Три события случились 5 мая, или около того. Этот день — не только Синко де Майо в Калифорнии (национальный праздник Мексики в честь победы мексиканских войск в битве при Пуэбле 5 мая 1862 г.), но и день моего рождения. Кроме факта, что мне исполнилось тридцать три (после бесконечных двенадцати месяцев, когда мне было тридцать два), произошло следующее:

1. Закончился ремонт моей квартиры, и я снова туда въехала.

2. Я получила работу от миссис Клайд Герш — привезти ее мать из пустыни Мохав.

3. Я оказалась одной из первых в списке заказов на убийство Тирона Патти.

Расскажу об этих событиях, не обязательно в порядке важности, но в порядке возможности лучше объяснить.

Кстати, меня зовут Кинси Миллоун. Я — частный детектив, с лицензией штата Калифорния, мне (уже) тридцать три года, пятьдесят четыре килограмма живого веса, в упаковке высотой метр шестьдесят восемь. У меня темные волосы, густые и прямые. Я привыкла к короткой стрижке, но сейчас немного отрастила волосы, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.

Обычно я подстригаю свою шевелюру каждые шесть недель маникюрными ножницами, потому что меня душит жаба платить двадцать восемь баксов в салоне красоты.

У меня зеленовато-карие глаза и нос, который был дважды сломан, но умудряется функционировать довольно неплохо.

Если меня попросят оценить мою внешность по десятибалльной шкале, я не стану этого делать. Должна упомянуть, что редко пользуюсь косметикой, так что, как бы я ни выглядела с утра, по крайней мере, это сохраняется весь день.

Начиная с Нового года, я жила у моего домохозяина, Генри Питтса, джентльмена восьмидесяти двух лет, чью переделанную из гаража квартиру я снимала два года.

Это трудноописуемое, но вполне пригодное жилище взлетело на воздух, и Генри предложил мне переехать в маленькую комнату в его доме, пока мою квартиру приведут в порядок.

Видимо, это закон природы, согласно которому любой ремонт обходится вдвое дороже и продолжается вчетверо дольше, чем ожидалось сначала. Это объясняет, почему, после пяти месяцев интенсивной работы, наконец было назначено торжественное открытие, с фанфарами кинопремьеры.

Я волновалась, потому что не была уверена, что мне понравится то, к чему пришел Генри со своими планировками и «интерьерным декором». Он был очень таинственным и чрезвычайно довольным собой, с тех пор, как получил официальное одобрение чертежей.

Я боялась, что взгляну на квартиру и не сумею скрыть своего разочарования. Я — прирожденная врунья, но не умею так же хорошо скрывать свои чувства. Однако, как я говорила себе много раз, это его собственность, и он может делать с ней все, что ему нравится. За две сотни баксов в месяц, стоит ли мне жаловаться? Думаю, нет.

В четверг утром я проснулась в шесть часов, выкатилась из кровати и оделась для бега. Почистила зубы, плеснула водой в лицо, сделала небрежную растяжку и вышла через заднюю дверь дома Генри.

В мае и июне Санта-Тереза часто замаскирована туманом — погода такая же пустая и тоскливая, как белый шум в телевизоре после окончания трансляции. Зимние пляжи голые, массивные валуны обнажаются после того, как волны смывают летний песок. У нас были дождливые март и апрель, но май пришел ясный и теплый. Песок вернулся после того, как изменились весенние течения. Пляжи были восстановлены для туристов, которые нахлынут в город около Дня памяти (четвертый понедельник мая) и не уедут до Дня труда (первый понедельник сентября).

Рассвет был захватывающим, утренние облачка испещряли небо темно-серыми клочками, солнце подсвечивало их снизу ярко-розовым светом. Был отлив, и пляж, казалось, растянулся до горизонта в серебристом зеркале отраженного неба. Санта-Тереза вся была в пышной зелени, воздух был мягкий, наполненный запахом эвкалиптовых листьев и свежескошенной травы. Пробежав пять километров, я вернулась домой, и Генри пропел мне «Happy birthday to you-u-u!», доставая из духовки противень рулетов с корицей.

Слушание серенад не является моим любимым занятием, но он сделал это настолько плохо, что я смогла только восхититься.

Я приняла душ, натянула джинсы, футболку и теннисные туфли, после чего Генри вручил мне завернутую коробочку, в которой был новенький ключ от моей квартиры. Он вел себя как ребенок, его худощавое загорелое лицо расплывалась в улыбке, голубые глаза блестели от еле сдерживаемого возбуждения. Церемониальной процессией из двух человек мы прошествовали от задней двери его дома, через внутренний дворик, к передней двери в мою квартиру.

Я знала, как это выглядит снаружи — два этажа, со штукатуркой кремового цвета, с закругленными углами, в стиле, который я бы назвала арт-деко. Было вставлено несколько новых окон, а газон возле дома Генри оформил сам. Честно говоря, внешний эффект меня вполне удовлетворил. Больше всего я боялась, что Генри сделал квартиру слишком фасонной для моего вкуса.

Несколько минут мы осматривали участок, Генри описывал в деталях все проблемы, которые у него возникли с городской комиссией по планировке и архитектурным советом. Я знала, что он хочет подогреть мое нетерпение, волновалась и хотела, чтобы все уже было позади.

В конце концов, он позволил мне повернуть ключ в замке, и дверь, с ее окошком- иллюминатором, распахнулась. Не знаю, чего я ожидала. Я пыталась не вызывать в воображении никаких фантазий, но то, что я увидела, лишило меня слов.

Все квартира была оформлена в интерьерах корабля. Стены были из полированого тика и дуба, с полками и шкафчиками со всех сторон. Кухонька находилась справа, там же, где и раньше, оформленная в стиле камбуза, с маленькой плитой и холодильником. Были добавлены микроволновка и уплотнитель мусора. Рядом с кухонькой стояли, одна на другой, стиральная и сушильная машины, а дальше шла крохотная ванная комната.

В гостиной стоял диван в оконной нише и два складных стула. Генри продемонстрировал, как раздвигается диван, давая спальное место целой компании. Все помещение по-прежнему занимало не больше 25 квадратных метров, но теперь наверху была спальня, куда можно было попасть по винтовой лесенке, там, где раньше у меня была кладовка.

В старой квартире я обычно спала голой на диване, в конверте из сложенного одеяла. Теперь у меня будет своя настоящая спальня.

Я поднялась наверх и уставилась в восторге на двухспальную кровать на платформе, с ящиками внизу. В потолке над кроватью была круглая шахта, доходящая до крыши и закрытая прозрачным плексигласом, откуда падал свет на бело-голубое лоскутное покрывало.

Окна спальни с одной стороны выходили на океан, с другой — на горы. Вдоль задней стены располагался встроенный шкаф, со штангой для вешалок, крючками для мелочей, подставкой для обуви и ящиками от пола до потолка. Рядом со спальней была маленькая ванная. На уровне ванны было окно. Я смогу принимать ванну среди верхушек деревьев, глядя на океан, где облака напоминают мыльные пузыри. Полотенца были такого же глубокого синего цвета, как ворсистый ковер. Даже кусочки мыла в форме яиц, лежащих в белой фарфоровой вазе, были синего цвета.

Когда осмотр был закончен, я повернулась и молча уставилась на Генри, явление, которое заставило его рассмеяться, довольного, что его план сработал так идеально.

Почти плача, я уткнулась лбом ему в грудь, он неловко погладил меня по спине. Я и мечтать не могла о лучшем друге.

Генри вскоре оставил меня одну, и я заглянула в каждый шкафчик и ящик, упиваясь запахом дерева, слушая, как поскрипывают балки над головой.

За пятнадцать минут я перенесла все свое имущество. Большая часть моих вещей была уничтожена той же бомбой, что разрушила квартиру. Мое платье на все случаи жизни выжило. Вместе с любимым жилетом и декоративным папоротником, который Генри подарил мне на Рождество. Все остальное превратилось в порошок, с помощью пороха, взрывателей и шрапнели. Я получила страховку и купила некоторые мелочи — джинсы и спортивные костюмы, а остальные деньги положила в банк, где они весело набирают проценты.

В 8.45 я заперла дверь и заглянула к Генри, чтобы еще раз его поблагодарить, от чего он только отмахнулся. Потом отправилась в офис, быстрая десятиминутная поездка по городу.

Мне хотелось остаться дома, обходить свою квартиру как морской капитан, перед тем, как отправиться в невероятное путешествие. Но я знала, что мне нужно платить по счетам и отвечать на телефонные звонки.

Я разобралась с несколькими мелочами, напечатала пару счетов. Последним в списке телефонных звонков было имя миссис Клайд Герш, которая оставила мне сообщение на автоответчике накануне вечером, с просьбой связаться с ней, когда мне будет удобно.

Я набрала ее номер и потянулась за блокнотом. После двух гудков женщина сняла трубку.

— Миссис Герш?

— Да. — В ее голосе прозвучала нотка осторожности, как будто я могла собирать деньги для фальшивой благотворительной организации.

— Кинси Миллоун, вы мне звонили.

Последовала секунда молчания, потом она вспомнила, кто я такая.

— О, да, мисс Миллоун. Спасибо, что ответили так быстро. Мне нужно обсудить с вами кое-что, но я не вожу машину и предпочитаю не покидать мой дом. Не могли бы вы встретиться со мной здесь, сегодня?

— Конечно.

Она дала мне адрес и, поскольку у меня не было других дел, я обещала приехать в течение часа. Дело не казалось слишком срочным, но бизнес есть бизнес.

Адрес привел меня в самый центр города, недалеко от моего офиса, один из старых кварталов коттеджей, тихая улочка, обсаженная деревьями. Переплетение кустов создавало почти непроницаемую стену, отгораживающую владение от улицы. Я припарковалась перед домом и вошла через скрипучую калитку. Дом представлял собой неуклюжую двухэтажную постройку, облицованную темно-зелеными деревянными плитками, косо поставленную на участке, заросшем платанами. Я поднялась на бледно-серое деревянное крыльцо, хранившее запах недавнего ремонта. Нажала на кнопку звонка, рассматривая фасад.

Дом был постоен, наверное, в двадцатые годы, ни в коем случае не элегантный, но задуманный на широкую ногу: комфортабельный, без лишних претензий, предназначенный для среднего класса и недоступный для обычного покупателя на рынке недвижимости того времени. Такой дом в наши дни, наверное, продавался бы за полмиллиона, а потом требовал ремонта, чтобы привести его в надлежащий вид.

Дверь открыла полная негритянка в униформе канареечного цвета, с белыми воротничком и манжетами.

— Миссис Герш наверху, на веранде, — сказала она, показав на лестницу впереди, и удалилась, тяжело ступая. Видимо, надеялась, что я не прикарманю по дороге безделушки из граненого стекла.

Я быстро оглядела гостиную: широкий камин из крашеного кирпича, рядом — книжный шкаф со стеклянными дверцами, множество вытоптанных выцветших ковриков. Выкрашенные в кремовый цвет деревянные панели доходили до половины стены, выше, до самого потолка, шли обои с бледными полевыми цветами. Комната была темной и молила о настольных лампах. Весь дом был погружен в тишину и пропах цветной капустой и карри.

Я пошла наверх. Дойдя до первой площадки, я увидела второй лестничный пролет, ведущий вниз, в кухню, где была видна кастрюля, кипевшая на плите. Служанка, впустившая меня, нарезала кинзу. Почувствовав мой взгляд, она обернулась и безучастно посмотрела на меня.

Я пошла дальше. Наверху дверь открывалась на широкую веранду, окаймленную ящиками с ярко-розовой и оранжевой геранью. Шум главной улицы, через два квартала, наплывал и удалялся, как шум моря. Миссис Герш растянулась в шезлонге, ноги укрыты пледом. Ее глаза были закрыты, на коленях вверх обложкой лежал раскрытый роман Джудит Кранц.

Длинные ветки плакучей ивы протянулись через угол веранды, создавая кружевную тень.

День был теплым, но ветер здесь наверху казался слегка прохладным.

Женщина была худой, как палка, с мертвенно-бледным лицом серьезно больной. Я представила, что сто лет назад она могла бы провести многие годы в санатории, с целой серией неправильных диагнозов, происходящих из-за нервных срывов, отсутствия счастья, пристрастия к лаудануму или отвращения к сексу. Ее волосы были безжалостно обесцвеченными и жидкими. Ярко-красная помада определяла ширину ее рта, и коротко подстриженные ногти были покрыты лаком того же цвета. Ее брови, а-ля Джин Харлоу, были выщипаны до выражения легкого изумления. Глаза были обрамлены фальшивыми ресницами, которые лежали под нижними веками, как швы. Я прикинула, что ей за пятьдесят, хотя, могло быть и меньше. Болезни старят сами по себе.

Ее грудь была впалой, с бюстом плоским, как клапан на конверте. На ней была белая шелковая блузка, дорогие на вид бледно-серые габардиновые слаксы и ярко-зеленые атласные тапочки.

— Миссис Герш?

Она вздрогнула и открыла ярко-голубые глаза. На мгновение она казалась дизориентированной, но потом собралась.

— Вы, должно быть, Кинси, — пробормотала она. — Я — Айрин Герш.

Она протянула левую руку и пожала мою, пальцы жилистые и холодные.

— Извините, если я вас испугала.

— Не беспокойтесь об этом. Я — пучок нервов. Пожалуйста, найдите стул и садитесь. Я, как правило, плохо сплю и вынуждена дремать, когда смогу.

Быстрый поиск выявил три белых плетеных стула, поставленных один на другой в углу веранды. Я вытащила верхний, поднесла к шезлонгу и уселась.

— Надеюсь, Джермайн сообразит принести нам чай, но рассчитывать на это не стоит.

Айрин переместилась в более вертикальную позицию и поправила плед. Она с интересом изучила меня и, кажется, одобрила, хотя, не могу сказать, что именно.

— Вы моложе, чем я думала.

— Достаточно старая. Сегодня мой день рождения. Мне тридцать три.

— Тогда, с днем рождения. Надеюсь, я не прервала празднование.

— Вовсе нет.

— Мне сорок семь. — Она слегка улыбнулась. — Я знаю, что выгляжу, как старая карга, но я относительно молода… по калифорнийским стандартам.

— Вы болеете?

— Скажем так… я нехорошо себя чувствую. Мы с мужем переехали в Санта-Терезу три года назад, из Палм Спрингс. Это был дом его родителей. После смерти отца Клайд взял на себя уход за матерью. Она умерла два месяца назад.

Я пробормотала что-то, подходящее к случаю.

— Дело в том, что нам не надо было переезжать сюда, но Клайд настоял. Не обращал внимания на мои возражения. Он вырос в Санта-Терезе и настроился вернуться.

— Я понимаю, вы это восприняли без энтузиазма.

Она взглянула на меня.

— Мне здесь не нравится. Никогда не нравилось. Мы приезжали сюда, может быть, дважды в год. У меня отвращение к морю. Город мне всегда казался угнетающим. У него очень темная аура. Все так поражены его красотой, но мне не нравятся напыщенные восторги и вся эта зелень. Я родилась в пустыне и ее предпочитаю. Мое здоровье ухудшилось с первого дня, как мы приехали, хотя доктора ничего у меня не находят. Клайду здесь хорошо, конечно. Подозреваю, что он думает, что это мои капризы, но это не так. Это страх. Я просыпаюсь каждое утро с изнуряющим страхом. Иногда это ощущается как электрический разряд, или тяжесть в груди, почти непереносимая.

— Вы говорите о приступах паники?

— Так это называют доктора.

Я пробормотала что-то неопределенное, размышляя, куда все это может привести. Айрин, кажется, прочла мои мысли.

— Что вы знаете о Плитах? — неожиданно спросила она.

— О Плитах?

— А, вижу, что не слышали. Неудивительно. Это в пустыне Мохав, к востоку от Сэлтон Си.

Во время Второй мировой войны там была десантная база, Кэмп Данлап. Ее уже нет.

Все что осталось, это бетонные основания для бараков, известные сейчас как Плиты. Каждую зиму тысячи людей переселяются туда с Севера. Они называют себя снежными птичками, потому что спасаются от суровых северных зим. Я там выросла. Моя мать до сих пор там, насколько я знаю. Условия очень примитивные… ни воды, ни канализации, никаких удобств, но это бесплатно. Снежные птицы живут как цыгане: кто в дорогих домах на колесах, кто в картонных лачугах. Весной большинство из них снова исчезает, отправляясь на север. Моя мать — одна из немногих постоянных жителей, но я не получала о ней известий несколько месяцев. У нее нет ни телефона, ни адреса. Я за нее волнуюсь. Я хочу, чтобы кто-нибудь съездил туда и посмотрел, все ли с ней в порядке.

— Как часто она обычно с вами связывалась?

— Это было раз в месяц. Она ловит машину в город и звонит из маленького кафе в Ниланде. Иногда она звонит из Браули или Вестморленда, в зависимости от того, куда ее подвезут. Мы разговариваем, она покупает припасы и ловит машину, чтобы ехать назад.

— У нее есть постоянный доход? Социальные выплаты?

Миссис Герш покачала головой.

— Только чеки, которые я посылаю. Я думаю, у нее никогда не было даже номера социального страхования. Все годы, что я помню, она зарабатывала на нас двоих, убирая дома и получая наличные. Сейчас ей восемьдесят три, и она не работает, конечно.

— Как же до нее доходит почта, если у нее нет адреса?

— У нее есть свой ящик в почтовом отделении. По крайней мере, был.

— Как насчет чеков? Она сняла по ним деньги?

— Этих денег нет в банковском отчете, поэтому я думаю, что нет. Потому я и заподозрила неладное. Она должна иметь деньги на еду и все необходимое.

— И когда вы последний раз с ней разговаривали?

— На Рождество. Я послала ей немного денег, и она позвонила, чтобы поблагодарить. Сказала, что все хорошо, хотя разговаривала она не очень хорошо. Она иногда выпивает.

— Как насчет соседей? Нельзя ли связаться с ними?

Айрин снова покачала головой.

— Ни у кого нет телефонов. Вы и представить себе не можете, какие там условия. Эти люди вынуждены таскать свои отходы на городскую помойку. Единственная предоставляемая услуга — школьный автобус для детей, и иногда горожане поднимают шум по этому поводу.

— А местная полиция? Есть ли шанс выйти на нее через них?

— Я не решилась попробовать. Моя мать не допускает вторжения в свою жизнь, она даже немного эксцентрична, когда доходит до этого. Она была бы в ярости, если бы я обратилась к официальным лицам.

— Шесть месяцев — долгое время, чтобы ничего не предпринимать.

Ее щеки слегка порозовели.

— Я это знаю, но я надеялась, что она объявится. Если честно, я не хотела вызвать ее гнев. Предупреждаю вас, она ужасна, особенно, когда разозлится. Она очень независима.

Я обдумывала ситуацию, прикидывая возможности.

— Вы сказали, у нее нет адреса. Как же я найду ее?

Миссис Герш протянула руку и достала из-под шезлонга обтянутую кожей коробку. Вынула оттуда маленький конверт и пару фотографий.

— Это последнее письмо от нее. А эти фотографии я сделала, когда последний раз ее навещала. Это трейлер, в котором она живет. Извините, но ее фотографий у меня нет.

Я посмотрела на фотографии старого передвижного дома, выкрашенного в голубой цвет.

— Когда это снято?

— Три года назад. Незадолго до того, как мы с Клайдом переехали сюда. Я могу нарисовать вам карту, где находится трейлер. Я гарантирую, что он еще там. Когда кто-нибудь в Плитах захватит кусок земли, даже цементную площадку три на три метра, они не уйдут. Вы не представляете, как люди могут держаться за клочок грязи и пару кустов. Кстати, ее зовут Агнес Грей.

— У вас нет никаких ее фотографий?

— Вообще-то нет, но ее все знают. Не думаю, что у вас возникнут проблемы с ее идентификацией, если она там.

— И если я ее найду? Что потом?

— Вы должны будете сообщить мне, в каком состоянии она находится. Тогда мы будем решать, какие действия лучше предпринять. Должна сказать, я выбрала вас, потому что вы женщина. Мама не любит мужчин. Она неуютно себя чувствует в обществе незнакомых людей, но с мужчинами еще хуже. Вы сделаете это?

— Я могу выехать завтра, если хотите.

— Хорошо. Я надеялась, что вы скажете это. Я хотела бы иметь возможность связываться с вами в нерабочее время. Если мама объявится, я бы хотела говорить с вами, а не с автоответчиком. И адрес тоже, если можно.

Я написала свой домашний телефон и адрес на обороте визитки.

— Я редко даю это кому-нибудь, поэтому, пожалуйста, не злоупотребляйте.

— Конечно. Спасибо.

Мы обсудили наше соглашение. Я привезла стандартный контракт, и мы заполнили бланки.

Она заплатила аванс, пятьсот долларов, и нарисовала грубую схему участка Плит, где находился трейлер ее матери. Я не вела дел о пропавших людях с прошлого июня, и мне не терпелось взяться за работу. Дело выглядело простым, и я расценивала его как хороший подарок ко дню рождения.

Я покинула дом Гершей в 12.15 и направилась прямиком в ближайший Макдональдс, где побаловала себя праздничным гамбургером с сыром.

В час дня я снова была дома, довольная жизнью. У меня была новая работа, квартира, от которой я в восторге…

Телефон начал звонить, когда я отпирала дверь. Я схватила трубку, пока не включился автоответчик.

— Мисс Миллоун? — Голос был женский и незнакомый. Шум на линии свидетельствовал о том, что звонок междугородный.

— Да.

— С вами будет говорить мистер Галишофф.

— Хорошо, — ответила я, сразу заинтересовавшись. Ли Галишофф был адвокатом, общественным защитником в Карсон Сити, Невада. Мы работали вместе четыре года назад, когда он пытался найти парня по имени Тирон Патти. Подозреваемый в вооруженном ограблении Джо-Кинси Джексон был арестован и обвинялся в попытке убийства продавца винного магазина. Джексон заявлял, что организатором был Тирон Патти. Галишофф был очень заинтересован в беседе с ним. Ходили слухи, что Патти перебрался в Санта-Терезу.

Когда местная полиция не смогла его найти, Галишофф связался со следователем общественной защиты в Санта-Терезе, который направил его ко мне. Он объяснил мне ситуацию и прислал информацию о Патти, вместе с фотографией с предыдущего ареста.

Я охотилась за ним три дня, с помощью городских документов, свидетельств о браке, разводе и смерти, материалов местных и верховных судов и документов о нарушении правил дорожного движения. Я учуяла его запах, когда наткнулась на квитанцию о штрафе за неправильный переход улицы, которая была выписана на его имя неделей раньше. Там был указан местный адрес, какого-то его дружка, и Патти сам открыл мне дверь. Поскольку я выдавала себя за представительницу фирмы «Авон», мне повезло не встретиться с хозяйкой дома. Любая женщина в здравом уме с первого взгляда поняла бы, что я не имею никакого понятия о косметике. Патти, руководимый другими инстинктами, захлопнул дверь у меня перед носом. Я доложила о его местонахождении Галишоффу, который к тому времени нашел свидетеля, подтвердившего заявление Джексона.

Патти был арестован через два дня и доставлен в Неваду. Последнее, что я слышала, он был осужден и отбывал срок в тюрьме штата Невада в Карсон Сити.

Галишофф подошел к телефону.

— Алло, Кинси? Ли Галишофф. Надеюсь, я вам не помешал.

Его голос гремел, заставляя меня держать трубку в двадцати сантиметрах от уха. Телефонные голоса обманчивы. По его манере я представляла себе, что ему за шестьдесят, он лысеющий и полный, но на фотографии в газете Лас Вегаса он оказался стройным симпатичным мужчиной лет сорока, с копной светлых волос.

— Нисколько. Как у вас дела?

— До сих пор были хорошо. Тирон Патти вернулся в окружную тюрьму, дожидается суда по обвинению в тройном убийстве.

— Что за история на этот раз?

— Они с приятелем напали на винный магазин, продавец и два покупателя были застрелены.

— Я не слышала об этом.

— Ну, вы и не должны были. Проблема в том, что он катит бочки на нас, заявляет, что его жизнь была разрушена после того, как его посадили. Вы знаете, как это бывает.

Жена с ним развелась, детей отобрали, он вышел и не мог найти работу. Естественно, он пошел на вооруженное ограбление, убивая всех на пути. Конечно, мы во всем виноваты.

— Конечно, почему бы и нет?

— Ну ладно, вот самое главное. Примерно пару недель назад он предложил другому заключенному контракт на заказное убийство. Дело идет о нас двоих, плюс окружной прокурор и судья, который его посадил.

Я ткнула пальцем себя в грудь и пискнула в трубку — Нас, включая меня?

Мой голос сорвался.

— Точно. К счастью, этот заключенный был связан с полицией и пришел прямо к нам. Прокурор привлек к делу двух полицейских, изображавших потенциальных наемных убийц.

Я только что прослушал запись, от которой у вас застыла бы кровь.

— Вы серьезно?

— Все еще хуже. По записи мы не можем судить, с кем еще он мог разговаривать. Нас беспокоит, что он общался с другими людьми, и они предпринимают шаги, о которых мы не знаем. Мы известили прессу, в надежде, что поднимется слишком много шума. Меня и судью Джарвисона поместили под круглосуточную вооруженную охрану. Мы решили, что лучше будет предупредить вас. Хорошо бы вам связаться с полицией Санта-Терезы и попросить охрану для себя.

— Боже мой, Ли, я не могу представить, чтобы они дали хоть какую-то охрану, тем более, от угрозы из другого штата. У них нет для этого ни людей, ни денег.

Я никогда раньше не называла Галишоффа по имени, но, после услышанного, я чувствовала определенную привилегию. Если Патти был заказчиком убийства, то мы оба были заказанными, собратьями по несчастью.

— Вообще-то, у нас здесь та же ситуация. Нас не могут охранять долго… в лучшем случае, четыре или пять дней. Посмотрим, что будет после этого. А сейчас, может быть, вы захотите сами нанять кого-то. В любом случае, временно.

— Телохранителя?

— Ну, кого-то с опытом защиты.

Я заколебалась.

— Мне нужно об этом подумать. Не хочу показаться прижимистой, но это мне обойдется в целое состояние. Вы правда думаете, что это необходимо?

— Скажем так — я на вашем месте не стал бы рисковать. За ним числится шесть преступлений с применением насилия.

— Ой.

— Вот именно, ой. Самое обидное, что он и платит-то не очень много. Пять тысяч за нас четверых. Меньше, чем по полторы тысячи за штуку!

Он засмеялся, но не думаю, что ему было весело.

— Не могу в это поверить.

До меня никак не доходило. Когда вы слышите плохие новости, всегда требуется время, чтобы мозг переварил факты.

Галишофф говорил — Я знаю одного парня, если вы решите, что этого хотите. Он частный детектив, раньше работал в охране. Сейчас он отошел от дел, но я знаю, что он замечательный.

— То, что мне надо — кто-то, кому наскучила его работа.

Он снова засмеялся. — Пусть вас это не смущает. Этот парень хорош. Он когда-то жил в Калифорнии и ему там нравится. Он может захотеть сменить обстановку.

— Я так поняла, что он сейчас свободен.

— Насколько мне известно. Я говорил с ним пару дней назад. Его зовут Роберт Диц.

Меня что-то толкнуло.

— Диц? Я его знаю. Я с ним разговаривала около года назад, когда работала над одним делом.

— У вас есть его телефон?

— Где-то должен быть, но лучше дайте мне его снова.

Он продиктовал номер, и я записала. Я общалась с Дицем только по телефону, но он сделал все, что я просила, быстро и эффективно и не взял с меня ни цента. Я была перед ним в долгу.

В телефоне послышался гудок. Галишофф сказал — Подождите секунду. — Он отключился, но вскоре соединился опять.

— Извините, но мне нужно ответить на звонок. Сообщите, что вы решили.

— Обязательно. И спасибо. Будьте осторожны.

— Вы тоже.

Я положила трубку и уставилась на телефон. Контракт на убийство? Сколько раз меня пытались убить за последний год? Ну, не так уж много, но это было что-то новенькое.

Никто (насколько мне известно) никогда меня не «заказывал». Я пыталась представить Тирона Патти обсуждающего предмет с наемным убийцей в Карсон Сити. Почему-то это казалось странным. С одной стороны, трудно себе представить человека, который зарабатывает на жизнь таким способом. Была ли работа сезонной? Были ли дополнительные льготы? Делалась ли скидка из-за того, что нас четверо? Должна согласиться с Галишоффым: полторы тысячи — это ерунда какая-то. В фильмах наемным убийцам платили от пятидесяти до ста тысяч, наверное потому, что зрители хотят верить, что человеческая жизнь стоит этого.

Наверное, я должна быть польщена, что меня включили в список. Общественный защитник, окружной прокурор и судья? Выдающаяся компания для частного детектива из маленького городка. Я уставилась на телефон Дица, но не могла заставить себя позвонить. Может быть, все закончится до того, как мне надо будет предпринимать шаги, чтобы защитить себя.

Вопрос был в том, говорить ли об этом Генри Питту? Нет уж. Это бы только его огорчило, да и зачем?

Когда послышался стук в дверь, я подпрыгнула, как будто меня подстрелили. Я не то чтобы размазалась по стене, но предприняла некоторые меры предосторожности, когда выглянула посмотреть, кто это. Это была Рози, хозяйка таверны по соседству. Она венгерка, с фамилией, которую я не могу произнести и не смогла бы написать под любой угрозой. Она подошла бы под определение материнской фигуры, но только в том случае, если вам нравится быть запуганной представительницей вашего же пола.

На ней был один из ее балахонов, оливкового цвета, с рисунком из островов, пальм и попугаев, в ярко-розовых тонах. Она держала тарелку, накрытую бумажной салфеткой.

Когда я открыла дверь, Рози сунула тарелку мне, без всяких предисловий, что всегда было ее стилем. Некоторые считают его грубым.

— Я принесла тебе немного штруделя на день рождения. Не яблочный, ореховый. Лучший, что я когда-либо делала. Ты обязательно захочешь еще.

— Спасибо, Рози, как мило!

Я приподняла кончик салфетки. Штрудель имел обгрызенный вид, но она стащила не очень много.

— Выглядит прекрасно.

— Это была идея Клотильды, — сказала она в порыве искренности.

Рози за шестьдесят, она маленькая и толстенькая, ее волосы выкрашены в чрезвычайно яркий оранжево-красный цвет новых кирпичей. Не уверена, какой продукт она использует для достижения такого эффекта (наверное, что-то, провозимое контрабандой из Будапешта, куда она ездит каждые два года), но он обычно придает коже на ее проборе ярко-розовый цвет.

Сегодня она зачесала волосы назад и закрепила заколками — стиль, который нравится пятилетним девочкам.

Я провела последние две недели, помогая Рози найти подходящее место, с пансионом и уходом, для ее сестры Клотильды, которая недавно переехала в Санта-Терезу из Питтсбурга, где зимы стали слишком суровыми для нее.

Рози не водит машину и, поскольку моя квартира недалеко от ее ресторана, то мне казалось естественным помочь ей найти жилье для Клотильды. Как и Рози, Клотильда была маленькой и полной, с пристрастием к той же краске для волос, которая окрашивает скальп Рози в розовый цвет и придает ее кудрям такой специфический красный оттенок.

Клотильда была в инвалидном кресле, страдая от болезни, которая сделала ее нетерпеливой и раздражительной, хотя Рози клялась, что она всегда была такой.

Они все время пререкались и, проведя день в их обществе, я стала нетерпеливой и раздражительной сама.

После проверки пятнадцати или шестнадцати вариантов мы, наконец, нашли подходящее место. Клотильду поселили в комнате на первом этаже в бывшем доме на две семьи в восточной части города, так что я могла вздохнуть с облегчением.

— Хотите зайти?

Я держала дверь открытой, пока Рози обдумывала приглашение.

Казалось, она приросла к месту, слегка покачиваясь. Рози иногда становится кокетливой, особенно, когда вдруг теряет уверенность в себе. На своей почве она агрессивна, как канадский гусь.

— Может быть, тебе не нужна компания, — сказала она, застенчиво опуская глаза.

— Ой, да ладно! Я люблю компанию. Вы должны посмотреть квартиру. Генри сделал замечательную работу.

Она еще раз качнулась и бочком прошла в гостиную. Обвела комнату краешком глаза.

— О. Очень красиво.

— Мне очень нравится. Вы должны посмотреть спальню.

Я поставила штрудель на стол и включила чайник. Провела Рози по комнате и наверх, по винтовой лесенке, показав выдвижное спальное место, шкафчики, вешалки для одежды.

Она издавала все подходящие к случаю звуки, только слегка побранила меня за скудность моего гардероба. Она заявила, что у меня никогда не появится дружок, пока я не заведу больше одного платья.

После тура мы пили чай со штруделем, наслаждаясь каждым хрустящим кусочком. Я собрала пальцем все крошки с тарелки.

Дискомфорт Рози, кажется, улетучился, в то время как мой увеличивался с продолжением визита. Мы были знакомы два года, но, за исключением последних двух недель, все наши встречи происходили в ее ресторанчике, где она правила, как диктатор.

У нас было не так много тем для разговора, и я поймала себя на том, что с трудом поддерживаю беседу, стараясь избежать неловких пауз. Когда мы покончили с чаем, я начала тайком поглядывать на часы.

Рози посмотрела на меня.

— В чем дело? У тебя свидание?

— Да нет. У меня есть работа. Я завтра еду в пустыню, и мне нужно успеть попасть в банк.

Она показала на меня пальцем, а потом похлопала по руке.

— Сегодня ты идешь ко мне. Я угощу тебя стаканчиком шнапса.

Мы вышли вместе. Я предложила ее подвезти, но таверна всего в половине квартала отсюда, и Рози сказала, что предпочитает пойти пешком. Последнее, что я видела — легкий весенний ветер раздул ее балахон. Она стала похожа на воздушный шар, надутый горячим воздухом и готовый взлететь.

Я отправилась в город, завернула к банкомату, положила на счет аванс миссис Герш и взяла сто баксов наличными. Обогнула квартал и поставила машину на общественной стоянке позади моего офиса. Должна признаться, новости о наемном убийце заставили меня быть осторожнее, и я подавила желание перемещаться зигзагами, когда поднималась по наружной лестнице.

В офисе я взяла свою портативную пишущую машинку, несколько папок и пистолет, а потом заглянула в соседний офис страховой компании Фиделити. Я немного поболтала с секретаршей Дарси Паско. Она помогала мне с парой дел и подумывала о смене специальности. Я считала, что из нее получился бы хороший следователь и поощряла ее.

Быть частным детективом гораздо лучше, чем сидеть на заднице в чьей-то конторе.

В завершение я зашла в комнату Веры Липтон. Вера — одна из тех женщин, от которых мужчины без ума. Клянусь, она не делает для этого ничего особенного. Наверное, это дух полной уверенности, который она излучает. Она любит мужчин и они об этом знают, даже когда она над ними издевается. Ей тридцать семь, она незамужем и имеет пристрастие к сигаретам и кока-соле, которые она поглощает целый день. Казалось бы, это должно отпугивать помешанных на здоровье, но этого не происходит. Она высокая, весит, наверное, килограмм шестьдесят пять, рыжеволосая и носит очки с большими круглыми линзами.

Я знаю, что ничего из этого не подходит к определению девушки вашей мечты, но есть в ней что-то такое, чему, очевидно, трудно сопротивляться.

Она, ни в коем случае, не легкодоступна, но когда она идет в магазин, какой-нибудь парень заводит с ней разговор и после этого они встречаются долгие месяцы. Когда любовь проходит, они обычно остаются такими хорошими друзьями, что она сводит их со своими подругами.

Ее не было за столом. Обычно я могу вычислить ее по сигаретному дыму, но сегодня я не могла ничего унюхать. Я очистила стул и уселась, перелистывая документы о страховом мошенничестве. Везде, где есть деньги, кто-то всегда найдет способ их украсть.

— Привет, Кинси. Как дела?

Вера вошла в комнату и положила папку на стол. На ней был джинсовый комбинезон с подложенными плечами и широким кожаным поясом.

Она уселась на свой вращающийся стул и автоматически полезла в нижний ящик стола, где держала охлаждающий пакет с колой. Достала бутылку и приподняла, предлагая мне.

Я помотала головой. Она сказала — Знаешь что?

— Боюсь спрашивать.

— Оглянись вокруг и скажи, что увидела.

Я люблю такие игры. Это напоминает мне игру, в которую мы играли на днях рождения в начальной школе, когда чья-нибудь мама приносила поднос со всякими мелочами, на которые мы должны были смотреть в течение минуты, а потом перечислить по памяти. Это единственная игра, в которую я выигрывала.

Я оглядела ее стол. Тот же старый беспорядок, насколько я могу видеть. Папки везде, страховые инструкции, куча корреспонденции. Две пустые бутылки из-под колы…

— Нет окурков. Где пепельница?

— Я бросила.

— Не могу поверить. Когда?

— Вчера. Я проснулась, чувствовала себя паршиво, кашляла, как сумасшедшая. Сигареты кончились, так что я встала на четвереньки и рылась в мусоре, в поисках окурка, достаточно большого, чтобы закурить. Конечно, ничего не нашла. Я знала, что мне нужно набросить какую-нибудь одежду, схватить ключи от машины и мчаться на угол. Даже до того, как выпить мою первую колу. И я подумала, да пошло оно все. Хватит. Я больше не буду этого делать. Так что я бросила. Это было тридцать один час назад.

— Вера, это прекрасно! Я тобой горжусь.

— Спасибо. Я чувствую, что это хорошо. Я бы хотела выкурить сигарету, чтобы отпраздновать. Я начинаю глубоко дышать каждые семь минут, когда мне хочется курить.

А ты чем занимаешься?

— Собираюсь домой. Просто заглянула к тебе. Завтра меня не будет, а мы говорили о том, чтобы вместе пообедать.

— О, это плохо. Я ждала этого. Я собиралась тебя кое с кем познакомить.

— Познакомить меня?

Эта новость вдохновила меня примерно так же, как визит к дантисту.

— Не надо говорить таким тоном, детка. Этот парень тебе идеально подходит.

— Боюсь даже спрашивать, что это значит.

— Это значит, что он не женат, как кое-кто, кого я могу назвать по имени.

Она намекала на Иону Робба, чье, то женатое, то неженатое состояние было предметом конфликта. Я с ним встречалась с перерывами с прошлой осени.

— Нет ничего плохого в таких отношениях.

— Конечно, есть. Его никогда нет, когда он тебе нужен. Он всегда где-то с этой, как ее, на какой-нибудь сессии у психотерапевта.

— Ну, это правда.

Кажется, что Иона и Камилла меняют психотерапевта каждый раз, когда приближаются к какому-то решению. Они были вместе с седьмого класса и, очевидно, испытывали пристрастие к темной стороне любви.

— Он никогда ее не бросит, — сказала Вера.

— Это, наверное, тоже правда, но кому какое дело?

— Тебе есть дело, и ты это знаешь.

— Нет. Скажу тебе правду. У меня действительно нет места в жизни для большего, чем есть.

Мне не нужен большой страстный роман. Иона хороший друг, и он поддерживает меня достаточно часто.

— Ну, ты совсем чокнутая.

— Вера, мне не нужны твои нотации. В этом все дело.

— Это не нотация. Это, скорее, предложение.

— Ты хочешь совершить продажу? Я вижу, что ты хочешь заключить сделку. Ну, давай, расскажи о нем. Я вся в нетерпении.

— Он идеален.

— Идеален. Так. — Я притворилась, что записываю. — Очень хорошо. Что еще?

— Кроме одной вещи.

— А.

— Я честна с тобой. Если бы он был полностью идеален, я бы оставила его себе.

— И в чем дело?

— Не торопи меня. Я дойду до этого. Давай я сначала расскажу о его хороших качествах.

Я посмотрела на часы.

— У тебя есть тридцать секунд.

— Он умный. Он веселый. Он заботливый. Он компетентный…

— Чем он занимается?

— Он врач. Семейный доктор, но он не трудоголик. Он не стесняется своих чувств. Честный.

Он очень милый и не болтает зря.

— Продолжай.

— Ему тридцать девять, никогда не был женат, но заинтересован в серьезных отношениях. Он в хорошей физической форме, не курит, не употребляет наркотики, но не кичится этим, ты понимаешь о чем я? Не пытается быть святым.

— Угу, угу…

Я сделала движение головой, мол, давай конкретней.

— Он симпатичный. Серьезно. Восемь с половиной из десяти. Он катается на лыжах, плавает, поднимает штангу…

— И не может поднять…

— Он бесподобен в постели!

Я начала смеяться.

— В чем же дело, Вера? У него пахнет изо рта? Он рассказывает анекдоты? Ты знаешь, я ненавижу мужиков, которые рассказывают анекдоты.

Она покачала головой.

— Он маленький.

— Насколько маленький?

— Немного больше метра шестидесяти, может быть, метр шестьдесят три. А я — метр семьдесят пять.

Я уставилась на нее с недоверием.

— Ну и что? Ты встречалась с полдюжиной парней ниже тебя ростом.

— Да, но в тайне это всегда меня раздражало.

Я снова уставилась на нее.

— Ты хочешь отказаться от парня из-за этого?

Ее тон стал вызывающим.

— Слушай, он замечательный. Он просто мне не подходит. Я его не сужу. Это просто мой выверт.

— Как его зовут?

— Нелл Хесс.

Я протянула руку и вытащила из корзины клочок бумаги. Взяла со стола ручку.

— Дай мне его телефон.

Вера захлопала глазами.

— Ты ему правда позвонишь?

— Эй, я всего лишь метр шестьдесят восемь. Что такое пяток сантиметров между друзьями?

Она продиктовала мне номер телефона, я старательно его записала и убрала бумагу в сумку.

— Завтра меня не будет в городе, но я позвоню ему, когда вернусь.

— Прекрасно.

Я стала, чтобы уйти, и остановилась в дверях.

— Если я выйду за него замуж, тебе придется быть девочкой с цветами.

На следующее утро я сократила пробежку, торопясь выехать из города. Я покинула Санта-Терезу в 6.00, в машине, нагруженной вещевым мешком, портативной пишущей машинкой Смит-Корона, информацией о матери Айрин Герш, портфелем, разными мелочами и сумкой-холодильником, куда я впихнула упаковку с шестью банками диетического Пепси, сэндвич с тунцом, пару мандаринов и пакет шоколадного печенья, испеченного Генри.

Я ехала по шоссе 101, вдоль берега, до Вентуры, где дорога поворачивает вглубь суши.

Мой маленький «фольксваген» стонал и пыхтел, взбираясь на гряду Камарилло, пока не достиг вершины, за которой простирались Тысяча Дубов.

Когда я добралась до долины Сан-Фернандо было около семи, начался час пик, и машины заполнили дорогу. Они перестраивались из одного ряда в другой с такой скоростью и грацией, что это напоминало дорожный серфинг. Смог покрыл долину, сделав окружающие горы невидимыми настолько, что, если бы вы не знали, что они есть, то могли бы подумать, что территория плоская, как тарелка.

В Северном Голливуде 134 дорога отошла в сторону, на Пасадену, в то время, как 101 пошла к югу, к центру Лос-Анджелеса. На карте центр Лос-Анджелеса выглядит как маленькая дырочка посередине свободно связанной розовой шали, протянувшейся через округ Лос-Анджелес и дотягивающейся на юге до округа Орандж. Сходящиеся дороги образуют клубок, с запутавшимися в нем небоскребами.

Я никогда не занала людей, у которых действительно были бы дела в центре Лос-Анджелеса.

Если только у вас нет сильного желания увидеть Юнион Стэйшн, Оливера стрит или Скид Роу, единственная причина отважиться посетить район Шестой или Спринг — это оптовый рынок золота или Купер Билдинг, где продается одежда известных брендов, уцененная до подвально-барахольного уровня. В большинстве случаев для вас же будет лучше прибавить скорость и проехать мимо.

Вы отметите, что я пропустила все события вечера четверга. Я скажу, что зашла вечером к Рози, за обещанным стаканчиком, только для того, чтобы обнаружить, что они с Генри подготовили для меня день рождения-сюрприз. Это был один из тех унизительных моментов, когда зажигается свет и все выскакивают из-за мебели. Я не могла поверить, что это происходит. Иона был там, и Вера (предательница, которая не сказала ни слова, когда мы виделись раньше), Дарси и Мак из Калифорния Фиделити, Моза из соседнего квартала, некоторые постоянные посетители бара и пара бывших клиентов. Не знаю, почему это кажется таким стыдным, чтобы принять, но у них был настоящий торт и настоящие подарки, которые я должна была сразу открывать. Я не люблю сюрпризов. Я не люблю быть в центре внимания. Мне нравятся все эти люди, но быть объектом такого количества доброжелательности для меня слишком.

Надеюсь, что я говорила правильные вещи. Я не напилась и не опозорилась, но как-то отключилась, как будто отделилась от собственного тела. Вспоминая об этом сейчас, в уединении моей машины, я улыбаюсь. Такие события всегда кажутся мне лучше в ретроспективе.

Вечеринка закончилась в десять. Генри и Иона проводили меня домой и, после того, как Генри удалился, я показала Ионе квартиру, стесняясь, как невеста.

У меня было четкое впечатление, что он хочет провести со мной ночь, но я не могла на это согласиться. Не уверена почему — может, из-за разговора с Верой, но я чувствовала себя отстраненной и, когда Иона хотел поцеловать меня, я отодвинулась.

— Что случилось?

— Ничего. Просто время для меня побыть одной.

— Я тебя чем-то огорчил?

— Эй, нет. Точно. Я очень устала, вот и все. Этот день рождения меня доконал. Ты меня знаешь. Такие ситуации не для меня.

Он улыбнулся, блеснули белые зубы.

— Ты должна была видеть выражение своего лица. Это было прекрасно. Очень смешно было видеть, как тебя застали врасплох.

Он облокотился на дверь, руки за спиной, свет из кухни окрасил половину его лица теплым желтым сиянием. Я поймала себя на том, что мысленно его фотографирую: голубые глаза, темные волосы. Он выглядел усталым.

Иона — полицейский, который занимается розыском пропавших людей, так мы с ним и познакомились почти год назад. Я действительно не уверена в том, что к нему испытываю в настоящее время. Он добрый, запутавшийся, хороший человек, который хочет поступать правильно, что бы это ни было. Я понимаю его дилемму с женой и не виню его за его роль в этом. Конечно, он будет колебаться. У него две маленькие дочки, которые все усложняют еще больше. Камилла уходила от него дважды, оба раза забирая девочек с собой. Иона смог удачно без нее обходиться, но только она поманила пальцем, он сразу прибежал назад.

С тех пор это так и продолжалось, туда-сюда. В ноябре она решила, что у них должен быть «открытый брак», что, как он понял, являлось эвфемизмом для ее измен. Он чувствовал, что это дало ему свободу встречаться со мной, но я вполне уверена, что он никогда не говорил об этом Камилле. Насколько «открытым» может быть этот брак? Хотя я и не хочу многого от отношений, меня несколько беспокоит неопределенность моего положения. Иногда Иона ведет себя как семьянин и водит девочек в зоопарк по воскресеньям. Иногда он ведет себя как холостой папаша, делая то же самое. Он и его дочки проводят кучу времени, уставившись на мартышек, в то время как Камилла занимается бог знает чем. Со своей стороны, я чувствую себя как второстепенный персонаж в пьесе, которую я не стала бы смотреть. Однако, грех жаловаться, когда я с самого начала знала, что он женат.

Ладно, я большая девочка и смогу с этим справиться. Ясно, что я понятия не имела, во что ввязываюсь.

— Что за выражение лица? — спросил он.

Я улыбнулась. — Это спокойной ночи. Я уже засыпаю.

— Тогда я ухожу и дам тебе поспать. У тебя замечательная квартира. Жду приглашения на обед, когда ты вернешься.

— Ага, ты знаешь, как я люблю готовить.

— Мы что-нибудь закажем.

— Хороший план.

— Позвони мне.

— Хорошо.

Если честно, лучший момент дня наступил, когда я, наконец, осталась одна. Я заперла входную дверь и убедилась в том, что все окна как следует закрыты. Выключила свет внизу и поднялась наверх по винтовой лесенке. Чтобы отметить мою первую ночь в квартире, я налила ванну, добавив немного пены, которую получила в подарок от Дарси. Она пахла сосной и напоминала средство для уборки, которое применялось в моей школе.

Я выключила свет в ванной и погрузилась в воду, глядя в окно в сторону океана, который был виден как черная полоса с широкой серебряной каймой, там где луна прорезалась через темноту. Стволы платанов, прямо за окном, были белыми, как мел, бледно-серые листья колыхались, как бумажные, под прохладным весенним ветром.

Трудно было поверить, что где-то есть человек, нанятый, чтобы убить меня. Я вполне осведомлена, что бессмертие — это только иллюзия, которую мы несем с собой, чтобы функционировать день за днем, но идея убийства по контракту никак не укладывалась в голове.

Воде в ванне остыла, и я спустила ее. В полночь я скользнула голышом между двумя новенькими простынями на своей новенькой кровати и уставилась на небо через окно в потолке. Звезды лежали на плексигласовой крышке, как крупинки соли, формируя узоры, которым дали названия древние греки столетия назад. Я могла идентифицировать Большую Медведицу, даже иногда — Малую, но никогда не видела ничего, хоть отдаленно напоминающее медведя, пояс или рака. Может, эти ребята тогда курили травку, полеживая на спине возле Пантеона, тыча пальцем в небо и неся всякий бред ночь напролет. Я даже не поняла, что уснула, когда будильник вернул меня к действительности.

Я сосредоточилась на дороге, иногда взглядывая на карту, разложенную на пассажирском сиденье. Национальные парки были бледно-зеленого цвета, пустыня Мохав — бежевого, горы оттенялись бледными мазками. Большая часть пустыни никогда не будет цивилизована, и это как-то радовало. Хотя я не большая любительница природы, ее непокорность меня восхищает. На выезде Сан-Бернардино/Риверсайд две дороги перекрещиваются и возносятся вверх, как на картинках будущего в учебнике 50-х. За ними, по обеим сторонам дороги, не было ничего, кроме телефонных проводов, каньонов цвета коричневого сахара, проволочных оград, покрытых цветущими вьюнками. Желтая дымка вдали говорила о том, что снова зацвел мескит.

Около Кабазона я остановилась на стоянке для отдыха, чтобы размять ноги. На траве, в тени ив, стоял десяток столов для пикника. Туалеты располагались в шлакоблочном строении с двухскатной крышей. Я воспользовалась одним из них и высушила руки сушилкой, так как бумажные полотенца кончились.

Было уже десять часов, я проголодалась, так что вытащила свой холодильник и водрузила на один из столов. В чем достоинство одиночества — ты сам устанавливаешь правила. Обед в полночь? Почему бы и нет, это только ты. Ланч в десять утра? Конечно, ты же босс. Ты можешь есть, когда захочешь, и называть это, как тебе нравится. Я уселась лицом к дороге и жевала сэндвич, наблюдая за приезжающими и уезжающими машинами.

Ребенок, лет пяти, играл машинками на дорожке, пока его отец дремал на скамейке. На лице папаши лежал открытый журнал, закатанные рукава рубашки открывали крупные руки.

Воздух был тихим и теплым, небо — синим и безоблачным.

Снова в дороге, я проехала мимо ветряной электоростанции, где электричество генерируется турбинами, стоящими рядами. Сегодня порывы ветра были слабыми. Я могла видеть, как ветерок гуляет между турбинами, причудливо вращая тонкие пластины, как пропеллеры на летательном аппарате легче воздуха. Может быть, когда люди исчезнут, эти странные сооружения останутся, весело перерабатывая ветер в энергию, чтобы двигать античные машины.

Ближе к Палм Спрингз характер дороги снова изменился. Дорожные щиты рекламировали фаст фуд и бензин. Сельские клубы в домах на колесах гордо именовались «резиденциями для активных взрослых». За низкими холмами вырисовывались горы, не покрытые ничем, кроме валунов, отбеленных на солнце. Я проехала мимо трейлер-парка под названием Виста дель Мар Эстатес, хотя никакого моря здесь не было видно.

Я поехала на юг по дороге 111, проехав городки Коачелла, Термал и Мекка. Справа показался Сэлтон Си. Насколько хватало глаз были только две линии асфальта, пыль по обеим сторонам, водная поверхность, мерцающая серым в поднимающемся жаре пустыни.

Иногда я проезжала цитрусовые сады, оазисы тени в долине, сожженной безжалостным солнцем.

Я проехала через Калипатрию. Позже я слышала, как местные упоминали город под названием Кау-пат, что, как я догадалась позже, было сокращенной версией Калипатрии.

Единственным заслуживающим внимания, было здание в центре, с одной кирпичной колонной, выглядевшей так, словно ее жевали крысы. Это был результат землетрясения, оставленный неотремонтированным, возможно, в попытке умилостивить богов.

В двадцати пяти километрах южнее Калипатрии находился Браули. В пригороде я заметила мотель со сдающимися комнатами. Это было двухэтажное здание, в форме буквы L, примерно с сорока комнатами, выходящими на асфальтированную стоянку. Мне досталась комната номер двадцать, в дальнем конце. Я поставила машину у входа и выгрузила вещевой мешок, пишущую машинку и сумку-холодильник.

Комната была пригодной, хотя слегка пахла спреем от насекомых. Ковер был двух оттенков зеленого цвета, с ворсом настолько длинным, что его можно было бы косить.

Покрывало и шторы были с зелено-золотистым цветочным рисунком. Картина над двухспальной кроватью изображала лося, стоящего по колено в озерной воде. Нарисованные горы были такого же оттенка зеленого, что и ковер, небольшой декораторский намек, для тех, кто понимает. Я позвонила Генри, чтобы сказать, где нахожусь. Потом бросила свои вещи, отметилась в туалете и вновь отправилась в дорогу. Теперь я ехала на север, до деревушки под названием Ниланд.

Я остановилась у того, что можно было бы назвать поребриком, если бы в наличии был тротуар, и спросила у фермера с обветренным лицом, как проехать в Плиты. Он молча указал направление. Я свернула направо и проехала еще два с лишним километра по пустыне, нарушаемой только телефонными столбами и проводами. Пересекла ирригационный канал с коричневой травой по берегам. Вдалеке, справа, я заметила земляной холмик, увенчанный камнем с религиозными лозунгами. «Бог есть любовь и раскаяние» было написано огромными буквами. Все, что шло ниже, я не сумела прочесть. Наверное, цитаты из Библии.

Неподалеку стоял полуразвалившийся фургон, с деревянным домиком, пристроенным сзади, тоже расписанный фундаменталистскими поучениями.

Я проехала мимо того, что должно было служить контрольно-пропускным постом, когда военная база функционировала. Все, что осталось, это бетонный остов, метр на метр, только немножко больше телефонной будки. Я въехала на старую базу. Через несколько сотен метров виднелось следующее строение, выкрашенное в небесно-голубой цвет. Вечнозеленая растительность обрамляла фасад с надписью «Добро пожаловать в» черными буквами и «Плиты» — белыми. Белые голуби разлетались во всех направлениях, «Бог — это любовь» было написано в двух местах. Художество, наверное, оставшееся со времен шестидесятых, когда здесь побывали хиппи.

