкой. Мама была зла на меня за то, что я постоянно зевала. Папа был зол, потому что мы были с дедушкой в ресторане. Я не думала о Самире. Во всяком случае, почти не думала. В понедельник Себастиан высадил меня перед школой. У него были «дела». Я не стала расспрашивать. Тогда у меня не было повода для беспокойства.

После ланча у меня была дыра в расписании. Аманда болела, Себастиан не брал трубку. Я решила скоротать время в библиотеке. Там было немноголюдно с тех пор, как они ввели ограничение на интернет-трафик. Но помимо меня сегодня там была Эви из параллельного класса. Эви с маленьким носиком носила цветастые юбки и туфли с носками. Она предпочитала модель «балерина».

Эви выиграла конкурс на лучший рассказ, несмотря на то, что ходила только во второй класс гимназии, который проводил благотворительный фонд. Рассказ был о ее брате-инвалиде, и все решили, что у нее действительно есть брат. Говорят, что поэтому ей и присудили победу. А потом выяснилось, что у Эви нет брата, только сестра, причем здоровая. И многие на нее разозлили, сказались, что она их обманула. Никто не хотел признавать, что это только придало рассказу популярности.

На диванах сидели две девушки, недавно поступившие в нашу гимназию. Они листали глянцевые журналы, ели сладости из пакетика и болтали. Болтали они достаточно громко, чтобы можно было уловить суть разговора. И постоянно вставляли в разговор модные словечки. Сейчас все первогодки так разговаривают.

Мы с Амандой тоже придумывали наши собственные словечки, когда были моложе. Но эти превосходили по глупости все слышанное мной ранее. Это было больше похоже на язык разбойников из книги про Пеппи Длинныйчулок.

– Слышь… я ваще не догоняю… хочет он встречаться или нет, это просто трэш!

Другая кивнула, не отрываясь от журнала:

– Совсем псих.

На английском мы пару дней назад говорили о тесте Бехдель, с помощью которого можно было определить, феминистский фильм или нет. Тест включал в себя три вопроса: есть ли в фильме две женщины, чьи имена нам известны, говорят ли они друг с другом (в отсутствие мужчин) и обсуждают ли что-то, помимо мужчин?

Учитель привел в пример массу фильмов, которые мы все видели, и нам нужно было определить, соответствуют они этим критериям или нет. Разумеется, нет, и мы притворились, что даже не подозревали об этом, чтобы его не разочаровывать. Конечно, мы, как и он, были расстроены этим обстоятельством и считали, что женщины заслуживают лучшего, но, если говорить по правде, девушки постоянно говорят о парнях. Даже мама со своими подружками постоянно треплются о своих мужьях (безнадежных неудачниках). Их хлебом не корми – дай только потрепаться. Девушки в клубах дебатов, члены ассоциации «Молодые экономисты», начинающие актрисы с французскими пьесами и планами объездить на поезде всю Европу, были не лучше этих девиц на диване. Им тоже нравилось обсуждать парней. Своих парней, чужих парней, парней, которых они хотели заполучить, парней, от которых они хотели избавиться. Все время парней. Так что все эти фильмы вполне соответствуют реальности, и нечего пенять на зеркало, если рожа крива.

Самир так сильно толкнул дверь, что она стукнулась о стеллаж с брошюрами об образовании в Королевском техническом университете, юридическом факультете Упсальского университета и математике в вечерней школе. У Самира были непропорционально длинные ноги, которые все время были как бы впереди него. Перед стойкой библиотекаря он резко остановился и выдернул наушники из ушей. Он все делал резко, из него буквально била энергия. Он всегда на шаг впереди остальных, всегда соображал быстрее других. Но сегодня у одноклассника был нервозный вид. Судя по всему, что-то его беспокоило. Я не успела притвориться, что занята чтением, и когда он меня увидел, было уже поздно. Самир буквально подлетел ко мне.

– Можно присесть?

Я отвела глаза.

– Слышь… – одна из девушек шепнула другой, но так громко, что нам с Самиром все равно было слышно, – у тебя есть с собой тампаксы? – Она смущенно хихикнула. – Я забыла косметичку дома, а у меня «эти дни».

У меня были с собой тампоны. Я могла бы просто пересесть к ним и завести разговор, забыв про Самира. Он бы не отважился перебить женский разговор про тампоны. Это для него слишком. Кстати, интересно, разговор о месячных отвечает критериям Бехдель? Да стопудово.

Только считается ли такой разговор феминистическим, если называть тампоны тампаксами, а месячные «этими днями»?

– Майя?

Самир пытался встретиться со мной глазами.

– Справок не даю. Спроси у библиотекаря.

Он занервничал еще больше.

– О чем? О чем спросить?

– Я здесь не распоряжаюсь. Можешь присесть, но тогда я уйду.

Самир смутился. Потом взмахнул руками и прокашлялся.

– Не уходи. Я только хотел попросить прощения. За то, что случилось в пятницу. Я наговорил глупостей. Я был пьян. Сам не знал, что я делаю.

Девушки на диване умолкли. Они делали вид, что изучают статью в журнале, но на самом деле жадно глотали каждое слово.

– Пьян? Да неужели? – с иронией произнесла я.

Самир наклонился вперед.

– Мне не стоило приходить на эту вечеринку и не стоило говорить тебе все это. Это Себастиана я не выношу, а не тебя. Против тебя я ничего не имею…

– Ты хоть помнишь, что ты мне сказал.

– К сожалению, да, – кивнул Самир.

Челка упала ему на глаза. Вид у него был виноватый. Был ли Самир привлекательным? Разумеется. Знал ли он об этом? Конечно, знал. И умел делать виноватый вид, когда это было необходимо. Я уже не раз видела этот виноватый взгляд. Но на этот раз в нем была искренность. Судя по всему, он действительно был расстроен произошедшим на вечеринке. И алкоголь тут ни при чем.

Я словно видела Самира с новой стороны. Обычно он был такой хладнокровный, демонстрировал полное отсутствие интереса ко мне и Аманде и тому, чем мы занимаемся после школы. Он тусил с Лаббе, но редко посещал вечеринки, никогда не спрашивал, чем мы занимались на выходных. Мне казалось, что Самир считает нас нелепыми. К сожалению, мы никогда не говорили с ним ни о чем, кроме школы. И вот, наконец, когда нам представился такой случай, мы обсуждаем Себастиана.

Снова эти разговоры о парнях. Все обсуждают парней. Даже парни. При этой мысли я невольно улыбнулась. Просто не могла сдержаться. Я поняла, что хочу говорить с ним, но не о Себастиане, а обо мне. Себастиан улыбнулся в ответ. Не своей обычной ироничной улыбкой, а искренней. На лице у него было написано облегчение.

Из динамиков раздался звонок, девицы собрали свои вещички и побежали на урок. Самир подвинул кресло и сел напротив меня. Сделал губы трубочкой и пропищал, подражая девицам:

– Себастиан – твой бойфренд, я офигеваю.

Потом сменил роль, сполз на край кресла, раздвинул ноги, оперся на подлокотники и сказал на пригородном жаргоне:

– Твой парень крутой чувак. Тебе повезло, красотка. Респект.

Я расхохоталась. Гангстер из него никакой. А вот красавчик – да. И он об этом знает. На губах у него снова заиграла ироническая улыбка, по которой я так скучала.

Прошло несколько недель. Шесть или семь. В середине октября мы решили поехать в загородный дом Лаббе. Сам Лаббе называл его «дачей», но на самом деле это был настоящий замок. Он принадлежал семье отца Лаббе с незапамятных времен. У семьи матери Лаббе тоже была похожая усадьба, но там я еще не была. Самир поехал с нами.

Помню, что это меня не насторожило. Конечно, я знала, что Самир недолюбливает Себастиана, но не ожидала, что он опять натворит неприятностей.

Мы с Амандой полулежали в шезлонгах под покрывалами и проверяли телефоны. Мимо нас пролетела бабочка-лимонница, похожая на осенний лист, несомый ветром к озеру. Осень выдалась на удивление теплая, в противном случае бабочка уже была бы мертва.

– Если бы твое желание могло исполниться, любое желание, что бы ты пожелала?

Дверь в кухню была приоткрыта. Мама Лаббе Маргарета готовила ужин под оперную музыку. От нашей помощи она отказалась, но иногда выходила в сад, смотрела на нас и улыбалась. Ей нравилось принимать нас в гостях. И нам она нравилась. Аманда посмотрела на меня.

– Я не знаю, – ответила я. Я была не в настроении отвечать на глупые вопросы. И про свои самые важные желания не стоит рассказывать другим.

– Да ну тебя, – настаивала Аманда. – Скажи, чего ты хочешь больше всего на свете?

Аманде нравилось задавать заранее заготовленные вопросы, которые помогли бы собеседнику «раскрыться». И одни ответы ее никогда не удовлетворяли, она продолжала задавать наводящие вопросы или начинала сама отвечать на вопросы, которые задала.

– Ну, давай же, Майя!

Аманда подняла, одну руку протянула к небу, другую прижала к груди, прокашлялась и произнесла:

– Тогда я начну. Я хочу, чтобы на земле был мир и дети никогда не голодали.

Она поправила воображаемую корону Мисс Вселенной на голове, что меня рассмешило.

– Но, если серьезно, – она присела на край моего шезлонга, – в следующем году мы оканчиваем гимназию. И начинается взрослая жизни. Я поеду на стажировку в Лондон. На шесть недель. Папа сказал, что мне придется работать даже по ночам. Мне придется варить кофе и копировать документы и все такое, но все равно это будет моя первая серьезная работа. Я буду делать что-то полезное, что-то взрослое. Я хочу делать что-то полезное, хочу менять мир к лучшему, творить добро.

Я не ответила.

– Хочу, понимаешь? Все этого хотят. – Она нервно усмехнулась. – Но если говорить по правде, то больше всего на свете я хотела бы знать, чего я хочу на самом деле. Иметь план действий, стратегию, понимаешь?

Я кивнула.

Обычная беседа с Амандой. Аманда говорила очевидные вещи и спрашивала, понятно мне или нет. А потом становилась сентиментальной и начинала плакать.

– Понимаешь?

Я знала, что она не считает меня тупой, просто нуждается в уверениях, что она не так глупа, как думает.

– Понимаю, – сказала я и улыбнулась.

Мать Лаббе вышла в сад.

– Мир на земле не обещаю, но дети в этом доме сегодня голодными не останутся. Ужин через десять минут. Позовешь мальчиков, милая?

Как мы с Себастианом «помирились» после того вечера с Лаббе? Да никак. Мы просто продолжили встречаться, сделав вид, что ничего не произошло. Я запретила себе крамольные мысли. Я притворилась, что не заметила, что Себастиан не стал извиняться за свое поведение. Я, конечно же, сказала, что не понимаю, как он мог заподозрить меня в подобном (должна же я была что-то сказать после такого смс). Из загородного дома Лаббе я сразу поехала к Себастиану. Мы переспали, я заверила его, что никогда ему не изменю и что я люблю только его и никого больше.

Считается, что секс после ссоры самый лучший, но это не так. Лучший секс, когда ты расстроен и зол, а я была зла и расстроена, но, несмотря на это, притворялась, что все в порядке. А вскоре у меня появились новые поводы для расстройства, помимо того происшествия у Лаббе. На этот раз Себастиан не сделал ничего плохого, просто мне хотелось быть не такой, как все.

Шли дни. Наступил конец ноября. Первый совместный адвент. Это нужно отпраздновать, решил Себастиан, и я сделала вид, что согласна.

Аманда спала на стуле рядом. Мишура сползла ей на плечи, а колготки были порваны на коленке. На сцене актового зала стояла женщина в туфлях на высоких каблуках с гигантскими наручными часами на запястье и бриллиантовыми гвоздиками в ушах. Черные как вороново крыло волосы аккуратно уложены в гладкую прическу. Кристер представил ее нам как главного редактора самой читаемой деловой газеты в мире.

– Вы изучаете международную экономику, так?

Мы закивали головами, хотя большинство в зале изучали другие дисциплины. Зал был битком набит учениками и родителями (в основном отцами), видимо, желавшими прогулять празднование Святой Люсии со своими детьми.

Родителям было велено не задавать вопросы и не занимать сидячие места, так что они стояли вдоль стен. Через каждые десять метров попадался широкоплечий мужчина в темном костюме с наушником из числа американских охранников.

– А те, кто не изучает, все равно сталкивается с ней каждый день.

Мы сделали вид, что смеемся над шуткой, а улыбка американки была шире въезда на автомобильный паром.

Даже Себастиан был здесь. В пять утра мы с Амандой пели для него песни в честь Дня святой Люсии, и потом он пригласил нас и пару приятелей на завтрак. Когда я отказалась ехать с ним в школу на машине, он рассердился и теперь сидел на другом конце зала. «Анонимный благотворитель» проспонсировал эту лекцию. Я спросила Себастиана, не Клаес ли это, но тот только посмотрел на меня как на идиотку. По слухам, лекция обошлась в 350 000 крон, но, естественно, учителя держали рот на замке.

Шеф-редактор американского журнала имела докторскую степень по экономике и входила в список самых влиятельных медиаперсон в мире, составленный журналом «Тайм». Известной ее сделали ролики на «Ютьюбе», в которых она объясняла экономические вопросы на примере Барби, Кена, дома Барби и машины Кена. Самый популярный ролик был посвящен финансовому кризису в Америке. Барби «Блэк» была одинокой матерью троих детей, выставленной из дома за просроченные платежи по ипотеке. Кену досталась роль начальника в «Лемман Бразэрс». Когда куклы говорили, Кен вел себя высокомерно и сдержанно, черная Барби ругалась и говорила на таком примитивном английском, что даже дети в шведском детском саду говорят лучше. Особенно если мечтают стать рэп-звездами. Но обвинять ее в расизме никому и в голову бы не пришло. Она сама была похожа на черную Барби. Критики считали ее слишком радикальной, и она сильно упрощала свои примеры, чтобы они вписывались в ее концепцию. Я же думала о том, что кто-то должен намекнуть ей на смену концепции ее макияжа. Выбрать накладные ресницы покороче, например.

Сегодняшняя лекция была о будущем мировой экономики. Рост или крах – так звучал подзаголовок, но вопреки ожиданиям без знака вопроса.

– Есть тут кто-то, кто ненавидит экономику и мечтает заняться более важными вещами? – (Усмешка). – Верное решение. Экономистам нельзя доверять. (Громкий смех.)

Она обвела зал рукой.

– Назовите опасного экономиста.

– Карл Маркс, – донеслось с задних рядов.

Она кивнула.

– Милтон Фридман, – крикнул Самир, сидевший в самом первом ряду. Американка довольно улыбнулась.

– Верно. – Лекторша достала пластиковую бутылочку с водой и сделала глоток. – Экономисты смертельно опасны уже по одной той причине, что мировая экономика затрагивает каждого из нас. Так что, изучаете вы экономику или нет, считаете деньги смыслом жизни или нет, советую вам внимательно слушать то, что я сейчас расскажу. Эта лекция о вас.

Барби обвела публику пальцем, свет приглушили, и на сцене за ее спиной появился гигантский экран. Лекторша без лишних прелюдий начала пересказывать экономическую историю последнего столетия: цифры, исторические события, всеобщие выборы, Первая мировая война, Вторая мировая война, экономический бум. На сцене тем временем вырастали объемные диаграммы, вращающиеся 3D-кубы и круги, демонстрирующие рост населения, среднего заработка и продолжительности жизни. Теперь стало ясно, почему актовый зал был закрыт на неделю перед этой лекцией. Эта сцена была словно из фильма про Бонда. У американки даже была голограмма Рузвельта. Пару секунд он стоял рядом с ней на сцене и читал фрагмент из «Нового курса». Даже Аманда, обычно дремавшая на таких лекциях, с интересом следила за происходящим.

Барби стрекотала быстрее спортивного комментатора. Кристер одобрительно кивал, войдя в ее ритм. Кивок-кивок-кивок-кивок, его шея словно потеряла шарнир, скреплявший ее с остальным телом. Видно было, что он пребывает в состоянии учительского экстаза, когда мозг отключается от всего остального.

– Многие считают, что экономика подчиняется законам вроде закона притяжения. Доходы и расходы. Успех и банкротство. Если уронить стакан, он упадет на пол и разобьется. Если тратить больше, чем зарабатываешь, тебя ждет крах.

Барби перевела взгляд на родителей в деловых костюмах, стоящих вдоль стены, потом обвела взглядом учеников и продолжила рассказ.

Когда наступил черед вопросов и ответов, Кристер забегал по залу с беспроводным микрофоном.

Себастиан задал вопрос первым. Американка улыбнулась ему. В глазах мелькнуло узнавание. Она знает Себастиана. Знает, потому что его отец оплатил ее приезд.

Мне захотелось бежать прочь. Черная Барби и Кен Фагерман. Если они думают, что Себастиану интересно, что происходит в мировой экономике, то сильно ошибаются.

Усталым голосом Себастиан зачитал написанное на бумажке, и пока Барби отвечала, Кристер уже шел к следующему по очереди ученику, которому было велено подготовить вопрос. Я тоже быстро произнесла вопрос и вернула микрофон Кристеру. В дискуссию я вступать не собиралась. Американка задумчиво кивнула. Она не подала виду, что считает вопрос идиотским (Кристер заранее просмотрел и отобрал только идиотские вопросы, на которые он знал ответ). Ответ был встречен дежурными аплодисментами. В сотый раз мы услышали «с одной стороны… с другой стороны… в моем научном труде я поднимаю многие вопросы… нужно учитывать разные факторы… и чтобы внести ясность…».

3D-аппарат был отключен. У Аманды начали смыкаться веки, и она откинулась на спинку стула. Барби была поверхностным лектором. Можно было не ждать, что она скажет что-то, с чем присутствующие не были бы согласны. Она говорила только то, что все хотели услышать.

Наступил черед Самира. Он взял микрофон и заговорил:

– Пару месяцев назад у нас были школьные выборы. – Его голос дрожал, выдавая волнение. – Все ученики имели право голоса, и две выдуманные расистские партии набрали более тридцати пяти процентов голосов.

Краем глаза я видела, как побледнел Кристер. Этот вопрос не был одобрен им заранее. Он потянулся за микрофоном, словно хотел отобрать его, но американка жестом дала понять, что хочет дослушать. Самир переложил микрофон в другую руку – подальше от Кристера.

– Школьное правление постановило, что результаты не следует воспринимать всерьез, что все это саботаж со стороны группы учеников с целью помешать учебному процессу.

– Но? – спросила американка. Все ее внимание было приковано к Самиру.

