Ана Бландиана родилась в 1942 году в Тимишоаре. Поэтесса, прозаик, журналист. Окончила университет в Клуже. Опубликовала стихотворные сборники «Первое лицо множественного числа» (1964), «Уязвимая пята» (1967), «Третья тайна» (1970), «Пятьдесят стихотворений» (1970), «Октябрь, ноябрь, декабрь» (1972), «Стихи» (1974), «Песочные часы» (1983); сборники рассказов, эссе и очерков «Четыре времени года» (1977), «Проекты прошлого» (1982), «Зеркальные коридоры» (1982).

Рассказ «За городом» взят из сборника «Проекты прошлого».

Уже много лет я не выбиралась за город, а только перемещалась из своего города в другой, причем в дорогу, чтобы не скучать, всегда запасалась журналами и прочитывала их, против обыкновения, от корки до корки, а прибыв на место, еще долго держала в чемодане как напоминание о приятном путешествии (моим идеалом путешествия было, как ни странно, не замечать дороги), сопряженном с пользой: «Три журнала одолела». Или четыре, или пять, смотря по длине пути. В окно я никогда не смотрела, не тратилась на такое пустое и бессмысленное занятие. Конечно, все это ерунда, но она нужна мне, чтобы подготовить вас к одному в общем-то невероятному сообщению, а именно — что до того момента, о котором пойдет речь, я за свою взрослую жизнь ни разу не видела поля. Без этого вы или не все, или вообще ничего не поймете в моем рассказе. В детстве, двадцать с лишним лет назад — да, видела и хорошо помню, как это случилось в первый раз. Мне сказали, что я поеду за город, к дедушке и бабушке, на машине. От машины осталась в памяти тесная кабинка (грузовика?) с огромным передним стеклом, на котором, как на экране, бежало бесконечное поле. Я насмотрелась вдоволь, сидя на коленях у кого-то, кого я время от времени спрашивала: «А когда же загород? Загород скоро будет?» Я уже не помню, как, по моим представлениям, должен был выглядеть «загород», но помню, что жадно высматривала его, боясь пропустить миг, когда он появится, и еще помню смертельную обиду — ту обиду на грани бурных слез, которую знают только дети, — когда этот кто-то, устав от моих приставаний, небрежно обронил: «Да это он и есть, твой загород». И я, ничего не понимая и пялясь на равнину, которая тянулась уже несколько часов, с внезапным суеверным страхом, как будто там притаились невидимые мне, но оттого не менее опасные страшилища, — набухая ревом, за который детей чаще всего дерут, чтобы по крайней мере не зря ревели, едва успела спросить: «И давно он начался?»

Навестить село, где не была с детства, я решила неожиданно для себя и без всякого повода. То есть, я хочу сказать, что не было никакого толчка или хотя бы ностальгии. Просто сорвалась с места и поехала, зная, что у меня там никого нет: бабушка с дедушкой давно уже умерли, и бог весть что стало с их домом. Про поле я тоже не думала. А между тем оно-то меня и встретило, да еще как! Чуть опомнившись от потрясения, я серьезно задала себе вопрос — не по его ли тайному зову я пустилась в путь, безотчетно, как лунатик, — до такой степени оно, поле, кричало и просилось на глаза.

С чего бы начать? Стояла глубокая осень, по сути, почти зима, но зима, сама себе противная, вялая, шаткая, слякотная: то подморозит, то развезет. Хотя истекли только первые утренние часы, дню уже не терпелось кончиться, небо меркло и провисало все ниже в попытке коснуться поля. А полю не было конца. Шоссе разрезало его ровно пополам. Обычный обман зрения: где бы ты ни находился, горизонт берет на себя заботу описать вокруг тебя круг, вежливо уверяя, что ты — пуп мироздания. Но в этом мирозданье я, кажется, действительно была единственной живой душой. И в этом мирозданье, которое позвало меня, не объясняя зачем, и в которое я сейчас наугад углублялась, — в нем было что-то ненормальное, что-то, чего, по моим ощущениям, не должно было быть. Что за источник излучал тревогу и почему меня так властно потянуло сюда, я не могла сказать, только чувствовала, что с каждой минутой пути меня обволакивает и все глубже засасывает — то ли болезнь, то ли просто загадка поля. Уже сам его вид показался мне неестественным — по краскам и по странному движению, происходившему на нем. Оно было желтым, даже золотым, но позолота местами сбежала, и в черных проплешинах шебуршилось что-то скользкое, глянцевитое — оно-то и сеяло смуту. Да, речь шла о смуте, я это поняла, еще не доехав до места, о войне двух цветов, о схватке с неясным исходом — за кем останется поле брани. Черное и желтое схлестывалось, накатывалось друг на друга, расползалось и начинало все сызнова — и так на протяжении тысяч и тысяч гектаров. Тысячи гектаров копошения живой, пятнистой, аморфной субстанции. Одно было ясно с первого взгляда: уровень поля заметно поднялся, как будто его в несколько слоев удобрили какой-то пегой комковатой кашей, не загадив только шоссе, оказавшееся словно между двух плеч, вздернутых вверх до упора в крайнем недоумении.

Когда я остановилась — не без опаски, с ощущением, что каша тут же стала подбираться ко мне с двух сторон, грозя поглотить нейтральную полосу дороги, — к предметам, деформированным скоростью, вернулись их обычные очертания, и я наконец смогла рассмотреть поле, которого, в сущности, никогда не видела и, по детским воспоминаниям — если я вообще о нем вспоминала, — представляла совсем другим. Первое, что ошеломляло, — это отсутствие земли, то есть, что земли просто не было видно. Она утонула под метровым, не меньше, слоем кукурузных початков и зерен, в которых рылось, возилось, топталось несметное множество всевозможных живых тварей, от червей до хомяков, зрячих и слепых, в шубах и голых, с усиками и без, пресмыкающихся, четвероногих, многоногих и даже пернатых — потому что над этим клокочущим месивом кружили на бреющем полете целые эскадрильи воронов, отчаянно балансируя при посадке на ускользающий из-под ног ковер. Поскольку все шевелилось, все бурлило, кукурузные зерна, получавшие со всех сторон тычки, словно бы впадали в исступление и тоже начинали дергаться, как живые, то давая себя проглотить, то пускаясь в самосев: набухали, прели, плесневели, бродили, выделяя миазмы, проваливались вглубь, доставали до земли, пускали корни и снова начинали путь наверх в виде жалкого, слюнявого, чуть зеленеющего ростка; и эта бледная немочь упрямо лезла к свету, продираясь между крысиными хвостами и жучиными брюхами, между птичьими лапами и кротиными рылами, и наконец вырывалась на мутный воздух в готовности следовать вывихам своей судьбы, расти и родить и снова вступать в круговерть разложения заживо, сквозь которую она пробивалась затем только, чтобы ее увековечить. Это зрелище, едва увиденное мною воочию, тут же судорожно рванулось из лямок правдоподобия, норовя ускользнуть в символ, в кошмар: не движение, не просто движение происходило тут, а работа гигантской утробы — заглотить, перетереть, переварить. И не только насекомые, звери и птицы пожирали кукурузу, но и кукуруза как будто бы пожирала их, так яростно метались зерна, набрасываясь на обидчиков, силясь засыпать, удушить их — и пропадая в плотоядных клювах и глотках. Без передышки, не утихая, на моих глазах грязь и золото мешались в тошнотворную, копошащуюся, слизкую кучу малу, глумливо напоминающую о величии жизни, которая хоть как-то, а продолжается — всегда, везде, наперекор всему. Страсти кипели, но я не могла разобрать, кто с кем воюет: то ли воронье нападает на ползучих и грызучих, то ли те атакуют, карабкаясь по птичьим лапам, впиваясь в перья; как, впрочем, и вообще было неясно, что тут, на вороний взгляд, заманчивей: оставшиеся в живых зерна или падаль — трупы перестаравшихся обжор. Так или иначе, небо, провисшее почти до земли, и сама земля, страдая от унижения под своими плодами и испражнениями, словно только выжидали момент, чтобы сомкнуться и скрыть это бесчинство, этот разношерстный мир, живой донельзя — и недостойный жизни. Я стояла, застыв от отвращения, перед зараженной кишением далью, и спрашивала себя: интересно, это все поля, которые я проезжала в своей жизни, уткнувшись в книгу, чтобы не дай бог не потратить зря время и внимание, — неужели все поля, которые я не удостаивала ни единым взглядом из окна, все были — как это? Вопрос действительный, конечно, лишь в том случае, если на земле существует много полей, если они еще не слились каким-нибудь образом в одну непрерывную, расползшуюся повсюду степь. И — и если да, и если нет, — все равно я почувствовала, как губы дрожат, глаза моргают, а в груди теснится тот отчаянный, беспомощный рев, который смеет обнаружить себя только в детстве и против которого я сейчас собрала все силы, вложив их в вопрос — кому-то в пространство, без малейшей надежды на ответ: «И давно это началось?»

С пригорка, где я затормозила, село выглядело маленьким, серым, предельно затертым мощным натиском равнины, прихлынувшей со всех сторон. Оно как будто съежилось, свернулось в клубок, не сумев втянуть или закамуфлировать только скорбные кроны орехов, — и чудом выжило, не поддалось этой въедливой каше, подчинившей себе просторы. Выжить — довольно скользкий термин применительно к жизни, у которой больше общего с небытием, чем с бытием. Я ничего наперед не знала и все-таки при виде сжавшегося в комок села поневоле пустила машину почти ползком. Как в зыбком сне, готовом чуть что улетучиться, я начала узнавать места. У самой околицы — заброшенная маслобойка, она не работала уже во времена моего детства, а теперь решительно слилась с природой: стены замшели, оконные и дверные рамы растащены, вместо половиц, тоже повыбранных, высокая, сухая, но тем не менее живописная трава, особенно теперь, когда она простирала свои задубелые метелки к черным горестным балкам крыши, не прикрытой черепицей. Дальше тянулся черешневый сад, принадлежавший учителю. Черешни одичали, выродились в корявых и мрачных уродов, и никак нельзя было представить, что когда-то они могли наивно обвешиваться красными сережками. Дальше шли дома, с виду совсем незнакомые. Вообще-то следовало бы удивиться, что я узнала сад, непохожий сам на себя, а дома, старые уже во времена моего детства и совсем вроде бы те же, не вызвали во мне никакого отклика. Но я не удивлялась: сад для меня существовал сам по себе, отдельно от хозяев (я могла часами сидеть в траве, выжидая минуту, когда пустели солнечные коридоры между ровными рядами черешен, и быстро влезала на ближайшее дерево), а дома я различала только по хозяевам. Я не признала их, как не признала бы платье, поразившее меня на ком-нибудь, найди я его в шкафу на плечиках. Дело в том, что в домах больше не жили. Я догадалась не только по безлюдью и беззверью, не только по застойной, ломкой тишине, пропитавшей все насквозь, но и по виду галерей — по виду их дерева, из которого ушла жизнь, по тому, как посерели — не от грязи, а от времени — белые стены, как вспучилась земля на плотно убитых прежде двориках. Я ехала по улице, заглядывая во все ворота и, не находя ни одной хоть сколько-нибудь живой души, все же чувствовала, что за мной украдкой следят — не иначе как само безлюдье провожало меня из окошек, воплотясь в испытующий взгляд. Потом я завидела в одном дворе собаку, старую и вялую. Она не приподнялась с места и даже не оживилась, едва повернув голову в мою сторону. Потом курица с повадками бестолковой и суматошной хозяйки, которые так виртуозно даются только курам, прошмыгнула через дорогу, вывернувшись прямо из-под колеса. Значит, не такое уж оно нежилое, село. Тогда, может быть, этот дух всесветного запустения идет не от отсутствия людей, а — глубже — от их присутствия? Стоп. Чуть не проехала. Все было вроде бы по-прежнему, но нет, прежним на меня не повеяло. Первое, что бросалось в глаза, — айва перед домом не обобрана, стоит вся в желтых светящихся лампах — как будто забыли потушить иллюминацию после какого-то давнишнего праздника. Вероятно, это дерево так трогательно и нелепо понимало свой долг: рожать десятки лет подряд, не отчаиваясь, не удивляясь тому, что творится вокруг, и даже не интересуясь, нужны ли кому-нибудь его плоды. Впрочем, поинтересоваться было не у кого, и живая айва на ветках светилась над грудами опавшей — но тронутой не гниением, размягчающим плоть фруктов, как всякую живую плоть, а окоченелостью минерала. Залежи бугристых, твердых, обуглившихся шаров выстилали весь двор, не оставляя сомнений, что я никого здесь не найду. Я толкнула тугую калитку и осторожно пошла по айвовому настилу. В доме кто-то, очевидно, жил после смерти моих дедушки и бабушки, потому что оконные рамы из старого и нежного на ощупь дерева лоснились зеленой масляной краской, а двери с массивными наружными засовами на старинный лад, отодвинутыми за ненадобностью, были заперты на никелированные замки. Я заглянула в пыльные, засиженные бог знает сколькими поколениями мух окна: обстановку подновили — мебель ширпотребовская, коврики базарные — все кричащее и вместе с тем безликое, скопище не вещей — барахла. Причем — знаменательно, — это новомодное убранство не скрадывало впечатления заброшенности, а усугубляло его — настолько больше жизни было в прежних линялых половиках и в лавках, до блеска натертых теплыми человеческими телами. Такой, каким я его застала, — с новым бетонным фундаментом, с газовой плиткой без баллона, торчавшей в углу на месте старой чугунной печки, — дом дедушки и бабушки, забарахленный и чужой, явился мне более призрачным, чем если бы его не оказалось вовсе. Впечатление насилия над домом возникало, наверное, оттого, что последние его обитатели были жильцами, а не хозяевами, они не умерли тут, они бежали, и дом опустел не в силу естественных причин, а по стечению обстоятельств — его бросили, как обузу, как жалкую халупу, которой грош цена со всеми ее потрохами. А ведь подумать — какой сокровенный смысл был у каждой мелочи в угасшем мире бабушки и дедушки! Я помню, с каким трепетом я копалась в ящиках комода, набитых россыпью волшебного хлама, сокровищами неизвестного назначения или вообще без назначения и оттого еще более красноречивыми. Деревянные катушки, нитка с которых давно кончилась, что не повредило их выправке и моему к ним почтению; расписные бонбоньерки, сначала годами служившие колыбелью для атласных «подушечек» с хрусткой ореховой начинкой, а потом, с подобающими почестями, переведенные в чин таинственных ларцов, где дремали пуговицы: осанистые латунные красавицы и алюминиевые пигалицы с ободком и четырьмя симметричными дырочками; вязальные крючки и пугливые наперстки в рельефную точечку, как мурашки на коже металла; старые банкноты, имевшие хождение до стабилизации, с астрономическими цифрами и забытыми портретами; химические карандаши с хитрыми наконечниками, крепящимися на неотточенном конце тонким эбонитовым колечком; массивные, какие-то средневековые, ножницы с прохватами для пальцев, предусмотрительно обомотанными тряпкой; круглые очки в проволочной оправе с бечевкой, которой бабушка привязывала их под пучком…

Я почувствовала на себе чей-то взгляд и с готовностью обернулась. Две старушки — одна во дворе справа, другая с улицы, — держась за колья забора узловатыми руками, смотрели на меня. Довольно рассеянно и как-то без особого любопытства. Я бы сказала, что они разглядывали меня объективно, без вмешательства чувств. И хотя я не делала ничего дурного, а всего-навсего навещала дом своего детства, я все же сочла нужным объясниться, потому что для них-то я была взрослой и чужой.