В пустыне ничего не исчезает, кроме живой природы, конечно. Воздух такой сухой, что ничего, кажется, не гниет, и жара, интенсивная большую часть года, больше сохраняет, чем разрушает. Я проехала мимо заброшенных деревянных лачуг, которые, возможно, простояли пустыми лет шестьдесят.

Здесь, на бесконечном пространстве гравия и пыли, я увидела грузовики и автомобили, многие с раскрытыми дверями, чтобы не задохнуться от жары. Фургоны, мобильные дома, палатки и грузовики с тентами на кузовах стояли рядами, образуя улицы. Широкие проспекты очерчивались кустами креозота и мескита. Только одна улица была снабжена указателем, прислоненным к камню, который гласил «18-я улица».

Вдоль главной дороги расположился блошиный рынок, один из самых длинных в мире.

Столы были завалены мелочами из стекла, ношеной одеждой, старыми шинами, старыми автомобильными сиденьями, неработающими телевизорами, которые продавались «дешево».

Покупателей не было видно. Я даже не видела никого из местных.

Флаг Соединенных Штатов реял на самодельной мачте, я также увидела флаги штатов, все хлопали на горячем ветру, который поднимал пыль. Здесь не было ни телевизионных антенн, ни оград, ни телефонных столбов, ни электрических проводов, никаких постоянных сооружений любого вида. Все место имело цыганский дух, разноцветные шатры, предлагающие защиту от дневного солнца. Тишина иногда прерывалась собачьим лаем.

Я остановилась у края дороги и вышла из машины. Прикрыла глаза от солнца и осмотрелась. Теперь, когда глаза привыкли к резкому свету, я смогла увидеть, что, вообще-то, люди здесь были. Пара, сидящая в открытых дверях своего мобильного дома, мужчина, переходящий от одного ряда машин к другому. Никто не обращал на меня внимания. Прибытие и отъезд посторонних, видимо, были настолько обычным делом, что мое присутствие не вызвало абсолютно никакого интереса.

Метрах в пятидесяти я заметила женщину, сидевшую в прямоугольнике тени, образованной ярко-красно-оранжевым парашютом, натянутым между двумя палатками. Она кормила грудью ребенка, ее лицо было наклонено к младенцу. Я подошла и остановилась метрах в пяти, не зная, что тут является личной территорией, и не желая на нее вторгаться.

— Здравствуйте. Не могли бы вы мне помочь?

Женщина подняла голову и посмотрела на меня. Ей было, наверное, лет восемнадцать. Темные волосы собраны в небрежный узел на макушке. На ней были шорты и хлопковая рубашка, расстегнутая спереди. Младенец трудился с таким энтузиазмом, что мне были слышны сосательные звуки там, где я стояла.

— Вам нужен Эдди?

Я помотала головой.

— Я пытаюсь найти женщину по имени Агнес Грей. Вы ее не знаете?

— Не-а. Может, Эдди знает. Он был здесь намного дольше меня. Она постоянно здесь живет?

— Я так понимаю, что она здесь уже много лет.

— Тогда можете спросить в христианском центре, прямо и налево. Фургон с объявлением обо всех мероприятиях. Многие у них регистрируются, на всякий случай. А зачем она вам нужна?

— У нее есть дочь в Санта-Терезе, которая о ней ничего не слышала несколько месяцев. Она попросила меня выяснить, что случилось.

Она покосилась на меня.

— Вы что, вроде детектива?

— Ну, да. Более-менее. Я — друг семьи и все равно ехала в эти края, так что обещала разузнать.

Я достала фотографии, которые мне дала Айрин Герш. Подошла поближе и протянула их так, чтобы она могла видеть.

— Это ее трейлер. У меня нет ее фотографии, это старая женщина, ей за восемьдесят.

Девушка наклонила голову, рассматривая фотографию.

— О, да, этот. Я знаю ее. Никогда не слышала ее настоящего имени. Все называют ее Старая Мамаша.

— Вы можете сказать, где ее найти?

— Вообще-то, нет. Я могу сказать, где ее трейлер, но ее я уже давно не видела.

— Вы помните, когда видели ее в последний раз?

Она немного подумала, сморщив лицо.

— Я никогда особенно не обращала внимания, поэтому не могу сказать. Она приходит сюда, когда ей нужно в город. Никто не отказывается подвезти, здесь тебя всегда подбросят, если машина сломалась или еще что. Хотя, она со странностями.

— Какими?

— Ну, знаете, она разговаривает сама с собой. Такие люди что-то бормочут, жестикулируют, как будто спорят с кем-то. Эдди пару раз возил ее в Браули и говорил, что тогда она была в порядке. Плохо пахла, но не заговаривалась, была в своем уме.

— Вы не видели ее в последнее время?

— Нет, но она, возможно, где-то здесь. Я была занята с ребенком. Вы можете спросить кого-нибудь еще. Я сама никогда с ней не разговаривала.

— Как насчет Эдди? Когда он вернется?

— Не раньше пяти. Если хотите проверить ее трейлер, поезжайте по этой дороге метров четыреста, увидите ржавый «шевроле». Это называется улица Ржавого Шевроле. Поверните направо и поезжайте, пока не увидите слева бетонные штуки. Они похожи на букву U. Не знаю, что это такое, но ее трейлер — на соседнем участке. Только стучите погромче. Эдди говорил, что она плохо слышит.

— Спасибо. Я так и сделаю.

— Если вы ее не найдете, можете вернуться и подождать Эдди. Он может знать больше.

Я посмотрела на часы. Было всего 12.25.

— Может быть, вернусь. Большое спасибо за помощь.

Трейлер на улице Ржавого Шевроле являл собой печальное зрелище, мало напоминающее фотографию, на которой был изображен старый, но крепкий на вид, передвижной дом, выкрашенный голубой краской и стоящий на четырех прочных колесах. По фотографии я оценивала, что ему должно было быть лет тридцать, построенный в те годы, когда он мог быть прицеплен к какому-нибудь «бьюику» и перемещаться на расстояние в полстраны.

Теперь на стене распыляемой краской были написаны слова, употребление которых моя тетка заставляла меня свести к минимуму. Некоторые жалюзи на окнах были сломаны, а дверь болталась на одной петле. Подъехав ближе, я заметила персону неопределенного пола, лет двенадцати, сидевшую на пороге, в рваных шортах, с дредами на голове, ковырявшую в носу и изучавшую его содержимое. Я проехала мимо, развернулась и подъехала к трейлеру.

Когда я вышла из машины, на пороге никого не было. Я постучала по дверной раме.

— Эй, тут есть кто-нибудь?

Ответа не было. Я заглянула внутрь. Внутри было пусто, по крайней мере, в той части, которую я могла видеть. Помещение, которое, наверное, никогда не убирали, теперь было замусорено. Пустые бутылки и банки лежали горкой там, где должен был быть стол. Пыль толстым слоем покрывала все поверхности. Банкетка справа выглядела так, будто ее рубили на дрова. Дверцы с кухонных шкафчиков были сняты, шкафчики пусты. Маленькая газовая плитка на бутане выглядела так, будто ей не пользовались много месяцев.

Я прошла налево, по коридорчику, который привел к маленькой спальне. Дверь справа открывалась в ванную, которая состояла из неработающего химического туалета, дыры в стене, где когда-то была раковина, и трубы, торчавшей над поддоном для душа, заполненном тряпками.

В спальне находились голые матрасы и два спальных мешка, соединенных вместе и лежавших кучкой. Кто-то здесь жил, и я не думала, что это была мама Айрин Герш.

Я выглянула в окошко, но все, что я увидела, это темно-желтая пустыня, с невысокими горами километрах в двадцати. Расстояния здесь обманчивы, потому что глазу не за что зацепиться.

Я вышла и обошла трейлер кругом. За углом стояло ведро с пластиковым пакетом, служащее самодельной уборной. Там было несколько таких пакетов, завязанных сверху и сложенных в кучу, фабрика для производства черных мух.

Через дорогу, на бетонной плите, стоял мобильный дом. Кроме того, там был грузовик с палаткой в кузове. Плита потрескалась, в щелях росла трава. Снаружи стоял гриль, и запах древесного угля доносился ко мне через дорогу. Возле гриля стоял складной стол, окруженный разнокалиберными стульями.

Когда я перешла через дорогу, из трейлера вышла женщина с подносом, на котором стояла накрытая фольгой тарелка, специи и приборы. Ей было за сорок, худощавая, с длинным обветренным лицом. Никакой косметики, коротко подстриженные седеющие волосы. На ней были джинсы и фланелевая рубашка, вылинявшие до бледно-серого цвета. Она занималась своим делом, игнорируя мое приближение.

Я смотрела, как она положила на гриль пять жирных котлет для гамбургеров. Подошла к столу и начала раскладывать вилки и бумажные тарелки.

— Извините, — сказала я. — Вы знаете женщину, которая живет вон там?

— Вы ее родственница?

— Я — друг семьи.

— Наконец-то кто-то заинтересовался, — сказала она с раздражением. — То, что там происходит, это просто позорище.

— Что там происходит?

— Молодежь туда въехала. Вы видите, они загадили все вокруг. Шумные вечеринки, скандалы, драки. Мы здесь не суем нос в чужие дела, но всему есть предел.

— А как же Агнес? Что случилось с ней? Конечно, она там уже не живет.

Женщина повернула голову в сторону трейлера.

— Маркус? Выйди, пожалуйста. Тут женщина спрашивает про Старую Мамашу.

Дверь открылась, и показался мужчина. Среднего роста, стройный, с кожей теплого оттенка, намекающего на средиземноморское происхождение. Темные волосы зачесаны назад, нос короткий и прямой, губы очень полные. Темные глаза окаймлены черными ресницами.

Он выглядел, как модель в итальянской рекламе мужской одежды. Мгновение он рассматривал меня с нейтральным выражением лица.

— Кто вы? — спросил он. Никакого акцента. Он был одет в мятые штаны и что-то вроде нижней рубашки в рубчик, какие носят старики.

— Меня зовут Кинси. Дочь Агнес Грей попросила меня съездить сюда и узнать, что с ней. Вы не знаете, где она может быть?

Он удивил меня, когда протянул руку, чтобы представиться. Его ладонь была мягкой и горячей, пожатие крепким.

— Я — Маркус. Это моя жена, Фэйи. Мы очень давно не видели Старую Мамашу. Наверное, несколько месяцев. Мы слышали, что она заболела, но точно не знаю. Больница в Браули.

Вы можете проверить, там ли она.

— Разве кто-нибудь не известил бы ее родных?

Маркус засунул руки в карманы и пожал плечами.

— Она могла им не сказать. Я первый раз слышу, что у нее есть семья. Она очень любит уединение, почти как отшельница. Где живет эта ее дочь?

— В Санта-Терезе. Она волновалась за Агнес, но не могла с ней связаться.

Никого из них, похоже, не впечатлила искренность переживаний Айрин. Я поменяла тему, оглянувшись на трейлер через дорогу.

— Что это за маленький гремлин, который сидел на ступеньках?

Фэйи заговорила резким тоном.

— Их там двое, мальчишка и девчонка. Они появились несколько месяцев назад и захватили дом. Они, должно быть, слышали, что он стоит пустой, потому что въехали очень быстро.

Наверное, сбежали из дома. Не знаю, на что они живут. Наверное, воруют, или занимаются проституцией. Или и то и другое. Мы просили их убрать отходы, но они, конечно, этого не сделали.

Ясно, что отходы были эвфемизмом для мешков с нечистотами.

— Тому, кого я видела, можно было дать лет двенадцать.

— Им пятнадцать. По крайней мере, мальчишке. Они ведут себя, как дикие животные, и я знаю, что они употребляют наркотики. Они всегда копаются в нашем мусоре, ищут еду. Иногда приезжают другие и живут какое-то время. Наверное, ходят слухи, что есть местечко, где можно поторчать.

— Вы не можете сообщить о них в полицию?

Маркус покачал головой.

— Мы пытались. Они удирают в ту же секунду, как кто-то появляется.

— Может ли быть связь между исчезновением Агнес и их появлением?

— Сомневаюсь, — сказал Маркус. — Ее уже не было пару месяцев, когда они появились. Кто-то мог им сказать, что трейлер пустует. Кажется, их совсем не волнует, что она может вернуться. Я знаю, что они перевернули дом вверх дном, но мы ничего не можем сделать.

Я дала ему свою визитку.

— Это мой телефон в Санта-Терезе. Я здесь пробуду еще пару дней, посмотрю, смогу ли я ее найти. После этого можно мне звонить, код города 805. Вы не могли бы позвонить, если она объявится? Я постараюсь с вами связаться перед отъездом, вдруг вы что-нибудь узнаете. Может, вам что-нибудь придет в голову, что сможет помочь.

Фэйи посмотрела через его плечо на мою визитку.

— Частный детектив? Кажется, вы сказали, что вы друг семьи.

— Друг по найму.

Я направилась к машине, когда Маркус окликнул меня.

— В Ниланде есть полицейский участок, рядом со старой тюрьмой, на Первой улице. Можете там навести справки. Всегда есть вероятность, что она мертва.

— Не думайте, что мне это не приходило в голову.

Мы ненадолго встретились глазами, и я уехала.

Я вернулась в городок Ниланд, сорок метров ниже уровня моря, население тысяча двести человек. Старая тюрьма оказалась крошечным оштукатуренным домиком, с черепичной крышей и узорчатым железным колесом, прикрепленным к деревянным перилам. По соседству, метрах в трех, была новая тюрьма, разместившаяся в отделении полиции, которое было немногим шире одной двери и двух окон. В окне висел кондиционер.

Я остановилась и вышла. На двери висела записка: «Вернусь в 16.00. В чрезвычайной ситуации и по другим делам обращайтесь к полиции в Браули». Никакой информации о том, как связаться с отделением в Браули, не было.

Я остановилась на бензоколонке и, пока в бак заливали бензин, нашла телефон-автомат и стала изучать прикрепленную цепочкой к стенке телефонную книгу, в поисках отделения полиции в Браули. По адресу я поняла, что это недалеко от моего мотеля. Позвонив, я узнала, что сержант Покрасс, с которым мне нужно разговаривать, в данный момент обедает и вернется в 13.00. Я посмотрела на часы, они показывали 12.50.

Полицейское отделение было одноэтажным оштукатуренным зданием с красной черепичной крышей. На узкой стоянке стояли две полицейские машины.

Я вошла через стеклянную дверь. В коридоре доминировал автомат с пепси-колой. Слева находилась закрытая дверь, которая, судя по табличке, вела в комнату для судебных заседаний. С другой стороны коридора располагались два маленьких офиса, с открытой дверью между ними. Полы покрыты блестящим коричневым линолеумом, столы из светлого дерева, металлические шкафы, вращающиеся стулья. Там находились двое полицейских и штатский клерк, последний разговаривал по телефону. Тихое бормотание разговора заглушалось ровным низким гулом полицейского радио.

Сержант Покрасс оказалась женщиной, лет тридцати, высокой и подтянутой, с короткими волосами песочного цвета и очками в черепаховой оправе. Светло-коричневая форма, казалось, была сшита на нее: все функционально, ни одной складочки. Ее лицо ничего не выражало, карие глаза были пронзительными и холодными, а ее деловая манера граничила с грубостью. Мы не стали тратить время на любезности. Стоя у короткой стойки, я ввела ее в курс дела, стараясь быть краткой и точной. Она слушала внимательно, не перебивая, и, когда я закончила, сняла телефонную трубку. Она позвонила в местную больницу, Пионирз Мемориал, спросила бухгалтерию и заговорила с кем-то по имени Летти. Придвинула к себе желтый блокнот и взяла идеально заточенный карандаш. Что-то записала, ее почерк состоял из линий и углов. Я уверена, что даже в двенадцать лет она никогда не делала улыбающейся рожицы из точки над i. Она положила трубку и использовала линейку, чтобы оторвать полоску бумаги, на которой написала адрес.

— Агнес Грей поступила в больницу 5 января, после того, как скорая помощь подобрала ее возле кафе в центре города, где она упала. Диагнозы при поступлении — пневмония, недоедание, острое обезвоживание и слабоумие. Второго марта ее перевели в реабилитационную больницу Рио Виста. Вот адрес. Если найдете ее, сообщите нам. В противном случае, можете вернуться и заполнить заявление о пропавшем человеке. Мы сделаем все, что можем.

Я взглянула на бумагу, сложила ее и положила в карман джинсов.

— Большое спасибо за помощь.

К тому времени, когда я закончила фразу, она уже отвернулась, вернувшись к печатанью какого-то рапорта. Я использовала свою протянутую руку, чтобы почесать нос, чувствуя себя так же, как человек, помахавший рукой в ответ кому-то, кто махал совсем не ему.

Когда я шла к машине, мне пришло в голову, что персонал в реабилитационном центре может не захотеть дать мне информацию об Агнес Грей. Если она до сих пор там, я, возможно, могла бы узнать номер комнаты и попасть туда. Если ее выписали, все может стать сложнее. Медицинский персонал теперь не такой разговорчивый, как был раньше.

Слишком много судов, касающихся распространения личной информации. Нужно быть осторожной.

Я услышала Агнес Грей до того, как увидела. Мы с миссис Ренквист поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Прошли по коридору, особенно не разговаривая. Дух школы до сих пор странным образом присутствовал, несмотря на то, что для теперешнего использования были сделаны большие переделки. Бывшие классные комнаты были довольно большими, с широкими окнами, почти от пола до потолка. Потертые деревянные полы покрыты белыми виниловыми плитками, а просторные когда-то комнаты разделены перегородками на части, в каждой из которых стояли две кровати. Стены выкрашены в оттенки бледно-зеленого и голубого. Место было чистым и обезличенным. Старики были везде, в кроватях, в инвалидных креслах, кроватях на колесиках и на скамейках в широком коридоре, безразличные, изолированные от окружающего, с чувствами и ощущениями, которые угасли с годами. Они казались неподвижными, как растения, смирившиеся с нечастой поливкой.

Любой бы увял при таком режиме: без движения, без воздуха, без солнечного света.

Они пережили не только друзей и родственников, но и большинство болезней, так что, в восемьдесят или девяносто, они казались неприкасаемыми. Жизнь, протянувшаяся в зевающую вечность.

Мы прошли мимо комнаты для рукоделия, где шесть женщин сидели вокруг стола и вязали прихватки из нейлоновых ниток. Их попытки были такими же неуклюжими, как и мои, когда мне было пять лет. Мне и в первый раз не нравилось заниматься этой фигней, и я совсем не рвусь делать это снова на закате дней. Может, мне повезет, и меня переедет грузовик с пивом, раньше, чем я доживу до такого позора.

Комната отдыха находилась впереди, судя по звуку телевизора, достаточно громкому для ослабевшего слуха. Очевидно, передавали документальный фильм о диких племенах. Мы свернули налево, в отделение с шестью кроватями, где пациентов отделяли друг от друга только занавески. В дальнем конце комнаты я увидела источник шума. Это был вовсе не телевизор. Даже не спрашивая, я знала, что это была Агнес. Она танцевала буги-вуги на кровати, совершенно голая, аккомпанируя себе стуком ложки по судну.

Она была высокая и худая, безволосая везде, кроме костлявой головы, которую окружал ореол тонкого белого пуха. Живот раздулся от недоедания, длинные конечности были как у скелета. Нижняя часть ее лица ввалилась, челюсть наезжала на нос из-за отсутствия зубов.

У нее почти не было видно губ и скошенная форма черепа придавала ей вид длинноногой, долговязой птицы с раскрытым клювом.

Она пронзительно вскрикивала, как страус, ее яркие черные глаза впивались то в одну точку, то в другую. Заметив нас, она запустила в нашем направлении судно, как реактивный снаряд.

Кажется, она вполне наслаждалась жизнью. Рядом беспомощно стояла медсестра лет двадцати. Ясно, что учеба не подготовила ее к таким пациентам.

Миссис Ренквист решительно направилась к Агнес, остановившись только для того, чтобы похлопать по руке женщину на соседней кровати, которая, кажется, истово молилась Иисусу, чтобы прибрал ее как можно скорее.

В это время Агнес сменила пластинку и начала маршировать по покрывалу, салютуя другим пациентам. По мне, это было прекрасной формой комнатных упражнений. Ее поведение выглядело куда более здоровым, чем пассивность ее соседей, некоторые из которых просто лежали в прострации. Агнес, наверное, была скандалисткой всю свою жизнь, и к старости ее стиль ни капельки не изменился.

— К вам пришли, миссис Грей.

— Что?

— К вам пришли.

Агнес остановилась, рассматривая меня. Ее язык показался и снова спрятался.

— Кто это?

Ее голос был хриплым от крика. Миссис Ренквист протянула ей руку, помогая слезть с кровати. Медсестра подала чистый халат. Миссис Ренквист встряхнула его, накинула на костлявые плечи Агнес и просунула ее руки в рукава. Агнес подчинялась с покорностью ребенка, взгляд ее слезящихся глаз по-прежнему был прикован ко мне. Ее кожа была покрыта разноцветными пятнами: бледно-коричневыми, розовыми и белыми, узловатыми голубыми венами, корками, где заживающие порезы образовали ярко-красные линии. Кожа и ткани были такими тонкими, что я почти ожидала увидеть очертания внутренних органов, как у только что вылупившегося птенца. Что же это такое в старости, что возвращает нас прямо к рождению? От нее исходил плотный запах, смесь высохшей мочи и старых спортивных носков. Я сразу начала менять свое намерение ехать обратно в Санта-Терезу в одной маленькой машине с ней. Медсестра что-то пробормотала и быстро удалилась.

Я вежливо протянула руку.

— Здравствуйте, Агнес. Я — Кинси Миллоун.

— А?

Миссис Ренквист наклонилась ближе к Агнес и прокричала мое имя так громко, что две женщины в комнате проснулись и начали издавать жалобные звуки.

— Кинси Миллоун. Она подруга вашей дочери.

Агнес отодвинулась, с подозрением глядя на меня.

— Кого?

— Айрин, — прокричала я.

— Кто тебя спрашивал? — сварливо выпалила Агнес. Она начала механически шевелить губами, как будто пробуя что-то, что она ела пятьдесят лет назад. Миссис Ренквист повторила информацию, тщательно выговаривая слова. Я видела, что Агнес уже отдалилась.

Ее яркий взгляд как будто подернулся вуалью, и она вдруг вступила в диалог сама с собой, в котором не было никакого смысла.

— Помалкивай. Не говори ни слова. Хорошо, я могу, если захочу. Нет, не можешь. Опасность, опасность, ооо, тихо, много, много. Даже не намекай…

Она начала тихо напевать «Спокойной ночи, Айрин».

Миссис Ренквист округлила глаза и шумно вздохнула.

— Она всегда так делает, когда не хочет делать то, что вы хотите. Она должна скоро закончить.

Мы немного подождали. Агнес добавила жесты и ее тон стал резче, как у покупателя в супермаркете, перед которым кто-то пытается пролезть без очереди. В какую бы вселенную она ни перенеслась, нас там не было.

Я подвинулась к миссис Ренквист и понизила голос.

— Почему бы нам не оставить ее в покое? Мне все равно надо позвонить миссис Герш и спросить, что она собирается делать. Ни к чему беспокоить ее мать больше, чем нужно.

— Ну, как хотите. Она просто капризничает. Вы хотите позвонить из офиса?

— Я позвоню из мотеля.

— Убедитесь, что мы сможем с вами связаться, — сказала она, с легкой ноткой беспокойства.

Я видела в ее глазах намек на панику, при мысли, что я могу покинуть город и не сделаю распоряжений об отъезде Агнес.

— Я оставлю телефон мотеля миссис Хэйнс.

Я вернулась в мотель, откуда позвонила сначала сержанту Покрасс, сообщив, что нашла Агнесс Грей.

Потом связалась с Айрин Герш и рассказала все о ее матери. Ответом на мой рапорт была мертвая тишина. Я ждала, слушая, как она дышит мне в ухо.

— Наверное, мне нужно поговорить с Клайдом, — сказала она наконец.

Казалось, она не очень рада предстоящему разговору, и я могла только воображать, какой будет реакция Клайда.

— Что вы хотите, чтобы я сделала сейчас?

— Просто оставайтесь там, если не возражаете. Я позвоню Клайду в офис и свяжусь с вами, как только смогу, но это будет, наверное, не раньше ужина. Я была бы благодарна, если бы вы еще раз съездили в Плиты и повесили замок на мамину дверь.

— Какой в этом смысл? Как только я уйду, эти засранцы взломают дверь. На одном из окон уже не хватает жалюзи. Они только разозлятся и перевернут все вверх дном.

— Вроде бы, они это уже сделали.

— Ну да, но зачем еще усложнять себе жизнь?

— Мне все равно. Я ненавижу саму мысль, что кто-то туда влез, и я не брошу этот дом. Там до сих пор могут быть мамины вещи. Кроме того, она может захотеть туда вернуться, когда почувствует себя лучше. Вы не говорили с шерифом? Конечно, должна быть возможность патрулировать район.

— Я не знаю, как это возможно. Вы лучше меня знаете ситуацию. Понадобился бы вооруженный охранник, чтобы никого не пускать, да и какой смысл? Этот трейлер все равно никуда не годится.

— Я хочу, чтобы там висел замок, — сказала она с явным раздражением.

— Я сделаю, что смогу, — ответила я, не делая попытки скрыть свой скептицизм.

— Спасибо.

Я дала Айрин телефон мотеля, и она пообещала связаться со мной позже.

Я переоделась в джинсы и теннисные туфли, прыгнула в машину и поехала в хозяйственный магазин, где купила огромный амбарный замок, весом килограмма полтора.

Продавец заверил меня, что понадобится хороший заряд пороха, чтобы сорвать его с петель.

Каких петель? — подумала я. Раз уж я взялась за это дело, то купила весь механизм — метеллические планки, петли, вместе с инструментами, чтобы установить эту чертову штуку.

Все равно эту молодежь оттуда ничем не выгнать. Я заметила по крайней мере две дыры в стене трейлера. Все, что им нужно, это расширить одну из них, и они смогут заползать туда и обратно, как крысы. С другой стороны, мне за это платят, так что, какое мне дело? Я захватила гвоздей и пару кусков дерева и вернулась в машину.

Я поехала на север по 111 дороге, совершая еще одно тридцатикилометровое путешествие до Плит. Я не могла сразу вспомнить название улицы, которую я искала, поэтому сбросила скорось и внимательно смотрела направо. Проехала мимо рощи финиковых пальм. За ней виднелась яркая зелень полей. Все выглядело как-то по-другому, но я поняла это только когда увидела знак Зона отдыха Сэлтон Си. До меня дошло, что я проехала поворот, и дорога на Плиты осталась километрах в пятнадцати позади. Я увидела впереди слева покрытую гравием дорогу и решила на ней развернуться. Приближался старый грузовик с высокими бортами, поднимая тучу пыли. Я притормозила перед поворотом и взглянула в зеркало заднего вида. Красный пикап катил прямо на меня, но водитель должен был заметить, что я изменила скорость. Он свернул вправо, объезжая меня, а я прибавила газ, чтобы убраться с его пути. Я услышала, как камень попал мне под колесо, но только развернувшись и выехав обратно на 111-ю, почувствовала внезапную неровность езды. Хлопающий звук предупредил, что задняя шина спустила.

— Прелестно, — сказала я. Явно наехала на что-то более вероломное, чем камень. Я подъехала к краю дороги и вышла. Обошла вокруг машины. Обод правого заднего колеса покоился на обочине. Шина сформировала дряблую резиновую лужу под ним. Прошло пять или шесть лет с тех пор, как я последний раз меняла колесо, но принципы, наверное, не изменились.

Достать из багажника домкрат, крутить его, пока колесо не освободится от веса машины, снять колпак колеса, помучаться с гайками, снять плохое колесо и положить его в сторону, пока вы водружаете на место хорошее колесо. Потом вернуть гайки на место и закрутить их, перед тем, как опустить машину.

Я открыла багажник и осмотрела запаску, которая сама выглядела скучновато. Я извлекла ее и опустила на землю. Не очень хорошо, но я решила, что доеду до ближайшей мастерской, которая, как я помнила, была в нескольких километрах отсюда.

Вот для чего я бегаю и качаю мускулы, чтобы справляться с маленькими жизненными неудобствами. По крайней мере, я не была обута в туфли на шпильках и колготки, и у меня не было блестящих ногтей, чтобы сломать их в процессе.

В это время на дороге появился грузовик и остановился в сотне метров от меня. Из кузова вылезло с десяток сельскохозяйственных рабочих. Казалось, их развлекло мое занятие, и они стали выкрикивать советы на чужом языке. Я не могла перевести, но поняла суть. Не думаю, что они говорили о замене колеса. Они казались добродушными, слишком уставшими от работы, чтобы причинить мне вред. Я округлила глаза и отмахнулась от них. Ответом был громкий свист от парня, который схватился за свою ширинку.

Я перестала обращать на них внимание и занялась работой, ругаясь, как портовый грузчик, стаскивая спущенное колесо. В подобных ситуациях я часто разговариваю сама с собой, давая себе инструкции. Была середина дня и солнце палило вовсю. Воздух был сухим, тишина ничем не прерывалась. Я плохо знаю пустыню. На мой непросвещенный взгляд ландшафт выглядел пустынным. На уровне земли, где я сидела, закручивая гайки, все, что я могла видеть — это сухое мескитовое дерево в паре метров от меня. Мне говорили, что, если прислушаться, то можно услышать звуки дерева — жуки-точильщики проделывают тоннели в мертвом дереве, чтобы отложить яйца.

Я вернулась к работе, дав молчанию окружить меня. Потихоньку я привыкла к тишине и неподвижности, как глаза привыкают к темноте. Стала замечать пролетающих насекомых, а потом увидела, как птицы ловят жуков на лету. Настоящие жители пустыни Мохав выходят из своих нор к ночи: гремучие змеи и ящерицы, зайцы, перепелки, совы и ястребы, пустынная лисица и земляная белка, все ищут добычу, собираясь съесть друг друга в неумолимой последовательности, которая начинается с термитов и кончается койотами.

Это не то место, где мне бы хотелось расстелить спальный мешок и преклонить головушку.

Одни ядовитые пауки могут напугать на десять лет вперед.

К 3.20 я успешно закончила задание. Подкатила спущенное колесо вперед, чтобы затащить в багажник. Внутри стучало что-то постороннее, судя по звуку, камень или гвоздь. Я стала искать прокол, проводя пальцами по поверзности шины. Дырка оказалась сбоку, небольшая, с неровными краями. Я уставилась на нее, не желая верить своим глазам. Это выглядело, как пулевое отверстие. Я издала непроизвольный звук и меня пробрала дрожь, как ребенка, оставленного в темной комнате. Я подняла голову и огляделась. Никого. Никаких машин не видно. Я хочу скорее отсюда.

Я затащила колесо в багажник, быстро собрала домкрат и инструменты и села за руль. Выехала на шоссе. Я ехала быстрее, чем должна была, исходя из состояния моей запаски, но мне не нравилось находиться там одной. Это должен был быть парень в пикапе. Он проехал мимо как раз, когда спустила шина. Конечно, это мог быть камешек, но я не знаю, как бы он мог пробить шину сбоку, оставив такую аккуратную дырочку.

Первая станция обслуживания, до которой я доехала, не работала. Бензиновые колонки еще стояли, но окна были разбиты и граффити гирляндой украшали фасад. На столбе висели рекламные объявления и компания недвижимости большими буквами сообщала, что эта станция сдается в наем. Слабый шанс.

На подъезде к Ниланду, на пересечении Мэйн стрит и Сэлтон хайвэя, я нашла маленькую станцию, торгующую одним из тех специфических видов бензина, который заставляет мотор вашей машины страдать от отрыжки. Я подкачала запаску и оставила спущенное колесо.

— Мне нужно съездить по делу в Плиты. Не могли бы вы починить его часа за полтора?

Механик осмотрел шину и посмотрел на меня так, что я поняла, что он пришел к такому же выводу, как и я, но промолчал. Он обещал, что снимет шину с обода и залатает ее к моему возвращению.

Я рассчитывала вернуться к пяти часам. Мне не хотелось оказаться в пустыне после захода солнца. Я дала ему десятку и обещала заплатить за ремонт, когда вернусь.

Запрыгнула в машину, а потом высунула голову.

— Где дорога на Плиты?

— Вы на ней стоите.

Я поехала по Мэйн, до того места, где она превращается в Бил, подъехав к Плитам, как к чему-то знакомому. Здесь я чувствовала себя в безопасности.

В этот час появилось больше людей: подъезжали машины, дети выгружались из школьных автобусов. Теперь и собаки были снаружи, радостно прыгая и встречая детей.

Доехав до улицы Ржавого Шевроле, я повернула направо и вскоре увидела впереди голубой трейлер Агнес Грей. Я остановилась рядом с ним и достала с заднего сиденья инструменты.

Напуганная предыдущими событиями, я достала свой маленький полуавтоматический Дэвис и засунула за ремень джинсов в районе поясницы. Взяла старую рубашку и надела поверх футболки, собрала замок, петли и все остальное и направилась к трейлеру.

Гремлины были дома. Я могла слышать бормотание их голосов. Мне не удалось избежать хруста гравия при подходе к двери. Разговор сразу прекратился. Я облокотилась о косяк, заглядывая внутрь под углом. Если руководствоваться тем, чему меня учили, я с большой вероятностью уже могла быть трупом. Вместо этого я оказалась лицом к лицу с созданием с дредами на голове, которое я видела сегодня утром. Еще одна чумазая физиономия появилась позади первой. Я знала от соседей, что один цыпленок был мужского пола, другой — женского. Я решила, что этот был парнем, но, если честно, не находила никаких половых различий. Ни у кого не было растительности на лице. Оба были юны, с несформировавшимися чертами херувимов, спутанные лохмы сверху, рваная одежда внизу.

Ни от одного из них не пахло лучше, чем от Агнес Грей.

Мы с мальчишкой уставились друг на друга и надулись, как гориллы. Так нелепо. Мы были примерно одного роста и веса. Разница была в том, что мне хотелось вытрясти из него всю душу, и не думаю, что он был готов к тому же. Кинув взгляд на подружку, он качнулся на каблуках, руки в карманах и спросил:

— Эй, Пупси, какого хрена ты здесь делаешь?

Кровь ударила мне в голову. Мои нервы и так были на пределе, и мне не нужны были оскорбления от такого мелкого ничтожества, как это.

— Я владелица этого места, засранец.

— Ой, правда? Докажи это.

— Нет проблем, Пупси. Вот документ с печатью.

Я достала пистолет и держала его стволом вверх. Он не был заряжен, но выглядел хорошо.

Если бы у меня был мой старый кольт, я бы взвела курок для эффекта. Честно признаюсь — мне удается запугать маленьких мальчиков, но со взрослыми все не так просто.

— Убирайтесь, — сказала я.

Двое, толкаясь, бросились в заднюю часть трейлера. Трейлер качнулся, и они исчезли.

Я прошла по коридору и заглянула в ванную. Как я и подозревала, они использовали дыру в стене как запасной выход.

Первое, что я сделала — заколотила дыру, вгоняя гвоздь за гвоздем в хлипкую стенку ванной. Потом занялась замком. Не могу сказать, что у меня талант к сверлению дырок ручной дрелью, но работа была сделана, и физический труд поднял мне настроение.

Приятно изо всех сил вмазать по чему-то. Приятно вспотеть. Приятно контролировать маленький уголок вселенной.

Раз уж я была здесь, то провела небольшое обследование, проверяя, ничего ли не осталось от Старой Мамаши. Не смогла найти ничего. Стенные и кухонные шкафы были пусты, все закутки и щели очищены от ее пожиток. Большая их часть, должно быть, была продана на блошином рынке, который я видела.

Я сходила в машину за фотоаппаратом, в котором осталась часть пленки и сделала столько фотографий трейлера, сколько могла. Правда, до Айрин Герш все равно, наверное, не дойдет.

Она говорит так, как будто ее мать еще может провести здесь свои золотые годы.

Прежде, чем навесить замок, я сгребла спальные мешки и прочие шмотки гремлинов и оставила их снаружи, у двери. Потом перешла через дорогу и рассказала Маркусу о проделанной работе. Возвращаясь к трейлеру, я обратила внимание на небольшое пространство под ним, импровизированную кладовку, куда были засунуты какие-то вещи.

Я встала на четвереньки, проползла среди жуков и пауков и вытащила пару полуразвалившихся картонных коробок. Одна была открыта и содержала заржавевшие садовые инструменты. Другая была закрыта, клапаны крышки перекрывали друг друга, чтобы сберечь содержимое, хотя запечатана она не была.

Я открыла коробку и заглянула внутрь. В коробке была фарфоровая посуда, детский чайный сервиз, завернутый в газету. Он даже не выглядел, как полный сервиз, но я подумала, что Айрин или ее мать могут захотеть на него взглянуть. Во всяком случае, я не хотела оставлять посуду гремлинам. Я закрыла коробку. Защелкнула замок на дверях трейлера.

Я не надеялась, что отвадила маленьких паразитов навсегда, но сделала все, что могла.

Отнесла коробку к машине и поставила на заднее сиденье. Было еще светло, когда я покинула Плиты, но пока забрала колесо и направилась в Браули, совсем стемнело.

В моем кармане лежала пуля 38 калибра, которую механик извлек из шины. Я не была уверена, что это значит, но, поскольку была прекрасно осведомлена об очевидном, то могла догадываться.

Я вернулась в мотель и привела себя в порядок. Скомкала и засунула в мешок рубашку. Достала чистую футболку и застегнула через плечо ремень с кобурой. Положила портфель на кровать, достала коробку с патронами и зарядила свой тридцать второй, который потом удобно пристроила под левой рукой.

Угроза жизни — любопытная вещь. Она кажется одновременно абстрактной и абсурдной.

У меня не было никакой причины не верить фактам. Я была в «заказном» списке Тирона Патти. Какой-то парень в пикапе прострелил мне шину на пустынном участке дороги.

Конечно, это могла быть совершенно случайная выходка, но я подозреваю, что если бы грузовик с рабочими не остановился неподалеку, парень в пикапе мог вернуться и пристрелить меня. Господи. Спасена грузовиком мексиканцев, делавших непристойные жесты. Меня могли похитить или убить на месте. Вместо этого, к счастью, я все еще цела.

Проблема была в том, что я не знала, что мне делать дальше. Обращаться к местной полиции не имело смысла. Я не могла им сказать ни марки, ни номера машины, и я не рассмотрела лицо водителя. Полицейские могли мне посочувствовать, но я не видела, чем они могли бы помочь.

Что тогда? Одним вариантом было собрать вещички и двинуть немедленно в Санта-Терезу. С другой стороны, не казалось разумным ехать ночью, особенно на территории как эта, где можно проехать двадцать километров и не увидеть ни огонька. Мой приятель в пикапе уже сделал одну попытку. Лучше не предоставлять ему другую возможность.

Другим вариантом было позвонить в Неваду частному детективу и попросить о помощи.

Сообщество частных детективов не такое уж большое, и мы защищаем друг друга.

Если кто-то может оказать мне помощь, это будет тот, кто играет в ту же игру, с теми же ставками. Хоть я и горжусь своей независимостью, я не дура и не боюсь попросить прикрытия, когда ситуация этого требует. Это одна из первых вещей, которым ты учишься как полицейский.

Странно, но это до сих пор не воспринималось мной как чрезвычайная ситуация. Угроза была реальной, но я не могла связать ее с моей личной безопасностью. Умом я понимала, что опасность где-то рядом, но ощущения ее у меня не было, что могло плохо кончиться, если я не буду осторожна. Я знала, что для меня будет лучше отнестись к ситуации серьезно, но не могла заставить себя это сделать. Люди на ранней стадии смертельной болезни могут реагировать точно так же. «Да вы шутите…кто, я?»

После звонка Айрин Герш мне нужно было составить план игры. В настоящий момент я умирала от голода и решила позволить себе поужинать. Надела ветровку, которая успешно скрыла ремень и кобуру.

В дальнем конце улицы было кафе с мигающей неоновой вывеской, обещавшей еду и бензин. То, что мне нужно. Я осторожно перешла через дорогу, оглядываясь в обе стороны, как ребенок. Каждая машина казалась мне красным пикапом.

Кафе было маленьким. Освещение было очень ярким, но это успокаивало. После просмотров годами фильмов ужасов я склонна верить, что все плохие вещи происходят только в темноте.

Вот дуреха. Я решила сесть возле дальней стенки, как можно дальше от окна. Там было только шесть других посетителей, и, похоже, они все знали друг друга. Никто из них не выглядел зловеще.

Я изучила упакованное в пластик меню. Все блюда примерно поровну разделялись на холестерин и жир. Местечко в моем вкусе. Я заказала тарелку с чизбургером люкс, куда входила жареная картошка и миска с салатом и помидорами. Я выпила большой стакан кока-колы и увенчала все это куском вишневого пирога, который заставил меня застонать вслух от удовольствия. Это был вишневый пирог моего детства, кисленький и липкий, с решетчатой корочкой, местами покрытой почерневшим сахаром. Он выглядел так, будто был испечен с помощью ацетиленовой горелки.

Еда оставила меня в химическом ступоре. Я поняла, что поглотила достаточно добавок и консервантов, чтобы продлить себе жизнь на пару лет… если меня не убьют до этого.

На обратном пути в свою комнату я заглянула в офис мотеля, узнать, нет ли для меня сообщений. Было два из дома престарелых и третий — от Айрин, которая звонила десять минут назад. Все были помечены как срочные. О, господи. Я сунула записки в карман и направилась к двери. Оказавшись снаружи, на дорожке, я в страхе остановилась от зловещего ощущения, что за мной следят. Мурашки пробежали по телу от головы до пят, как от снежка, засунутого за шиворот. Я прекрасно знала о светящихся окнах позади меня, поэтому передвинулась в сторону и остановилась в тени. Автостоянка была плохо освещена, и моя комната находилась в дальнем конце. Я прислушалась, но были слышны только звуки, доносящиеся с шоссе — скрип грузовиков и звонкие гудки едущих с большой скоростью фургонов. Я не знала, что меня напугало. Я всматривалась в темноту, поворачивая голову из стороны в сторону, пытаясь выделить осторожные звуки из тумана фонового шума. Я ждала, сердце стучало в ушах.

До меня донесся еле слышный музыкальный звук детского смеха. Тон был высокий, задыхающийся, как будто ребенка немилосердно щекотали. Я присела за густым кустом.

В дальнем конце стоянки появился мужчина, идущий в моем направлении, с ребенком на плечах. Его руки были подняты, отчасти, чтобы поддержать дитя, отчасти, чтобы его пощекотать, запуская пальцы одной руки ему между ребрами.

Ребенок прильнул к мужчине, хохоча и зарывшись пальцами в его волосы, его тело покачивалось в такт отцовской походке. Мужчина свернул в освещенный проход, который вел к автоматам со льдом и напитками. Я услышала знакомый звук выпадающей банки с колой. Двое появились, на этот раз держась за руки и оживленно беседуя. Я перевела дыхание, наблюдая, как они свернули за угол, к наружной лестнице. Они появились снова, на втором этаже, где вошли в третью от конца комнату. Эпизод окончен. Я даже не заметила, что вытащила пистолет, но куртка была расстегнута и он был у меня в руке. Я выпрямилась и убрала его. Сердце билось медленнее, и я стряхнула напряжение с рук и ног, как бегун в конце трудной гонки.

Я вернулась в свою комнату по узкой дорожке позади мотеля. Там было очень темно, но это казалось безопаснее, чем пересекать открытую стоянку. Я обогнула торец здания и открыла дверь, протянув руку и включив свет до того, как войти. Комната была нетронута, все точно так же, как я оставляла. Я заперла дверь и задернула шторы. Усевшись и сняв телефонную трубку, я заметила, что мои подмышки взмокли от пота, страх, как шоковое состояние после землетрясения. Прошло какое-то время, пока мои руки перестали дрожать.

Сначала я позвонила Айрин. Она сразу сняла трубку, как будто ждала у телефона.

— О, Кинси. Слава Богу.

— У вас расстроенный голос. Что случилось?

— Мне позвонили из дома престарелых около часа назад. У нас был долгий разговор с миссис Хэйнс раньше, сегодня днем, и мы договорились, что маму перевезут в санитарном самолете. У Клайда было очень много хлопот, чтобы поместить ее в дом престарелых здесь.

Это прекрасное место и довольно близко от нас. Я думала, она будет в восторге, но, когда миссис Хэйнс сообщила ей об этом, она как с цепи сорвалась. Ей пришлось дать успокоительное, но даже после этого она продолжает скандалить. Кто-то должен поехать и успокоить ее. Надеюсь, вы не возражаете.

Черт, подумала я.

— Ну, я не хочу с вами спорить, Айрин, но не могу поверить, что от меня может быть какая-то польза. Ваша мама не имеет ни малейшего понятия, кто я такая, более того, ей наплевать.

Когда она увидела меня сегодня днем, то запустила судном через всю комнату.

— Мне очень жаль. Я понимаю, что это неприятно, но просто не знаю, что делать. Я сама пыталась поговорить с ней по телефону, но она не говорит связно. Миссис Хэйнс сказала, что иногда медикаменты оказывают такой эффект на стариков, вместо того, чтобы успокоить пациента, они его взбудораживают. У них есть дежурная сестра, которая едет из Эль Сентре, чтобы заступить на смену в одиннадцать, но сейчас в отделении сумасшедший дом, и они умоляют о помощи.

— Боже. Ну, ладно. Я сделаю, что могу, но у меня нет никакой подготовки в этих делах.

— Я понимаю. Мне просто больше некого попросить.

Я обещала, что поеду в больницу, и повесила трубку. Я не могла поверить, что в это ввязалась. Мое присутствие в гериатрическом отделении будет таким же эффективным, как замок на дверях трейлера. Только форма, никакого содержания.

Больше всего меня раздражало подозрение, что никто бы даже не подумал, что на подобное согласится детектив-мужчина.

Мне не хотелось снова видеть эту старушку. Хотя меня восхищал ее пыл, отвечать за нее мне не улыбалось. Мне и так есть, о чем волноваться.

Почему все полагают, что женщины такие заботливые? Мой материнский инстинкт угас благодаря кукле Писающая Бетси. Каждый раз, когда она мочила свои фланелевые панталончики, я еле сдерживала свой темперамент. Я перестала ее кормить, и это решило проблему, но заставило меня задуматься, даже в шестилетнем возрасте, насколько я пригодна для материнства.

В таком милосердном настроении я поехала в Рио Виста. Я все время смотрела одним глазом в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что меня никто не преследует. Следила за пикапами всех цветов и размеров. Мне показалось, что это был «додж», но тогда я не обратила особого внимания, а теперь не могла в этом поклясться. Ничего особенного не случилось.

Я доехала до реабилитационного центра, припарковала машину, вошла через центральный вход и направилась к лестнице. Стояла зловещая тишина. Ничего не говорило о том, чем занимается Агнес. Было только восемь вечера, но огни в коридоре были притушены, и все здание погружено в приглушенное шуршание и молчание любой больницы ночью.

Старики спят беспокойно, у них болят суставы. Ночи должны быть долгими, наполненными неприятными снами, страхом смерти, или, что, возможно, хуже — уверенностью, что проснешься для очередного бесконечного дня. На что им надеяться? Какие амбиции они могли сохранить в этом лимбе искусственного света? Я ощущала шипение кислорода в стенах, облако медикаментов, которое наполняло их тела. Сердца будут биться, легкие гонять воздух, почки фильтровать все яды из крови. Но кто поставит диагноз их страху, и как может кто-либо предоставить облегчение от основной болезни — отчаяния?

Придя в отделение, я заметила, что единственной освещенной кроватью была кровать Агнес.

Медбрат, молодой негр, отложил свой журнал и подошел ко мне на цыпочках, прижав палец к губам. Мы поговорили шепотом. Он сказал, что лекарства наконец подействовали, и она заснула. Теперь, когда я здесь, ему нужно вернуться к своим делам. Если мне что-нибудь понадобится, я могу его найти на посту в конце коридора. Он вышел из комнаты.

Я тихонько вошла в круг яркого света, в котором спала Айрин. Одеяло на ее кровати было из тяжелого ярко-белого хлопка, ее тощее тело лишь слегка приподнимало его.

Она тихонько похрапывала, ее глаза казались слегка приоткрытыми, веки подергивались, как будто она следила за какими-то внутренними событиями. Правая рука вцепилась в простыню, пораженные артритом суставы пальцев выпирали, как наросты на дереве.

Ее грудь была плоской. Редкие волоски росли из подбородка, как будто возраст трансформировал ее из одного пола в другой.

Я поймала себя на том, что затаила дыхание, глядя на нее, желая, чтобы она дышала, боясь, что она сейчас уплывет прямо у меня на глазах. Сегодня днем она казалась дерзкой и энергичной. Сейчас она напомнила мне старых кошек, чьи косточки были пустыми и маленькими, и которые казались способными летать.

Я посмотрела на часы. Прошло двенадцать минут. Когда я взглянула назад, черные глаза Агнес впились в мое лицо с удивительной живостью. Было что-то пугающее в ее неожиданной бдительности, как визит из иного мира.

— Не заставляйте меня уезжать, — прошептала она.

— Это не будет так уж плохо. Я слышала, что этот дом престарелых замечательный. Правда. Вам будет гораздо лучше, чем здесь.

Ее взгляд стал напряженным.

— Ты не понимаешь. Я хочу остаться здесь.

— Я понимаю, Агнес, но это просто невозможно. Вам нужна помощь. Айрин хочет, чтобы вы были поближе к ней, и она могла о вас позаботиться.

Она печально помотала головой.

— Я умру. Я умру. Это слишком опасно. Помоги мне бежать.

— С вами все будет в порядке. Все хорошо.

Мой голос прозвучал слишком громко. Я понизила тон, наклонившись к ней.

— Вы помните Айрин?

Агнес заморгала, и я могла поклясться, что она размышляет, признаться или нет.

— Моя маленькая девочка.

Она потянулась ко мне, и я взяла ее трясущуюся руку, которая была костлявой, горячей и на удивление сильной.

— Я только что разговаривала с Айрин. Клайд нашел место недалеко от них. Она сказала, что оно очень хорошее.

Агнес замотала головой. Слезы показались в ее глазах и потекли по щекам, следуя глубоким морщинам. Ее рот заработал, лицо наполнилось мольбой, которую она не могла выразить словами.

— Вы можете мне сказать, чего вы боитесь?

Я видела, как она борется с собой, и ее голос, когда он прозвучал, был таким слабым, что мне пришлось привстать со стула, чтобы понять ее.

— Эмили умерла. Я пыталась предупредить ее. Труба упала во время землетрясения. Земля зашевелилась. О, я видела… это было, как волны на земле. Ее голову размозжило кирпичом.

Она не слушала, когда я говорила, что это опасно. Пусть так будет, сказала я, но ей нужно было сделать по-своему. Продать дом, продать дом. Ей не хотелось корней. Но так она закончила — в земле.

— Когда это было? — спросила я, пытаясь поддержать разговор.

Агнес молча помотала головой.

— Вы поэтому волнуетесь? Из-за Эмили?

— Я слышала, что племянница владельца того старого дома, через улицу, умерла несколько лет назад. Она была из Харпстеров.

О, боже. Кажется, мы залезли глубоко.

— Она играла на арфе?[1]

Агнес нетерпеливо замотала головой, ее голос набрал силу.

— Харпстер — ее фамилия. Она была большой шишкой в банке Ситизен и никогда не выходила замуж. Хелен была его бывшей подружкой. Она ушла из-за его плохого характера, но потом появилась Шейла. Она была такой молодой. Она ничего не знала. Другая девушка из Харпстеров была танцовщицей и вышла за Артура Джеймса, аккордиониста, у которого был музыкальный магазин. Я его знала, потому что раньше мы с девчонками ходили к нему, и он играл для нас после закрытия. Мир тесен. Девочки говорили, что дядин дом был для них вторым домом. Она может быть до сих пор там, если он оставил его ей. Она бы помогла.

Я спала плохо. Я думала об Агнес, чьи страхи оказались заразными и заставили волноваться и меня. Реальность угрозы смерти наконец достигла моей души, где начала накапливать энергию. Я чувствовала каждый звук, изменение температуры в комнате, перемещение света за занавесками. В 1.00 машина въехала на парковочное место недалеко от моей комнаты. Я вскочила и наблюдала в щелочку, как парочка вылезала из нового «кадиллака». Даже в глубокой тени я видела, что они пьяны и цепляются друг за друга. Мое волнение усилилось после того, как они зашли в соседнюю комнату. Конечно, будь они убийцами, они не стали бы откладывать мою кончину ради шумного совокупления, которое началось в ту же минуту, как закрылась дверь. Кровать стала неустанно колотиться в нашу общую стенку. Затишья наступали только тогда, когда дама давала советы своему незадачливому партнеру.

— Прыгай сюда, как собачка,

или

— Сунь эту старую лысую штуковину туда.

По мою сторону стены картина с лосем тряслась и плясала. Мне пришлось протянуть руку и делжать ее, чтобы она не свалилась мне на голову. Женщина стонала, было больше похоже, что она рожает, чем занимается любовью. Темперамент нарастал. В конце она взвизгнула, но я не поняла, она кончила или свалилась с кровати.

Через некоторое время через стену потянулся табачный дым, и я услышала их бормотание.

Через двенадцать минут все началось сначала. Я встала, сняла картину со стены, положила по носку в чашечки своего бюстгальтера и обвязала его вокруг головы. Не очень помогло.

Я лежала, с конусами над ушами, как пришелец, удивляясь специфике человеческих занятий сексом. Мне было бы о чем рассказать по возвращении на свою планету.

В 4.45 я оставила всякую надежду уснуть. Приняла душ и вымыла голову, вернувшись в комнату, завернутая в местное полотенце, размером с салфетку. Когда я натягивала одежду, она пела на разные голоса, а он тявкал, как лиса. Никогда не слышала столько вариаций слова «ох». Я закрыла за собой дверь и двинулась через парковку.

Запах пустыни был сильным: сладкий и холодный. Небо еще было черным, с темно-красными полосками, прорезавшими низкие облака на горизонте. У меня слегка кружилась голова от недосыпа, но я не ощущала никакой опасности. Если бы кто-то ждал меня в кустах с узи, я покинула бы этот мир в состоянии возвышенной невинности.

Вывеска мигала зеленым неоном, представляя слово «кафе» в виде спирали, похожей на выдавленный зубной гель. Мне была видна официантка в бледно-розовой униформе, которая зевала и почесывала спину. Шоссе было пустым, и я пересекла его в удобном месте.

Мне нужен был кофе, бекон, оладьи, сок и, не знаю, что еще, но что-то напоминающее о детстве. Я уселась в дальнем конце стойки, спиной к стене, держась подальше от окна и серого рассветного света снаружи.

Официантка, которую звали Франсес, была примерно моего возраста, с деревенским говором и длинной историей про парня, по имени Арлисс, который ей систематически изменял, последнее время — с ее подругой Шарлин.

— В этот раз он на самом деле порвал со мной, — сказала она, ставя передо мной миску с дымящейся овсянкой.