Кто-то из публики крикнул: «Давай конкретней, Самир!» Один из отцов крикнул: «Парень, ты, по-моему, перепутал лекцию!», но Барби подняла руку, и снова воцарилась тишина.

– Продолжай.

– Никто не воспринял выборы серьезно, но это хороший пример того, как на нас влияет политика. Мы привыкли думать, что все проблемы в европейских странах вызваны беженцами, войной у границ Европы и исламистским терроризмом – вещами, которые наши политики не могут контролировать. Это все, что мы слышим из телевизора. Исламисты – наша самая большая угроза. Но одновременно миллиардеры богатеют, а нищие нищают. Но об этом никто не говорит. Я хочу сказать, – Самир прокашлялся, – что людям стоит чаще обсуждать влияние экономической ситуации на благосостояние граждан и связи демократии с экономикой и общественной жизнью. Что вы об этом думаете?

Парень в задних рядах завел «Интернационал», по залу раздались смешки, но Барби снова подняла руку, призывая, подобно Иисусу, собравшихся молчать.

– Самир, так тебя зовут? Самир, скажи, почему ты считаешь, что социальные противоречия входят в спектр экономических вопросов?

– Мне кажется, что экономистам стоило бы использовать свои знания для того, чтобы решать реальные проблемы общества. Новость о том, что государство собирается инвестировать миллиарды долларов в инфраструктуру, воспринимается совершенно по-другому, когда знаешь, откуда берутся эти деньги. Но сегодня мы слышим только о том, что государство тратит все деньги на беженцев.

Что-то случилось с улыбкой американки. Она улыбалась по-другому. Не сразу я поняла, что это настоящая улыбка. Она придала Самиру уверенности.

– Разумеется, когда речь идет об инвестициях, всегда возникает вопрос, кто будет платить по счетам. И никто не отваживается сказать правду: что заплатят все собравшиеся здесь, например.

Зал загудел. Атмосфера изменилась. Я наблюдала такое раньше, когда в одной комнате собиралось слишком много взрослых, желающих объяснить тебе, как все обстоит на самом деле.

Я прямо чувствовала, как отцы вдоль стен лопаются от желания объяснить Самиру (и Барби), что они ни в чем не смыслят. Потому что нет у них никаких проблем с беженцами. Вообще никаких. В Швеции прекрасно развита промышленность. Мы найдем работу и дом для каждого новоприбывшего. Только не надо повышать налоги.

Я знала, что именно это они хотят сказать, потому что не раз слышала папины рассуждения на эту тему. Отцы в зале уже забыли, что им велено было не задавать вопросы. Несколько подняли руки, прося микрофон. Они уже забыли, как это – тянуть руку вверх, и выглядело это довольно неуклюже. Некоторые всем своим видом выражали мысль «Какой милый, но наивный мальчик, все мы в молодости были идеалистами». Кто-то театрально шептал: «Мы пригрели коммуниста на груди». Кто-то хихикал. Американка не обращала на них внимания. Она присела на стул.

– Ерунда, – выкрикнул парень, который ранее напевал «Интернационал». Барби подняла глаза:

– Ты правда так думаешь? – спросила она, ослепляя публику своей белоснежной, как в рекламе зубной пасты, улыбкой. Улыбка словно говорила: «Я на вашей стороне. Не беспокойтесь, я не буду обсуждать политику иммиграции. Я ничего об этом не знаю. Мы будем говорить о государственных расходах, о соцподдержке. Это вас больше устроит, не так ли?»

Сделав паузу, она продолжила:

– Один процент мирового населения владеет пятьюдесятью процентами мирового имущества. И если половина доходов находится в руках небольшой группы людей, которая поместилась бы… – она сделала паузу и посмотрела в зал (может, на Себастиана), – в этом зале. Разве вы не видите в этом проблему?

Один из отцов больше не мог сдерживаться и без микрофона выкрикнул «Excuse me»,[15] но Барби даже не смотрела в его сторону. Вместо этого она медленно подошла к краю сцены и остановилась перед рядом, где сидел Себастиан.

Пришел черед Себастиана представлять концерн Фагерманов, подумала я со страхом. Американка хочет вовлечь его в дискуссию.

Мне хотелось, чтобы он встал и ушел. Беги, взмолилась я про себя. Ты ненавидишь политику. И мысленно добавила запретные слова: «Ты слишком глуп для подобной дискуссии». Барби была в паре метров от Себастиана. Она продолжила говорить нейтральным тоном, прекрасно понимая, что он прислушивается к каждому ее слову.

– Среди экономистов бытует превратное мнение, что щедрость по отношению к миллиардерам благотворно сказывается на экономике. Например, в Швеции социал-демократы считают, что их не стоит облагать повышенными налогами.

Она повернулась к родителям.

– Вы не представляете, как счастлив был бы мой аудитор, реши я переехать жить в Швецию. А я даже не миллиардер.

Лектор снова повернулась к Самиру.

– Но что произойдет, если простые люди из среднего класса узнают, что именно они финансируют все государственные траты. Что они сделают?

Она вопросительно смотрела на Самира, в руках которого по-прежнему был микрофон. Он ответил мгновенно, словно ждал этого вопроса.

– Они будут протестовать.

– Вот именно.

Снова искренняя улыбка. Отцы затихли. Кристер топтался на месте. Этого он не ожидал.

– Они будут протестовать, – продолжила Барби. – Как? Устроят кровавую революцию? Начнут рубить головы на городской площади? Нет, мы этого не хотим. Лучше обвинить во всем иммигрантов. Сказать, что они наш главный расход.

Американка прищурила глаза и обвела взглядом публику.

– Вам смешно, – сказала она, но никто не смеялся.

Все молчали.

Кроме Самира.

Он снова заговорил, на этот раз уверенным голосом. В тот момент он казался совсем взрослым. И у него был прекрасный английский. Я и забыла, как хорошо он говорит по-английски.

– За всю историю человечества верхи никогда не отдавали власть добровольно, только в ходе революции.

– Это так, – кивнула американка, повернулась и уставилась на Себастиана. У него не было микрофона, он сидел, откинувшись на спинку стула, но все равно его хорошо было слышно.

– Фигня. Кто дает работу людям? Может, ты, Самир? Или твой папа – шофер такси?

Себастиан расхохотался. Но смеялся он один.

Она снова повернулась к Самиру и знаком попросила его ответить. Самир кивнул.

– Не стоит думать, что чем больше миллиардеров, тем лучше для Швеции.

Барби кивнула и дополнила:

– Можем обсудить и родителей, работающих водителями такси. Какие налоги они платят?

Молчи, взмолилась я про себя, молчи, Себастиан. Но он больше не пытался ничего сказать, только сложил руки на груди, словно готовясь ко сну.

– Мы удалились от темы, – произнесла американка. – Прежде чем охранники выведут меня, чтобы предотвратить беспорядки… – Она посмотрела на Самира, на родителей, стоящих вдоль стены, на Кристера, топтавшегося на месте. Потом снова заговорила. На этот раз спокойнее и обстоятельнее, может, потому, что голограммы не мешали.

– Помогают ли миллиардеры создавать рабочие места? Нет. Повышают ли они уровень благосостояния общества? Успешные компании и успешные предприниматели идут на пользу экономике. – Она посмотрела на родителей. – Я не вижу никакой проблемы в том, что люди становятся миллиардерами. Я ничего не имею против них. – Она кивнула Себастиану, который притворялся, что спит. – Я верю в капитализм, хотя многие мои соратники считают, что люди с моей внешностью верят только в коммунизм.

Кристер усмехнулся, но никто его примеру не последовал.

– Мне кажется, Самир хотел сказать, что существуют пределы социальному неравенству. Демократическое общество требует равноправия. И он прав. Сейчас я объясню почему.

В зале стало тихо. Всем был любопытно. Мы затаили дыхание.

– Социальный договор – дело серьезное. Обе стороны должны соблюдать свою часть соглашения ради сохранения справедливости. Несправедливо, если только низшие и средние слои населения финансируют государственные расходы. Несправедливо, если крупные предприятия платят меньше налогов, чем их малые и средние конкуренты. Это нарушение социального договора. И когда медсестра платит в процентном отношении больше налогов, чем наследник состояния… или когда налог на наследство отсутствует… – Она нарисовала пальцем ноль в воздухе. – Только подумайте – нулевой налог на наследство. А мы еще не затронули уход от налогов. Разве это согласно социальному договору? Разве в Библии не сказано «дающему да воздастся»? – Она сделала паузу, чтобы выпить воды. – Даже в США мы не такие щедрые. И не нужно быть коммунистом, чтобы констатировать, что социальные противоречия в США накалены до предела. И считать, что они не имеют никакого отношения к экономике, большая ошибка. Я согласна с тобой, Самир. Существуют те, кто выигрывает от того, что во всех проблемах общества винят меньшинства…и эти люди притворяются, что во всем виноваты, – она изобразила в воздухе кавычки, – «черномазые». В тридцатых это были евреи. Сегодня это беженцы.

Она замолчала. Никто не осмелился нарушить тишину. Люди не хотели верить, что существует прямая связь между деньгами и ненавистью к иммигрантам. Мы не расисты, мы на стороне добра, мы не такие, как эти грубые необразованные верзилы из партии «Шведские демократы».

Но возражать никто не стал.

Барби никого не обвинила, по крайней мере напрямую. Незаметно для публики она бросила взгляд на стенные часы, выпрямила спину и посмотрела на Самира.

– Не ожидала, что будет так весело.

В зале было так тихо, что явно было слышно, как бурчит один из родителей:

– Куда уж веселее.

Его английский был безупречен. Я его узнала. Это был директор одного из главных банков страны. Он почесал свои растрепанные волосы.

– Чертовски весело. Скоро Рождество. Я пойду сообщу коллегам, что они живут в налоговом раю. Это повод для шампанского.

Родители рассмеялись. Хорошее настроение вернулось. Это только политика. Нет поводов для ссоры. Если банкир не обиделся, то и у нас нет повода для обиды. Что известно Барби о нашей жизни в Швеции? Ха-ха. Хо-хо.

Мы разразились аплодисментами. Американка тоже захлопала и доверительно улыбнулась Самиру. Тот улыбнулся в ответ.

– Ты задаешь непростые вопросы, Самир, – сказала она, пока мы продолжали хлопать. – Продолжай задавать. Ты далеко пойдешь.

Когда Кристер поднялся на сцену, чтобы поблагодарить лектора, мои и Самира взгляды встретились. Щеки у него были красные.

«Молодец», – изобразила я одними губами. «Спасибо», – изобразил он в ответ. Я хотела сказать что-то еще, но он уже отвел взгляд. Я посмотрела на Себастиана. Тот дремал на стуле.

Кристер вручил американке цветы и книгу о Юрсхольме. Мы встали и начали аплодировать. После я отключила телефон и вышла из актового зала. Пусть кто-нибудь другой будит Себастиана.

Когда у меня прогулка ранним утром, я не могу пить снотворное, так что сегодня я почти не спала. Три раза я пыталась начать смотреть фильм, который мне оставила Сусси. Во время третьего раза мне удалось немного подремать.

Сейчас у меня есть время думать о прошлом и пытаться понять, что тогда произошло. Я бы хотела разделить все случившееся на эпизоды: первые недели в школе после возвращения из Южной Европы, когда мы все время были вместе (по словам Аманды, трудно было поверить, что мы встречаемся совсем недавно). Это было счастливое и беззаботное время. У меня появилось много новых друзей. Я была в центре внимания, получала кучу комплиментов. Все наши общие с Себастианом друзья (разумеется, кроме Самира) считали, что мы просто созданы друг для друга.

Следующий эпизод был уже сложным и запутанным. А третий, в котором я поцеловала Самира, просто катастрофическим.

Но, к сожалению, все не так просто. Нельзя вот так просто разбить прошлое на отдельные эпизоды. С самого начала все шло не так. Всегда был хаос.

Но вначале было лето. Теплое, солнечное, радостное. Я была под впечатлением от приключений на Средиземном море и старалась не замечать странностей Себастиана. Их непонятные отношения с отцом и то, как мерзко Клаес с ним поступал. Когда я начала встречаться с Себастианом, учеба отошла для меня на второй план. Поначалу Себастиан все время был в школе, даже если прогуливал уроки. И он всегда знал, где найти меня, всегда знал мое расписание занятий. Мне нравилось, что бойфренд все время хочет быть рядом со мной. Мне льстила его ревность. Нет, он не преследовал меня и не пытался контролировать, просто внезапно возникал из ниоткуда в своей белой футболке и широко улыбался, и, естественно, я улыбалась в ответ. Мы же были влюблены и были рады видеть друг друга.

Но в этой радости всегда присутствовала горечь. Помимо любви, я чувствовала с его стороны другие чувства. Не ненависть. Ненависть – просто банальное чувство, слишком простое для такого сложного человека, как Себастиана. Нет, я его не боялась. Не боялась до самого конца. Но мне было тревожно. Даже в первое время я испытывала смешанные чувства. С ним было просто и сложно одновременно, прекрасно и ужасно, весело и грустно.

Мы едем в суд под дождем. Я смотрю в окно сквозь пелену дождя. Сандер сидит на заднем сиденье вместе со мной. Он заехал в изолятор, чтобы обсудить со мной «несколько моментов» по дороге в суд.

– Хорошо спала? – спрашивает он.

Я киваю.

В детстве я верила, что, когда тебе приснился кошмар, нужно сразу рассказать о нем кому-нибудь, чтобы сон не сбылся наяву. Только озвучив этот кошмарный сон, можно сделать его нереальным.

В сказках пишут, что тролль исчезает на солнце. Мне кажется, что если вывести ужасные вещи на свет, продемонстрировать их людям, то они станут менее ужасными. Но в реальности все обстоит совсем по-другому. Слишком много солнечного света, «правды» и всяких там «выговориться», «облегчить душу», «открыться», «обсудить проблемы» только покажут людям, какое ты на самом деле чудовище. Твои уродливые чувства окажутся омерзительнее волосатых бородавок.

Иногда солнце слепит глаза тем, кто смотрит на тролля, и тогда во всем этом золотом сиянии тролль кажется прекрасным. Так было с Себастианом.

В свете софитов было сложно разглядеть, что он представляет из себя на самом деле. Все видели в нем сына олигарха, короля вечеринок, отличного парня. Никто не знал, что кроется под этой оболочкой.

Теперь я знаю, что озвучить катастрофу не значит предотвратить ее. Ты не имеешь власти над происходящим. Все остальное только глупые суеверия, случайные совпадения и причуды статистики.

– Спасибо, – говорю я Сандеру. – Хорошо.

Даже если я спала плохо, что он может с этим поделать?

Я снова отворачиваюсь к окну. В машине работает печка. Мне жарко, но я молчу.

– В ту ночь Майя посылает Себастиану девять сообщений. Себастиан отвечает три раза и два раза звонит Майе. О чем они разговаривают? Прокурор утверждает, что о планировании убийства. Первый разговор длится две минуты сорок пять секунд и происходит вскоре после того, как Майя покидает дом Себастиана. Второй разговор происходит перед тем, как она уходит из дома, чтобы пойти к Себастиану утром. Разговор длится меньше минуты.

Сандер смотрит на Фердинанд. Та хватает указку и кликает на распечатку телефонных разговоров. Красная точка подрагивает.

Разве люди смогут понять, почему я написала то, что написала? Как объяснить им, насколько отвратителен был Клаес. Как отвратительно было то, что он говорил Себастиану, как плохо с ним обращался? Он никогда не был ему настоящим отцом.

Себастиан боготворил отца и закрывал глаза на правду. Клаес был единственным, чье мнение играло для Себастиана роль.

Но в последнюю ночь Себастиан осознал то, что я давно уже знала. Но, несмотря на это, когда я уходила, он был скорее усталым, чем агрессивным. Ссора, прогулка, наш разговор утомили его. Я думала, он пойдет спать. Была ли я зла в тот момент? Не знаю. Мои чувства тогда не имели никакого значения, я думала только о Себастиане. Когда он прислал мне смс с вопросом «Что мне делать?», я хотела показать, что я на его стороне, что я в курсе, какова истинная сущность его отца, и что он справится и без его поддержки, что все будет хорошо. Его отец не имел никакого права унижать Себастиана.

Мы справимся без него. Он тебе не нужен.

Я не хочу читать последние слова. Но я прекрасно помню, что я написала, что Клаес заслуживает смерти. Я желала ему смерти.

Сандер никак это не комментирует, не говорит, что я чувствовала, когда писала эти строки.

Он снова поднимает вверх палец, на этот раз выше, требуя нашего внимания.

– О чем нам говорит эта распечатка? Во-первых, Себастиан и Майя говорили друг с другом, переписывались друг с другом. Нам неизвестно, о чем они говорили. Нам известно, что написано в смс, но неизвестно, что это означает.

Он снова поднимает палец.

– Майя сообщила на допросе, что Клаес Фагерман ей не нравился. Она считала, что он плохо ведет себя по отношению к сыну и злоупотребляет властью, которую давало ему положение главы семьи. Майя считала, что такое поведение делает его плохим отцом. Но Майя ни разу ни словом, ни делом не дала понять, что желает, чтобы Себастиан убил отца. Защита считает, что Майя не виновна в подстрекательстве к убийству, как его понимает закон.

Но я желала ему смерти. Как Сандер выкрутится из этой ситуации?

– Мы обсудим, что означало сообщение со словами «он заслуживает смерти». Означало ли оно, что Майя хочет, чтобы Себастиан убил отца, или что ей безразлично, что с ним случится, даже если Себастиан решит убить отца. Можно ли трактовать это смс как подстрекательство к убийству? С точки зрения защиты – нет. И есть еще одно обстоятельство, которое не учел прокурор и которое свидетельствует против обвинения по этой статье: Себастиан хотел убить отца. Его не нужно было уговаривать. И мы собираемся обосновать это заключение.

В зале суда воцаряется тишина. Почти как в церкви, когда кто-то только что божественно спел, но никто не отваживается аплодировать. У Сандера репутация лучшего адвоката по уголовным делам в стране. И только сейчас я понимаю, что эта репутация заслуженная. Мой адвокат хороший рассказчик. И он умеет убеждать.

Блин слишком самонадеян, может, поэтому ему и не дают выступать в суде. Люди ошибочно думают, что достаточно сделать вид, что ты уверен в том, что говоришь, на сто процентов, чтобы люди тебе поверили. Но на самом деле это не работает. Самонадеянные люди не внушают доверия. Политикам стоит усвоить, что избиратели предпочитают вопросы, а не утверждения. Нам нужен реальный человек, который, может, и не эксперт в этом вопросе, но способен предложить решение проблемы. «Я не уверен, что все получится, но все равно хочу попытаться».