— Я — внучка Маманы, — представилась я в уверенности, что имею дело с бывшими бабушкиными соседками, а Мамана — так на южный лад звучало мама Ана — была в селе почитаема. Еще бы — все проходило через ее руки: младенцев она заворачивала в смоченные уксусом простыни и разминала, то есть подвергала чему-то вроде энергичного массажа, когда ее пальцы, кривые и жесткие, но словно наделенные собственным, независимым от головы разумом, уходили глубоко под кожу и безжалостно разгоняли кровь, застоявшуюся у суставов; а взрослым ставила банки и прописывала сложный коктейль из трав собственного сбора — сама их сушила и раздавала бесплатно, со строгими наказами, которые теперь я без особого преувеличения могу назвать научными. Я, помню, гордилась ее наукой и всеобщим к ней уважением и, когда во время игры возникали споры, решала их в свою пользу, без зазрения совести прибегая к испытанному заклинанию: «Так мне Мамана сказала».

Итак, представляясь внучкой Маманы, я не сомневалась, что звуком ее имени пускаю в ход изъявления самых добрых чувств. Но не тут-то было: старушки и глазом не моргнули, глядя на меня как на пустое место. Не зная, что и думать, я растерянно спустилась с крыльца, откуда заглядывала в дом сквозь пыльные стекла, от старости тронутые по краям темно-ржавым налетом, и вошла в сад. У колодца с большим колесом и деревянными створками я невольно задержалась. Он не изменился, и я не могла припомнить, встречала ли я после колодцы такой глубины: перевесишься внутрь, и даже в самый знойный августовский полдень тебя обдаст истовой волной холода, и ничего не видно, только далеко-далеко внизу что-то поблескивает и быстро, таинственно бормочет источник. Колодец уходил под землю круглой кладкой из узких бурых кирпичей, от времени и сырости обросших зеленым шелковистым мхом, а над землей возвышался примерно на метр срубом из бревен, пригнанных друг к другу без помощи гвоздей. Сруб продолжался с трех сторон решетчатыми стенками искусной работы, а с четвертой — такой же двустворчатой дверцей. Сооружение венчала островерхая черепичная крыша, так что по внешнему виду его можно было бы принять за экзотическую беседку, которая озадачивала наблюдателя огромным, как у каруцы, колесом, закрепленным сбоку мощной стальной скобой. Нет, колодец держался молодцом. Тяжелая цепь не заржавела, ведру не надоело болтаться впустую, а скрытый в глубине, все такой же невидимый и далекий источник журчал по-прежнему. Я перегнулась над срубом, прислушиваясь и вспоминая захватывающий обряд спускания на холод арбузов: дедушка опускал их по одному в ведре, а потом брал нас под мышки и подсаживал, чтобы мы посмотрели, как они там, пузатые, плавают. Видеть мы, конечно, ничего не видели, зато грозно поднималась снизу волна холода и гулко отдавал от стен дробный говор воды, и эта таинственная угроза, перевитая с бесспорным чувством безопасности, шедшим от больших и теплых дедушкиных пальцев, крепко державших меня под мышками, и с предвкушением праздника заклания арбузов — была и вот, оказывается, осталась во мне чуть ли не самым живым впечатлением детства. Нет, колодец не сдал, и щедрый дар вызывать детские чудеса был при нем. Я непроизвольно обернулась — поделиться своим открытием с двумя молчаливыми зрительницами той сцены, в которой и я тоже играла роль зрителя. Но оказалось, что моя беззвучная свита неожиданно выросла. Еще три старушки глазели на меня с улицы, прижав ладони ко рту, остолбенело и в то же время отчужденно. А из соседнего двора ковылял к ограде, чисто условной, небрежно сплетенной из лозняка, тщедушный старичок, станиолевое создание, с чьей легкостью и хрупкостью никак не вязались всклокоченные седые волосы и борода. Я кивнула им, еле заметно, молча, как будто заразилась их немотой или приняла как условие, что между нами — безвоздушное пространство. Ответа ждать не приходилось.

Наш сливовый сад оказался по крайней мере наполовину против прежнего вырублен и засажен виноградом. Но ни виноградником, ни садом, видно, уже долгие годы никто не занимался. Сливы одряхлели и непомерно разрослись. Ветки, которые весной не прореживали, переплелись и сцепились намертво. Иные засохли и, надломленные ветром, кое-как висели в общем завале. Иные, наоборот, одичав и потеряв всякую щепетильность, извивались, толкались направо и налево, вверх и вниз, чтобы из плотного колтуна пробиться к свету и воздуху. Но странно — не эти пробивные ветки родили больше ягод, а затертые, оттесненные в гущу кроны: они, туго усаженные дряблыми, заплесневелыми сливами, сами удивлялись, как это у них получилось, и если какие-то из них — уже не сливы, а мумии, жалкие побрякушки, чуть ли не постукивающие на ветру, — чудом не опали, то остальные давно уже тоннами гнили на земле, насытив до отвала и пчел, и червей и покрывшись слоем палых листьев, в прорехи которого скалились сливовые косточки, как гнилые зубы чьего-то раздробленного и неузнаваемого черепа. Земля забрала назад все, что подарила, соки, которые она гнала по стволам, стекли обратно, никого не напитав, не послужив никакой мало-мальски полезной цели, если, конечно, не считать целью откорм червей до такого состояния, пока они не лопнут и тоже не стекут в землю. Однако ни отсутствие цели, ни заброшенность не помешали саду дотянуть до старости, и я не могла без щемящего чувства смотреть на деревья, которые помнила молодыми и гибкими. (Раз меня выпороли за одну игру, которую я сама придумала и которую с восторгом подхватила соседская детвора, вечно вертевшаяся у нас во дворе и в саду, стоило мне приехать: каждый выбирал себе по дереву и, держась за ствол, начинал носиться по кругу, пока не падал на землю в полном обалдении. Тот, чья слива тряслась после этого дольше всех, выигрывал.) Теперь стволы покоробились, кора сморщилась, растрескалась, кое-где облупилась, кое-где замшела, а внутри чаще всего не было ничего, кроме рыжей трухи, молотой-перемолотой муравьями. Местами и эта труха осыпалась, и полый, скрученный ствол из последних сил удерживал ветки, со стыдом и тоской маскируя свою пустоту. Я пошла дальше, не оглядываясь, спиной чувствуя, как прибывает зрителей, и очутилась на винограднике, которого при мне не было, но который тоже не избежал общей участи: крупные, уже с гнильцой виноградины покорно ждали порывов ветра, облетая при легчайшем прикосновении, обнажая остов грозди, полузасохший, без дела болтающийся в воздухе. Кое-где подпорки рухнули под тяжестью урожая, проволока обвисла, и лозы, пренебрегая дисциплиной, нарушили ряды и, выпроставшись из подвязок, живописно раскинулись по слякоти. Я попробовала виноград. Он был сладкий и вязкий, насыщенный сахаром. И все это пропадало зря. Пропадало? Нет. То, что человек так бестолково бросил, подбирали птицы — деликатно и с достоинством. Стайка скворцов — кажется, это были они — клевала ягоды, не суетясь и не опасаясь, что их спугнут, только время от времени замирая и пытливо изучая меня. Зато дятел ни на кого не глядел, всем своим видом показывая, что у него — вероятно, после долгой отлучки — накопилась тьма дел, весь сад на нем, и он трудился проворно и добросовестно — выстукивал каждое дерево, а потом, заморочившись, перешел на виноградник и так же деловито отстукал заодно бетонные столбы шпалер. Меня он миновал, не удостоив на единым взглядом, не допуская мысли, что я могу его остановить. Как и скворцы, он был здесь свой — больше, чем я. Между тем, от винного запаха перебродивших слив и винограда мне стало дурно, дурно по-настоящему. А тут еще это невыносимое ощущение разрухи и одичания, запустения и упадка, которые ставили меня в тупик, отдавали во власть самых зловещих и невероятных подозрений. Взгляды, буравящие мне затылок, только усугубляли мое замешательство, мои предчувствия, дальше откладывать объяснение было нельзя. Я круто обернулась. Но нет, такого я не ожидала. Свита, исчисляемая уже десятками, шла за мной по пятам, и теперь мы стояли в открытую друг против друга. Толпу старух чуть разбавляли старики, а поскольку всё сговорилось быть шиворот-навыворот, мужчины подобрались еще мельче, чем женщины, совсем щуплые — в чем только душа держится. Первой стояла старушка ростом от силы с десятилетнего ребенка, легкая и точеная, с белой и сухой, как гофрированная бумага, кожей. Она смотрела на меня в упор, не смущаясь моим вопросительным взглядом, пока я не отвела глаза. Но сколько можно быть предметом такого странного созерцания? Я решила — хватит, надо развязать им языки. И снова встретив пронзительный взгляд передней старушки, я открыла было рот, но в голове у меня так все перепуталось, а ее глаза так необъяснимо сверкали, что вместо длинной фразы я только неопределенно взмахнула рукой и с натугой выговорила:

— Почему?

Но старушка — то ли не слыша, то ли не сочтя нужным ответить и по-прежнему не сводя с меня зоркого, какого-то приценивающегося, непонятного мне взгляда, придвинулась поближе и, легонько потрогав меня пальцем — как будто хотела удостовериться, что я есть на самом деле, или определить, из какого я теста, — проронила еле слышно, как бы только для меня:

— Молодая…

Я подумала, что ослышалась: какая, собственно, могла быть связь между моим возрастом и этой дурацкой игрой в переглядки, и наугад подтвердила:

— Да.

Но она, совсем уже поедая меня глазами, дотронулась до моей щеки и, тут же отдернув руку, сухую, чуть шероховатую на ощупь, как древесина, повторила на этот раз погромче, словно желая придать своему наблюдению официальный характер:

— Молодая, ей-богу.

А вслед за тем, еще больше повысив голос, зазвеневший от напряжения, теперь уже открыто обращаясь к остальным, выкликнула чуть ли не торжественно:

— Она молодая!

И вся толпа, будто только и ждала знака, ринулась ко мне, растопырив корявые пальцы и приговаривая:

— Молодая, и правда.

— Вот не чаяли.

— Привел же господь.

И заскорузлые, скрюченные работой и ревматизмом руки — усталая плоть, кое-как прилаженная к костям узловатыми жилами, — руки, как самостоятельные зверьки, поползли по мне снизу вверх, дрожа от страстного любопытства. Я не знала, что делать, как избежать этих чудовищных ласк. И решив оградиться от жадных, почти недобрых прикосновений хотя бы тонкой броней слов, попыталась завязать диалог:

— Что там творится, на поле?