К тому времени, как я покончила с едой, я знала все, что возможно, об Арлиссе, а она узнала многое об Ионе Роббе.

— На твоем месте я бы за него держалась, — сказала Франсес, — но только не за счет встречи с тем доктором, с которым тебя хочет познакомить твоя подруга Вера. Этот шанс я бы использовала. Кажется, он очень симпатичный, хотя, лично я предпочитаю не встречаться с парнем, который больше меня знает о том, что у меня внутри. Однажды я ходила на свидание с доктором. Вообще-то, если честно, это был студент-медик. Когда мы первый раз поцеловались, он рассказал мне о состоянии, которое возникает, если лобковый волос застрянет в горле. Мило? Господи Боже. Что он вообще обо мне думал?

Она оперлась на стойку, рассеянно протирая ее мокрой тряпкой, чтобы выглядеть занятой, если вдруг заглянет хозяин.

— Я никогда не слышала, чтобы доктор встречался с частным детективом, а ты? — спросила я.

— Дорогая, я даже не знаю частных детективов, кроме тебя. Может, ему надоели медсестры, лаборантки и адвокатши. Он ведь встречался с Верой? И кто она, кто-то типа консультанта по страховкам?

— Она менеджер по рекламациям. Ее босса уволили.

— О чем я и говорю. Могу поспорить, они никогда не вели сердечные беседы о медицинских ошибках. Ему все это надоело. Он ищет кого-то нового и свежего. И подумай, у него, наверное, нет никаких заразных болезней.

— Вот теперь, это рекомендация.

— Ты лучше поверь мне. В наше время и в таком возрасте? Я бы настаивала на анализе крови до первого поцелуя.

Открылась дверь, и вошла пара посетителей.

— Послушай меня, — сказала Франсес, уходя. — Этот парень может быть тем самым. Ты сможешь стать миссис Доктор-кто-нибудь до конца года.

Я расплатилась, купила газету в автомате снаружи и пошла назад, в мотель. В соседней комнате было тихо. Я забралась в кровать и прочла «Новости Браули», включая длинную статью о «пальмовых садах», что, как я узнала, было правильным названием для рощ финиковых пальм, раскинувшихся по обе стороны от Сэлтон Си. Пальмы, экзотические растения, привезенные столетие назад из Северной Африки, испаряли около пятисот литров воды в день, и их нужно было опылять вручную. Сорта фиников — захид, бархи, касиб, деглет нур и медхул, все звучали как названия частей мозга, наиболее подверженных инсульту.

Когда наступило приличное время, я позвонила в реабилитационный центр и поговорила с миссис Хэйнс об Агнес Грей. По-видимому, она была тихой, как овечка, весь остаток ночи.

Приготовления к ее транспортировке в Санта-Терезу санитарным самолетом были закончены, и она относилась к этому спокойно. Она заявила, что даже не помнит, что так расстроило ее накануне.

После этого я позвонила Айрин и передала ей информацию. Причина поведения Агнес до сих пор казалась мне невыясненной до конца, но мое мнение роли не играло.

— Ой, мама всегда такая, — ответила Айрин, когда я высказала свои опасения. — Если она не скандалит, она ощущает это как свою слабость.

— Ну, я думала, вы должны знать, как она напугана. Даже у меня мурашки пошли по коже.

— С ней теперь все будет в порядке. Не беспокойтесь. Вы проделали прекрасную работу.

— Спасибо.

Так как у меня больше не было причины оставаться здесь, я сказала, что скоро уеду и позвоню, когда вернусь в город.

Я упаковала вещевой мешок, сложила вместе портфель, пишущую машинку и всякие мелочи, заперла все в машине и пошла в офис, чтобы расплатиться.

Когда я вернулась, любовнички как раз выходили из своей комнаты. Им обоим было за пятьдесят, с лишним весом по пятьдесят кило, одеты в одинаковые ковбойки и огромных размеров джинсы. Они обсуждали проценты по облигациям. На заднем окне «Кадиллака» было написано «Только что слились». Я смотрела, как они пересекают стоянку, обняв друг друга за талию, или, по крайней мере, так далеко, как могли дотянуться.

Пока машина разогревалась, я достала из портфеля свой маленький 32 и переложила в сумку на пассажирском сиденье.

Я поехала на север по дороге 86, первые двадцать километров непрерывно поглядывая в зеркало заднего вида. День был солнечным и количество машин на дороге было внушительным, хотя, со временем, их ряды поредели. Я доехала до Сэлтон Си и крутила радиоприемник, пытаясь найти станцию, которая могла бы предложить больше, чем цены на соевые бобы, люцерну и сахарную свеклу. Уловила звук Битлз и на минутку сфокусировалась на радио, чтобы закрепить успех.

Когда я снова автоматически взглянула на поток машин позади себя, то увидела красный «додж»- пикап, догоняющий меня. Он был не дальше, чем в пятидесяти метрах, едущий, наверное, со скоростью сто тридцать километров в час против моих девяноста.

Я вскрикнула от изумления, нажимая на акселератор в тщетной попытке уйти от преследования. Двигатель едва не заглох от неожиданного рывка, задрожал, прервался и подпрыгнул, прежде чем заработать опять. Передняя решетка пикапа показалась в моем заднем окне, заслоняя все. Было ясно, что парень собирается вползти прямо на мою выхлопную трубу, раздавив меня в процессе. Я крутанула руль вправо, но недостаточно быстро. «Додж» врезался в мой бампер так, что машину развернуло на 180 градусов. Я ударила по тормозам, и «Фольксваген» заскользил по обочине, разбрасывая гравий. Кажется, моя сумка вспрыгнула мне на колени по собственной воле. Двигатель заглох. Я повернула ключ в зажигании, пытаясь завести машину. Смутно, я отметила, что дорога пуста. Никакой помощи не видно. Куда все подевались?

Впереди, слева от меня, проселочная дорога шла вдоль изгиба ирригационного канала, но там не было видно ни домов, ни каких-либо признаков жизни.

Позади, «додж» развернулся и начал разгоняться, собираясь врезаться в меня снова. Я возилась со стартером, поскуливая от страха, глаза приклеились к зеркалу, где я видела, как пикап набирает скорость. «Додж» протаранил меня, в этот раз с силой, которая заставила «фольксваген» пролететь десяток метров, с душераздирающим БАМ. Я ударилась лбом о ветровое стекло и едва не потеряла сознание. Стекло покрылось трещинами, похожими на морозные узоры. Сиденье развалилось пополам, и неожиданное освобождение от ремня безопасности швырнуло меня на руль. Единственное, что спасло меня от перелома ребер, была сумка на коленях, которая сработала как воздушная подушка, смягчившая удар.

Водитель пикапа дал задний ход, потом нажал на газ. Машина дернулась назад, потом вперед, тараня меня, как машину с резиновым ободом в парке развлечений.

Я почувствовала, как «фольксваген» оторвался от земли в коротком полете, закончившимся в ирригационной канаве, в которую он плюхнулся, подняв кучу брызг. Я едва не откусила себе половину языка, когда приложилась сначала к подголовнику, а потом — к приборной доске.

Я приложила руку ко рту и проверила, на месте ли все зубы. Машина, кажется, немного поплавала, прежде чем опуститься на вязкое дно. Канава была только метр глубиной, но обе дверцы распахнулись, и грязная вода наливалась внутрь.

На обочине дороги мой противник вышел из машины с монтировкой в руках. Может быть, он решил, что размозжить мне голову будет убедительней, чем пустить в нее пулю.

Он был крупный мужчина, белый, в солнечных очках и бейсболке. Мяукая в панике, я нашарила в сумке пистолет и выкатилась из машины. Нагнулась, прячась за машиной, и послала патрон в патронник. Пристроила ствол пистолета на крыше и выровняла обеими руками.

К своему удивлению, я увидела, как мужчина положил монтировку в кузов, сел за руль и захлопнул дверцу. С пассажирской стороны к стеклу был прикреплен листок бумаги. Как на проверке зрения, я постаралась прочесть верхнюю строчку. Это была временная наклейка с продажи подержанных машин. Кажется, на мгновение я увидела лицо, рассматривающее меня, потом зарычал двигатель, и машина отъехала. Что-то у меня с этим лицом ассоциировалось, но у меня не было времени анализировать. Навалилась боль, и я почувствовала приближающуюся темноту, сузившую поле моего зрения в длинный узкий тоннель с ярким пятном дневного света в дальнем конце.

Я сделала глубокий вдох, чтобы голова прояснилась, и бросила последний взгляд на уезжающий на север пикап.

В южном направлении проехали две машины. Водитель второй машины, старенького «форда»- седана, кажется, заметил в канаве полузатонувший «фольксваген». Он остановился и дал задний ход. Адреналин накрыл меня волной, и я начала дрожать. Все закончилось. Я поймала себя на том, что реву в голос, от боли, от страха, от облегчения.

— Вам помочь?

Пожилой мужчина съехал на обочину и опустил стекло. Смутно я подумала, что он стирает следы шин «доджа», но на гравии все равно, наверное, не осталось следов. Ну и черт с ними.

Я спаслась, и это единственное, что меня волновало. Я убрала пистолет в сумку и, пошатываясь, перешла через канаву. Вскарабкалась на дорожную насыпь, скользя по грязи.

Когда я подошла к машине, старик оглядел шишку у меня на лбу, всклокоченные волосы, размазанную по лицу кровь и насквозь мокрые джинсы. Я вытерла нос рукавом, заметив полоску крови, которую я приняла за слезы. Меня покачивало. Я чувствовала шишку размером с гусиное яйцо, выступающую из середины моего лба, как внезапно выросший рог.

Боль громыхала в голове, и подступала тошнота. Я заметила, как увеличилось беспокойство мужчины, когда он увидел, в каком я состоянии.

— Сестренка, да тебе совсем плохо.

— Не могли бы вы вызвать сюда дорожный патруль? Меня только что столкнули с дороги.

— Да, конечно. Но, может, сначала отвезти тебя куда-нибудь? Кажется, тебе нужна медицинская помощь. Я живу недалеко.

— Со мной все в порядке. Мне просто нужен эвакуатор…

— Послушай, юная леди, я позвоню шерифу и эвакуатор тоже вызову, но я не оставлю тебя стоять здесь на дороге.

— Я не хочу бросать свою машину.

— Машина никуда не денется, и я тоже, если ты не сделаешь, как я говорю.

Я колебалась. «Фольксваген», похоже, накрылся. Весь зад был сплющен, правое крыло смято.

Вся машина и так была покрыта бесконечными выбоинами и вмятинами, бежевая краска окислилась до белизны, подчеркнутой ржавчиной. Эта машина была у меня около пятнадцати лет. Мучаясь угрызениями совести, я заковыляла к пассажирской дверце седана.

Я чувствовала, как будто бросаю любимое домашнее животное.

Очевидно, я сильно ударила левую ногу, от колена до бедра, и она уже онемела. Когда я наконец решусь снять джинсы, то должна обнаружить синяк, размером и цветом как баклажан.

Старик наклонился и открыл мне дверцу.

— Меня зовут Карл Ла Рю.

— Кинси Миллоун.

Я уселась, облокотив голову о сиденье. Когда я закрыла глаза, тошнота стала проходить.

Седан выехал на шоссе, проехал на юг метров пятьсот и свернул налево, на узкую дорогу.

Я искренне надеялась, что это не было частью тщательно разработанного плана, и старик не являлся сообщником парня в пикапе. Мне вспомнилась наклейка на окне машины, взгляд, который я бросила на кого-то, разглядывающего меня.

Я осторожно выпрямилась, вспомнив, где я его видела. Стоянка для отдыха, где я съела свой ланч по дороге в пустыню. Там был мальчик, лет пяти, играл машинками. Его отец дремал, прикрыв лицо журналом… белый парень, с большими руками, в рубашке с закатанными рукавами. Теперь я вспомнила, что, вообще-то, видела их дважды. Тот же мужчина пересек темную автостоянку у мотеля, с ребенком на плечах, по пути к автомату с кока-колой. Мороз прошел у меня по коже при воспоминании, как он щекотал мальчика.

В ушах стояли взрывы лукавого смеха, который теперь казался зловещим, как у демона.

Что за наемный убийца, который таскает с собой своего ребенка?

Пока мистер Ла Рю звонил в полицию, я сидела в его гостиной на комковатом диване, скорчившись, как складной нож, и борясь со сном. В голове стучало, шея болела, грудная клетка вся была в синяках. Мне было холодно, и я чувствовала себя маленькой, так же, как после аварии, в которой погибли мои родители.

Непонятно почему, мой мозг вернулся к тексту, который я читала в утренней газете: «Пальмы вырастают до 25 метров и могут давать до 150 килограммов фиников. Зрелая пальма дает от 15 до 18 гроздьев фиников. Каждая гроздь, когда финики достигнут размера горошины, должна быть защищена коричневой бумагой от птиц и дождей…»

Чего я больше не могла вспомнить, это где я нахожусь и почему у меня все так болит.

Карл настойчиво тряс меня. Очевидно, он позвонил в больницу, и ему велели привезти меня туда. Его жена, чье имя от меня ускользнуло, намочила полотенце в ледяной воде и обтерла грязь и кровь с моего лица. Я лежала и была завернута в одеяло. Меня заставили подняться и отправиться к машине, прямо в лохматом лоскутном одеяле, как двуногая гусеница.

Когда мы прибыли в больницу, я вышла из ступора достаточно, чтобы назвать себя и дать правильные ответы на «Сколько пальцев я показываю?» и тому подобные вопросы, задаваемые невропатологом, пока я лежала на спине. Потолок был бежевым, шкафы — синими. Привезли портативное рентгеновское оборудование. Сначала сделали рентген шеи, чтобы убедиться, что она не сломана, потом занялись черепом, который, видимо, оказался без трещин.

Потом мне разрешили сесть, и молодой доктор уставился мне в глаза, наши дыхания смешались в странной интимности, пока он проверял рефлексы роговой оболочки, размер зрачков и реакцию на свет.

Ему было лет тридцать, вьющиеся русые волосы отступали со лба ровной горизонтальной линией. Под белой курткой на нем была светло-коричневая рубашка и галстук в коричневую точечку. Его лосьон после бритья пах свежескошенной травой, хотя электрокосилка пропустила пару волосков под подбородком. Не знаю, заметил ли он, что я отмечаю его жизненные параметры, пока он отмечал мои. Давление у меня было 110 на 60, температура, пульс и дыхание в норме. Я знаю, потому что подглядывала всякий раз, когда он что-нибудь записывал. В графе внизу страницы он нацарапал «сотрясение мозга легкой степени».

Я была счастлива узнать, что у меня сохранилась способность читать вверх ногами.

Ко мне были применены различные меры оказания первой помощи, в большинстве болезненные, включая прививку от столбняка, от которой я едва не потеряла сознание.

— Думаю, мы должны подержать вас до завтра, — сказал доктор. — Непохоже, что у вас что-то серьезное, но головой вы ударились сильно. Я был бы спокойнее, если бы мы могли понаблюдать за вами еще, по крайней мере, двенадцать часов. Вы хотите кого-нибудь известить?

— Да нет, — пробормотала я. В любом случае, я была слишком разбита, чтобы спорить, и слишком напугана, чтобы встретиться с окружающим миром.

Он вышел к посту медсестер, который мне было видно через внутреннее окошко, частично закрытое ржаво-красными жалюзи. В коридоре появился полицейский. Я могла видеть горизонтальные кусочки него, пока он разговаривал с молодой служащей, которая через плечо указала на мою комнату. Другие палаты в отделении скорой помощи были пусты, стояла тишина. Полицейский поговорил с доктором, который, очевидно, решил, что я в состоянии отвечать на вопросы о том, как моя машина оказалась в ирригационной канаве.

Полицейского звали Ричи Виндзор, один из этих полицейских с детским лицом, вздернутым носом и пухлыми щеками, красными от солнца. Он, должно быть, был новичком, едва двадцати одного года, минимальный возраст для полицейского.

У него были светло-карие глаза и русые волосы, подстриженные ежиком. Он не был на этой работе достаточно долго, чтобы приобрести уклончивое, параноидальное выражение, присущее большинству копов.

Я методично описала инцидент, ничего не пропуская, он записывал, иногда вставляя оживленные комментарии с пародийным мексиканским акцентом: «Воа!» или «Очнись, кемосабе!» Кажется, ему действительно было завидно, что кто-то пытался меня убить.

Когда я закончила свое повествование, Ричи обещал объявить машину в розыск, на случай, если она еще в этом районе. Мы оба знали, что шанс очень невелик. Если парень хоть что-то соображает, он бросит машину при первом удобном случае.

Когда полицейский собрался уходить, я вдруг схватила его за рукав.

— Одна вещь. Доктор хочет подержать меня здесь до завтра. Возможно ли сохранить мое пребывание здесь в тайне? Это единственная больница поблизости. Все, что нужно убийце — позвонить в справочную, и он будет точно знать, где я нахожусь.

— Хорошая мысль, амиго. Посмотрим, что можно сделать.

Через несколько минут появилсь служащая с креслом на колесиках, планшетом с кучей форм, которые надо было заполнить, и полоской с именем пациента, в мутном пластиковом браслете, который она застегнула на моем запястье, вместе с предметом, похожим на дырокол.

Карл Ла Рю с женой, терпеливо просидели в коридоре все это время. В конце концов, им разрешили увидеть меня, пока делались последние приготовления моей комнаты.

Полицейский, видимо, предупредил их о ситуации.

— О том, что вы здесь, никто не узнает. Мы не скажем ни слова, — заверил Карл.

Его жена погладила меня по руке.

— Ни о чем не волнуйтесь, просто отдыхайте.

— Огромное спасибо за все. Если бы не вы, я могла бы умереть.

Карл поерзал на скамейке.

— Ну, не знаю. Я был рад помочь. У нас самих есть дети, и мы бы хотели, чтобы им кто-то помог в подобных обстоятельствах.

Жена взяла его под руку.

— Нам лучше уйти отсюда, пока тебя тоже не уложили на койку.

Вскоре после их ухода, меня подняли в грузовом лифте на второй этаж, в отдельную комнату, возможно, в инфекционном отделении, куда не пускали посетителей.

Было всего три часа дня, и день казался очень длинным. Мне не давали обезболивающих из-за травмы головы, и мне не разрешалось спать, потому что я могла впасть в кому и никогда не проснуться. Мои жизненные параметры проверялись каждый час. Еду давно не разносили, но добрая помощница медсестры раздобыла мне стаканчик вишневого желе и пакетик крекеров.

Мой взгляд остановился на телефоне. На тумбочке лежала телефонная книга. Я нашла код для Карсон Сити, Невада (702, для всех районов, если вам действительно хочется узнать), набрала справочную и получила номер детективного агенства Декер и Диц.

Телефон прозвонил пять раз, я почти ждала, что включится автоответчик, но на шестом гудке кто-то схватил трубку и ответил запыхавшимся голосом:

— Да?

— Могу я поговорить с Робертом Дицем?

— Диц слушает. Что я могу для вас сделать?

— Не уверена, что вы меня помните. Меня зовут Кинси Миллоун. Я знакомая Ли Галишоффа, и он посоветовал обратиться к вам. Я вам звонила около года назад из Санта Терезы. Вы помогли мне найти женщину по имени Шарон Напьер.

— Да, да. Я вспомнил. Ли говорил, что вы можете позвонить.

— Да, похоже, мне будет нужна помощь. Я в Браули, Калифорния, в больнице. Какой-то тип спихнул меня с дороги.

Он прервал — Вы серьезно пострадали?

— Кажется, со мной все в порядке. Синяки и царапины, но переломов нет. Они хотят за мной немного понаблюдать. С машиной покончено, но проезжающий водитель остановился до того, как прикончили меня…

Диц снова вмешался:

— Где это, Браули? Напомните мне.

— Южнее Сэлтон Си, девяносто минут на восток от Сан-Диего.

— Я приеду.

Я не смогла сдержать нотки удивления.

— Приедете?

— Только расскажите, как вас найти. У моего друга есть самолет. Он может доставить меня в Сан-Диего. Я возьму машину напрокат в аэропорту и буду там до полуночи.

— О, господи, это здорово. То-есть, спасибо, но завтра утром будет в самый раз. Меня, наверное, не выпишут до девяти утра.

— Вы, наверное, не слышали про судью, — сказал он ровным голосом.

— Судью?

— Джарвисона. Его убили. Первое имя в списке. Его застрелили сегодня утром, возле его дома.

— Я думала, он под охраной полиции.

— Он был. Как я понял, он должен был быть изолирован, вместе с другими двумя, но он хотел быть дома. Его жена недвно родила, и он не хотел оставлять ее одну.

— Где это случилось, в Карсон Сити?

— В Тахо, в двадцати километрах отсюда.

Господи, это было в то же время, когда убийца преследовал меня.

— Сколько людей нанял Тирон Патти?

— Похоже, больше, чем одного.

— Как там Ли? С ним все в порядке?

— Не знаю. Я с ним не говорил. Уверен, что его хорошо охраняют.

— А что с убийцей? Он сбежал?

— Она. Женщина представлялась сотрудницей газовой компании.

Волна возмущения поднялась во мне, как лихорадка.

— Диц, мне это не нравится. Что же такое творится? Мужик, который хотел меня убить, таскает с собой ребенка.

Мой рассказ занял несколько минут. Он слушал внимательно, изредка задавая вопросы.

Когда я закончила, маленький промежуток в разговоре свидетельствовал о том, что он зажигал сигарету.

— У вас есть оружие?

Я почти могла чувствовать сигаретный дым.

— У меня в сумке. Маленький тридцать второй. Не очень серьезное оружие, но, если прицелюсь, попаду.

— Вам разрешили его оставить? — спросил он недоверчиво.

— Конечно. Почему нет? Когда вы поступаете в больницу, вам задают вопросы о лекарствах. Никому не приходит в голову спросить о личном огнестрельном оружии.

— Кто знает, что вы там?

— Не знаю. Это маленький городок. Я просила полицейского держать все в тайне, но слухи разносятся. Вообще, я чувствовала себя в безопасности, пока не поговорила с вами.

— Хорошо. Продолжайте нервничать. Я приеду, как только смогу.

— Как вы меня найдете? Вам не разрешат здесь околачиваться глубокой ночью.

— Не волнуйтесь об этом. У меня есть свои пути.

— Откуда я узнаю, что это вы, а не очередной дружок Тирона Патти?

— Придумайте пароль.

— Соленый огурец.

Он засмеялся. — Что это значит?

— Ничего. Просто пришло в голову.

— Соленый огурец. Около полуночи. Будьте осторожны.

Повесив трубку, я выбралась из кровати и потащилась на медсестринский пост, придерживая одной рукой полы больничной ночной рубашки. Три медсестры, клерк отделения и помощница сидели за стойкой. Все пять посмотрели сначала на меня, а потом на что-то за моей спиной. Я оглянулась. Полицейский-новичок сидел на скамейке у стены. Он застенчиво помахал рукой и покраснел.

— Я попался. Вы меня засекли. Я подумал, что кто-то должен за вами приглядеть, на случай, если этот парень вернется. Надеюсь, вы не возражаете.

— Вы шутите? Конечно, нет. Спасибо за заботу.

— Это моя девушка, Джой…

Помощница медсестры улыбнулась мне, и я была представлена по очереди остальным четырем женщинам.

— Мы предупредили охрану, — сказала одна из медсестер. — Если хотите, можете сейчас поспать.

— Спасибо. Детектив Роберт Диц обещал приехать сюда попозже. Скажите мне, когда он появится и убедитесь, что он один.

Я сообщила им пароль и его ожидаемое время прибытия.

— Как он выглядит?

— Не знаю. Я никогда с ним не встречалась.

— Не волнуйтесь. Мы об этом позаботимся, — сказал Ричи.

Я проспала до ужина, посидела достаточно долго, чтобы съесть тарелку больничной еды, спрятанной под алюминиевой крышкой. Мои жизненные параметры были проверены, и я заснула снова, до 11.15 вечера. Периодически я чувствовала, как кто-то щупает мой пульс. Пальцы холодные, как будто на мое запястье надавил ангел. К тому времени, когда я проснулась, кто-то принес мои вещи из машины. Портативная пишущая машинка и вещевой мешок стояли у стены. Я сцепила зубы и вылезла из кровати. Когда я наклонилась, чтобы расстегнуть мешок, в голове застучало, как с похмелья. Я достала чистые джинсы и водолазку и положила на кровать. В ящике тумбочки лежало мыло, зубная щетка и паста и маленькая бутылочка крема.

Я пошла в ванную и почистила зубы, благодарная за то, что все они на месте. Приняла долгую горячую ванну. В ванне были ручки во всех мыслимых местах. Мне они понадобились. Влезание в ванну и вылезание из нее осведомили меня о многочисленных болезненных местах, распределенных в случайном порядке по всему моему телу.

Вытираясь, я посмотрела на себя в зеркало. В дополнение к синяку на лбу, мои глаза были обведены чернотой, с красными прожилками под ней. Идеально для Хэллувина, но до него еще шесть месяцев. Левое колено было фиолетовым, торс — темным от синяков.

Расчесывание волос заставило меня морщиться и втягивать воздух сквозь зубы.

Я вернулась в комнату и долго одевалась, отдыхая между предметами одежды. Процесс был изнурительным, но я была упорной. Какую бы боль я ни выдерживала, травмы брали свое.

Я снова растянулась на кровати, взглянув на часы. Ровно полночь. Теперь Диц может появиться в любую минуту. Каким-то образом я решила, что он сразу же захочет уехать, что вполне мне подходило. Если у меня и было сотрясение, то слабое. Я даже не была уверена, что теряла сознание, и у меня не было амнезии, хотя, конечно, если я и забыла что-то, откуда мне это знать? Голова до сих пор болит, ну и что? Это может продолжаться неделями, а сейчас я хочу выбраться отсюда. Я хочу, чтобы кто-то взял на себя ответственность, предпочтительно, кто-то с большим пистолетом и без колебаний в его использовании. Это желание у меня появилось после известия о судье Джарвисоне.

Следующим, что я услышала было мягкое гудение больничной системы оповещения и громыхание в коридоре тележек с завтраком. Было утро, и какая-то женщина обращалась ко мне. Мне потребовалась минута, чтобы вспомнить, где я нахожусь.

— Мисс Миллоун? Пора измерить температуру.

Я автоматически открыла рот, и она засунула холодный мокрый термометр мне под язык.

Я почувствовала вкус лабораторного спирта, который не был как следует смыт.

Женщина начала измерять мне давление, прижав к себе мою руку, пока надевала манжету. Она приложила стетоскоп к сгибу моего локтя и начала накачивать воздух. Я открыла глаза.

Я ее раньше не видела: тоненькая мексиканка, с ярко-красной помадой на полных губах, с длинными каштановыми волосами, завязанными в хвост. Ее глаза были прикованы к шкале прибора. Я решила, что мое давление в норме, потому что она не ахнула вслух. Было бы лучше, если бы они всегда сообщали нам сведения о нас.

Я повернула голову к окну и увидела мужчину, который стоял, облокотившись о стену, скрестив руки на груди. Диц. Ему под пятьдесят, рост примерно 180 см, вес — 75–80 кг.

В джинсах, ковбойских сапогах и твидовой спортивной куртке, с торчащей из кармана на груди голубой зубной щеткой. Он был чисто выбрит, волосы средней длины, с сединой на висках. Он смотрел на меня серыми глазами без всякого выражения.

— Я — Диц.

Хрипловатый голос среднего тембра.

Медсестра сняла с меня манжету и сделала запись. Освободившейся рукой я вынула изо рта термометр.

— Во сколько вы приехали?

— В час пятнадцать. Вы спали, как младенец, так что я не стал вас будить.

Медсестра взяла термометр и изучала его, нахмурившись.

— Вы его не додержали.

— У меня нет температуры. Я попала в аварию.

— Мне попадет от старшей медсестры, если я не измерю температуру.

Я сунула термометр в угол рта, как сигарету, продолжая разговаривать с Дицем.

— Вы поспали?

— Здесь?

— Как только придет доктор, мы сможем убраться отсюда к чертям. Мужик с ребенком останавливались со мной в одном мотеле. Думаю, нам нужно вернуться туда и расспросить клерка. Может быть, мы узнаем номер машины.

— Сэр, я должна попросить вас подождать в холле.

— Машину нашли. Я звонил шерифу, когда приехал сюда. Ее бросили неподалеку от Сан-Бернардино. Они поищут отпечатки, но он, наверное, слишком умен, чтобы их оставить.

— Можно поискать место, где он ее взял.

— Можем попробовать, но я думаю, это тупик.

Медсестра начала нервничать.

— Сэр…

Я пыталась возразить, но Диц оттолкнулся от стены и направился к выходу.

— Пойду покурю.

В 10.30 он помогал мне пристроить мои несчастные косточки на пассажирское сиденье ярко-красного «порше». Я смотрела, как он обошел машину и уселся на водительское место.

— Вы взяли это напрокат?

— Это моя. Я на ней сюда приехал. Не захотел дожидаться приятеля с самолетом. Он не мог вылететь достаточно быстро.

Я пристегнулась и расположилась в низком сиденье из черной кожи. Диц выехал с парковки и включил кондиционер. В машине пахло кожей и табачным дымом. Я чувствовала себя изолированной от жара пустыни и суровой реальности.

— Куда мы едем?

— В мастерскую, куда отвезли вашу машину.

— Она открыта по воскресеньям?

— Теперь да.

— Как вам это удалось?

— Я дозвонился до хозяина. Он нас там ждет.

Мы приехали в Браули, в автомастерскую, которая располагалась на бывшей заправочной станции, рядом с главной улицей. Мой «Фольксваген» стоял на площадке, за проволочной оградой. Когда мы подъехали, из офиса вышел хозяин, со связкой ключей в руках. Он отпер замок на ограде и открыл ворота. Диц въехал на площадку, припарковал машину и остановил мою руку, когда я хотела открыть дверцу.

— Подождите, пока я подойду.

По его тону я поняла, что хорошие манеры в правила игры не входили. Я сделала, как велено, наблюдая, какую позицию он занял, открыв дверь, чтобы прикрыть мой выход.

Владелец мастерской, кажется, не заметил в нашем поведении ничего необычного.

Диц протянул ему сложенную купюру, но я не увидела, какого достоинства. Наверное, достаточно большого, если человек согласился с нами здесь встретиться в день, когда обычно все закрыто.

Мы обошли мою машину, осматривая повреждения. На ней не было живого места.

— Похоже, ей здорово досталось, — сказал хозяин Дицу. Не знаю, машину он имел в виду, или меня. Я открыла помятую дверцу с пассажирской стороны и опустошила бардачок, засунула в сумку регистрацию и выкинула коллекцию древних чеков за бензин. На заднем сиденье до сих пор лежали мои вещи: книги по юриспруденции, несколько инструментов, фотооборудование, мелочи из одежды и пара туфель. Многие вещи во время атаки оказались на полу и теперь пропитались грязной водой из канавы. Я проверила коробку со старым фарфором и была обрадована, обнаружив, что ничего не разбилось.

Я погрузила, что могла, в багажник дицевского «Порше». То, что не выбросила сразу, упаковала в большую картонную коробку, которую владелец любезно притащил из мастерской. Туда же поставила коробку с посудой. Выписала чек за буксировку машины и организовала, чтобы мне все переслали в Санта-Терезу. Напишу заявление в страховую компанию сразу, как вернусь, хотя не думаю, что мне выплатят много.

Через десять минут мы уже ехали на север по 86. Как только мы тронулись, Диц вложил сигарету между губами и достал зажигалку. Он заколебался, взглянув на меня.

— Курение вас побеспокоит?

Я подумала о том, чтобы быть вежливой, но это не имело особого смысла. Для чего тогда общение, если не говорить правду?

— Возможно, — ответила я.

Он опустил окно и выбросил зажигалку, потом — сигарету, за ними последовала пачка «Винстона» из кармана рубашки.

Я уставилась на него с неловким смешком.

— Что вы делаете?

— Я бросил курить.

— Вот так, просто?

— Я могу сделать все, что угодно.

Это звучало, как хвастовство, но, могу сказать, он был серьезен. Мы проехали пятнадцать километров, прежде чем кто-то из нас снова заговорил. Когда мы приблизились к Сэлтон Си, я попросила его притормозить. Я хотела показать ему место, где мужчина в «Додже» напал на меня. Мы не остановились, в этом не было необходимости, но я чувствовала, что не могу просто так проехать мимо.

В Индио мы заехали на стоянку маленького торгового центра, где мексиканский ресторанчик помещался между телемастерской и ветеринарной лечебницей.

— Надеюсь, вы проголодались, — сказал Диц. — Я не хочу останавливаться, когда мы подъедем к Лос-Анджелесу. По воскресеньям жуткие пробки.

— Хорошо, — ответила я. Правда была в том, что я чувствовала себя напряженно и хотела передохнуть. Диц вел машину хорошо, но агрессивно, нетерпеливо, всякий раз, когда оказывался позади другой машины. На шоссе было всего две линии, и его стиль обгона заставлял меня вцепляться в поручни. Его внимание было полностью сфокусировано на дороге, впереди и позади, в поиске (я предполагаю) подозрительных машин. Он держал радио выключенным, и мертвая тишина в машине прерывалась только звуком его пальцев, барабанивших по рулю. От него исходила энергетика, которая меня раздражала. На открытом воздухе еще было бы терпимо, но в закрытом пространстве машины я начинала ощущать клаустрофобию. Перспектива пребывания в его обществе двадцать четыре часа в сутки начинала меня беспокоить.

Мы вошли через стеклянную дверь в длинное, унылое, прямоугольное помещение, которое, видимо, создавалось как торговый зал. Грубая перегородка отделяла кухню от зала, где стояли несколько столиков. Через проход я могла видеть плиту и видавший виды холодильник. Диц велел мне подождать, пока он прошел и проверил заднюю дверь.

Помещение было прохладным, и, когда мы отодвинули стулья, чтобы сесть, отозвалось эхом.

Диц уселся так, чтобы присматривать в окно за машиной.

Кто-то с неуверенностью рассматривал нас из кухни. Может быть, они думали, что мы пришли с инспекцией из отдела здравоохранения и ищем крысиный помет. Донеслось обсуждение шепотом, а потом появилась официантка. Она была маленькой полной мексиканкой средних лет, в белом переднике, украшенном пятнами. Она застенчиво попыталась продемонстрировать свои языковые способности. Мой испанский ограничивается (приблизительно) тремя словами, но могу поклясться, что она предложила нам беличий суп. Диц косился на нее и мотал головой. В конце концов они потрещали немного на испанском. Кажется, он не говорил свободно, но добился, чтобы его поняли.

Я изучала его, пока он подбирал испанские слова. Он выглядел усталым, его нос был слегка приплюснут, с узелком на переносице. Рот широкий и прямой, немного перекошенный, когда он улыбался. Зубы были хорошие, но я подозревала, что не все из них были своими.

Выглядели слишком ровными и белыми. Он повернулся ко мне.

— Они только вчера открылись. Она рекомендует менудо или тарелку-ассорти.

Я наклонилась к Дицу, избегая яркого взгляда официантки.

— Я не ем менудо. Его делают из коровьего желудка. Вы когда-нибудь это видели? Оно белое и похоже на губку, все эти дырки и пузыри… Это, наверное, какой-то внутренний орган, которого у человека даже нет.

— Она будет ассорти, — сказал он мягко. Он поднял вверх два пальца, заказывая то же самое себе.

Официантка зашаркала на кухню, в тапочках с белыми носками. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли стаканы, две бутылки пива, маленькая вазочка салсы и корзинка кукурузных лепешек, на которых еще шипел жир.

В ожидании заказа мы закусывали лепешками с салсой.

— Откуда вы знаете Ли Галишоффа? — спросила я.

На горлышко бутылки был насажен кусочек лайма, и я выдавила его внутрь. Мы оба проигнорировали стаканы, еще горячие после мытья.

Диц потянулся за сигаретами, потом вспомнил, что выбросил их. Он улыбнулся и помотал головой.

— Я делал работу для него, охотился за свидетелем в одном из его первых дел. После этого мы начали играть в рокетбол и стали хорошими друзьями. А вы?

Я кратко описала обстоятельства, в результате которых я занималась розыском Тирона Патти.

— Я так поняла, что вы и раньше работали телохранителем?

Он кивнул.

— Это хороший побочный заработок, особенно в наше время и в моем возрасте. Съедает твое свободное время, но, по крайней мере, это разнообразие после обычной работы частного детектива, которая скучна, как вы знаете. На прошлой неделе я просидел шесть часов, разглядывая микропленку в кабинете налогового эксперта. Не выношу такого.

— Ли говорил, что у вас пропал интерес к работе.

— Интерес не пропал, мне просто скучно. Я этим занимался десять лет, и теперь пришло время двигаться дальше.

— К чему?

Пиво было очень холодным и составляло хороший контраст пламенной салсе, от которой у меня потекло из носа. Я исподтишка промокала его бумажной салфеткой.

— Пока не знаю, — ответил он. — Я с самого начала оказался в этом бизнесе случайно. Начал со сбора материалов для одного парня, который в конце концов взял меня в свое агенство. Рэй не любил работать в поле — слишком неприятно на его вкус, так что он занимался бумагами, а я имел дело со всякими недоносками. Он был действительно мозговитый парень, все было здесь, — он постучал себя по виску.

— Вы используете прошедшее время. Что с ним случилось?

— Он умер от сердечного приступа десять месяцев назад. Он бегал, качался, поднимал тяжести. Когда он женился, бросил пить, курить, принимать наркотики и не спать ночами.

Купил дом, завел ребенка, был счастлив, как свинья, поедающая дерьмо, а потом умер. Сорок шесть. Месяц назад его жена стала намекать, что ожидает, чтобы я заполнил вакуум. Нет уж, спасибо. Я попросил ее меня уволить.

— Вы жили в Калифорнии?

Он махнул рукой.

— Я жил везде. Я родился в фургоне, в окрестностях Детройта. Моя мать рожала, а папаша не захотел остановиться. Где меня только не таскали, когда я был ребенком. Отец работал на буровых, так что мы провели много времени в Лос-Анджелесе… это было в конце сороковых-начале пятидесятых, когда был большой бум. Техас, Оклахома. Это была опасная работа, но деньги хорошие. Папаша был скандалист и задира, всегда защищал меня, хотя я и сам мог о себе позаботиться. Он был из таких парней, которые могут затеять драку в баре и разнести все на кусочки, просто из любви к искусству. Если у него была размолвка с боссом или просто что-то не нравилось, мы собирались и ехали дальше.

— Как же вы ходили в школу?

— Я бы не ходил, если б мог. Я ненавидел школу. Не понимал, какой от нее прок. По мне, это выглядело подготовкой к тому, что я все равно не захочу делать. Я не собирался торговать зерном, так зачем мне знать сколько бушелей в пеке? Кого это волнует? Два поезда выезжают из разных городов со скоростью сто километров в час? Я не мог сидеть спокойно ради такой ерунды. Теперь таких детей называют гиперактивными. Все законы и правила только ради этого. Я не мог такого переносить. Я так и не закончил школу. В конце концов, сдал экстерном, написал тест, даже не заглядывая в книги. Система не предназначена для временных жителей. Мне нравилась физкультура, работа по дереву, автомеханика… такие вещи. Но ничего академического. Не имеет смысла, если только не начинать с самого начала и не продолжать до конца. Я всегда появлялся в середине и должен был уезжать до окончания. История моей жизни.

Прибыл обед. Мы замолчали, изучая еду и пытаясь угадать, что это такое. Рис и пюре из бобов, что-то свернутое, с вытекающим сыром. Я узнала тамале, лепешку из кукурузной муки, приготовленную на пару, потому что она была завернута в кукурузный лист. Это была настоящая еда — без петрушки и без дольки апельсина для красоты. Моя тарелка была такой горячей, что ею можно было бы гладить белье. Из кухни появился повар, застенчиво неся стопку дымящихся лепешек, завернутых в полотенце.

После больничной еды мои вкусовые пупырышки жаждали острых ощущений. Я набросилась на еду, останавливаясь только для того, чтобы высосать очередное холодное пиво. Все было превосходным, вкус, который заставляет тебя застонать от удовольствия.

Я достигла финишной линии немного раньше Дица и вытерла рот бумажной салфеткой.

— А как насчет вашей матери? Где она была все это время?

Он пожал плечами, с полным ртом, ожидая момента, когда сможет говорить.

— Она была там. И бабушка тоже. Мы вчетвером путешествовали в стареньком фургоне, с коробкой передач сзади. Всему, что я знаю, меня научили мама и бабушка в движущейся машине. География, геология. Мы покупали старые учебники и работали с ними. Они обычно пили пиво и шутили, хохотали, как сумасшедшие. Мне это нравилось, и учиться было весело. В класной комнате я мог зачахнуть от тишины.

Я улыбнулась.

— Вы, наверное, были таким мальчишкой, которых я боялась в школе. Мальчики меня озадачивали. Я никогда не понимала, откуда они такие берутся. Когда я училась в пятом классе, мы каждую пятницу устраивали спектакли. Придумывали на ходу и репетировали в гардеробной. Девочкам всегда нравились истории, полные трагедий и самопожертвования.

Мальчики дрались на мечах и шпагах и издавали ртом всякие звуки. Они шатались, опирались о стену и падали мертвыми. Я не могла понять, почему это доставляло им удовольствие. Мне не очень нравилось, что делали девочки, но у них, по крайней мере, людей не протыкали воображаемыми рапирами.

Он улыбнулся.

— Вы выросли в Санта-Терезе?

— Я прожила там всю жизнь.

Он покачал головой в притворном восхищении.

— Я даже не могу перечислить все места, где был.

— Вы служили в армии?

— Не довелось, Бог миловал. Я был слишком молод для Кореи и слишком стар для Вьетнама.

В любом случае, не уверен, что прошел бы медкомиссию. У меня в детстве был ревматизм…

Вернулась официантка и начала убирать наши тарелки.

— Вы не могли бы сказать, где туалет? — спросила я ее.

— Спасибо, — ответила она, счастливо улыбаясь и ставя посуду на поднос.

— Эль куарто де дамас? — помог Диц.

— О, си, си!

Она посмеялась, поняв свою ошибку, и показала в сторону кухни. Я отодвинула стул. Диц сделал движение, как будто собирался меня сопровождать, но я его остановила.

— Господи, Диц. Всему есть предел, знаете?

Он согласился, но я заметила, что он внимательно наблюдает, как я иду к задней двери.

Дамы делали свои дела в кладовке для швабр. Моя руки, я увидела себя в осколке зеркала над раковиной. Я выглядела хуже, чем накануне вечером. Мой лоб был черно-синим, синяки вокруг глаз — цвета лаванды. Красные полоски под глазами заставляли их выглядеть так, как будто у меня коньюктевит. Сухой климат пустыни подействовал на мои волосы, заставив их выглядеть как мусор, выметенный из-под кровати. Не могу поверить, что я была на публике и люди не визжали и не показывали на меня пальцем. В голове у меня снова застучало.

Когда я вернулась к столу, Диц уже расплатился.

— С вами все в порядке?

— У вас случайно нет ничего от головной боли?

— У меня есть Дарвосет в машине.

Он купил банку колы, и мы взяли ее с собой. Я смотрела, как он сканирует взглядом стоянку, открывая машину. Он открыл дверцу для меня и подождал, пока я благополучно уселась.

Усевшись на свое место, он начал искать в бардачке таблетки.

— Скажите, если не поможет. У меня есть рецепты на все.

Он проверил пару упаковок, нашел то, что искал, и вытряс таблетку на ладонь. Я пробормотала спасибо. Он открыл для меня банку с колой, и я приняла лекарство. Через несколько минут боль стала ослабевать. Вскоре я заснула.

Я проснулась, когда мы пересекли границу округа Вентура. Я почувствовала запах океана, еще даже не открыв глаз. Воздух был влажный и соленый, вокруг была пышная растительность, своеобразное сочетание можжевельника и пальм. После скучной монотонности пустыни прибрежная растительность казалась щедрой и необычной.

Я чувствовала, как реагирует каждая клеточка моего тела, впитывая влагу. Диц взглянул на меня.

— Лучше?

— Намного.

Я выпрямилась и запустила руки в волосы, разбирая запутавшиеся пряди. Лекарство сняло боль, но я чувствовала себя немного отстраненно. Прислонилась головой к спинке и сползла немного вниз.

— Как там пробки на дорогах?

— Самое худшее уже позади.

— Если я скоро не приму душ — застрелюсь.

— Осталось сорок километров.

— Хвоста не было?

Взгляд Дица скользнул к зеркалу заднего вида.

— Зачем ему за нами следить? Он, наверное, знает, где вы живете.

— Ободряющая мысль! Как вы думаете, сколько это будет продолжаться?

— Трудно сказать. Пока он не бросит, или пока его не поймают.

— И кто это будет делать?

Он улыбнулся.

— Не я. Моя работа — присматривать за вами, а не ловить плохих парней. Давайте оставим это полиции.

— А мне что делать?

— Мы поговорим об этом утром. В основном, мне нужно «послушание без нытья». Очень мало женщин способны на это.

— Вы не очень хорошо меня знаете.

Он посмотрел мне в лицо.

— Я не знаю вас совсем.

— Ну, вот намек, — сказала я сухо. — Меня вырастила сестра моей матери. Мои родители погибли в аварии, и я жила с ней с пятилетнего возраста. Первое, что она мне сказала…

«Правило номер один, Кинси…правило номер один», — и здесь она ткнула пальцем прямо мне в лицо: «Никаких соплей!»

— Боже!

Я улыбнулась.

— Все было не так уж плохо. Я только слегка не такая, как все. Кроме того, я с ней поквиталась. Она умерла десять лет назад, и я распускала сопли месяцами. Это все из меня изливалось. Я два года была полицейской, а потом бросила это дело. Сдала свою форму, сдала свою дубинку…

— Символический жест, — вмешался Диц.

Я засмеялась. — Точно. Шесть месяцев спустя я вышла замуж за бездельника.

— По крайней мере, у истории счастливый конец. Дети есть?

Я помотала головой. — Ни одного.

— У меня все наоборот. Я никогда не был женат, но у меня двое детей.

— Как это получилось?

— Я жил с женщиной, которая отказалась выйти за меня замуж. Она клялась, что, в конце концов, я ее брошу и, конечно, так и случилось.

Я смотрела на него некоторое время, но он молчал. Вскоре показались предместья Санта-Терезы, и я почувствовала абсурдный прилив радости возвращения домой.

Мы нашли место для «Порше» через два дома и разгрузили багажник. Когда мы вошли через калитку и завернули за угол, Генри вышел из своей задней двери, чтобы поприветствовать меня. Он остановился на полпути, улыбка исчезла, он переводил взгляд с моего лица на Дица. Я представила их друг другу и они обменялись рукопожатием. С опозданием я вспомнила, на что я похожа.

— Я попала в аварию. Меня столкнули с дороги. Машину пришлось оставить в Браули, а Диц подвез меня домой.

Генри был заметно встревожен, особенно потому, что владел только половиной истории.

— Кто это был? Я не понимаю. Ты вызывала полицию?

Я колебалась, неуверенная, какие детали можно сообщить. Диц меня выручил.

— Давайте зайдем внутрь, и мы вам все расскажем.

Его явно беспокоило, что мы стоим на открытом воздухе, доступные для обозрения.

Я отперла дверь и распахнула ее, войдя в квартиру. Генри вошел за мной, а Диц — позади, пася нас, как овчарка.

— Минутку. Я хочу разобраться с вещами, — сказала я Генри.

И Дицу — Генри спроектировал эту квартиру. Ее только закончили два дня назад. Я провела здесь всего одну ночь.

Я поставила вещевой мешок и открыла окно, чтобы проветрить. Квартира до сих пор пахла стружками и новым ковролином. Место было похоже на домик куклы Барби в футляре: маленькая мебель, встроенные шкафчики, винтовая лесенка, чердачное помещение, видимое снизу.

— Я принес твою почту, — сказал Генри, не сводя глаз с моего гостя. Он сидел на диване, сбитый с толку свободой, которую тот себе позволял.

Контраст между двумя мужчинами был интересным. Генри — высокий и худощавый, голубые глаза на узком загорелом лице придавали ему аскетический вид. Другими словами — старый и мудрый.

Диц был крепко сбитым, мускулистым, как питбуль, с широкой грудью и вызывающими манерами. Его лицо помечено жизнью, как будто она вбивала в него молотком свои уроки с самого рождения. В Генри чувствовался покой, тогда как Диц был беспокойным и энергичным, воздух вокруг него заряжался необычным напряжением.

Диц молча обошел квартиру, автоматически проверяя безопасность. У меня были задвижки на окнах, но больше ничего особенного. Он закрыл жалюзи, проверил шкафы, заглянул в нижнюю ванную. Рассеянно пощелкал пальцами по ладони, жест, говорящий о внутреннем возбуждении. Его манеры были авторитарными, и Генри покосился на меня, чтобы проверить, как я реагирую. Я скорчила физиономию, говорившую: «Твоя догадка так же хороша, как и моя, приятель.» Не то, чтобы мне нравилось, когда кто-то распоряжается подобным образом, но я не была настолько дурой, чтобы протестовать, когда моя жизнь поставлена на карту.

Я переключила внимание на почту. Большая часть выглядела макулатурой, но, прежде чем я ее толком разобрала, Диц вынул пачку из моих рук и положил на стол.

— Подождите, пока я взгляну на нее.

Генри не смог этого вынести.

— Что здесь происходит? Я ничего не понимаю.

— Кого-то наняли, чтобы ее убить, — сказал Диц бесцеремонно. Не думаю, что я была бы способна на такую прямоту, но Генри не упал в обморок, так что, возможно, его не так легко огорчить, как я считала.

Диц рассказал, как в прокуратуре Карсон Сити узнали о «заказе» Тирона Патти.

— Полиция Карсон Сити делает все, что может, чтобы контролировать ситуацию там. Конечно, положение Кинси немного опаснее…

— Почему она вообще здесь? — вмешался Генри. — Почему бы не забрать ее куда-нибудь из города?

— Я была не в городе. И чем это помогло? Три человека знали, куда я еду, и парень оказался прямо там. Черт, он даже умудрился попасть туда раньше меня, на первую стоянку для отдыха на дороге.

Я кратко рассказала о том, как видела своего убийцу в зоне отдыха возле Кабазона.

— Должно быть какое-то место, — упрямо заявил Генри.

— Если честно, я думаю, что нам будет лучше здесь, если мы примем элементарные меры предосторожности, — сказал Диц.

— У меня есть с собой портативная сигнальная система… приемник, сирена, «кнопка паники» для нее, на случай, если кто-нибудь попытается проникнуть в дом, а меня здесь не будет. Если хотите, можем подключить сигнализацию к коврикам у дверей, здесь и вашем доме.

Я хочу, чтобы мы все наблюдали за незнакомыми людьми, включая почтальонов, разносчиков, работников газовой и водяной компаний…всех.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Мы будем менять ваш распорядок, как только возможно. Каждый день пользуйтесь разным маршрутом в офис и обратно. Большую часть времени я буду с вами, но я хочу, чтобы вы понимали основную стратегию. Держитесь подальше от общественных мест и от общественных мероприятий. В то же время, я не хочу, чтобы вы посещали пустынные и отдаленные места.

— Как насчет пробежек и тренажерного зала?

— Пока придется это прекратить. Любой парень с холщовой сумкой может войти в тренажерный зал.

— У меня тоже должен быть пистолет? — спросил Генри, переключившись на режим полицейские-грабители.

— Генри, ты ненавидишь пистолеты!

— Может дойти и до этого, но я сомневаюсь, — ответил Диц Генри, полностью игнорируя меня. — Мы принимаем меры предосторожности. Если повезет, нам не в кого будет стрелять.

— Эй. Простите. Можно мне высказаться?

Диц повернулся ко мне. Я сказала, — Если этот парень хочет меня убить, он убьет. Я согласна быть осторожной, но давайте не будем сходить с ума.

Диц покачал головой.

— Я не согласен. Он это сделает, если вы будете глупой и дадите ему шанс, но ему платят недостаточно, чтобы он рисковал своей шеей.

Я повернулась к Генри и пояснила. — Он малобюджетный киллер. Полторы тысячи баксов.

Диц развил мысль. — За такие деньги он не будет околачиваться здесь долго. Если сумеет сделать дело быстро, это имеет смысл. В противном случае, лучше об этом забыть. Это невыгодно.

— Ага, — сказала я, — Мы не хотим, чтобы ему влетело от его бухгалтера.

Диц сказал, — Послушайте. Парень хочет заработать. Каждый день в Санта-Терезе стоит денег. Еда, жилье, бензин. Если с ним ребенок, расходы возрастают.

Он позвенел ключами от машины.

— Я съезжу в отделение полиции и поговорю с ребятами. У вас есть планы на вечер?

Я начала отвечать, когда поняла, что он обращается к Генри. Я подняла руку, как школьница.

— Не хочу спорить, но у меня есть право голоса?

Мне не нравилось быть такой несносной, но я не могла этого выдержать. Эти ребята не обращали на меня внимания.

Диц мимолетно улыбнулся.

— Извините. Вы правы. У меня есть привычка чересчур все организовывать.

Я что-то пробормотала, отступая. Правда была в том, что я не имела понятия, что делать. Просто не хотела, чтобы мной командовали.

Диц положил ключи в карман.

— Как насчет продуктов? Скажите, что нужно, и я на обратном пути заеду в супермаркет.

Мне даже не надо было смотреть. Холодильник был пуст и кухонные шкафчики тоже.

— Какие-нибудь пожелания?

— Все, что хотите. Я, на самом деле, не готовлю.

— Я тоже. Придется притвориться. Я хочу, чтобы мы ели дома, когда только возможно.

Пока меня не будет, пожалуйста, оставайтесь здесь и держите двери запертыми. Мы установим сигнализацию утром, первым делом. Я не хочу, чтобы вы выходили. И не отвечайте на телефонные звонки. У вас есть автоответчик?

Я кивнула.

— Вот пусть он и отвечает.

— Я могу с ней остаться, если нужно, — сказал Генри.

Диц посмотрел на меня, чтобы проверить мою реакцию. Должна признать, этот парень быстро учится.

— Я бы хотела побыть одна.

Кто знает, когда еще мне это удастся?

Диц, видимо, был склонен уважить мою просьбу. Генри предложил что-нибудь для нас приготовить, но мне этого не хотелось. Я устала. У меня все болело. Меня все раздражало.

Мне хотелось быстро перекусить и отправиться в постель. Мой кулинарный репертуар ограничивался сэндвичами с арахисовым маслом и солеными огурцами и еще — нарезанным крутым яйцом с большим количеством майонеза и соли. Надо будет спросить у Дица, на чем он специализируется. Конечно, что-нибудь он умеет.

Пока он отсутствовал, я приняла душ, вспоминая кучу вещей, которые хотела попросить его купить. Например, вино. Я быстро вымыла голову, чувствуя себя беспокойно и неуютно.

Звук текущей воды заглушал остальные звуки в квартире. Кто-то мог разбить мне окно, а я бы не услышала. Надо было попросить Генри остаться. Я быстро закончила мытье, завернулась в полотенце и посмотрела вниз через перила. Все выглядело так же, как раньше — ни разбитого окна, ни окровавленной руки, пытающейся открыть задвижку.