Сандер делится с публикой своими сомнениями, вовлекает их в свой мыслительный процесс. Говорит: «Мы задались вопросом, а правда ли это?», и всем становится любопытно. Он говорит: «Мы решили сами провести расследование», все думают, что это отличная идея, хотя раньше считали, что проделывать то, что уже сделала полиция, – пустая трата времени и денег». А когда Сандер рассказывает, что «результаты нас удивили», или «мы пришли к выводу», все просто расцветают. И даже если были уверены в его неправоте, поддаются искушению расслабиться и допустить мысль: «А что, если в его словах есть доля правды?»

Атмосфера в зале суда сейчас совсем другая. Журналисты напряженно работают, подавая публике свежую информацию, которая позволит взглянуть на все события под другим углом. Они уже и забыли, как эти события выглядели раньше, хотя сами сочинили эту историю. Председатель суда очень часто смотрит на меня, не понимаю почему. Раньше он так не делал.

Мои смс уже не играют той роли, что раньше, думаю я. Впервые мне кажется, что тот факт, что я помогала нести сумку и что в моем шкафчике нашли бомбу, не такой уж и решающий. Впервые утверждение «очевидно, что ты хотела взорвать школу», начинает звучать нелепо. Все эти мысли проносятся у меня в голове. Я успеваю подумать, что публика поменяла свое мнение обо мне, что они больше не видят во мне монстра.

Он заслуживает смерти. Он нам не нужен. Я лучше сдохну, чем снова с ним увижусь.

Можно ли произносить такие вещи вслух, если не желаешь человеку смерти? Сандер считает, что можно. Это не преступление – сказать бойфренду, что ты ненавидишь его отца. И что бы я ни сказала Себастиану, он бы все равно убил отца, все равно сделал бы то, что сделал. То, что должно было случиться, все равно случилось. Может быть, он прав, успеваю я подумать. Может быть?

– В таком случае мы благодарим господина адвоката и заканчиваем на сегодня, – заявляет судья и начинает собирать разложенные перед ним документы. Я смотрю на других судей. Тех, что никогда не задают вопросов, только украдкой посматривают на меня, когда думают, что я не вижу.

– Завтра обвиняемая изложит свою версию событий.

Сандер кивает. У меня перехватывает дыхание. Моя очередь. Моя очередь рассказывать.

Судья смотрит на часы.

– Да, на сегодня заседание закончено. – Он тянется за портфелем и убирает внутрь свои записи. – Если вы больше не хотите ничего добавить. Как я понял, у вас была проблема с планом допроса истца?

Лена Перссон прокашливается.

Судья смотрит на нее. Она выпрямляет спину и уверенно кивает, обрадованная тем, что ей напомнили, что до вердикта еще далеко. Мне не хочется об этом думать.

Сандер сделал свое дело, теперь моя очередь. Но если присутствующие здесь сомневаются в том, что я та, какой меня представила Лена Перссон, то у нее есть все шансы убедить их. И время тоже у нее есть.

Лена Перссон наклоняется к микрофону и постукивает по нему. Как только я закончу свой рассказ, снова придет очередь прокурора менять пластинку. Потому, что есть один свидетель, который опровергнет слова Сандера. Который напомнит всем, что я убила свою лучшую подругу, который скажет, что я взяла орудие намного раньше, чем утверждает защита, и что я целилась не в Себастиана, а в Аманду, и что эта смерть не была нечаянной.

Лена Перссон начинает говорить.

– Как я уже рассказала суду, один свидетель не мог присутствовать на процессе на этой неделе, поэтому мне пришлось поменять свидетелей местами. Свидетели осведомлены и согласны с изменениями в расписании. Я вызываю свидетеля в понедельник в десять часов, согласно правилам суда. Полагаю, на заслушивание уйдет целый день.

Я вижу краем глаза реакцию Блина. Он явно не рад, боится, что мы проиграем процесс. Я вспоминаю, что один из надзирателей сказал мне в самом начале, когда мы шли из комнаты для допросов в камеру: «Ты в курсе, что Сандер никогда не выиграл ни одного процесса? Все они такие, эти звездные адвокаты. Они берутся за дела самых кошмарных клиентов, в виновности которых ни у кого нет сомнений, потому что любят безнадежные процессы. А потом проигрывают. И Сандер тоже. Он проигрывает как никто».

Разумеется, Блин в курсе. Он знает, что когда знаменитый адвокат берется за заранее проигрышное дело, то не потому, что надеется на победу, а потому что хочет показать, что готов проиграть ради принципа: Все имеют право на защиту, даже самые последние мерзавцы».

Публике нравится слушать Сандера, видеть профессионала в действии. Но результат будет один, и он неизбежен. Я сделала то, что сделала, и тому есть свидетели. У меня есть право на лучшего адвоката в Швеции. Но у меня нет права на оправдание. Судья кивает и стучит молотком по столу. Удар отдается эхом у меня в голове. «Ты заслуживаешь смерти».

– Тогда решено. Мы заслушаем Самира Саида в понедельник в десять часов. До свидания.

– Дипломы в туалете?

Смеющийся Самир входит в мою комнату и ложится на мою кровать, подложив руки под голову.

– Люди правда так делают? Вешают дипломы в гостевом туалете, чтобы все видели, что они закончили и Хандель и INSEAD?[17]

Я сделала вид, что мне тоже смешно, и встала открыть окно. В комнате было душно. Через неделю должно было наступить Рождество, пять дней прошло с тех пор, как Самир впервые меня поцеловал, и сегодня он провел у меня ночь. Что мне было делать? Я уже знала, что мой отец нелеп. Себастиан охотился в ЮАР, мама с папой улетели в Лондон и взяли с собой Лину, так что дома были только мы одни.

– Папа считает, что это забавно, он видит в этом иронию. Делает вид, что все эти дипломы для него не играют никакой роли.

– Гостевой туалет, – не унимался Самир. – А где твоя мама повесила свои дипломы? В комнате для гостей?

Мама бы никогда не стала такого делать, хотя оценки у нее были лучше, чем у папы. Однажды я нашла на чердаке их старые дипломы. Я рассказала маме, думая, что она обрадуется, но она только разозлилась. «В университете я тоже лучше училась, – фыркнула она. – Я была лучшей студенткой факультета четыре семестра подряд».

Я так и не поняла, что ее так оскорбило.

Мои родители были странными, но по-разному. Я вернулась к постели и села верхом на Самира.

– Моему папе важно показать, что он всего добился тяжелым трудом. И что он не тщеславен.

Самир притянул меня к себе за волосы и поцеловал, засунув язык мне глубоко в рот. В эту ночь мы впервые могли заниматься любовью медленно, не боясь, что кто-то нас застукает. За шесть дней мы пять раз занимались любовью. А за последние сутки еще три раза. Было так необычно заснуть и проснуться с ним. Прикосновение его пальцев было новым и необычным. Видеть его тело целиком тоже было для меня в новинку.

– Тяжелым трудом? – покачал головой Самир. – Твой папа хочет показать, что он всего в жизни добился тяжелым трудом. Разве он учился не в том же колледже, что сейчас Лаббе?

– Да, но…

Я понимала, к чему клонит Самир, но не обязательно расти на улице, чтобы гордиться тем, что ты чего-то добился в жизни.

– Папа учился там не потому, что дедушка и бабушка были богаты, а потому что они жили за границей, и вынуждены были отправить его в интернат.

– Понимаю, – пробормотал Самир мне в шею и прижался ко мне бедрами. – Ему, должно быть, было одиноко. Бедный твой папа.

Он снова рассмеялся, потом стал серьезным. Пока Самир стягивал с меня футболку, я смотрела на наше отражение в окне. Он положил ладонь мне на живот, прижался губами к моей груди, я откинулась на спину, свесив волосы с кровати, и любовалась нашим отражением. Мне нравилось, как мы смотримся вместе, нравилось чувствовать его большие руки на своем теле. Временами он бывал груб, но мне это нравилось, мне хотелось, чтобы он крепко сжимал меня в объятьях, хотелось быть к нему ближе. Мы были красивой парой. Самир позволял мне выбирать позу. Даже не позволял, настаивал. Самир первым инициировал секс, но все остальное оставлял мне. Я управляла ситуацией. Я могла лечь на спину, чтобы он взял меня сверху, или сесть на него верхом, или встать на четвереньки. Если я не хотела решать, он злился. «Ну, давай же!», – говорил он, поощряя меня снять колготки или трусы или раздвинуть ноги, чтобы он мог войти в меня. И только если я просила «сними с меня трусы», «раздвинь мне ноги», «войди в меня», только тогда он делал это сам.

После секса мы лежали валетом. Он полулежал на подушке, накручивал темный локон на палец и смотрел на меня, долго смотрел. В животе у меня сладко ныло. Все будет еще лучше, если я порву с Себастианом.

– Что ты будешь делать на Рождество?

Он ответил не сразу. Зажмурился, притянул меня к себе за руку и снова поцеловал. Я сунула руку в его густые волосы. Кровать была узковата для двоих, я почти падала с края.

Внезапно мой телефон завибрировал. Звук был выключен, но мигающий экран дал знать о звонке. Я проигнорировала телефон, подняла руку и положила Самиру на плечо.

– Подвинься, я сейчас упаду.

Он подвинулся на пару сантиметров, давая мне лечь поудобнее, но потом перелез через меня, встал, нащупал трусы и надел.

– Мне нужно заниматься.

Я с удивлением посмотрела на него.

– Он, что, разозлился из-за смс, пришедшего на телефон?

– Сейчас?

Я не звонила Себастиану ни разу с тех пор, как пришел Самир. Я отвечала на смс, но только, запершись в ванной. Я не могла не ответить. Я объяснила Самиру ситуацию, чтобы он не злился, и он сказал, что все понимает.

– На рождественские каникулы. Ты спросила, что я буду делать. Я буду учиться дома.

– Мне надо принять душ, – сказала я.

Телефон я оставила на тумбочке у кровати. Саир может читать, если хочет. Мне плевать. Я все равно брошу Себастиана, другого выхода у меня нет, но не сейчас. Некрасиво бросать бойфренда по телефону. Самир должен это понимать.

После душа я нашла его в кухне. Он пил черный кофе из нашей кофемашины. Вчера он от него отказался.

Самиру было что сказать об интерьере нашей квартиры. О люстре, например.

Сувенир из закрытой фабрики. Подставка для ножей. Зачем покупать ножи, которые нельзя точить? Кофемашина. Кофе из этой машины совсем не похож на кофе. Плита. Твоя мама готовит? Холодильник для вина. Такой мне тоже нужен. Кто знает, что случится с шампанским, если поставить его в один холодильник с дешевым молоком?

К пыльным хлопьям, найденным у нас в шкафу, он едва притронулся. Я сварила яйца, поджарила тосты, и теперь не знала, куда себя деть, не знала, о чем мне с ним говорить. За окном светило солнце – впервые за десять дней, но мы не могли пойти гулять вместе, потому что нас могли увидеть. Не могли мы пойти в кафе и флиртовать открыто или целоваться в кино, потому что везде был риск встретить знакомых.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– О том, что мне нужно скоро домой.

– А что ты сказал своим родителям?

Он пожал плечами.

Я поднялась и начала ставить грязную посуду в посудомоечную машину. Самир остался на своем месте. Только поднял руки, чтоб я могла забрать его кружку.

– Я поговорю с Себастианом, но…

Самир фыркнул.

– Я тебя ни о чем не просил.

– Знаю. Но Себастиан не совсем здоров. Он…

– Прекрати, Майя. Оставь эти глупости о бедняжке Себастиане для других. Но меня в это не втягивай. Мне на него наплевать. Если ему так тяжко приходится в роскошном особняке, почему бы не выехать? А если ему лень учиться, почему бы не бросить школу? Твой бойфренд – придурок, и трезвый и под кайфом. На месте отца я бы давно его вышвырнул. И с чего ты вбила себе в голову, что должна о нем заботиться, я вообще не понимаю.

Я сглотнула.

– Я ему нужна…

– Нет, не нужна, Майя. Прости, не хочу тебя расстраивать, но ты ему не нужна. Незаменимых людей для Себастиана Фагермана нет. Ему на всех наплевать, включая тебя.

Я не успела ответить, точнее, придумать, что на это ответить, чтобы Самир понял. Мой телефон снова завибрировал, медленно подвигаясь к краю. Мы оба смотрели на телефон, пока не включилась голосовая почта.

– У меня автобус через двенадцать минут, – объявил Самир, поднимаясь. – Я должен успеть.

Оставив нетронутое месиво из хлопьев и молока на столе, он вышел в прихожую. Я вышла за ним. Поцеловала его в щеку, пока он завязывал кроссовки, открыла дверь – ключи были в замке. Открыв дверь, я увидела Аманду перед домом. Она закрывала велосипед на замок.

– Привет, – поприветствовала она и застыла на месте. Самир протиснулся в дверь и поздоровался:

– Привет, привет.

Вид у него был невозмутимый. Аманда ничего не ответила. Спустившись на улицу, Самир ускорил шаг.

– Увидимся, – крикнул он через плечо. Мы не ответили.

Я перевела взгляд на Аманду. Та стояла, уставившись на меня. Убедившись, что я поняла, что она обо всем догадалась, она отперла велосипедный замок, села на велосипед и уехала. Я не стала ее догонять. Я была в одной футболке и трусах. Не лучшая одежда для выяснения отношений, и я не чертова Бриджит Джонс.

Когда Аманда скрылась из виду, я вернулась в дом, заперла дверь, отключила телефон, отнесла одеяло в гостиную, легла на диван и посмотрела три серии «Ходячих мертвецов», поедая макароны с сыром прямо из кастрюли.

На улице было темно как в гробу, хотя на часах только что пробило четыре. Добро пожаловать в декабрьскую Швецию. Успокоив Аманду, я вышла на улицу и позвонила Самиру. Он по-прежнему не брал трубку. Я позвонила четыре раза подряд. Отправила сообщение. Оно было «просмотрено», но Самир сразу после этого отключился, не ответив. Пока я шла, к остановке подъехал автобус, и я села в него. Снова набрала номер. Включилась голосовая почта. Я оставила сообщение, что нам нужно поговорить. Не хотела дожидаться, пока вернется Себастиан. Я должна сделать это до того, как кто-то меня остановит, до того, как я передумаю.

Самир был зол, когда уходил. Еще до появления Аманды. Я не хотела, чтобы он на меня злился, не хотела, чтобы думал, что я его стыжусь.

В вагоне метро два окна были открыты, впуская ледяной воздух. Но даже он не мог перебить запах пятничной попойки и предрождественских закупок. Все сиденья были заняты сумками с покупками и людьми. Поезд медленно полз в центр. Я пересела на другую линию, там людей было поменьше.

Кристер рассказывал нам об одном исследовании, в котором изучали продолжительность жизни людей в разных районах. В районе метро «Багармоссен» люди жили в среднем на пятнадцать лет меньше, чем в районе метро «Дандерудс шукхюс». В поезде в направлении Тенсты стариков не наблюдалось. Как и молодежи. Только мужчины и две женщины в платьях до пола и платках с колясками.

Порвав с Себастианом (и с Самиром) я не делала ничего из того, что обычно в таких случаях делают девушки. Я не смотрела грустные фильмы, не ела мороженое прямо из круглой картонной коробки, не слушала песни о том, какие все парни подлецы. Но я простудилась. Два дня я заставляла себя ходить в школу, но в конце последнего дня перед началом каникул поняла, что у меня высокая температура.

На следующий день мама дала мне двойную дозу «Ипрена», подушку и одеяло для машины. Большую часть поездки я спала, просыпаясь только от боли в спине, затылке, шее или ногах.

Я вся вспотела, Лина смотрела на меня своими голубыми глазами, озабоченно сморщив лобик. Папа разбудил меня, когда мы остановились перекусить, и мне пришлось идти с ними в кафе. В придорожной закусочной подавали сосиски с кетчупом в пакетиках и подгорелую картошку-фри. Я бы предпочла остаться в машине.

– Холодно, – констатировал папа.

– Тебе нужно поесть, – сказала мама.

Мы приехали к дедушке около семи вечера. Дорога к дому была расчищена от снега. Летом я обычно выгуливаю на ней дедушкиных собак. В трех километрах от дедушкиного дома есть киоск с хот-догами и супермаркет. Когда я была маленькой, бабушка хотела, чтобы я играла с соседскими детьми, но я отказывалась, потому что никого из них не знала. Вместо этого я ходила к киоску и обратно. Я покупала газеты для дедушки, а потом возвращалась за мороженым для себя. Вперед и назад. Эти хождения туда-сюда доводили собак до изнеможения. Дорожка была посыпана гравием, сквозь который пробивалась трава. Во время дождя на ней образовывались глубокие лужи с разноцветными бензиновыми пятнами на поверхности, куда приводнялись мухи. Теперь же с обеих сторон дороги возвышались двухметровые сугробы. Нам предстояло встречать второе Рождество без бабушки.

На крыльце теперь только дедушкиного дома стояла елка без украшений и две зажженные свечи.

В моей комнате дедушка затопил камин и положил в кровать грелку. Я легла не раздеваясь и заснула. Мама зашла ко мне два раза. Первый раз она переодела меня в чистую прохладную ночнушку, оставшуюся от бабушки. В другой раз дала выпить разведенную в воде таблетку со вкусом апельсина и миндаля, купленную в США. Я спала, спала и спала, пока другие делали пряничный домик (я поняла по запаху), наряжали елку (сквозь сон я слышала, как папа внес ее в дом, а мама отругала его за снег в прихожей), готовили тефтельки, запекали ветчину (снова аромат), мариновали лососину. Мама принесла мне хрустящий хлебец с лососем в комнату, но у меня не было сил есть.

Я все еще лежала под одеялом, когда дедушка пришел подбросить поленьев в камин, с ним вбежала одна из собак, забралась ко мне в постель и заснула, уткнувшись мордой мне в колено. Позже мама принесла поднос с чаем и бутербродами с сыром, но их я тоже съесть не смогла.

Я села в кровати, и, натянув одеяло до подбородка, ела ванильное мороженое на палочке и рассматривала рисунки Лины, которые она сделала на подарки. Доев мороженое, я свернулась клубком и снова заснула под звук голоса Лины, которая не заметила, что я ее больше не слушаю.

Двумя часами позже вертолет приземлился перед домом дедушки на пустырь рядом с озером, подняв снежный вихрь. Я побежала с сумкой к дверям. Дедушка побежал со мной, но бег давался ему с трудом. Я села рядом с пилотом. Дедушка поболтал с ним. Пилот сказал, что отвезет меня «в город», а оттуда машина доставит меня в больницу. Клаес не в больнице, но он передал, что «благодарен за мою помощь» и «у него дела», я особо не слушала.