Но в тесном кольце вокруг меня были свои заботы: одни отодвигались, чтобы дать место подле меня другим. В общей давке меня толкнули, я чуть не упала, а моя попытка удержать равновесие была расценена как попытка к бегству. Тут же руки замельтешили, вцепились мне в платье, и чей-то истерический голос, непонятно, мужской или женский, задребезжал, срываясь и комкая слова:

— Держите, не пускайте

Хор тут же подхватил:

— А то и эта сбежит

— Ишь прыткая

— Оставим ее у нас пусть хоть одна будет

— Связать бы ее

Мне все больше хотелось проснуться и убедиться, что ничего этого на самом деле нет. Можно было сойти с ума не столько от того, что происходило, сколько от полного пренебрежения моим присутствием — будто я была не я, а просто вещь, редкая и нужная, за которой все гоняются. Меня ни о чем не спрашивали, мне не отвечали, словно мои вопросы давно уже набили всем оскомину, а настоящие ответы мне не понять. Оставалось одно — вырваться из тисков, бежать, уносить ноги подальше от этого гиблого места, которому я не настолько чужда, чтобы не заразиться тлением. Но вырваться, не решившись наносить удары, было немыслимо, я могла спасти себя, только перейдя в наступление, только без жалости распихивая старые тела, окружившие меня трясущейся, шаткой, но неподатливой стеной. Я вступила в бой поначалу с оглядкой: как можно деликатнее упирала ладонь в хилые старушечьи груди, раздвигая себе проход, осторожно отрывала лоскутки от своего подола, чтобы не разжимать сведенные судорогой стариковские пальцы, и полегоньку ввинчивалась в гущу тел. Но моя предупредительность их только ожесточила. Раздраженные собственной немощью, они усилили свой жалкий натиск. Сквозь свистящее дыхание и кряхтенье прорывались глухие возгласы и отрывистые команды:

— Вот так

— Не упустите

— Осторожно

— Вот сюда

— Поаккуратнее

Я не могла понять: то ли к ним подошло подкрепление, то ли меня просто стала одолевать усталость, но борьба шла вничью: вот уже, кажется, всех разбросала, а кто-то снова на пути. Я как будто барахталась в куче зерна: разгребу проход, а он снова смыкается, и так до бесконечности. Отпихнутые получали короткую передышку и снова висли на мне. Я уже начала сомневаться, что это когда-нибудь кончится, но тут, сделав шаг в сторону все в той же попытке выцарапаться из толпы, которая перемещалась вместе со мной, я споткнулась о чей-то башмак и, путаясь в телах и ногах, рухнула вниз, не достав, однако, до земли, потому что в последний миг — как будто все было рассчитано и мне нарочно подставили подножку — множество рук подхватило меня, мучительным усилием рвануло куда-то вбок и наконец опустило на что-то ровное, но не на землю. Не могу утверждать, что меня бросили, но все же при падении я больно ударилась головой и в ту же секунду услышала стук двери и очутилась в пустом и светлом пространстве. Я приподнялась на локте и вдруг зашлась в долгом, облегчающем смехе. Оказывается, во время битвы я, не отдавая себе в том отчета, отступала (или меня толкали?) к кукурузному амбару, чья дверь и захлопнулась за мной и чей пол, скопивший летнее тепло, я чувствовала сейчас под собой. Старый амбар! Он когда-то служил мне театральной сценой. А ведь это настоящая клетка, теперь я поняла, клетка, в которой я была птицей, трясущейся от хохота, а за деревянной решеткой разъезжались в ухмылках, глядя на меня, торжествующие стариковские лица. Я хохотала перед этими шутовскими масками, прижатыми к решетке, а сама была далеко, в тех летних днях, когда мы, вся уличная ребятня, собирались в пустом амбаре, восхитительно разлинованном тенями, пахнущем пылью и нагретым деревом. Сначала мы играли в праздник и по очереди читали стишки и пели песни, кто какие знает. Причем девочки относились к делу серьезно и старались перещеголять друг друга, а мальчишкам скоро надоедало, они начинали валять дурака, кривляться, дергать нас за косы, пока мы, — а девочек всегда было больше, — не выставляли их вон. И всякий раз, оставшись одни, мы затевали игру в барыню-сударыню. Она состояла в том, что мы парами прохаживались под ручку из угла в угол и, встречаясь, церемонно обменивались любезностями:

— Добрый день, сударыня.

— День добрый, сударыня.

— Как поживают ваши детки, сударыня?

— Спасибо, хорошо. А ваши, сударыня?

— И мои хорошо, сударыня.

— А как здоровье вашего супруга, сударыня?

Каркас сценария придумала, само собой, я, но заполняли его всем миром, часами в упоении ведя светские беседы. Важно было не столько их содержание, сколько слово «сударыня», которое мы смаковали в хвосте каждой фразы, как магическую формулу, заключавшую в себе то время, когда мы вырастем в настоящих «сударынь»… Я глядела на неуверенные улыбки из-за решетки, на оскал гнилых десен и не могла унять хохот, который рвался из меня неостановимым потоком, тряс лихорадкой. Все, все было смешным до невероятности: игры девочки, мечтающей поскорее стать взрослой; я взрослая, зачем-то затеявшая это жалкое путешествие во время, где мне уже никого не найти; кукурузное поле, засеянное машинами и отданное на растерзание крысам; одичавший, заваленный гнильем сад; разнузданный виноградник, обираемый птицами; эти зажившиеся старики и старухи, сами себе в тягость, но зато — какое счастье — заполучившие меня; и село, село вообще, брошенное молодыми, которые больше не понимают, что тут делать, которые выпали из нормального миропорядка. Все казалось мне смешным, и я смеялась до упаду, пока не потекли слезы и старые люди не отошли прочь в недоумении, наверное, усомнившись, что сделали хорошее приобретение. И это тоже было уморительно, и я хохотала что было сил, пока из груди вместо смеха не вылетел хрип, жуткий, зловещий, и от ужаса я утихла, но еще долго судорожно всхлипывала в ритме хохота, от которого остались только спазмы в груди, никак не напоминающие веселье. Наконец я сумела встать, переборов смех, как болезнь, и, поколебавшись, отодвинула одну доску — ту, что и в детстве была отодрана и еле держалась, — и выбралась на волю, еще раз пересекла сад и виноградник и вышла на зады, к перелазу через плетень. Пора было уходить, теперь уже насовсем.

Я свернула к церкви — ее-то я отлично помнила: в меру высокая, белая, в форме креста, надставленного крыльцом на столбах, купол обит жестью, но весь блеск закрашен зеленым. Я так хорошо ее помню, потому что тысячи раз крутилась рядом в воскресные утра. Мамана выстаивала обедню, а я изучала полустертые фотографии на фарфоре и непонятные надписи на крестах старого кладбища, все чаще и нетерпеливее поглядывая на кованые дубовые двери с железными полосами крест-накрест — изделие местной кузницы, — откуда по окончании службы высыпали вереницей умиротворенные старушки. Что-что, а церковь я надеялась застать в прежнем виде, она одна имела естественное право не меняться. Она и не изменилась. Только была обложена. Вместо церкви стояло теперь причудливое альвеолярное сооружение землистого цвета — холм из сотен и тысяч выпуклых шершавых ячеек, плотно пригнанных друг к другу. Нет, так вы не поймете. Попробую иначе. Представьте себе ласточкино гнездо. Вспомните последнее ласточкино гнездо, которое вы видели, и сосредоточьтесь на нем, попробуйте мысленно увидеть его как можно точнее: шероховатые, скрупулезно слепленные из комочков глины, лазейка сверху, замаскирована под стрехой. Если вы хорошо закрепили его в уме, попробуйте представить два или три десятка таких ласточкиных гнезд рядом, целую птичью улицу, вытянувшуюся под крышей дома, от угла до угла, а если и это вам удалось, тогда возьмите десять, двадцать, пятьдесят таких рядов и обложите ими стены, обложите ими все стены дома, от стрехи до основания, до завалинки, а если вы преуспели и в этом, умножьте все на десять, на двадцать, на сто и дерзните нарисовать себе целую церковь, большую церковь с куполом, с башней колокольни, обложенную целиком, обложенную полностью ласточкиными гнездами. Так это было. Она была обложена сверху донизу, и кованые двери, оставшиеся еще от прежней церкви и перенесенные, как утешительный символ стойкости, в новую, — ее двери утонули под хижинами затейливой архитектуры, так что об их местоположении можно было только догадываться по плавной впадине в глиняной облицовке. Впрочем, контуры церкви сохранились — я различила и колокольню, и купол, и столбы крыльца, — только вот этот пугающий налет, этот культурный слой, наросший на первичном и похоронивший его под панцирем из слюны и глины.

Сколько времени понадобилось на такой полный переворот основ? Век? Тысячелетие? Моя собственная, резиной натянутая жизнь, готовая к жгучей боли разрыва, не могла ни мерить, ни рассуждать. Я стояла и смотрела, долгие минуты, застрявшие где-то на предельной черте, стояла перед этим курганом, сложенным из отходов полета. Сейчас, зимой, заброшенность здания била в глаза особенно вопиюще, непереносимо, и я почувствовала, что тишину, сгустившуюся вокруг меня, вероломно пропускающую, как сквозь сито, шорох одушевленного и вездесущего поля, — что ее надо сломать, неважно чем и как. Я слишком долго смотрела. Слишком долго воображала, что увидеть означает спасти, надо было спешить, надо было что-то делать, иначе я завязну, иначе мне не уйти. Я кинулась к колокольне и заколотила руками и ногами по облепившим дверь гнездам, не останавливаясь и даже не смущаясь, когда по рукам потекла клейкая жидкость разбитых яиц, когда пальцы натыкались на голое, неоперившееся тельце. Я била и крушила без остановки, а вокруг уже летали несчастные птицы, и в их отчаянном гвалте были и возмущение, и страх, и покорность. А я все колотила, и вот уже дверь, наверное давно подгнившая, рухнула с каким-то мясистым хрустом, и встречная волна старых вспугнутых птиц ударила мне в лицо — и тут я поняла с внезапной, нечеловеческой усталостью, что это не ласточки. Ласточки, первые узурпаторши церкви, давно улетели, и ее, в свою очередь, узурпировали воробьи. Из чистеньких при ласточках жилищ летели теперь ошметки грязи, солома, крошево листьев, нечистоты. И здесь — все та же неумолимая, издевательская эволюция, барьер, о который расшибались мои попытки понять. Я бросилась вверх по винтовой лестнице, деревянные ступени трещали и проламывались одна за другой у меня под ногами, как будто радуясь этой гонке, этой необратимости. Когда проломилась последняя, верхняя, я успела ухватиться и повиснуть на длинных, черных, залоснившихся веревках колоколов — они качнулись, но не ударили, как будто давали мне секунду на размышление.

За эту секунду, отмеренную мне так скупо, я, как потом мне казалось, передумала всю свою жизнь и, досконально ее разобрав, решилась на выбор. Я всегда думала, что ни одно мгновение, которое я проживаю без толку, зря, не пропадает, а где-то откладывается, и когда-нибудь мне пригодятся эти по крупицам собранные сбережения. И даже если я без конца тяну и не беру из банка времени накопленный там почти без моего ведома ворох секунд, дней и лет, все же сам факт существования этого банка греет мне душу. В конце концов самый богатый человек на свете — не тот, кто всегда сыт и лучше всех одет, а тот, кто мог бы быть таким — при желании. И когда вслед за секундой выбора колокола резко и рискованно накренились, с силой дернув меня, и взвыли — протяжно, жалобно, безумно, в последней наготе, — я уже знала, что вот, час пробил, пора взять из банка времени все до последней минуты и растранжирить, просто так, транжирства ради — например, разбросать их с высоты этой колокольни, как банкноты, швырнуть их на ветер — и пусть обогатятся те, кто ждет внизу.

Но первый удар только разорвал воздух, чтобы выплеснуть в прореху весь клокот восставшего металла, все вопли избиваемой меди, чтобы влить в закисшую зимнюю муть ярость запоздалого протеста. И тогда, как по трубному гласу Страшного суда на монастырских фресках мертвые выходят из могил и хищные звери выплевывают обратно их растерзанные члены — так из тысяч гнезд, усаженных вплотную, из тысяч невидимых лазеек полезли и в страхе завихрились, захлопали крыльями, закружились вокруг церкви несметные полчища птиц. Мощная дубина звона размешивала их в воздухе, затягивая в водоворот, из которого они рвались, отчаянно выгребая крыльями. Удар — и их раскидывало, удар — снова стягивало, снова засасывало в птичье месиво, снова ворочало, кромсало, швыряло в облака, раскручивало и плющило о землю — и все под оглушительный рев колоколов, грозящих возмездием, зовущих к бунту, все — под мстительный и безжалостный клич. Поглощая птиц, он ширился, расходился кругами — и громогласное половодье крыльев, когтей и клювов простиралось над полем, которое лежало, само не ведая своих пределов, и от этого медного, неумолимого рева даже крысы перестали грызть и, навострив уши, встали на задние лапы, опираясь на кольца липких хвостов, а хилые, безнадежные стебли рывками потянулись вверх — услышать, о чем речь, и им ли вообще адресованы горячечные проклятья колоколов, посылаемые на поиски виновных. Застигнутые волнами воробьев, вороны с мышами в когтях распахнули крылья, с удивлением и гордостью отметив их размах, и заскользили, как угрюмые альбатросы, над бушующим морем звона.

Черные, в страхе вскинув руки, старики и старухи тоже стеклись под реющий стяг набата — торопливо, со всех ног, разгребая воздух, словно и они вот-вот отделятся от земли и вольются в птичий смерч, который вихрился все ритмичнее, все стремительнее вокруг церкви. В качке колоколов меня, повисшую на веревках, всей тяжестью швыряло из стороны в сторону, и взгляды, которые я бросала вниз, не находили точки опоры, так что мир балансировал вместе со мной, потеряв равновесие. И поскольку все вокруг ходило ходуном и меня болтало взад и вперед не переставая, прошло довольно много времени, пока я поняла, что этому живому, оперенному кольцу вокруг церкви, что этому клубящемуся птичьему туману удалось втянуть во вращение и само здание и легкими толчками и верчением вокруг оси отделить от земли. Когда я это поняла, толпа старых людей стала всего лишь черным пятнышком на фоне другого, побольше — серого оазиса посреди равнины, исподволь прибирающей его к рукам. Птицы, как будто невидимыми нитями привязанные каждая к своему гнезду, нитями особо крепкими, не рвущимися под тяжестью каменной ноши, держали церковь в воздухе силой своих крыльев, силой ни на секунду не отпускавшего их страха. В тот миг, когда я поняла эту зависимость, качаясь маятником в ритме колокольного гуда, зависимость биения крыльев от биения колоколов, мне стало вдруг ясно, что церковь со звонницей и гнездами и я сама со всеми моими грехами, откровениями и воспоминаниями, — что мы будем существовать только до тех пор, пока мне хватит сил висеть на летящем конце веревки, в знак опасности и тревоги расшевеливая колокольцы на шее у бога, раздирая уклончивое и низкое зимнее небо боем набата, которым мы только и держимся на лету. Потому-то я изо всех сил раскачивалась, при каждом ударе ощущая в мозгу медное громыханье, а в паузах, как эхо на эхо, как глухой, но тем более зловещий отголосок звона, как шушуканье в ответ на звучный вопрос металла, слыша панический шум крыльев, со свистом рвущих воздух. Но вот крылья стали заплетаться от усталости, и колокола зазвонили все реже, все жалобнее, растворяя угрозу в мелодичном и томном ламенто, и я отчаянно забилась из стороны в сторону, ушибаясь о стены звонницы и чуть не вырывая из медных петель языки колоколов, которые зияли надо мной разинутыми ртами, воющими теперь в недоумении и обиде. Земля с пергаментной ветхостью ее жителей, с сумбуром садов, с вечностью колодцев и местью полей едва виднелась сквозь дымку, в пятнах желтого и черного, и только я знала, что все зависит от ужаса, который мои метания смогут звоном перелить в птичьи крылья, взмахивающие все реже, все натужнее. Дело было за мной. А надолго ли мне станет сил биться, исторгая крик у колоколов, удерживая птиц в полете, надолго ли?..