Я надела джинсы и чистую рубашку, нашла в шкафу простыни и постелила на диване. Было странно иметь в доме гостя, даже в качестве телохранителя. Я привыкла жить одна, а не в обществе парня, с которым только сегодня познакомилась.

Я распаковала вещевой мешок и навела порядок в гостиной. Диц велел мне не отвечать на телефонные звонки, но ничего не говорил о том, чтобы не звонить самой. Было всего 6.15.

В делах должен быть порядок.

Я позвонила Миссис Герш.

— Айрин? Это Кинси Миллоун. Я хотела узнать, как дела. Ваша мама уже приехала?

— Спасибо, она приехала в три часа. Санитарная машина встретила ее в аэропорту и отвезла прямо в дом престарелых. Я только что оттуда вернулась. С ней, кажется, все в порядке. Устала, конечно.

— Наверное, перелет был для нее тяжелым.

Айрин слегка понизила голос.

— Ей, наверное, дали успокоительное, хотя никто об этом не говорил. Я ожидала, что она поднимет шум, но она очень тихая. В любом случае, я не знаю, как вас благодарить за то, что разыскали ее так быстро. Даже Клайд вздохнул с облегчением.

— Хорошо. Я рада. Надеюсь, все будет в порядке.

— А как вы, дорогая? Я слышала, вы попали в аварию. С вами все хорошо?

Я озадаченно покосилась на телефон.

— Вы слышали об этом?

— Ну да. От вашего коллеги. Он звонил сегодня днем, спрашивал, когда вы вернетесь.

Все мои внутренние процессы замерли.

— Какой коллега?

— Не знаю, Кинси. Я думала, вы знаете. Он сказал, что он партнер в вашем агенстве. Я не уловила его имя.

Нотка сомнения проскользнула в ее голосе, возможно, в ответ на нотку холода в моем.

— Во сколько это было?

— Около часа назад. Я сказала, что вы мне не звонили, но я уверена, что вы сегодня едете домой. Вот тогда он упомянул, что у вас была авария. Что-нибудь не так?

— Айрин… У меня нет партнера. Что у меня есть, так это парень, которого наняли, чтобы меня убить…

Я практически услышала, как она заморгала.

— Не понимаю, дорогая. Что это значит?

— Только то, как это звучит. Наемный убийца. Кто-то, кто надеется убить меня за деньги.

Наступила пауза, как будто ей нужно было перевести с иностранного языка.

— Вы шутите.

— Я бы хотела.

— Ну, он, кажется знал все о вас и разговаривал так мило. Иначе я бы ни слова ему не сказала.

— Надеюсь, вы не дали ему мой адрес или телефон?

— Конечно, нет. Если бы он попросил об этом, я бы поняла, что что-то не так. Это кошмар. Я себя чувствую ужасно.

— Не беспокойтесь. Вы не виноваты. Если еще раз позвонит он, или кто-то другой, пожалуйста, дайте мне знать.

— Конечно. Мне очень жаль. Я понятия не имела…

— Я понимаю. Вы никак не могли знать. Только сообщите, если он снова объявится.

Повесив трубку, я пошла в нижнюю ванную, встала в ванну и выглянула в окошко на улицу.

Было еще не очень темно, туманный сумеречный час, когда свет и тень начинают сливаться.

По соседству начинали зажигаться огни. По улице медленно проехала машина, и я отшатнулась от окна. Я не захныкала вслух, но чувствовала себя именно так. Меня удивило, как быстро я поддаюсь панике. Всегда считала себя довольно храброй (крутой, это слово приходит в голову), но мне не нравилась идея, что этот парень дышет мне в затылок.

Я вернулась в гостиную, где в беспокойстве ходила кругами.

В 6.45 в дверь постучали. Мое сердце сделало лишний удар, чтобы вбросить в кровь адреналин. Я заглянула в глазок. У двери стоял Диц с покупками в руках. Я отперла дверь и впустила его. Я взяла один пакет, а он положил другой на кухонный стол.

Не знаю, какое выражение было у меня на лице, но Диц заметил его.

— Что случилось?

Мой голос звучал странно, даже для собственных ушей.

— Кто-то звонил женщине, на которую я работала, и спрашивал обо мне. Рассказал ей об аварии и спросил, не вернулась ли я в город.

Рука Дица потянулась к карману, где он хранил сигареты. Он раздраженно поморщился, видимо, сердясь на себя самого.

— Как он узнал о ней?

— Понятия не имею.

— Черт!

— Что сказали полицейские?

— Немного. По крайней мере, теперь они знают, что происходит. Вашу разбитую машину привезут через какое-то время.

— Ура!

— Не надо сарказма, — сказал он сердито.

— Извините.

Он повернулся к одному из пакетов и вытащил предмет одежды, похожий на жилеты, которые носят школьные спортсмены, чтобы отличить одну команду от другой.

— Лейтенант Долан посоветовал, чтобы вы носили это. Это пуленепробиваемый жилет, мужской, но должен подойти. Какой-то пацан оставил, когда уходил из полиции.

Я взяла эту штуку, держа за один из ремней. Он был тяжелее, чем казался, и имел столько же сексапила, сколько эластический бандаж.

— А как же вы? Вам не нужен такой?

Диц снимал куртку.

— У меня есть один в машине. Пойду помоюсь. Потом поговорим об ужине.

Пока он принимал душ в нижней ванной, я убрала продукты. Судя по тому, что он купил, он просто брал по паре всего, в каждом отделе, через который проходил. Я слишком мало пребывала в квартире, чтобы решить, что где должно лежать. Так что я развлекалась, обнаруживая бумажные принадлежности и скрепки, банки, приправы и специи и средства для уборки. К счастью, у него хватило ума купить бутылку Джека Дэниелса, две бутылки белого вина и упаковку пива. Стыдно признаться, как я обрадовалась, увидев это.

Учитывая мои теперешний уровень взвинченности, я была не против глотка алкоголя. Убрала пиво и достала штопор.

Открылась дверь ванной, и вышел Диц, одетый в джинсы и рубашку, босиком. Запах его лосьона после бритья повеял на меня, как облако. Он насухо вытер волосы, и они стояли вокруг головы, как солома. Его серые глаза были чистыми, как лед. Он заметил радио и включил его на какой-то песне в стиле вестерн-кантри, с ритмом скачущей лошади, который мог довести меня до сумасшествия. Моя проблема с музыкой кантри состоит в том, что мне не нравятся похоронные тексты. Однако, после выступления против его курения, мне было неудобно еще и протестовать против его музыкальных вкусов. Возможно, ему нравится наше вынужденное соседство не больше, чем мне.

Я налила вино в стакан.

— Хотите?

— Конечно!

Я передала ему стакан и налила другой себе. Я чувствовала, что нужно произнести тост, но не могла придумать, о чем.

— Хотите есть? Я видела, что вы купили бекон и яйца. Если хотите, можем их съесть.

— Хорошо. Я не знал, что еще купить. Надеюсь, вы не вегетарианка. Мне надо было спросить.

— Я ем все… ну, кроме говяжьего желудка.

Я поставила стакан и достала яйца.

— Болтунья пойдет? Боюсь, глазунья у меня не получится.

— Я могу приготовить.

— Да ничего.

— Это не должно быть вашей обязанностью. Я здесь не как гость.

Ненавижу споры, кто окажется вежливей. Я достала сковородку и сменила тему.

— Мы никогда не говорили о деньгах. Ли не упоминал, сколько вы берете за час.

— Давайте не будем об этом беспокоиться. Что-нибудь придумаем.

— Я буду чувствовать себя лучше, если мы придем к соглашению.

— Для чего?

Я пожала плечами.

— Так больше похоже на бизнес.

— Я не хочу брать у вас деньги. Я это делаю для удовольствия.

Я повернулась и уставилась на него.

— Вы думаете, это удовольствие?

— Вы знаете, что я имею в виду. Я все равно закрыл бизнес, так что это — за мой счет.

— Мне это не нравится. Я знаю, что у вас добрые намерения и, поверьте, ценю вашу помощь, но не люблю чувствовать себя в долгу.

— Тут нет никаких долгов.

— Я собираюсь вам заплатить, — заявила я сердито.

— Прекрасно. Заплатите. Мои расценки только что повысились. Пятьсот баксов в час.

Мы уставились друг на друга.

— Это бред сивой кобылы.

— В том-то и дело. Это бред сивой кобылы. Мы что-нибудь придумаем. А сейчас я голоден, так что хватит спорить.

Я повернулась к сковородке, мотая головой. Радость одиночества в том, что все всегда бывает по-вашему.

Я отправилась спать в девять, совершенно без сил. Спала плохо, сознавая, что Диц не спит и неутомимо рыскает в ночи.

Я автоматически проснулась в шесть часов и выкатилась из кровати для утренней пробежки.

О, черт, больно! Я всасывала воздух сквозь сжатые зубы, стоя на четвереньках на полу, когда вспомнила требования Дица. Ни бега, ни тренировок. Он ничего не говорил насчет вставания с кровати. Я, в любом случае, не в том состоянии, чтобы заниматься спортом. Второй день всегда самый плохой. Я поднялась на ноги и захромала к перилам, чтобы взглянуть вниз, на гостиную. Он уже встал. Диван был сложен. Я почувствовала запах свежего кофе и увидела Дица. Он сидел за кухонным столом, с открытой перед ним «Лос-Анджелес Таймс» и, возможно, мечтал выкурить первую сигарету. Издали, в перспективе, казалось, что на его лице доминируют нахмуренные брови и выступающий подбородок, а его тело — тяжелое в верхней части, с мощными плечами и бицепсами. Он листал страницы, добираясь до середины газеты, где описываются в деталях преступления, совершенные в Лос-Анджелесе.

Я убралась из поля его зрения и залезла обратно в кровать, где провела несколько минут, глазея в окно в потолке. Плексиглас был закрыт слоем белого тумана. Невозможно сказать, каким будет сегодняшний день. Здесь редко бывают дожди в мае. Скорее всего, туман рассеется, будет солнце, легкий ветерок и обычная пышная зелень. Иногда совершенство не так легко вынести. В настоящее время, я не могла пролежать здесь весь день, хотя, признаюсь, это было соблазнительным.

Если я спущусь вниз, нужно будет быть вежливой и общаться с Дицем, вести общие неопределенные разговоры. Новые отношения меня пугают, даже если они кратковременные. Люди должны обмениваться скучными деталями о своей прежней жизни.

Мы кое-что затронули предварительно, по дороге домой, но еще осталась куча информации.

Кроме того, Диц может снова включить радио… больше Роя Орбисона. Я не могу столкнуться с этим в 6.05 утра.

С другой стороны, это был мой дом, и я была голодна, поэтому почему бы мне не спуститься и не поесть? Я не обязана с ним разговаривать. Я откинула одеяло и встала, прохромала в ванную и почистила зубы. Мое лицо до сих пор было многоцветным чудом.

Я пошевелила бровями и осмотрела себя. Цвет лба слегка изменился от темно-синего к серому, «фонари» вокруг глаз из лавандовых стали зловеще-зелеными. Я видела тени для век такого цвета и всегда удивлялась, почему женщины хотят выглядеть подобным образом.

Мои волосы, как всегда после сна, были всклокочены. Я принимала душ накануне вечером, но залезла под него опять, не ради чистоты, а в надежде улучшить настроение. От пребывания под одной крышей с Дицем у меня чесалась кожа.

Я натянула старую фуфайку и джинсы, бросила грязные вещи в корзину, засунула пустой вещевой мешок в шкаф, застелила постель и отправилась вниз.

Диц пробормотал «доброе утро», не отрывая глаз от спортивной страницы. Я налила себе кофе, залила молоком хлопья, схватила юмористический выпуск и отнесла все в гостиную. Там я уселась, с миской в руке, машинально отправляя в рот хлопья и разглядывая страницу с комиксами. Юмористические журнальчики никогда меня не смешили, но я продолжала их читать, не оставляя надежды. Я встретилась с доктором Рексом Морганом, девушками из квартиры 3G и Мэри Уорт. Это как-то утешает, когда замечаешь, как медленно движется жизнь на страницах комиксов. Я не читала журнал дня четыре, а профессор только успел поразиться чему-то, сказанному Мэри. Я поняла, что он обескуражен, по волнистым линиям вокруг его головы.

Краем глаза я заметила, что Диц открыл дверь и вышел во двор. Покончив с хлопьями, я вымыла миску и ложку и оставила их в сушилке. Нерешительно подошла к двери и выглянула, чувствуя себя, как домашняя кошка, обнаружившая, что дверь случайно оставили открытой. Можно мне было выйти?

Туман уже начал рассеиваться, но двор еще имел отбеленный вид, который он придает.

Маяк-ревун прерывисто мычал, как теленок, потерявший свою маму, в неподвижном утреннем воздухе. Сильный запах моря пропитывал двор. Иногда я наполовину ожидаю, что прибой плещется прямо у обочины.

Диц присел на корточки возле клумбы. Генри посадил в прошлом году розы, и сейчас они были в самом цвету: Соня, Парк Плэйс, Леди Х, названия не давали никакого понятия об окончательном эффекте.

— Тля, — сказал он. — Ему нужно купить божьих коровок.

Я прислонилась к дверному косяку, слишком напуганная, чтобы рискнуть выйти во двор.

— Мы еще будем говорить о безопасности, или уже все обсудили вчера?

Диц поднялся на ноги и переключил внимание на меня.

— Наверное, нам надо обсудить ваши планы. Вы куда-нибудь записаны на определенное время? Массаж, салон красоты?

— Я выгляжу, как кто-то, записанный в салон красоты?

Он с любопытством изучил мое лицо, но воздержался от комментариев.

— Дело в том, что мы не хотим, чтобы ваши передвижения можно было предсказать.

Я потерла лоб, к которому по-прежнему было больно прикасаться.

— Понятно. Ладно, я отменю свой массаж, удаление волос и еженедельный педикюр. Что дальше?

Он улыбнулся.

— Я ценю ваше сотрудничество. Делает мою работу легче.

— Поверьте, мне совсем неинтересно быть убитой. Но мне нужно съездить в офис.

— В какое время?

— Неважно. Мне нужно забрать почту и оплатить счета. Ничего существенного, но я не хочу это откладывать.

— Нет проблем. Я бы хотел посмотреть ваш офис.

— Хорошо, — сказала я, повернувшись, чтобы зайти в дом.

— Кинси? Не забудьте надеть жилет.

— Точно. Не забудьте ваш тоже.

Наверху я сняла фуфайку и надела бронежилет, застегнув ремни. Диц сказал, что этот жилет предоставляет защиту первого уровня, т. е от оружия 38 калибра и меньше. Видимо, он предполагал, что наемный убийца не будет использовать 9-миллиметровый автомат. Я старалась не думать об удавках, травмах головы, разбитых коленных чашечках, проникающей способности ножа для колки льда и других формах физического насилия, от которых не защищал этот слюнявчик большого размера.

— Убедитесь, что он хорошо прилегает, — крикнул Диц снизу.

— Хорошо.

Я натянула фуфайку на жилет и посмотрела на себя в зеркало. Выглядела, как будто мне снова было 11 лет.

В 8.45 мы вышли через переднюю калитку. Диц вышел первым, чтобы проверить машину и оглядеть улицу. Он вернулся, сделав мне знак выходить. Он шел немного впереди меня, напряженной походкой, с настороженными глазами, пока мы проследовали пятьдесят шагов до его «порше». Во всем маневре была театральномть, которая заставила меня чувствовать себя, как рок-звезда.

— Я думала, что телохранитель не должен привлекать к себе внимания.

— Это только предположение.

— Разве все не догадаются?

Он посмотрел на меня.

— Скажем так. Я не хочу рекламировать то, что я делаю, но если этот парень за нами наблюдает, я хочу, чтобы он понял, какой трудной будет его работа. Большинство атак происходят неожиданно и с небольшого расстояния. Не хочу быть неприятным, но собираюсь приклеиться к вам, как клеем.

Ну, понятно.

Диц вел машину в своей обычной манере. Он был настоящей личностью типа А, одним из тех ребят, которые живут, как будто всегда опаздывают куда-то, раздражаясь на любого, кто замедлит их движение. Плохие водители заставали его врасплох, как будто они были исключением, а не правилом. Я объяснила, как проехать в центр города, который, к счастью, был всего в десяти минутах езды. Если он и заметил, что я вцепилась в приборную панель и в дверцу, то не подал вида.

Перед въездом на стоянку он притормозил и огляделся.

— Вы обычно паркуетесь здесь?

— Конечно, офис прямо здесь, наверху.

Я смотрела, как он раздумывает. Ясно, что он рассчитывал изменить мои привычки, но парковка в отдалении заставит нас дольше идти и быть на виду. Диц въехал на стоянку, протянул мне талон и нашел место для парковки.

— Если что-нибудь покажется необычным — говорите сразу. Что-то не так, мы сразу уезжаем.

— Ладно, — сказала я. Просто удивительно, что эти «наши» дела делают с моей головой.

Никогда не разрешала мужикам говорить мне, что делать, и надеялась, что это не войдет у меня в привычку.

Снова он подошел к пассажирской дверце и открыл ее, оглядывая стоянку, пока я выходила.

Взял меня за локоть и быстро повел к лестнице. Мне хотелось рассмеяться. Было похоже, что строгий родитель отводит меня в мою комнату. Он вошел в здание первым. Коридор второго этажа был пуст. Офисы Калифорния Фиделити еще не открылись. Я отперла свою дверь.

Диц вошел впереди меня и быстро огляделся, чтобы убедиться, что никакой головорез не сидит в засаде за мебелью.

Он собрал почту, которая лежала на полу, и быстро просмотрел ее.

— Давайте объясню, что мы ищем, на случай, если меня не будет. Незнакомый обратный адрес, или написанный от руки. Все, где написано «лично», наклеены лишние марки за перевес, масляные пятна…

— Большой пакет, с торчащим наружу взрывателем, — добавила я.

Он протянул мне пачку, с вежливым выражением лица. Трудно проникнуться теплыми чувствами к человеку, который так на тебя смотрит. Видимо, он не находит меня такой остроумной, какой я себя считаю.

Я взяла почту и просмотрела ее. В большинстве всякая ерунда, но там было несколько чеков, все с обратными адресами, которые я хорошо знала. Вместе мы прослушали сообщения на автоответчике. Ничего угрожающего. Диц хотел осмотреть здание и окрестности, так что он вышел, а я поставила кофе.

Я открыла балконную дверь и остановилась, не решаясь выйти наружу. Через улицу был парковочный гараж, и до меня вдруг дошло, что кто угодно мог въехать на второй этаж, припарковать машину и взять меня на прицел. Я даже не уверена, что понадобилось бы специальное ружье. Оттуда практически можно было просто засветить мне камнем по башке.

Я отступила от двери в безопасную тень офиса. Мне это совсем не нравилось.

В 9.05 я позвонила в страховую компанию и сообщила об аварии. Мне ответили, что моя машина не представляет никакой ценности из-за своего возраста. Мне повезет, если я получу двести долларов страховки, поэтому незачем привозить машину сюда. Искать агента в Браули, который бы осмотрел машину, будет стоить дороже ее самой. Этот разговор не улучшил мне настроения. У меня есть сбережения, но покупка машины существенно истощит мои фонды.

Диц вернулся как раз вовремя, чтобы перехватить Веру, которая зашла со мной поздороваться по дороге в офис.

— Боже, что с тобой случилось? — спросила она, увидев мое лицо.

— Моя машина оказалась в ирригационной канаве в Браули, — ответила я. — Это Роберт Диц.

Он был настолько любезен, что привез меня обратно. Это Вера Липтон, из соседнего офиса.

Они обменялись кратким рукопожатием. На Вере была кожаная мини-юбка, которая облегала ее, как кожа — автомобильное сиденье, и издала скрипучий звук, когда она уселась на один из стульев для клиентов. Диц припарковал бедро на краю моего стола. Интересно было наблюдать, как они изучают друг друга. Не зная Веры, Диц видел в ней потенциального ассассина, в то время, как она, как я подозревала, оценивала его пригодность для интрижки, своей или моей, я не могла сказать. По выражению ее лица, она решила, что он подобрал меня, голосовавшей на дороге, и, поскольку она считает меня безнадежно консервативной в том, что касается мужчин, такая возможность могла придать мне определенный вес в ее глазах. Я постаралась выглядеть, как женщина, которая останавливает незнакомца на дороге, но я Веру не интересовала — она изучала его. Я собиралась позвонить ее знакомому доктору, так что мы можем устроить двойное свидание.

Она автоматически полезла в сумку и вытащила сигарету из пачки «Виктория Слимс».

— Я не буду курить. Мне просто нужно это подержать, — заявила она, поймав мой взгляд.

— Я бросила на прошлой неделе, — добавила она в сторону Дица.

Я взглянула на Дица, чтобы посмотреть на его реакцию. Он не курил уже больше двадцати четырех часов, возможно, его рекорд. К счастью, его, кажется, отвлекли феромоны, разносящиеся в воздухе, как запах духов. Вера не стала закручивать свою длинную ногу вокруг ножки стула, но что-то провокационное было в том, как она сидела. Я часто видела ее в действии, но так и не смогла определить, что именно она делает. Как бы она себя ни вела, большинство мужчин начинали садиться, ложиться и приносить вещи по команде, как дрессированные собачки.

— Надеюсь, ты не забыла об ужине завтра вечером? — спросила Вера. По выражению моего лица она поняла, что я не имею ни малейшего понятия, о чем она говорит.

— Для Джуел. Уходит на пенсию, — объяснила она, кратко и просто, для тех, кто страдает повреждением мозга.

— Ой, точно! Я совсем забыла. Правда, мне жаль, но я не знаю, смогу ли, — сказала я, взглянув на Дица. Он ни за что не разрешит мне присутствовать на общественном мероприятии.

Вера поймала мой взгляд и сказала Дицу:

— Вы, конечно, тоже приглашены. Джуел проработала в компании двадцать пять лет. Присутствие обязательно, никаких если или но.

— Где это будет происходить? — спросил Диц.

— В отеле «Эйджуотер». Отдельный обеденный зал. Должно быть очень элегантно. Это стоит достаточно.

— Сколько будет людей?

Вера пожала плечами. — Может, тридцать пять.

— Только по приглашениям?

— Конечно. Работники Калифорния Фиделити и гости. А что?

— Я не смогу, — сказала я.

— Думаю, мы сможем это сделать, — сказал Диц в это же время. — Было бы полезно, если бы об этом событии заранее не сообщали публично.

Вера переводила взгляд с одного из нас на другого.

— Что происходит?

Диц объяснил.

Я ждала, испытывая странное раздражение, пока они прошли через недоверие и уверения.

Вера продемонстрировала все необходимые реакции.

— Боже, это ужасно. Не могу поверить, что такие вещи действительно происходят. Слушайте, ребята, если вы не хотите рисковать, я пойму.

— Я хочу все проверить, посмотреть, как это выглядит. Можем мы дать ответ завтра?

— Конечно. Насколько я знаю, до полудня не будет никаких проблем.

— Во сколько начало?

— Коктейли будут в семь, ужин — в восемь.

Вера взглянула на часы.

— Упс. Мне надо бежать. Приятно было познакомиться.

— Мне тоже.

Она направилась к двери.

— О, и Вера… — сказал Диц. — Мы бы предпочли держать это в секрете.

Она сдвинула очки вниз и поглядела на него поверх оправы. Последовала элегантная пауза, когда она подняла бровь.

— Разумеется, — ответила она, подразумевая слово «засранец». Было какое-то кокетство в том, как она вышла из комнаты. Господи, этот парень ей явно понравился.

Диц, кажется, покраснел. Впервые я видела его смущенным. Когда дверь закрылась, я накинулась на него.

— Я думала, вы говорили: никаких публичных мероприятий!

— Говорил. Извините. Вижу, что застал вас врасплох. Я не хочу вмешиваться в вашу жизнь больше, чем это необходимо. Если вы этого хотите, давайте найдем возможность это сделать.

— Я не собираюсь рисковать своей жизнью ради чего-то подобного!

— Послушайте. Нельзя исключить всякую возможность нападения. Я здесь, чтобы уменьшить вероятность, вот и все. Даже президенты выходят на публику. — Его тон изменился. — Кроме того, я не уверен, что парень, с которым мы имеем дело — профессионал.

— О, прекрасно. Вместо этого он может быть психом.

Диц пожал плечами.

— Если мы разыграем наши карты правильно, вы будете в достаточной безопасности. Список гостей ограничен, и это люди, которых вы знаете. Если мы с этим определились, вопрос сводится к тому, хотите вы пойти, или нет? Скажите мне. Я здесь не для того, чтобы диктовать условия вашей жизни.

— Пока не знаю, — ответила я, каким-то образом успокоенная. — Обед не так важен, но это может быть хорошо, сходить куда-то.

— Тогда давайте посмотрим, как это выглядит, а потом решим.

К полудню я покончила с делами и убрала папки. Телефон зазвонил, когда мы шли к дверям.

Я хотела ответить, но Диц поднял руку, останавливая меня. Он взял трубку сам.

— Бюро расследований Миллоун.

Он немного послушал. — Минутку. — И передал трубку мне.

— Алло?

— Кинси, это Айрин Герш. Извините, что отвлекаю. Я знаю, вы заняты…

— Нет проблем. Что случилось?

— Мама исчезла. Я не думаю, что она общалась с вами.

— Нет, но я не уверена, что она знает, куда звонить, даже если захочет. Я ее видела только дважды. Давно она пропала?

— На самом деле, никто не знает. Начальница в доме престарелых клянется, что она была там во время завтрака. Нянечка отвезла ее в кресле в столовую, а потом отошла заняться кем-то другим. Она просила маму подождать минутку, но когда повернулась, то увидела, что она оставила кресло и ушла пешком. Никто не мог вообразить, что она может уйти далеко. Думаю, они обыскали здание и теперь ищут по соседству. Я сейчас туда еду, но решила на всякий случай позвонить вам, вдруг вы что-то знаете.

— Мне жаль, но я ничего не слышала. Вам нужна помощь?

— Нет, нет, ничего не нужно. Сообщили в полицию, и патрульная машина объезжает район.

До сих пор ее не нашли, но я уверена, что она появится. Я просто не хотела пропустить возможность, что она с вами.

— Я бы хотела помочь больше. У нас сейчас дела, но мы можем связаться с вами позже, узнать, что происходит. Дайте мне адрес и телефон дома престарелых.

Я прижала трубку к плечу и записала информацию на куске бумаги.

— Я вам позвоню, когда мы вернемся.

— Большое спасибо.

— А пока что не волнуйтесь. Я уверена, что она где-то близко.

— Я надеюсь.

Я рассказала Дицу, что происходит, пока мы спускались по лестнице. Мне даже хотелось попросить его отвезти меня в дом престарелых, но это не казалось слишком срочным. Он хотел осмотреть «Эйджуотер» и проверить, как идут приготовления к банкету. Он посоветовал позвонить Айрин из отеля, после того, как мы закончим. В этом был смысл, и я согласилась, хотя точно знала, что, если б я была одна, то поступила по-другому. Я была расстроена, и, впервые, его манера вождения меня не раздражала.

Было трудно себе представить, куда могла пойти Агнес. Я знала, что она способна устроить скандал, если нужно, но, по словам Айрин, она смирилась с переездом. Я мысленно пожала плечами. Конечно, она объявится.

Я облокотила голову на спинку сиденья, глядя в окно машины, пока Диц объезжал территорию вокруг отеля. Я видела, что он пробует разные маршруты, запоминает участки дороги, где мы наиболее уязвимы для атаки. Мне не особенно хотелось присутвсвовать на банкете. Какого черта я там забыла? Джуел — хорошая женщина, но, на самом деле, я не так хорошо ее знала. Я неважно себя чувствовала, а главное — мне было нечего надеть. Мое единственное платье, на все случаи жизни, было в машине во время аварии. В автомастерской в Браули я сложила мокрые и грязные вещи в коробку, которая еще не прибыла в Санта-Терезу. Когда платье будет здесь, оно, скорее всего, будет пахнуть болотом, в придачу к простейшим формам жизни, которые кишат во влажной среде.

Я всегда могу попросить Веру одолжить мне какие-нибудь тряпки. Она намного меня выше и тяжелее килограммов на десять. Но я видела у нее тунику с блестками, которая ей доходит до паха. Мне она, наверное, будет до колен. Конечно, в теперешнем состоянии я не смогу надеть юбку. Я щеголяла покрытыми синяками ногами, которые делали меня похожей на подгнивший фрукт. На более оптимистической ноте — если я закована в бронежилет, не имеет особого значения, что ее базуки вдвое больше моих.

Диц, видимо, удовлетворился осмотром окрестностей, и мы перешли к делу. Он заехал на отельную парковку и поручил свой «порше» дежурному, вручив ему свернутую купюру.

— Пусть машина стоит здесь, поблизости, и сообщи, если кто-нибудь проявит к ней интерес.

Дежурный взглянул на купюру.

— Да, сэр! Ну, конечно!

Мы направились ко входу.

— Почему вы такая тихая? — спросил Диц, проводя меня через фойе, держа за локоть, как за руль на лодке.

Я автоматически высвободила руку и пробормотала — Извините. Я думала о банкете, и это испортило мне настроение.

— Я могу чем-то помочь?

Я помотала головой и спросила:

— Как вам все это?

— Что, работа?

— Да. Везде ходить со мной. Это не действует вам на нервы?

— У меня нет нервов.

Я повернулась и оглядела его лицо, размышляя, правда это, или нет.

Он поймал менеджера и имел с ним долгий разговор о банкетном зале, ближайшем медицинском учреждении и тому подобных вещах. Я бы с удовольствием отказалась от всего плана, но мы вложили столько времени и энергии, что я чувствовала себя обязанной дойти до конца. Пока что, Диц привел в движение все неприятные свойства моей натуры.

Я начала вспоминать определенные личные черты, которые, возможно, привели к моим разводам. Я предпочитаю верить, что это все их вина, но кого мы пытаемся обмануть…

Я оставила Дица в офисе менеджера и пошла по коридору. Вокруг фойе располагались маленькие магазинчики, где бродили богатые люди, которые искали способ потратить деньги, не выходя из отеля. Я заглянула в бутик с одеждой. Товары казались мне нереальными, наряды были выставлены вместе с подходящими по цвету аксессуарами.

Мое понятие об аксессуарах сводилось к тому, что нужно надевать спортивные носки с одинаковыми каемками. В воздухе пахло духами кинозвезд, которые стоят сто двадцать баксов за унцию. Для смеха я взглянула на цены. Даже со скидками большинство вещей стоили больше, чем моя ежемесячная плата за квартиру. Я подошла к отделу, где были развешаны вечерние туалеты: длинные юбки из парчи, топы, жесткие от блесток, все вышитое, расшитое и раскрашенное вручную, с аппликациями, бисером и прочими драгоценностями. Продавщица посмотрела на меня с заученной улыбкой. Я заметила, что эта улыбка слегка дрогнула, и в очередной раз вспомнила, как мой вид может раздражать неподготовленных людей. Я надеялась, что выгляжу, как после косметической операции.

Горбинка на носу, складки вокруг глаз. Наверное, она могла подумать, что я живу здесь с богатым поклонником, в ожидании, пока спадет опухоль.

Диц появился в дверях, и я направилась к нему. Как обычно, он без церемоний схватил меня за локоть и повел через холл. Он был резким, отвлеченным, наверное, мысленно — на несколько шагов впереди.

— Давайте пообедаем.

— Здесь? — спросила я удивленно. Лично я больше привыкла к «Бургер Кингу».

— Конечно, почему нет? Это поднимет вам настроение.

Мы подошли ко входу в ресторан отеля, огромное помещение, заключенное в стекло, с полом, покрытым полированными красными плитками и белой плетеной мебелью.

Зал был полон зелени: пальмы, дикий инжир, фикусы в горшках, которые создавали атмосферу тропической элегантности. Посетители были одеты довольно небрежно: теннисные костюмы, рубашки для гольфа и дизайнерские свитера. Диц был все в тех же джинсах и твидовой спортивной куртке, которые проносил два дня, а я — в джинсах и теннисках. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания, за исключением случайных любопытных взглядов на мое лицо.

Диц заметил отдельно стоящий столик, возле пожарного выхода, с надписью над ним: «Эта дверь должна быть незаперта в течение рабочих часов». Идеально, если нужно быстро удрать. Рядом было помещение, где хранились скатерти и салфетки. Официантка складывала салфетки в виде лодочек.

— Как насчет вон того? — спросил он.

Хозяйка кивнула и проводила нас до столика, не подвергая сомнению его вкус. Она вручила нам два меню огромного размера, в кожаных обложках.

— Ваш официант сейчас подойдет, — сказала она и удалилась.

Должна признать, я взялась за меню с определенным любопытством. Я привыкла к сетям фаст-фуда, где в меню помещают глянцевые фотографии еды, как будто реальность должна обязательно разочаровать.

Здесь список блюд был написан от руки на листе пергамента каким-то кухонным писцом, овладевшим языком Пищи. «…слегка приправленное, копченное в горшочке филе теленка, находившегося на свободном выгуле, в колыбели из свежего филло, посыпанное ягодами сумака, с гарниром из гофрированного вручную овечьего сыра, лесных грибов, корней ямпы и свежей зелени…» $ 21.95.

Я взглянула на Дица, который вовсе не выглядел растерянным. Я же чувствовала себя совершенно не в своей стихии. Вряд ли я когда-нибудь пробовала ягоды сумака или корни ямпы.

Я посмотрела на других посетителей. Мое поле зрения, вообще-то, было наполовину ограничено бостонским плющом. Рядом с растением стояла цилиндрическая клетка с чирикающими птичками. К проволочным стенкам были прикреплены маленькие бамбуковые корзиночки, и птички влетали и вылетали из них с полосками газеты в клювах, мастеря гнезда. Было что-то очаровательное в их невинном занятии. Мы с Дицем рассеянно наблюдали за ними в ожидании официанта.

— Вы знаете что-нибудь о воронах? — спросил он.

— Я не очень разбираюсь в птицах.

— Я тоже не разбирался, пока не встретился с одной лично. У меня была ворона, по имени Альберт. Берти, когда я узнал его получше. Я подобрал его совсем маленьким, и он жил у меня годами. Молодые вороны не очень хорошо летают и иногда падают на землю. В этом возрасте их называют веточниками, это все, что они умеют — неуклюже перелетать с ветки на ветку. Иногда они застревают и плачут, как младенцы, пока их не снимешь. Берти, наверное, проглотил больше, чем смог прожевать, и упал на землю. У меня был кот, по имени Крошка Джон, который притащил его, мяукая, как черт. У нас с ним произошла драка за обладание вороной. К счастью для Берти, победил я. Они потом подружились, но не сразу.

КД расстроился, потому что думал, что это его обед на День Благодарения, а я оказался на его пути…

Диц поднял глаза. К нам приближался официант, одетый, как шафер на свадьбе, дополненный белыми перчатками.

— Добрый день. Что-нибудь выпьете перед обедом?

Манеры официанта были осторожными, и он избегал смотреть в глаза.

Диц повернулся ко мне.

— Вы будете что-нибудь?

— Белое вино.

— Шардоне, савиньон бланк? — спросил официант.

— Шардоне.

— А вы, сэр?

— Я буду пиво. Что у вас есть из импортного?

— Амстел, Хейникен, Бекс, темное и светлое, Дос Экис, Богемия, Корона…

— Бекс светлое.

— Вы готовы сделать заказ?

— Нет.

Официант посмотрел на Дица, затем кивнул и удалился. Диц сказал:

— Мы, наверное, не увидим его полчаса, но я ненавижу, когда меня торопят с заказом.

Он опять стал рассказывать о вороне Берти, который любил долгие прогулки пешком и питался конфетами М энд М, крутыми яйцами и сухим кошачьим кормом. Пока Диц говорил, его взгляд неутомимо следовал по залу. Он редко смотрел на лица, всегда на руки, проверяя на скрытое оружие, внезапные движения, возможно, сигналы.

Какой-то человек принес наши напитки, но официант не вернулся. Диц оглядывал зал, но его нигде не было видно. Прошло двадцать минут. Диц это отметил и, в порыве беспокойства, кинул на стол купюру и встал.

— Пошли отсюда. Мне это не нравится.

— Вы все видите как часть заговора? — спросила я, труся вслед за ним.

— Может, это как раз то, что сохраняет нам двоим жизнь.

Я мысленно пожала плечами и оставила его в покое.

«Порше» стоял прямо у входа. Диц помог мне сесть в машину, уселся сам и включил зажигание.

Мы ехали домой вдоль пляжа. Я очень устала, и в голове у меня начало стучать. Когда мы вошли в квартиру, Диц вытащил свою сигнальную систему и показал мне, как ее включать и выключать. Он присоединил ее к двери.

— Я скажу Генри, чтобы прислушивался, когда меня не будет…

— Вы куда-то уходите?

Я почувствовала маленький пузырек нарастающей паники, демонстрирующей, как быстро я стала зависеть от него в плане ощущения собственной безопасности.

— Я хочу еще раз побеседовать с лейтенантом Доланом. Он обещал поговорить с прокурором из Карсон Сити и попробовать узнать что-то об этом парне с ребенком. Кто-то должен был о нем слышать. Может, удастся раздобыть его фотографию, и хотя бы узнать, как он выглядит.

Я вернусь через полчаса. С вами здесь все будет в порядке. Отдохните, у вас усталый вид.

Он ушел. Я приняла обезболивающую таблетку и направилась в спальню. Я обещала позвонить Айрин и чувствовала, как тонкий голосок порядочности жалобно пищит глубоко внутри. Телефон зазвонил тогда, когда я стянула туфли. Диц велел мне не отвечать в его отсутствие, но я не могла удержаться. Потянулась через кровать и взяла трубку. Это была Айрин Герш.

— О, как хорошо, что это вы. Я звоню из дома престарелых. Я так рада, что вы дома. Я боялась, что вы еще не вернулись.

— Мы только что вошли. Я думала вам позвонить, но у меня не было сил.

— Я звоню не вовремя?

— Все нормально, не волнуйтесь. Что случилось?

— Ничего. В этом все дело. Извините за назойливость, но я очень переживаю. Мама пропала восемь часов назад, и никакого следа. Клайд предлагает, чтобы мы вышли и обследовали окрестности сами.

— Умная мысль. Вам нужна помощь, чтобы стучаться в двери?

В эту секунду мое переживание за Агнес перевесило беспокойство о собственной безопасности.

— Спасибо. Мы будем очень благодарны. Чем дольше мамы нет, тем больше я пугаюсь. Кто-то должен был ее видеть.

— Хорошо бы так. Когда я вам буду нужна?

— Поскорее, если сможете. Клайд звонил с работы и сейчас едет сюда. Если это не слишком трудно…

Она дала мне адрес.

— Скоро буду, — сказала я и повесила трубку. Я позвонила в офис лейтенанта Долана и просила передать Дицу, чтобы встретил меня в доме престарелых. Сделав это, я осторожно спустилась по лестнице. Я жаждала деятельности. Все мое тело болело после аварии, суставы как будто заржавели. От некоторых движений шею пронзала такая боль, что я тихонько стонала: О, о, о. Я надеялась, что таблетка начнет работать как можно скорее.

Я нашла куртку и сумку, убедилась, что пистолет у меня с собой и направилась к дверям, высматривая ключи от машины в кожаном мешочке. Черт возьми, куда они подевались?

Я остановилась, сбитая с толку. Потом вспомнила. Я осталась без транспорта. Мой «фольксваген» до сих пор в автомастерской в Браули. Ну и черт с ним.

Я развернулась, сняла трубку и вызвала такси. В это время я уже начала усваивать некоторые предосторожности Дица. Я понимала, что мне лучше не торчать на тротуаре, открытой со всех сторон. Я ждала, стоя в ванне на первом этаже, где смогла увидеть в окно, когда подъехало такси. Во второй раз взяла сумку и куртку. Когда открылась дверь, сработала сигнализация, напугав меня так, что я едва не обмочилась.

Хлопнула задняя дверь у Генри, и он выбежал с мясным тесаком в руке. На нем были только трусы цвета морской волны, а лицо — бледное, как тесто для хлеба.

— Господи, что случилось? Ты в порядке?

— Генри, все нормально. Я нечаянно включила сигнализацию.

— Хорошо, иди в дом. Ты так меня напугала. Я как раз собирался принять душ, когда сработала эта чертова штука. Почему ты здесь? Диц сказал, что ты отдыхаешь. Ты выглядишь ужасно. Иди в постель.

Испуг сделал его немного ворчливым, подумала я.

— Ты можешь перестать волноваться? Для истерии нет причин. Позвонила Айрин Герш, и я сейчас еду в дом престарелых, помочь ей искать ее маму. Меня ждет такси.

Генри ухватился за мою куртку.

— Ты этого не сделаешь, — сказал он раздраженно. — Можешь подождать, пока вернется Диц, и поехать вместе с ним.

Я чувствовала, как во мне поднимается злость. Я потянула куртку к себе, мы боролись, как дети на школьном дворе. Нож, который держал Генри, усугублял ситуацию.

— Генри, — сказала я предупреждающе. — Я свободный человек. Диц знает, что я туда еду. Я звонила в офис Долана и сама с ним разговаривала. Он уже туда едет.

— Никуда ты не звонила. Я тебя знаю. Ты врешь и не краснеешь.

— Я звонила!

— Но ты с ним не разговаривала.

— Я оставила сообщение. Это то же самое.

— А если он его не получит?

— Тогда ты ему скажешь, где я! Я пошла.

— Нет!

Мне пришлось спорить пять минут, пока я получила разрешение уйти. За это время водитель такси уже дважды сигналил и появился из-за угла в поисках пассажира. Уж не знаю, что он подумал, увидев нас… меня, с побитой физиономией, Генри, в исподнем от Кальвина Клея, с тесаком в руках. К счастью, они с Генри были знакомы, и после искренних заверений со всех сторон, Генри дал согласие на мой отъезд. Ему не нравилась идея, но он ничего не мог поделать. Шофер все качал головой с притворным возмущением.

— Надень штаны, Питтс. Тебя могут арестовать в таком виде.

Когда я оказалась у дома престарелых, было почти два часа. Когда такси затормозило, я поняла, что знаю этот район. Мы с Рози прочесали все вокруг, разыскивая пансион с уходом для ее сестры, Клотильды. Большинство домов были солидной постройки, с высокими потолками, большими окнами, широким крыльцом, окруженные массивными дубами и висячими пальмами.

По контрасту, дом престарелых, из которого исчезла Агнес, был двухэтажной викторианской постройкой, с сараем для карет сзади. Деревянные планки стен были светло-серого цвета, с белой отделкой. Крыша с крутыми скатами покрыта черепицей, перекрывающей друг друга, как рыбья чешуя. На уровне второго этажа была пристроена галерея и деревянная лестница, добавленная в качестве пожарного выхода. Дом стоял на обширном угловом участке, с большим количеством деревьев и цветочных клумб, обрамленный кустами и затейливой металлической оградой. Несколько машин стояли на небольшой стоянке.

Айрин, видимо, высматривала меня. Когда я расплатилась с шофером и вышла из такси, она шла ко мне по дорожке, сопровождаемая джентльменом, который, должно быть, являлся Клайдом Гершем. Снова я была поражена аурой болезненности, которая ее окружала. Она была худой, как палка и, казалось, нетвердо держалась на ногах. Отрезное платье из зеленого шелка только подчеркивало неземную бледность ее кожи. Она явно что-то пыталась сделать со своей внешностью, но это мало помогло. Ее пудра была слишком персикового цвета, а фальшивые ресницы заставляли глаза выпрыгивать с лица. Густые румяна на щеках придавали ей вид больной лихорадкой.

— О, Кинси. Благослови вас Бог.

Она протянула ко мне дрожащие руки, которые были холодными на ощупь.

— Как дела, Айрин? Ничего нового?

— Боюсь, что нет. Полиция приняла заявление и они объявили это… как оно называется…

Заговорил Клайд.

— Розыск.

— Да, да. Патрульная машина будет объезжать район. Даже не знаю, что еще они могут сейчас сделать. Я просто больна.

Клайд снова заговорил, протягивая руку.

— Клайд Герш.

Айрин засуетилась.

— Ой, извините. Это мисс Миллоун. Не знаю, о чем я думаю.

Клайду Гершу было, наверное, под шестьдесят, лет на десять старше супруги. Он был высокий и сутулый, в дорого выглядевшем костюме, который висел на нем, как на вешалке.

У него были редеющие седые волосы, морщинистое лицо, брови озабоченно нахмурены.

Унылые черты человека, покорившегося судьбе. Состояние здоровья жены, реальное, или самовнушенное, должно было быть для него тяжелым испытанием. Он усвоил манеру усталого терпения. Я не имела ни малейшего понятия, чем он занимается. Что-то, подразумевающее гибкое расписание и кожаные туфли. Адвокат? Бухгалтер?

Мы пожали друг другу руки. Он сказал:

— Приятно познакомиться, мисс Миллоун. Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Мне тоже. Я предпочитаю «Кинси», если не возражаете. Чем я могу помочь?

Он смущенно глянул на жену.

— Мы как раз это обсуждали. Я пытался убедить Айрин остаться здесь. Она может удерживать крепость, пока мы пойдем стучаться в двери. Я сказал директору этого богоугодного заведения, что подам в суд, если что-нибудь случится с Агнес…

Айрин послала ему взгляд.

— Мы можем поговорить об этом позже.

И мне:

— Дом престарелых просто прекрасный. Они думают, что мама, наверное растерялась, запуталась. Вы знаете, какая она своевольная, но я уверена, что с ней все в порядке…

— Конечно, — подтвердила я, хотя и сомневалась.

Выражение лица Клайда показывало, что он так же мало верит в это, как и я.

— Я сейчас ухожу, если хотите, присоединяйтесь, — сказал он.

— Я думаю, мы должны проверить дома по улице Конкорд, до Молина, а потом — на север.

Айрин заговорила:

— Я хочу пойти, Клайд. Я не останусь здесь одна.

На его лице промелькнуло раздражение, но он кивнул в знак согласия. Как бы он не протестовал раньше, теперь он уступил, возможно, из-за меня. Он напомнил мне родителя, не желающего наказывать ребенка на публике. Человек хочет хорошо выглядеть.

Я взглянула на улицу, в поисках Дица.

Айрин заметила мои колебания.

— Что-то не так, дорогая? Вы, кажется чем-то взволнованы.

— Я договорилась о встрече здесь. Не хочется просто так уходить.

— Мы можем подождать, если нужно.

Клайд нетерпеливо махнул рукой.

— Вы вдвоем делайте, что хотите. А я пошел. Я пойду по этой стороне, а вы можете — по той. Встретимся здесь через тридцать минут и посмотрим, что получилось.

Он небрежно чмокнул Айрин в щеку и ушел. Она с беспокойством провожала его взглядом.

Я ждала, что она что-нибудь скажет, но она не стала.

— Вы хотите сообщить кому-нибудь в доме престарелых, где мы будем?

— Не стоит. Диц разберется.

Мы начали с дома, расположенного по диагонали от дома престарелых. Как многие другие по соседству, он был построен основательно, наверное, в начале столетия. Двухэтажное здание, с широким фасадом, обшитым кедровыми пластинами, окрашенными в бледно-зеленый цвет. Далеко выступающее крыльцо располагалось точно посередине, в больших эркерах отражались ветви дубов. Когда мы шли по дорожке, мне показалось, что я видела движение в окне второго этажа.

Айрин вцепилась в мою руку для поддержки. Уже было понятно, что она будет меня тормозить, но мне хватило совести не упоминать об этом. Я надеялась, что ее беспокойство уменьшится, если она сможет помочь в поисках.

Я нажала на кнопку звонка, который зазвенел очень резко. Через некоторое время дверь приоткрылась, и показалось лицо пожилой женщины. Дверь была закрыта на цепочку.

Если б я была бандитом, то открыла бы ее одним ударом сапога.

— Да?

Я сказала:

— Извините за беспокойство, но мы разговариваем со всеми в этом районе. Пропала пожилая женщина из дома престарелых напротив, и мы хотели узнать, не видели ли вы ее. Около семи часов сегодня утром. Мы думаем, что она ушла в это время.

— Я теперь не встаю раньше восьми. Доктор не велел. Раньше я вставала в пять, но он говорит, что это просто смешно. Мне семьдесят шесть. Он говорит, что в такое время не происходит ничего, о чем мне нужно знать.

— А ваши соседи? Может, кто-нибудь упоминал…

Она нетерпеливо отмахнулась рукой с распухшими суставами.

— Я с ними не разговариваю. Они не подстригают изгородь последние пятнадцать лет. Я плачу мальчику, который приходит раз в месяц и подравнивает ее. Иначе она вырастет до телефонных проводов. Их собака приходит на мой двор делать свои дела. Я шагу не могу ступить, чтобы не вляпаться в собачью какашку. Мой муж все время говорит: «Эх ты, Этель, опять у тебя собачья какашка на туфле.»

Я достала свою визитку и написала на обороте телефон дома престарелых.

— Можно оставить вам мою карточку? Если вы что-нибудь услышите, сможете позвонить. Мы будем очень благодарны за помощь.

Женщина неохотно взяла ее. Было очевидно, что ее не особенно интересуют престарелые беглянки.

— Как ее зовут?

— Агнес Грей.

— Как она выглядит? Вряд ли я смогу узнать кого-то, кого никогда не видела.

Я кратко описала Агнес. В присутствии Айрин я не могла сказать, что больше всего Агнес напоминает страуса.

— Я буду смотреть, — сказала женщина и закрыла дверь.

Мы зашли в следующий дом, и еще в следующий, примерно с таким же результатом. Когда мы дошли до угла, прошло сорок пять минут. Это была медленная работа и, пока что, непродуктивная. Агнес никто не видел. Мы двигались к востоку по Конкорд. Появился почтовый фургон и мы ждали, пока он проедет. Я взяла Айрин под руку, когда мы переходили через дорогу, следя за ее безопасностью, как Диц следил за моей.

Легкая дрожь передавалась через темно-зеленый шелк ее платья. Я с беспокойством оглядела ее. Годы обесцвечивания придали ее волосам резко-белый оттенок, как будто она наконец добилась полного исключения малейшего намека на цвет в тоненьких прядях. У нее совсем не было бровей, только коричневые линии, которые она нарисовала карандашом, широкие дуги, как у нарисованного ребенком человечка. Я видела, что когда-то ее можно было назвать красивой. Правильные черты, голубые глаза, необычные своей яркостью. Одна из ее фальшивых ресниц отвалилась и торчала, как маленькое перышко. Ее лицо было слишком бледным, чтобы выглядеть здоровым, но фактура кожи была поразительной. Она напоминала забытую актрису одной роли из сороковых годов, услышав о которой вы удивляетесь, что она до сих пор жива. Она положила дрожащую руку на мою, ее пальцы были такими холодными, что я в тревоге подалась назад. Ее дыхание было частым и поверхностным.

— Господи, Айрин, у вас руки как лед. С вами все в порядке?

— Это со мной бывает. Через минуту все пройдет.

— Давайте найдем место, где вам сесть.

Мы подходили к трехэтажному дому, обшитому вагонкой, высокому и узкому, с крыльцом на три стороны. Двор был солнечным, с только что подстриженной травой. Я знала, что здесь находится пансион, потому что у нас с Рози был этот адрес. Внутри дома я не была. Как только Рози поняла, что здесь нет подъезда для инвалидного кресла, мы вычеркнули дом из списка. Я вспомнила, что владелец был энергичным мужчиной лет семидесяти, достаточно приятным, но не обладающим оборудованием для неходячих постояльцев.

Я уже открыла скрипнувшую металлическую калитку и заметила шевельнувшуюся занавеску, как будто кто-то выглянул в окно. Казалось, в этом районе люди следят за окружающим. Я не могла поверить, что Агнес умудрилась пройти хотя бы полквартала и никто ее не заметил.

Мы подошли к крыльцу, и Айрин опустилась на нижнюю ступеньку. Она склонила голову на колени. Я положила ладонь ей на шею, внимательно всматриваясь в ее лицо. В ее горле слышались хрипы.

— Вы хотите лечь?

— Нет, пожалуйста. Все будет в порядке. Это моя астма. Я не хочу поднимать шум. Только посижу здесь немножко.

— Постарайтесь замедлить дыхание, ладно? Вы начинаете задыхаться. Я не хочу, чтобы вы потеряли сознание.

Я посмотрела на улицу, нет ли там Клайда, но его не было видно. Я поднялась по ступенькам и подошла к двери. Владелец пансиона появился как раз перед тем, как я собиралась позвонить.

Этот человек в юности, должно быть, был здоровяком. Когда-то мускулистые плечи обмякли с годами. Он был чисто выбрит и лыс, его продленный лоб придавал ему младенческий вид.

Под глазами у него были мешки, а на левой щеке — большая родинка, как изюмина.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Его глаза скользнули на Айрин. Если она потеряет сознание, у меня будет серьезная проблема.

— С ней все будет в порядке. Немножко закружилась голова, и просто нужно посидеть.

Пропала женщина из дома престарелых на этой улице, и мы обходим дома, в надежде, что кто-нибудь ее видел.

Он сфокусировался на моем лице, с интересом изучая его.

— Я где-то вас видел. Мы знакомы?

— Кинси Миллоун. Я была здесь пару недель назад со своей приятельницей.

— Точно, точно. Теперь я вспомнил. Темпераментная рыжая малышка с сестрой в инвалидном кресле. Я сожалел, что не смог ее принять. Это она пропала?

— Нет. Это другая.

Я подняла руку над головой, описывая Агнес.

— Высокая, очень худая. Ее нет с раннего утра, и мы никак не можем ее найти. Я не могу поверить, что она ушла далеко.

— Некоторые из этих старичков очень шустрые. Могут тебя обдурить, если за ними не смотреть. Хотел бы помочь, но я работал на заднем дворе. Вы звонили в полицию?

— Первым делом. Я так поняла, что они обыскали весь район. Мы решили попробовать еще раз.

— Иногда случается, особенно здесь. Обычно они объявляются.

— Будем надеяться. В любом случае, спасибо.

Его взгляд упал на Айрин, которая все сидела на нижней ступеньке.

— Как насчет стакана воды для вашей подруги?

— Спасибо, не нужно.

Я закончила разговор обычной просьбой о помощи.

— Вот моя карточка. Если вы увидите женщину, или услышите, что кто-то ее видел, сообщите, пожалуйста, мне. Если меня нет, позвоните в дом престарелых.

Он взял карточку.

— Конечно.

Кто-то заговорил с ним из дома, слабый голос, слегка раздраженный. Он извинился и зашел в дом.

Я помогла Айрин встать. Мы прошли по дорожке и вышли за калитку. Ее ноги дрожали, лицо было напряженным.

— Я правда думаю, что вас нужно отвести назад.

Айрин упрямо помотала головой.

— Не сейчас. Мне уже лучше.

В знак доказательства она выпрямила спину. Я видела капли пота, выступившие у нее на лбу, но она определенно хотела продолжать. У меня были сомнения, но я мало что могла сделать.

— Тогда еще один дом, а потом вернемся и встретимся с Клайдом.