Себастиан пытался покончить с собой.

Дедушка сделал странное движение головой, поцеловал меня в щеку и попрощался.

Только сев в вертолет, я подумала, что никто не спросил меня, хочу ли я ехать в больницу к Себастиану. Но что бы я ответила? «Нет, он сам справится?»

Конечно, я должна была поехать. Как же иначе?

У Себастиана были перебинтованы запястья, из одной руки торчала игла капельницы. Одет он был в светло-голубую больничную сорочку. Увидев меня, он разрыдался. Я присела рядом, встала, перешла на другую от капельницы сторону, легла на койку рядом с ним и тоже заплакала.

– Они подозревают передозировку, – краснея, рассказала мама. – Ты нужна ему, Майя.

Мама была озабочена и расстроена, но не только. Папа странно смотрел на меня. «У нас такая взрослая дочь, – говорил этот взгляд. – Она не боится брать ответственность. У них с Себастианом проблемы, но она понимает, что должна поддержать его в сложную минуту!»

Родители знали, что мы расстались, но сложность ситуации заставила их забыть об этом. Из-за чего бы мы ни поссорились, важнее было помочь Себастиану, оказавшемуся в трудной ситуации. Они гордились мной, мама и папа. Гордились, несмотря ни на что. Но я не была взрослой, не была смелой, я изменяла Себастиану и бросила его, потому что «меня все достало», и лежала рядом с ним и рыдала, потому что не знала, хочу ли я быть здесь.

Я была напугана. Напугана осознанием того, что он мог умереть, что от смерти нас отделяет один удар сердца. Я взяла его руку в свою, сжала поверх бинтов, чтобы почувствовать движение крови в его венах. Никогда в жизни мне не было так страшно. Себастиан мог умереть. Из-за меня. Я предала его.

– Прости меня, – прошептала я ему в шею – туда, где бился пульс. Я не знала, как ему помочь. Все, что я могла, это попросить прощения. Как убедить человека перестать желать себе смерти? Сказать, что обещаю любить его вечно, что никогда больше не оставлю его.

Я лежала рядом и слушала его рассказ. В ночь накануне Рождества Себастиан тусил.

Деннис, как всегда, крутился неподалеку с новыми наркотиками. Когда приехала «скорая», он быстренько свинтил. Себастиана подобрали на тротуаре перед магазином «Урбан Аутфиттерс» на улице Библиотексгатан. Врач сказал, что звонок был анонимный. Но Себастиан не винил Денниса. Тому сообщили, что он может оставаться в Швеции только до окончания школы, а затем будет выслан из страны. Из приюта убежать было проще, чем из тюрьмы, так что он не мог рисковать попасться на наркотиках, особенно сейчас. Себастиана отвезли в реанимацию с подозрением на передозировку. Отец навестил его в больнице, но пробыл там только двадцать минут. Сутки спустя медбрат нашел Себастиана в туалете. Зеркало было разбито, из-под закрытой двери вытекала кровь. Себастиан потерял много крови. Его перевели в психиатрическое отделение. Мне позвонили не сразу – не хотели портить мне Рождество. Клаес разговаривал с врачом. Это Себастиану рассказали медсестры.

– Это врач посоветовал ему не навещать меня? – спросил он. – Сказал, что мне нужен покой? Это врач так сказал?

Он ждал от меня ответа, но я молчала. Потому что не хотела, чтобы он злился. Но он все равно разозлился, хотя я молчала, и сказал: «Ты не знаешь, о чем говоришь. Мой отец занят. Ему нужно управлять компанией, а не сидеть здесь в больнице без дела». Себастиан несколько раз повторил, что его отец занят, и что я должна это понять, а я продолжала молчать, потому что оба мы знали, что это неправда.

Клаес был бы здесь, если бы это случилось с твоим братом, думала я, но свои мысли не озвучивала. Потому что брат Себастиана не стал бы убивать себя. Лукас был образцовым сыном.

Но потом у меня все-таки вырвалось, что Клаес должен был быть здесь, что все нормальные отцы так делают и что он поступает неправильно. И Себастиан пришел в ярость. Но у него не было сил кричать. Вместо этого он плакал. «Папа не такой, как все», – прошептал он умоляющим голосом, вынуждая меня согласиться, и больше ничего не говорил, а я не хотела его расстраивать.

Мы заговорили о его маме.

– Они не смогли с ней связаться. Я просил их. И не думаю, что папа ей позвонит. Не по такому поводу.

– Но почему? – спросила я. – Почему бы ему ей не позвонить? Почему вы никогда не видитесь? Почему она вас бросила?

На этот раз Себастиан остался спокойным.

– Я не знаю, почему она нас бросила, – сказал он. – Папа говорит, что это он ее выставил, но иногда мне кажется, что она сама ушла. Не знаю, хотела ли она взять нас с собой или нет, но Лукас не хотел переезжать, и я тоже отказался, и папа никогда бы не позволил ей…

Голос у него срывался.

– Лукас позвонил вчера. Два раза. Думаю, если это мама бросила отца, то он не дал бы ей встречаться с нами. Никогда. Папа не выносит, когда ему перечат, а мама…

Я вытерла ему рот и нос туалетной бумагой и прошептала: «Продолжай», но он только плакал, а выплакавшись, сказал:

– Я не похож на маму. Папа всегда говорит, что я ее копия, но я ненавижу ее, мы совсем непохожи, она идиотка. Мне плевать, сама она ушла или нет, но она совершенно никчемная. Лукас тоже так говорит. Что она безнадежна.

На это я ничего не сказала.

Его родителей не было с ним. Его успешный братец Лукас осмеливался звонить только, когда Клаеса не было рядом. Только я одна пришла в больницу. Я тоже причинила ему боль, но мы об этом не говорили. Это был пустяк, это было не важно, и, когда я прошептала «прости», он сказал «ничего страшного, это все не важно, теперь ты здесь». Я его поцеловала, он поцеловал меня в ответ и сунул руку мне под кофту. Он обнимал меня за шею и целовал снова и снова, говоря, что не может без меня жить, что умрет без меня.

Поверила ли я ему тогда? Что он умрет без меня? Что я настолько ему нужна. Да. Потому что Себастиан говорил правду. Когда его перевели из реанимации в психиатрическое отделение, отец с братом уже были в Швейцарии. Они катались на лыжах в Церматте.

Оттуда отец сразу поехал в командировку, а Лукас вернулся в США. Это звучит забавно, но единственный, кто навестил Себастиана, помимо меня, была секретарша Клаеса, Майлис. Думаете, что я все это придумала, но это правда. И самое ужасное было не то, что Клаес Фагерман прислал к сыну свою секретаршу, а то, что он при этом понимал, что делает, и все равно это делал.

Себастиан долго рыдал на больничной койке. Я лежала рядом с ним и думала о том, как близко он был к смерти. Я считала, что, если останусь рядом с ним, ему станет лучше. Я видела, что он хочет умереть, и хотела ему помочь. И мне нравилось, что он не может жить без меня. Мне нравилось, что в его жизни есть только один смысл – и этот смысл во мне, что без меня он одинок и потерян. Во мне его спасение. От меня зависит жизнь человека. Я верила, что смогу ему помочь.

Думала ли я тогда о Самире? Немножко. Но ему я была не нужна. Мне не было места в его жизни, и он не собирался приспосабливаться к моей. Самир во мне не нуждался.

Обнимая Себастиана и рыдая вместе с ним, я чувствовала, что хочу показать ему, что жизнь стоит того, чтобы жить, и что он заслуживает счастья, хотела быть с ним, для него. Какая хрень, скажете вы сегодня, но только потому, что знаете всю историю. Но тогда я понятия не имела, как будут развиваться события. И никто не спросил меня: «Ты действительно хочешь этого? Ты уверена в своих силах?» Никто не сказал: «Я тебе помогу, одна ты не справишься». Хотя все прекрасно знали, что, кроме меня, никто ему не поможет. Но никого не интересовало, хочу ли я его спасать, а теперь все винят меня в том, что я не смогла ему помочь.

Не знаю, что сказал врач, когда Клаес объяснил, что не может навещать сына в больнице, потому что отмечает Рождество на горнолыжном курорте, но я в курсе, что люди редко считают себя вправе требовать чего-то от Клаеса Фагермана. Даже врачи. Может, они и прокомментировали его поведение за кофе в комнате для персонала и выразили мнение, что кто-то должен бы сказать Клаесу, что так нельзя, но сами никогда бы не отважились. Пусть это сделает кто-нибудь другой, думали они, но кто-то другой означает никто. Никто не отважился сказать: «Что ты творишь, ты же его отец!» или «Ты его брат», или «Где его мама». Никто не хотел совать нос в чужие дела. Клаес Фагерман вызывал у людей трепет. Никто никогда не осмелился сказать ему что-то, что ему не понравилось бы. Все боялись, что та ненависть, которую он испытывает к сыну, обратится на них.

Я обнимала Себастиана, пока его слезы не утихли и он не заснул, и я была рядом, когда он снова проснулся.

И ни одна живая душа не крикнула: «Может кто-нибудь притащить сюда чертовых родителей Себастиана и заставить их любить его так, как он того заслуживает?»

Себастиан плакал, и я его целовала. Он целовал меня в ответ. У меня все тело затекло от неудобной позы. Нам мешали забинтованные руки и капельница. Все лицо у него было мокрое от слез и слюней, но в тот момент в больнице это была любовь. Себастиан воплощал собой любовь. В тот момент он был всем, что мне было нужно. Он был со мной и не собирался никуда уходить. Я правда поверила, что смогу его изменить. Нет, я не была наивной дурой, но надеялась, что его выпишут, и что мы будем лежать обнаженные в его двуспальной кровати, и он будет рисовать дорожки на моем животе, а я буду вдыхать его дыхание, и нам больше никто не будет нужен. Особенно его тиран-отец.

– Это он заслуживает смерти, а не ты, – шептала я Себастиану на ухо.

Желала ли я смерти Клаесу? Желала. Я ненавидела его всей душой. В тот момент я готова была на все ради Себастиана. Я только не знала, что я понимаю под «всем». Потому что любовь важнее всего на свете, пока не появится что-то более важное.

Я села в вертолет и поехала в больницу, потому что должна была. У меня не было выбора. Я вернулась к Себастиану и осталась с ним, потому что я нужна была. У него никого кроме меня не было. Он меня любил.

Нам повезло, что мы нашли друг друга.

После всего, что случилось, я скучаю по тем смешанным чувствам, которые напоминали мне счастье, которое я испытывала в доме дедушки на Рождество, когда вокруг лежал снег, голова была тяжелая после болезни, и на душе у меня было спокойно.

Любовь? По любви я не скучаю. Любовь не главное в жизни. Любовь – это не чистое чувство. Она никогда не будет идеальной смесью цветов. Любовь – это мутная жидкость. Лучше понюхать, прежде чем пробовать ее. Но даже в этом случае рискуешь быть отравленным.

Даже глубокой ночью, в самые темные часы, тонкая полоска света проникает в мою камеру. Свет идет из города, в котором всю ночь горят огни. Там никогда не бывает темно или тихо. Проснувшись, я лежу на спине и жду, пока глаза привыкнут к темноте. Вскоре я вижу контуры предметов. Тонкое покрывало поднимается в такт дыханию, я прижимаю руку к изголовью кровати и чувствую, как ногти утопают в мягкой древесине. В этот момент я чувствую абсолютное одиночество.

В детстве у меня была кровать из сосны. Я мечтала о двухэтажной кровати, и мама купила мне такую в «Икее». Я боялась спать на втором этаже, но мне нравилось залезать под кровать, лежать на спине и рисовать на днище кровати разные рисунки и писать тайные послания другим мирам. Иногда я заставляла Аманду залезать со мной под кровать. Тогда мы были хорошими подругами. Наша жизнь состояла из мороженого, наклеек с блестками, жвачки и споров о том, кто лучше умеет рисовать лошадей. Но вдвоем под кроватью было узковато, так что лежали мы недолго. Потом мне купили новую кровать с балдахином в густавианском стиле. Для рисования на мебели я уже была большой. В этой кровати я спала, пока Лина не доросла до обычной кровати. Тогда она переехала в мою, а мне выделили отдельную комнату с двуспальной кроватью. Аманда сделала настоящую татуировку – лилию на запястье, но под часами ее было не видно.

Себастиан не ночевал у меня. Не потому что родители были бы против, ничего такого, просто ему было комфортно у себя дома, в своей среде, и там нас оставляли в покое. Себастиану больше всего хотелось покоя. И когда его выписали из больницы, покой стал самой важной вещью на свете.

Я хочу, чтобы было тихо. Не могла бы ты заткнуться?

Самир выжил. Себастиан выстрелил в него три раза – в живот, в спину и в руку. Рука была прострелена насквозь, в животе застряла пуля. Врачи провели шесть операций и удалили часть поджелудочной железы. В материалах обвинения написано, что до конца жизни ему придется принимать лекарства, что он может пользоваться левой рукой, как прежде, и страдает от хронических болей в спине.

Но он способен продолжать учебу и планирует учиться не в Стэнфорде на деньги, полученные в качестве компенсации за ущерб от концерна Фагерманов. Это мне сообщил Блин.

Самир не только жертва и истец, он еще и главный свидетель обвинения. Единственный выживший из тех, кто был в классе. Главный козырь уродливой Лены, основа ее доказательств против меня. Я в курсе того, что он рассказал. Протокол допроса приложен к материалам дела, и я с ним ознакомилась. Точнее, я читала его столько раз, что практически помню наизусть. Самир сообщил на допросе, что я намеренно застрелила Аманду. Что я спокойно взяла ружье, и что Себастиан спокойно смотрел, как я это делаю, и потом сказал: «Давай же, сделай это. Я хочу, чтобы ты выстрелила». И потом я выстрелила. Сначала в Аманду, потом в Себастиана.

Мы не знали, что Клаес будет дома. Но он был дома. Ужинал в кухне с четырьмя друзьями. Один из них стоял у плиты. Я узнала его. Он всегда собирал свои длинные до плеч волосы в хвост (наверно, хотел быть похожим на футболиста). Я видела его по телевизору в кулинарных передачах. Сегодня сальные волосы были распущены. В одной руке он держал рыбу, в другой нож. И знаменитый повар был явно навеселе.

Клаес рассказывал свою любимую историю про то, как он охотился в ЮАР и егерь попросил его принести патронов. Все слышали ее раз двадцать не меньше, но продолжали смеяться в нужных местах.

– Садитесь, – пригласил Клаес и продолжил рассказывать.

Мы сели. Почему? Потому что Себастиан всегда делал, как велел отец, а я не осмелилась перечить.

– Достанешь тарелки? – спросил он моего соседа, мужчину лет шестидесяти. Его я тоже узнала, он был министром не помню чего, может, экономического развития, я уже видела его раньше. Он поднялся и рассеянно стал разглядывать шкафы. Он понятия не имел, где хранятся тарелки, и был слишком пьян для того, чтобы соображать. Когда он открыл холодильник и спросил: «Где у вас тарелки?», я поднялась со словами «Я достану».

Я хотела поскорее покончить с компанией Клаеса, дать ему возможность сказать то, что он хочет сказать, и удалиться.

– Что с тобой стряслось сегодня, Себастиан? – спросил Клаес, закончив шутку. – Ты трезв. Ты не заболел случайно?

Себастиан изобразил улыбку и налил нам вина. Опрокинув свой бокал себе в рот, снова наполнил, поднял в сторону отца, изображая тост, и снова опустошил бокал.

– В отца пошел, я гляжу, – ответил повар и встал рядом со мной. Он поставил перед нами блюдо с тушеной картошкой с укропом и миску с горошком. – И вкус в женщинах тоже унаследовал, – добавил он и ущипнул меня за руку. Потом он вернулся к плите за рыбой.

– Тут ты ошибаешься, к сожалению, – сказал Клаес, накладывая себе картошки. – На меня он совсем не похож. Я проверил это пару лет назад. Он мой сын, но весь пошел в мисс Ёнчёпинг. И даже переплюнул ее оригинальностью. На его фоне даже его мать кажется нормальной и сообразительной.

Мерзкие друзья Клаеса рассмеялись. Робко, неуклюже, но рассмеялись. Все восприняли его слова как шутку. Да и откуда им знать, что он говорит серьезно. Повар вернулся со стулом и втиснулся между мной и Себастианом. Он сидел так близко, что я чувствовала его запах – смесь рыбы, пота и душного мужского парфюма.

– Ну, Себастиан, наша черная овца в семье, расскажи, как у тебя дела?

– Тебе это правда интересно? – пробормотала я и отодвинула стул подальше от повара. Я думала, что он не слышал, но Клаес посмотрел на меня.

– Правда ли мне интересно?

Повар обнял меня за плечи.

– Она просто пошутила. Не нервничай. Ешь.

Он взял мою вилку, наколол рыбу и поднес мне ко рту.

– Поиграем в самолетик… кусочек за папу… открой ротик!

Клаес расхохотался, остальные последовали его примеру. Я открыла рот. Не знаю зачем. Повар нацепил следующий кусок и, сопроводив угуканьем, сунул мне в рот. Потом вытер мне губы своей салфеткой.

Я не видела Себастиана, но слышала его смех. Это был искусственный смех, который он часто изображал в присутствии отца. Это вызвало у меня раздражение. Себастиан позволял ему издеваться над собой, он был беспомощен перед нападками отца. Разве он не видел, что Клаес его просто презирает? Он не мог не видеть. Видел ли он, что у его отца проблемы с головой? Видел. Понимал ли, что его поведение неприемлемо? Понимал. Но тогда почему он ничего с этим не делал? Почему не говорил, что нельзя так обращаться с живыми людьми? Почему позволял Клаесу делать все, что захочется? Клаесу Фагерману было дозволено все. Все только сидели и поддакивали.

Но третья вилка была последней каплей. Двумя руками я оттолкнула его руку с вилкой.

– Девочка моя, – запротестовал повар. – Ты должна есть, если хочешь вырасти большой и сильной.

– Открой рот, – велел кто-то. Я не поняла, кто. Может, министр. Себастиан снова засмеялся. Как его отец. Я до боли стиснула веки. Перед глазами вспыхнули белые точки.

– Я иду домой.

Он не ответил. Даже не посмотрел в мою сторону. При выборе между мной и отцом он всегда выбирал отца. У меня не было ни шанса.

– Разумно с твоей стороны, – сказал Клаес, беря миску с картошкой. – Очень вкусно, – добавил он, обращаясь к повару.