Меня нашли без сознания в горах, за много верст от злополучного села. Когда через несколько дней я очнулась, неподвижная, в оболочке гипсовой статуи, мне рассказали, что нашли меня в сугробе неподалеку от высокогорной турбазы, но что моих лыж, как ни искали, найти не удалось.

Сначала я слушала в недоумении, но когда стала понимать их логику (они не представляли, как можно сюда добраться — по горам, по снегу, без дорог, — если не на лыжах; только лыжи могли быть оправданием моего здесь присутствия), я попыталась объяснить во всех подробностях, как было дело. Меня слушали с сочувствием, без всяких переглядываний и вздохов, мне поощряюще кивали, как будто в гниющем поле, в вымирающем селе, в летающей церкви не было ничего особенного, пока до меня не дошло, что они просто-напросто берегут меня, что врач не рекомендовал со мной спорить. Поэтому я отказалась от мысли кого бы то ни было убедить и приняла спортивный вариант, живо интересуясь, на какой стадии находится поиск лыж, чем очень всех порадовала, хотя ничего утешительного мне так и не могли сообщить. Таким образом отречение от реальности стало верным знаком поворота на поправку. Мои спасители были столь любезны, что я не могла позволить себе их разочаровывать. Хотя бы из вежливости.

Александру Ивасюк родился в 1933 году в Сегеде, трагически погиб во время землетрясения в 1977 году в Бухаресте. Прозаик, журналист. Учился на философском и медицинском факультетах. Опубликовал романы «Вестибюль» (1967, Премия Союза писателей), «Интервал» (1968, премия газеты «Ромыния литерарэ»), «Знакомство с ночью» (1969), «Птицы» (1970, три литературные премии), «Половодье» (1973), «Озарения» (1975), «Рак» (1976); сборник рассказов «Охотничий рог» (1972) и сборник публицистики «Pro domo» (1974).

Рассказ «Охотничий рог» взят из сборника «Охотничий рог».

У Драга был сын Джуля, а у Джули — Мирослав, он стал священником, и от его сына, тоже Джули, пошли Поповичи, и слободу назвали Поповской, а вот Ивашку и Лазэры пошли от Иона, что бежал из Сэлишть и породнился с Юско из Драгомирешть и Михалкой из лесистой Апши, самыми знатными людьми между Тисой и Изой, только Михалка был богаче, потому что семья у него была меньше.

Гордым и могучим князем был Драг из Мары, но и Джуля, его сын, родоначальник Джулештов, не уступал ему ни в могуществе, ни в гордости. Многие земли платили им дань, и захотелось Джуле покорить еще и князей Марамуреша. Было это в XIV веке. Однако Богдан из Вишеу с дружиной и челядью одолел его, дом сжег, а церковь оставил, но оставил без икон, стало быть, без бога, и ушел. Побежденному Джуле он отрубил руку — правую, на которой красовался серебряный перстень с родовым гербом князя: ветвистыми оленьими рогами. Джуля созвал родню, вассалов и челядь с крестьянами, чтобы похоронить княжескую руку с пышностью. Но поп отказался отпевать руку: хоть она и правая, но не в ней душа обитает, не она воскреснет в день второго пришествия. Джуля промолчал. Он смотрел не отрываясь на свою руку: кровь на ней запеклась, почернела, во вспухшей мякоти белела кость, скоро положат ее гнить в землю, а на пальце сияет перстень с гербом… Так и не вымолвил Джуля ни слова, молча пошел впереди похоронной процессии, молча кинул последнюю горсть земли на горсть собственного праха. Тяжела была для него потеря. Но прожил он еще долго, а когда умер, то сын его отслужил по нему пышную заупокойную службу, и Джуля обрел наконец снова и землю, и покой, и руку.

Княжество Мара захирело, сделалось окраинной провинцией в королевстве Иштвана Святого, но высокородные потомки высокородного Джули по-прежнему носили серебряный княжеский перстень, украшая им теперь левую руку и самолюбивую бедность, потому что ни грамот, ни указов они не писали, но воевали по-старому.

В те далекие времена валахам лес и шерсть продавать было некому, в этих краях чаще встречались медведи, чем купцы, и захудалому дворянину, владельцу какого ни на есть леска на горе, овечьих отар и дюжины буйволов, не оставалось ничего другого, как торговать своей саблей: с горсткой воинов отправлялся он служить на чужбину. Проходило время, и воины в шрамах и с увечьями возвращались домой: тяжелую саблю вешали в чулан, ботфорты ставили в угол и изо дня в день заботливо смазывали их салом, вздыхая о военных походах, что стали казаться им триумфальным шествием от замка к замку. Люди они были сдержанные, несловоохотливые и свои подвиги в пасмурных холодных краях вспоминали молча, забравшись в чулан, где сытно пахло сметаной, где висела на стене наискосок сабля, где стояли высокие походные сапоги (дома-то ходили в полусапожках, а то и опинках — иначе жарко!). А когда уставали ворошить прошлое, начищали еще разок сапоги, проводили напоследок пальцем по лезвию сабли и шли отдыхать под старую ветвистую грушу — кора на ней была морщинистая, листья махонькие, плоды мелкие, сладкие, с розовой сердцевинкой. На этой груше один из них и повесился. Решил, что зажился на белом свете, совсем, видно, тоска заела, а иначе с чего бы еще? Тихо встал среди ночи с высокой мягкой скрипучей кровати, вышел в сад и удавился на грушевом суку, там его сын с внуком утром и нашли. А дня за два до этого он все смотрел на сапоги, на саблю, выходил в сад отдохнуть под грушей, но не лежалось ему — вскакивал и снова убегал в чулан. Маялся он и день, и другой, а ночью взял да и удавился. Чем он мучился — неизвестно, чем казнился — неведомо, он ни слова не проронил. Знать, не по плечу оказалась безмятежная, мирная жизнь — тоска загубила.

Его правнук, Михай, ни лицом, ни статью не вышел, будто и не потомок высокородных Джулиштов, могучих, гордых князей Мары: кость узкая, лоб высокий, виски впалые, взгляд хоть и живой, да где ему до пламенных очей пращуров! Джуле, что хоронил отрубленную руку, он доводился прапраправнуком. Ему только-только сравнялось шестнадцать лет, он был худ и высок, ни дать ни взять корабельный канат с узлом на конце. В отличие от дедов-прадедов Михай любил вести разговоры, рассказывать ему было не о чем, вот он и расспрашивал, выспрашивал, а смолкал, лишь оказавшись в чулане, где хранились сапоги и сабли. Для его дедов и прадедов сапоги и сабли были походным снаряжением и напоминали им о былых подвигах. Михай, глядя на них, только мечтал да фантазировал, и выдумывал он такое, чего на свете не бывало и быть не могло, потому что родился он в семье оскудевших православных дворян из захолустья, владельцев леска на горе, двух-трех овечьих отар, нескольких буйволиц и десятка крестьянских дворов в долине Мары, комитата Марамуреш. Его деды уезжали с горсткой воинов на чужбину, получали за доблесть чин сержанта или ротмистра, выучивали несколько команд на чужестранном языке и, если не погибали, непременно возвращались обратно, под отчий кров. Дома женились, приглядывали за чабанами и отарами, пропивали яловых ярочек. По весне отары уходили в горы, осенью возвращались в долину, утром солнце вставало, вечером садилось, и тем же чередом — то в гору, то под гору — шла человеческая жизнь в те давние времена и зависела лишь от дождей да от засухи. Один год был похож на другой, прошлый на позапрошлый, будущий на нынешний — люди не опасались перемен. «Ничего не изменится до второго пришествия» — повторяли они. И это присловье заронило в душу Михая беспокойство. Никого больше второе пришествие не тревожило, говорилось о нем походя, как говорится о чем-то дальнем, чужом, далеком. А Михай только о нем и думал, словно должно было оно наступить завтра. Он со всеми о нем заговаривал, выспрашивал, выпытывал и жил в постоянном ожидании. Для Михая все было реальностью: и прошлое, и настоящее, и будущее, все, что рассказывали ему другие, и все, что он выдумал сам. И часто собственные его фантазии казались ему правдоподобнее чужого диковинного снаряжения: сапог и сабли молчальника-прадеда, который так ничего и не рассказал о себе, то ли потому что не умел, то ли потому что не хотел.

Едва научившись грамоте, Михай принялся читать Библию, надеясь избавиться от мучивших его мыслей. Но тревога его возросла еще больше: о сверхъестественном эта книга рассказывала будто о самом обыденном. Тем временем родители решили, что быть ему священником, и отвезли на лошади в Перь — всего-то день пути от деревни — и отдали в школу при монастыре, где священные книги писали по-валашски. Он так усердно молился, так низко кланялся в церкви, что прослыл набожным, и никто не догадывался, что в молитве он ищет спасения от завладевшего им страха, что он боится, и боится не смерти, а жизни, ибо мудрый и надежный порядок существует в ней лишь для времен года и овечьих отар, а человек всегда во власти прихотливого случая. Веры у Михая не было, а страх был, и он страдал от собственной беспомощности. Он боялся, что по воле того же случая возведут его в святые и растерзают или распнут, как случалось с великомучениками.

Священником он так и не стал, зато выучился латыни, и родня прочила его в нотариусы — дело для родовитого дворянина непривычное, но вполне допустимое. Однако он не захотел стать и нотариусом, потерял интерес к книгам, перестал вступать в разговоры.

Джордже Кушнаренку родился в 1951 году в Дорохое. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Опубликовал две прозаические книги, сборник рассказов «Вечер Протеуса В» (1982; премия газеты «Трибуна») и «Трактат о постоянной обороне» (1983).

Рассказ «Корабль гладиаторов» взят из антологии «Десант 83» («Бухарест, 1983).

Пелена тумана над старыми стенами рассеивается только к полудню. Лишь в полдень становится зримым размеренное течение городской жизни.

На рынке крикливые торговцы предлагали ленты, пуговицы, целые штуки сукна. На деревянных прилавках лежали свежие овощи и всякая зелень. Мясники соблазняли покупателей лучшими кусками только что разделанных туш. Рядом торговали медом, фруктами, свежим сыром. Чуть дальше — рыбой, крабами и омарами. Покупатели чинно прохаживались по рядам в поисках всего самого, самого лучшего. Привереды надменно морщили носы. Откуда-то доносился запах кипящего вара. Детишки прятались за пышные юбки бонн или гонялись друг за дружкой, падали и обдирали коленки о шершавую брусчатку. Городские стражи проверяли каждый вновь прибывший или отъезжающий воз. Осень, зима, весна и лето беспрепятственно сменяли друг друга — им не мешали высокие крепостные стены.

Где начинаются, где кончаются городские стены, никто не знал. Поговаривали, будто Губернатору кое-что известно на этот счет, однако осведомленность правителя была подданным не впрок: он беззаботно и бездарно наслаждался жизнью в великолепном дворце на вершине холма, пока простые смертные — трудами и потом — добывали что могли из земли.

Марчел Даниэла Магеллан Сервантес Аристот Пармиджанини Бах Ортега Франко де Галамбос, Губернатор города, давно уже лелеял заветную мечту. Чудесное видение изгоняло сон властителя на пустынный берег моря и туманило дни. Мрачная бредовая оторопь определила весь стиль его правления: воля случая заменила суждение разума, компромисс позволил обходиться без чистоты и ясности. Грезил Верховный об одном, так, по крайней мере, утверждал он на дворцовых советах, затягивавшихся порой до первых петухов. Грезил он о давно и несомненно заслуженном им праве — достичь берегов далеких Индий, достичь и основать там самую прекрасную из цивилизаций, справедливейшее на свете общество. Так надеялся он навеки остаться в сердцах людей человечнейшим и светлейшим монархом всех времен.

Только поэтому он, впервые позабыв о своей скупости, взял на себя все расходы, связанные с экспедицией. А ведь о скупости его подданные шептались по углам тайно, и лишь отчаянные смельчаки, рискуя головой, решались говорить открыто. На его личные средства был построен корабль: гигантское трехмачтовое судно превосходило пышностью и величием крупнейшие христианские соборы. Духовенство, кстати, не одобряло этой затеи, усматривая в ней посягательство на монопольное право церкви творить на земле чудеса. Корабль был прекрасен даже на берегу, на стапелях. Тиковая палуба тускло лоснилась в солнечных лучах, сияли тщательно отполированные мачты. В гордыне своей Губернатор считал себя единственным творцом Корабля. Сами мастера утверждали, что никогда не удавалось им создать что-либо более прекрасное. И мастера гордились по праву. Как только работы были завершены, народ убедился в этом. Счастливчики бродили по бесконечным коридорам, осматривая каюты и объемистые трюмы, которым предстояло принять самые изысканные яства, какие только могли сыскаться в городе.

Губернатор целыми днями простаивал у высоких дворцовых окон, любуясь суетой и сутолокой вокруг «величайшего чуда нового времени» — так называл он Корабль. На заседании дворцового совета Марчел Даниэла Магеллан Сервантес Аристот Пармиджанини Бах Ортега Франко де Каламбос произнес как-то такие слова: «Нет в мире творения рук человеческих, способного поспорить с этим чудом нового времени. И никогда во веки веков не будет создано ничего достойного с ним сравниться. Ибо я вложил в эту дерзновенную мечту не только золото и брильянты, но и великую, смиреннейшую веру! Тот, кто решится создать нечто подобное, должен сравняться со мною в умении сострадать и сочувствовать людям. Но такой человек никогда не родится: я велик и неповторим». Разгоряченный этими словами, а может быть и взволнованный, Губернатор покинул своих вельмож. У каждого из собравшихся в главном зале дворца нашлось бы предостаточно поводов усомниться в истинности сказанного. Все имели случай убедиться, что правитель их преисполнен тщеславия, гордыни, не имеет ничего святого и глубоко презирает все человеческое. И все же в зале царило молчание: каждый помнил о неслыханной дотоле жестокости Губернатора.