Следующим домом было бунгало из блоков, с покатой крышей, полтора этажа обшиты коричневым сайдингом. Крыльцо открытое и широкое, выступ поддерживался толстыми кирпичными колоннами с деревянными перилами между ними.

Мы шли по дорожке к дому, когда я увидела, как деревянная балясина перил раскололась, сырое дерево раскрылось, как цветок. Послышался звук разбитого стекла.

Я подпрыгнула, подумав, что подвижка земной коры послужила причиной разрушения здания. Услышала рычание дицевского «порше» через дорогу, слева от нас. Обернулась, чтобы поискать его, и краем глаза заметила, что почтовый фургон все еще стоит у тротуара.

Почтальон шел за нами по дорожке. Он улыбался мне, и я почувствовала, что автоматически улыбаюсь в ответ. Это был крупный мужчина, мускулистый, чисто выбритый, со светлыми вьющимися волосами и голубыми глазами на загорелом лице, с полными губами и ямочками на щеках.

Я подумала, что должна знать его, потому что он казался обрадованным нашей встречей, взгляд мягкий, а выражение лица приятное и теплое. Он подошел поближе и наклонился ко мне, как будто собираясь меня поцеловать. Он был так близко, что я почувствовала крепкий букет его запахов: порох, одеколон Аква Велва и дуновение жевательной резинки Джуси фрут. Я в растерянности отступила назад. Позади меня деревянные перила раскололись, как дерево, в которое ударила молния. Я увидела, что его лицо налилось жаром, как у любовника в момент наивысшего наслаждения. Он что-то сказал. Я взглянула вниз, на его руки. Мне показалось, что он держит наконечник шланга, но зачем почтальону надевать перчатки для работы в саду? Из наконечника вылетел огонь. Я поморгала в недоумении, и наконец до меня дошло.

Я схватила Айрин за руку, почти подняв ее в воздух, и потащила по ступенькам к входной двери. Обитатель дома, мужчина средних лет, открывал дверь, озадаченный непривычными звуками. По выражению его лица было видно, что он не ожидал гостей. Я ухватила его за ворот, оттолкнула в сторону, с линии огня, и мы влетели в дом. Окно разбилось, рассыпая осколки на пол. Мы с Айрин упали друг на друга. Она была слишком удивлена, чтобы закричать, но я слышала, как из ее груди вышел воздух, когда она упала на голый паркетный пол.

Хлорнула дверь, открыв коридор и ступеньки. Хозяин дома спрятался в гостиной, за диваном, закрыв голову руками. Он напомнил мне маленького ребенка, который верит, что он невидимый, потому что крепко зажмурился. Пуля сделала дыру в задней стене. Штукатурка осыпалась внутрь.

Наступила тишина. Я слышала, как кто-то убегает, шаги затихли в траве, и знала, что Диц должен его преследовать. Согнувшись, я пробралась в столовую и осторожно выглянула в боковое окно, глаза на уровне подоконника. Увидела, как Диц свернул за угол дома и исчез.

Позади меня Айрин начала причитать, от страха, от боли, от шока и растерянности.

С опозданием я почувствовала прилив адреналина, который заставил сердце биться у меня в горле. Во рту пересохло. Я вцепилась в подоконник и приложила щеку к холодной стене, которая была оклеена обоями с похожими на капустные кочаны розами, бордового и розового цвета, на сером фоне. Закрыла глаза. Мысленно прокрутила все сначала. Сначала мужчина…этот теплый свет в его глазах, губы изогнулись в знакомой улыбке. Ощущение, что он хочет меня поцеловать, хрипловатый голос говорит что-то, затем выстрел. По звуку я поняла, что пистолет с глушителем, но видела вылетающий огонь. Кажется невозможным при дневном свете, если только мозг не снабдил меня картинкой из предыдущего опыта. Сколько выстрелов он сделал? Пять? Шесть?

Диц вошел в дом, пересек большими шагами комнату. Он был сосредоточенный, вспотевший и мрачный. Помог мне подняться, с каменным лицом. Я чувствовала, как его руки впились мне в плечи, но не могла выразить протест.

— Ты в порядке?

Он потряс меня, и я кивнула, чувствуя себя немой. Он отставил меня в сторону, как тряпичную куклу, и подошел к Айрин, которая жалобно всхлипывала, как трехлетний ребенок. Она сидела на полу, ноги расставлены, юбка перекосилась, руки слабо шевелились на коленях, с ладонями, повернутыми кверху. Диц обнял ее, придвигая ближе к себе. Он говорил тихим голосом, успокаивая ее, наклоняясь, чтобы она слышала. Он задал ей вопрос. Я увидела, как она помотала головой. Она дышала с трудом, неспособная сказать больше, чем несколько слов, перед тем, как остановиться, чтобы вздохнуть.

Владалец дома стоял в коридоре, его испуг сменился гневом.

— Что происходит? Что это такое, наркотические разборки? Я открыл дверь, и меня чуть не убили! Посмотрите на ущерб. Кто за это заплатит?

Диц сказал:

— Заткнись и позвони в полицию.

— Кто вы такой? Вы не можете так со мной разговаривать! Это частная резиденция.

Я уселась на стул в столовой. В окно я видела, что начали собираться соседи, с тревогой переговариваясь между собой, маленькие группки по два-три человека, некоторые стояли во дворе.

Что же он мне сказал? Я запустила все сначала: услышала шум машины Дица на улице, оглянулась, улыбнувшись мужчине, который улыбался мне. Теперь я слышала его слова, наконец поняла, что он мне сказал, когда приблизился: «Ты — моя, детка.» Тон собственнический, интимный. А потом этот невероятный сексуальный жар на его лице.

На глаза у меня навернулись слезы, затуманивая зрение. Окно замерцало. Руки начали дрожать.

Диц похлопал Айрин по руке и вернулся ко мне. Он присел на корточки рядом со мной, лицо на уровне моего.

— Ты все делала прекрасно. Все хорошо. Ты никак не могла знать, что такое случится, правда?

Мне пришлось зажать ладони между коленями, чтобы дрожь не пошла дальше. Я заглянула Дицу в лицо, серые глаза, грубоватый нос.

— Он пытался меня убить.

— Нет. Он пытался тебя напугать. Он мог убить тебя в первый раз, в Браули, на дороге. Он мог убить тебя сейчас, первым же выстрелом. Если он тебя убьет, игра окончена. Это не то, чего он хочет. Он не профессионал. Он больной. Мы можем это использовать, чтобы его поймать. Ты понимаешь, о чем я? Теперь мы знаем его слабое место.

— Да, это я.

Вообще-то, я почти ничего не понимала. Я заглянула в лицо Смерти. Я приняла ее за друга.

Другие люди пытались меня убить — из мести или из ненависти. Это никогда не казалось чем-то личным, до мужчины на дорожке. Никто не был связан со мной так интимно, как он.

Я посмотрела на Айрин. Кажется, ее состояние ухудшилось. Дыхание было частым, неглубоким и малоэффективным. В горле свистело и хрипело, как высокие ноты при игре на волынке. Кончики пальцев приобрели голубоватый оттенок. Она задыхалась.

— Ей нужна помощь, — сказала я. Диц оглянулся и посмотрел на Айрин.

— О, черт…

Он сразу вскочил и устремился к выходу.

Владелец дома держал телефонную трубку, повторяя свой адрес полицейскому диспетчеру.

Диц сказал:

— Нам нужна скорая помощь тоже, — а потом Айрин — Успокойтесь. Все будет в порядке. Помощь скоро прибудет. Не надо паниковать…

Я видела, как Айрин кивнула — все, что она могла сделать.

В разгар событий появился Клайд, привлеченный толпой соседей. Позже он признался мне, что увидев ущерб, причиненный зданию, первым делом подумал, что была обнаружена Агнес, и не сдавалась без борьбы. Меньше всего он ожидал увидеть на полу Айрин, с приступом астмы третьей степени.

Через несколько минут прибыли полицейские, вместе с медиками, которые организовали первую помощь и кислород, уложили Айрин на носилки и увезли.

А я чувствовала себя странно отдаленной. Я знала, чего от меня ждали, и делала то, что говорили. Я монотонно пересказала детали происходившего, разрешив Дицу вставлять комментарии. Не уверена, сколько времени прошло, прежде чем Дицу разрешили забрать меня домой. Время замедлилось, и казалось, что прошли часы. Я даже не расслышала имя владельца дома. Последний раз я его видела, когда он стоял на крыльце и выглядел, как единственный уцелевший в землетрясении в 8,8 баллов.

Когда мы вернулись домой, я добралась до спальни и стянула туфли. Уселась в кровати, обложившись подушками для опоры. Вся боль в моем теле исчезла, смытая волной адреналина, которая залила меня во время нападения. Я чувствовала себя опустошенной, мой мозг раскалывался, а тело казалось скованным. Снизу доносился голос Дица, говорившего по телефону.

Я, должно быть, задремала в сидячем положении. Появился Диц. Я открыла глаза и обнаружила его сидящим рядом со мной. Он держал какие-то бумаги в одной руке и кружку с чаем — в другой.

— Выпей это.

Я взяла кружку и держала, сосредоточившись на тепле. Запах чая всегда лучше, чем его вкус.

До сих пор помню, как была поражена, будучи ребенком, когда мне первый раз разрешили попробовать. Я взглянула вверх, на окно в крыше, в котором был виден круг лаванды и тумана.

— Который час?

— Десять минут восьмого.

— Клайд не звонил?

— Звонил недавно. С Айрин все в порядке. Ей оказали помощь и отправили домой. Об Агнес ничего не слышно. Как ты?

— Лучше.

— Это хорошо. Скоро будем ужинать. Генри обещал что-нибудь принести.

— Ненавижу, когда обо мне заботятся.

— Я тоже, но это ерунда. Генри нравится чувствовать себя полезным, я умираю от голода, и ни один из нас с тобой не умеет готовить. Хочешь поговорить?

Я покачала головой.

— Моя душа еще не вернулась в тело.

— Вернется. Я связался с одним полицейским из Лос-Анджелеса. Хочешь взглянуть?

— Ладно.

Это были бюллетени полицейского департамента Лос-Анджелеса, штук шесть. Я изучила первый, разыскиваемые подозреваемые преступники. Там было десять фотографий, одна обведена ручкой. Это был он. Он был моложе. Он выглядел бледным. Он выглядел угрюмым, один из хронических правонарушителей в начале своей карьеры. Его звали Марк Дариан Мессинджер, также известный как Марк Дариан, Дариан Маркер, Бадди Мессер и Дариан Дэвидсон. Мужчина, белый, тридцать восемь лет, светлые волосы, голубые глаза, татуировка в виде бабочки на паутине на правой руке. (Я это упустила).

Родился 7 июля, Рак, хороший семьянин в душе. Были перечислены номер его водительского удостоверения, номер социального страхования, номер файла в государственном центре криминальной информации, номер в ФБР, номер ордера на арест.

Арест произошел летом 1981 года, за нарушение секции 20001 правил дорожного движения (наезд на человека и бегство с места происшествия, вызвавшие смерть) и секции 192(3) (а) (наезд со смертельным исходом в нетрезвом состоянии).

Фотография была в виде квадратика в три сантиметра. Это помогало увидеть его уменьшившимся до лилипутских пропорций, до размера почтовой марки. Он выглядел как дешевый подонок, черно-белый снимок совершенно не был таким зловещим, как реальность в плоти и крови.

Второй полицейский бюллетень гласил: арест за убийство офицера полиции, ордер на арест Лос Анджелес, Калифорниия, со списком номеров — Уголовный кодекс, секция 187(а) (убийство) и секция 664/187 (попытка убийства) и краткое изложение фактов.

«8 октября 1981 года два офицера полиции Лос-Анджелеса приехали на вызов по поводу нарушения порядка, в течение которого подозреваемый выстрелил из неопознанного полуавтоматического оружия в свою гражданскую жену. Когда полицейские попытались его разоружить, он выстрелил одному из них в лицо, что привело к смерти. Подозреваемый скрылся.»

Внизу были написаны имена двух детективов, которым было поручено дело, и несколько телефонных номеров для сообщения информации. Еще ниже была приписка жирным шрифтом:

Будьте добры проинформировать начальника полиции Лос-Анджелеса, Калифорния.

«Будьте добры убить этого гада при встрече», подумала я.

На третьем бюллетене была дата меньше двух месяцев назад.

«Требуется информация по делу об ограблении на один миллион долларов».

И это был снова он, на собирательном полицейском портрете, на этот раз с усами, которые он, должно быть, сбрил в промежутке. Согласно показаниям пострадавшего, подозреваемый следовал за оптовым продавцом золота до пункта обмена в ювелирном магазине в центре Лос-Анджелеса 25 марта, где отнял у пострадавшего золото, которое он переносил, на сумму 625000. Подозреваемый достал пистолет и ограбил пострадавшего и другого работника, на дополнительную сумму 346000 в золотых «гранулах» и 46000 наличными. Марка Мессинджера идентифицировали по отпечаткам пальцев.

Я пролистала оставшиеся бюллетени. Кажется, не было преступления, которого не смог бы совершить Марк Мессинджер, матерый преступник, специализировавшийся на убийствах, вооруженных ограблениях и нападениях со смертельным оружием. Кажется, он действовал в равной степени импульсивно и с жестокой силой. Он не занимался делами, требующими интеллекта, ничего тонкого и хитрого. Ограбление на миллион было, наверное, самым сложным его делом.

— Теперь мы знаем, почему он может себе позволить низкооплачиваемое убийство, — сказала я.

Диц постучал по бумаге, показывая на одну из нижних строчек. Там кратко сообщалось, что подозреваемый имеет родственников в Санта-Терезе.

— Вот откуда он знает Тирона Патти. Отсюда. Они вместе сидели в окружной тюрьме четыре года назад. Думаю, они поддерживали контакт.

— Полицейские говорили с его родственниками?

Диц кивнул.

— Безуспешно. Его отец клянется, что не разговаривал с сыном несколько лет. Возможно, врет, но с этим ничего не поделаешь. Долан говорит, что они прочли ему строгую лекцию об укрывательстве и помощи. Старик дал честное бойскаутское, что сообщит копам, если парень появится.

Я почувствовала, как у меня в животе завязывается узелок страха.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Давай поговорим, как с ним воевать.

— Завтра, — сказала я. — Сейчас я не в настроении.

— Пей чай и приводи себя в порядок. Увидимся внизу.

Генри принес сытную и успокаивающую еду: сочный мясной рулет с грибной подливкой, картофельное пюре, зеленые бобы, домашние булочки, свежий лимонный пирог с меренгами и кофе. Он ел с нами, говорил мало, глядя на меня встревоженными глазами. Диц, наверное, попросил его не бранить меня за уход из дома. Было ясно, что Генри хотелось пошуметь, но ему хватало ума держать рот закрытым. Я в любом случае чувствовала себя виноватой, как будто покушение на мою жизнь было чем-то, что я сама натворила. Генри изучил полицейские бюллетени, запоминая лицо Марка Мессинджера и детали преступлений, в которых он подозревался.

— Отвратительный тип. Вы упоминали маленького мальчика. Как он сюда вписывается? — спросил он Дица.

— Он похитил ребенка у своей гражданской жены. Ее зовут Рошель. Она работает в массажном салоне в Голливуде. Я недавно разговоривал с ней, и она в отчаянии. Мальчика зовут Эрик. Ему пять лет. Он ходил в детский сад, недалеко от дома. Мессинджер забрал его оттуда около восьми месяцев назад, и с тех пор она его не видела. У меня самого мальчики.

Я убью любого, кто к ним прикоснется.

Диц ел так же, как делал все остальное, с интенсивной сосредоточенностью. Когда он покончил с последним кусочком, откинулся назад, машинально постукивая по карману рубашки, где раньше держал сигареты. Я заметила, как он покачал головой, словно удивляясь сам себе.

Они перешли к другим темам: спорт, биржа, политические события. Пока они разговаривали, я собрала грязную посуду и отнесла на кухню. Набрала в раковину мыльной воды и запустила посуду туда. Нет ничего более умиротворяющего, чем мытье посуды, когда тебе необходимо изолировать себя от остальных. Это полезное и нужное дело, и успокаивает, как пенная ванна. На мгновение я почувствовала себя в безопасности. Неважно, если я никогда не выйду из квартиры. Что плохого в том, чтобы остаться прямо здесь? Я могу научиться готовить и убирать в доме. Я могу гладить одежду (если у меня будет какая-нибудь). Может быть, я научусь шить и мастерить поделки из палочек от эскимо. Я просто больше не хочу выходить из дома. Я начинала относиться к реальному миру, как к купанию в океане. У побережья Санта-Терезы тихоокеанская вода мрачная и холодная, кишащая НСО (неопознанными страшными объектами), которые могут вам сильно навредить: организмы, сделанные из желе и слизи, создания, покрытые корой, обладающие жалом и острыми клешнями, которые могут вырвать вам горло. Марк Мессинджер был таким же: злобным, неумолимым, бессердечным.

Генри ушел в десять часов. Диц включил телевизор, ожидая новостей, а я отправилась в постель. Я ворочалась и дважды просыпалась, глядя на часы, один раз в 1.15, другой — в 2.35. Внизу горел свет, и я знала, что Диц не спит. Кажется, он прекрасно себя чувствовал, обходясь почти без сна, в то время как я никогда не могла выспаться. Через перила чердака лился веселый желтый свет. Любой, кто придет за мной, будет вынужден иметь дело с Дицем. Успокоенная я заснула.

Учитывая уровень моей тревожности, я хорошо выспалась и проснулась с обычной энергией, которая длилась почти до момента, когда я спустилась вниз. Диц был в душе.

Я убедилась, что входная дверь заперта, и собиралась околачиваться у двери ванной, слушая пение Дица, но побоялась, что он меня застукает и может обидеться.

Я сварила кофе, достала молоко, коробки с хлопьями и миски. Выглянула в окно, открыв щелочку в жалюзи. Все, что я разглядела, был кусочек клумбы. Я вообразила Мессинджера через улицу, со снайперской винтовкой с десятикратным увеличением, так что он может разнести мне голову в ту минуту, когда я шевельнусь. Я отступила в кухню и налила себе апельсинового сока. Не ощущала такой угрозы с моего первого дня в школе.

Диц вышел из ванной и казался удивленным, обнаружив, что я уже встала. На нем были штаны-чинос и облегающая белая футболка. Он выглядел крепким и мускулистым, без грамма лишнего жира. Он отключил сигнализацию, открыл дверь и принес газаты. Я отметила, что стараюсь держаться подальше от линии огня. Некоторые формы сумасшествия, наверное, так и ощущаются. Я выдвинула табуретку и уселась.

Диц положил газеты и быстро прошел в гостиную. Вернулся он оттуда с «Дэвисом», который, видимо, извлек из моей сумки. Он положил его на стол передо мной. Налил себе кофе и уселся напротив меня.

Я пробормотала — Доброе утро.

Он кивнул на пистолет — Я хочу, чтобы ты его выкинула.

— Зачем?

— Это карманный пистолет. Бесполезный в данных обстоятельствах.

Я поборола соблазн сказать что-нибудь язвительное.

— Я его только что купила!

— Купи другой.

— Но почему?

— Он дешевый и ненадежный. Его небезопасно носить с патроном в патроннике, что значит, ты должна хранить магазин полным, ствол пустым и держать его на предохранителе. Если у тебя будут неприятности, я не хочу, чтобы тебе приходилось перезаряжать его, чтобы вступить в дело.

Я уставилась на него, но мой взгляд его особенно не впечатлил. Он спросил — Где ближайший оружейный магазин?

— У меня нет денег. Ты говоришь о пятистах или шестистах баксах.

— Скорее, одиннадцать сотен за пистолет, который ты должна иметь.

— И какой это?

— Хеклер Кох Р-7, девять миллиметров. Где-нибудь можно купить подержанный. Это последнее оружие яппи. Хорошо смотрится в бардачке BMW, но для тебя тоже подойдет.

— Забудь об этом!

В этот раз он уставился на меня.

Я почувствовала нерешительность.

— Даже если я куплю пистолет сегодня, нужно будет ждать две недели, чтобы его забрать.

— Пока что можешь пользоваться «Дэвисом», но не с этими патронами. Тебе нужны экспансивные пули, как Винчестер Силватип, или разрывные, как Кластер Сэйфти Слаг.

Я рекомендую Винчестер Силватип.

— Почему эти?

Вообще-то это не имело значения. Мне просто хотелось поспорить из упрямства.

Он изложил свои доводы, подкрепляя их жестами.

— Во-первых, это дешевле, и довольно широко используется органами правопорядка. С патронами 32 проникновение особенно важно.

— Ладно, поняла, — сказала я раздраженно. — Ты этим занимался всю ночь? Сидел и обдумывал эти вещи?

— Да, только этим я и занимался. — Он взял газету и просмотрел первую страницу.

— Вообще-то, у меня в машине есть Кольт-45. Ты можешь потренироваться стрелять из обоих пистолетов, когда поедем на стрельбище.

— Когда поедем?

— После того, как откроется оружейный магазин, в десять часов.

— Я не хочу выходить из дома.

— Мы не позволим ему так влиять на твою жизнь.

Его серые глаза встретились с моими. — Хорошо?

— Я боюсь.

— Почему, думаешь, мы это делаем?

— А как насчет банкета?

— Думаю, мы должны пойти. Он теперь не появится несколько дней. Он хочет, чтобы ты думала о своей смерти. Он хочет, чтобы твоя тревога росла, пока ты не начнешь подпрыгивать от телефонного звонка.

— Я уже это делаю.

— Поешь что-нибудь. Тебе станет легче.

Я насыпала себе хлопьев и налила молока, погруженная в тяжелые раздумья.

Диц прервал молчание, глядя на меня поверх газеты.

— Я хочу еще раз кое-что сказать, так что слушай внимательно. Настоящий профессиональный убийца убивает или с близкого расстояния, или с очень большого. Для небольшого расстояния он наверное бы выбрал запрещенное длинноствольное ружье 22 калибра с тяжелыми пулями. Для большого расстояния — снайперскую винтовку 308.

Мессинджер, может, и крут, но он любитель. Я до него доберусь.

— А что, если он до тебя доберется первым?

— Не доберется. — Он вернулся к спортивной странице.

Клянусь Богом, мне стало легче.

Мы с Дицем сначала направились в офис. Я проверила автоответчик (никаких сообщений), пока Диц просмотрел вчерашнюю почту (никаких бомб). Я заперла дверь, и мы вошли в соседнее помещение Калифорния Фиделити, где только что появилась Вера. На ней был костюм из красного парашютного шелка. Длинная, развивающаяся юбка, блузка с длинным рукавом и красный пояс на талии. Со вчерашнего дня она успела стать блондинкой и носила авиационные очки с голубыми стеклами. Как всегда, она выглядела как женщина, с которой любой мужчина был бы счастлив спрыгнуть с самолета. Эффект, который действовал и на Дица. Она держала какую-то одежду на вешалке, закрытую мешком для мусора.

— Ой, привет! Ребята, вы идете сегодня?

— Это мы и пришли сказать. Мне нужно позвонить в отель?

— Я уже позвонила. Я решила, что вы придете. Это для тебя, — она указала на мусорный мешок. — Пошли в мой офис и посмотришь. Это девичьи дела, — сказала она Дицу. — Вы до сих пор не курите?

— Третий день.

Я и не знала, что он считает.

— А у меня седьмой.

— Ну и как вы?

— Не так уж плохо. Я чувствую маниакальную энергию. Наверное, никотин меня притормаживал. А как вы?

— Я в порядке, — сказал он мягко. — Мне нравится делать разные вещи, чтобы испытать себя.

— Могу поспорить, что да, — сказала она и засмеялась грудным смехом. — Мы вернемся через секунду.

Она устремилась в свою комнату.

— Это было что-то непристойное, что ты ему сказала? Звучало как непристойное.

Она взглянула на меня через плечо.

— Послушай, деточка, когда я перейду к непристойностям, у тебя не останется никаких сомнений.

Она повесила вешалку на стенку и вставила в рот незажженную сигарету «Вирджиния Слим», пытаясь ей затянуться. Закрыла глаза, как для молитвы.

— О, Боже, за огонь…за дым…за первую затяжку…

Она открыла глаза и помотала головой. — Ненавижу делать что-то полезное для себя. Почему я решила это сделать?

— Ты кашляла кровью.

— Ой, да. Я об этом забыла. Ну, ладно. Посмотри.

Она сняла мешок с вешалки. Под ним был черный шелковый комбенизон с полосками-спагетти и маленьким пояском. К нему прилагался жакет со стоячим воротничком и длинными рукавами.

— Что ты думаешь?

— Выглядит идеально.

— Хорошо. Убедись, что тебе как раз. Если нет, позвони, и я поищу что-нибудь другое. Можешь принести это с собой к шести и переодеться в моей комнате. Я сняла комнату в Элджуотер, чтобы не надо было ехать домой. Ненавижу следить, сколько алкоголя я употребила.

— Разве у тебя не будет кавалера? Я думала, ты придешь с Неллом.

— Я встречаюсь с ним там. Так он сможет делать все, что захочет. Я принесу украшения и, может быть, помогу тебе сделать что-то с твоими волосами. Вижу, что мне придется тебя одевать.

— Вера, я не настолько беспомощна.

— Конечно, ты не беспомощна. Ты совершенно невежественна в том, что касается одежды.

Уверена, ты никогда не определяла свои цвета.

Я уклончиво пожала плечами, стараясь выглядеть так, как будто определяла свои цвета дважды в неделю.

— Не волнуйся. Ты- Лето. Можешь сэкономить пятьдесят баксов. Ты не должна носить черное, но черт с ним. Ты будешь выглядеть прекрасно. — Она замолчала, изучая мое лицо.

— Очень тебе идет, все эти синяки… особенно этот, зелененький.

Она начала натягивать пластиковый мешок на вешалку с одеждой, незажженная сигарета болталась в углу ее рта.

— Как ты себя чувствуешь, проводя двадцать четыре часа в обществе такого лакомого кусочка?

— Это ты о Дице?

Вера вздохнула и сделала страдальческие глаза.

— Нет, я о Доне Ноттсе. Не бери в голову. Он, наверное, нравится тебе своей компетентностью, да?

— Ну да. Разве не в этом дело? Но знаешь, что меня удивляет? Как получается, что все вокруг хотят мной командовать? Рози, Диц, Генри… теперь ты.

— Ты прелесть, ты это знаешь? Ты думаешь, что ты очень крутая.

— Да, я крутая, — сказала я, защищаясь.

— Неллу ты очень понравишься. Ты ему еще не звонила?

— У меня не было возможности. Мы только что вернулись.

— Он придет сегодня только ради встречи с тобой. Только запомни: ничего не ешь.

— Это еще почему? Это ведь званый ужин, или нет?

— Допустим, ты захочешь отправиться с ним в постель.

— Не захочу.

— Но, допустим, что захочешь.

— А при чем тут еда?

Вера начинала терять терпение, но остановилась, чтобы объяснить.

— Никогда не ложись в постель с мужиком после плотной еды. У тебя будет урчать в животе.

— Зачем мне ложиться в постель с мужиком, с которым я даже не смогу до этого поесть?

— Ты сможешь есть позже, когда вы поженитесь.

— Я не собираюсь выходить замуж позже, но спасибо за информацию.

— На здоровье. Увидимся вечером.

Я нашла Дица сидевшим за столом Дарси и листающим брошюру о незастрахованных потерях. Я снесла наряд вниз по лестнице и бережно уложила в багажник.

— Под это я ни за что не надену бронежилет.

Диц промолчал, и я расценила это как согласие.

По дороге на стрельбище мы остановились у оружейного магазина, где провели час, споря о пистолетах. Он знал намного больше меня, и мне пришлось уступить и довериться его экспертизе. Я внесла задаток за девятимиллиметровый HKP7, заполнив все необходимые бумаги. В конце я заплатила двадцать пять баксов за пятьдесят патронов Винчестер Силватипс, на чем настаивал Диц. В обмен на мою покорность ему хватило совести не упоминать, что все это было его идеей. Я ожидала, что следование его совету меня уязвит, но на самом деле, все казалось нормальным. Что я должна была доказывать? Он был в этом деле намного дольше меня и знал, о чем говорит.

Диц вел свой маленький красный «порше», как будто за нами гнались. Может, мы и тренировались уходить от преследования. В «порше» не было пассажирских тормозов, но я вжимала ногу в пол, в надежде. С моего места это выглядело как съемка камерой из машины на гонках Инди 500, только машина неслась в гору. Я бы хотела так же верить в загробную жизнь, как мне хотелось наслаждаться моей на земле. Диц, кажется, не замечал моего замешательства. Поскольку он был полностью сфокусирован на дороге, я не хотела отвлекать его пронзительными криками, которые мне приходилось сдерживать.

Оружейный клуб был пустынным, за исключением дежурного, которому мы заплатили за вход. Майское солнце было горячим, ветер сухим, пахнувшим лавром и шалфеем. Дождей теперь не будет до Рождества. К августу горы будут выжжены, растительность высохнет, древесина станет легко воспламеняемой. Даже сейчас, глядя вниз на долину, я видела дымку в воздухе, призрак будущих пожаров.

Диц установил мишень В-27, человеческий силуэт, на расстоянии семь метров. Я тренировалась с «Дэвисом» на двадцати пяти метрах, но Диц только помотал головой.

— 32-е предназначены для самозащиты, в пределах пятнадцати метров, предпочтительнее, в пределах десяти. Пуля должна проникнуть достаточно глубоко, чтобы задеть важные органы и сосуды, на двадцать-двадцать пять сантиметров. У Силватип больше шансов проникнуть поглубже.

— Хорошеньким бизнесом мы занимаемся.

— Почему ты думаешь, что мне это не нравится?

Я зарядила свой маленький «Дэвис», пока Диц описывал в деталях упражнение. Он хотел, чтобы я начала с позиции охранника: пистолет заряжен, патрон в стволе, курок взведен, палец с него убран, нацелен на сорок пять градусов вниз.

— Подними пистолет в стрелковую позицию и сделай два быстрых выстрела в верхнюю часть груди. Быстро посмотри, куда попала, и внимательно сделай третий выстрел, в голову, вот сюда, — он указал на глазницу.

Я надела наушники и сделала, что он сказал, вначале ощущая себя скованно под его наблюдением. Было понятно, что за годы после учебы в полицейской академии, мои навыки ухудшились. Я приходила сюда часто, в среднем, раз в месяц, но начала думать об этом почти как о медитации, а не о тренировке самозащиты. Предоставленная своим собственным приемам, я не была ни аккуратной, ни точной. Диц был хорошим учителем, терпеливым, методичным, так давал советы, что я не ощущала критики.

— Теперь давай попробуем, чтобы пистолет лежал у тебя в сумочке, — сказал он, когда был удовлетворен моими результатами.

— Откуда ты все это знаешь?

Он слабо улыбнулся.

— Оружие — моя страсть. Мои первые тренировки в пистолетном мастерстве были предназначены для сертифицированных телохранителей, которые носили оружие на работе.

Практики в стрельбе там было немного, но я ознакомился с основными законами, связанными с оружием. После этого я ходил в Американский Пистолетный институт.

Он помолчал.

— Мы здесь для того, чтобы работать, или болтать?

— Я должна выбирать?

Видимо, нет. Он заставил меня попробовать 45-й, но это было для меня слишком. Тут он смягчился и разрешил мне продолжать с «Дэвисом». Мы вернулись к работе, воздух наполнился запахом пороха, а я сконцентрировалась на процессе. Я перестала думать о Марке Мессенджере как о человеке. Он стал абстракцией, ничем более, как черным плоским силуэтом в семи метрах от меня, с бумажным сердцем и бумажным мозгом. Это было исцеляющим — стрелять в него, видеть, как разлетается его диафрагма. Мои страхи улетучились, а уверенность вернулась. Я выстрелила в его шею и попала в нарисованную артерию. Я попыталась вытатуировать свои инициалы на его туловище. К тому времени, как мы собрались и покинули стрельбище в полдень, я снова чувствовала себя собой.

Мы пообедали в таверне Стейдж Коуч, притулившейся к горе, недалеко от ручья. Дуб и лавр накрывали ее прохладной тенью. Тишина прерывалась лишь сплетничанием птиц. Только случайные машины поднимались сюда, направляясь к главной дороге. Диц, как всегда, был бдителен — оглядывал окружающее, но казался более расслабленным, потягивал пиво, одна нога опиралась на деревянную скамейку. Я сидела слева от него, спиной к стене, тоже наблюдая, хотя наблюдать было особенно не за кем. Кроме нас было только трое посетителей, байкеры, сидевшие снаружи за грубо сколоченным столом.

Мы заказали чили верде, что включало в себя две большие миски ароматной тушеной свинины с зеленым чили, с соусом из кинзы сверху и две сложенные тортильи, погруженные в глубину. Это было так близко к небесам, насколько грешник мог рассчитывать без предварительного раскаяния.

— Что у тебя за отношения с Калифорнией Фиделити? — спросил Диц.

— Они предоставляют мне помещение, а я предоставляю им услуги, два или три раза в месяц.

Бывает по-всякому. Обычно я расследую требования по пожарам и несчастным случаям, но может быть все, что угодно.

— Хорошее соглашение. Как ты туда попала?

— Моя тетя работала у них много лет, так что я была там со многими знакома. Она устраивала мне подработки во время летних каникул в школе. В девятнадцать лет я окончила полицейскую академию, и, поскольку не могла стать частным детективом до двадцати одного года, работала ресепшионистом в Калифорния Фиделити. Позже, когда я наконец ушла из полиции, я поступила в детективное агенство, пока не получила лицензию и не стала работать самостоятельно. Одно из первых больших расследований я сделала для КФ.

— Намного больше женщин стали этим заниматься.

— Почему бы и нет? Это своего рода удовольствие. Иногда тебе крепко достается, но, по крайней мере, ты сам себе босс. Это в моей натуре. Я очень любопытна и люблю совать нос, куда не следует. А как насчет тебя? Чем ты будешь заниматься, если оставишь работу?

— Трудно сказать. Я разговаривал с парнем, который разрабатывает упражнения для антитеррористической тренировки для военных баз за рубежом.

— Симуляция нападения?

— Правильно. Поздно ночью он приводит свою команду, проделывает брешь в ограде, проникает внутрь и снимает весь маневр на пленку, чтобы показать им, где нужно укрепить оборону.

— Полицейские и грабители без стрельбы.

— Вот именно. Весь кайф и никакой опасности.

Он помолчал, вытирая дно миски сложенной тортильей.

— Похоже, ты наконец пришла в себя.

— Я так чувствую. Вера бы не согласилась. Она думает, что я безнадежна. Слишком независимая, неискушенная…

— Что она собой представляет?

— Честно говоря, я и сама не понимаю. Она ближе всех к тому, чтобы считаться моей подругой, но не могу сказать, что мы знаем друг друга очень хорошо. Я часто уезжаю, поэтому мало принимаю участия в каких-нибудь событиях. Она циркулирует в кругу неженатых мужчин и незамужних женщин. Я ей восхищаюсь. Она умница. У нее есть стиль.

У нее хороший характер…

— Это что, реклама?

Я засмеялась, пожав плечами. — Ты спросил.

— Да, она одна из тех женщин, которых я никогда не мог понять.

— В каком смысле?

— Не знаю. Я этого никогда не понимал тоже. Просто что-то в ней меня интригует.

— У нее добрая душа.

— Несомненно.

Он закончил подчищать свою миску без единого слова. Иногда было трудно понять, что он на самом деле думает, и я недостаточно хорошо его знала, чтобы приставать с расспросами.

Мы выехали в отель в шесть. Диц уже привел себя в порядок и оделся для события в обычные брюки, приличную рубашку и галстук и темную спортивную куртку в стиле вестерн: широкую в плечах и сужающуюся в талии. На нем были черные ботинки, начищенные до зеркального блеска. Под курткой, конечно, на нем был бронежилет, способный остановить а.357 Магнум в трех метрах. Я еще видела, как он надел кобуру, которую он носил справа у бедра, и положил в нее свой.45.

Я приняла душ и снова влезла в свои джинсы, водолазку и тенниски, собираясь надеть шелковый комбинезон у Веры в комнате. Перед уходом я его быстренько примерила. Брюки были слегка длинноваты, но я подтянула их на талии и все стало в порядке. Упаковала черные лодочки, колготки, черные трусы и несколько мелочей. Диц избавил меня от бронежилета, который выглядел бы абсурдно под полосками-спагетти. «Дэвис» лежал в наружном кармане моей большой кожаной сумки, которая больше походила на мешок с дипломатической почтой, чем на вечернюю дамскую сумочку.

И без того большая сумка раздулась еще сильнее из-за наличия в ней прибора ночного видения, который Диц попросил положить туда. Он весил не больше полкило, но был резмером с линзу для 35-миллиметровой камеры и заставлял меня крениться на один бок.

— Зачем нам эта штука?

— Это моя последняя игрушка. Я обычно держу его в машине, но не хочу оставлять на стоянке отеля. Стоит больше трех тысяч.

— Ого.

Диц поехал окольным путем, почти не разговаривая. Несмотря на собственные заверения, что Марк Мессинджер оставит меня на пару дней в покое, он, кажется, нервничал, заставляя мой желудок сжиматься в ответ. Он был сосредоточен, напряжен и бдителен. Включил в машине свет, машинально потянулся за сигаретами и потряс головой, сердясь на себя.

— Черт!

Диц свернул за угол, снизив скорость.

— В такие времена я завидую ребятам, которые работают на правительство. У них есть бригада телохранителей. У них неограниченное количество людей, доступ к разведывательной информации и официальное разрешение бить морды…

Я не могла придумать, что ответить на это, поэтому держала рот зарытым. Мы остановились на широкой, выложенной кирпичом дорожке перед отелем. Диц вышел из машины, сунув дежурному на стоянке обычную свернутую купюру и проинструктировав держать машину на виду. Было еще светло, и ландшафт был залит лучами низкого солнца. Ярко-зеленая трава была коротко подстрижена, газон окаймляли розовый и белый бальзамин и лобелия, которая светилась интенсивной, электрической синевой. В дальнем конце дороги прибой бился в стену, наполняя воздух соленым запахом океана.

Вдобавок к растянутому главному зданию Эйджуотер, в дальнем конце участка выстроились бунгало, каждое размером со средний дом в районе, где жила я. Архитектура в испанском стиле, белая штукатурка, тяжелые балки, красные черепичные крыши, внутренние дворики.

Под аркой, которая вела в сад, готовилась свадьба: пять подружек невесты в розовом и маниакально ходившая туда-сюда девочка с корзинкой розовых лепестков. Два молодых человека в смокингах, наверное, шаферы, наблюдали, размышляя об эффективности противозачаточных средств.

Как обычно, Диц взял меня за локоть, держась немного впереди, и повел ко входу.

Я помала себя на том, что, как он, внимательно осматриваю людей, находящихся поблизости. Мы вошли в просторный холл с двумя огромными стойками из импортного розового мрамора по бокам. Подошли к консьержу, и Диц с ним коротко переговорил.

Видимо, он еще заблаговременно договорился с менеджером, потому что очень скоро появился Чарльз Эббот, директор охраны. Мы представились друг другу. Эбботу было под семьдесят, и он выглядел, как ушедший на покой исполнительный директор крупной компании, в костюме-тройке, с маникюром и часами Ролекс. Такого человека вы никогда не назовете Чарли или Чак. Его серебристые волосы были того же оттенка, что костюм, а с галстука подмигивала бриллиантовая булавка. У меня было ощущение, что он получает гораздо больше удовольствия от того, чем занимается сейчас, чем от того, что делал раньше.

Он отвел нас в уголок, где стояли три больших кожаных кресла, под защитой трехметрового фикуса.

Диц захватил с собой фотокопии снимков Марка Мессинджера.

— Вот это парень, который нас волнует. Я бы хотел распространить их среди людей, которые будут сегодня обслуживать банкет.

Эббот бросил взгляд на фотографии и вернул их. У него были ясные голубые глаза, и он часто заглядывал в глаза другим.

— Мистер Диц, я должен вам напомнить, что мы не обладаем достаточными возможностями, чтобы предпринимать меры охраны высокого уровня для частных лиц. Мы работаем с Секретной Службой, когда возникает необходимость, но отель не может принять никакой ответственности в случае нежелательного инцидента. Мы здесь, в основном, для того, чтобы обеспечить безопасность наших зарегистрированных гостей. Мы будем рады сделать все, что можем, но больше этого я не могу ничего обещать.

Диц улыбнулся.

— Я понимаю. С нашей стороны это чистая предосторожность. Мы не ожидаем никаких проблем, но будет полезным обозначить некоторые вопросы, просто чтобы убедиться, что все идет как надо.

— Конечно.

Диц держался очень хорошо, непринужден, расслаблен. Должно быть, ему была действительно нужна помощь этого человека.

Эббот выглядел смущенным. Похоже, ему хотелось прикурить свою сигарету в мундштуке от золотой зажигалки Данхилл.

— Чем еще я могу помочь? Могу выделить одного своего человека.

— Не думаю, что это необходимо, но спасибо. У нас есть служащая Калифорния Фиделити, которая является на сегодня зарегистрированным гостем, Вера Липтон. Я бы хотел узнать номер ее комнаты и имена людей, занимающие две соседние комнаты. Вы можете что-нибудь для этого сделать?

Эббот обдумывал ответ. Под мягкими любезными манерами это был лед и кремень.

— Не вижу, почему нет.

Он встал и отправился к главной стойке. После короткого разговора со служащим, он записал что-то в маленькую кожаную записную книжку, которую достал из кармана.

Он вернулся, вырвал из книжки листок и протянул Дицу.

— Вы знаете какую-нибудь из этих пар? — спросил Диц.

— Я знаю обе. Кларки останавливались здесь много раз. Мистер и миссис Тайдерман — мои тетя и дядя.

Диц убрал бумажку и пожал Эбботу руку.

— Спасибо. Мы очень признательны.

— Рад был помочь.

Мы свернули в коридор справа, следуя за номерами комнат в убывающем порядке. Диц следил за коридором позади нас, не убирая руки с моего локтя.

Верина комната находилась в том же крыле, что и банкетный зал.

— Ты все это подстроил? — спросила я, когда увидела, как это близко.

— Я не хотел, чтобы ты разгуливала туда-сюда по всему отелю.

Он постучал. Последовала пауза. Я предполагала, что Вера подглядывает в дверной глазок.

Мы услышали звук отодвигаемой задвижки, и вот она, смотрит на нас в щель двери, закрытой на цепочку. На ней было зеленое шелковое кимоно, довольно широко распахнувшееся спереди.

Она глянула вниз и стянула разошедшиеся полы одной рукой.

— Я заперлась на цепочку. Правильно сделала?

Диц ответил.

— Ты умничка, Вера. А теперь впусти нас.

Она наклонила голову, пытаясь выглянуть в коридор.

— Откуда я знаю, что кто-нибудь не держит вас под дулом пистолета?

Диц засмеялся. Я озадаченно посмотрела на него. Я только один раз слышала, как он смеется.

— Тоже правильно, — сказал он.

Мне лично это не казалось таким уж правильным, но меня никто не спрашивал, не так ли?

Вера прикрыла дверь, сняла цепочку и впустила нас. Комната была огромной: кровать королевского размера, комод королевского размера, и королевского размера телевизор.

Доминирующим цветом был бледно-желтый: толстый бледно-желтый ковер, обои, с разбросанными по ним нежно-белыми японскими ирисами. Узор обоев повторялся на атласном покрывале и на шторах, раздвинутых и забранных бронзовыми держателями.

Прозрачные занавески были задернуты, свет за окном показывал, что комната выходит на подъездную дорожку. Два стула были обтянуты бледно-зеленой материей. Через дверь я заглянула в ванную, в которой продолжался цветовой замысел: ваза с белыми шелковыми цветами, толстые желтые полотенца, свернутые в плетеной корзинке.

Вера обозначила личное влияние на всех возможных поверхностях: сброшенная одежда валялась на кровати, вещи на вешалках висели на распахнутой дверце шкафа.

На комоде лежала косметика, возле раковины — термобигуди и щипцы для завивки, а на туалетном сиденье — мокрое полотенце. Раскрытый чемодан обнародовал пенистый беспорядок шифонового белья. Пара колготок была заброшена на один из стульев, и разлеглась там, с раздвинутыми ногами и хлопковой ромбовидной ластовицей, похожей на стрелу, указывающую вверх.

Диц сразу прошел к двери в соседнюю комнату, чтобы убедиться, что она заперта. Потом задернул шторы. Вера подошла к кофейному столику. Там стояла бутылка шампанского в серебряном ведерке со льдом и четыре бокала на подносе. Она взяла бутылку за горлышко и начала снимать фольгу.

— Садитесь. Мы можем выпить.

— Спасибо, я не буду. Я на работе, — сказал Диц. И обратился ко мне.

— Держи дверь запертой. Если телефон зазвонит, можешь ответить, но себя не называй. Если это кто-то знакомый, долго не разговаривай. Не сообщай никому никакую информацию.

Если кто-то ошибется номером, скажешь мне. Возможно, это проверка, есть ли кто-нибудь в комнате.

Он взглянул на часы.

— Вернусь ровно в семь, чтобы проводить вас в банкетный зал.

Когда Диц вышел из комнаты, Вера подняла руки и потрясла ими.

— Давай приступим!

Она сняла с бутылки проволоку и обмотала горлышко полотенцем, трудясь туда-сюда над пробкой обоими большими пальцами, пока она не выскочила. Она наполнила два бокала и протянула один мне.

— Я уже сделала макияж. Почему бы тебе не заскочить быстренько в душ, пока я одеваюсь.

Потом займемся твоими волосами и лицом.

— Я уже приняла душ. Все, что мне нужно, это надеть комбинезон, и я готова.

Вера одарила меня взглядом, чтобы дать понять, насколько я ошибаюсь.

Под ее критическим наблюдением я вылезла из джинсов и влезла в комбинезон. Она только слегка поморщилась при виде моих синяков. В то время как мое выражение лица, наверное, напоминало больную собаку, которую ведут к ветеринару. Бр-р. Макияж.

Я надела костюм и попыталась подтянуть брюки на талии. Вера хлопнула меня по руке.

— Не делай этого.

Она встала на колени, подвернула мои штанины до нужной длины и закрепила специальной лентой, которую принесла с собой.

— Ты подумала обо всем.

— Будь готов — мое второе имя, зайка.

Затем она принялась за остальную часть меня.

Я сидела на крышке унитаза с полотенцем вокруг шеи, верино тело размещалось между мной и большим зеркалом во всю стену.

— Что ты собираешься делать с моими синяками на лице?

— Доверься мне, детка.

У нее были бутылочки и пудреницы, лосьоны, кремы и какая-то клейкая масса в баночках, щеточки, аппликаторы, губки, ватные палочки. Она трудилась, придвинув лицо очень близко к моему, изрекая инструкции.

— Закрой глаза. Теперь посмотри вверх… Господи, перестань моргать! Ты все портишь.

Она наносила помаду кисточкой, сложив свои губы в ту форму, в которую я должна была сложить свои.

Через сорок минут она отступила, обозревая свою работу. Завентила помаду в тюбик.

— Да, мне нравится. А ты что думаешь?

Она отодвинулась, и я смогла увидеть свое отражение.

Я смотрела на себя. Неожиданно у меня оказались эффектные глаза, румянец девушки в первом расцвете юности, свежий рот, волосы лежали темной волной.

Я засмеялась.

— Ну давай, посмейся, — сказала Вера ядовито. — Ты выглядишь обалденно.

Диц вернулся в семь, взглянув нас обеих без комментариев. Вера привела себя в порядок ровно за шесть минут, ее рекорд, как она сказала. На ней было черное платье с глубоким вырезом, наполненным до краев выпуклостями груди, черные колготки со швом и черные туфли на шпильках. Она остановилась и уперла руки в бока.

— Ну, что скажешь, Диц? Давай, не стесняйся.

— Ты выглядишь замечательно. Серьезно. Вы обе выглядите просто здорово.

— Мог бы придумать что-нибудь получше, — сказала Вера и обратилась ко мне:

— Спорю, он до сих пор называет женщин «девчата».

— Пока что не называл.

Диц улыбнулся, но промолчал. Он провел нас через холл и три двери в безопасность банкетного зала, который был маленьким и элегантным: люстра, белое дерево, стены обтянуты кремовым шелком. Было накрыто шесть столов на шесть персон, украшенных в центре орхидеями. Каждый стол был пронумерован, и я видела разложенные карточки с именами гостей. Многие служащие КФ уже были там, стоя группами по три-четыре человека, с напитками в руках. Я заметила Мака Вуриса с женой Мэри, Джуел и ее мужа (которого я видела только дважды), Дарси Паско и ее бойфренда, почтальона, якобы приторговывающего травкой.

Вера взяла Дица под руку, и мы втроем обошли зал, знакомясь со всеми и тут же забывая, кто есть кто. Я видела, что Вера ищет глазами Нелла Хесса. Я надеялась, что он достаточно высок, чтобы она его заметила.

Диц купил всем напитки. Он пил содовую с лаймом, я- белое вино, а Вера — коктейль с текилой. Она быстро его высосала и купила себе еще один. Я наблюдала за ней с интересом.

Никогда не видела Веру такой напряженной. Она повернулась к Дицу.

— Господи, как ты можешь пить и не курить?

— Это не алкоголь.

Она округлила глаза.

— Это еще хуже. Я, пожалуй, закурю. Нет. Ну, может, одну. Одну затяжку.

— Это не Нелл? — спросила я.

Человек, похожий на доктора, появился в дверях, оглядываясь в поисках знакомых лиц. Прямо сейчас было невозможно определить, насколько он маленький, но, по мне, он выглядел нормально. Приятное лицо, темные, стильно подстриженные волосы. На нем был темно-синий костюм, бледно-голубая рубашка, могу поспорить, с монограммой на манжетах.

Неожиданным был галстук-бабочка, я их не видела годами.

Вера подняла руку. Его лицо осветилось, когда он заметил ее. Он направился через зал, а она двинулась к нему навстречу и взяла его под руку. Ей пришлось немного наклониться, чтобы разговаривать с ним, но их разница в росте не показалась мне выдающейся.

Я попыталась представить его голову на своей подушке, но ничего не получилось.

Вера была ответственна за размещение гостей за столами, и, разумеется, мы с Неллом сидели рядом. Она с Дицем были за столиком слева от нас. Диц, видимо, позаботился, чтобы я находилась в безопасности, в углу зала, лицом ко входу. Диц сидел ко мне спиной, тоже лицом ко входу, чтобы наблюдать за дверью. Вера находилась слева от него, полностью видимая мне, в то время, как у Дица я видела только затылок. Оба столика располагались у аварийного выхода, который, как обещал директор охраны, будет открыт в течение всего банкета.

К восьми часам все собрались и расселись у столов, как стая птиц. Уровень шума поднялся на несколько децибелл в результате употребленного алкоголя. Существовали служебные отношения, и ощущалась неловкость от внезапного перехода от бизнеса к неформальному общению.

Ужин из трех перемен был сервирован в неторопливом порядке: салат из нежных листьев латука, куриные грудки с лимоном и каперсами, миниатюрные овощи, горячий хлеб, и, наконец, шоколадный торт с лужицей ванильного соуса.

Я ела, как зверь из леса, поднимая голову, чтобы проверить дверь, беспокоясь, что появится Марк Мессинджер с «узи» и выкосит нас всех, как траву. Судя по плечам Дица, он был более расслаблен, чем я, но он смотрел в верино декольте, приятное отвлечение для любого мужчины.

Я прислушалась к разговору за столом. Мы с Неллом сидели с двумя страховыми брокерами и их женами. Разговор между четверкой велся с такой интенсивностью, что я позавидовала.

Как я поняла, они только что вернулись из круиза, где их закармливали устрицами и прочими деликатесами. Много говорилось о ставках и стратегии в бридже. Поскольку ни я, ни Нелл в него не играли, мы были предоставлены сами себе, возможность, которую Вера, наверное, и планировала.

При ближайшем рассмотрении, парень был достаточно привлекателен, хотя я и не видела явных доказательств всех добродетелей, которыми Вера его наделила. Хорошие руки. Хороший рот. Кажется слегка высокомерным, но это может быть от застенчивости. Я заметила, что когда мы говорили на профессиональные темы (о его работе, другими словами), он излучал уверенность. Когда речь заходила о его личной жизни, он казался неуверенным и старался сменить тему. Когда подали десерт, мы все еще нащупывали путь среди разговорных ловушек, в поисках общих интересов, и без особого успеха.

— Где ты заканчивала школу, Кинси?

— В Санта-Терезе.

— Я имел в виду колледж.

— Я не училась в колледже.

— Правда? Это меня удивляет. Ты кажешься достаточно умной.

— Люди не нанимают меня за то, что я «умная». Меня нанимают, потому, что я слишком глупа, чтобы знать, когда остановиться. И еще, я женщина, поэтому они думают, что мне можно меньше платить.

Он рассмеялся. Я не сказала ничего смешного, поэтому только пожала плечами.

Он отодвинул десертную тарелку и отпил кофе.

— Если бы у тебя был диплом, ты могла бы выдвигать свои условия, разве нет?

Я посмотрела на него.

— Диплом в чем?

— В криминалистике, наверное.

— Тогда я должна была бы работать на правительство, или в местной полиции. Этим я уже занималась и ненавидела эту работу. Кроме того, я ненавидела и школу тоже. Все, что я там делала — курила травку.

Я наклонилась к нему.

— Теперь можно мне кое-что спросить?

— Конечно.

— Как вы познакомились с Верой?

Он чуть заметно смутился и поерзал на стуле.

— Нас познакомил общий друг, пару месяцев назад. С тех пор мы встречались…просто как друзья, конечно. Ничего серьезного.

— О да, разумеется. И что ты думаешь?

— О Вере? Она замечательная.

— Почему тогда ты сидишь здесь со мной?

Он опять засмеялся, фальшивым смехом, чтобы избежать ответа.

— Я серьезно, — сказала я.

Его улыбка остыла на несколько градусов. Он все еще избегал обсуждать тему, поэтому я попробовала сама.

— Ты знаешь, что я думаю? Что ты ей очень нравишься, и она не знает, что с этим делать.

Он посмотрел на меня так, будто я говорила на непонятном языке.

— Мне трудно в это поверить.

Подумал немножко и добавил:

— В любом случае, она слишком высокая для меня, ты не думаешь?

— Вовсе нет. Вы прекрасно смотритесь вместе. Я наблюдала, когда ты пришел.

Он слегка помотал головой.

— Я знаю, что это ее раздражает. Она никогда не решалась сказать, но…

— Она привыкнет.

— Ты думаешь?

— Тебя это раздражает?

— Ни капельки.

— Так в чем же проблема?

Он посмотрел на меня. Его лицо начинало мне нравиться. Глаза светились искренностью и добротой. Наверное, он был таким доктором, которому можно позвонить в два часа ночи, человек, который будет сидеть с вашим ребенком, пока у него не спадет жар. Мне захотелось закатать штанину и показать ему свои синяки, но это было бы уже слишком.

— Ты бы послушал, как она о тебе говорит, — продолжила я. — «Восемь с половиной по десятибальной шкале.» Это она так тебя описывала. Клянусь богом.