Я сделала четыре шага и встала перед Клаесом.

– Ты правда так думаешь? – выдавила я. Горло сдавило словно тисками. Голос срывался. Я чувствовала, что сейчас разрыдаюсь, и не хотела делать этого у них на глазах. Но я должна была это сказать.

– Думаешь, все в порядке? Думаешь, не надо ничего делать? – всхлипнула я, не в силах бороться со слезами. – Тебе плевать на то, что Себастиан плохо себя чувствует. Плевать, что он… Ты ничего не делаешь.

Клаес улыбнулся.

– А что я должен делать? – ледяным тоном ответил он. – Объясни мне, Майя, что я должен делать? Из того, что я еще не делал? Что это должно быть? Скажи мне.

Я пыталась унять дрожь, но безрезультатно. Я ожидала, что он предложит обсудить все это наедине, что сейчас не время и не место, потому что он ужинает с друзьями. Но нет. Клаесу было не стыдно. Чувство стыда ему было неведомо. Ему никогда не было стыдно. Он ничего не боялся и мог позволить себе говорить и делать все, что хотел. Никто во всем мире не смел ему перечить. Клаес отложил вилку и откинулся на спинку стула. Остальные тоже перестали есть.

– Мы слушаем, Майя. Скажи нам все, что у тебя на сердце.

Он повертел бокал с вином и поставил на стол. Желтая жидкость еще какое-то время бултыхалась, потом успокоилась. Другая рука лежала на столе. Он легонько постукивал по крышке стола мизинцем с кольцом-печаткой.

– Ничего, – выдохнула я. Горло болело от напряжения. – Тебе ничего не надо делать.

Я развернулась и вышла. Себастиан остался в кухне.

Когда я закончила рассказ, слово снова дали Лене. Поскольку Самир был слишком занят, чтобы явиться в суд, главный обвинитель начала с вызова человека, который вызвал полицию. Запись этого звонка проиграли в суде.

Судьи, вытаращив глаза, слушали панику в голосе звонящего. Он кричал о выстрелах в школе, спокойный голос оператора задавал вопросы: «Откуда ты звонишь?», «Где ты сейчас?», «Ты сообщил учителям?», «Вы начали эвакуацию?»

На заднем плане слышны были крики, плач, топот ног. Голос оператора уже не такой спокойный, как раньше: «Мы уже едем. Слышишь автомобильные сирены? Мы уже едем. Можешь выбраться из здания?»

По судьям видно было, что этот разговор заставил их почувствовать себя так, словно они в действительности были там. Все эти звуки, паника, крики полностью передавали атмосферу происходящего. Но я чувствовала совершенно противоположное, все эти звуки были мне незнакомы. Находясь в классе, я ничего такого не слышала. Этот звонок мог быть сделан из любого другого места. Он даже мог быть срежиссирован.

Зови-меня-Лена задала восемь вопросов (я считала) женщине, работавшей в школе (я ее никогда не видела), которая вызвала полицию. На четвертом вопросе та разрыдалась. Но ничего нового она не сообщила. Все это мы уже знали. Сандер вопросов не задавал.

Потом Зови-меня-Лена пригласила трех полицейских, первыми прибывших на место преступления. Они по очереди рассказали о том, что они увидели, когда ворвались в класс, что они делали и чего не делали. Двое прослезились. Точнее, один заплакал, а второй все время сглатывал и прокашливался, чтобы не зарыдать. Того, кто забрал у меня оружие, я не узнала, но он смотрел на меня. Взгляд у него был усталый. Не злой, не грустный, а усталый. Но он не плакал. Зато расплакалась судья, сидевший слева от председателя. Она даже начала сморкаться.

Сандер показал им рисунок классной комнаты и попросил подтвердить, что Самир и Аманда находились там, где находились. Полицейские всё подтвердили.

Обвинитель также вызвал двух учеников, которые были в коридоре, когда началась стрельба. Мне они были незнакомы. Но при виде меня одну затрясло от страха, как будто я была зомби или Чарльзом Мэнсоном, при виде которых с людьми случаются приступы эпилепсии.

Но когда она начала пересказывать все, что она слышала обо мне и Себастиане и о том, что «все были в курсе того, чем мы занимались», судья перебил ее.

– Пожалуйста, не отклоняйтесь от темы, – сказал он. И девица, которая только притворялась, что знает меня, но на самом деле понятия не имела, кем был Себастиан, смутилась и покраснела.

Сандер задал по три вопроса ученикам. Вы знали лично Себастиана? Вы знали Майю лично? Дверь в класс была закрыта? Они ответили. Нет, нет, да.

Лаббе выступал по видеосвязи. Он отказался выступать в одной комнате со мной, и судья ему разрешил. Лаббе сообщил, что «все переживали за Себастиана», и «все знали, что у него проблемы», и «что наши с Себастианом отношения изменились». Он не рассказал, как все избегали нас, кроме тех случаев, когда хотели попасть в клуб, и не зарыдал, пока не пришел черед рассказывать о последней вечеринке. Он сообщил, что прогулял школу, потому что «это было важно», и что он ночевал у Аманды после вечеринки. О том, как Аманда поехала в школу, а он остался в кровати, он рассказывал едва слышным голосом. Я была рада, что он не приехал в школу. Я не хочу его видеть. Никогда. Сандер ему никаких вопросов не задал.

– Спасибо, – поблагодарил судья.

– Спасибо, – пробормотала Лена в микрофон, но Лаббе уже отключился.

Потом Лена вызвала криминалистов. Они рассказали о моих отпечатках на курке одного оружия, и на дуле другого. Они рассказали, из какого оружия были убиты Аманда и Себастиан, и каким образом установлено, что это я сделала выстрелы. Вопросы Сандера касались угла стрельбы и возможности ошибки и места, где я находилась. Он показал отчет экспертизы, которую сам заказал, и попросил криминалистов прокомментировать результаты. Со стороны было непонятно, почему он задавал все эти вопросы, но я знала, что Сандер хочет доказать, что неопытный в обращении с оружием человек (я), вполне мог промахнуться и попасть в Аманду, целясь при этом в Себастиана.

Закончив с вопросами, он заговорил о сумке в моем шкафчике. Обвинитель спросил: «Можно исключить возможность того, что Майя прикасалась к содержимому сумки?» Криминалист ответил «нет». Потом пришла очередь Сандера. Он спросил:

– Как высока вероятность того, что Майя могла помогать паковать сумку и при этом не оставить отпечатков ни на сумке, ни внутри ее.

– Невысока.

Я бастую. Все выходные отказываюсь выходить из камеры. Не даю вывести себя на прогулку или отправить в спортивный зал крутить педали сломанного велотренажера. Отказываюсь от предложения «поговорить» с кем-нибудь.

Меня тошнит при одной мысли о потном студенте психфака, проходящем практику в тюрьме, который будет сидеть, уставившись в свой блокнот, и слушать, не задавая вопросов, потому что его инструкциями вопросы не предусмотрены, и все, что от него требуется, заметить признаки расстройства, если таковые присутствует.

Плохой сон? Признаки нервозности? Страха? Перепады настроения? Не идет пена изо рта?

Я весь день лежу в постели. Страдаю перепадами настроения. Им придется надеть на меня смирительную рубашку, чтобы вытащить из камеры раньше, чем снова придется поехать в суд, потому что я отказываюсь покидать камеру.

Аманду похоронили в субботу в три часа пополудни, спустя пять недель после того, как я ее убила. Отпевание происходило в часовне в Юрсхольме, где мы с Амандой причащались летом между восьмым и девятым классом. У нас были одинаковые белые накидки, которые мы надели поверх белых платьев. Она была в платье от Хлое, я – от Стеллы Маккартни. Ее платье было новым, мое мама нашла в секонд-хенде на Карлаплан. Но выглядели они практически идентично. Юбка колоколом, скромный вырез, белый хлопок. На шеях крестики из белого золота на тонких цепочках.

Утром накануне церемонии мы получили подарки от родителей – часы одной марки, но разных моделей, и это нас очень позабавило. Мы решили, что наши родители нелепы, что, не сговариваясь, купили одно и то же.

Нам было смешно еще и от того, что в этих платьях мы были так похожи, что нас можно было принять за сестер.

Папа так и сказал, когда заехал со мной за Амандой, чтобы везти нас в церковь.

Вы могли бы быть сестрами.

Разумеется, никаких вопросов священник не задавал. Поводов нервничать у нас не было. Конечно, мы слышали слухи, что священник может задать вопрос и не причастить тебя, если не знаешь ответа. Но не слышали, чтобы кому-то отказали в причащении. Все, кто был с нами в христианском лагере, причастились. Все мы приготовили сценки из Библии и старались не смеяться, когда другие представлялись: «Привет, меня зовут Якоб, я буду играть роль простого народа» или «Привет, меня зовут Алис, я буду играть роль Иисуса».

Некоторые выбрали фрагмент из Библии, который зачитали в церкви. Аманде нужно было «спонтанно» рассказать о «важном жизненном уроке, который она усвоила». Аманда зачитала текст на тему «Почему нельзя врать».

Священник заранее прочитал текст и поправил, стараясь при этом не показывать, что хочет проконтролировать содержимое текста.

В следственном изоляторе тоже есть священник, со шрамами от угрей на лице в ботинках на толстой резиновой подошве. У меня нет никакого желания сейчас с ним встречаться.

Я планирую все выходные лежать в кровати, ждать завтрак, потом обед и потом ужин. Спать. Одно и то же два дня подряд.

Следующая неделя последняя.

– Потом все закончится, – сообщила Суссе, зайдя пожелать мне хороших выходных.

Разумеется.

Кровь не отмыть. Я видела эту скучную трагедию «Макбет» с мамой в театре. Кровь с рук не отмыть, сколько ни три. А если тереть до крови, то руки снова будут в крови, и так без конца. Мать Аманды никогда меня не простит. Я тоже не прощу.

А вы? Что вы думаете? Я знаю, что вы сделали, я знаю, что вы делаете, я знаю, что вы пытаетесь вставить меня в рамки, вами же для меня придуманные. Вы отказываетесь признавать тот факт, что я не вписываюсь ни в какие рамки – ни позитивные, ни негативные. Я не усердная староста класса, не мужественная жертва изнасилования, не типичная серийная убийца, не умная модная девочка. Я не ношу высоких каблуков, у меня нет татуировок и фотографической памяти. Я ничья подружка, ничей друг, ничья дочь. Я просто Майя.

И вы меня никогда не простите.

Думаю, вы из тех добрых и сострадательных людей, кто, проходя мимо попрошайки на улице, думает: «Это мог быть я» и пускает слезу. И думает, что любой может заболеть или лишиться дома, работы, денег… это может случиться даже со мной. Я тоже могу оказаться на улице в грязных штанах, вымаливая десятку, чтобы купить кофе в «Макдоналдсе». Вы хотите сострадать. Хотите быть хорошим человеком. Хотите творить добро.

Но на самом деле все это только притворство. Вы абсолютно уверены, что с вами-то это случиться не может. И к тому же это верх эгоизма – думать, что на эмпатию способны только люди, лично столкнувшиеся с несчастьем. Как раз наоборот. Эмпатия – это переживать всю эту мерзость, все это говно, которому нет места в моей жизни, и думать, что этот человек тоже не заслуживает того, чтобы влачить столь жалкое существование на обоссанном матрасе. И будь вы способны на настоящую эмпатию, вы бы поняли, что я тоже не заслужила такой жизни.

Самир утверждает, что я желала Аманде смерти. Что я застрелила ее намеренно. Еще на самом первом допросе он заявил, что отчетливо видел, как я целилась в Аманду, и он думает, что Себастиан убедил меня, что ее надо убить. Самир говорит, что для меня не было никого важнее Себастиана, что я готова была на все ради него, даже пожертвовать своей жизнью. Он говорит, что я убила Аманду и Себастиана, потому что он попросил меня об этом.

«”Вы” – это кто? – спросила я Самира тогда, давно. – Ты ничего не понимаешь», – ответил он.

Думаю, вы на стороне Самира, потому что он вам нравится больше меня. И вы считаете, что это делает вас добрее. Его судьба вам небезразлична. Ему вам легче сострадать. Я же только богатая дура.

Не знаю, что вам рассказать о последних неделях. Дни шли. Себастиан чувствовал себя все хуже и хуже. Я могла посещать школу без проблем, потому что он больше не требовал моего постоянного присутствия. Но все равно отсиживала уроки на задней парте и сразу отправлялась домой к Себастиану, хотя он об этом не просил. Случалось, что он подвозил меня в школу. Иногда даже ходил на занятия. Иногда ждал снаружи, пока я закончу. Пару раз учителя подходили к нему и спрашивали, как дела. Он отвечал: «Все в порядке», и учителя просили «вернуться в школу». Он кивал и прощался. Кристер тоже пытался призвать его «взять себя в руки».

А потом Кристер решил, что нам нужно устроить спектакль на выпускном. Причем в последний момент. Мы не знали, успеем все подготовить или нет, но Кристер был убежден, что спектакль поможет нам решить «конфликты, возникшие в группе». Каждый год он готовил такой спектакль и всегда получал восторженные отзывы. Аманде идея понравилась. Деннис решил, что это будет на пользу его прошению об убежище. Самир всегда делал все, о чем просили учителя. Только Себастиан нашел это предложение идиотским. Кристер настаивал: «Можешь хотя бы прийти на первую встречу? Я открыт идеям и предложениям. Мы все обсудим». Встреча была первой и последней.

Другие учителя звонили Клаесу, чтобы поговорить о Себастиане и его «проблемах». Или, по крайней мере, так они сказали полиции, когда их опрашивали. Даже директор школы пару раз пытался с ним связаться. Ему это не удалось, Клаес был все время занят, но он написал письмо на домашний адрес Клаеса. В письме значилось, что Себастиан не сможет окончить школу и что руководство школы обязано проинформировать об этом родителей, несмотря на то что ученик уже достиг совершеннолетия. В материалах дела значится, что письмо обнаружили в кабинете Клаеса. Оно не было вскрыто.

А как же мать Себастиана? Сандер ее отыскал. Газетчики тоже. На снимках, сделанных папарацци, она стоит перед домом, в котором живет. К материалам предварительного следствия приложен протокол допроса с ней. Сандер раздумывал, вызывать ее в суд, в надежде, что она сможет рассказать о конфликте Себастиана с отцом, так чтобы судьи поняли, что Клаес был заранее обречен (не слова Сандера), или рассказать, каким чудовищем был Клаес (опять не слова Сандера) по отношению к сыну, почему он так над ним издевался и что именно он делал. Фердинанд считала это плохой идеей, поскольку если и есть кто-то, кого она ненавидит больше меня, то это мать Себастиана. Фердинанд сказала, что это будет «слишком». И я ее прекрасно понимаю. Потому что, какие бы причины ни были у матери Себастиана покинуть сына, нельзя отрицать очевидного: его мать эгоистичная дура, а отец бесчувственный козел. И ее показания «в мою пользу» мне могут только навредить, потому что никому не будет на пользу любая связь с этой идиоткой. Это все равно, что вызвать свидетелем мать Гитлера.

Мне кажется, что поначалу Сандер верил, что мать Себастиана сможет помочь нам доказать, что Себастиана не нужно было уговаривать убить отца. Но потом он отказался от этой идеи, видимо, сообразив, что ее приход в суд может навредить мне еще больше. Что может вызвать большее отвращение, так это попытка этой шлюхи объяснить, почему она бросила своих детей. Так что мать Себастиана быстро была забыта.

Но протокол ее допроса я читала. Говорила она, главным образом, о себе. О том, как сложно ей было жить с Клаесом (тут я ее понимаю), о том, что в начале брака она верила, что сможет его «излечить» (видимо, этим словам она научилась у своего терапевта) и научить любить ее, несмотря на то что он «не умел выражать свои эмоции» (снова терапевт). В конце концов, она была «вынуждена» уйти от него, и муж «из мести» не дал ей забрать сыновей. «Что мне было делать?» – задает она риторический вопрос и сама же отвечает:

– Я ничего не могла поделать. Клаес и слышать об этом не хотел.

Лукас отказался сотрудничать со следствием и с Сандером. Он ни с кем не разговаривал о том, что произошло. Брат Себастиана взял на себя управление концерном и проследил, чтобы все семьи погибших получили компенсацию, но полиции и адвокатам он ничего не сказал. Ни слова.

В бульварной прессе после выступления Сандера писали о детстве Клаеса, проведенном в интернатах, о том, как у родителей не было на него времени и воспитывали его няни и прислуга. Психологи, никогда не встречавшиеся ни с Клаесом, ни с Лукасом, ни с Себастианом, заявляли, что он не был привязан к своим детям, потому что его собственные родители не уделяли ему внимания. Те же психологи говорили, что Себастиан унаследовал эти его черты, один даже заявил, что «даже богатые дети с собственной комнатой в роскошном особняке в Юрсхольме» могут иметь психологические проблемы, но слова Сандер не стал использовать. Он для этого слишком умен.

«Мы должны сосредоточиться на том, что ты совершила и за что тебя можно призвать к ответственности. Психические проблемы Себастиана, с этой точки зрения, не играют никакой роли, если не доказывают твоей невиновности».

Но для прессы они играют роль. И еще какую. Я думала о том, почему мать Себастиана бросила своих детей. Болела ли она, употребляла ли наркотики, имела ли проблемы с алкоголем? Может, поэтому она не дала эксклюзивное интервью «лучшему в мире журналисту»? Я знаю, что не дала. Ни одного интервью. Может, ей есть что скрывать. Может, она совершила какие-то постыдные поступки и боялась, что Клаес расскажет всем правду. А может, лгала на допросе. Может, она не хотела иметь детей, может, сама от них отказалась, кто знает. Возможен и тот сценарий, что Клаес угрожал жене, а она смертельно боялась его и потому сделала так, как он велел. Возможно, Клаес издевался над ней так же, как потом над сыном. Никто не знает. Это не играет роли.

Но для меня это важно. Часть меня хочет верить, что она любила своих детей, и у нее просто не было другого выбора. Клаес был настоящим монстром, не позволял ей встречаться с детьми, и он действительно заслуживал того, чтобы умереть. Мне хочется верить, что Лукас тоже был жертвой и что он боялся Клаеса, как и все остальные. Но я знаю наверняка, что ни Лукаса, ни матери не было рядом с Себастианом, когда он больше всего нуждался в тепле и поддержке. Особенно в последние недели. С ним была только я. А меня ему было мало.