Настал день спуска на воду. Корабль назвали «Новый Свет» — так решил Губернатор. Празднества прошли, и оказалось, что предстоит решить еще множество сложнейших вопросов. Во-первых, кого назначить Капитаном? Дворцовый совет предложил Николауса Меморию, полководца, сломившего в морском бою грозного соперника — блистательный флот города Гожоло. Достоинства этого человека признавали даже его враги: статный, гордый капитан был отчаянно отважен, однако каждый его шаг, каждый смелый поступок был плодом долгих раздумий и точного расчета. Необычайно проницательный, он с легкостью читал в душах людей все их добрые и злые намерения. Женские сердца покорял с той же легкостью, с какой устанавливал рекорды во время летних атлетических состязаний. Губернатор высказался решительно против этой кандидатуры и предложил Октавиана Юлию Вениамина — адмирала, ничем не отличившегося во время действительной службы и давным-давно уже числившегося в отставке. Во время войны с городом Гожоло адмирал Октавиан Юлия Вениамин стоял за спинкой трона и давал советы, представлявшиеся Губернатору исключительно важными и удачными. Советы эти тут же передавались через курьеров капитану Николаусу Мемории для беспрекословного исполнения. Ко всеобщему счастью Николаус Мемория руководил флотом, не обращая ни малейшего внимания на исходившие из дворца указания. Что и привело к полной и окончательной победе, после которой победитель был награжден орденом «Город Мира» и золотой медалью с бриллиантами, а адмирал удостоился самых высоких почестей, получил титул, постоянное место возле трона и полное обеспечение по самому высшему разряду.

Новое назначение ничуть не обрадовало адмирала, причем нетрудно догадаться почему: Губернатор поручил ему не больше не меньше, как: 1. Подобрать опытный экипаж; 2. Направить экипаж, равно как и сам корабль, кратчайшим путем в Индии; 3. По прибытии убедить туземцев, что впредь их жизнь станет беззаботной и счастливой и что всем им предстоит стать гражданами прекраснейшего и справедливейшего на земле государства; 4. Заложить основы нового правления; 5. Возвратиться и доставить в Индии его, Марчела Даниэлу Магеллана Сервантеса Аристота Пармиджанини Баха Ортегу Франко де Галамбоса, Губернатора Мира; 6. Разное. Адмирал покорно кивал, сознавая всю значимость высокой миссии, возлагаемой на его и без того уже согбенные плечи. Пути к отступлению не было: приходилось нести бремя славы, продолжать играть роль Первого Советника. Октавиан Юлия Вениамин подумывал о том, что лучше бы ему никогда не встречаться с Губернатором, однако сохранил бодрый вид, дабы не разочаровать своего властелина и не поколебать его веры в высокое свое предназначение и светлую путеводную звезду.

Целых два дня посвятил Губернатор составлению списка команды, руководствуясь советами некоего Тудора Томасо, старого морского волка, обнаруженного адмиралом в одной из портовых таверн. Когда же гонцы отправились собирать команду, их встретили одни лишь злые сторожевые псы: мореплавателей и след простыл. Исчез и сам Тудор Томасо, не позабыв, однако, прихватить полученное за консультацию золото и серебро. Губернатор потребовал у Октавиана Юлии Вениамина найти выход из создавшегося положения, и тот невозмутимо изрек: «Гладиаторы!» Губернатор одобрительно кивнул. Лагерь гладиаторов находился на южной окраине города. Люди эти не считались рабами, однако не были и полноправными гражданами: их долгом было развлекать во время общенародных празднеств Губернатора. Иные из них гибли в бою, другие неделями залечивали раны, отлеживаясь по нарам. Тренировки на площади, бои на арене — другой жизни гладиаторы не знали.

Адмирал приехал в полевой лагерь утром. Гладиаторы построились и проскандировали по команде: «Да здравствует наш адмирал!» Октавиан Юлия Вениамин сперва оказал должное внимание столу, уставленному самыми изысканными яствами, и лишь затем отобрал сто двадцать гладиаторов — самых стройных и самых мускулистых. Люди эти умели довольствоваться малым, беспрекословно подчинялись приказам и были готовы в любое мгновенье грянуть песню или ринуться в бой. На арене, перед смертью, они ловили благосклонный взгляд Губернатора и были счастливы. Короче, на этих людей можно было положиться. Все сто двадцать встретили весть о предстоящем плавании буйным восторгом. Восторг этот, само собой разумеется, ничем не выразив. Остальные гладиаторы не менее сдержанно и молчаливо завидовали счастливцам. Еще бы — их товарищей ждала совсем иная жизнь, без муштры, без наказаний. Сто двадцать гладиаторов не будут больше участвовать в кровавых представлениях на потеху Губернатору, они станут воистину свободными, как лавочники и прочие мещане.

Первого марта экипаж выстроился на берегу, напротив стоящего на якоре в сотне метров от причала «Нового Света». Губернатор глядел на свое судно, словно на прекрасную, страстно любимую женщину, покидающую его, — правда, не надолго, всего на какой-нибудь месяц, много — на два. Адмирал махнул левой рукой, и его шлюпка отчалила от берега. Помахал на прощанье и Губернатор. Вслед за первой от берега отчалили еще одиннадцать шлюпок — в каждой из них сидело по десять гладиаторов, уже одетых в одинаковые синие формы и черные бескозырки с лентами. Их плечи, локти, грудь, колени и икры ног не сковывали больше уродливые латы со стальными шипами, так глубоко вонзавшимися во время схваток в тела товарищей. Теперь гладиаторы казались настоящими рыцарями нового времени, отправляющимися в крестовый поход против нищеты и несправедливости. Ступив на палубу «Нового Света», они все как один замерли от волнения. Торжественно прозвучали слова адмирала: «Гладиаторы! Вам начинать новую жизнь. Выбор пал на вас, самых смелых и стойких граждан нашего Города. Вы призваны проложить путь в светлое будущее. Ваша отвага и готовность к самопожертвованию докажут всему миру, что наш Губернатор избран судьбой, дабы основать в Индиях новую, лучшую в мире цивилизацию. Ваше мужество послужит великому делу не только в пути, но и по прибытии, когда вам предстоит создать крепкие и трудолюбивые семьи. Ваши дети будут гражданами наипрекраснейшей из родин, они станут самыми преданными и самыми счастливыми подданными Губернатора, а он, Марчел Даниэла Магеллан Сервантес Аристот Пармиджанини Бах Ортега Франко де Галамбос — самым просвещенным правителем самого справедливого общества. Я знаю, дух не всегда сохраняет такую же твердость, как десница, держащая меч. Сомнения нередко заставляют колебаться малодушных, но вам, гладиаторам, провозвестникам нового мира, колебаться нельзя. Вы не имеете права на сомнение. Пусть те, кто боятся не выдержать испытания верой, выйдут из строя. (Никто не шелохнулся на блестящей палубе, овеваемой по-весеннему теплым бризом.) Через сотни лет ваши имена будут вспоминать как имена святых, не пожалевших живота своего ради основания Нового Мира. Гладиаторы справедливости! Да, вы — гладиаторы справедливости и должны быть впредь достойными этого имени. Еще раз хочу напомнить, что нам предстоит отнюдь не увеселительная прогулка, однако в конце пути вас ждет достойная жизнь, истинное блаженство. Впереди, за вереницей тяжких испытаний — счастливые годы полного материального и духовного благосостояния. Рай».

Гладиаторы грянули: «Да здравствует наш адмирал!» Величественно рассекая волны, корабль вышел в открытое море. В полдень город исчез из вида, стены его остались где-то за горизонтом.

Потекли дни мирного плавания. Гладиаторы завтракали, обедали и ужинали всегда в одно и то же время, и так же беспрекословно убирали паруса перед бурей, и снова ставили их, когда опасность была позади. Изредка заходили в какой-нибудь порт, чтобы запастись свежей водой. Адмирал ежедневно выстраивал команду на палубе и торжественно напоминал об их высоком призвании, говорил о мирских радостях и о наслаждениях загробной жизни, которые, разумеется, куда существеннее. Помощник адмирала, преподобный отец Джордже Виссарион де Охаба, одобрительно кивал, небрежно прислонясь к поручням. Кивал он и тогда, когда речь заходила о прекрасном обществе, которому суждено превзойти все великие цивилизации. Матросы слушали адмирала и безмятежно думали каждый о своем. Бывшие гладиаторы не заметили даже, что имя Губернатора, великого человека, чьими стараниями была организована экспедиция и на чьи средства был построен «Новый Свет», упоминается все реже и реже. В то время как Октавиан Юлия Вениамин все чаще и все охотнее произносит свое собственное имя в связи с высокой миссией, выполнять которую он отправился не по доброй воле. «Гладиаторы! — говорил он на утренних сборищах. — С первого дня нашего путешествия я много размышлял о нелегкой, но благородной доле, выпавшей мне в этом бренном мире, терзаемом распрями, ложью, лицемерием и эгоизмом. Я, адмирал Октавиан Юлия Вениамин, как херувим с огненным мечом, послан на землю защитить истину и справедливость. Далеко позади оставили мы наш Город, непоколебимо веруя в его светлое будущее, в чистую и справедливую жизнь, ожидающую его, в жизнь более сладостную, нежели сладость густого старого вина в хрустальном кубке. Неблизок путь до Индий, и вот я назначаю награду — десять мешочков с бриллиантами — тому, кто первый узрит землю прекраснейшей из родин, на которой потомкам нашим предстоит счастливая жизнь под покровительством бога справедливости, обретшим во мне свое земное воплощение». Слова эти канули бы в вечность, не позаботься помощник адмирала своевременно записать их в толстую тетрадь, специально для того предназначенную. На память гладиаторов полагаться не приходилось, да, впрочем, они и не слушали, занятые созерцанием белых бурунов, расходящихся от форштевня. Вечером адмирал требовал к себе Джордже Виссариона и допытывался у него, высок ли моральный дух экипажа и с достаточным ли благоговением относятся гладиаторы к нему, дону Октавиану Юлии Вениамину. Преисполнены ли они оптимизма и веры в будущее? Вспоминает ли кто-нибудь о Губернаторе? Помощник адмирала отвечал решительным «да» на каждый из этих вопросов, за исключением последнего, на который ответил столь же решительным «нет».

— Скажи мне, что за люди эти гладиаторы? — спрашивал адмирал.

— Они, ваше сиятельство, люди простые, — отвечал помощник.

— Сумеют ли они построить то справедливейшее общество, о котором мы с вами мечтаем?

— Ваше мудрое руководство — залог успеха в любом деле, — говорил помощник, стойко выдерживая пристальный взгляд адмирала. — Наши люди — всего лишь сгустки мышц, лишенные даже разума. Ваши пламенные речи равносильны для них обретению рая, и в рай этот они входят дружным строем. Многого им не надо, нелегкую службу несут они как святую обязанность, и сон их безмятежен, как сон младенца.

— Значит, мы на верном пути. Справедливейшее общество, по сути, уже создано. Его провозглашение — по прибытии в Индии — будет всего лишь формальным актом. Взмахом моей левой руки я ознаменую начало власти света — на веки вечные. Я буду самым справедливым, самым просвещенным и посему — самым любимым монархом всех времен.

— Иначе и быть не может. Я, ваше сиятельство, позабочусь об этом лично, — ответствовал дон Джордже Виссарион, пятясь к выходу.

Адмирал отходил ко сну со счастливой улыбкой, осененной сиянием своей ясной путеводной звезды. Утром, однако, он просыпался в отвратительном расположении духа, словно всю ночь напролет решал неразрешимые вопросы, накопившиеся в его огромном и далеко не благополучном царстве. Ему необходимо было развлечься, отдохнуть от гнетущих забот. Первый помощник надумал организовать для этой цели рыцарские состязания, «турниры мужества». Победитель, положивший смертника на обе лопатки, освобождался от вахты. Адмирал взирал на состязания из своего высокого кресла, установленного на верхней палубе. Помощник внимательно наблюдал за выражением его лица, а гладиаторы следили за челом дона Джордже. Заметив, что адмирал заскучал и зевает, помощник морщил лоб и хмурил брови, и гладиаторы возобновляли схватку с удвоенной яростью. Вечером противники перевязывали друг другу раны, отлеживаясь на одной койке. Никто не знал, что наступит завтра. Жалованье, правда, увеличивалось, и пища по-прежнему была обильной, однако обида и унижение значили больше.

Шесть долгих дней гладиатор Мариус Карнавал мучился лихорадкой и лишь на седьмой решился предстать перед адмиралом с просьбой освободить его от вахты. Октавиан Юлия Вениамин ничего и слушать не стал, сославшись на срочные бумаги (судовой журнал или что-то в этом роде), однако спустя всего час обратился к гладиаторам с новой речью: «Справедливый мир создается людьми справедливыми: залогом совершенства общества является духовное совершенство и чистота помыслов его граждан. Прислушиваясь к нуждам и страданиям наших товарищей, мы прислушиваемся тем самым к боли Родины, которая находится здесь, вокруг нас, на этой палубе. Каждый человек имеет право быть выслушанным. Безразличные к нуждам ближнего будут вечно гореть в геенне огненной. Я чувствую в своем сердце великий дар доброты и сострадания, которому предстоит излиться на весь подлунный мир… Вот почему я по праву являюсь единственным Губернатором Вселенной. Передо мной — и через меня — отверзлись врата в справедливое Завтра».

Корабль на всех парусах летел к Индиям, и казалось, что бегу его не будет конца. Не один год уже прошел с той поры, как все они покинули гавань города и пропал из вида дворец Губернатора Марчела Даниэлы Магеллана Сервантеса Аристота Пармиджанини Баха Ортеги Франко де Галамбоса: вырвавшись из цепких объятий городских стен, гладиаторы оказались во чреве корабля с прекрасным именем, однако жизнь их от этого мало изменилась. Октавиан Юлия Вениамин стал их Губернатором, и ради его забавы приходилось поливать потом и кровью надраенную палубу. Поединки становились от раза к разу все кровавее, насилие определяло уже весь уклад жизни на корабле.