— Ты шутишь?

— Да ладно, Нелл. Я бы не стала так шутить. Она без ума от тебя. Просто сама еще этого не понимает.

Теперь он засмеялся таким смехом, который осветил все его лицо мальчишеским удовольствием, и, могу поклясться, он покраснел. Он действительно был симпатичный.

Я подняла голову и увидела, что Вера послала мне выразительный взгляд. Я слегка помахала ей и переключила внимание на Нелла.

— Но она никогда ничего такого…

— Я точно тебе говорю. Я ее знаю сто лет, и она никогда ни о ком не говорила так, как о тебе.

Он мотал на ус, но, могу сказать, верил не до конца.

— Какого ты роста? — спросила я. — Ты не кажешься мне маленьким.

— Метр семьдесят.

— А она всего метр семьдесят пять. Ну и что?

Мак Вурис постучал ложечкой по бокалу и сказал:

— Дамы и господа, прошу вашего внимания…

Он и Мэри сидели за столиком номер два, недалеко от центра зала. Джуел с мужем были за тем же столиком, и я видела, как она засмущалась, приготовившись выслушивать поздравительную речь.

Маклин Вурис — один из вицепрезидентов Калифорния Фиделити, худой, без чувства юмора, с редкими белыми волосами и вечной сигарой в зубах. Он умный, справедливый, уважаемый, консервативный, временами вспыльчивый, но очень способный руководитель.

Сознание того, что такой человек будет ее хвалить, уже заставило Джуел покраснеть.

Зал постепенно затих. Мак оглядел собравшихся.

— Мы здесь сегодня, чтобы отдать дань уважения одной из самых замечательных женщин, с которыми мне посчастливилось работать. Как всем вам известно, Джуел Кавалетто уходит из компании после двадцати пяти лет службы…

Есть что-то гипнотическое в послеобеденных речах, может быть, потому что все переполнены едой и вином и в помещении становится слишком тепло. Я сидела, ощущая благодарность к Маку, за то, что опустил дежурный юмор и перешел сразу к делу.

Не знаю, что заставило меня взглянуть на дверь. Все остальные смотрели на Мака. Я уловила что-то краем глаза и повернула голову.

Это был мальчик. Я моргнула, не веря, как будто бы увидела мираж. Потом меня залихорадило от страха.

Единственный раз, когда я могла хорошо его рассмотреть, был при первой нашей встрече, на стоянке для отдыха. Марк Мессинджер в тот день притворялся спящим, растянувшись на скамейке, с журналом на лице, пока Эрик стоял на коленках на дорожке, со своей машинкой, изображая голосом переключение передач. Я увидела его снова на стоянке у мотеля, но его черты было не разобрать при плохом освещении в арке, куда отец взял его, чтобы купить колу. Я слышала эхо его смеха в темноте, потусторонний звук, который напомнил мне о теневом мире эльфов и фей. Последний раз я его видела, когда его лицо было наполовину скрыто наклейкой с пассажирской стороны машины, которой его отец едва меня не прикончил.

Он был маленьким для пяти лет. Свет, падавший из коридора, блестел на его светлых волосах. Волосы отросли длинными. Его глаза приклеились ко мне, а рот слегка улыбался.

Он повернулся, чтобы взглянуть на кого-то, стоявшего в коридоре, невидимого. Ему подсказывали, что делать, как ребенку, участвующему в незнакомой школьной пьесе.

Я видела, как он спросил: «Что?» Я не стала ждать следующей реплики.

Схватила сумку и вскочила, едва не опрокинув стул. Диц оглянулся на меня и поймал направление моего взгляда. Когда он взглянул на дверь, там никого не было. Я обежала вокруг стула Нила, направляясь в сторону холла и схватив Дица за руку.

— Это мальчик, — прошептала я.

Диц достал пистолет, схватил меня за локоть и потащил за собой к двери. Мак остановился на полуслове, глядя на нас с изумлением. Другие завертели головами, чтобы посмотреть, что происходит. Некоторые женщины громко охнули, увидев Дица с пистолетом, но к этому времени он достиг выхода и прижался к стене. Он оглядел коридор, направо и налево и сказал мне: «Давай».

Держа меня за локоть, он последовал по коридору налево, наши шаги глухо стучали по плитам пола. Я наполовину надеялась, что он спрячет меня в вериной комнате, а сам отправится на разведку, но, вместо этого, он повлек меня к выходу в конце коридора.

У двери он резко остановился, чтобы убедиться, что снаружи никого нет.

Ночь как будто окатила нас ледяной водой, после тепла банкетного зала. Мы ушли с освещенного места и вдоль кустов двинулись по направлению к парковке.

— Ты уверена, что это был он? — спросил Диц тихо.

— Конечно, уверена.

Мы были на темной дорожке, которая шла вдоль газона. Чирикали цикады, и я чувствовала немного резкий запах бархатцев. Впереди послышались голоса. Диц увлек нас в убежище из кустов гибискуса. Я сунула руку в карман сумки и вцепилась в свой «Дэвис».

Пальцы Дица больно погрузились в плоть моей правой руки, только это показывало, насколько он напряжен. Парочка прошла, две подружки невесты, которых я видела раньше.

Я слышала шуршание их юбок из тафты.

— То, что мне нужно… парень с «Форексом», — говорила одна.

— Да ладно тебе. Он просто качок…, - ответила другая.

Их голоса замолкли, когда они свернули налево, под арку.

Диц вышел на дорожку, держа меня поближе.

— Проверим парковку, — прошептал он. — Я хочу убедиться, что он нас там не ждет.

У входа в гостиницу несколько гостей ожидали, пока им приведут их машины служащие в белых жилетах, рысью рассыпавшиеся по парковке. Ближайший участок был залит светом.

Окна вдоль крыла здания слева от нас формировали высокие желтые прямоугольники, бросающие продолговатые пятна света на траву внизу. В интервалах банановые пальмы пересекались с источниками света. Справа от нас, на фоне темноты, большой куст «райских птиц» освещался зеленым и голубым, что делало цветы похожими на стаю клювастых птиц, упорно глазеющих на расстоянии. Машина отъехала от стоянки и повернула направо, фары осветили стену. Океан за стеной заявлял о своем присутствии звуком прибоя и блеском под луной.

Задняя часть «порше» Дица была хорошо видна. Машина стояла недалеко от кустов, растущих вдоль подъездной дорожки.

Диц потянулся за прибором ночного видения, который я извлекла из сумки, и поднес к глазам, оглядывая окрестности.

— Вот. Посмотри. — прошептал он и протянул мне прибор.

Я взглянула, ошеломленная внезапной зловещей зеленью ландшафта. Там, где темнота казалась густой и непроницаемой, теперь был зеленый туман, с объектами, обведенными неоновым контуром. Мальчик приятался в зарослях папоротника, за пальмой. Он сидел на корточках, обхватив руками костлявые коленки. Пока я смотрела, он поднял голову, глядя на вход, наверное, в надежде увидеть нас. Его маленькое тело демонстрировало всю напряженность игры в прятки. Я не видела Мессинджера, но он должен был быть где-то поблизости. Я дотронулась до руки Дица и показала. Он взял прибор и посмотрел еще раз.

— Вижу, — пробормотал он. Взглянул простым глазом, потом снова в прибор.

Не говоря ни слова, мы отступили по собственным следам. Обошли главное здание и проскользнули в отель через служебный вход. Диц воспользовался телефоном-автоматом возле кухни, чтобы вызвать такси, которое забрало нас через несколько минут на боковой улице позади отеля.

Когда мы приехали домой, было почти одиннадцать, и Диц пребывал в плохом настроении.

Он молчал в машине, молчал, когда открыл дверь, и мы вошли. Нетерпеливо стащил пиджак.

Правый рукав зацепился за запонку. Он рванул, освободился и запустил пиджак через комнату, проигнорировав факт, что он улетел не очень далеко. Прошел в кухню, открыл бутылку «Джека Дэниелса», налил себе стакан виски и выпил.

Я подняла пиджак с пола и перекинула через руку.

— Ты не виноват.

— Ни хрена. Это я настоял, чтобы пойти. Это было глупо…слишком рискованно… и ради чего? Мессинджер мог войти туда с «узи» и всех нас выкосить.

Вообще-то, спорить было трудно, тем более, что мне приходило в голову то же самое.

— Ну, и что случилось? Ничего не случилось.

Он потянулся за сигаретой, но резко оборвал себя.

— Я пошел.

— И оставишь здесь меня одну?

Он послал мне мрачный взгляд, его пальцы сжали стакан так сильно, что я почти ждала, что он расколется. Что-то в этом жесте меня разозлило.

— Ой, ради бога. Прекрати, ладно? Мужик опять объявился. Большое дело. Он хочет, чтобы я психовала, а ты наказывал собственную задницу. Пока что у него получается. Ты несешься за сигаретами, а он приходит и спокойно приканчивает меня. Большое спасибо.

Диц немного помолчал, поставил стакан и облокотился на стол, опустив голову.

— Ты права.

— Еще как права, — сказала я раздраженно. — Давай лучше подумаем, как убить эту скотину.

Ненавижу бояться типов, которые хотят меня застрелить. Давай сами его поймаем.

Он немного приободрился.

— Как?

— Я не знаю, как.

Послышался стук в дверь, и мы оба подпрыгнули. Диц выхватил пистолет и затолкал меня на кухню. Подошел к двери и прижался к стене.

— Кто там?

Голос был приглушен.

— Клайд Герш.

Я двинулась к двери, но Диц сердито махнул рукой. Он прижал голову к косяку.

— Что вы хотите?

— Агнес нашлась. Она в больнице и спрашивает о Кинси. Мы оставили несколько сообщений на автоответчике, но, когда вы не перезвонили, решили заехать. Мы едем в больницу. А Кинси дома?

Диц сказал, — Подождите. Он показал на автоответчик, который стоял на книжной полке за диваном.

Я пересекла комнату и проверила автоответчик, который показывал, что оставлено два сообщения. Я сделала звук потише, нажала кнопку воспроизведения и послушала сообщения. Первое было от Айрин, второе — от Клайда, оба говорили примерно одно и то же. Агнес нашлась и спрашивала обо мне. Мы с Дицем переглянулись. Он поднял брови, как будто пожимал плечами. Зажег свет на крыльце, заглянул в глазок и осторожно открыл дверь. Клайд стоял в дверях в кругу света. За ним была темнота. Поднимался туман, и я видела, как его полоски завиваются вокруг лампы.

— Извините, пожалуйста. Я не люблю беспокоить людей так поздно, но Айрин настояла.

— Заходите, — сказал Диц, отходя в сторону, чтобы Клайд мог войти.

Диц закрыл за ним дверь и жестом пригласил садиться. Приглашение, которое Клайд отклонил, помотав головой.

— Айрин ждет в машине. Я не хочу оставлять ее надолго. Она хочет поскорей ехать в больницу.

Он выглядел усталым, его отечное лицо осунулось от тревоги. На нем был коричневый габардиновый плащ, руки в карманах. Взгляд скользнул по кобуре Дица, но он воздержался от комментариев, как будто упоминание пистолета было нарушением этикета.

— Как Агнес себя чувствует? Кто-нибудь говорил? — спросила я.

— Мы точно не знаем. Доктор сказал, небольшие царапины и синяки, ничего серьезного…но сердцебиение нерегулярное, думаю, ее положили под какой-нибудь монитор. Ее примут, как только мы подпишем документы. Я так понял, что ничего опасного для жизни, но женщине за восемьдесят.

— Ее нашли полицейские?

Клайд кивнул.

— Какая-то женщина увидела, как она бредет по улице, и позвонила в полицию. Полицейский, который звонил, сказал, что Агнес дизориентирована, понятия не имеет, где находится и где была все это время. Доктор сказал, что она говорит о вас с тех пор, как ее к ним привезли. Мы были бы очень признательны, если бы вы поехали с нами, если это не очень трудно.

— Конечно. Только переоденусь. Не хочется ехать в таком виде.

— Я скажу Айрин, что вы едете, — сказал он мне и спросил Дица:

— Вы поедете в своей машине, или с нами?

— Мы поедем с вами, а на обратном пути вызовем такси.

Я поднималась наверх, на ходу стягивая жакет и сбрасывая туфли. Наклонилась через перила.

— Где они нашли ее?

Клайд поднял голову и пожал плечами.

— В том же районе, где дом престарелых… где-то близко… так что она не ушла далеко. Не могу понять, как мы ее пропустили, если только она не спряталась, когда увидела нас.

— Вполне возможно.

Я зашла в спальню, стащила комбинезон, прыгая на одной ноге, натянула джинсы на черные колготки. Надела лифчик, вытащила из ящика и надела рубашку-поло, отбросила назад волосы. Влезла в высокие кроссовки и оставила шнурки на потом. Через две секунды я скатилась вниз по узкой лестнице, высматривая свою сумку.

— Поехали, — сказала я, и Диц открыл дверь.

Белый «мерседес» Клайда стоял у тротуара. Айрин, на переднем сиденье, повернула к нам обеспокоенное лицо.

Пятнадцатиминутная поездка до больницы была напряженной. Мы с Дицем сидели на заднем сиденье, он развернулся боком, чтобы следить в заднее окно за едущими за нами машинами. Я сидела, наклонившись вперед, поближе к Айрин, которая вцепилась в мою руку, как будто от этого зависела ее жизнь. Ее пальцы были ледяными, и я поймала себя на том, что с тревогой слежу за хрипами, которые могли быть признаком начала еще одного приступа астмы. Никто не разговаривал. Информация об Агнес была ограничена, и не было необходимости ее повторять.

Маленькая стоянка перед отделением скорой помощи была полна. С краю стояла полицейская машина. Клайд высадил нас у входа и поехал искать парковочное место на улице. Айрин отошла назад, видимо, не желая заходить без него. На ней было легкое весеннее двубортное пальто, ярко- красного цвета, в которое она завернулась поплотней, чтобы согреться. Она повернулась в сторону улицы, высматривая Клайда.

— Он нас догонит, — сказала я.

Айрин оперлась на мою руку, а Диц прикрывал тыл. Двойные двери открылись автоматически, когда мы приблизились. Мы вошли в холл, который был совершенно пуст. Меня поразила тишина. Я ожидала движения, спешки, ощущения медицинской драмы, которая разыгрывается в скорой помощи: пациенты со сломанными костями, открытыми ранами, ядовитыми укусами, аллергическими реакциями и тяжелыми ожогами.

Здесь помещения казались пустыми и не было никаких признаков оказания любой скорой помощи. Может быть, это был час непредвиденного покоя в обычном течении событий.

Мы с Айрин ждали у стойки. Справа от нас находились два окошка регистатуры, закрытые в этот час. Слева — два телефона-автомата, за ними — комната ожидания. Был виден цветной телевизор, включенный на программе новостей, звук слишком тихий, чтобы разобрать.

Все было выдержано в бледных голубых и серых тонах. Все было в порядке, аккуратное и тихое. Через открытую дверь я видела кусочек поста медсестер, окруженного смотровыми комнатами. Не было видно ни больничного персонала, ни полицейских.

Диц был неспокоен, щелкал пальцами по ладони. Он подошел к внутренней двери и заглянул в нее, отыскивая пути для отступления, на случай, если Мессенджер опять появится.

Дежурная, наверное, заметила его, потому что скоро появилась из заднего помещения, вежливо улыбаясь.

— Извините, что заставила вас ждать. Чем я могу помочь?

— Мы здесь, чтобы увидеть Агнес Грей, — сказала я.

Это была женщина лет сорока, в обычной уличной одежде: брюки из полиэстера, хлопковый свитер, туфли на резиновой подошве. Стетоскоп, как кулон, висел у нее на шее. Ее глаза, густого шоколадного цвета, придавали теплоту всему лицу. Она сверилась с бумагами и посмотрела на Айрин.

— Вы — миссис Герш?

— Да.

Тон женщины был приятным, но я заметила, что ее улыбка погасла. Ее манеры демонстрировали тщательно контролируемый нейтралитет, который вы обычно заслуживаете, если результаты анализов оказались не такими, как вы ожидали.

— Пожалуйста, проходите в офис и располагайтесь, доктор сейчас выйдет.

Айрин испуганно заморгала, ее голос почти перешел в шепот.

— Я бы хотела увидеть маму. С ней все в порядке?

— Доктор Стакхаус предпочел бы сначала поговорить с вами. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Мне это не нравилось. Ее манеры были слишком любезными и мягкими. Она могла бы хоть что-нибудь сообщить. Может быть, ей посоветовали не обсуждать медицинские темы. Может быть, она была наказана за то, что предлагала свое мнение, до того, как доктор высказал свое. Может быть, больничные правила запрещали ей интерпретировать информацию о состоянии пациента. А может быть, Агнес Грей была мертва.

Женщина взглянула на меня.

— Ваша дочь может пойти с вами…

— Хотите, чтобы я пошла?

— Да, пожалуйста, — сказала Айрин мне, а потом обратилась к дежурной:

— Мой муж паркует машину. Скажете ему, где нас найти?

Вмешался Диц.

— Я ему скажу. Идите, мы вас догоним.

Айрин пробормотала благодарность. Мы с Дицем обменялись взглядами.

Дежурная стояла у открытой двери, пропуская нас. Потом повела нас по коридору с блестящим светлым полом. Привела в помещение, очевидно, используемое любым дежурным врачом.

— Это недолго. Принести вам что-нибудь? Кофе, чашку чая?

Айрин помотала головой. — Спасибо.

Мы сидели в голубых креслах, обтянутых материей. Наружных окон не было. Стол был пустым. На сером кожаном диване осталась вмятина от спящих на нем докторов. Как импровизированная кровать, он был немного коротким, и можно было видеть царапины от обуви на одном из подлокотников. Белый книжный шкаф был наполнен стандартной медицинской литературой. Растение в кадке было искусственным, шведский плющ, сделанный из бумаги, на проволочной лозе. Единственная картина на стене выглядела, как иллюстрация к учебнику анатомии. Лично я могу обойтись без всех этих рук и ног, с которых содрали кожу. Большая бедренная вена была похожа на схему шоссе Лос-Анджелеса.

Айрин сняла пальто и разгладила подол юбки.

— Не могу поверить, что не надо было заполнять никаких бумаг. Они должны были ее принять.

— Вы знаете больницы. В каждой делают все по-своему.

— У Клайда в бумажнике есть информация о страховке. Блу Кросс, я думаю, хотя не уверена, что она это покрывает.

— Пошлите счет в дом престарелых. Это их ответственность.

Мы посидели молча некоторое время. Мне было интересно, какие чувства испытывают люди, имеющие семью. Кризис с пожилым человеком, сопровождаемый домашними дискуссиями, что делать с бабушкой.

Мы услышали шаги в холле, и в комнату вошел доктор. Я ожидала увидеть дежурную с Клайдом и Дицем на буксире, поэтому мне потребовалось время, чтобы вычислить выражение на лице у этого парня. Ему было немного за тридцать, морковные кудрявые волосы и румяное лицо. На нем была больничная униформа зеленого цвета и туфли на мягкой подошве. На шее висел стетоскоп, а на пластиковой бирке было написано «Уоррен Стакхаус, МД». С его рыжими волосами и веснушками, зеленая одежда придавала ему слишком яркий вид, как персонажу из мультфильма. От него пахло клейкой лентой и мятой, а руки казались свежевыскобленными. Он держал папку, в которой был только один лист.

Он положил его на стол и выровнял края.

— Миссис Герш? Я — доктор Стакхаус.

Они обменялись рукопожатием, и он прислонился к столу.

— Боюсь, что мы ее потеряли.

— О, ради бога! — воскликнула Айрин. — Неужели никто не может за ней уследить?

Ой-ой, подумала я. До Айрин не дошло.

— Я думаю, что он имел в виду не это… — пробормотала я.

— У миссис Грей произошла остановка сердца. Мне очень жаль. Мы делали все, что могли, но вернуть ее не получилось.

Айрин застыла, лицо без выражения, тон голоса почти обиженный.

— Вы говорите, что она умерла? Но это невозможно. Она не должна была. Это какая-то ошибка. Клайд сказал, что у нее только синяки и царапины. Я думала, он говорил с вами.

Я следила за доктором и видела, что он подбирает слова с осторожностью.

— Когда ее привезли, у нее уже были признаки сердечной аритмии. Она была растеряна и дизориентирована, страдала от стресса. Для женщины ее возраста, при хрупком здоровье…

Айрин издала вздох, наконец принимая известие.

— Ох, бедняжка.

Ее глаза наполнились слезами, которые потекли по щекам. На лице и шее выступили красные пятна. Она начала дрожать, встряхиваясь, как мокрая собака в середине мытья. Я схватила ее за руку.

В дверях появился Клайд. Судя по выражению его глаз, он был в курсе событий. Дежурная, наверное, рассказала ему, когда он пришел.

Айрин повернулась, умоляюще.

— Клайд… Мамы больше нет..

Она потянулась к нему, встала со стула и бросилась в его объятия. Он прижал ее к себе.

Впервые я осознала, какая она маленькая. Я отвернулась, не желая им мешать.

Через открытую дверь я увидела Дица, облокотившегося о стену. Его поза была точно такой же, когда я в первый раз его увидела. Ковбойские сапоги, твидовая куртка. Больница в Браули. Не хватало только зубной щетки в нагрудном кармане. Его взгляд упал на меня, передвинулся на Айрин, снова встретился с моим и задержался. Взгляд был озадаченным и любопытным. Выражение лица менялось от самонадеянности до неуверенности. Меня неожиданно бросило в жар. Я отвела глаза, чувствуя, что покраснела. Потом вернула взгляд.

Он все еще смотрел на меня, с задумчивостью, которой я раньше не видела.

Мы все ждали в неловкости, пока Айрин успокоится. В конце концов, доктор направился к двери, и я последовала за ним. Мы вышли в коридор и направились к выходу. Диц присоединился к нам, положив руку на мою шею, что вызвало мое любопытство и насторожило. Это был жест обладания и физический контакт, заряженный внезапным током, который заставил воздух между нами гудеть.

Доктор Стакхаус покачал головой.

— Господи, мне жаль. Это была обидная потеря. Вы ее внучка? Кто-нибудь должен поговорить с полицейским.

Я вынырнула и сфокусировалась на ситуации.

— Я знакомая миссис Герш. Кинси Миллоун.

— Это о вас она спрашивала.

— Мне говорили. Вы случайно не знаете, что это было?

— Ну, я могу сказать, что она говорила, но не думаю, что это много значит. Она повторяла, что это было лето. «Скажите ей, что это было лето…» Это важно?

— Не для меня.

В ее сознании это, возможно, было связано с прерывистой историей, которую она мне рассказывала в пустыне. Эмили и землетрясение, девочки Харпстеры и Артур Джеймс.

— Это все, что она сказала?

— Я услышал только это.

— Вскрытие будет?

— Возможно. Мы позвонили в офис коронера и он скоро прибудет. Он поговорит с патологоанатомом и решит насчет вскрытия.

— С каким патологоанатомом? С доктором Йи или доктором Палчак?

— С доктором Палчак. Конечно, коронер просто может разрешить нам подписать свидетельство о смерти.

— А как насчет Агнес? Мы можем ее увидеть?

Он кивнул.

— Конечно. Она здесь, в конце коридора. Когда миссис Герш будет готова, медсестра вас проводит.

Агнес временно поместили в редко используемую смотровую комнату в конце коридора.

Когда мы уйдем, ее перевезут в подвал, в замороженную тьму морга.

Диц ждал в коридоре вместе с Клайдом, пока мы с Айрин молча стояли возле каталки, на которой лежала ее мать. Смерть смягчила морщины на ее лице. Под белой простыней она казалась маленькой и хрупкой, птичий нос отчетливо выделялся на мирном и спокойном лице.

Послышался осторожный стук в дверь. Молодой полицейский зашел в комнату и представился. Это он привез сюда Агнес и хотел рассказать Айрин о встрече с ее матерью.

— Она казалась очень хорошим человеком, мэм. Я подумал, что вам захочется узнать, что она не доставила мне никаких хлопот…

Глаза Айрин наполнились слезами.

— Спасибо. Я вам очень признательна. Она страдала от боли? Я даже не могу подумать, через что она прошла.

— Нет, мэм, я бы так не сказал. Она была растеряна, но непохоже, чтобы она испытывала боль, или что-то вроде этого.

— Слава Богу. Она спрашивала обо мне?

Краска проступила на щеках полицейского.

— Не могу точно сказать. Я знаю, что она упоминала кого-то по имени Шейла.

— Шейла? — спросила Айрин безучастно.

— Думаю, что да. Она немного поплакала. Просила извинения за беспокойство. Я с ней разговаривал, говорил, что все хорошо. Она потом успокоилась, и казалось, что с ней все в порядке. Я знаю, что врачи сделали все возможное, чтобы ее спасти. Наверное, иногда люди умирают так.

Подбородок Айрин задрожал. Она прижала ко рту платок, качала головой и шептала:

— Я не знала, что она умирает. Боже, если бы мы поторопились, то могли бы приехать вовремя…

Полицейский переступил с ноги на ногу.

— Я пойду в комнату ожидания и закончу свой рапорт. Думаю, представитель шерифа уже здесь. Ему понадобится кое-какая информация, как только вы будете готовы.

Он вышел в коридор, оставив дверь открытой.

Через минуту вошел Клайд. Он обнял Айрин за плечи и повел к выходу. Перед тем, как дверь закрылась, я увидела в коридоре полицейского из офиса шерифа, который совещался со своим коллегой из отделения полиции. Я поняла, что городская полиция сообщила о смерти в окружной коронерский офис, потому что Агнес числилась пропавшей, и в последние часы жизни все еще была неподотчетной. Коронер должен определить обстоятельства и причину смерти. Если ее признают жертвой убийства, городская полиция будет нести ответственность за криминальное расследование. Я предположила, что смерть может быть определена как «нерапортуемая», по определению коронера, но посмотрим.

Вскрытие может быть сделано в любом случае.

Оставшись наедине с телом, я приподняла угол простыни и дотянулась до холодной, неподатливой плоти левой руки Агнес. Костяшки пальцев были содраны. Два ногтя сломано.

На безымянном пальце и мизинце под ногтями была земля.

Дежурная вошла в комнату позади меня. Я снова прикрыла руку простыней и обернулась.

— Да?

— Мистер Герш просил передать, что повел жену в машину. Другой джентльмен ждет.

— Что случилось с ее личными вещами?

— Их было немного. Доктор Стакхаус передал одежду для исследования коронеру. У нее ничего не было с собой, когда ее привезли.

Я написала записку доктору Палчак, с просьбой позвонить мне. Оставила ее у медсестры, когда проходила мимо стойки. Диц хотел вызвать такси, но Клайд настоял на том, чтобы подвезти нас. Айрин неудержимо плакала всю дорогу.

Я была рада, когда Диц наконец открыл дверь, и мы вошли. На заднем сиденье «мерседеса» он положил руку рядом с моей, наши мизинцы соприкасались, и это сделало всю мою левую сторону намагниченной.

Войдя в дом, я сразу направилась наверх, слишком усталая, чтобы соблюдать вежливость.

— Хочешь стакан вина? — спросил Диц.

Я заколебалась. Оглянулась, пойманная на полпути. Одна нога на нижней ступеньке, рука на изогнутых перилах винтовой лесенки.

— Не думаю. Спасибо.

Последовала пауза. Он спросил:

— Ты в порядке?

Внезапно мы заговорили так, будто каждое слово имело тайный смысл. Его лицо казалось обычным, но что-то новое было в глазах. Если раньше его взгляд был непроницаемым, то теперь в нем был призыв, требование, которое он не мог выразить словами. Чувственность взбудораживала воздух, как лопасти вентилятора. Усталость исчезла. Вся опасность, все напряжение перешло в это молчаливое желание. Я чувствовала, как оно лизнуло мои ноги, просочилось сквозь одежду: что-то древнее, что-то темное, единственный антидот смерти для человечества.

Казалось, жар образовал дугу в пространстве между нами, как эксперимент с электричеством, рожденный в ночи.

Вот что я поняла: этот человек — такой же, как я, мой близнец, и все, что я видела в нем, было странным отражением меня самой — моя смелость, мои способности, моя боязнь зависимости. Я была с ним три дня, разделенная внешними причинами, нейтрализованная инстинктом самосохранения. Только страсть может придать нам смелости преодолеть это расстояние, но кто из нас рискнет?

Я смотрела, как он запер дверь. Я смотрела, как он выключил свет и пересек комнату.

Начала подниматься, обернувшись на третьей ступеньке. Держась за перила, опустилась на ступеньку, когда он приблизился. Диц был передо мной, его лицо на уровне моего. Комната позади него была темной. Свет просачивался сверху, из спальни, освещая его серьезное лицо. Он наклонился и поцеловал меня, его губы были мягкими и холодными. Мое желание было таким же ощутимым, как жар, поднимавшийся внутри. Я лежала на лестнице, металлические края ступеней больно врезались в спину, пока боль и желание не смешались в одно ощущение. Я погладила его щеку, коснулась шелковистых прядей волос, когда он прижался лицом к моей груди, через футболку. Мы двигались будто в соитии, одетые, тела выгибались. Я слышала, как материя трется о материю, его дыхание, мое.

Я протянула руку и дотронулась до него. Он издал сдавленный звук, встал, прижал меня к себе и понес вверх по лестнице. В спальне было лучше, и мы постепенно раздевались, целуясь. Первый шок от соприкосновения наших обнаженных тел заставил его сказать:

— О… Господи, — очень мягко.

После этого слов не было, до момента забвения. Занятие любовью с этим мужчиной было непохоже ни на что, что я раньше испытывала. Звучал какой-то запредельный аккорд, вечная музыка резонировала в наших телах, раскрывались тайны, плоть на плоти, момент за моментом, пока мы не слились.

Я погрузилась в глубокий сон, переплетя руки и ноги с его, и не просыпалась до рассвета.

В шесть часов я заворочалась, смутно понимая, что нахожусь в постели одна. Я слышала, как Диц ходит внизу. Он включил радио, и я услышала пение Тэмми Уинетт, достаточно пронзительное, чтобы вырвать вам сердце. Впервые, мне было все равно.

Через некоторое время позвонили в дверь… почтальон (настоящий) с коробкой, которую я отправила из Браули. Диц принял посылку, как будто я все еще не существовала для мира.

Вскоре после этого по лестнице потянулся запах кофе. Я встала, постелила постель, потопала в ванную и почистила зубы. Приняла душ, вымыла голову и оделась в джинсы и рубашку, в которых была накануне вечером. Нечего добавлять лишний раз в кучу белья для стирки.

Я спустилась вниз.

Диц сидел на табуретке у стола, с газетой перед собой, пустые стакан от сока и миска отодвинуты в сторону. Я обняла его сзади. Он поцеловал меня и спросил: — Ты в порядке?

— Да, а ты?

— Угу. Пришла твоя посылка.

Коробка стояла у двери, с адресом, написанным моей рукой.

— Ты проверил ее на взрывные устройства?

Его тон был сухим.

— Все чисто. Можешь открывать.

Я взяла в ящике нож и разрезала клейкую ленту. Вещи были упакованы, как я помнила, мое платье на все случаи — близко к поверхности. Я вытащила его и обследовала, с облегчением убедившись, что оно в лучшей форме, чем я ожидала. Оно только слегка было покрыто плесенью, хотя пахло болотным газом, запах, который колебался между тухлыми яйцами и старым унитазом.

Диц его почувствовал и повернулся ко мне, с лицом, перекошенным от отвращения.

— Что это? Боже мой…

— Это мое лучшее платье. Его просто надо бросить в стиралку, и все будет в порядке.

Я отложила его в сторону и стала разбирать остальные вещи, вынимая инструменты и другие мелочи. На дне был детский чайный сервиз, до сих пор упакованный в коробку, в которой я извлекла его из-под трейлера Агнес Грей.

— Мне нужно отвезти это Айрин, — сказала я, поставив коробку возле двери.

Осталось не так много личных вещей, чтобы вспомнить восьмидесятитрехлетнее пребывание Агнес Грей на земле, и я думала, что Айрин это оценит.

Диц поднял взгляд от газеты.

— Я вспомнил, доктор Палчак звонила в семь тридцать, с результатами вскрытия. Она просила тебя перезвонить, когда ты встанешь.

— Как быстро.

— Я тоже так подумал. Она сказала, что начала в пять.

Я набрала номер больницы. Мы встречались с Лорой Палчак раза два. Она маленькая, плотная, компетентная, работящая, основательная и очень умная. Одна из нескольких патологоанатомов, работающих по контракту с округом, делающих работу для офиса коронера.

— Палчак.

— Здравствуйте, Лора. Кинси Миллоун. Спасибо, что ответили на мою записку. Что там с Агнес Грей?

Последовала короткая пауза.

— Офис коронера свяжется с миссис Герш позже сегодня утром, так что это только между нами, ладно?

— Конечно.

— Результаты вскрытия были негативными. Токсикологические анализы будут готовы через несколько недель, но в целом, все пусто.

— Так что же было причиной смерти?

— По существу, это остановка сердца, но, черт… все умирают от остановки сердца или дыхания, если разобраться. Дело в том, что там не было никаких болезней сердца или других причин, которые вызвали бы смерть. Технически, мы должны признать причину смерти неустановленной.

— Что это значит, «технически»? Мне не нравится, как вы это сказали.

Она засмеялась.

— Хороший вопрос. Вы правы. У меня есть подозрение, но мне нужно кое-что проверить. Я попросила больничного библиотекаря найти статью, которую я читала несколько лет назад.

Не знаю, что заставило меня вспомнить о ней, но в этой ситуации есть что-то знакомое.

— Что именно? Вы можете сказать?

— Пока нет. Я попросила своего помощника подготовить слайды тканей, на которые я смогу взглянуть сегодня днем. У меня перед этим на очереди шестнадцать других дел, но мне самой интересно.

— Вам нужно что-нибудь от меня?

— У меня есть просьба, если вы согласитесь. Меня очень интересует, что случилось с этой женщиной за те часы, когда ее не было. Было бы очень большой помощью, если бы выяснили, где она была все это время.

— Я могу попробовать, но это может оказаться не так просто. Нужно искать что-то определенное?

— У нее было что-то похожее на след от веревки на правой руке, оторванные и сломанные ногти на левой…

— Да, я это видела. И костяшки на левой руке были ободраны.

— Правильно. Возможно, что ее удерживали где-то против ее воли. Вы можете проверить, у кого есть парники или сараи для выращивания саженцев. Я взяла образцы почвы из-под ее ногтей, и мы можем установить совпадение. У нее еще были подозрительные ссадины и ушибы на спине. Я на прошлой неделе видела ребенка с подобными отметинами на бедрах и ягодицах. Его били вешалкой для пальто… кроме всего прочего.

— Вы говорите, что ее били?

— Возможно.

— Лейтенант Долан об этом знает?

— Он и полицейский фотограф присутствовали при вскрытии, так что он видел то же самое, что и я. Дело в том, что не было внутренних травм, и повреждения были слишком слабыми, чтобы послужить причиной смерти.

— В чем же ваша теория?

— Не-а. Нет, пока я не сделаю проверку. Позвоните мне днем, или лучше я сама позвоню, когда увижу, что получится. К этому времени вы тоже можете что-нибудь узнать.

Она повесила трубку. Я положила трубку на рычаг и уселась, в задумчивости.

Диц наблюдал за мной. К окончанию разговора он понял, что что-то изменилось.

— Что случилось?

— Давай заберем твою машину и поедем к Айрин. Я хочу поговорить с Клайдом.

Я быстро позвонила им и предупредила, что мы приедем, потом вызвала такси.

Объяснила Дицу ситуацию по дороге в отель, с коробкой на коленях. Когда мы приехали в Эйджуотер, Диц обследовал свой «порше», проверяя мотор и электронную систему. Дежурный по парковке был другой, и, хотя он клялся, что к машине никто не подходил, Диц отказывался ему верить.

— Я сомневаюсь, что Мессенджер отличит задницу от локтя, в том, что касается бомб, но сейчас не время для сюрпризов.

Я ждала, пока он проверит днище, растянувшись на дорожке. Видимо, там не оказалось ни посторонних проводов, ни динамитных шашек. Удовлетворенный, он поднялся, отряхнулся и усадил меня на пассажирское сиденье. Завел машину и отъехал от стоянки.

Единственный раз он ехал медленно, с озабоченным лицом.

— О чем ты думаешь?

— Я думал о Мессенджере и о том, что неплохо бы поговорить с его бывшей женой.

— В Лос-Анджелесе?

— Или вызвать ее сюда. Мы знаем, что Эрик с ним, по крайней мере, был вчера вечером. Она, наверное, ухватится за возможность вернуть ребенка. Может быть, мы сможем ей помочь, а она поможет нам.

— Как?

Диц пожал плечами.

— Я пока не знаю, но это лучше, чем ничего не делать.

— Ты знаешь, как с ней связаться?

— Я думаю, что завезу тебя и поеду поговорить с Доланом.

— Звучит хорошо. Давай так и сделаем.

Мы остановились у дома Гершей. Диц держал коробку, пока я выкарабкивалась с низкого сиденья. Поднявшись на крыльцо, он положил коробку возле двери, а я нажала на звонок.

Мы договорились, что я буду ждать здесь, пока он вернется и заберет меня.

— Постарайся побыстрей, — пробормотала я. — Мне не хочется застрять здесь на весь день с Айрин.

— Сорок пять минут, максимум. Если дольше, я позвоню. Будь осторожна.

Он прижал меня к стене и поцеловал так, что я совершенно растаяла, помахал рукой и пошел к машине.

Джермайн открыла дверь и отступила, пропуская меня внутрь. Я все еще приходила в себя после поцелуя, стараясь выглядеть как серьезный частный детектив. Мы с ней обменялись приветствием. Где-то зазвонил телефон. Джермайн тоже его услышала и повысила голос, будто обращаясь к большой аудитории. — Я подойду! Она извинилась и потрусила по направлению к кухне с неожиданной грацией.

В доме было тихо, гостиная была погружена в тень от кустов можжевельника, росших вокруг дома. Я подошла к столику и включила лампу. Огляделась по сторонам.

Айрин сидела за маленьким столиком на крытой веранде, рядом с гостиной. Маленький радиоприемник играл классическую музыку и, должно быть, поэтому она не слышала звонка. Она была одета в купальный халат и шлепанцы и выглядела хуже, чем вчера вечером. Ее лицо, всегда бледное, было, как будто бы, обесцвечено клейкой лентой. Видимо, она много плакала и мало спала. Накладных ресниц не было, и глаза были опухшими и безучастными.

— Айрин?

Вздрогнув, она подняла глаза и обвела взглядом комнату в поисках источника звука. При виде меня она поднялась, используя столик для опоры. Направилась в гостиную на трясущихся ногах, протянув ко мне руки, как ребенок, делающий первые шаги, издавая мяукающие звуки, как будто каждый шаг причинял боль. Вцепилась в меня, как делала раньше, но с добавленной нотой отчаяния.

— О, Кинси. Слава Богу, я так рада, что вы здесь. У Клайда встреча в банке, но он обещал вернуться, как только сможет.

— Хорошо. Я надеялась поговорить с ним. Как вы себя чувствуете?

— Ужасно. Я никак не могу собраться и не могу оставаться одна.

Я отвела ее к дивану, пораженная силой ее зависимости.

— Похоже, что вы не выспались.

Она утонула в подушках, отказавшись отпустить мои руки. Она цеплялась за меня, как пьяная, от нее пахло горем, как алкоголем.

— Я просидела здесь почти всю ночь, чтобы не беспокоить Клайда. Я не знаю, что делать.

Я пыталась заполнить мамино свидетельство о смерти и обнаружила, что ничего о ней не знаю. Я не могу ничего вспомнить. Я не могу этого переносить. Это так стыдно. Моя собственная мать….

Она снова начала всхлипывать.

— Эй, ничего страшного. С этим я могу помочь.

Я подняла руку, ладонью к Айрин.

— Просто посидите. Успокойтесь. Эта форма там?

Она немного собралась и молча кивнула, глядя на меня с благодарностью. Я прошла в соседнюю комнату, взяла со столика ручку и квадратную форму и вернулась к дивану, размышляя, как Клайд терпит ее зависимость. Какое бы сочувствие я ни испытывала, его перевешивало ощущение на плечах непосильного груза.

— Относитесь к этому, как к школьному тесту. Мы сначала ответим на легкие вопросы, а потом перейдем к сложным. Давайте начнем с «Имени умершего». У нее было второе имя?

Айрин покачала головой.

— Я никогда не слышала.

Я написала «Агнес….Грей.»

Мы с Айрин сидели, голова к голове, тщательно занося скудную информацию, которой она располагала. Это заняло немного больше минуты и включало расу (белая), пол (женский), службу в вооруженных силах (нет), семейный статус (вдова), род занятий (пенсионерка).

Айрин очень огорчало, что она не знает год рождения матери и не имеет понятия о том, где та родилась и как звали ее родителей, факты, который любой, обладающий хоть каплей интереса, должен знать назубок.

— Ради Бога, хватит мучать себя, — сказала я. — Давайте начнем сначала и посмотрим, что можно сделать. Может быть, вы знаете больше, чем думаете. Например, все говорили, что ей восемьдесят три года, так?

Айрин неуверенно кивнула, возможно желая, чтобы в анкете были вопросы с вариантами ответов. Я чувствовала, что она еще мучается от сознания собственной тупости.

— Айрин, вы не можете завалить этот тест. Что они могут сделать, отказаться ее хоронить?

Мне не хотелось быть грубой, но я надеялась, что Айрин отвлечется и перестанет жалеть себя.

Она ответила: — Я просто не хочу делать ошибки. Это важно, заполнить все верно. Это самое меньшее, что я могу сделать.

— Я понимаю, но конец света не наступит, если вы оставите что-то незаполненным. Мы знаем, что она была гражданкой США, так что давайте это запишем… Остальную информацию мы можем получить из вашего свидетельства о рождении. Там должно быть место рождения ваших родителей и их возраст на тот год, когда вы родились. Вы сможете его найти?

Она кивнула, высморкалась в носовой платок и убрала его в карман.

— Я почти уверена, что оно в ящике, вон там.

Она показала на веранду, которую использовала как кабинет.

— Там папка, в верхнем ящике, на ней написано «Важные документы».

— Не вставайте. Сидите здесь. Я найду.

Я пошла на веранду и выдвинула ящик. Толстая папка с надписью «Важные документы» лежала сверху. Я отнесла ее Айрин. Она вытащила свидетельство о рождении и передала мне. Я мельком взглянула на него, потом пригляделась.

— Это фотокопия. Что случилось с оригиналом?

— Понятия не имею. У меня всегда было только это.

— А как же вы получали паспорт? У вас тогда должна была быть заверенная копия.

— У меня нет паспорта. Он мне не нужен.

Я с удивлением уставилась на нее.

— Я думала, только у меня одной нет паспорта.

Казалось, она слабо защищается.

— Я не люблю путешествовать. Я всегда боялась заболеть и не получить надлежащую медицинскую помощь. Если Клайду было нужно ехать в командировку за границу, он ездил один. Это проблема?

Я догадывалась, что они с Клайдом не раз спорили на эту тему.

— Нет-нет, все в порядке. Просто мне показалось это странным. Откуда это у вас появилось?

Айрин закрыла рот и ее щеки залились краской, как будто к ней вдруг вернулось здоровье.

Сначала я думала, что она не ответит, но, в конце концов, она заговорила.

— Мама дала мне его, когда я училась в старших классах. Один из многих унизительных моментов моей жизни с ней. Мы писали автобиографии, и учительница велела нам начать с наших свидетельств о рождении. Я помню, что мама не смогла его найти, и я сдала свою работу без него. Учительница поставила мне плохую оценку, единственную, которую я когда-либо получила, что привело маму в ярость. Это было ужасно. Она принесла его на следующий день в школу и швырнула учительнице в лицо. Она была пьяна, конечно. Все мои одноклассники видели. Это было самым большим позором, через который мне пришлось пройти.

Я изучала ее с любопытством.

— А как насчет вашего отца? Где он был в это время?

— Я его не помню. Они с мамой разошлись, когда мне было три или четыре года. Он погиб на войне через несколько лет. Кажется, в 1943.

Я посмотрела на свидетельство о рождении, возвращаясь к работе. Нам действительно удалось кое-что найти. Айрин родилась в Браули, 12 марта 1936 года, в 2.30 утра. Ее отца звали Герберт Грей, место рождения Аризона, белый, 32 года, работал сварщиком в авиакомпании. Девичья фамилия Агнес была Брэнвелл, место рождения Калифорния, род занятий — домохозяйка.

— Замечательно, — сказала я, а затем прочитала следующую строчку.

— Ой, погодите, это странно. Тут говорится, что ей было двадцать три, когда вы родились, но тогда ей сейчас должно было быть… семьдесят? Что-то не то.

— Это, должно быть, опечатка, — сказала Айрин, придвигаясь ближе. Она взяла документ и всмотрелась в строчку.

— Оно выцвело с годами. Если маме было сейчас восемьдесят три, то когда я родилась, ей должно было быть тридцать шесть, а не двадцать три.

— Может быть, она была намного моложе, чем мы думали.

— Но не настолько. Ей не могло быть около семидесяти. Вы сами ее видели.

Я быстро обдумала ситуацию.

— Ну, насколько я понимаю, особой разницы нет.

— Конечно, есть! Так или иначе, но мы ошибались на тринадцать лет!

Я отключила свой темперамент. Нет смысла раздражаться.

— Все равно мы никак не можем подтвердить эту информацию. Оставьте эту графу пустой.

— Я не хочу, — сказала Айрин упрямо.

Я видела ее раньше в таком настроении и знала, какой неуступчивой она может быть.

— Как вам больше подходит. Это ваше дело.

Я услышала, как повернулся ключ в замке. Дверь открылась, и вошел Клайд, одетый в обычный костюм-тройку. Он держал картонную коробку, которую я принесла. Он подошел к дивану, пробормотал мне приветствие и поставил коробку на кофейный столик. Потом наклонился, чтобы поцеловать Айрин в щеку, ритуальный жест, без видимого тепла.

— Это стояло на крыльце.

— Это для Айрин. Я нашла эту коробку под трейлером Агнес, и ее переслали сюда. Пришло сегодня утром.

Я придвинула коробку, открыла ее и добралась до завернутых в газету чашек.

— Я не была уверена, удачное ли сейчас время, но это единственные вещи, не уничтоженные вандалами.

Я развернула одну чашку и передала Айрин. У основания фарфоровой ручки была тонкая трещина, но в остальном она казалась идеальной: бледно-розовые розочки, нарисованные вручную на белом поле, и все это уменьшено до детского размера. Айрин взглянула на нее с безразличием, а потом в ее лице что-то дрогнуло. Звук, казалось, вырвался из самой глубины ее естества. С внезапным криком отвращения, она отшвырнула чашку. Страх пронзил меня, как реакция на ее страх. Мы с Клайдом оба подскочили, я автоматически вскрикнула от удивления. Крик Айрин разрывал воздух, как спиральная мелодия ужаса. Как в замедленной съемке, чашка отскочила от края кофейного столика и аккуратно раскололсь пополам, как будто ее разрезали ножом.

Айрин поднялась на ноги, ее глаза стали огромными. Она задыхалась: частое, неглубокое дыхание, которое никак не могло доставить достаточно кислорода. Я увидела, что она падает, глаза сфокусированы на моем лице. Падая, она ухватилась за меня, ее тело, с головы до ног, сотрясла конвульсия. Клайд подхватил ее, двигаясь быстрее, чем я ожидала. Он уложил ее на спину на диван и приподнял ее ноги.

Джермайн влетела в комнату, с кухонным полотенцем в руках, с расширенными от волнения глазами.

— Что такое? Что случилось? О, Господи…

Глаза Айрин закатились, она подергивалась под действием собственного землетрясения, которое посылало свои шоковые волны сквозь ее хрупкое тело. Резкий запах мочи наполнил воздух. Клайд сдернул пиджак и стал рядом с ней на колени, пытаясь держать ее, чтобы она не причинила себе вреда. Джермайн стояла ошеломленная, крутя полотенце в больших темных руках, издавая обеспокоенные горловые звуки.

Понемногу приступ прошел. Айрин начала кашлять, сдавленный, непродуктивный звук, который в ответ вызвал у меня боль. За кашлем последовал высокий скрипучий звук, который помог мне собраться снова. Я взяла Айрин под правую руку и взглянула на Клайда.

— Давайте ее посадим. Ей будет легче дышать.

Мы подняли ее в сидячее положение, неожиданно неудобный маневр, учитывая, какой легкой она была. Она вряд ли весила больше сорока пяти килограммов, но была слабой и безвольной. Ее взгляд переходил с лица на лицо без узнавания. Было ясно, что она понятия не имеет, где находится и что произошло.

— Вызвать скорую помощь, мистер Клайд? — спросила Джермайн.

— Пока не надо. Давайте подождем. Кажется, она приходит в себя.

На лице Айрин выступил пот. Она слепо потянулась ко мне. Ее руки были холодными и влажными, как рыба, шевелящаяся на дне лодки.

Джермайн исчезла и появилась снова с холодной мокрой салфеткой, которую молча передала Клайду. Он протер лицо Айрин. Она начала издавать жалобные детские всхлипывания, как будто просыпалась после кошмара.

— Там были пауки. Я чувствовала запах пыли…

Клайд посмотрел на меня.

— Она всегда боялась пауков…

Я автоматически подняла половинки чашки, подумав, не увидела ли она что-то на донышке.

Я почти ожидала увидеть одного из старых дохлых пауков, лежащего на спинке, с ножками, прижатыми к животу, как цветок, закрывающийся в сумерки. Там не было ничего.

Айрин была безутешна.

— Краска текла по стене ужасными потеками. Фиалки погибли, и я так испугалась… Я не хотела быть плохой…

Клайд издавал успокаивающие звуки и гладил ее по руке.

— Айрин, все хорошо. Уже все в порядке. Я здесь.

Ее глаза были умоляющими, голос понизился до жалобного шепота.

— Это был мамин сервиз, с ее детства… Я не должна была с ним играть. Я пряталась, чтобы меня не шлепали. Почему она хранила его?

— Я уложу ее в постель, — сказал Клайд.

Он подсунул одну руку под ее согнутые колени, обхватил ее другой рукой и поднял, не без некоторого усилия. Он боком выбрался из-за столика и пошел к лестнице. Джермайн его сопровождала, стараясь держаться поближе, для страховки.

Я села на диван и уронила голову на руки. Мое сердцебиение возвращалось к норме. Страх других людей заразен, явление, усиливающееся на близком расстоянии, поэтому фильмы ужасов так хорошо действуют в полных кинотеатрах. Я чувствовала запах смерти, ужасный опыт, который ни Айрин, ни Агнес не могли вынести все эти годы. Я только могла догадываться о масштабах события. Теперь, когда Агнес мертва, я сомневаюсь, что реальность когда-либо будет восстановлена.

Я беспокойно заворочалась и посмотрела на часы. Прошло только тридцать минут. Конечно, Диц скоро вернется и увезет меня подальше отсюда. Я полистала журнал, лежавший на кофейном столике. На обороте были напечатаны обеденные меню на целый месяц, питательная, хорошо сбалансированная еда, стоившая копейки. Названия рецептов звучали ужасно: сюрприз из тунца и жареное тофу в кисло-сладком соусе.

Я отложила журнал в сторону, машинально подобрала половинки чашки, завернула обратно в газету и положила в коробку. Встала, пересекла комнату и положила коробку у двери.

Незачем заставлять Айрин видеть это снова. Потом, если она захочет, я всегда могу принести сервиз назад. Я подняла голову и увидела Клайда, устало спускавшегося по лестнице.

Он выглядел, как зомби. Я смотрела, как он добрался до одного из кресел и сел. Потер глаза, потом пощипал переносицу. Его рубашка помялась, жилет был в пятнах от пота подмышками.

— Я дал ей валиум. Джермайн побудет с ней, пока она не уснет.

Я осталась на ногах, стараясь использовать психологическое преимущество, которое получала, возвышаясь над ним.

— Что происходит, Клайд? Никогда ни у кого не видела такой реакции.

— Айрин больна. Всегда была, с тех пор, как мы встретились.

Он фыркнул.

— Боже… Когда-то я думал, что есть что-то очаровательное в ее беспомощности…

— Это заходит намного дальше беспомощности. Она до смерти напугана. Так же, как была Агнес.

— Это всегда так было. Она боится всего — закрытого пространства, пауков, пыли. Знаете, чего она боится? Крючков и дверных глазков. Африканских фиалок. Господи, фиалок.

И это все становится хуже. Она страдает от аллергии, депрессии, ипохондрии. Она полумертва от страха и, наверное, находится в наркотической зависимости от всех лекарств, которые принимает. Я водил ее ко всем врачам, которые существуют, и у них у всех опускаются руки. Психотерапевтам нравится, когда она приходит, но потом они теряют интерес, когда старое вуду не срабатывает. Она не хочет выздоравливать. Поверьте мне.

Она держится за свои симптомы всю жизнь. Я стараюсь проявлять сочувствие, но испытываю только отчаяние. Моя жизнь — это кошмар, но что я могу сделать? Развестись с ней? Я не могу. Я не смогу жить дальше, если это сделаю. Она как маленький ребенок.

Я думал, когда ее мать умерла… Я подумал, что Агнес больше нет, и ей…станет лучше.

Как снятие проклятья. Но этого не произошло.

— Вы имеете представление, что это такое?

Он покачал головой. У него был безнадежный вид крысы, с которой играет кошка.

— Как насчет ее отца? Может это быть связано с ним? Она сказала, что он погиб на войне…

— Ваша догадка так же хороша, как моя, — сказал он, задумчиво улыбаясь. — Айрин, наверное, вышла за меня замуж из-за него…

— Ей нужен был отец?

— О, конечно. Ей нужно все — комфорт, защита, поддержка. Знаете, что мне нужно? Я хочу одну неделю пожить без драмы… семь дней без слез и беспокойства, и зависимости, без высасывания из меня всех соков.

Он опять помотал головой.

— Но этого не случится в моей жизни. И в ее тоже. Я вообще могу вышибить себе мозги и покончить с этим.

— Она должна была пострадать от какой-то детской травмы.

— О, кому какое дело? Сорок лет назад? Вам никогда не докопаться до причины, и если даже вы это сделаете, какая разница? Она такая, как есть, и я застрял навсегда.

— Почему же вам не освободиться?

— Бросить Айрин? Как я могу это сделать? Каждый раз, когда я думаю об уходе, она падает в обморок. Я не могу ударить лежачего…

Я услышала стук в окно. Диц заглядывал в комнату. Я сделала глубокий выдох. Никогда не испытывала такого облегчения, увидев кого-то.

— Я открою, — сказала я и направилась к двери.

Диц вошел, его взгляд упал на Клайда, который откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Одно присутствие Дица заставило напряжение в воздухе раствориться, но он мог с первого взгляда определить, что что-то не так. Я слегка подняла брови, передавая взглядом, что все расскажу ему позже, когда мы будем одни.

— Как все прошло? — спросила я.

— Сейчас расскажу. Идем отсюда.

Я сказала, — Клайд..