Я пыталась не проводить все время с ним. Мне часто хотелось взять паузу и не видеть этого незнакомца, которым Себастиан стал после возвращения из больницы. Он был то агрессивным, то равнодушным. Он орал на меня, называл идиоткой и спрашивал, какого черта я заявилась к нему домой без предупреждения, а когда я отключала телефон, кричал, что мне плевать на него, плевать на его самочувствие, плевать на все. Случалось, я думала, что мне стоит поехать в центр с Амандой, почитать книгу Лине, поужинать с семьей, но у меня было ощущение, что я не помню, как это делается. А ведь это были мои близкие. Быть с ними было так же естественно, как дышать или спать, но теперь они превратились в незнакомцев. Я начала избегать родных. Перестала отвечать на звонки Аманды. Я запиралась у себя в комнате. Сторонилась одноклассников.

На Пасху родители с Линой уехали отдыхать. Я сказала, что поеду в Антиб[19] с Клаесом и Себастианом, но на самом деле мы остались дома. Мы почти не выходили из дома, все время проводили у бассейна, курили, слушали музыку, выбранную Себастианом, заказывали еду на дом. Иногда приходил Деннис. Ненадолго.

Когда родители вернулись, они спросили, как у меня дела.

– Хорошо, – ответила я.

– Правда? – спросила мама.

– Да, – сказала я, пожав плечами, – только слегка простудилась.

Они больше ничего не спрашивали, даже не спросили, почему я ни капельки не загорела.

Что с тобой случилось?

Самое странное заключается в том, что в те последние недели не было никакого поворотного момента, никто не сделал ничего, что могло бы повлиять на ход событий. Дни шли, все было по-прежнему, по-прежнему ужасно, но дни начинались и кончались, не всегда Себастиан был под кайфом, не всегда он был агрессивным или безумным, случалось, что он был почти нормальным, но так мне казалось тогда, а не сейчас. Но тогда мне казалось, что все нормально, только потому-то все было плохо, как обычно, но не хуже. Выходные были особенно ужасными, потому что я двое суток подряд общалась только с Себастианом и иногда с Деннисом. И с Клаесом, когда он бывал дома.

Я пыталась заставить Себастиана осознать это, но он не мог или не хотел. Во всяком случае, он отказывался меня слушать. И чем хуже он себя чувствовал, тем гаже обращался с ним отец. Клаес Фагерман постоянно оскорблял его, не проявлял никакого интереса ни к здоровью, ни к учебе сына. Ему было плевать на то, что Себастиану становится все хуже и хуже. И Себастиан, видя такое отношение, тоже не мог найти в себе силы, чтобы бороться с недугом.

Иногда я думаю, что Клаес надеялся, что Себастиан покончит с собой и это решит его главную проблему, о которой он так много говорил: «Что мне, черт побери, с тобой делать?»

После того ужина со знаменитым поваром, когда я пыталась поговорить с Клаесом, я тоже попала в черный список, куда он заносил идиотов. Наверно, потому, что не могла заставить Себастиана взять себя в руки и делать то, чего ждал от него отец. Клаес перестал со мной здороваться, не смотрел мне в глаза, говорил обо мне в третьем лице в моем присутствии. Он презирал меня за то, что я встречалась с таким слабаком, как его сын.

Я думаю, что все случившееся – вина Клаеса Фагермана. Если бы он был другим, если бы не совершал всех этих ужасных поступков и не говорил всех этих мерзких слов, то трагедии бы не случилось.

Я сказала об этом Сандеру. Сказала, что хотела, чтобы он умер, что действительно желала ему смерти, когда писала то сообщение. Клаес Фагерман заслуживал смерти, потому что он был плохим отцом Себастиану и не любил своего сына так, как подобает отцу.

Сандер не считает, что это делает меня виновной в убийстве. Он говорит, что прокурор должен доказать, что я склоняла Себастиана к отцеубийству, показать, что существует причинно-следственная связь между моими словами, в которых был злой умысел, и деяниями Себастиана. Что одно не было бы возможно без другого. Недостаточно сказать, что я желала, чтобы Себастиан убил отца, я должна была прикладывать усилия к тому, чтобы это свершилось.

Сандер уверен в том, что Себастиан сам решил убить отца, не вынеся издевательств. Последняя вечеринка прекрасно вписывается в эту теорию. Она все объясняет. По мнению Сандера, то обстоятельство, что Клаес выгнал Себастиана из дома и велел больше никогда не показываться ему на глаза, стало последней каплей. Идти Себастиану было некуда. Школу он не закончил, работы у него не было. Лишившись дома, он лишился бы финансовой поддержки и своей идентичности. Я не против, чтобы Сандер озвучил это в суде, но истина далеко не так проста, как наивно представляет себе Сандер.

– Расскажи, когда Себастиан ударил тебя в первый раз, – попросил Сандер, когда я выступала в суде. Он хотел, чтобы все услышали это и пожалели меня. Я рассказала, не давая понять, что для меня в этом не было ничего настолько ужасного. Пусть судьи думают что хотят.

Мы были дома у Себастиана, вскоре после Пасхи. Клаес с Себастианом «планировали» выпускной Себастиана в кухне («Я не уверен, что я буду в Швеции в эти выходные», «Попроси Майлис помочь тебе»). Я ничего не сказала, пока Клаес был в кухне, но когда он вышел, не сдержалась и высказала все, что думала. Мы поссорились. Не из-за того, что нам обоим было понятно, что школу Себастиан в этом году не закончит, в этом не было никакого смысла. Я разозлилась, потому что Себастиан делал вид, что это нормально, что Клаес не собирается присутствовать на важных для сына мероприятиях. Он готов был дать сколько угодно денег, но свое время на сына тратить не желал.

«Я не понимаю, почему ты позволяешь ему обращаться с собой как с последним дерьмом. Он ненавидит тебя, Себастиан, и всегда ненавидел. Ты не заслуживаешь такого скотского обращения».

Наступил последний вечер. Последняя неделя мая. Никакого выпускного у Себастиана, естественно не было. После того, что произошло в ванной, мы об этом не говорили. На выпускную вечеринку Лаббе он не пошел, хотя его приглашали. Я тоже не пошла. И думала, что к Аманде он тоже не пойдет.

Но однажды он заявил, что устраивает вечеринку. Это был четверг, на следующее утро всем надо было идти в школу. Но день был на удивление солнечным, воздух свежим, небо без единого облачка, и на душе у меня было легко. Я думала о лете, о том, как здорово устраивать барбекю, купаться голышом, ходить в сандалиях.

– Много гостей? – спросила я.

– Как обычно, – ответил Себастиан.

Было тепло, около двадцати пяти градусов. Я думала, что вечеринка будет у бассейна или на берегу моря, мы будем выпивать, болтать, слушать музыку. Как прошлым летом. Или почти как прошлым летом. Когда Себастиан устраивал вечеринки по поводу и без. И какие вечеринки!

Сандер сказал мне, что Себастиан тогда все уже решил, что для него это был в буквальном смысле «последний вечер». Что Себастиан уже тогда знал, что умрет. Возможно, он планировал самоубийство, но издевательства Клаеса заставили его поменять планы. Следователи не нашли никаких доказательств того, что Себастиан что-то планировал, так что это все предположения Сандера. Никто ничего не знает. Но мне кажется, Сандер прав.

Самир входит в зал суда. Внешне он совершенно не изменился. Может, только похудел и осунулся. Но он кажется взрослее, серьезнее. На меня он не смотрит. Проходит и садится на свое место. Но я смотрю и смотрю на него, буравлю его взглядом. Впервые с начала процесса я чувствую панику. Волосы у него отросли. Он то и дело вытирает руки о бежевые брюки. Наверно, потому что они потеют. И постоянно покашливает, выдавая нервозность.

Самир жив. Он действительно жив, теперь я вижу это своими глазами. Он выжил, он сидит там, так близко, что можно встать и коснуться его. И я понимаю, что абсолютно не важно, что он пришел сказать, что я намеренно застрелила Аманду. Главное, что он жив.

Прокурор начинает задавать вопросы. Сначала спокойно.

– Расскажи своими словами…

Самир рассказывает, как он оказался в нашей гимназии, как познакомился с Себастианом, Амандой, Лаббе и мной. Она спрашивает, как хорошо он знал меня. Самир рассказывает, что они с Амандой и Лаббе переживали за меня и Себастиана и решили «принять меры». Вот почему они сделали то, что сделали.

Сперва появилась охрана. А потом прибыл Клаес Фагерман в сопровождении еще нескольких охранников. Самир рассказал, что один из охранников забрал у Самира телефон и вручил ему новый, дорогой, в невскрытой упаковке.

Старый телефон Самира (и телефон Клаеса тоже) приложены к материалам дела. Мы уже видели видео, которое Самир отправил Клаесу, и еще одно, снятое до этого, но не отправленное. Прокурор снова их включила. На экране видно, что я под кайфом, и видно, как я прихожу в ярость, когда понимаю, что Самир снимает видео. Я кричу: «Что ты, мать твою делаешь, совсем с ума сошел!» Видео заканчивается крупным планом моего потного лица. Прокурор позволяет публике полюбоваться мной, прежде чем свернуть видео.

Самир рассказывает о хаосе, разразившемся с прибытием Клаеса. Клаес утратил контроль над собой. Обычная маска равнодушия спала. Он вытащил Себастиана из спальни, где тот был с проституткой, голого, и на глазах у всех ударил кулаком в лицо. А когда Себастиан упал на пол, Клаес пнул его в живот.

– Три раза, – сказал Самир. – Может, два. Я не уверен.

Один из охранников встал между Клаесом и Себастианом, другой вывел из спальни Денниса с проституткой. Деннис тоже был голым, с шортами в руках и мерзким червяком, зажатым между жирными, почти лиловыми ляжками.

Самир рассказал, что домой его отвез один из охранников. Самир попросил высадить его за квартал от дома, чтобы родители не увидели машину, но охранник настоял на том, чтобы довезти его до порога. Родители Самира ничего не заметили.

Около пятидесяти минут уходит на рассказ о том, что произошло в классе. Прокурор задает вопросы голосом тише обычного. Каждый раз, когда Самир плачет (три раза), судья спрашивает, не нужно ли сделать паузу, но Самир качает головой, борется со слезами, торопливо продолжает. Видно, что ему хочется побыстрее с этим покончить, он повторяет все то же, что уже говорил на допросе. Он во всем уверен. Он «знает, что он видел». Знает, что я сделала.

Когда приходит очередь Сандера задавать вопросы, Самир уже мокрый от пота. На щеках у него горят два красных пятна, прямо над теми местами, где у него бывают ямочки, когда он смеется. Видно, что он раздражен.

Сандер говорит спокойно, но не тише и не громче обычного.

– На первом допросе ты сообщил, что полиция прибыла через несколько часов.

– Гм.

– Ты помнишь эти слова?

– Мне так казалось.

– Но на самом деле не прошло и получаса. В рапорте сказано, что полицейские ворвались в классную комнату через пятнадцать-семнадцать минут после последнего выстрела. И через девятнадцать минут после первого выстрела.

– Это важно?

– Ты также сказал, что первым застрелили Кристера.

– Но…

Сандер понижает голос.

– На следующем допросе ты отказался от своих слов.

– Я был в плохой форме. После операции. Они допрашивали меня в больнице. Я был…

– Я понимаю, Самир. Я понимаю, что тебе нелегко. Но ты много всего сказал на первом допросе, а потом от этого отказался.

– Это не так.

– Через сколько дней состоялся допрос?

– Через четыре.

– Твоя семья была с тобой в эти дни?

– Да.

– Вы говорили о том, что случилось?

– Я мало говорил.

– Тебе было плохо, я знаю. Ты принимал обезболивающие. Это написано в медицинском журнале. Я понимаю, каково тебе было. Но твои мама и папа… Они обсуждали с тобой случившееся в школе?

– Разумеется, обсуждали. Я не вижу в этом никакой проблемы.

– Пожалуйста, ответь на вопрос, Самир.

– Мама по большей части плакала.

– На каком языке ты говоришь с родителями?

– На арабском, – помедлив, ответил Самир.

Блин протянул Сандеру несколько листов бумаги. Сандер полистал их, нашел нужное место и продолжил:

– Мы говорили с медперсоналом. Одна из медсестер рассказала, что ты спросил, что с Маей. – Сандер повернулся к судье и добавил: – Она тоже говорит по-арабски.

Фердинанд тем временем раздала копии протокола допроса медсестры судьям.

– М-м-м.

– Она рассказала, что твой отец ответил на этот вопрос.

– Что странного в том, что я задал такой простой вопрос, а мой отец ответил?

– Ты помнишь, что он ответил?

– Что она под арестом.

– Медсестра сообщила, что он сказал тебе, что полиция задержала Майю и что Майя сгниет в тюрьме за то, что она тебе сделала.

– Что странного в том, что мой отец считает, что Майя должна быть наказана за свои преступления. Он имеет право злиться.

– Твой отец сказал, что полиция нашла сумку в шкафчике Майи. Он также рассказал, что было в той сумке, так ведь?

– Почему бы и нет? Полиция тоже об этом сообщила. Зачем отцу мне лгать?

– Твой отец сказал, что Майя с Себастианом запланировали все вместе, что они вместе устроили стрельбу в школе.

– Это так.

– Твой отец сказал это тебе за два дня до первого допроса, не так ли?

– Я не помню. Возможно. Но он сказал правду. Папа ничего не придумывал.

– Я не говорю, что твой отец это выдумал, я думаю, что он прочитал об этом в газете и поверил словам журналистов. Майя была под арестом. Твой отец, как и многие другие, решил, что дыма без огня не бывает, и что раз она за решеткой, то виновна. Я думаю, что ты допустил ту же ошибку. И что эти ошибочные предположения повлияли на твой рассказ о событиях в классе.

– Думаете, я все выдумал? Брехня. Майю задержали, потому что она застрелила…

Сандер с грустной миной перебил Самира:

– Твой отец, твоя семья, все, кто посещал тебя в больнице, дали полиции слово не обсуждать с тобой случившееся.

– Да.

– Они не имели права обсуждать с тобой события в школе.

– Папа ничего со мной не обсуждал.

– И с них взяли это слово, потому что полиция не хотела, чтобы их предположения или прочитанное ими в газетах повлияли на твои воспоминания о случившемся. На допросе они хотели услышать только то, что на самом деле произошло, а не твое мнение, сформировавшееся, под влиянием родственников и прессы.

– Никакого мнения у меня не сформировалось. Я рассказал то, что видел. Зачем мне выдумывать?

– Я не говорю, что ты выдумал что-то, Самир. Но я считаю, что ты был не в состоянии принять правду о том, что произошло, и сконструировал новую реальность, которая помогла тебе справиться с психологической травмой.

– Папа не говорил, что Майя и Себастиан были заодно.

– Но он сказал, что она задержана.

– Да.

– Он сказал, за что?

– В этом не было нужды.

– Может, и не было, но одной информации о том, что она задержана, было достаточно, чтобы понять, что ее подозревают в соучастии. Но тем не менее твой отец рассказал тебе то, что прочитал в газетах, рассказал свою версию событий. Медсестра слышала ваш разговор. У меня есть ее показания. Мы можем вызвать ее в суд. Она слышала, как он возмущался и как отзывался о Майе, которая «пыталась тебя убить».

– Это не так просто. Папа хотел, чтобы я знал…

– Я понимаю, Самир. И об этом я и хочу поговорить. Что не так просто объяснить, что именно произошло в школе.

Сандер дал фразе повиснуть в воздухе и сделал вид, что пьет.

– Как ты понял, что в тебя выстрелили?

– Он… Себастиан выстрелил в Денниса, потом в Кристера, а потом…

Он кашлянул.

– А потом он сказал… – всхлипывая, продолжил Самир, – «сейчас ты умрешь». И выстрелил. Я думал, что умер. – Он плачет. – Сандер дает ему успокоиться и задает следующий вопрос:

– Где стояла Майя, когда он стрелял? Помнишь?

– У двери.

– У нее было оружие в руках?

– Не знаю.

– В тебя она не стреляла?

Самир фыркнул.

– Я никогда не говорил, что Майя в меня стреляла, но она…

– Когда ты понял, что не умер?

– Когда услышал, что они говорят друг с другом.

– Кто?

– Майя и Себастиан.

– Ты сообщил на допросе, что… Сандер поднял бумаги, – слышал спасателей. «Они решили, что я мертв».

Самир почти кричит:

– Если бы они поняли, что жив…

– Ты притворился мертвым, чтобы выжить?

– Да.

– Ты закрыл глаза?

– Не полностью.

– Так ты подсматривал?

– Да, сквозь полузакрытые глаза. Да. И видел достаточно.

– Ты не боялся, что выдашь себя?

– Смертельно боялся. Никогда в жизни мне не было так страшно.

– Ты испытывал боль?

– Никогда в жизни мне не было так больно.

– Должно быть, было сложно лежать неподвижно и притворяться мертвым.

– У меня не было выбора.

– Ты сказал на допросе… – Сандер достал бумагу и зачитал: – «Они сделали это вместе». Что именно они сделали вместе?

– Они…

– Когда Себастиан застрелил Кристера, Денниса и выстрелил в тебя, что делала Майя? Она тоже стреляла?

– Нет. Она…

– У нее было в руках ружье?

– Не думаю. Не знаю. Но у нее было ружье, когда Себастиан сказал ей.

– Что он сказал?

– Он сказал: «Ты знаешь что делать».

– И что он этим имел в виду?

– Убить Аманду.

– Майя говорит, что этими словами Себастиан просил Майю убить его и что она вынуждена была выстрелить, иначе он бы выстрелил в нее.

– Но зачем она тогда убила Аманду? Зачем выстрелила в Аманду, если Себастиан не просил об этом?

Сандер молчит. Он снова выдерживает паузу, чтобы напряжение росло.

– Тебе предложили участвовать в реконструкции событий?

– Да, но…

– Но ты отказался.

– Нет, меня никто не позвал. И какое это имеет значение? Я же был тогда в школе…

– Человек, который играл твою роль, если можно так выразиться, знаешь, что он сказал, он мог видеть с того места, где лежал?

– Откуда мне знать?

– Что он не мог видеть Майю.

– Я видел Майю.

– Он не мог видеть Майю. Чтобы увидеть Майю, ему пришлось бы повернуть голову. Но если бы он повернул голову, он бы потерял из виду Себастиана. Таким образом, он не мог одновременно видеть и Майю, и Себастиана. Также он не мог одновременно видеть Майю и Аманду. Ты поворачивал голову, чтобы увидеть Майю?

– Не знаю. Возможно.

– Ты же притворялся мертвым, не так ли?

– Да.

– Лежал неподвижно?

– Да.