Каждый день, выходя на верхнюю палубу, адмирал провозглашал себя Властителем Вселенной, воплощением мудрости и доброты на земле. Точнее — на море. Вечерами он по-прежнему призывал к себе дона Джордже Виссариона и вопрошал, сверля его взглядом:

— Как ты думаешь, достаточно ли я высокого роста для Правителя Вселенной?

— У вас самый наиподходящий рост для правителя наисправедливейшего из миров, — отвечал помощник, глядя вдаль через иллюминатор.

— А хорошо ли сидит на мне одеяние? Нет ли неподобающих складок?

— Хорошо, ваше сиятельство. Складок нет, ваша светлость.

— Когда я предстану перед обитателями Индий, выразят ли они надлежащий восторг?

— Об этом мы позаботимся заранее, так что им придется не только выразить восторг, но и признать вас своим Губернатором.

— Губернатором вновь созданного на их земле справедливейшего царства, — уточнял адмирал.

— Несомненно, — подтверждал помощник, почтительно пятясь к выходу.

Ночью адмирал спал и не мог слышать разговоров, что вели в кубриках члены экипажа. Джордже Корал, повар, единственный, кто был освобожден от участия в схватках, нашептывал своим измученным товарищам: «Кому из вас суждено погибнуть завтра? Братья гладиаторы, поделитесь со мной этой тайной. Я, конечно, останусь жив… Ну а ты, Флавий, или ты, Овидий? Или вот тот бородач… Все мы — строители нового мира, но потомки будут мучиться в догадках, как ухитрились вы сложить свои светлые головы ради такого несусветного бреда. О да, вы везете в Индии идеалы справедливости и счастья. Посему впредь двадцать четвертого апреля будут праздновать день святого Овидия, а двадцать второго декабря — святого Кондурата. Отлично могу себе представить, как граждане будут класть земные поклоны перед иконами с изображением ваших смиренных рож, украшенных пикантной родинкой на щеке и лавровым венчиком на макушке. Собственно, адмирал и его помощник пользуются вами как простыми табуретками, и вы терпите это, хотя поясницу малость ломит. Как же — ведь вас попирает не костлявая задница убогого нищего, а пышное седалище самого просвещенного в мире монарха…» Тут в повара полетели деревянные сандалии, и он мгновенно исчез, точно брошенный в воду камень.

Уже восемь лет бороздил «Новый Свет» моря и океаны в поисках Индий. Сам адмирал начал терять терпение и велел гладиаторам прекратить любые посторонние занятия и денно и нощно печься о том, чтобы как можно скорее привести корабль в страну, которой ему предстоит править до самой смерти, а может быть, и после нее. Награда, обещанная первому, кто возвестит о приближении долгожданной земли, была удвоена, однако никто ее так и не удостоился. Октавиан Юлия Вениамин по-прежнему дорожил своей привычкой произносить с верхней палубы речи перед толпящимися внизу, согнанными под надзором помощника гладиаторами, только из ежедневных речи эти превратились в еженедельные — по четвергам. В четверг звезды располагались особенно благоприятным для адмирала образом, он бывал в ударе, долго распространялся насчет высоких добродетелей убогих тел и смиренных душ, рассказывал об обществе, которое будет состоять только из таких — совершенных — граждан. А во главе совершеннейшего народа станет наисовершеннейший — он сам.

Вечером помощник являлся с отчетом в каюту адмирала.

— Обращались ли к нам с просьбами на этой неделе? — вопрошал дон Октавиан Юлия Вениамин.

— Никто, ваше сиятельство, — ответствовал первый помощник.

— А есть ли такие, в ком угнездилось черное сомнение относительно нашей светлой цели?

— Всего двое или трое, я взял их на заметку, — говорил помощник. — Ну и еще этот, повар…

— Всех наказать, — приказывал адмирал, — однако повара трогать не следует, иначе он может отравить нас.

— Все будет исполнено в точности, ваша светлость.

— А сколько человек бежало на этой неделе?

— Всего двое, ваша светлость.

— И кто может объяснить — почему? — безразлично бросал адмирал.

— Я непременно выясню, ваша светлость.

— Это я слышу уже не первую неделю…

Адмирал и сам попытался выяснить, почему гладиаторы один за другим стали сбегать с корабля. Началось это примерно с того времени, когда он решил произносить свои речи еще реже — раз в месяц. Вот на этих-то ежемесячных собраниях и стало явственно видно, что слушателей раз от раза становится все меньше и меньше. Поздно ночью, когда бессонница выгнала адмирала на палубу, он и сам стал как-то невольным свидетелем побега двух гладиаторов, к которым, кстати сказать, он особо благоволил, с помощью товарищей спустили они на воду спасательную шлюпку и растворились в ночи, ничуть не смущаясь надвигавшейся бурей. Что могли они обрести в море? Неужели им там лучше, чем на Корабле? — эти вопросы мучили адмирала всю ночь, и лишь на заре он наконец уснул. Каждую ночь рыскал он теперь по палубе, пытаясь застичь беглецов. Об одном хотел он спросить своих гладиаторов: почему они бегут? Просто спросить: «Почему?» Однажды ему удалось подслушать такой разговор: «Нас непременно схватят. — А в какую сторону плыть-то? — На север. — Мы утонем. — Надо грести поосторожнее. — С голоду перемрем, лучше уж остаться. — У меня там друзья, они ждут нас. — Но ведь поблизости нет земли. — Я знаю остров в этих краях. — Мы утонем. — Заткнись, здесь, кажется, кто-то есть…» После этих слов темная как смола ночь стала совершенно безмолвной. Адмиралу пришлось вернуться в свою каюту ни с чем.

Обещания помощника выяснить этот вопрос ни к чему не привели, его бестолковые сообщения только усугубили туман и неразбериху. За месяц с «Нового Света» сбежало еще шесть гладиаторов. Наконец адмирал решился пренебречь принципами и вызвал к себе в рубку гладиатора Аркадия Рандольфо. Аркадий Рандольфо, боцман, начальник игр и секретарь корабля, жил в просторной отдельной каюте в шесть иллюминаторов, работал за столом орехового дерева и спал на огромной кровати, на простынях с кружевами. Перед адмиралом этот человек всегда стоял с видом самым решительным, держа наготове записную книжечку, которую прятал обычно за обшлаг рукава.

— Ты весьма неглуп, — обратился к нему адмирал, — и лишь прискорбное стечение обстоятельств, по которому твои родители попали в рабство, помешало тебе стать свободным гражданином. Ты сделался гладиатором, а это, несомненно, лучше рабства. На Корабле нашем, благодаря оказанному тебе доверию и моей поддержке, ты стал вторым человеком после первого помощника. Ты знаешь, как живут на моем Корабле, стремящемся в Индии. По прибытии я сделаю тебя своим личным секретарем. Сейчас, однако, хочу услышать, веришь ли ты, что нам суждено достичь долгожданного берега.

— Верю, — сказал Аркадий Рандольфо.

— Что снилось тебе прошлой ночью? — спросил адмирал.

— Я спал без сновидений, — ответил секретарь корабля. — Мне ничего не снилось.

— Я тоже не видел снов, однако, в отличие от тебя, я не видел снов по причине бессонницы.

— Не у всех ваши заботы.

— Да, это, конечно, так, — согласился Октавиан Юлия Вениамин. — Я не могу спать, ибо меня непрестанно занимают высокие мысли, касающиеся наилучшего устройства жизни в Индиях. Как ты считаешь, окажет ли мне народ полную поддержку?

— Приедем — увидим.

— Мой помощник говорит, что сам займется устройством достойной встречи, — сказал адмирал, пристально глядя в глаза Аркадию Рандольфо.

— У него собачья душа, — ответил секретарь.

— Однако он предан мне, в отличие от тебя. А вот ты всегда избегаешь встречаться со мною взглядом. Ты скрываешь от меня истину. Ты лжешь. И сегодня ночью тебе, конечно же, снился сон, но ты скрываешь это, ибо не доверяешь мне и не хочешь истолковать смысл этого сна. Тебе снился запертый в клетку попугай, я это знаю, и еще я знаю, что ты проснулся весь в поту. Тебе неспокойно спалось, не так ли?

— Других мучают кошмары — не меня.

— А не знаешь ли ты, отчего это? — шепотом спросил адмирал.

— Знал бы — сказал, — улыбнулся секретарь.

— Достаточно ли у гладиаторов пищи?

Секретарь достал свою записную книжку и зачастил:

— Ежедневно им выдается шестьдесят киломер ветчины, тридцать — говядины, столько же — брынзы, ну и, разумеется, колбаса, масло, сахар, кофе, черная икра, красное вино, ром. Никто не жалуется.

— А как обстоит дело с развлечениями?

— Никто не жалуется.

— И все же бегут, причем все чаще и чаще. Аркадий Рандольфо, ответь мне: почему? Должна же у них быть хоть какая-то причина!

— Разве дано смертным постичь чужую душу? Будь человек подобен яме, я сказал бы, что, копая все глубже, мы сможем узнать, что скрывается внутри, в глубине. Однако…

— Аркадий, оставь, пожалуйста, эти дешевые штучки. Неужели ты ни разу не слышал, почему тот или иной собрался бежать?

— Никто еще не изъявлял желания исповедоваться мне. Поверьте, они развлекаются, играют в карты, порой крупно выигрывают, строят планы на будущее и вдруг исчезают. Отдаются на волю ветра и волн. Самые крепкие дружбы распадаются на заре.

— Хорошо, ты свободен.

Секретарь повернулся и вышел, оставив дона Октавиана Юлию Вениамина у открытого иллюминатора.

Не прошло и нескольких минут после этого тягостного разговора, как адмиралу показалось, будто его ясная путеводная звезда померкла и луч ее утратил былую прямизну. На мгновение он даже забыл о цели, к которой стремился «Новый Свет». Воспоминания о покинутом городе стерлись с течением лет, краткие стоянки, во время которых он ни разу не сошел на берег, не запомнились вовсе. Его землей, его королевством стала плавучая деревянная крепость, казавшаяся ему куда более надежной, чем сложенный из речного валуна средневековый замок. Это, несомненно, глупость, причем глупость колоссальная, однако, как известно, о вкусах не спорят.

Адмирал мрачнел. Выслеживание беглецов превратилось в манию: он приковал шлюпки к палубе крепкими цепями, снабдил их для пущей верности колокольчиками. Но тщетно. Гладиаторы по-прежнему ухитрялись бежать незаметно. Постепенно судно, несущее вечную справедливость берегам далеких Индий, пришло в запустение. Грязь толстым слоем покрыла все вокруг, и даже перекатывавшиеся через палубу штормовые валы не могли с ней справиться. Корабль загнивал и вонял нещадно. Никакие угрозы первого помощника не могли уже заставить оставшихся гладиаторов построиться для торжественной речи. Впрочем, Октавиан Юлия Вениамин не придавал этому никакого значения. С вершины грот-мачты он вещал волнам: «Когда пепел поглотит все сущее и в нем потонет зло, коварство и отчаяние, земля уподобится водам, а люди — ангелам. Я установлю царство ангелов над бескрайними водами». После этих слов он до самого вечера погружался в созерцание. Он надеялся застичь хоть кого-нибудь из беглецов, но тщетно — они бежали под покровом ночной темноты или утреннего тумана. Как-то на заре адмирал велел позвать Аркадия Рандольфо. Секретарь заставил себя ждать до полудня и явился усталый, грязный и небритый. Адмирал предложил ему сыграть в карты — на бриллианты — и к полуночи проиграл тридцать четыре мешочка камней. До утра он вернул четыре из них, и было решено возобновить игру вечером. Октавиан Юлия Вениамин сильно переживал из-за утраты и рассчитывал во что бы то ни стало отыграться. Секретарь обещал непременно прийти, тем более что еще несколько пригоршней камушков пришлись бы ему весьма кстати. Выходя из рубки, он улыбался, предвкушая новый куш. Адмирал тщетно прождал его всю ночь. «Ничто и никогда не может изменить черной души гладиатора», — думал он, пытаясь заснуть на рассвете. Раздался стук в дверь: первый помощник пришел доложить о побеге секретаря.

— Я знаю это, — сказал адмирал, — однако не объяснишь ли ты мне, что заставило его бежать?

— У него ни в чем не было недостатка. Всегда и во всем везло. Это выше моего понимания.

— Хоть бы намек какой, пусть самую тоненькую ниточку, за которую можно ухватиться.

— Не оставить даже записки. Ведь даже самоубийцы оставляют письмо…

Адмирал бродил по каютам, понимая, что пользы от него не больше, чем от башмаков на ногах мертвеца. Так прожил он еще два года. Путешествие длилось уже больше десяти лет. Лучезарные Индии отдалялись все больше. По «Новому Свету» бегали одни исхудавшие крысы. Слава богу, у них не было скоропортящихся идеалов. Гладиаторы покинули свой корабль, оставив его во власти рока, тлена и смрада. Октавиан Юлия Вениамин встречался со своим помощником на верхней палубе. Вечерами они перекидывались в карты — просто так. Забот у адмирала убавилось: выслеживать больше было некого. Да и шлюпок не осталось. За игрой они мирно беседовали:

— Послушай, Джордже, старина, мы ведь, можно сказать, знакомы с тобой целую вечность. Знаем все помыслы друг друга, знаем, что кого гложет, — говорил адмирал.

— Золотые твои слова, — отвечал помощник. — Вот у меня, например, всю ночь болела печенка. Вот здесь вот. К чему бы это?

— Нельзя же так много есть, особенно жирного, сколько раз я тебя предупреждал. Вечно ты обжираешься паштетом. Надо знать меру во всем. Правда, я и сам хорош. Сколько, бишь, я вчера вечером вина-то выпил?

— Три бутылки, — припомнил помощник, морща лоб.

— Так с чего бы мне удивляться, что до сих пор голова кружится? Но ничего, человек ко всему привыкает. Да, кстати, куда это мы плывем?

— В далекие Индии, если мне не изменяет память. В Индии, Октавиан. Помнишь, «самое справедливое общество»…

— Да, и самое прекрасное. Бред какой! Нет ничего реального на свете, кроме старости и нашей с тобой дружбы.