— Я слышал. Идите. Мы можем поговорить позже. Айрин будет спать несколько часов.

Может быть, мне повезет немного поспать самому.

Я заколебалась.

— Один вопрос. Вчера, когда мы искали Агнес… Вы не помните, не было ли дома с сараем для рассады или парником?

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Нет. А что?

— Патологоанатом упоминала это. Я обещала ей сказать.

Он покачал головой.

— Я стучал в передние двери. Мог быть сарай у кого-то на заднем дворе.

— Если вспомните что-нибудь, сообщите мне?

Он молча кивнул.

Я взяла коробку, и мы пошли к машине. Диц усадил меня на пассажирское сиденье.

— В чем дело, ей не понравился сервиз?

Он захлопнул пассажирскую дверцу, и я была вынуждена ждать с ответом, пока он обогнул машину и уселся сам. Включил зажигание и отъехал. Я быстро рассказала, что произошло.

— Как ты думаешь, что за этим кроется? — спросил он.

— Я думаю о нескольких вариантах. Плохое обращение, какого-то рода, это раз. Она могла быть свидетельницей какого-то акта насилия, или сделала что-то, за что испытывает вину.

— Маленький ребенок?

— Эй, дети иногда делают разные вещи, сами того не желая. Никогда не знаешь. Что бы это ни было, если у нее есть какие-то осознанные воспоминания, она никогда об этом не говорила. И Клайд, похоже, понятия не имеет.

— Думаешь, Агнес знала об этом?

— О, конечно. Думаю, она даже пыталась рассказать мне, но не решилась. Однажды я сидела с ней ночью в доме престарелых в Браули, и она рассказывала мне длинную закрученную историю, в которой, я почти уверена, была зарыта правда. Скажу тебе одну вещь. Я не собираюсь ехать обратно в пустыню, для расследования. Забудь об этом.

— После всех этих лет никто ничего не знает.

— Клайд говорит то же самое. Как насчет договора с Рошель Мессинджер?

Диц вытащил кусок бумаги из кармана рубашки.

— Я раздобыл ее телефон в Северном Голливуде. Долан не хотел его мне давать, но я в конце концов его уговорил. Он сказал, что, если мы нападем на след, чтобы держались подальше.

— Конечно. Что сейчас?

Он посмотрел на меня со своей ассимметричной улыбкой.

— Как насчет гамбургера с сыром?

Я засмеялась.

— Идет.

Мы вернулись домой в час дня, наполненные углеводами, наши жировые баки перегружены.

Я чувствовала, как твердеют мои артерии, бляшки скапливаются в венах, как затор на реке, давление поднимается от натрия.

Диц попробовал позвонить Рошель Мессинджер. Не получив ответа после пятнадцати гудков, он предоставил телефон мне. Я ужасно хотела спать, но сначала решила узнать, посмотрела ли доктор Палчак слайды. Мне совсем не нравилась перспектива снова обходить все дома вокруг дома престарелых и стучаться в двери.

Я позвонила в отдел патологии больницы и попросила вызвать Лору Палчак. Коробка с сервизом стояла у меня на коленях, я опиралась на нее локтями. Мне хотелось положить на нее голову и уснуть прямо здесь. Иногда я скучаю по простоте детского сада, где я училась засыпать по команде.

В конце концов она взяла трубку.

— Здравствуйте, Лора. Кинси Миллоун. Я хотела узнать, была ли у вас возможность изучить слайды тканей.

— Конечно. — В ее голосе было мрачное удовлетворение.

— Я так понимаю, что предчувствие вас не обмануло.

— Да. Я лично с этим никогда раньше не сталкивалась, но запомнила, когда услышала несколько лет назад. Библиотекарь нашел мне журнал, который где-то у меня на столе. Подождите.

— Что же это такое?

— Я к этому веду. Это статья «Кардиомиопатия в результате стресса», написанная парой докторов из Огайо. Вот, слушайте. «Миссис Н. страдала от характерного ущерба сердца — отмирания клеток под названием миофибриллярная дегенерация, по причине стресса, вызванного страхом.»

— Можете перевести?

— Конечно, это просто. Когда тело наполняется адреналином до непереносимого уровня, сердечные клетки умирают. Мертвые клетки мешают работе электрической цепи, которая регулирует сердце. Когда нервные волокна разрываются, сердце начинает биться беспорядочно, и это может привести к его остановке.

— Ладно, — сказала я осторожно. У меня было ощущение, что это не все. — И в чем же тут дело?

— Бедная старушка была буквально испугана до смерти.

— Что?

— Так оно и было. Что бы ни случилось с ней за часы ее отсутствия, она была так напугана, что это ее убило.

— Вы говорите о том, что она потерялась, или о чем-то большем?

— Я подозреваю что-то большее. Теория говорит о том, что, при определенных обстоятельствах, совокупный груз психологического стресса и боли может вызвать смертельную нагрузку в сердечных тканях.

— Например?

— Ну, возьмем маленькую девочку. Отец бьет ее ремнем, связывает и оставляет на ночь в пустой комнате. На следующее утро она мертва. Физические травмы недостаточны, чтобы вызвать смерть. Я не говорю об уровне стресса, который большинство из нас испытывает в обычной жизни.

— Вы говорите, что это убийство.

— В сущности, да. Вряд ли Долан согласится, но я так думаю.

Я посидела секунду, пока информация просочилась.

— Мне это не нравится.

— Я и не думала, что вам понравится. И если вы еще не выяснили, где она была, возможно, вам захочется попробовать еще раз.

— Да. — Я чувствовала тяжесть в груди, какой-то древний страх, пробужденный близостью к убийству. Я хорошо выполнила свою работу. Я разыскала женщину. Я помогла осуществить план по переселению ее в Санта-Терезу, несмотря на ее страхи и мольбы. Теперь она мертва.

Была ли я неумышленно виновата в этом тоже?

Повесив трубку, я сидела неподвижно так долго, что Диц озадаченно уставился на меня.

Я теребила коробку, отдирая слой от картонной крышки. Я пыталась представить последний день Агнес Грей. Может быть, ее похитили? Но зачем? Это не могло быть требованием денег. Насколько мне известно, никто не вступал в контакт. У кого была причина убивать ее?

Единственными, кого она знала в этом городе, были Айрин и Клайд. Тоже возможно, подумала я. Большинство убийств носят личный характер — жертвы убиваются близкими родственниками, друзьями и знакомыми… вот почему я ограничиваю их количество для себя.

Машинально я посмотрела вниз. Газета, в которую я завернула разбитую чашку, развернулась. Половинки чашки лежали на куске газетной страницы, пожелтевшей от времени. Я поморгала, фокусируясь на названии газеты, частично сохранившимся сверху. Наклонила голову, чтобы прочесть. Это был раздел бизнеса из Санта-Тереза Морнинг Пресс, предшественницы нынешней Санта-Тереза Диспатч. Озадаченная, я вытащила газету из коробки и разгладила на коленях. 8 января 1940. Я обследовала коробку снаружи, но не нашла ни марок, ни почтовых штампов. Интересно. Бывала ли Агнес в Санта-Терезе?

Могу поклясться, Айрин мне говорила, что ее мать никогда не была здесь.

Я подняла глаза. Диц стоял прямо передо мной, упершись в колени, лицо на уровне моего.

— Ты в порядке?

— Посмотри сюда. — Я дала ему газету.

Он повертел ее в руках, изучая с обеих сторон. Обратил внимание на дату, и его рот опустился в задумчивости. Он повертел головой туда-сюда.

— Что ты об этом думаешь? — спросила я.

— Наверное, то же, что и ты. Похоже, что коробку паковали в Санта-Терезе в январе 1940.

— Восьмого января, — поправила я.

— Не обязательно. Многие люди хранят газеты, по разным причинам. Эта могла лежать где-то. Ты знаешь, как это бывает. Нужно что-то завернуть, и ты берешь несколько из стопки.

— Да, правда. Думаешь, это сделала Агнес? Была ли она в городе в это время?

Это был вопрос, на который мы не могли ответить, но мне все равно хотелось его задать.

— Ты уверена, что это ее коробка? Она могла хранить ее для кого-то другого.

— Айрин узнала чашку. Я могла это видеть по ее лицу, за полсекунды до того, как она начала кричать.

— Давай посмотрим, что там есть, — сказал Диц. — Может, найдем что-нибудь еще.

Мы провели несколько минут, осторожно распаковывая коробку. Все фарфоровые предметы — чашки, блюдца, молочник, сахарница, чайник, все пятнадцать предметов были завернуты в листы одной и той же газеты. В коробке не оказалось ничего особенного.

Я сказала, — Думаю, нужно вытащить Айрин из постели и выяснить, что происходит.

Диц взял ключи от машины, и мы вышли.

Мы позвонили в дверь Гершей, нетерпеливо ожидая, пока Джермайн подошла к двери и впустила нас. Я думала, что за наше отсутствие она приведет комнату в порядок, но гостиная выглядела точно так же, как мы оставили ее немного больше часа назад. Диванные подушки перекошены, свидетельство о рождении, свидетельство о смерти и папка с «Важными документами» разбросаны по кофейному столику. Я поймала запах засохшей мочи.

Характерная тишина воцарилась опять, как будто сама жизнь была здесь приглушенной и неясной.

Когда я выразила желание увидеть Клайда или Айрин, темное лицо Джермайн стало каменным. Она скрестила руки, жест, перекликающийся с ее манерой, которая явно была негостеприимной. Она заявила, что миссис Герш спит, и отказалась ее будить. Мистер Герш «ненадолго прилег», и она не захотела беспокоить его тоже.

— Это очень важно, — сказала я. — Мне нужно всего пять минут.

Ее лицо было упрямым.

— Нет, мэм. Я не буду беспокоить их, бедняжек. Оставьте их в покое.

Я взглянула на Дица. Было видно, что он мысленно пожимает плечами. Я повернулась к Джермайн и кивком указала на кофейный столик.

— Могу я забрать бумаги, которые оставила здесь раньше?

— Какие бумаги? Я ничего не знаю.

— Сейчас мне нужны только формы, над которыми мы с Айрин работали. Я могу зайти позже, чтобы с ней поговорить.

Ее взгляд пронзил меня с подозрением.

— Ладно. Если это все, что вам нужно.

— Спасибо.

Я спокойно подошла к столику и забрала свидетельство о рождении и всю папку с документами. Через тридцать секунд мы были на крыльце.

— Для чего ты это сделала? — спросил Диц, спускаясь с крыльца.

— Мне показалось это хорошей идеей.

Я попросила Дица свернуть за угол и остановиться в аллее. Мы сидели в пестрой тени дуба, пока я изучала содержимое папки «Важные документы». Ничего не выглядело таким уж важным для меня. Там была копия завещания, которую я передала Дицу.

— Посмотри, нет ли тут чего-нибудь удивительного.

Он взял бумаги и потянулся к карману рубашки. Я подумала, что он ищет сигареты, но это оказалось парой очков для чтения. Он надел их и взглянул на меня.

— Что? — спросил он.

Я одобрительно кивнула.

— Очки, это хорошо. Делают тебя похожим на серьезного взрослого.

— Думаешь?

Он наклонился, чтобы видеть себя в зеркало. Скосил глаза и высунул язык, чтобы показать, как по-взрослому он может выглядеть.

Диц начал перелистывать завещание, пока я просматривала страховые полисы, документ на владение домом, информацию о машине, которой они владели, страховой полис на полеты Американ Экспресс.

— Боже, как скучно, — пожаловалась я.

— И это тоже.

Я посмотрела на него. Было видно, как его взгляд переходит со строчки на строчку. Я вернулась к своей куче бумаг. Вытащила свидетельство о рождении Айрин и взглянула на него на свету.

— Что это?

— Свидетельство о рождении Айрин.

Я рассазала ему историю, услышанную от нее, про автобиографию в выпускном классе.

— Что-то здесь мне не нравится, но не могу понять, что.

— Это фотокопия, — сказал Диц.

— Да, но почему такой шум вокруг нее?

— Дай посмотреть.

Он приложил бумагу к стеклу, чтобы солнце просвечивало сквозь нее.

Сверху было напечатано: Штат Калифорния, Управление здравоохранения, отдел статистики. Стандартное свидетельство о рождении.

Дальше форма состояла из серии прямоугольников, в каждый из которых были впечатаны данные. Диц поднес документ близко к лицу, как человек, зрение которого стремительно ухудшается.

— Многие из этих линий нарушены, и сама печать не очень четкая. Нужно обратиться в Сакраменто и найти оригинал.

— Ты думаешь, оно подделано?

— Возможно. Замазать печать в оригинале специальной корректирующей жидкостью. Напечатать сверху то, что нужно, и сделать копию. Это нельзя было широко использовать, но для школьного проекта сгодилось бы. Может быть, для этого Агнес и потребовался лишний день. Смысл сертифицированных копий в том, что они сертифицированы, верно?

Он подарил мне свою кривую улыбку, серые глаза ясны.

— Ух ты, как интересно. Что же она хотела скрыть?

Диц пожал плечами.

— Может, Айрин была незаконнорожденной.

— Точно. Ты не знаешь кого-нибудь, к кому можно обратиться в Сакраменто?

— Отдел здравоохранения? Наверное, не то. Почему бы не пойти в здешний архив и не попросить их позвонить?

— Думаешь, они могут это сделать?

— Конечно, почему нет?

— Ладно, стоит попробовать. К тому же, если мы займемся расследованием сейчас, Айрин за него заплатит. Через две недели она вообще потеряет интерес.

— Тогда давай попробуем. Хочешь, чтобы я посмотрел другие документы?

— Нет. Это все.

— Прекрасно.

Он отдал мне завещание и свидетельство о рождении, которые я положила обратно в папку.

Диц завел машину и выехал на улицу.

— Куда? — спросила я.

— Давай сначала заедем в офис и позвоним Рошель Мессинджер.

Мы остановились на стоянке во дворе и поднялись по наружной лестнице. Диц, как всегда, пароноидально воспринимал всех, находящихся в пределах видимости. Он держал меня за локоть, взгляд сканировал окружающее, пока мы благополучно не зашли в здание. Коридор второго этажа был пуст. Когда мы проходили мимо туалетов, я сказала:

— Мне нужно забежать в дамскую комнату. Дать тебе ключи от офиса?

— Конечно. Увидимся через пару минут.

Диц решил проверить дамскую комнату и был встречен гневными криками. Он пошел по коридору, а я зашла в туалет.

Возле раковины стояла Дарси и плескала воду себе в лицо. По нездоровому цвету оного и покрасневшим глазам я догадалсь, что она страдает от последствий вчерашнего банкета. Она уставилась на себя в зеркало, пытаясь привести в порядок спутанные волосы.

— Очень неприятно, когда собственные волосы сами лезут в лицо, — заметила она, больше для себя, чем для меня.

— Когда ты вернулась домой?

— Не очень поздно, но я пила анисовку и переборщила. Меня начало рвать около полуночи и до сих пор не перестало.

Она потерла лицо, а потом вывернула нижние веки, чтобы проверить слизистые оболочки.

— Ничто так не заставляет желать смерти, как похмелье…

Послышался звук спускаемой воды, и из кабинки появилась Вера. Она застегивала камуфляжный наряд, цвета хаки и оливкового, комбинезон, с большими подложенными плечами и эполетами, и выглядела так, как будто через минуту высадится на Анзио Бич.

Взгляд, которым она меня одарила, не был дружелюбным.

— Что случилось с тобой вчера? — спросила она ядовито.

Я очень устала, и мои нервы были на пределе, и мне не нравился ни ее тон, ни ее поведение.

— Ну, слушай, Вера. Агнес Грей мертва, кроме всего прочего. Я не ложилась до трех часов.

А ты?

Вера подошла к раковине, ее высокие каблуки стучали по керамической плитке. Она включила воду слишком сильно и обрызгала себя.

— Черт!

— Агнес Грей? — спросила Дарси. Она настороженно изучала наши отражения в зеркале.

— Мать моей клиентки, — пояснила я. — Умерла от сердечного приступа.

Дарси нахмурилась. — Странно.

— Вообще-то, это было странно, но откуда ты знаешь?

— Ты не возражаешь? — обратилась Вера к Дарси. Видимо, она хотела поговорить со мной наедине. До меня с опозданием дошло, что они меня обсуждали, как раз перед моим приходом. О, боже.

Дарси послала мне извиняющийся взгляд. Она наскоро подержала руки под сушилкой, вытерев остаток влаги о юбку.

— Пока, девушки.

Она взяла сумочку и удалилась с явным облегчением.

Не успела закрыться дверь за ней, как Вера повернулась ко мне.

— Мне не нравится дерьмо, которое ты наговорила Неллу вчера вечером.

Ее лицо было напряженным, взгляд — яростным.

Меня обдало жаром. Мне хотелось в туалет, но это казалось неуместным.

— Неужели? Какое, например?

— Я вовсе не без ума от него. Мы просто друзья, вот и все. Поняла?

— Почему же ты так психуешь?

Она облокотилась на раковину и уперла руку в бок.

— Я познакомила тебя с мужиком, потому что думала, что вы найдете общий язык, а не для того, чтобы ты… манипулировала обстоятельствами.

— Как я это делала?

— Ты знаешь, как! Ты сказала ему, что я в него влюблена, и теперь он ведет себя, как идиот.

— Что он сделал, порвал с тобой?

— Конечно, он не порвал со мной! Он вчера сделал мне предложение!

— Правда? Как здорово! Поздравляю. Надеюсь, ты сказала «да».

Верин рот опустился, и она залилась слезами. Это захватило меня врасплох. Опытная женщина рыдала, как малое дитя. Я обняла ее, неуклюже похлопывая. Не так просто успокаивать человека вдвое больше тебя. Ей пришлось немного наклониться, а мне — привстать на цыпочки.

— Что же мне де-елать? — всхлипывала она в мое правое ухо.

— Можешь подумать о том, чтоб выйти замуж.

— Я не могу-у.

— Конечно можешь, Вера. Люди это делают каждый день.

— Я слишком старая и слишком высокая, и он говорит, что хочет детей.

Во мне поднимался смех, но я удержалась от резких комментариев. Я говорила, как мамаша ребенку: «Ну-ну» и «Все в порядке». Удивительно, но это помогло. Через минуту она успокоилась до всхлипывания и шмыгания носом. Она глубоко вздохнула и громко высморкалась в бумажный платок, который нашла в кармане. Промокнула глаза и фыркнула, проверяя макияж.

— Когда я вчера увидела, как вы с Неллом склонили головы вместе, я готова была убить тебя.

— Да, я заметила твой взгляд. Только не была уверена, что он значит.

— С этим все ясно. Но Мак начал свою речь, и вы тут же исчезли. Что случилось?

Я посвятила ее в свои ночные приключения (в некоторые, но не во все) и затем спросила, чем занималась она. Вера рассказала о продолжении банкета, которое я пропустила.

Нелл проскользнул на место Дица, пока Мак заканчивал свою речь. Принесли напитки.

Вера так расстроилась из-за предполагаемого интереса Нелла ко мне, что начала глушить бренди, и следующее, что она помнит — они с Неллом в ее комнате занимаются любовью.

Она снова начала смеяться.

— Мы даже не добрались до постели. Пришла горничная сменить белье и застала нас на полу.

Мы даже не слышали, как она стучала. Она оказалась его пациенткой. Знаешь, как бывает, когда звонит телефон, а ты сидишь на горшке? Он поднялся на ноги и поковылял в ванную, с брюками, спущенными до колен.

— Вера, если я рассмеюсь, то написаю в штаны.

Я похлопала ее по руке и направилась в ближайшую кабинку, продолжая разговор.

— Что случилось с горничной? Она должна была быть в ужасе. Ее доктор, без штанов, с какой-то девкой. Мой бог.

— Ее как ветром сдуло, и тогда он сделал предложение. Он кричал, что я во всем виновата.

Если бы я вышла за него, мы могли бы сколько угодно валяться на своем собственном полу, и никто бы не мешал…

— Он совершенно прав.

— Ты действительно так думаешь?

Я спустила воду и вышла.

— Вера, сделай мне одолжение. Просто выходи за этого парня. Он прелесть. Ты будешь обалденно счастлива навеки. Я обещаю.

Я вымыла и высушила руки и взяла сумку.

— Диц ждет меня. Нужно идти, а то он решит, что меня похитили. Делаю заявку на то, чтобы быть подругой невесты, но ни за что не надену розовое. Сообщи, когда назначите дату.

Когда я уходила, Вера смотрела на меня, с изумлением на лице.

Проходя мимо Калифорния Фиделити, я заметила Дарси, у шкафа за стойкой секретаря. Она еле двигалась, очевидно желая охладить свою горящую голову, прислонив ее к металлической поверхности шкафа. Она умудрилась поднять глаза, не шевельнув головой.

— Досталось тебе?

— Все в порядке. Она выходит замуж. Ты можешь быть девочкой с цветами. Я хочу узнать, что ты имела в виду, когда я сказала о смерти Агнес Грей. Ты сказала, что это странно. Что странно?

— Я не говорила о ее смерти. Это имя из книги.

— Из книги?

— Агнес Грей. Это роман Энн Бронте, написанный в 1847 году. Я знаю, потому что писала о нем доклад в университете в Лас-Вегасе.

— Ты училась в университете в Лас-Вегасе?

— А что такого? Я выросла там. В любом случае, я специализировалась на литературе, и это была единственная работа, за которую я получила пятерку с плюсом.

— Я думала, что ее звали Шарлотта Бронте.

— Это сестра. Младшая. Большинство знают только о двух старших, Шарлотте и Эмили.

По спине пробежал холодок.

— Эмили…

— Она написала «Грозовой перевал».

— Правильно, — сказала я тихо.

Дарси продолжала говорить, рассказывая о сестрах Бронте. Я вспоминала рассказ Агнес о смерти Эмили, о незадачливой Лотти, которая была дурочкой и не могла вспомнить, как войти в дом через заднюю дверь. Ее звали Шарлотта? Может быть, настоящее имя Агнес было Энн, или это просто совпадение?

Я двинулась назад в коридор.

— Кинси?

Дарси была удивлена, но мне не хотелось останавливаться и объяснять, что происходит. Я сама этого не понимала.

Когда я вошла в свой офис, Диц клал на место телефонную трубку.

— Ты говорил с Рошель?

— Все в порядке. Она садится в машину и едет прямо сюда. Ее знакомая управляет мотелем на Кабана, он называется Оушен Вью. Мы договорились встретиться там в четыре. Ты знаешь, где это?

— Вообще-то, да.

В Оушен Вью произошла моя последняя и наиболее впечатляющая встреча с моим бывшим мужем Дэниелом Уэйдом. Не лучший день, но освободивший меня, после всего.

Что же Агнес говорила мне об Эмили? Она погибла во время землетрясения. В Браули, или где-нибудь в другом месте? Лотти была первой, которая ушла. Потом труба упала на Эмили.

Там было что-то еще, но я не могла вспомнить, что именно.

Диц посмотрел на часы.

— Что будем делать до того, как она приедет? Хочешь заехать домой?

— Дай мне минутку подумать.

Я села в кресло для клиентов и запустила руку в волосы. Диц тактично молчал, не прерывая моих размышлений. Сейчас мне даже не хотелось останавливаться и вводить его в курс дела.

Могла смерть Эмили стать причиной отъезда Агнес Грей из Санта-Терезы? Действительно ли она была здесь? Если имя Агнес Грей было выдуманным, каково ее настоящее имя? И для чего было его менять?

— Давай подумаем вместе.

Я рассказала об информации, полученной от Дарси.

— Допустим, ее настоящее имя не Агнес Грей. Допустим, она использовала его как прикрытие…вроде кода…

— Зачем? — спросил Диц.

— Не знаю. Думаю, она хотела рассказать правду. Хотела, чтобы кто-нибудь знал, но не могла себя заставить это произнести. Она боялсь ехать в Санта-Терезу, я точно это знаю.

Тогда я подумала, что она нервничает из-за перелета или недовольна домом престарелых.

Я решила, что ее беспокойство связано с настоящим, но, возможно, нет. Она могла когда-то жить здесь. Я думаю, что они с Эмили были сестрами, и была третья сестра, по имени Лотти.

Она могла знать что-то важное о смерти Эмили..

— Но что сейчас? Мы даже не знаем ее настоящего имени.

Я подняла палец.

— Но мы знаем о землетрясении.

— Кинси, в Калифорнии происходи от восьми до десяти в год.

— Я знаю, но большинство из них слабые. Это было достаточно сильным, чтобы кто-то погиб.

— И что?

— Давай пойдем в библиотеку, проверим землетрясения в Санта-Терезе, и посмотрим, сможем ли мы выяснить, кто она была.

— Ты собираешься проверять все местные землетрясения с жертвами? — спросил он недоверчиво.

— Не совсем. Я собираюсь начать с шестого или седьмого января 1940 года… за день до того, как была упакована коробка.

Диц засмеялся.

— Мне это нравится.

В зал периодики в публичной библиотеке Санта-Терезы можно попасть, спустившись на один пролет. Это просторное помещение, с оранжевым ковровым покрытием, стульями с темно-синей обивкой и наклонными полками, на которых рядами расположены газеты и журналы. Ряд окон пропускает достаточно солнечного света, и приглушенные лампочки увеличивают общее освещение. Мы прошли вдоль зала и подошли к столу в форме буквы L.

Библиотекарь был мужчиной в возрасте за пятьдесят, в рубашке без пиджака и галстуке.

У него были вьющиеся седые волосы и очки в черепаховой оправе.

— Чем вам помочь?

— Мы пытаемся выяснить имя женщины, которая погибла в результате одного из землетрясений в Санта-Терезе. Вы не могли бы посоветовать, с чего нам начать?

— Минутку, — сказал библиотекарь. Он посовещался с другой сотрудницей, пожилой женщиной, подошел к своему столу, порылся в журналах и выбрал один.

Он вернулся с местным изданием, которое называлось «Путеводитель по истории землетрясений в Санта-Терезе.»

— Давайте посмотрим. Я могу назвать вам даты землетрясений, которые произошли в 1968, 1952, 1941…

— Это возможность, — сказала я Дицу.

Он помотал головой.

— Слишком поздно. Это должно быть до 1940, если газета имеет какое-нибудь значение.

— Какие там еще есть годы?

Библиотекарь раскрыл буклет на странице, где перечислялись все важные землетрясения.

— Четвертого ноября 1927, было землетрясение 7,5 баллов, но оно было к западу от Пойнт Аргуэлло и ущерб был небольшой.

— Жертв не было? — спросил Диц.

— Видимо, нет. В 1812 было землетрясение, которое уничтожило миссию в Ла Пурисима.

Еще несколько с января по июль 1902…

— Я думаю, нам нужно что-нибудь попозже.

— Ладно, тогда вам лучше начать с большого землетрясения в 1925.

— Хорошо, давайте попробуем.

Библиотекарь кивнул и отправился к ряду широких серых шкафов, откуда вернулся с коробочкой с микрофильмом.

— Это с первого апреля по тридцатое июня. Землетрясение произошло 29 июня, но не думаю, что вы найдете упоминание в газете до следующего дня.

Он указал налево. — Машины для просмотра там.

— Если я найду то, что нужно, можно будет получить копию?

— Конечно. Просто поместите эту часть страницы между двумя красными точками на экране и нажмите белую кнопку впереди.

Мы уселись у одной из четырех машин, надев катушку на ось слева, протащили пленку через экран и закрепили, чтобы она наматывалась на ось в правой части машины. Я поставила рычажок на малую скорость. Появилась первая страница газеты на черном фоне. Края страницы местами были неровными, но в большей части картинка была четкой. Диц стоял позади меня, глядя мне через плечо, и я включила максимальную скорость.

Дни пробегали по экрану в тумане, как в кино. Иногда я останавливала процесс, чтобы проверить, как далеко мы зашли. 22 апреля. 14 мая. 3 июня. Я замедлила машину. В конце концов, показалось 30 июня. Большое землетрясение произошло в 6.42 29 июня. Согласно газете, сила землетрясения была такова, что цементые тротуары покоробились и дорожные знаки порвались, как нитки. Плотина прорвалась, и потоки воды и грязи хлынули в Монтебелло. Газ и электричество моментально отключили, и, благодаря этому, случился только один пожар, который легко потушили. Многие здания в центре города получили серьезные повреждения, трамвайные рельсы треснули, асфальтовые тротуары местами провалились на 15 сантиметров. Жители провели ночь на улицах, и много машин уехали по шоссе на юг. Всего было тринадцать жертв. Все погибшие и раненые были перечислены.

Иногда упоминался возраст, род занятий и домашний адрес, если они были известны.

Никто из погибших не казался связанным с историей, рассказанной Агнес Грей.

Я вручную прокручивала пленку, чтобы мы могли прочитать каждую колонку. Известная вдова погибла, когда на нее обрушились стены отеля. Тело дантиста было извлечено из-под руин его офиса. Не упоминалось ни о ком по имени Эмили.

— Что ты думаешь? — спросила я Дица.

Он сделал жест большими пальцами вниз. Я перемотала микрофильм и сняла с оси. Мы вернули его, совещаясь приглушенными голосами, стараясь определить, что попробовать еще, если пробовать вообще. Диц спросил:

— В каком году родилась Агнес Грей?

— Примерно в 1900, хотя тут есть проблема. Это может быть и 1913.

— Так что в 1925 ей могло быть от 12 до 25 лет. Если считать, что ее сестра могла быть на пять-шесть лет старше или младше, ей могло быть от шести до тридцати.

— Мы не видели женщин-жертв землетрясения даже близко к этому возрасту.

Подошел библотекарь, вежливо улыбаясь.

— Ну как, нашли то, что искали?

— Не совсем. Может быть, есть что-нибудь еще?

Он взял свой путеводитель с терпеливым интересом.

— Давайте посмотрим. Так…похоже было еще одно землетрясение. Вот… 29 июня 1926, ровно через год. Одна жертва. Было еще одно, 4 ноября 1927, но оно обошлось без жертв.

Хотите посмотреть это, в 1926?

— Конечно.

Мы вернулись к той же машине, повторив процесс просмотра микрофильма. Снова, полет через календарь, время мелькает перед глазами. Когда мы приблизились к концу катушки, я уменьшила скорость, пробираясь день за днем, просматривая каждую колонку. Диц облокотился на мое плечо, следя, чтобы я ничего не пропустила. Я теряла надежду.

Я думала, что это была хорошая теория, черт, это была моя единственная теория. Если ничего не выйдет, то нам не повезло.

Я читала о бейсболисте Бэбе Руте. Я читала о какой-то женщине, чье замужество было аннулировано после шести лет, когда она обнаружила, что ее прежний супруг еще жив.

Я читала об отважной самозащите Эйми Макферсон, которая была похищена…

— Вот оно, — сказал Диц. Он показал пальцем на экран.

Я радостно вскрикнула и засмеялась. Шесть посетителей библиотеки повернулись и посмотрели на меня. Я застенчиво прикрыла рот рукой и уставилась на экран.

Это было как подарок, такое неожиданное удовольствие — строчки на странице.

Статья была короткая и стиль слегка старомодный, но факты были ясны, и все подходило.

Я обернулась и посмотрела на Дица. Мы переглянулись, и наши губы встретились. Я подняла руку, сомкнув кулак в его волосах. Его рука оказалась у меня под футболкой, и он провел пальцами по моей груди.

— Распечатай это, — сказал он хрипло.

— О боже, — выдохнула я.

За столом, библиотекарь сдвинул свои очки и смотрел на нас поверх оправы.

Краснея, я поправила футболку и нажала на кнопку. Мы вернули микрофильм, взяли счет за фотокопию и покинули зал периодики, больше не обращаясь к двум библиотекарям, которые, казалось, были заняты очень увлекательным разговором.

— Бронфен. Мне это нравится. Похоже на Бронте. Родители, наверное, любили викторианскую литературу.

— Возможно, — ответил Диц. — Не знаю, что это доказывает.

На первом этаже мы обратились к городским справочникам. В издании за 1926 год по адресу, указанному в газете, значилась Мод Бронфен, вдова.

— Черт, — сказала я. — Я надеялась, что мы найдем Энн.

— Мод, наверное, была их матерью. Что теперь?

— Давай заглянем в архив. Он как раз через дорогу. Может быть, найдем свидетельство о рождении Айрин.

Мы заплатили за фотокопию, вышли из библиотеки и направились к зданию суда через улицу. Диц держал меня за локоть, он с одинаковым вниманием обозревал подъезжающие машины, всех пешеходов и все возможные стратегические точки, на случай, если Марк Мессинджер выбрал именно это место, чтобы меня пристрелить.

— Итак, какой теорией мы будем руководствоваться? — спросила я.

Он чуть-чуть подумал.

— Ну, если бы я подделывал документ таким способом, то постарался бы свести изменения к минимуму. Меньше шансов разоблачения.

— Ты думаешь, что имя Айрин настоящее?

— Наверное. Думаю, что имя врача, дата и время рождения подлинные. Так же как и дата выдачи и имя регистратора.

— Почему Агнес изменила свой возраст? Это кажется странным.

— Кто знает? Может быть, она была старше парня и не хотела, чтобы это было зафиксировано в официальном документе. Если уж вы исправляете реальность, можно заодно исключить все, что мешает.

Окружной архив расположен в пристройке к зданию суда, в северо-западном углу.

Мы сократили путь ко входу через квадратный газон и вошли через пятиметровую стеклянную дверь. В помещении с блестящим красным плиточным полом слева находилась стойка, посередине стояли столы и стулья для тех, кому нужно было заполнять формы. Справа, на стене, были витрины с образцами иностранной валюты.

Перед нами у стойки стояла пара, очевидно, получающая свидетельство о браке. Будущий муж был одним из тех тощих парней, с узким задом и татуировками вдоль обеих рук. Невеста была вдвое его крупнее и настолько беременна, что у нее уже начинались схватки.

Она вцепилась в стойку, с покрытым потом лицом и тяжело дыша, пока служащая торопливо заполняла бумаги.

— Вы уверены, что все в порядке? Может быть, достать вам кресло на колесиках?

Служащей было за шестьдесят, и она, кажется, не особенно переживала за клиентку. В ее голове, наверное, танцевали видения судебных исков. Кроме того, у нее могло и не быть диплома акушерки. Интересно, есть ли у Дица опыт родовспоможения?

Невеста, на пике схватки, помотала головой.

— Все… в…порядке…

У нее в волосах была гардения. Я пыталась представить объявление о свадьбе в газетах.

«Невеста, в атласном наряде для будущей мамы, в сопровождении своей акушерки…»

— Судья Хоппер ждет нас наверху, — сказал муж. От него пахло бриолином и сигаретами, а джинсы были подвязаны на талии веревкой.

Служащая протянула свидетельство.

— Давайте, я попрошу Джун позвонить судье, чтобы он спустился сюда.

Другая служащая, с округлившимися глазами, схватила телефонную трубку и быстро позвонила, пока невеста потащилась, запинаясь, в сторону двери. Казалась, она напевает себе под нос: «О..о..о…»

Жених, кажется, не очень волновался. Он просто приспособился к ее походке, глядя на ее шаркающие ноги.

— Ты неправильно дышишь, — сказал он сердито.

Служащая повернулась к нам.

— Что я могу для вас сделать, друзья?

Диц до сих пор с беспокойством наблюдал за удаляющейся парой.

Я достала копию свидетельства о рождении.

— Не могли бы вы нам помочь? Мы подозреваем, что это свидетельство было подделано, и хотели бы поискать оригинал в Сакраменто. Может быть, вы могли бы сделать это? Здесь есть номера файлов.

Служащая держала бумагу на расстоянии вытянутой руки, ее палец двигался по строчкам.

— Ну, вот ваша первая проблема. Вы видите здесь номер округа? Он неправильный. Здесь написано Браули, но номер округа Империал должен начинаться с тринадцати. Пятьдесят девять-пятьдесят, это номер округа Санта-Тереза.

— Правда? Это замечательно. Значит, у вас здесь должна быть копия?

— Конечно. Эти маленькие цифры с краю — номер книги, а это — номер страницы. Минутку, сейчас я попрошу кого-нибудь принести микрофильм. Машины вон там. Присядьте, и кто-нибудь к вам подойдет.

Мы подождали минут пять, и вторая служащая, Джун, появилась с пленкой, которую она заправила в машину. Когда мы нашли нужную страницу, не составило труда найти имя Айрин. Диц был прав. Дата и время рождения и фамилия врача были одними и теми же на обоих документах. Имя Айрин, возраст обоих родителей и род занятий матери тоже были одинаковы. Все остальное было изменено.

Ее отца звали Патрик Бронфен, его занятие — торговец автомобилями. Имя ее матери было Шейла, девичья фамилия — Фарфелл.

— Что за черт? — сказала я. — Я думала, что имя ее матери должно быть Энн.

— Разве не о Шейле говорила Агнес полицейскому, который привез ее в больницу?

Я повернулась и посмотрела на него.

— Точно. Я забыла.

— Если это правда, то может быть, что Агнес и Шейла — одно и то же лицо.

Я поморщилась.

— Наша теория Бронте летит к чертям. Но, посмотри сюда.

Я показала на экран. Адрес был тем же самым, по которому проживала Эмили Бронфен, которая погибла за десять лет до рождения Айрин и за четырнадцать лет до того, как чайный сервиз был упакован в коробку. Я безуспешно пыталась в этом разобраться. Диц тоже выглядел озадаченным. Какого черта все это значит?

Мы заплатили одиннадцать долларов и подождали еще десять минут, чтобы получить сертифицированную копию свидетельства о рождении Айрин. Я не думала, что она нам поверит, если не увидит сама. Когда мы уходили, я задержалась у стойки, где служащая, которая помогла нам, разбирала кипу компьютерных форм.

— У вас есть карта города?

Она покачала головой.

— Может быть, есть в кабинете информации, за углом, на первом этаже. Какая улица вам нужна? Может быть, я помогу.

Я показала ей адрес в свидетельстве.

— Здесь написано 1107 Самнер, но я никогда не слышала о такой улице. Она существует?

— Ну, да, только название поменялось много лет назад. Теперь это Конкорд.

— Конкорд была Самнер? — спросила я, машинально повторив информацию. Никогда не слышала. И потом до меня дошло.

— Диц, так вот о чем говорила Агнес в больнице. Она не говорила «это было лето». Она говорила «Самнер». Это там, где находится дом престарелых. Она знала улицу.

— Звучит хорошо, — сказал Диц.

Он взял меня за локоть и повел через двойные двери, к общественному гаражу, где стояла его машина.

Мы подбирались ближе к разгадке, и я начинала летать. Я чувствовала, как клеточки моего мозга танцуют от радости.

— Я люблю информацию. Я люблю информацию. Разве это не чудесно? Боже, как здорово…

Диц нахмурился, концентрируясь на сканировании дорожки между библиотекой и гаражом, не желая отвлекаться от своей миссии. Мы достигли трехэтажного гаража и начали подниматься по наружной лестнице.

— Так что же, ты думаешь, произошло? — спросил он в конце концов, когда мы миновали второй этаж. Я изо всех сил старалась не отставать от него. Для человека, который бросил курить четыре дня назад, он был в удивительной форме.

— Пока не знаю. Патрик мог быть братом. Они жили по одному и тому же адресу. Дело в том, что Эмили действительно погибла при землетрясении, как и говорила Агнес. Или, по крайней мере, так это выглядело.

— Но какое отношение это имеет к Айрин Герш? Она тогда еще даже не родилась.

— Я пока с этим не разобралась, но все должно сойтись. Думаю, она стала свидетельницей акта насилия. Это просто была не Эмили. Давай поедем на улицу Конкорд и посмотрим, кто живет по этому адресу. Может быть, выясним что-нибудь про этого парня Бронфена.

— Ты не хочешь сначала поговорить с Айрин?

— Ни за что. Она под слишком сильным стрессом. Мы ей потом все расскажем.

Я добралась до верхнего этажа с колотившимся сердцем, задыхаясь. Нужно снова начать бегать. Удивительно, как быстро тело теряет форму. Когда мы подошли к машине, я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока Диц проделывал обычную инспекцию «порше». В конце концов, он открыл пассажирскую дверцу и усадил меня. Я потянулась через водительское сиденье и открыла дверцу ему.

Он уселся и завел мотор.

— Могу поспорить, там никого не осталось. Если это травмирующее событие произошло в январе 1940, это больше сорока лет назад. Что бы ни произошло, всем основным игрокам должно быть сто десять лет… если кто-то еще жив.

Я протянула руку.

— Спорим на пять баксов, что ты ошибаешься.

Он с удивлением посмотрел на меня, а потом мы пожали руки в знак заключения пари.

Диц посмотрел на часы.

— Что бы мы ни делали, давай поторопимся. Рошель Мессинджер будет здесь через час.

Улица Конкорд была всего в девяти кварталах к северу от здания суда, та самая тихая, обсаженная деревьями улица, по которой мы с Клайдом Гершем ходили вчера в поисках Агнес. Это должен быть район, который она узнала. Это точно был адрес, по которому жила Эмили Бронфен на момент своей смерти. Это также был адрес, по которому проживали родители Айрин на время ее рождения, десятью годами позже.

Диц повернул на Конкорд. Дом престарелых виднелся над верхушками деревьев, за полквартала. Я следила за номерами домов, сердце замирало от смеси ожидания и страха.

Пожалуйста, пусть оно будет там, думала я. Пожалуйста, дай нам добраться до донышка…

Диц притормозил и подъехал к тротуару. Выключил двигатель, и я уставилась на дом. Это было как раз рядом с тем местом, где мы встретились с Марком Мессинджером, и он разнес выстрелами крыльцо.

Я, не глядя, протянула руку Дицу.

— Плати, — сказала я, не отводя взгляда от трехэтажного дома. — Я видела Бронфена вчера. Я видела его и раньше. Он держит пансион. Я встретилась с ним, когда помогала знакомой найти место для ее сестры-инвалида.

Я увидела лицо, быстро мелькнувшее в окне второго этажа. Открыла дверцу и взяла сумку.

— Пошли. Я не хочу, чтобы парень сбежал через заднюю дверь.

Диц двигался прямо за мной, когда мы прошли через скрипучую калитку, по дорожке, и поднялись на крыльцо, шагая через ступеньку.

— Я присоединюсь, если будет нужно. А так — ты командуй, — пробормотал он.

— Ты единственный из встречавшихся мне мужчин, который уступил без боя.

— Мне не терпится посмотреть, как ты это будешь делать.

— Мы сделаем вместе.

Я позвонила. Владелец открыл не сразу. Я даже не обдумала заранее, что ему сказать. Наверное не получится притвориться, что я провожу маркетинговый опрос.

Он открыл дверь, крупный мужчина за семьдесят, рассеянный свет отбрасывал блики на его лысеющей голове. Странно, насколько другим он мне показался. Вчера его продленный лоб придавал ему детскую невинность. Сегодня нахмуренные брови выдавали человека, которому есть о чем волноваться. Мне стоило усилий не фиксировать взгляд на большой родинке на его щеке.

— Да?

— Я Кинси Миллоун. Вы помните меня по вчерашнему дню?

Он поджал губы.

— После всей стрельбы было бы трудно забыть. — Он перевел взгляд на Дица.

— Не помню этого джентльмена.

Я кивнула в сторону Дица.

— Это мой партнер, Роберт Диц.

Диц протянул руку и они обменялись рукопожатием.

— Приятно познакомиться, сэр. Извините за весь шум. Кажется, я не уловил ваше имя.

— Пэт Бронфен. Если вы до сих пор ищете эту старушку, боюсь, что не могу помочь. Я обещал смотреть по сторонам, но это лучшее, что я могу сделать.

Он сделал движение, как будто хотел закрыть дверь.

Я подняла палец.

— Вообще-то, мы насчет кое-чего другого.

Я достала из сумки свидетельство о рождении и протянула ему. Он отказался взять документ в руки, но прочел, что там было написано. Выражение его лица изменилось, когда он понял, что это было.

— Откуда вы это взяли?

Ко мне сразу пришло вдохновение.

— От Айрин Бронфен. Ее удочерила пара из Сиэттла, но она занимается поиском своих настоящих родителей.

Он покосился на меня, но ничего не сказал.

— Я предполагаю, что вы тот самый Патрик Бронфен, который упоминается в ее свидетельстве о рождении?

Он заколебался. — А что?

— Вы не можете сказать, где мне найти миссис Бронфен?

— Нет, мэм. Эта женщина бросила меня больше сорока лет назад и взяла с собой Айрин, — заявил он с раздражением. — Я никогда не узнал, что случилось с ребенком, также, как и с Шейлой. Я даже не знал, что она отдала девочку на удочерение. Никто мне ничего об этом не сказал. Это незаконно, не так ли? Если меня даже не проинформировали?

— Я не уверена насчет юридических процедур. Айрин наняла меня, чтобы узнать о вас и вашей бывшей жене.

— Она не моя бывшая жена. В глазах закона я до сих пор на ней женат. Я не мог с ней развестись, если даже не знал, где она находится.

Он нетерпеливо махнул рукой, но я видела, что его настроение меняется.

— Это случайно была не Айрин, которая сидела вчера у меня на ступеньках?

— Вообще-то, да.

Он помотал головой.

— Ну могу поверить. Я ее помню, когда она была вот такого роста. Теперь ей должно быть сорок семь.

Он уставился на крыльцо, брови образовали две параллельные морщинки между глазами.

— Моя собственная дочь, и я ее не узнал. Я всегда думал, что узнаю ее даже в толпе.

— Она плохо себя чувствовала. Вы даже как следует ее не разглядели.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Она знала, кто я такой?

— Уверена, что нет. Я сама только что узнала. В сертификате написано Самнер. Мы не сразу поняли, что улицу переименовали.

— Меня удивляет, что она не узнала дом. Ей было почти четыре, когда Шейла увезла ее.

Она любила сидеть прямо здесь, на ступеньках, и играть со своими куклами.

Он засунул руки в карманы.

Я подумала, что приступ астмы у Айрин мог быть вызван подсознательным узнаванием места.

— Может быть, какие-то воспоминания вернутся, когда она узнает о вас.

Он посмотрел на меня с любопытством.

— Как вы на меня вышли?

— Через агенство по усыновлению. У них была копия ее свидетельства о рождении.

Он помотал головой.

— Ну, надеюсь, вы скажете ей, как сильно я хочу ее увидеть. Я уже перестал ждать, после всех этих лет. Я не надеюсь, что вы мне дадите ее адрес или телефон.

— Нет, без ее разрешения. В настоящее время мне бы все-таки хотелось разыскать миссис Бронфен. Вы не можете посоветовать, где мне начать поиски?

— Нет, мэм. После ее исчезновения я пробовал все, что можно — полицию, частных детективов. Я помещал объявления в газеты по всему побережью. И никогда не услышал ни слова.

— Вы помните, когда она уехала?

— День не помню. Это была осень 1939. Кажется, сентябрь.

— У вас есть причина предполагать, что она мертва?

Он немного подумал.

— Нет. Но у меня так же нет причин думать, что она еще жива.

Я достала из сумки маленькую записную книжку и перелистала несколько страниц. Воообще-то, я сверялась со старым списком покупок, который Диц с интересом изучал, глядя мне через плечо.

— Агенство по усыновлению упоминало кого-то по имени Энн Бронфен. Это не ваша сестра?

В документах не названа конкретная связь. Как я поняла, ее записали в качестве ближайшей родственницы, когда заполняли документы на удочерение.

— Ну да, у меня была сестра по имени Энн, но она умерла в 1940… через три или четыре месяца, после того, как сбежала Шейла.

Я уставилась на него.

— Вы в этом уверены?

— Она похоронена на Маунт Калвари. Большое семейное захоронение на склоне холма, прямо, как войдете в ворота. Ей было только сорок лет, ужасная вещь.

— Что с ней случилось?

— Умерла от родильной лихорадки. Сейчас вы этого почти не встретите, но в то время женщины иногда от этого умирали. Она поздно вышла замуж. За парня по фамилии Чапман, из Тусона. Родила трех мальчиков, одного за другим, и умерла вскоре после рождения третьего. Я заплатил, чтобы ее привезли сюда. Я не думал, что она хотела бы, чтобы ее похоронили в богом забытой деревне в Аризоне.

— Нет ли возможности, чтобы она что-то знала о Шейле?

Он покачал головой.

— Она мне никогда не говорила. Она жила в Тусоне, когда Шейла сбежала. Думаю, Шейла могла к ней обратиться, но я никогда об этом не слышал. Теперь, ответьте на мой вопрос.

Что случилось со старушкой, которая пропала из дома престарелых? Вы так и не сказали, нашлась она или нет.

— Вообще-то, нашлась, вчера, около 11 вечера. Полиция подобрала ее прямо здесь, на улице.

Вскоре после этого она умерла в больнице.

— Умерла? Мне очень жаль это слышать.

Мы прошли через процедуру прощания.

Возвращаясь к машине, мы с Дицем не сказали ни слова. Он открыл дверцу и впустил меня.

Когда он уселся, мы сидели в молчании. Он посмотрел на меня.

— Ну, и что ты думаешь?

Я взглянула на дом.

— Я не верю, что он говорит правду.

Он включил двигатель.

— Я тоже. Почему бы нам не навестить могилы, о которых он говорил?

Они все были там. В этом было что-то зловещее — Шарлотта, Эмили и Энн, их могилы по порядку, от первой до последней. Их родители, старшие Бронфены были похоронены рядом: Мод и Герберт, за ними — могилы еще двух дочерей, которые, видимо, умерли в детстве.

Там было одно пустое место, наверное, предназначенное для Патрика, когда придет время.

Шарлотта, родилась в 1894, умерла в 1917; Эмили, родилась в 1897, умерла в 1926; и Энн, которая родилась в 1900 и умерла в 1940.

Я оглядела кладбище. Маунт Калвари представляло собой серию покрытых травой площадок, окаймленных вечнозелеными кустами и эвкалиптами. Большинство могильных камней плоско лежало на земле, но были и другие секции, с возвышающимися монументами, в основном, датированными девятнадцатым веком. Дневная жара начинала спадать. Еще не стемнеет несколько часов, но уже наступит прохлада, как это бывает каждый день. Птичка пропела мне ноту с какого-то дерева.

Я потрясла головой, стараясь усвоить информацию.

Диц тактично молчал, но его взгляд красноречиво вопрошал: — Что?

— В этом просто нет никакого смысла. Если Шейла Бронфен и Агнес Грей — одно и то же лицо, почему их возраст настолько не сходится? Агнес не могло быть семьдесят, когда она умерла. Ей было восемьдесят с чем-то. Я это знаю.

— Значит, они не одно и то же. И что? Ты придумала теорию, и она не подтвердилась.

— Может быть.

— Черт возьми, Миллоун, брось это. Ты не можешь манипулировать фактами, чтобы доказать свои гипотезы. Начни с того, что тебе известно и дай правде шанс проявиться. Не торопись с выводами, просто для того, чтобы потешить свое честолюбие.

— Я ни с чем не тороплюсь.

— Торопишься. Ты ненавидишь быть неправой…

— Нет!

— Да. Нечего морочить мне голову…

— Это все совсем ни при чем! Если они не одно и то же, пусть так. Но тогда, кто такая Агнес Грей, и как к ней попала Айрин Бронфен?

— Агнес могла быть дальней родственницей или подругой. Она могла быть служанкой…

— Ладно, прекрасно. Допустим, это была служанка, которая сбежала с ребенком. Но почему он не сказал нам об этом? Зачем притворяться, что это была его жена? Он убежден, что Шейла забрала ребенка, или он беззастенчиво врет, правильно?

— Да ладно. Ты цепляешься за соломинку.

Я села на пятки, машинально водя рукой по траве. Мое разочарование было огромным. Казалось, что разгадка так близко. Я сердито фыркнула. Я была убеждена, что Агнес Грей и Энн Бронфен — одно и то же лицо. Мне хотелось, чтобы Бронфен лгал о смерти Энн, но, похоже, он говорил правду, скотина. Краем глаза я увидела, как Диц взглянул на часы.

— Черт возьми. Не делай этого. Ненавижу, когда меня торопят.

Я постаралась загнать обратно свою раздражительность.

— Который час? — спросила я, уступая.

— Почти четыре. Не хочу тебя торопить, но нам надо двигаться.

— Оушен Вью недалеко.

Он поднялся и начал спускаться с холма, возможно, тоже сдерживая свое раздражение.

Он был нетерпелив, человек действия, более заинтересованный в Марке Мессинджере, чем в Агнес Грей. Он наклонился, подобрал комок земли и запустил вниз, наблюдая за ним, как будто он мог скользить по траве, как галька — по поверхности воды. Засунул руки в карманы.

— Я жду тебя в машине, — сказал он коротко и зашагал вниз.

Я наблюдала за ним какое-то время. Потом пробормотала «О, черт» и последовала за ним.

Я чувствовала себя, как подросток, без собственной машины. Диц настаивал, чтобы я была с ним почти все время, поэтому мне приходилось таскаться за ним, упрашивать подвезти меня куда-то, застревать в местах, где мне не хотелось находиться, и не иметь возможности разрабатывать версии, которые меня интересовали. Я убыстрила шаги, догнав его у дороги.

— Эй, Диц! Можешь отвезти меня домой? Я одолжу машину у Генри, а с Рошель ты поговоришь сам.

Он впустил меня в машину.

— Нет.

Я уставилась на него с яростью.

— Нет? — Мне пришлось подождать, пока он обойдет машину. — Что это значит — нет?

— Я не допущу, чтобы ты где-то болталась одна. Это небезопасно.

— Брось. У меня есть дела.

Он не ответил. Как будто я вообще не сказала ни слова. Он выехал с кладбища и свернул на бульвар Кабана, направляясь к ряду мотелей, стоявших вдоль берега. Я смотрела в окно, мрачно размышляя о побеге.

— И не делай глупостей, — добавил он.

Я не высказала того, что пришло мне в голову, но это было кратким и в точку.

Оушен Вью был одним из неопределенного вида одноэтажных мотелей, в квартале от широкого бульвара, который идет параллельно пляжу. Туристический сезон пока не наступил, и цены все еще были низкими, красные неоновые табло, сообщающие о свободных местах, горели по всей улице. В Оушен Вью на самом деле не было вью (вида) ни на что, кроме задней части мотеля через дорогу. Базовая шлакоблочная конструкция была замаскирована под стареющий оштукатуренный дом, но форма и цвет красной черепицы на крыше говорили о новоделе.

Диц остановил машину перед офисом, и, не выключая мотор, зашел внутрь. Я сидела, уставившись на оставленные в зажигании ключи. Была ли это проверка моего характера, который, как всем известно, является плохим? Диц приглашал меня угнать «порше»?

Меня интересовала конкретная дата смерти Энн Бронфен, и мне не терпелось это проверить.

Мне нужна машина. Это машина. Значит…

Я посмотрела на дверь офиса и увидела выходящего из нее Дица. Он сел, захлопнул дверцу, и дал задний ход.

— Номер шестнадцать, в конце.

Он улыбнулся.

— Удивляюсь, что ты не уехала. Я оставил тебе ключи.

Я решила не отвечать. Удачные ответы всегда приходят мне в голову слишком поздно.

Мы припарковались перед комнатой 18, единственное свободное место в ряду. Диц постучал. Машинально, я почувствовала пистолет в своей сумке, успокоенная его весом.