– Знаешь, что еще сказал наш актер?

– Откуда мне, черт возьми, знать?

– Он сообщил, что с того места, где ты лежал, видно было, что Аманда и Себастиан стояли рядом друг с другом. А с того места, где стояла Майя, Себастиан стоял наискосок от Аманды. Возможно, ты тоже все видел иначе, чем Майя?

– Майя застрелила Аманду.

– Мы это знаем, Самир. Но мы не знаем, почему она это сделала.

– Она хотела ее убить.

– Ты в этом уверен?

– Они не… они не… Себастиан и Майя, они стали… – Самир снова плачет. – Аманда сказала, что Майя перестала звонить ей, что они больше не общались, что она стала странной. Аманда за нее переживала, но Майя не хотела больше ее знать. Она все время проводила с Себастианом. Ей нужен был только он. На всех остальных ей было плевать.

– Ты слышал, чтобы Майя говорила, что желает Аманде смерти?

– Нет.

– Аманда говорила тебе, что боится за свою жизнь?

– Нет. Но я этого не понимал до того, как мы все оказались в том классе в тот день…

– Когда спасатели прибыли на место и осмотрели тебя, ты был без сознания. Об этом нам сообщил врач, осматривавший тебя.

Самир пожал плечами.

– Это так?

– Наверно.

– Ты помнишь, как тебя выносили из класса?

– Нет.

– Потому что был без сознания?

– Да. Я никогда не говорил, что помню, что произошло, когда прибыли спасатели.

– Сколько времени ты был без сознания?

– Недолго.

– Мы общались с твоим лечащим врачом, и он считает, что вполне вероятно, что ты потерял сознание сразу после ранения.

– Это не так.

– Ты уверен?

– Я видел то, что видел.

– И что ты видел?

– Что Майя целилась…

– Но ты не мог видеть и Майю и Себастиана одновременно с того места, где ты лежал. Или Аманду и Майю одновременно. Если не повернул голову, конечно, но ты говорил, что притворялся мертвым и не мог так рисковать. Ты не мог видеть, в кого целилась Майя, с того места, где ты лежал.

– Себастиан сказал…

– Он сказал «Ты знаешь, что делать». Это подтверждает и Майя. Но знаешь ли ты, почему он так сказал?

– Я…

– Будь осторожен со словами, Самир. Отвечай только то, что знаешь наверняка. Ты знаешь, почему Себастиан сказал эти слова?

– Нет.

– Ты точно знаешь, почему Майя сделала то, что она сделала?

– Откуда мне знать?

– Я прошу тебя ответить честно, Самир. Знаешь ли ты, почему Майя застрелила Аманду?

– Нет.

– Уверен ли ты в том, что она сделала это намеренно? Что она действительно хотела убить Аманду?

– Нет.

– Спасибо. У меня больше нет вопросов.

Одиннадцать минут я ждала Себастиана в прихожей. Не уходила, ждала. Я слышала, как он звонит охране: «Отец сегодня работает из дома и просит его не беспокоить». Охрана вопросов не задавала, видимо, в том, что Клаес решил остаться дома, не было ничего особенного или подозрительного. Учитывая предыдущую ночь, было логично, что Клаес хочет выспаться и отдохнуть. Я не хотела столкнуться с Клаесом и осталась ждать в прихожей.

Когда Себастиан попросил помочь ему с сумками, я согласилась. С чего мне было отказываться? Я думала, он собрал вещи, чтобы пожить на лодке. Или поехать за границу. Исчезнуть. Тогда я об этом не думала. Я не хотела оставлять Себастиана одного в доме с отцом, но я не хотела видеть Клаеса и не знала, что мне делать.

Откуда мне было знать, что в сумках были оружие и взрывчатка (завернутые в простыни)? Я бы скорее подумала, что там десять миллионов долларов наличкой или королевские бриллианты.

Я не спрашивала Себастиана о его планах. Не спрашивала о сумках. Я не хотела знать. Но, спросите вы, зачем ему было брать с собой багаж в школу? И запирать в твой шкафчик? Разве тебе это не показалось странным?

Не знаю. Я не хотела знать. Почему я ничего не спросила? Ни одного вопроса? Я не хотела его расспрашивать. У меня не было на это сил. Я хотела только, чтобы этот день и учебный год поскорее закончились.

Если бы я была в состоянии думать, я бы сочла странным желание Себастиана поехать в школу. С чего это ему вдруг взбрело в голову пойти на идиотскую встречу, задуманную Кристером. Наверно, я давно уже перестала анализировать мысли и желания Себастиана. Невозможно было угадать мотивы его поступков. Можно было даже не пытаться. Бесполезное занятие. И то, что он решил поехать в школу, несмотря на то что и представить не мог себя поющим и танцующим на одной сцене с Деннисом и Самиром, было еще не самым странным поступком в моем понимании.

Может, он хотел поругаться с Самиром и Амандой? Высказать все, что думает по поводу вчерашнего? Врезать Самиру? Или попросить новую дозу у Денниса? Армия охранников Клаеса перерыла весь дом и забрала наркотики. Себастиан не смог бы обойтись без них. Возможно, они назначили встречу в школе, все могло быть.

Идея устроить школьный спектакль на выпускном была вполне в духе Кристера. Он считал, что любые подростковые проблемы можно решить, заставив ребят подняться на сцену с тремя микрофонами на десятерых. И фотки для школьной газеты получатся шикарные. Разнообразие, толерантность, сотрудничество, интеграция и солидарность.

– Жаль, что среди нас нет инвалида, – пошутил Себастиан, когда Кристер поведал ему о своих планах в коридоре. Он увидел нас с Себастианом, нагнал, подозвал Аманду и Самира и заставил выслушать свою идею.

– С Деннисом я поговорю, – заверил он. – Приходите на организационную встречу. Вместе мы придумаем что-нибудь, что всем придется по вкусу.

Аманде предложение понравилось. Она обожала петь. Каждое лето она пела на празднике по случаю окончания учебного года. Самир тоже не возражал. Наверно, он, как и я, не верил, что эту идею удастся воплотить в жизнь.

Ночью накануне последнего судебного заседания я стараюсь не заснуть. Ночью нет места для лжи. Наверно, все дело в тишине. Когда затихают птицы и небо становится совсем черным, приходят сны, а сны не подчиняются правилам, никто им не указ, они сами решают, что тебе сегодня приснится.

Воспоминания влетают в меня бесшумно, как стаи черных ворон, и попадают прямо внутрь. Позвоночник превращается в гравий, песок, пыль. Я не могу пошевелиться от усталости, не могу заснуть. Сон – не освобождение от боли, от нее нигде не скрыться, во сне я сталкиваюсь с правдой лицом к лицу.

Нет, я не планировала никого убивать. Я не желала смерти Деннису или Кристеру. Я желала смерти отцу Себастиана, но я не думала, что Себастиан решит его убить. Да, я убила Себастиана, и я сделала это намеренно, но об этом я жалею.

И я убила Аманду. Об этом я жалею больше всего на свете. Я готова была бы на все что угодно, лишь бы вернуть ее.

Когда мы ехали в школу, я не знала, что задумал Себастиан. Меня он в свои планы не посвящал. Самир говорил, что Себастиану я не нужна, но я ему не верила. Я считала, что нужна Себастиану, что он не может без меня жить. Но жестокая правда заключалась в том, что я была ему не нужна, даже убить себя он был в состоянии сам. Единственное, что придавало моему существованию смысл, это вера в то, что я нужна ему, но для Себастиана я была никем.

Говорят, что жизнь каждого бесценна. Но говорят это только люди с высшим образованием и хорошим воспитанием, и говорят исключительно из вежливости, потому что это неправда. На самом деле всем хорошо известно, что ценность человека зависит от многих факторов. Вот почему, если в Индонезии разбивается самолет, то никто об этом не знает. Но стоит на его борту оказаться одному шведу, как газеты тут же пестрят заголовками. Один потный шведский секс-турист важнее четырехсот индонезийцев.

Вот почему на первых полосах газет будут фотографии молодой красивой успешной женщины, погибшей в результате схода снежной лавины, и только небольшая заметка рядом с рекламой кинофильмов и операций по увеличению груди о том, что разведенного бездетного пенсионера с недержанием ограбили и убили.

Вот почему статьи о «Трагедии в Юрсхольме» всегда сопровождает фото Аманды, а не Денниса.

Только идиоты делают вид, что не имеет никакого значения, кто ты и что ты сделал. Человеческая ценность – это выдумка.

Человеческая ценность абсолютна, вечна и неизменна. Бла-бла-бла. Мы все равны. Жизнь Гитлера так же ценна, как и жизнь Матери Терезы. Но Себастиан знал правду. Он вырос в доме с собственным бассейном и с пляжем с белым песком, привезенным лодкой и самолетом с Французских берегов. Он с детства воображал себя богом, превосходящим всех и вся. Каждый день жизни Себастиана доказывал простую истину: он ценнее многих других. Власть денег гораздо легче поддается пониманию, чем философские выдумки об абсолютной ценности человека.

Но проблема Себастиана заключалась в том, что он также знал, что его ценность зависит от его отца. Без своего отца он был никем. Все учителя, которые разрешали ему опаздывать на уроки, родители, которые позволяли своим детям общаться с ним, охранники, пропускавшие его без очереди, все приятели, делавшие с ним фотографии, распускавшие о нем сплетни, все они делали это только ради его отца. Клаеса Фагермана.

И когда отец сказал, что больше не хочет его знать, что он ничтожество, когда пинал его ногами и плевал в него, Себастиан понимал, что это правда. Без Клаеса его жизнь ничто.

Один талант у Себастиана был. Он умел убивать. Умел охотиться. За умение обращаться с оружием он даже удостаивался похвалы.

Это я дала Самиру телефон Клаеса. Это я попросила Самира не звонить в полицию. Я. Может, я хотела отомстить Себастиану, может, хотела, чтобы Клаес увидел, что он вытворяет, потому что знала, что его наказанием будет страшным. Может, я просто боялась попасться на наркотиках. Но когда я шла на рассвете домой с туфлями на каблуках в одной руке и с потным мобильным телефоном в другой, телефон, которому скоро предстояло наполниться отчаянными смс, я знала, и Себастиан тоже знал, что я снова предала его. Вот почему он ничего мне не рассказал. Вот почему он спокойно мог застрелить и меня тоже.

По ночам мне кажется, что я похожа на безветренный день. Все внутри меня неподвижно и безмолвно. Кроме воспоминаний. И если вас интересует правда, то правда заключается в том, что я виновна.

Главный обвинитель Лена Перссон стучит по микрофону, прокашливается и начинает резюмировать все сказанное ранее. Вид у нее грустный, словно ей некомфортно находиться здесь.

– Страшный сон любого родителя… проводить детей в школу, не зная, что домой они уже не вернутся…

Но после пары фраз ее голос уже звучит бодро и агрессивно. Он словно говорит: «тебе так легко не отделаться».

– Это не поддается пониманию, как столь молодые люди могут нести в себе столько ненависти и желания убивать. В это трудно поверить, но придется. И виновные должны понести наказание. Дело суда определить меру этого наказания. Суд должен постановить, виновна ли обвиняемая в соучастии в убийстве, в убийстве, в подстрекательстве к убийству, попытке убийства. И у нас нет никаких сомнений в ее виновности.

Она говорит громче и увереннее, почти триумфально. Ее уверенность говорит о том, что доводы Сандера и его вопросы Самиру не произвели на нее никакого впечатления. Она по-прежнему считает, что мне следует назначить высшую меру наказания.

– Толкования… – эти слова она сопроводила фырканьем: – нужны только для того, чтобы выяснить правду. А что касается… – она намеренно делает паузу, – выводов «экспертов», предъявленных защитой, то они исходят только из одного из многих сценариев развития событий, что не означает, что они являются истинными.

Эксперты. Всем сразу понятно, что она хочет сказать. Эти заключения проплачены. Обвиняемая пытается купить себе свободу. Богатая шлюха.

– Следователи, работающие в полиции, не детективы-любители, а настоящие профессионалы. Они знают, что делают. Это не первое расследование в их жизни. И не второе и третье тоже. Никто не указывает им, куда смотреть и что делать. Никто не говорит им, какого заключения от них ждут. Они проводят независимое расследование, не по заказу обвиняемого. И не забудьте, – говорит она, – не забудьте то, что Самир заявлял с самого начала и на чем настаивал в ходе следствия, несмотря ни на что. Самир был там. Он видел все своими глазами, он пережил этот кошмар, он оказался в состоянии рассказать нам, что делала обвиняемая в эти ужасные минуты. Нужно ли было ему повернуть голову, чтобы все разглядеть? Возможно. Важно ли это? Нет. Он видел то, что видел. И у него не было сомнений в том, что обвиняемая сделала то, в чем ее обвиняют. Первый допрос не стоит недооценивать. Особенно учитывая то обстоятельство, что данные, полученные в ходе следствия, подкреплены техническими доказательствами, полученными в ходе расследования, проведенного Национальным центром судебно-медицинской экспертизы. – Она выделила голосом слово «национальный», чтобы мы все четко поняли, что хорошо, а что плохо.

Государственные эксперты, не детективы-любители Сандера, не проплаченные солдатики «Лего», а самые настоящие эксперты.

Главный обвинитель продолжала настаивать на своем. Но кое-что изменилось, я не сразу понимаю что, но когда понимаю, уже не могу думать ни о чем другом. Когда она повторяет версию обвинения и рассказывает, как мы с Себастианом наедине планировали чудовищную месть, она обращается больше не к главному судье, а к тем членам судебной коллегии, которые не являются юристами.

– У меня нет никаких сомнений в том, что все происходящее тяжело для обвиняемой. Мария Норберг наверняка раскаивается в содеянном. Возможно, что она раскаялась уже тогда, в классе, когда впервые посмотрела смерти в глаза. Наверняка она испугалась. Увидев смерть Себастиана Фагермана, она испугалась и передумала умирать. Но это не снимает с нее вины за содеянное.

Если бы Лена Перссон была актрисой и играла обвинителя в американском сериале, она бы сейчас наклонилась к судьям, посмотрела им в глаза одному за другим, проверяя, удалось ли ей вызвать у них слезы. Она задействует весь свой актерский потенциал, потому что знает, что достаточно переманить на свою сторону одного судью, и моя песенка спета. При принятии решения голос каждого члена судебной коллегии равнозначен голосу председателя суда. Каждый имеет голос. Ни больше, ни меньше. И не важно, имеет он юридическое образование или нет.

Я разглядываю судей. Пытаюсь понять, что они думают, чего ждут. Но их лица ничего не выражают. Абсолютно ничего. Или это я ничего в них не вижу, только лица.

По окончании выступления председатель суда благодарит Лену Перссон. Вопросов к ней у него нет. Затем наступает очередь Сандера. «Пожалуйста». Сандер медлит. Ждет, пока Фердинанд включить проектор. Она кликает лазерной указкой, и на экране появляется первая полоса газеты.

«Трагедия в Общественной гимназии Юрсхольма – девушка задержана». Следующая газета «Клаес Фагерман убит. Подружка сына сказала: «Он должен умереть». Еще одна. «Источники подтверждают: она убила свою лучшую подругу». Еще и еще.

На седьмой обложке Сандер прокашливается и зачитывает текст:

– «Все должны умереть, другого выхода нет».

Подзаголовок он оставляет нам. «Вот как она живет сейчас – семь страниц о жизни богачки из Юрсхольма в следственном изоляторе». Сандер продолжает:

– Я хотел рассказать вам, сколько статей было написано о Майе с начала судебного процесса, но это невозможно. Их слишком много. Первые четырнадцать дней после убийства моя подопечная была на первых полосах трех главных шведских газет. Одновременно. Она и преступление, которое, как утверждается, она совершила, были главными новостями в программах трех главных телеканалов в течение трех дней, и фигурировали в новостях еще неделю спустя.

Когда полиция менее суток спустя стрельбы в гимназии обнародовала информацию о смерти Клаеса Фагермана, к освещению событий присоединилась и иностранная пресса. Но и до этого они уже проявляли интерес к преступлению. По данным моих сотрудников, накануне начала процесса запрос «Майя Норберг» в поисковой системе «Гугл» выдавал 7 500 000 результатов, и это при том, что в большинстве газет моя клиентка не была названа по имени. Запрос «Расправа в Юрсхольме» давал 300 000 результатов поиска, как и комбинация «Себастиан Фагерман и Майя Норберг».

Он вздыхает. Тяжело вздыхает. Говорит, что сожалеет, что вынужден рассказывать об этом, смотрит на председателя суда. В отличие от мерзкой Лены он смотрит только на него. Мы юристы, мы не можем позволить бульварной прессе, интернету, телешоу, иностранным журналистам и прочим вещам повлиять на наше профессиональное мнение.

Весь его вид говорит: «Я в тебя верю». Он дает понять председателю суда, что это его долг – объяснить членам судебной коллегии без юридического образования, что к чему.

– Подстрекательство. Мою подзащитную обвиняют в подстрекательстве к убийству Клаеса Фагермана. Также моего клиента обвиняют в том, что она вместе с покойным Себастианом Фагерманом планировала и осуществляла убийства в Общественной гимназии Юрсхольма.

Мой клиент. Так Сандер раньше обо мне не говорил, только Майя. Но теперь у него этот сухой голос юриста.

– Но такого рода обвинение требует, чтобы прокурор доказал, что мой клиент совершал намеренные действия с целью причинения вреда Клаесу Фагерману или что существует прямая связь между словами и действиями моего клиента и убийством. В качестве доказательства обвинение приводит сообщения, которые мой клиент отправила Себастиану Фагерману в ночь накануне убийства. Обвинение трактует их текст как подстрекательство к убийству.

Не понимаю, почему Сандер повторяет все это. Он знает, что я не в силах слышать их снова и снова, но все равно продолжает. Фердинанд снова у проектора. Она открывает фото. Это снимок из самого популярного «Инстаграма» Швеции, принадлежащего шестнадцатилетней девушке из Борлэнге (кажется). На нем бокал со сладкой цветной посыпкой. «Я лучше покончу с собой, чем буду соблюдать палеодиету (диета каменного века)». За спиной раздаются смешки. Председатель суда невозмутим, но двое членов судебной коллегии смеются. Она снова кликает. На этот раз это фото курицы в кастрюле, и рядом фото птицефабрики. Под снимками текст: «Те, кто едят мясо, – убийцы».

Сандер пожимает плечами. Фердинанд продолжает кликать, показывая новые и новые снимки.