— Правда твоя, — согласился помощник. — Знаешь, я тут думал, хорошо бы нам завести на Корабле оливковую рощу.

— О, мы посадим оливы, непременно. Будет у нас роща.

Дни шли за днями, и так же незаметно сменяли друг друга времена года. Жизнь текла размеренно, покойно. Как-то во время игры Джордже Виссарион попросил разрешения отлучиться, чтобы закрепить штурвал, который сильно почему-то разболтался. Адмирал отпустил его, а сам принялся раздавать. Поджидая партнера, он заглянул в его карты. Там оказались два туза и две четверки. А у самого Октавиана Юлии Вениамина — король, девятка и еще какая-то мелочь. Он подменил одного туза и принялся ждать. Это было самое долгое ожидание в жизни адмирала. Его помощник, друг и соперник, так и не вернулся. Почему он бежал? И как? Октавиан Юлия Вениамин решил, что лучше всю жизнь играть с самим собой в пьяницу, чем искать ответ на подобные дурацкие вопросы.

После этого — самого последнего — происшествия адмирал окончательно сосредоточился на себе, на этой крохотной вселенной, вмещавшей такую бездну честолюбия и глупости. Спустя какое-то время он наткнулся случайно на судовой журнал. И стал аккуратно вести записи, беспристрастно отмечая однообразное течение одинаковых дней. Вечером он как-то заметил, что на небе нет больше его ясно сиявшей когда-то путеводной звезды. Вооружившись подзорной трубой, он попытался отыскать звезду Губернатора, но утомился и забросил эту затею, хотя не сомневался — та звезда все еще сияет где-то. Где-нибудь рядом со звездой покинутого в незапамятные времена города. Да, а как назывался тот город?

И вдруг в одно прекрасное утро адмирал принялся чистить «Новый Свет». Он ненавидел когда-то это судно за то, что оно оторвало его от беззаботной жизни при дворе, от сытости и развлечений. К тому же его трудами и стараниями корабль должен был прославить чужого и нелюбимого человека. Но прошли годы, и он страстно полюбил этот «Новый Свет», потому что жизнь без него стала бы бессмысленной и бесплодной, как мраморное яйцо. Но в каком виде славный корабль?! О чем он думал все это время? Куда смотрел, как мог довести до такого упадка славное вместилище справедливости и всеобщего счастья? Какие дела могут быть важнее священной обязанности поддерживать сияние «Нового Света»? Октавиан Юлия Вениамин принялся драить палубу. Заново отшлифовал мачты, сменил все паруса. Очистил от ржавчины якоря и заменил гнилые канаты. Через несколько месяцев «Новый Свет» стал прекрасен, как невеста перед свадьбой. Бесценным бриллиантом сиял он на волнующейся груди океана. Адмирал держал курс к берегам Индий. Если ему посчастливится первым заметить долгожданный берег, он щедрой рукой наградит себя. Вечером Октавиан Юлия Вениамин спустился в свою отдраенную и заново отлакированную каюту, уселся за огромный письменный стол орехового дерева и записал в судовом журнале:

«Неминуема буря. Где мы находимся — неизвестно. Корабль прекрасен, как юная невеста. На кухне расплодились тараканы. По палубе мечутся орды крыс, потерявших и стыд и страх. Нет больше надежды — ни для них, ни для меня. Октавиан Юлия Вениамин».

Затем он запихнул в мешок теплую одежду, несколько консервных банок, галеты и бочонок пресной воды. Справившись с делами, лег и заснул под мерный шорох набегающей воды. Пробудившись на заре, «Новый Свет» понял, что совсем одинок. Адмирал мерно греб, удаляясь в неизвестном направлении. Корабль смирился со своей судьбой и отдался на волю волн.

Иоан Лэкустэ родился в 1948 году в Вырфуре. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Публикации в газетах и журналах «Ватра», «Трибуна», «Лучафэрул», «Конворбирь литерарэ», «Ромыния литерарэ».

Премия за дебют журнала «Литературно-художественное приложение», 1981.

Рассказ «Сон про волка» взят из антологии «Десант 83».

Волк придет поздно, около полуночи. И будет стоять в дверях зала ожидания, неподвижным голодным взглядом следя за людьми, разместившимися на скамьях.

У самой двери, под тускло горящей лампочкой в сетке из зеленой проволоки, будет спать военный, завернувшись в шинель, вытянувшись во всю длину скамьи.

«Один прыжок, и я перегрызу ему горло», — прорычит волк, пятясь назад, за пятно света справа от двери.

Чуть дальше, возле остывшей чугунной печки, бородатый липованин развяжет узелок из цветастого ситца и не спеша примется есть мелкую соленую рыбу, нанизанную на веревку. Время от времени он будет протягивать руку за бутылкой с зеленоватой жидкостью и, тяжело дыша, отпивать несколько глотков. Что-то вроде инея выступило на его светлых усах. Сердясь, или, быть может, по старой привычке, липованин будет вытирать его рукавом ватника, ругаясь сквозь зубы.

Рядом с ним, прислонившись к облупленной стене, будет спать молодая женщина, опустив голову на чемодан, стоящий на коленях.

Обняв ее, будет спать ребенок, уткнувшись лицом в коричневое пальто женщины.

«Я мог бы прыгнуть на ребенка, — проворчит волк, — и утащить его куда-нибудь к штабелям дров позади вокзала. Кто помешает мне?»

Сидящие внутри вздрогнут испуганно, и каждый еще удобнее свернется в своем уголке.

Старуха в глубине зала ожидания, которая все время посматривала в сторону женщины с ребенком, перекрестится, бормоча: «Прогони его, господи!»

Липованин услышит ее и улыбнется: «Не бойся, бабушка, внутрь он не войдет; ему, видно, холодно и голодно, но войти он не войдет, будь уверена».

Он тоже посмотрит на дверь и прибавит с грустью: «Вот только эти, вокзальные, могли бы сделать более человеческую дверь. С такими щелями все равно что на улице!»

Военный не проснется. Волчий вой не потревожит ни его, ни его сны, и лишь потом, когда рычанье голодного зверя проникнет в начало его нового сна, он застонет и резко повернется. Одна нога свесится со скамьи. Новый башмак остро запахнет мокрой кожей.

«Я мог бы ухватить его за ногу. До улицы не больше десяти шагов, и никто меня не остановит».

«Он уйдет, не бойся, — скажет липованин как бы про себя. — Таков уж волчий нрав: воет, как одинокая душа».

Кто-то лежащий на полу в самом темном углу зала ожидания затянет песню.

Липованин с любопытством посмотрит в ту сторону. Старуха тоже повернет голову в сторону лежащего на полу. «Да, брат, хорошо тебе живется, если тебе вздумалось петь, когда на улице мороз, да еще и волк у дверей».

«Что поделаешь, — скажет липованин, — пусть лучше поет, чем лязгает зубами».

Военный повернется лицом вниз. Нога у него теперь почти касается пола.

«Сколько уже спит этот парень», — пробормочет себе под нос липованин.

«Кто знает, куда он едет в такое время? Может, домой?» — ответит старуха, снова осенив себя крестом.

Волчий вой будет все дальше, дальше. Слабый, беспомощный, как повизгивание побитой и изгнанной людьми собаки.

«Верно, ушел, — скажет тот, который до сих пор пел. — Видно, понял, что есть здесь нечего».

Никто ему не ответит. Ребенок застонет во сне, и женщина, проснувшись, сонно погладит его и снова погрузится в сон.

Липованин закурит сигарету, несколько раз затянется, погасит ее и, подняв воротник стеганки, тоже уснет.

Только старуха не сможет спать. Ей нужно выйти наружу, но повизгивание волка еще слабо слышно где-то около вокзала.

Потом вдруг наступит тишина. Старуха будет вслушиваться некоторое время в тишину, потом тяжело встанет, опираясь на руки, отойдет в темный угол, поднимет подол юбки и, чуть разведя ноги, выпустит мочу, которая не давала ей покоя. Пронзительный запах распространится вокруг.

Какой-то человек будет следить за ней из своего угла и сплюнет: «Тьфу, мерзость».

Старуха тихонько вернется на свое место, сядет, скрестив руки на животе, глядя куда-то в пустоту. Одним прыжком человек очутится около нее и зажмет ей ладонью рот. «Ничего… не бойся… я… ничего».

«Отпусти ее, скотина», — угрожающе пробормочет во сне липованин, и человек испуганно вскочит и станет пробираться на свое место, а старуха тихонько заплачет.

Волчий вой еще долго будет доноситься снаружи, тоскливый, беспомощный, смешиваясь с приглушенным скрежетом льда на Дунае.

Теодор Мазилу родился в 1930 году, умер в 1980 году. Прозаик, драматург, эссеист, публицист. Окончил рабочий факультет. Опубликовал сборники рассказов «Прогулка на лодке» (1964), «Летом на веранде» (1966), «Сатирическая проза» (1969), «Шляпа на тумбочке» (1972), «Похороны на пересеченной местности» (1973), «Современные любови» (1975), «Элегия о поросячьих поминках» (1976), «Паломничество к руинам былой любви» (1980); сборники юмора «Карманная коллекция букашек» (1956), «Галерея трепачей» (1957); пьесы «Барьер» (1955), «Дураки в лунном свете» (1964), «Нежность и скверна» (1968), «Просыпайтесь каждое утро» (1969), «Дон Жуан умирает как все» (1970), «Прекрасен сентябрь в Венеции» (1973); романы «Эти дни и эти ночи» (1962), «В чужом доме» (1975), «Одна вечная ночь» (1976). Публицистика: «Хлеб всегда там же» (1972), «Лицемерие отчаяния» (1972), «Футбол создал не дьявол» (1972), «Коррида — это борьба со смертью или нет?» (1973).

Рассказ «Простокваша и познание мира» взят из сборника «Солнце и комфорт», опубликованного посмертно в 1983 году.

Было прекрасное майское утро, когда природа возрождается к жизни, цветет сирень и перелетные птицы возвращаются из дальних странствий. Семейство Горунеску, несмотря на все свои прегрешения, не могло избежать этого процесса обновления природы. Оба супруга, в свое время женившиеся по рассудку, проснулись в это майское утро с чувством взаимной близости и в прекрасном настроении.

— Ну что скажешь, какой прекрасный день! — сказала госпожа Горунеску, вылезая из постели и настежь распахивая окна.

— А ты прекрасно выглядишь, даже помолодела, — ядовито отвечал ей супруг, который еще накануне решил бросить на нее взгляд, полный нежности. — Ты выглядишь, как… — и, поразмыслив, добавил с уверенностью в голосе, — тридцатипятилетняя женщина.

Комплименты господина Горунеску, всегда, впрочем, тонкие и уместные, имели один существенный недостаток: начав говорить, он останавливался на несколько секунд, и только если ты обладал железным терпением, ты, в конце концов, узнавал правду. Возможно, господин Горунеску продолжал бы и дальше расточать комплименты своей супруге, если бы он вовремя обнаружил пепельницу, которую искал, но, не найдя ее, был вынужден направить свою энергию в другую сторону.

— Где, черт подери, пепельница?

— На полке, — отвечала жена, не обращая внимания на сварливый тон своего супруга.

Когда госпожа Горунеску решала быть в хорошем настроении, ее с трудом можно было поколебать в принятом решении.

— Иди ко мне… — позвал ее господин Горунеску, счастливый, что разыскал свою пепельницу быстрее, чем предполагал.

Тридцать лет они вместе. Но господину Горунеску всегда не хватало терпения до конца вкусить всех прелестей счастливого домашнего очага; ему то и дело приходили в голову всякие идеи.

— Закрой окно. Сквозняк, дует.

Супруги Горунеску женились по рассудку, но с течением времени под влиянием общих разговоров, проведенных вместе праздников, ласковых прозвищ и даже неизбежных семейных ссор, у них возникло убеждение, что женились они по любви, и это никого не удивляло и не беспокоило. Когда госпожа Горунеску вспоминала, как молодой Горунеску в первый раз пришел в дом, как был представлен ее родителям, как поцеловал ей руку, как спросил, сколько квадратных метров в доме, как постукивал по мебели, чтобы выяснить, из ореха она или из розового дерева, она принималась плакать, охваченная неувядающим девическим волнением.

— А что, если пригласить в гости Чирешику? С тех пор как она вышла замуж, она не часто к нам жалует.

— Все дочери одинаковы. Стоит им вырасти, как они улетают из своего гнезда. Не понимаю, почему ты кричишь на меня безо всякой причины!

— Да, замужество имеет свои положительные и отрицательные стороны, тут уж ничего не поделаешь, так что не стоит и жаловаться. Факт остается фактом, зачем его опровергать?

— Ты помнишь, что Чирешике нравилось больше всего? — решил господин Горунеску предаться воспоминаниям.

Господин Горунеску любил предаваться воспоминаниям, он получал при этом такое же удовольствие, как тогда, когда подстригал ногти на ногах.

— Как не помнить?! — удивилась госпожа Горунеску, слегка задетая вопросом своего супруга. — Простокваша!

— Любопытная вещь, — заметил с внезапным беспокойством господин Горунеску, — всем в нашей семье нравилась простокваша, всем без исключения!

— Это очень питательный продукт… — попыталась госпожа Горунеску своим женским умом разрешить эту задачу.

Но господин Горунеску, в жизни которого простокваша занимала очень важное место, не разделял этого примитивного объяснения.

— Ну и что же, что питательный? — быстро ответил господин Горунеску. — Кто же станет возражать против того, что это питательный продукт. Но это не может быть единственным объяснением. Как будто нет других питательных продуктов? Например, фасоль очень питательна, но никто из нас не сходит с ума по фасоли.

— Все зависит от того, как ее приготовить.

— Дорогая моя, что за дурная привычка судить по внешнему виду! Я не говорю ничего оригинального, когда утверждаю, что внешность обманчива. И фасоль может быть тонким блюдом, если она хорошо приготовлена.

— Ну, конечно, если хорошо приготовлена, конечно… Но кто нынче умеет готовить?