Дверь открылась. Диц загораживал Рошель, и достоинство не позволяло мне подпрыгнуть или встать на цыпочки, чтобы ее увидеть.

— Рошель? Я Роберт Диц. Это Кинси Миллоун.

— Здравствуйте. Заходите.

Я получила возможность взглянуть на Рошель Мессинджер, когда мы вошли в комнату мотеля.

— Спасибо, что приехали так быстро, — говорил Диц.

Не знаю, чего я ожидала. Признаюсь, я подвержена стереотипам, как любой человек. Мое представление о дамах, работающих в массажном салоне, сводится к определению неуклюжие, неопрятные и даже вульгарные. Татуировки меня бы не удивили… тяжелый зад, упакованный в джинсы, шпильки, неухоженные темные волосы, схваченые аптечной резинкой.

Рошель Мессинджер была моего роста, очень тоненькая. У нее были легкие светлые волосы, небрежная копна, которая, наверное, стоила ей 125 долларов. Ее лицо было идеальным овалом, с картин художников Возрождения. Безупречный цвет лица и светлые серо-зеленые глаза. Длинные пальцы унизаны серебряными кольцами, дорогими на вид.

Она была одета в светло-голубую шелковую блузку, подходящий по цвету шелковый блейзер и светло-голубые слаксы, подчеркивающие ее тонкую талию и узкие бедра.

От нее пахло нежной смесью жасмина и ландышей. В ее присутствии я чувствовала себя настолько же утонченной и женственной, как говяжий бок. Открыв рот, я боялась замычать.

Вместо этого, я выпалила:

— Господи, как вас угораздило связаться с таким куском дерьма, как Марк Мессинджер?

Она не ответила, но Диц повернулся и послал мне суровый взгляд.

— Но я правда хочу знать, — сказала я ему, защищаясь.

Рошель вступилась:

— Это ничего. Я понимаю ваше любопытство. Я встретила его на вечеринке в Палм Спрингз. В то время он работал телохранителем у одного известного артиста, и мне показалось, что у него есть класс. Как выяснилось, я ошибалась, но мы уже провели вместе выходные, и я была беременна…

— Эрик, — сказала я.

Она кивнула, почти незаметно.

— Это было шесть лет назад. Мне говорили, что я не могу иметь детей, так что, для меня это было чудом. Марк настаивал на женитьбе, но я не хотела становиться жертвой своей первоначальной ошибки. Когда Эрик родился, я даже не хотела, чтобы он увидел сына.

Тогда я уже знала, что это за тип. Он нанял авторитетного адвоката и вызвал меня в суд.

Суд разрешил ему навещать ребенка. Потом, это был только вопрос времени. Я знала, что он постарается забрать Эрика, но ничего не могла сделать.

Пока что, она оставила больше вопросов, чем дала ответов, но я решила, что пора отступить и дать возможность действовать Дицу. По молчаливому соглашению, это было его представление, в то время, как разговор с Бронфеном был моим. Диц пришел в рабочее состояние, его энергия возросла. Он начал щелкать пальцами правой руки по левой ладони.

— Когда вы с ним в последний раз разговаривали? — спросил он.

— С Марком? Восемь месяцев назад. В октябре он забрал Эрика из детского сада и повез его в Колорадо, предположительно, на неделю. Вскоре он позвонил и сказал, что не вернет его.

Он разрешает мальчику звонить мне время от времени, но обычно из телефонов-автоматов, и контакт слишком короткий, чтобы его можно было вычислить. Это первый раз, когда я знаю, где он. Я хочу вернуть своего ребенка.

Диц сказал, — Я уважаю ваше желание. Мы знаем, что у Марка есть здесь родственники. Они могут знать, где он?

Она презрительно усмехнулась.

— Это вряд ли. Отец отказался от него много лет назад, а мать умерла. Еще есть сестра, но мне не верится, что они общаются. Она сдала его полиции прошлый раз, когда он с ней связался.

— Других родственников нет? Друзей, к которым он мог обратиться?

Она покачала головой.

— Он всегда один. Не доверяет ни единой душе.

— Вы можете посоветовать, как на него выйти?

— Просто. Обзвоните большие отели. Полицейские меня допрашивали после того, как он ограбил ювелирный магазин. У него есть деньги, и поверьте мне, это человек, который умеет получать удовольствия от жизни. Он поселится в самой первоклассной гостинице в городе.

Диц спросил: — У вас есть телефонная книга?

Рошель подошла к тумбочке и открыла ящик. Диц уселся на край кровати и начал перелистывать страницы. Я могла сказать, что он умирает от желания закурить. Вообще, если бы я курила, то хотела бы закурить сама. Это была та самая кровать, где я застукала своего бывшего мужа с любовницей, во время рождественских праздников. Веселенькие получились праздники…

Диц посмотрел на меня.

— Сколько здесь больших отелей?

Я немного подумала.

— Только три или четыре, которые ему бы понравились.

Потом спросила Рошель:

— Он бы зарегистрировался под своим именем?

— Сомневаюсь. Обычно он использует псевдонимы. Его любимые Марк Дариан или Дариан Дэвидсон, если только не придумал другое, в этом случае я не знаю.

Диц листал страницы со списком отелей и мотелей.

— Эй, Диц?

Он посмотрел на меня.

— Я бы попробовала сначала Эйджуотер. Может, его вчерашне появление на банкете было просто идиотской случайностью.

Он помолчал немного, пока до него дошло. Потом рассмеялся.

— Это хорошо. Мне нравится.

Он нашел номер и набрал его, его внимание сосредоточилось на человеке, который взял трубку.

— Могу я поговорить с Чарльзом Эбботом, из охраны? Да, спасибо. Я подожду.

Диц прикрыл ладонью трубку и использовал паузу, чтобы посвятить Рошель в события вчерашнего вечера. Он прервал свой рассказ.

— Мистер Эббот? Роберт Диц. Мы разговаривали с вами вчера, по поводу охраны банкета….

Правильно. Извините, что беспокою вас снова, но хочу попросить об одолжении. Вы можете проверить, нет ли у вас постояльца по имени Марк Дариан или Дариан Дэвидсон… возможны вариации. Тот же человек. Мы думаем, что с ним маленький мальчик. Конечно…

Видимо, Диц теперь ждал, пока Чарльз Эббот сверится с книгой регистрации постояльцев.

Он повернулся к Рошель и продолжил рассказ с того места, где остановился. Казалось, у нее не было никаких проблем следовать за ним.

Наблюдая за Рошель, я начинала понимать, насколько она была взвинчена, несмотря на уравновешенный фасад. Это была женщина, которая, наверное, ничего не ела под воздействием стресса, которая жила на постоянной диете из кофе и транквилизаторов.

Я встречала таких матерей, как она, обычно, ходивших туда-сюда в клетках зоопарка.

Никакие признаки приручения не перевесят свирепости и ярости. Лично я была счастлива, что никогда не дотрагивалась до ее детеныша.

Когда Диц закончил, выражение ее лица было мрачным.

— Вы понятия не имеете, насколько он жесток. Марк очень, очень умен и у него сверхъестественная интуиция психопата. Вам приходилось сталкиваться с такими? Это почти чтение мыслей…

Диц собирался ответить, когда вернулся Чарльз Эббот.

— Да. Правильно, мальчику пять.

Он немного послушал.

— Большое спасибо. Конечно.

Он положил трубку с преувеличенной осторожностью.

— Он там, с мальчиком. Они в одном из коттеджей. Видимо, только что отправились в бассейн поплавать. Я сказал мистеру Эбботу, что неприятностей не будет.

Рошель ответила, — Конечно, нет.

— Вы хотите позвонить в полицию?

— Нет, а вы?

По взгляду, которым они обменялись, было ясно, что они полностью поняли друг друга.

Она взяла с кровати сумочку и вынула маленький никелированный деррингер. Два выстрела.

Я ухмыльнулась, но выражение Дица было нейтральным. Боже, он критиковал мой пистолет.

— Что вы собираетесь делать, если мы заберем Эрика? Вам нельзя возвращаться домой.

— Я взяла напрокат машину, которую оставлю в аэропорту. Мой брат — пилот, и он заберет нас на площадке, которая называется Нептун Эйр. Мы с Марком однажды ею пользовались.

Диц повернулся ко мне.

— Ты знаешь это место?

— Более-менее. Это часть аэродрома на Рокрид роуд.

Он обратился к Рошель.

— Во сколько он прилетит?

— В девять, что дает нам достаточно времени, правда?

— Да. А что потом?

— У меня есть место, где мы можем прятаться столько, сколько захотим.

Диц кивнул.

— Ладно. Это звучит хорошо. Давайте так и сделаем.

Я помахала рукой, чтобы привлечь внимание Дица, и кивнула на дверь.

— Можно тебя на пару слов?

Он взглянул на меня, но не пошевелился, так что мне пришлось продолжать.

— Мне нужно кое-что проверить, и мне понадобятся колеса. Давайте, я возьму машину из проката, а вы возьмете «порше». Вы знаете, где Мессинджер, и что вам делать. Я там буду не нужна.

Последовало молчание. Я сдерживала себя, чтобы не завести бессмысленный диалог. Я слишком стара, чтобы умолять и хныкать. Я просто не могла представить нас, двигающихся в виде процессии через город, чтобы похитить мальчика или завязать перестрелку с Марком Мессинджером. Мое присутствие было излишним. У меня была другая рыбка для поджаривания. Рошель заряжала свой пистолет — оба патронника. Странно, но что-то в этом заставило меня ощутить тяжесть в желудке.

Я видела, что Диц колеблется, как ответить на мою просьбу. Шестым чувством я чуяла, что ему было бы легче, если б я была с ним. Не глядя мне в глаза, он достал ключи от машины.

— Возьми мою. Есть шанс, что Мессинджер может заметить нас на стоянке. Мы возьмем машину из проката. Помни, о чем я говорил. Никаких глупостей.

— И тебе того же желаю, — ответила я, может быть, резче, чем хотела. — Встретимся на аэродроме.

— Будь осторожна.

— Ты тоже.

Было 4.42, когда я подъехала ко входу на Маунт Калвари, второй раз за день. Длинная линия эвкалиптовых деревьев отбрасывала тонкие тени на дорогу. Я проехала через них, как через серию ворот, поднимаясь по холму. Свернула налево, на стоянку возле офиса и припарковалась у фонтана. Ярко-оранжевые золотые рыбки стремительно проносились между темно-зелеными нитями водорослей. Я заперла машину. Высокие резные двери в часовню были открыты. Я прошла мимо двойного ряда с образцами надгробных плит. Трудно сказать, что бы я предпочла с первого взгляда. Дошла до офиса и вошла через стеклянную дверь. Там никого не было, за стойкой было пусто, если не считать аккуратной стопки открыток с изображением крематория. Интересно, кому можно послать такую?

Я обнаружила скромное объявление с предложением нажать на кнопку, присоединенное к прибору размером с электрический открыватель для писем. Я нажала. Как по волшебству, из-за угла появилась женщина. Я не была знакома с правилами кладбищенской этики, поэтому, конечно, солгала.

— Здравствуйте. Не могли бы вы мне помочь?

Судя по выражению лица женщины, она хотела попросить меня о том же. Ей было за сорок, одета в аккуратную офисную одежду: серое шерстяное платье с белым воротничком. Я щеголяла в своих обычных джинсах и теннисках.

— Я надеюсь, — ответила она.

Она придерживала свое осуждение, в надежде, что я богата и имею кучу умерших родственников, которые нуждаются в роскошных похоронах.

— Здесь похоронена моя тетушка, и я хочу узнать дату ее смерти. Моя мама находится в доме престарелых, и она переживает, потому что не может вспомнить. Вы не могли бы проверить?

— Если вы назовете мне имя.

— Имя Энн. Фамилия Бронфен.

— Минутку.

Она исчезла. Трудно было представить, как она найдет информацию. Может, все занесено в компьютер? Или в папках в шкафу? Если дата и место смерти не совпадет с тем, что рассказал Бронфен, я собиралась копать глубже и попробовать раздобыть свидетельство о смерти. Возможно, придется звонить в Аризону, в Тусон, но я чувствовала, что знаю, что на самом деле случилось с Энн.

Она вернулась очень быстро, с белой карточкой, которую вручила мне. Там было написано немного, но все по существу. Я впитывала напечатанную информацию.

Фамилия Чапман. Имя Энн. Девичья фамилия Бронфен. Возраст сорок лет. Дата рождения 5 января 1900. Пол женский. Цвет кожи белый. Место рождения Санта-Тереза, Калифорния.

Место смерти Тусон, Аризона.

Ах. Дата смерти 8 января 1940 года. Это уже интересно.

Дата погребения 12 января 1940. Место, выделенное для распорядителя похорон, было оставлено пустым, но номер участка и номер делянки были заполнены.

— Что это значит? — спросила я, показывая на нижнюю строчку, где от руки, черными чернилами было вписано слово «кенотафий».

— Это памятная плита для кого-то, кто фактически здесь не похоронен.

— Не похоронена? Где же она?

Женщина взяла карточку.

— Здесь написано, что она умерла в Тусоне, Аризона. Наверное, она похоронена там.

— Не понимаю. Какой смысл?

— Бронфены могли захотеть оставить память о ней в фамильном захоронении. Иногда это хорошее чувство, знать, что все вместе.

— Но откуда вы знаете, что эта женщина действительно умерла?

Она уставилась на меня.

— Не умерла?

— Да. Разве вы не требуете никаких доказательств? Могу я просто прийти, заполнить карточку и купить кому-то могильную плиту?

— Это вряд ли так просто, — ответила она, — но, да, в сущности…

Она пустилась в объяснения подробностей, но я уже направилась к выходу.

Я подъехала к дому Бронфенов в состоянии сдержанного воодушевления. Все, что мне было нужно, это подтверждение рассказа Бронфена, и вот, у меня возникла другая версия. Может быть, Агнес Грей и Энн Бронфен действительно были одним и тем же человеком.

Я припарковала «порше» и вышла. В первый раз никто не подглядывал из-за шторы, когда я заходила в калитку. Я поднялась на крыльцо и позвонила. Подождала. Прошло несколько минут. Я подошла к перилам и посмотрела на заднюю часть участка. В дальнем конце подъездной дорожки был гараж на одну машину. К нему был присоединен сарайчик для инструментов и темно-зеленый сарай для рассады с большим красивым висячим замком, висящим на петле в открытом виде.

Я услышала, как позади меня открылась дверь.

— О, добрый день. Это вы, мистер Бронфен? — спросила я, поворачиваясь.

Человек в дверях оказался кем-то другим, хрупким старичком, излучавшим нерешительность. Он был тощим и сутулым, с узкими плечами, пальцы изогнуты от артрита.

На нем была застиранная фланелевая рубашка, вытертая на локтях, и пара штанов, которые доходили ему до середины груди.

— Его нет. Вам придется зайти еще.

Его голос был скрипучим и дрожащим.

— Вы не знаете, когда он вернется?

— Где-то через час. Вы как раз с ним разминулись.

— Ой, как плохо. Я из строительной фирмы, — сказала я фальшивым теплым голосом.

— Думаю, мистер Бронфен хочет сделать пристройку к сараю на заднем дворе. Он просил меня взглянуть. Может, мне просто сходить туда и посмотреть, что к чему?

— Делайте, как вам удобней, — сказал он, и закрыл дверь.

С бьющимся сердцем я пересекла двор, понимая, что мое время будет ограничено. Патрику Бронфену не понравится, что я сую нос в его дела, но, если я потороплюсь, он ни о чем не узнает.

Сарай был небрежно поставлен на цементный фундамент, который делал что-то вроде зигзага между гаражом и домом. Это выглядело как работы, выполненные без разрешения и не по правилам. Учитывая уклон заднего двора и подпорную стенку на границе участка, Бронфену нужно было пригласить целую бригаду инженеров, прежде чем открыть первый мешок с цементом.

Я вытащила из петли болтающийся замок и вошла. Сарай был, наверное, три на четыре метра, там пахло землей, торфяным мхом, глиной, смешанными с запахом удобрений.

Окон не было, и уровень освещения упал более, чем наполовину. Я огляделась во мраке в поисках выключателя, но, видимо, в сарае не было электропроводки. Я рылась в сумке, пока не нашла фонарик, и посветила вокруг. Луч осветил большое количество крючков на стене, на которых висели садовые инструменты. У стены стояла газонокосилка. Там был двухметровый рабочий стол, с поверхностью, уставленной глиняными горшками, совками, заваленной просыпанной землей и пустыми пакетиками от семян. Под столом я увидела дыру в подгнившем дереве, где обшивка была сдвинута в сторону.

Справа был продолговатый деревянный ларь с крышкой на петлях, высотой до колена, похожий на хранилище инструментов. Квадрат свежевырезанной фанеры был прибит к одному концу. Сверху были навалены большие пластиковые мешки с мульчей и удобрениями. Один из мешков был порван, и дорожка мульчи высыпалась на потрескавшийся цементный пол. Следы показывали, что ларь протаскивали вперед, а потом вернули назад. Я подумала о содранных пальцах и поломанных ногтях Агнес.

Подняла голову и сказала «Эй!», просто чтобы проверить уровень звука. Звук был приглушенным, будто его поглотили тени. Поробовала еше раз. «Эй?» Никакого эха.

Сомневаюсь, что звук достигал более двух метров за пределами сарая. Если бы я похитила наполовину слабоумную старушку, это было бы прекрасным местом, чтобы держать ее, пока я не решу, что делать дальше.

Я установила фонарик на столе и начала снимать с ларя десятикилограммовые мешки, складывая их в сторонку. Очистив крышку, я подняла ее и заглянула внутрь. Пусто.

Я взяла фонарик и осмотрела шершавую внутреннюю поверхность. Пространство было размером с гроб и сделано так небрежно, что воздух мог легко проходить внутрь и поддерживать жизнь, хотя бы какое-то время. Я водила фонариком из угла в угол, но никаких доказательств, что в ларе кто-то лежал, не было. Я закрыла крышку и уложила мешки на место. Ползая на четвереньках, я обследовала пространство вокруг ларя. Ничего. Я никогда не смогу доказать, что Агнес Грей была здесь.

Собираясь встать, я вдруг почувствовала неприятный запах, сладковатый и затхлый. От подсознательного узнавания волосы на загривке встали дыбом. Мой рот перекосило от отвращения. Это был запах дохлой белки, застрявшей в трубе, гниющих остатков крысы, оставленных кошкой на крыльце, какого-то создания, которое будет ароматизировать ваши ночи, пока не завершится естественный процесс разложения. Боже. Откуда он идет?

Я поднялась на колени и поползла вдоль стола, пока не нашла совок. Снова нырнула под стол, проводя пальцами по цементному полу. Цемент был пористым, размягченным с годами, рыхлым. Я нашла участок с наиболее раскрошившимся раствором и начала копать совком. Выключила фонарик и работала наощупь, используя обе руки. Под твердой поверхностью оказалось что-то похожее на влажный песок, как будто туда проникли грунтовые воды, размывая цемент. Запах стал сильнее. Там было что-то мертвое.

Я снова включила фонарик, копая вправо, где были видны две горизонтальные трещины.

Поробовала долбить цемент, больше повреждая совок, чем продвигаясь. Я опять встала, оглядывая стол, в поисках более эффективного инструмента. Заметила на крючке мотыгу с короткой ручкой. Поползла назад к своей маленькой шахте и начала работать всерьез. Я производила столько шума, что опасалась, что соседи начнут жаловаться. Большой кусок цемента отвалился. Я выгребла немного обломков и почувствовала какое-то сопротивление, то ли корни, то ли арматуру. Снова включила фонарик.

— О, черт…

Я смотрела на косточку человеческого пальца. Попятилась на четвереньках и врезалась в газонокосилку. Втянула воздух сквозь зубы. Боль в ушибленном локте была неплохим отвлечением, учитывая обстоятельства. Я выключила фонарик и поднялась на ноги. Загородила дыру мешком мульчи и забрала свою сумку.

Всхлипывая, я выскочила из дверей, повесила замок на место и устремилась прочь от сарая.

Какое-то время я могла только дрожать, хлопая себя по рукам, чтобы восстановить кровообращение. Ходила по кругу, пытаясь сообразить, что мне делать. Глубоко дышала.

Боже, это было отвратительно.

Судя по тому, что я успела разглядеть, кость пролежала там много лет. Запах не мог исходить от нее, но что же там было еще? В угасающем свете дня казалось, что зигзагообразный фундамент светится. Кто-то добавлял пристройки, время от времени.

Сначала первый сарайчик был присоединен к гаражу, потом сарай для рассады был пристроен к нему. От стены сарая отходила площадка, где были сложены дрова.

Если считать, что Энн Бронфен стала Агнес Грей, то тело должно принадлежать Шейле.

Бронфен заявлял, что его жена сбежала с Айрин, но я не верила ни одному его слову.

Я содрогнулась всем телом, подумав о пальце. Никакой плоти не осталось. Я помотала головой и сделала два глубоких вдоха, отключая свою чувствительность. Где-то здесь должны быть другие ответы.

Я вернулась к входной двери и постучала. Подождала, горячо надеясь, что Бронфен еще не вернулся. Наконец, старичок прошаркал к двери и открыл ее. Мне пришлось прокашляться, чтобы заговорить более-менее нормальным голосом.

— Снова я. Можно зайти и подождать мистера Бронфена?

Старик приложил к губам шишковатый палец, обдумывая мою просьбу. В конце концов, он кивнул и заковылял по коридору. Я последовала за ним, быстро взглянув на часы. Я пробыла в сарае двадцать минут. У меня еще было много времени, если только я пойму, что искать.

Старичок дохромал до гостиной.

— Вы можете посидеть здесь. Меня зовут Эрни.

— Приятно познакомиться, Эрни. Куда поехал мистер Бронфен? Он что-нибудь говорил?

— Нет. Не думаю. Наверное, он скоро придет.

— Хороший дом, — сказала я, оглядывая гостиную.

Опять я вру. Дом был убогий и пропах вареной капустой и записанными штанами. Мебель, похоже, стояла здесь с начала столетия. Когда-то белые занавески висели жалкими клочками. Обои в коридоре, с рисунком из фиалок, распространялись во всех направлениях.

Клотильде повезло, что ее сюда не приняли.

Слева лестница вела на второй этаж. Мне была видна столовая с декоративными тарелками на стене. Я направилась в заднюю часть дома, пройдя мимо дверцы, которая, наверное, вела в маленькую кладовку под лестницей. Напротив была дверь в подвал.

— Где здесь кухня? Мне нужно вымыть руки.

Но я разговаривала сама с собой — Эрни прошаркал в гостиную, совершенно забыв обо мне.

Кухня была прототипом «до того» для любого журнала домашнего ремонта.

Стойки с треснутой плиткой, черные и белые плитки на полу, коричневое дерево, раковина в пятнах и протекающий кран. Кто-то, в небрежной попытке обновления, покрыл обои современным виниловым эквивалентом: бледно-зеленые овощи и фрукты, перемешанные с белыми и желтыми ромашками. Возле плинтуса полоски винила закручивались вверх.

Я заглянула в кухонную кладовку. Полки были заняты огромными банками с кукурузой и горошком. Я зашла внутрь и стояла, глядя на кухню из полузакрытой двери.

Айрин Бронфен было четыре, когда ее увезли. Я присела на корточки, мои глаза оказались на уровне дверной ручки. Я вернулась в коридор. Дверца в кладовку под лестницей была заперта. Может быть, Айрин любила там играть. Я присела, глядя в сторону кухни. С этой точки не очень хорошо видно.

Убийства, очень часто, домашние дела. Алкоголь является фактором больше, чем в шестидесяти процентах. Тридцать процентов орудий убийства в этих случаях — кухонные ножи, которые существовали еще до изобретения пороха и не нуждаются в регистрации.

По своему удобству кухня — любимое место для преступления страсти в наши дни.

Вы можете сидеть там со своими любимыми, доставать пиво из холодильника, добавлять лед в скотч. Когда ваша супруга или супруг делают слишком умное замечание, ставки могут возрастать до тех пор, пока вы не потянетесь за ножом и не выиграете спор.

Я прошла через кухню. В задней части дома была небольшая внутренняя веранда, где стояла древняя стиральная машина. Водогрей тоже был там, слишком маленький, чтобы предоставлять достаточное количество горячей воды для жильцов.

Айрин в четыре года была где-то в этом доме. Могу поспорить, что она играла с чайным сервизом. Что она говорила? Что краска текла по стене и испортила все фиалки.

Я подумала о ее фобиях: пыль, пауки, закрытые пространства. Я стояла в дверях, глядя через кухню в коридор. Обои в кухне заменили, но потолок не тронули. Должно было быть время, когда все было одинаковым. Я проверила плинтус около места, где когда-то стоял ящик для льда. В стене над ним была маленькая дверца наружу, через которую доставляли лед. Следующая секция стены была ровной, от пола, до потолка. Я обратила свое внимание на место, где виниловые обои внизу отставали от стены. Я наклонилась и отогнула кончик. Под ними были обои с розочками. Под этим слоем снова были обои с фиалками. Я ухватилась за край виниловых обоев и дернула вверх. Полоска издала чмокающий звук, отрываясь от стены, вместе с частью обоев с розами.

Стали видны потеки ржавого цвета, тускло-коричневые ручьи, протекающие через поля фиалок, коричневые брызги, впитавшиеся в бумагу и в штукатурку под ней. Кровь хлестала фонтаном, растекалась высоко по стене, проникала всюду. Попытки смыть ее не помогли и второй слой обоев был наклеен поверх первого. Потом третий. Интересно, позволяет ли современная технология доказать связь между кровью здесь и телом, похороненным под фундаментом?

Лотти ушла первой. Ее смерть, наверное, признали естественной, если она похоронена вместе с остальными. Эмили должна была быть следующей, ее голова была «разбита падающими кирпичами». А потом — Шейла, с историей для прикрытия ее исчезновения. Это должно было быть убийство, которое видели Агнес и Айрин. Бронфен, наверное, придумал историю, что она сбежала. Сомневаюсь, что остались какие-нибудь соседи, которые могут подтвердить последовательность событий. Или вспомнить, что Бронфен говорил им тогда.

Какую-нибудь благовидную историю, чтобы объяснить исчезновение.

Агнес была в изгнании много лет, защищая Айрин. Интересно, что заставило ее вернуться в дом? Возможно, после сорока с лишним лет, она думала, что опасность миновала?

Какими бы ни были ее мотивы, она сейчас мертва тоже. И Патрик, дорогой братишка Патрик, единственный, кто остался.

Я услышала, как хлопнула входная дверь.

Он стоял на пороге кухни, с коричневым мешком с покупками в руках. На нем была темно-зеленая спортивная рубашка и джинсы, подпоясанные ниже талии. Он тяжело дышал от напряжения, лицо вспотело. Его взгляд был прикован к полосе виниловых обоев, которая, свернувшись, лежала на полу. Он посмотрел вверх, на стену, а затем — на меня.

— Для чего вы это сделали?

— Настало время обсудить старые дела, мой друг.

Он подошел к столу и поставил мешок. Вытащил из него покупки — туалетную бумагу, дюжину яиц, фунт масла, буханку хлеба, и положил на стол. Я видела, как он пытается выбрать правильную линию поведения, верный тон. Он репетировал в уме этот момент годами, наверное, уверенный, что может вести разговор с идеально невинным видом.

Проблема была в том, что он давно забыл, что такое невинность и как она выглядит.

— Какие старые дела?

— Для начала, кровь на стене.

Пауза была неправильной длины.

— Какая кровь? Это политура. Я обновлял мебель для веранды и столкнул на пол банку.

Эта штука разлилась повсюду. Никогда не видел такого беспорядка.

— Артериальная кровь делает такие вещи. Работает, как фонтан.

Я наступила на свернувшийся кусок обоев, со скрипучим звуком, и вымыла руки над кухонной раковиной.

Он положил в морозилку коробку мороженого. Поправил упаковки с морожеными овощами.

Он сбился с ритма. Опытный лгун знает, как важно время для выражения беззаботности.

Я вытерла руки кухонным полотенцем неясного происхождения. Это мог быть кусок наволочки, тряпка маляра или подгузник.

— Я ездила на Маунт Калвари и искала могилу Энн.

— Понятно. У меня дела. Она похоронена с семьей, на склоне холма.

— Вовсе нет.

Я облокотилась о стол, наблюдая, как он выгружает консервные банки.

— Я сходила в офис и получила информацию. Вы купили могильный камень, но тела в могиле нет. Энн уехала из города вместе с Айрин в январе 1940.

Он попытался рассердиться, но не смог.

— Я заплатил, чтобы ее привезли из Тусона. Если ее не было в гробу, не говорите мне об этом. Спросите того парня, который сказал, что положил ее туда.

— Ой, да ладно. Давайте не будем ходить вокруг да около. Не было никакого мужа в Аризоне и никаких детей. Вы все выдумали. Вы убили Шарлотту и Эмили. Вы убили Шейлу тоже.

Энн была жива до прошлой ночи, и она мне рассказала почти все. Она сказала, что Эмили хотела продать дом, а вы отказались. Она заупрямилась, и вы должны были избавиться от нее, просто, чтобы прекратить спор. После того, как вы убрали с пути Эмили, осталась только Энн, о которой надо было волноваться. Объявить ее мертвой, и все наследство ваше.

Он замотал головой.

— Вы сумасшедшая. Мне нечего вам сказать.

Я подошла к телефону на стене, около двери в коридор.

— Прекрасно. Мне все равно. Вы сможете поговорить с лейтенантом Доланом, как только он приедет сюда.

Теперь он хотел поговорить, что угодно, лишь бы задержать меня.

— Я никого не убивал. Зачем мне это?

— Кто знает, какие у вас были мотивы? Могу предположить, что деньги. Не знаю, почему вы это сделали. Просто знаю, что сделали.

— Я не делал!

— Конечно, сделали. Кого вы пытаетесь обмануть?

— У вас нет никаких доказательств. Вы ничего не можете доказать.

— Я не могу, но кто-нибудь сможет. Полицейские очень умные, Патрик, и упрямые. Господи.

Вы и понятия не имеете, как они упорны в том, что касается убийств. Будут привлечены все современные технологии. Лаборатории, оборудование, тесты. У них экспертов до черта, а что у вас? Ничего. У вас нет шансов. Пятьдесят лет назад вы могли бы их одурачить, но не в наши дни. Ты в глубоком дерьме, приятель…

— Погоди-ка, юная леди. В моем доме так не разговаривают.

— Ой, извините. Я забыла. У вас высокие стандарты. Вы не будете терпеть нехорошие разговоры, так?

Я вернулась к телефону. Сняла трубку, когда окно разлетелось на кусочки.

Два события произошли так быстро одно за другим, что выглядели как причина и следствие.

Я сняла трубку, и окно разбилось. Ошеломленная, я подпрыгнула на полметра, уронила трубку и подпрыгнула еще раз, когда она ударилась о стену. Я увидела руку, просунувшуюся через разбитое окно и шарившую в поисках замка, чтобы открыть дверь. Один жестокий пинок, и дверь с шумом распахнулась, врезавшись в стену. Я схватила сумку и потянулась за пистолетом, когда появился Марк Мессинджер, с пистолетом, направленным на меня.

Из-за глушителя ствол казался чуть ли не в полметра длиной.

В этот раз не было никакой улыбки, никакой сексуальности. Его светлые волосы торчали влажными сосульками. Голубые глаза были холодными и пустыми, как камень.

Патрик развернулся, поспешно направляясь к передней двери. Мессинджер небрежно выстрелил в него, даже не помедлив, чтобы выразить свое намерение, выстрелил так просто, как показал пальцем. Фью! Звук полуавтомата 45 калибра с глушителем был почти утонченным по сравнению с эффектом выстрела. Сила пули отбросила Патрика к стене, где он подскочил и упал. Кровь и разорванная плоть расцвели на его груди, как хризантема, обрывки рубашки, как чашечка цветка. Я уставилась на него, как загипнотизированная, когда Мессинджер схватил меня за волосы, подтащив мое лицо почти вплотную к своему. Он сунул дуло пистолета мне под подбородок, больно надавив. Я хотела протестовать, но не осмелилась пошевелиться.

— Не стреляйте!

— Где Эрик? — выдохнул он.

— Я не знаю.

— Ты поможешь мне забрать его назад.

Страх пронзил мою грудь, как осколки. Весь адреналин ударил в голову, вытесняя мысли.

Я представила Дица с Рошель. Видимо, им удалось извлечь ребенка из папашиного захвата.

Я чувствовала запах хлорки из бассейна, который смешался с дыханием Мессинджера. Наверное, он не смог взять пистолет в бассейн, чтобы не привлечь к себе внимание. Я представила себе его в воде, Эрика на берегу, собирающегося прыгнуть в бассейн. Если появилась его мать, он побежал прямо к ней, с радостным визгом. Сейчас они, наверное, на пути в аэропорт. Самолет должен прилететь в девять. Я отбросила все мысли. Оставила голову пустой.

Мессинджер отвесил мне тяжелую пощечину, от которой зазвенело в голове. Я — мертвец. Мне не выбраться из этого живой. Он потащил меня к задней двери, отшвырнув с дороги стул. Я заметила Эрни, шаркавшего в направлении кухни. Он выглядел ошарашенным, особенно, когда увидел на полу Патрика, с корсажем из крови на груди. Марк Мессинджер повернулся и навел пистолет на старика.

— Не надо! — крикнула я.

Мой голос звучал странно, высокий и хриплый. Я зажмурилась и ждала очередного «фью!»

Оглянулась. Старик развернулся и в панике зашаркал назад. Я слышала его крики в конце коридора, слабые и беспомощные, как у ребенка. Мессинджер с сомнением наблюдал его отступление. Потом потерял интерес и переключил внимание на меня.

— Возьми ключи.

Я увидела свою сумку, там, где бросила ее, на полу у телефона. Показала на нее, временно лишившись дара речи. Я мечтала о своем пистолете.

— Возьмем мою машину. Ты поведешь.

Он схватил меня за голову и опять вцепился в волосы, крутя меня с такой яростью, что я в страхе вскрикнула.

— Заткнись, — прошипел он. Его лицо было совсем близко к моему, когда мы спускались с заднего крыльца. Я споткнулась, ухватившись правой рукой за перила, чтобы удержать равновесие. Мой каблук поскользнулся на ступеньке, и я чуть не упала. Я думала, он вырвет мне все волосы, снимет с меня скальп своим зажатым кулаком, которым он держал меня, как в тисках. Я не могла смотреть вниз, не могла повернуть голову. Я чувствовала под ногами гравий подъездной дорожки. Я шла, как слепая, вытянув руки, используя ощущения вместо зрения. Машина стояла недалеко от сарая. Интересно, могли ли соседи увидеть нашу неуклюжую процессию? Уже почти стемнело.

Мысленно я представляла себе лицо Рошель. Пожалуйста, будь в самолете. Пожалуйста, будь в воздухе. Пожалуйста, забери с собой Дица навсегда и держи его где-нибудь в безопасности. Я представила себе его нетерпеливость, его энергию и силу. Я хотела, чтобы он ехал в такси, увозившем его от опасности. Я не могла его спасти, не могла спасти даже себя на этот раз. Мессинджер распахнул пассажирскую дверцу и толкнул меня вдоль переднего сиденья. Это был желтый «роллс-ройс», с ореховой приборной доской и кожаными сиденьями.

— Заводи машину, — сказал он.

Он уселся следом за мной, придвинувшись поближе. Приставил дуло пистолета к моему виску. Он тяжело дышал, его напряжение сконцентрировалось на пистолете. Если он выстрелит, я ничего не почувствую. Я буду мертва до того, как боль дойдет до нервных окончаний и пошлет сигнал в мозг. Мне этого хотелось, хотелось, чтобы все кончилось.

— Давай, — сказал он. Я подумала, что голос был моим, настолько это выражало мои мысли.

— Заводи машину, твою мать!

Его ярость была беспорядочной, иногда пламя, иногда лед, его поведение необъяснимо меняло направление от необузданной импульсивности до жесткого контроля.

Я нащупала ключи в зажигании.

— Куда они увезли моего сына?

— Они мне не сказали.

— Лживая сучка! Тогда я тебе скажу.

Он понизил голос, и я чувствовала силу его слов своей щекой. Сексуальность вернулась, такая же щекотка желания, которая поднимается, когда ты танцуешь с мужчиной в первый раз. Ощущение плоти и все возможности, которые ждут. Он снова был спокоен, уверен, его горловой смех был почти торжествующим.

— У Рошель есть брат-близнец, он летчик. Она понимает, что не может отвезти Эрика к себе, потому что я сразу найду его, и она будет мертва до того, как закроет дверь. Она попытается увезти его по воздуху, забрать и спрятать где-нибудь, пока все не успокоится.

Он убрал пистолет от моей головы, жестикулируя.

— Назад по улице и налево. Поедем на аэродром, там есть место для частных самолетов.

Поезжай осторожней, ладно?

Я тупо кивнула, мое настроение изменилось так же резко, как его. Пока что я жива, не покалечена и не выведена из строя. Я была благодарна за это, счастлива, что не умерла.

Я делала, что он говорил. Я нелепо радовалась, что его манеры такие приятные и тон почти дружелюбный. Он понизил мою обычную дерзость и самоуверенность до смирения и покорности. Еще была надежда. Еще был шанс. Может быть, они уже улетели. Может быть, я смогу убить его раньше, чем он убьет меня. Я представила себе Рошель, которой выстрелили в грудь. Он убил бы ее так же небрежно, как Патрика Бронфена, с такой же легкостью и беззаботностью. Диц может погибнуть. Мессинджер предложит обменять меня на Эрика, а потом убьет нас всех. Рошель, Дица и меня, в любом порядке, который увеличит ужас.

Я сосредоточилась на дороге, внезапно осознав, что веду машину. Я чувствовала запах кожаных сидений и свежей розы в хрустальной вазе. Машина скользила в молчании.

Я свернула на 101 и поехала на север. Нигде не было видно патрульных машин.

Во рту пересохло. Я прочистила горло.

— Как вы узнали, где я?

— Я поставил жучка на «порше» в первую ночь, когда он стоял у твоего дома. Видишь? Это мой приемник. Я следил везде за вами, ребята, в разных машинах из проката.

— Зачем ты убил Патрика?

— Почему бы и нет? Он поганец.

Я с любопытством посмотрела на него.

— А почему отпустил Эрни?

— Того старого пердуна? Черт его знает. Может, вернусь и прикончу его, раз уж напомнила.

Его тон был дразнящим. Небольшой юмор наемного убийцы.

Он убрал пистолет от моей головы, тепрь он покоился на его колене.

— Откуда взялся этот телохранитель? Он меня достал. Пару раз я чуть до тебя не добрался, а он помешал.

Я не отводила глаз от дороги.

— Он хорошо делает свою работу.

Он взглянул на меня.

— Ты с ним трахаешься?

— Это не твое дело.

— Да ладно…

— Я с ним знакома только четыре дня! — сказала я с праведным негодованием.

— Ну и что?

— То, что я не прыгаю в кровать к мужикам так быстро.

— Ты должна была, пока была возможность. Теперь он покойник. Я предлагаю тебе сделку. Ты, или он. Нет, лучше, Рошель или он. Выбирай. Если не выберешь, я убью всех троих.

— Тебе заплатили только за одну меня.

— Правда, но скажу тебе, деньги не значат так много. Когда ты делаешь то, что любишь, ты делаешь это бесплатно, правильно?

Он наклонился к проигрывателю.

— Хочешь, включу музыку? У меня есть джаз, классика, рок-группы. Кроме тяжелого металла и рэгги. Ненавижу это дерьмо. Хочешь Синатру?

— Нет, спасибо.

Я увидела съезд к университету и аэропорту и свернула направо. Дорога пошла вверх и влево, пересекая шоссе, которое теперь оказалось внизу. До аэропорта оставалось минуты две, и что мне было делать? Часы на панели управления показывали всего 8.02.

Еще немного, и показался поворот на Рокпит роуд. Я повернула. Мне было известно, что океан близко, но я чувствовала только запах тухлых яиц от болота, которое окружало дорогу.

Поднимался туман, густой белый сугроб на фоне чернеющего неба.

Университет стоял на утесе, как город, окруженный стеной, огни и желтые башни.

Я никогда не ходила в университет. У меня была рабоче-крестьянская родословная, как и у этого парня, как ни крути. Как у Дица.

Я ехала по Рокпит, пока слева не появились ангары и здания Нептун Эйр.

— Здесь, — сказал он.

Я притормозила и свернула. Мессинджер наклонился вперед, глядя через ветровое стекло, забрызганное каплями тумана.

На стоянке было несколько машин, но машины, взятой напрокат Рошель, не было видно.

Мессинджер велел мне припарковаться под укрытием металлического ангара.

Под перевернутой V крыши, освещенное единственной лампочкой, висело объявление: Инструктаж для пилотов, ремонтная мастерская, полеты 24 часа. По периметру шла ограда из металлической сетки, с колючей проволокой сверху. Голубые огоньки слабо светили у пустой взлетной полосы.

Мы вышли из машины. Было холодно, ветер раздувал мои волосы во все стороны.

Когда мы шли через стоянку, Мессинджер взял меня за локоть, жест, настолько похожий на Дица, что у меня воздух застрял в горле.

Офисы Нептун Эйр были закрыты, внутри было темно, только одна слабая лампочка светила через стекло. Мы обошли здание. Сзади располагалась широкая деревянная площадка. Там стоял стол для пикников и две скамьи, для тех, кто ждал своих полетов. Я заметила трех служащих Нептуна, ужинавших там и наблюдавших за садящимися самолетами. Они пили колу из банок, купленных в автомате. Справа выстроились несколько маленьких частных самолетов. За ними, вдали, виднелся аэропорт Санта-Терезы, верхняя часть его башни, выглядывающая из-за ряда складских помещений. По одной из взлетных полос медленно двигался Юнайтед 737, готовясь к взлету.

Мы уселись по разные стороны стола для пикников.

— Блин, холодно, — сказал он.

Я услышала голоса позади себя и обернулась. Двое рабочих, наверное, заправщики, закрыли дверь в ангар и двинулись в сторону стоянки. Мессинджер встал, глядя им вслед. Достал пистолет и навел на них, делая ртом звуки…пуф, пуф. Сдул воображаемый дым с дула и усмехнулся.

— Они даже не знают, как им повезло.

— Думаю, что нет.

Он опять уселся.

Его волосы высохли и завились колечками, ветер игриво раздувал их. Его глаза блестели в свете лампочки. Он смотрел на меня с интересом.

— Твой папа когда-нибудь приводил тебя сюда, смотреть на самолеты?

— Он умер, когда мне было пять.

— Меня мой тоже не приводил. Засранец. Неудивительно, что я вырос таким плохим.

— Что, он даже не приходил смотреть, как ты играешь в футбол?

— Он мало чего делал, кроме того, что пил, шлялся по бабам и убивал людей. Вот откуда я получил свой талант. От него.

Мой страх отступил, и вместо него я начала ощущать раздражение. Одно дело- умереть, и совсем другое, когда тебя заставляют сидеть на холодном ветру и вести светские разговоры с такой поганой задницей, как Мессинджер. Раньше я думала, что лучше вести себя хорошо. А теперь размышляла — зачем?

В данный момент он уставился на мое лицо, а я уставилась на него, просто чтобы посмотреть, что будет.

Он покивал.

— Твой фонарь под глазом выглядит лучше.

Я провела пальцами вокруг глаза. Все время забываю, как я должна выглядеть для постороннего наблюдателя. В последний раз, анализируя свои многочисленные травмы, я отметила, что синяки значительно поменяли свой оттенок. Лимонно-желтый перешел в ярко-зеленый, со сливовой каемочкой.

— Ты почти поймал меня в тот раз.

Он отмахнулся от комплимента.

— Это была разминка. Ничего серьезного.

— Что Эрик об этом подумал?

— Это его не беспокоило. Посмотри на мультфильмы. Дети видят насилие все время, и это не считается. Люди на самом деле не умирают, это все спецэффекты.

— Не думаю, что он будет так чувствовать, если ты убьешь его мать.

— Нет, если я застрелю ее, когда..

Я заметила, что его взгляд переместился.

На летное поле приземлился крошечный самолет, со звуком, который издает «фольксваген», нуждающийся в замене приводного ремня. Он исчез за каким-то зданием, потом появился снова, двигаясь в нашу сторону. Мессинджер поднялся на ноги.

— Спорю, это он. Пошли. И держи рот закрытым, пока я тебя не прикончил.

Самолет достиг цементной площадки у ангара, и пилот сделал миниатюрный разворот, так что самолет оказался повернут в сторону взлетной полосы. Он выключил мотор и огни.

Мессинджер схватил меня сзади за шею и быстро потащил к самолету. Я представила, как пилот снимает свой шлем, пишет в бортовом журнале, отстегивает ремень. Если это брат Рошель, он узнает Мессинджера сразу, как увидит.

Страх поднимался вдоль моего позвоночника, как дым. Я пыталась задержаться, сопротивляться, но пальцы Мессинджера впились в мою шею с мучительной болью. Мы почти бежали, плечом к плечу, пока не достигли хвоста самолета. Прямо перед нами открылась дверь кабины и вышел пилот. Мы были меньше, чем в двух метрах.

Мессинджер сказал:

— Эй, Рой?

Я предупреждающе вскрикнула.

Пилот с удивлением оглянулся.

Фью!

Рой упал на колени. Повалился лицом вниз. Его нос разлетелся от пули, которая отколола кусок черепа на выходе. Я кричала от ужаса, отпрянув в сторону. В воздухе запахло порохом. Я оперлась рукой о самолет. Мессинджер тащил мертвеца за руки в тень от ангара.

Я оттолкнулась от самолета и бросилась бежать изо всех сил. Я бежала к стоянке, надеясь добраться до дороги.

— Эй!

Я слышала, как Мессинджер бежит за мной, тяжело топая. Я не оглядывалась. Он бежал быстрее, и он догонял. Я почувствовала толчок, который послал меня на землю. Я попробовала перекатиться, но действовала недостаточно быстро, чтобы спастись. Я была на земле, и он был сверху, взвинченный и разъяренный. Он перевернул меня на спину. Я пыталась защититься руками от ударов, которые он мне наносил.

Что-то отвлекло его внимание, его лицо дернулось. Машина ехала со стороны болота. Он поднял меня на ноги и потащил под прикрытие здания. Он прислонился к стене, мое тело притиснуто к нему, почти у него подмышкой. Одной рукой он закрывал мне рот, и дуло пистолета снова было у моего виска. Я почти задыхалась, мы оба тяжело дышали.

Машина заехала на стоянку. Я слышала, как хлопнули дверцы, одна за другой, потом послышались голоса. Сначала я увидела Рошель, услышала стук ее каблучков, увидела бледные щеки и светлые волосы поверх поднятого воротника ее плаща. Эрик шел рядом с ней, лицо повернуто в ее сторону. Они держались за руки. Диц шел позади, близко к ним, вглядываясь в окружающую темноту. Увидев самолет, он заколебался. Я почти видела его озабоченную гримасу. Он протянул руку, чтобы остановить Рошель, и Эрик остановился.

Мессинджер шагнул вперед, вытолкнув меня.

— Эй, приятель. Здесь. Посмотри, что у меня есть.

На мгновение мы впятером составили немую сцену. Я чувствовала, будто мы были частью спектакля, любительская театральная группа, представляющая известную сцену из истории.

Никто не шевелился. Мессинджер убрал руку с моего рта, но никто из нас не сказал ни слова.

Наконец, Эрик очнулся.

— Папа?

— Привет, дружок. Как дела? Я пришел забрать тебя.

Рошель сказала:

— Марк, оставь его со мной. Я тебя умоляю. Он был у тебя восемь месяцев. Дай ему побыть со мной. Пожалуйста.

Несмотря на расстояние между нами, голоса были слышны хорошо.

— Ни за что, детка. Это мой ребенок. Хотя, вот что я скажу. Заключим сделку. Я получу Эрика. Вы получите Кинси. Достаточно честно?

Диц взглянул на Рошель.

— Он не причинит вреда Эрику…

Рошель набросилась на Дица.

— Заткнись! Это между нами.

— Он убьет ее, — сказал Диц.

— Мне плевать! — выпалила она.

Мессинджер вмешался.

— Извини, Диц, что прерываю, но ты ее никогда не переспоришь. Это упрямая стерва. Поверь, я знаю.

Диц молчал. Рошель обхватила Эрика руками и прижала к себе, почти так же, как Мессинджер держал меня.

Мессинджер наблюдал за Дицем.

— Ты молодец, приятель, что достаешь свой пистолет. Можешь ты это сделать? Я пока не хочу вышибить этой леди мозги. Я думал, вы захотите сначала попрощаться.

— Насколько серьезно ты предлагаешь сделку?

— Давай сначала разберемся с пистолетом, ладно? Потом будем торговаться. Должен тебе сказать, я нервничаю. У меня а.45, снятый с предохранителя и на курок надо надавить с силой всего килограмм. Тебе, наверное, лучше двигаться неторопливо.

Диц двигался, как в замедленной съемке, доставая пистолет из кобуры, которая была у него под спортивной курткой. Он извлек магазин и бросил на землю. Я слышала, как металл скрежетнул о цемент, когда он оттолкнул его ногой. Он бросил пистолет через плечо, в темноту. Поднял руки, ладонями наружу.

Мы с Дицем обменялись взглядом. Я чувствовала спиной, как напряжен Мессинджер. Мне было теплее стоять, прижатой к нему, и, если не шевелить головой, я почти не чувствовала дула у виска. Длина, его вместе с глушителем, мешала ему, он был вынужден держать пистолет под углом. Интересно, скоро он устанет?

Мессинджер, видимо, внимательно следил за Дицем.

— Очень хорошо. Теперь, почему бы тебе не убедить Рошель сотрудничать. Посмотрим, сумеешь ли ты ее уговорить, потому что, если нет, я собираюсь выполнить этот заказ на полторы тысячи.

Рошель сказала:

— Почему ты не спросишь Эрика, чего он хочет?

Тон Мессинджера был снисходительным.

— Потому что он слишком мал, чтобы принимать такое решение. Господи, Рошель. Я не могу поверить. Такое поведение делает тебя ужасной матерью, ты знаешь это? Если он останется с тобой, ты сделаешь его фруктом. Ладно, хватит молоть ерунду, давайте заключим сделку. Просто пошлите сюда Эрика, и посмотрим, что можно сделать.

Диц посмотрел на Рошель.

— Делайте, как он говорит.

Она ничего не ответила. Она смотрела на Мессинджера, потом перевела взгляд на меня.

— Я тебе не верю. Ты все равно ее убьешь.

— Нет, не убью, — отозвался он обиженно. — Я привез ее сюда, чтобы обменять. Я бы никогда не стал мошенничать в сделке, куда вовлечен мой ребенок. Ты что, с ума сошла?

Диц сказал Рошель:

— У вас будет другой шанс вернуть Эрика. Я обещаю. Мы вам поможем. Только сделайте это сейчас.

Даже на расстоянии было видно, как осунулось ее лицо. Она слегка подтолкнула Эрика.

— Иди…

Она начала плакать, держа руки в карманах плаща.

Эрик колебался, переводя взгляд с ее лица на лицо отца.

— Все в порядке, ангел, — сказала она.

Он быстро пошел к нам, голова опущена, лица не видно.

Мессинджер ухватил меня крепче, я почувствовала запах пота, сочившегося из его пор.

Казалось, время замедлилось, пока ребенок пересекал площадку. Я слышала только свист ветра.

Эрик подошел к нам. Я никогда не видела его так близко. Его личико было как с открытки, розовые щеки, голубые глаза, длинные ресницы. Такой уязвимый. Его уши слегка оттопыривались, а шейка казалась слишком тонкой.

— Не обижай ее, папа.

— Я не буду. Машина стоит с той стороны ангара. Подожди меня там. Вот ключи.

— Марк?

Голос Рошель звучал слабо, на фоне звука приземляющегося вдали самолета. Слезы текли по лицу.

— Можно мне поцеловать его на прощанье?

Я слышала, как он пробормотал — Боже.

Он повысил голос.

— Тогда иди сюда, только быстро.

Эрику он сказал:

— Подожди здесь маму, а потом иди в машину, как я сказал. Ты ужинал?

— Мы заезжали в Макдональдс, и я ел Биг Мак.

— Не могу поверить. Ты помнишь, что я говорил тебе про вредную еду?

Эрик кивнул, его глаза наполнились слезами. Было трудно понять, кого из родителей слушаться. В данный момент Рошель шла к нам, по прямой линии, ставя свои высокие каблучки один перед другим, как в школе моделей. За ее плечом Диц встретился со мной взглядом и ободряюще улыбнулся. Я не хотела видеть, как Диц умрет, не думала, что смогу это перенести, мне самой не хотелось жить, если до этого дойдет.

Я посмотрела на Рошель. Она стояла в нескольких метрах от нас. Эрик подошел и уткнулся в нее лицом. Она наклонилась и прижалась щекой к его макушке. Она плакала, не скрываясь.

— Я тебя люблю, — прошептала она. — Будь хорошим мальчиком, ладно?

Он молча кивнул, отодвинулся и побежал к машине, не оглядываясь. Отец окликнул его.

— Эй, Эрик? Там в бардачке есть кассеты. Поставь себе, что хочешь.

Рошель смотрела на Марка. Она вынула из кармана деррингер, прицелилась ему в голову и нажала на курок. Выстрел был удивительно громким для такого маленького оружия.

Я услышала его крик. Он уронил пистолет, прикрыл обеими руками правый глаз и упал набок, корчась от боли. Рошель, с оперативностью, которой она, должно быть, научилась у него, подошла ближе и выстрелила еще раз.

— Ты, сукин сын. Ты ни разу не сдержал слова в своей дерьмовой жизни.

Мессинджер лежал неподвижно.

Диц бежал ко мне через площадку. Я двинулась ему навстречу.

Когда полицейские раскопали участок вокруг сарая Бронфена, они извлекли четыре тела.

Одно, захороненное в фундаменте, опознали как бывшего жителя пансиона с уходом, чью пенсию Бронфен присваивал добрых пять месяцев. Патологи до сих пор работают, чтобы опознать остальных, но одно из них, скорее всего, принадлежит жене Бронфена, Шейле.

Айрин чувствует себя лучше, с тех пор, как узнала правду. Она нашла хорошего психотерапевта, который помогает ей во всем разобраться. Может, это займет годы, но, по крайней мере, она на верном пути.

Третьего (и последнего) наемного убийцу задержали в Карсон Сити, вскоре после того, как был убит Мессинджер. Вчера я разговаривала с Ли Галишоффом, который рассказал, что Тирон Патти скончался от ножевой раны, полученной в результате диспута с сокамерником, вдвое меньше его размером.

Что касается Дица, он был со мной до 29 августа, когда работа, которую он надеялся получить, материализовалась. Сейчас он в Германии, снимает инсценированные атаки на военные базы.

Он клянется вернуться. Я бы хотела ему верить, но не уверена, что осмеливаюсь.

В настоящее время у меня есть своя работа, чтобы делать, и жизнь, которая кажется богаче из-за того, что он был ее частью.

harp — арфа, англ.