– Мы часто выбираем неудачные слова. Даже взрослые позволяют себе двусмысленные послания. Я обычно говорю жене, что лучше умру, чем посмотрю отборочный тур Евровидения, и все равно в итоге смотрю, а не пытаюсь покончить с собой. Иногда я даже голосую по телефону за самых кошмарных артистов только потому, что внуки меня заставляют. Я говорю им, что они смерти моей хотят, но я не думаю, что они действительно этого желают, или хочу в это верить.

На экране высказывания подростков из интернета о том, что они хотят «убить» тех, кто не слушает ту же музыку, и призывают звезду, пойманную на измене, «публично побить плеткой». Фердинанд показывает комментарии из блогов участников реалити-шоу и фото плакатов на футбольных соревнованиях, судя по всему, взятые из снэпчата.

Сандер машет рукой. Выключи, говорит этот жест. Сил больше нет видеть эти глупости. Он продолжает, на этот раз серьезным голосом:

– Я все это показываю не ради шутки. В этой ситуации нет ничего смешного. У Майи не было причин шутить, когда она отправляла сообщения Себастиану в ту ночь. Я пытаюсь только напомнить вам об очевидном. Мы употребляем в речи слова, связанные со смертью, не вкладывая в них никакого смысла. Подростки часто позволяют себе в речи лишнее. Но это не преступление. И в словах Майи нет ничего, что можно было бы рассматривать как подстрекательство к убийству.

Экран гаснет, Фердинанд возвращается на место.

– Но давайте предположим, – говорит Сандер, – что Майя действительно имела в виду то, что она писала. Допустим, она была в отчаянии и считала, что единственный выход из ситуации, единственный способ помочь Себастиану – это избавиться от его отца. Допустим, она действительно хотела, чтобы Себастиан убил своего отца. Делает ли это ее желание Майю виновной в подстрекательстве к убийству? Нет. Обвинению по-прежнему нужно доказать, что ее действия и слова привели к тому, что Себастиан решился на отцеубийство и что без Майи он никогда бы сам этого не сделал. Удалось ли обвинению доказать эту причинно-следственную связь? Нет.

Сандер указывает, что о последней вечеринке у них есть показания не только Самира, но и других. Полиция опросила Лаббе, проституток, охрану, всех, кто был там, и кто еще жив. У всех была своя версия событий, но все были поражены злобой Клаеса Фагермана и тем, как он пинал сына ногами, и как охране пришлось их разнимать. Они рассказали, что у Себастиана пошла кровь, что он был в состоянии шока, вероятно, зол на отца, но они не знали, что он чувствовал в тот момент. Я тоже рассказала свою версию, но мне, как вы понимаете, верят гораздо меньше, чем другим.

– Что мы узнали, так это то, что у трудного подростка Себастиана были сложные отношения с отцом. Мы не знаем подробности их последнего разговора в ночь, когда Клаес умер, но нам известно, что они были в комнате одни. Нам известно, что Себастиан принимал сильные наркотики. Нам известно, что Клаес сильно избил его. Нам известно, что у Себастиана были серьезные психические проблемы. Возможно ли, что одно смс от Майи могло бы заставить Себастиана совершить что-то столь ужасное, как убийство отца? Скорее всего, он давно уже замышлял убийство и вынашивал план мести отцу за издевательства. И объяснение его поступков нужно искать не во влиянии Майи, а в проблемах между отцом и сыном и состоянии психики Себастиана Фагермана. Я уверен, что суд в этом вопросе придерживается той же точки зрения, что и я.

Он еще какое-то время говорит о том, как важно согласиться с тем, что я не подстрекала Себастиана убить отца. Затем к его голосу возвращается сухость. Он скупым юридическим голосом рассказывает о «конкретных» доказательствах, представленных прокурором.

– Есть ли показания свидетелей, или улики, или другие факты, доказывающие, что мой клиент планировал вместе с покойным Себастианом Фагерманом убийство в Общей гимназии Юрсхольма? Нет.

Сандер повторяет то, что он уже говорил ранее. Никаких отпечатков пальцев на внутренней стороне сумки, на молнии, на сейфе с оружием и так далее. Сандер обращает внимание (снова) на то, что Себастиан задолго до убийства запасся взрывчаткой (которую нельзя было бы взорвать), когда мы с ним еще не были близки.

– Было ли найдено хоть одно сообщение в переписке Себастиана и Майи, которое свидетельствовало бы о том, что Майя в курсе планов Себастиана убить отца? Нет. Когда Майя приходит в дом Себастиана, его отца уже около двух часов нет в живых. Есть ли доказательства, что Себастиан сообщил Майе о том, что он сделал? Нет. Есть ли доказательства того, что Майя догадалась о том, что Клаес Фагерман мертв? Нет. Ничего подобного в материалах обвинения мы не видим. Мне приходится тратить отведенное мне время на то, чтобы напомнить вам о том, что обвинению не удалось доказать. Обвинению не удалось доказать, что Майя знала код от сейфа, где хранилось оружие. Ее отпечатки не были обнаружены на сейфе – ни внутри, ни снаружи. Зато там много отпечатков отца и сына. Это говорит о том, что у обвинения нет технических доказательств того, что Майя помогала собирать оружие. Ее отпечатки есть только на ручках одной из сумок, но не на молнии, не внутри сумки и не на взрывчатке, которая была найдена в ее шкафчике. Ее отпечатки есть на одном из ружей, но только на одном.

Сандер делает паузу, листает бумаги, отпивает воды из стакана. Тянет время. Потом снова приступает:

– Существуют ли доказательства, обстоятельства, показания свидетелей или иные факты, указывающие на то, что мой клиент помогал Себастиану Фагерману совершать преступление? Есть ли доказательства соучастия моего клиента в убийстве? Да, судя по всему, существуют.

Он говорит это и иронией и изображает удивление.

– Обвинитель предъявил показания свидетеля, сделанные при сомнительных обстоятельствах. Свидетелем вызван тяжело раненный юноша, который еще до первого допроса был проинформирован о том, что мой клиент находится под арестом. Юноша на допросе сообщил версию событий, которая отличается от рассказа моего клиента. Он также сообщил, что моя подзащитная разговаривала с Себастианом Фагерманом во время атаки, а также намеренно застрелила одну из жертв.

И он снова приводит подробности допроса Самира и вопросы, которые он ему задал. Это все мы уже слышали.

– И что заявляет обвинение по поводу результатов параллельного расследования, говорящих в пользу версии моей подзащитной? Что это расследование было проведено некомпетентными людьми при сомнительных обстоятельствах.

Сандер смотрит в бумаги и качает головой. Достает бумагу и зачитывает вслух.

Это слова людей, которые принимали участие в реконструкции событий. Он также приводит факты об их образовании и роде деятельности, методах исследования, которые они использовали, сыплет терминами. Я почти засыпаю от скуки.

Он продолжает бубнить еще долгое время. Мне не хватает кислорода. Я разворачиваю скомканную салфетку, потом снова комкаю. Мне хочется встать, подбежать к судье, крикнуть: «Слышите, что он говорит? Он говорит правду!» Это осознание как удар в живот. Я не готова к этой правде, но мне хочется верить Сандеру, хочется верить, что это правда, что я невиновна, что у меня есть будущее. Я хочу, чтобы он был прав. Вы, наверно, даже не запомните, какой вердикт вынес суд и за что меня осудили. Через пару лет будете обсуждать меня на вечеринках и говорить «неужели» или «не в этом ее обвиняли» и «странно – ты уверен? Я думаю, она…». Правда останется только в материалах суда в холодном судебном архиве.

Вам придется искать информацию в интернете, чтобы узнать, что сегодня произошло. Вы будете говорить, что вердикт был справедливый, или что полиция сработала плохо, или «она это заслужила», чтобы создать видимость, что вы в курсе дела.

Какую бы версию вы ни выбрали, вы запомните меня убийцей. Но мне плевать на вас и ваше мнение. Я только хочу выбраться отсюда, я хочу, чтобы суд поверил Сандеру.

Меня охватывает усталость. Мне кажется, что я сейчас сползу со стула. Но я стараюсь держать себя в руках. Я не хочу быть здесь, мне нужно на воздух, но я приказываю себе сидеть прямо.

У моей бабушки было кресло-качалка. Она качалась в нем взад-вперед, когда шила или читала. Кресло все еще стоит дома у бабушки. Мне хочется снова в нем покачаться. Хочется, чтобы дедушка шептал мне на ухо: «У тебя вся жизнь впереди», а я буду кивать, чтобы сделать ему приятно. Все в твоих руках. Я хочу сделать кому-нибудь приятно. Все в моих руках.

Я не хочу думать о том, что бывает, когда дверь открыта и вдруг подует ветер и дверь с грохотом захлопывается. Я хочу думать, что мне восемнадцать лет, я хочу быть диснеевской принцессой с тонким голоском. Я буду слушать то, что подсказывает мне сердце, и стремиться стать счастливой. И никто не подумает, что я на самом деле мачеха Белоснежки с черным сердцем, сеющая смерть. Я хочу получить образование, получить работу в офисе на двадцать девятом этаже, хочу чувствовать твердую почву под ногами, а не бездонную пропасть, в которую я падаю. Я хочу скрыться там, где мне больше не придется думать о том, как люди наваливаются на меня всей массой и погребают под своими телами. Слушайте Сандера, судьи и журналисты. Слушайте и соглашайтесь. Оставьте меня в покое.

Поправив очки на переносице, Сандер смотрит на председателя суда. Сейчас, думаю я. Сейчас он скажет что-то, что заставит всех поверить, заставит отпустить меня. Но он молчит.

– Обвинение не предоставило достаточно доказательств виновности моего клиента, – завершает он свое выступление.

И больше ничего не говорит. Говорит судья. А потом все заканчивается. Конец.

Нам выделили новую комнату для ожидания. Я сижу на пластиковом стуле с углублением в сиденье, отчего ягодицы уже онемели, хотя мы тут сравнительно недолго.

В руках я держу стаканчик с отвратительным кофе. Его могли бы спасти молоко и сахар, но не помню, чтобы мне их предлагали.

Я думала, меня отвезут обратно в изолятор. Все так думали. Машина даже приехала. Но судья поменял планы. Пробормотав стандартное «прения закончены… теперь суд удаляется для принятия решения, которое мы сообщим позже», он повернулся к Сандеру, кивнул обвинителю, и сказал: «Можете подождать здесь. Мы вызовем вас, когда закончим обсуждение».

Публика заволновалась, удивленная неожиданным решением. Все стали поворачиваться друг к другу и переговариваться, гадая, что за этим стоит. Я повернулась к Сандеру с вопросом «что это значит?» во взгляде. Мама повернулась к папе. Что это означает? Но ответа ни у кого не было, никто ничего не знал, и я подумала, что, наверно, эта процедура бывает только в случае простейших вердиктов, когда преступника сразу отправляют в тюрьму, потому что в их виновности нет никаких сомнений.

Слишком быстро. Я не хочу.

Мы встали и вышли.

Все кончено. Все.

Мне казалось, что меня сейчас стошнит. Прямо там. Но мне каким-то чудом удалось унять тошноту, присесть на стул и, судя по всему, согласиться на кофе.

Сандер не стал садиться. Блин где-то снаружи, отбивается от журналистов. Фердинанд нервно пишет что-то в телефоне, не знаю что, не знаю кому.

Сандер явно нервничает, не слышит, когда к нему обращаются. Я никогда не видела его таким нервным.

Он пытается налить кофе в пластиковый стаканчик, но стаканчик выскальзывает у него из рук, и кофе разливается по столу. Сандер матерится вслух. Что за черт!

Я впервые слышу, как он ругается.

Мы ждем час. Ничего. По прошествии часа Сандер наконец присаживается. Что-то читает в телефоне. Фердинанд смотрит на меня, предлагает коробочку со снюсом, я качаю головой, и она достает жевательную резинку с никотином, я беру четыре пластинки, сую в рот и начинаю жевать.

Еще двадцать минут.

Сколько еще нам ждать?

Мы ждем еще минут двадцать.

– Сколько еще? – спрашиваю я. Никто не отвечает. Я повторяю вопрос: «Долго еще ждать?». Я похожа на капризного ребенка, ноющего: «Когда мы приедем?»

– Мы не знаем, – отвечает наконец Сандер, не отрываясь от телефона. Он что-то читает. Как он может читать в такой момент? Что он читает? Мы ждем уже два часа и одиннадцать минут.

Затем раздается треск в динамиках. Называют наш процесс.

Сандер встает, кладет руку мне на спину, словно хочет подтолкнуть вперед. Это так ведут на казнь? С мешком на голове? Куда мы идем? Уже близко?

Мы подходим к нашим местам. Судьи уже за столом. Лена Перссон отодвинула стул назад и сидит, тесно сжав коленки и поставив ступни параллельно. Сцепленные руки на коленях. Председатель суда берет слово, и у меня в ушах начинает шуметь. Я не могу разобрать слов, не понимаю их значения, смотрю на Сандера, пока председатель суда говорит.

– Письменный вердикт будет готов позже, там будут подробно изложены основания принятого решения.

Что это означает? Что он говорит?

Папа втягивает в себя воздух. Кажется, что ему физически больно, как от удара в живот. На мгновение мне кажется, что он сейчас придет в ярость и начнет кричать, как когда он выходит из себя, но потом я слышу, что он плачет. Он плачет и плачет, и мама его успокаивает, но в ее голосе тоже слышны рыдания, и тогда я сама начинаю плакать.

Журналисты шепчутся все громче, вот они уже говорят открыто, перебивая друг друга. В зале суда стоит шум и гам. У председателя суда на столе лежит бумага, но он в нее не смотрит.

– Суд постановил, что обвинение признано несостоятельным по нескольким пунктам. Обвинитель не доказал, что обвиняемая каким-либо образом принимала соучастие в убийстве, подстрекательстве к убийству или попытке убийства, и эти обвинения должны быть сняты немедленно.

Мама с папой сидят по обе стороны от меня на заднем сиденье машины Сандера. Папа обнимает меня рукой, держит спину прямо, прерывисто дышит ртом, он не выпускал меня из объятий с тех пор, как судья объявил, что я могу ехать домой. Папа не выпускал меня, даже когда обнимал Сандера (держался за мой рукав), когда пожимал руку Блину (держался за плечо), когда обнимал Фердинанд (держал руку у меня на затылке), но та даже не поняла, что ее пытаются обнять.

Мама вся горит. Ее бьет мелкая дрожь. Она держит мои руки в своих и гладит меня по пальцам, по ногтям, по костяшкам, словно желая удостовериться, что они все целы и на месте, что я действительно здесь, что я не плод ее воображения. Время от времени она нагибается ко мне, просовывает руку под ремень безопасности и поправляет складки на моей одежде. Гладит по щекам, прижимается носом к моим волосам. Мы не разговариваем. Не говорим, что мы «рады». Никто не сказал «я люблю тебя» или «спасибо Господу». Папа бормотал «спасибо-спасибо-спасибо» всем, с кем он обнимался, он говорит «спасибо», а мама, обнимая меня, шептала «прости». «Прости-прости-прости». Она шептала это едва слышно, только я могла слышать эти слова, и я обнимала ее в ответ. Прости.

Я ничего не говорю. Это невозможно. Я не могу.

Моя мама.

Сандер сказал, что нам лучше пожить пару дней в его загородном поместье, чтобы спрятаться от журналистов. Туда мы добираемся на большом пассажирском катере, но мы единственные на борту, судя по всему, его арендовали целиком. Когда он успел? Журналисты нас не беспокоят. Никто не спрашивает, как я себя чувствую, я рада, хотя знаю, что будет апелляция. Когда они спросили обвинителя, будет ли она подавать апелляцию, Лена Перссон с кислым видом ответила, что сначала ей надо ознакомиться с письменным вердиктом.

Сандер отвечал гораздо увереннее: «Мы довольны результатом процесса. Суд снял с моего клиента все обвинения, не думаю, что это решение может вызвать у кого-либо желание его оспорить».

Изображал ли Сандер уверенность? Не думаю. Сандеру нет нужды ничего изображать. Для этого у него есть Блин с его умением «ослабить узел галстука» и улыбаться с видом «мы такие крутые». Я выхожу на палубу, прижимаюсь животом к перилам, жмурюсь от ледяного ветра и чувствую, как глаза горят от слез.

Я и не знала, как скучаю по ветру, по свежему воздуху, холоду, ощущению свободы, когда ты посреди моря. Когда тебя окружает бетон, решетки и колючая проволока. Хорошее быстро забывается.

Я долго стою на палубе, наслаждаясь тем, как холод обжигает щеки, и не сразу замечаю, что ко мне подошел Сандер. На нем толстая куртка – раньше я ее не видела, кожаные перчатки на меху и незавязанная шапка-ушанка. Уши треплет ветром. Он напоминает дедушку.

– Дедушка ждет тебя, – сказала мама в машине. – Он очень рад, он скучал по тебе.

Сандер протягивает мне носовой платок из тонкого хлопка. Я вытираю глаза и нос. От платка пахнет табаком для трубки, я комкаю его в ладони.

Вы курите, адвокат Педер Сандер? Я так многого о вас не знаю. Можно звать вас Педер?

– Все закончилось? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Смотрит на меня. В уголках губ рождается улыбка, но он сжимает губы и хлопает меня по плечу.

– Да, – говорит он. Хлопает три раза и оставляет руку у меня на плече. Может, он и лучший адвокат Швеции, но я вижу, что он лжет.

– Все закончилось.

Я беру его руку и обнимаю его на ледяном ветру, обнимаю крепче, чем намеревалась.

Для него процесс закончился. Он спас меня и приготовил чек. Платок я кладу в карман.

Мы подплываем к частному причалу, но не выключаем мотор. Мы спускаемся на берег. Там холоднее, чем в городе. Идет снег, море серое, как сталь, сгущаются сумерки, темнеют скалы. У меня с собой ничего нет. Все осталось в следственном изоляторе. Я поднимаюсь к дому и вижу на лестнице ее.

Она сидит на веранде. Она выше, чем я ее помню. Волосы нерасчесанные, кудрявая челка спуталась на лбу в колтун. Я ускоряю шаг, почти бегу. Присев на корточки рядом с ней, вижу, что у нее нет двух молочных зубов сверху.

Но она не смотрит на меня. Ее взгляд мечется, как солнечный зайчик, ни на чем не фокусируясь.

– Ты вернешься домой? – спрашивает она.

Я киваю, голос меня не слушается, но ей этого достаточно, она прижимается ко мне, обхватывает меня своими маленькими ручонками, обхватывает меня ногами за талию, цепляется за меня, плачет мне в шею. И то, что так долго раздирало меня острыми ногтями изнутри, тает и вытекает из меня со слезами.

– Я вернулась домой.