Сомнение госпожи Горунеску очень не понравилось господину Горунеску. Как так не доверять людям? Нет, он не считал, что жена его права. Зачем ненавидеть всех женщин без разбору? Зачем думать, что все женщины одинаковы?

— Есть женщины, которые умеют готовить. Ты всегда торопишься с обобщениями. Я не утверждаю, что все женщины умеют готовить, — это нелепость, — но и не придерживаюсь твоей отжившей… точки зрения… — внезапно отважился господин Горунеску. — Есть еще женщины, которые умеют готовить.

— Кто же это? — изумилась супруга, вытянув губы трубочкой в знак бесконечного превосходства. — Покажи мне их.

— Как кто?.. Есть еще такие, есть, голубушка. Не все женщины потаскушки.

И после этого небольшого экскурса в область других продуктов они вернулись к тому, с чего начали, то есть к простокваше.

— У кого же была лучшая простокваша, как его, черт побери, звали, вертится его имя на языке, а вспомнить не могу.

— Вот ты всегда все забываешь… и когда мои именины, ты не помнишь, мне же приходится тебе напоминать. Ничего приятного не можешь сделать сам, от всего сердца, все-то приходится тебя за рукав дергать. Сколько раз ты оставлял меня одну с зажженными свечами в день моего рождения! Хоть ты и говоришь, что у меня совсем нет памяти, а все-таки я помню, что лучшую простоквашу делал Тонел.

Господин Горунеску посмотрел на госпожу Горунеску как на человека, который сам не знает, что говорит. Он не мог поверить, что его собственная жена, с которой он прожил в добром согласии столько долгих лет, которая родила ему прелестную дочку, с которой он делил и радости и горести, способна говорить подобные глупости.

— Вот так живешь вместе с человеком много лет, думаешь, что знаешь его, и вдруг… Так что же, по-твоему, это была хорошая простокваша?

— Мне она нравилась.

— Нравилась, потому что ты глупа, другой причины я не вижу.

Госпожа Горунеску задумалась на секунду, не обидеться ли ей, эта мысль ее очень соблазняла, но для этого ей бы пришлось уйти к себе в комнату, а ей было лень. Когда чувство собственного достоинства не приносило ей никакого отдохновения, госпожа Горунеску не видела в нем смысла. Здесь, хоть было и унизительно, зато было удобно и приятно. Так что она осталась на месте и проглотила обиду.

— Что ты споришь с женщиной? Конечно, вполне естественно, что ты, мужчина, лучше разбираешься в простокваше.

Польщенный, господин Горунеску заскромничал.

— Не в том дело, кто лучше разбирается: я или ты. Меня не это беспокоит. Я хочу вспомнить эту потрясающую молочную, где я ел простоквашу, когда был студентом. Простокваша, которую делал Тонел, была хороша, но я едал и лучше. Какую простоквашу делал этот человек… Он отличался серьезностью, это свойство в наши дни можно встретить очень редко, особенно у молодежи.

Настал день, когда Чирешика должна была прийти в гости. Радость свидания омрачило неожиданное заявление Чирешики:

— Я ем простоквашу без сахара.

Изумленный господин Горунеску замолчал на мгновение в надежде, что Чирешика осознает допущенную ошибку. Но Чирешика и не думала сожалеть о сказанном.

— Ты слышишь, что она говорит, ты слышишь? Вот что значит баловство! Вот что значит плохое воспитание и дурные компании!

Видя, что супруга не спешит вступать в бой, господин Горунеску был вынужден сам защищать свое дело.

— Запомни, дочка, простоквашу едят с сахаром, конечно, человеку свойственно ошибаться, но я не люблю, когда люди упорствуют в своих ошибках. Не знаю, откуда у тебя такие замашки. В нашем доме простоквашу всегда ели с сахаром. Мы всегда были честными людьми и никогда не зарились на чужое добро. Даже когда мы были стеснены в средствах, мы ни у кого ничего не просили.

— У каждого свой вкус, — сказала мать, желая примирить обоих. — Одни любят с сахаром, другие без сахара… У каждого человека свой вкус. Нельзя установить точные критерии. Во всех областях мнения разделяются; мне, например, не нравится Брехт.

— Что значит нельзя установить точные критерии? Ты, я вижу, ратуешь за хаос. Речь идет не о других… — рассвирепел господин Горунеску. — Что нам за дело до других? Я никогда не стремился наводить порядок в чужом доме. Речь идет о нас, речь идет о тебе…

— Почему ты молчишь, мамочка? Какого мнения ты придерживаешься? — вскипела Чирешика. — Я хочу знать, была ли ты со мной искренней.

Госпожа Горунеску с мягким лукавством нащупывала нейтральную почву.

— Я знаю, что простоквашу не следует есть свежей. Надо оставить ее на несколько дней постоять, чтобы она загустела.

— Свежая или не свежая, это уже другой вопрос.

— Здесь мама права… — вмешалась Чирешика, вспомнив, что и она ест простоквашу не сразу. — Уж в чем права, в том права…

— Глупости! — вяло промямлил господин Горунеску.

— Да, да! — горячилась Чирешика. — Я ем простоквашу с хлебом. Я не меняюсь каждый день, как другие.

— Ну и вкусы у тебя! — насупился господин Горунеску. — Простокваша с хлебом! Еще одна нелепость! Только нелепости и слышишь в этом доме! Вы опустились. А все потому, что не бываете на концертах, в театре, не заглядываете в книги!

— А что ты так удивляешься? Я ела простоквашу с хлебом, еще когда была маленькая, а ты и не знал. Теперь я замужем, и все равно ем простоквашу с хлебом.

— Так, прекрасно, прекрасно!.. — помрачнел господин Горунеску. — Вы ели простоквашу с хлебом, а мне говорили, что без хлеба… Сколько лицемерия в этом доме! В этом доме только и встретишь лицемерие.

— Брось, голубчик, не принимай так близко к сердцу.

— Если ты хладнокровна и безразлична, не требуй от меня того же. Простоквашу едят без всего! — загремел господин Горунеску. — Спроси у кого угодно! У кого угодно спроси, если считаешь меня кретином.

— Никто не считает тебя кретином. Ты любишь впадать в крайности; то ты занимаешься самоуничижением, то превозносишь себя сверх меры. Ты преувеличиваешь, милый… — мягко сказала госпожа Горунеску. — Когда мы были у госпожи Хереску, разве нас не угощали простоквашей с мамалыгой? А семейство Хереску всем внушает доверие.

— Я всегда ел простоквашу без всего, и без хлеба. С сахаром, но без хлеба! — прогремел господин Горунеску. — Я никогда не ел простоквашу с хлебом и, слава богу, совершенно здоров, ни на что не жалуюсь, никого ни о чем не прошу.

Властный тон отца и то, как он сказал, что ест простоквашу только с сахаром, напомнили Чирешике, что она окончательно замужем, живет на бульваре Магеру в здании кинотеатра Патрия, что мужа ее очень ценят на работе, что она свободная женщина и может делать все, что захочет.

— Я и теперь ем простоквашу с хлебом! — вскрикнула Чирешика, топнув кончиками туфель об пол. — И мой муж не ест пустую простоквашу, а раз он так делает, значит, так нужно.

— Успокойся, дорогой! Силой ничего не добьешься. У девочки собственные взгляды, — вступилась за дочку госпожа Горунеску. — Ведь она замужем.

Господин Горунеску сделал шаг к отступлению, но бросил на дочь взгляд, полный ненависти.

— Она учит меня, седого человека, как надо есть простоквашу.

— Я ем простоквашу так, как мне хочется. Я замужняя женщина и не позволю…

— Замолчи, Чирешика! — вмешалась перепуганная госпожа Горунеску. — Разве ты не видишь, до чего ты его довела?

Оскорбленный отец семейства удалился в свою комнату.

«Что станется с моей дочерью… Она будет изменять мужу, разведется с ним и выйдет за пьяницу».

— Ты не должна с ним спорить. Ты ведь знаешь, как он любит простоквашу.

— Мамочка, зачем ты это говоришь? А разве я не люблю простоквашу? Я ведь не отвергаю простоквашу без хлеба! С чего он это взял? Если он не ест простоквашу с хлебом, он думает, что все обязаны делать так же. Значит, мы приходим к банальному выводу, что все люди скроены на один лад. Мой муж много бывал за границей.

— Он старше тебя, и он твой отец. Он старше тебя, поэтому вполне естественно, что у него устаревшие взгляды.

— Да, что и говорить, он умирает от любви ко мне…

— Ты изменилась с тех пор, как вышла замуж.

В этом госпожа Горунеску была права. Проникнув в тайны любви, Чирешика стала смотреть на всех сверху вниз с видом победительницы и почти перестала здороваться.

— Еще бы, ведь я уже не девушка.

Этот спор, который грозил принять столь неприятный оборот, был прерван появлением прислуги, которая сообщила госпоже Горунеску, что наконец-то принесли простоквашу.

— Давай скажем папочке… — предложила госпожа Горунеску, убежденная в том, что наконец-то нашла путь к примирению. — Пойди позови его. Скажи, что принесли простоквашу. Он обрадуется. Он все-таки порядочный человек. У него злой язык, но человек он порядочный. Меня он тоже обидел.

— А почему я должна идти за ним, а не ты? Он пригласил меня специально, чтобы оскорбить?

Госпожа Горунеску тихонько подтолкнула ее к комнате мужа.

— Послушай, Чирешика. Последнее время я тебя ни о чем не просила. И в твое замужество я не вмешивалась. Я даже не удивилась, что ты сделала все, не спросив меня, словно я не мать тебе. Но теперь, пожалуйста, скажи ему, что принесли простоквашу.

Чирешика снова стала барышней Чирешикой, застенчивой и нежной, которая не засыпала, пока господин Горунеску не поцелует ее в обе щеки и не закроет одеялом до самого подбородка.

Она тихо, без малейшего шума открыла дверь. Вошла тихонько, на цыпочках, как ходила в детстве, когда отец работал и она не хотела ему мешать. Она подошла к нему и заплакала:

— Папа, прости меня, принесли простоквашу!

Норман Маня родился в 1936 году в Сучаве. Прозаик. Окончил гидротехнический факультет строительного института. Опубликовал сборники рассказов «Долгий край ночи» (1969), «Первые ворота» (1975), «Октябрь, 8 часов» (1981); сборник эссе и исповедальной прозы «Годы ученичества Блаженного Августина» (1979, Премия Ассоциации писателей Бухареста). Романы: «Пленники» (1970), «Книга сына» (1976), «Дни и игра» (1977).

Рассказ «Свитер» взят из сборника «Октябрь, 8 часов».

Она уходила в понедельник и возвращалась в пятницу. Уходила и плакала, точно прощалась навсегда: довольно, больше она не оставит нас одних, за неделю все может Случиться. А вдруг накануне ее возвращения произойдет чудо и нам не надо будет больше расставаться: небо прояснится, и мы очутимся в поезде с настоящими вагонами… Он совсем не будет похож на тот, что привез нас сюда, вытряхнув в глушь, точно убойный скот. Это будет светлый теплый поезд с мягкими сиденьями, добрые, вежливые тети будут ходить по нему и предлагать разные кушанья, как и полагается поступать с путешественниками, вернувшимися с того света. А вдруг до пятницы, дня ее возвращения, это нескончаемое пепельное небо рухнет, поглотив нас целиком, — мы со страхом ожидали этого дня, — и все окончится навеки. Поэтому возвращалась она всегда почти бегом, охваченная ужасом, едва переводя дыхание, мешок, который она волокла на себе, был набит днями и ночами, вырванными ею у жизни для нас.

Она была уже как тень, высохшая и почерневшая. Стоя у окна, мы ждали, когда из тумана появится призрак, с лихорадочной поспешностью приближающийся к дому. Она просила, она убеждала, и, наконец, ей разрешили ходить в соседние селенья. Они знали — не убежит, ведь у нее оставались мы. Отец получал за работу четвертинку хлеба в день, и, если б не она, мы давно бы умерли, еще в самом начале.

Ей позволили уходить. Время от времени им нравилось проявлять этакое циничное благодушие, удовлетворяя чью-то просьбу. Это было для них своеобразной игрой, которую с тем и затевают, чтобы неожиданно прервать, получая удовлетворение от собственной жестокости. С понедельника до пятницы она вязала у крестьян, живущих в округе. Мы понимали, что игра может оборваться в любой момент — в нашей ли лачуге или в одном из тех теплых домов, где она, не зная чужого языка, работала молча, получая за это картофель, фасоль, а иногда муку, брынзу, сушеные яблоки и сливы. Она еще надеялась, что нам удастся спастись, и цеплялась за все, что могло нам помочь.

Пятница всегда была для нас неким началом. Мы как бы снова получали отсрочку. Она проскальзывала к нам сгорбленная, раздавленная тяжестью мешка. Радость от каждой нашей встречи была такой оглушительной, что поначалу мы не могли говорить. Долгое время она молча металась по комнате, точно обезумев от радости, боялась к нам приблизиться, словно не веря, что снова видит нас. Потом с трудом приходила в себя, развязывала мешок, брошенный у порога. Когда она наконец разгибалась, собираясь раздать содержимое, — это значило, что она успокоилась.

Вот и сейчас она аккуратно раскладывает на полу картошку и свеклу в шесть кучек, рассчитанных на шесть дней. Отдельно отложены три яблока. Проводит рукой по лбу — усталость иссушает ее силы. «Я тут кое-что припасла». Все привычно. Ее слова не обязательно означают какой-нибудь сюрприз. Мы давно уже не ждем ничего нового, лишь удивляемся тому, что возможно хотя бы это.

Она тащит его из глубины мешка с усилием, точно это уши или передние лапы какого-то зверя. Он выскальзывает на пол из ее исхудалых рук, не сумевших удержать его, и оттуда кажется еще толще, пушистее.

Конечно, он предназначен для папы, хотя, по-моему, для этого он слишком красив; впрочем, он как раз, может, потому и красив, чтобы каждый, глядя на него, не мог побороть искушения завладеть им. От него шло сияние! Наверное, добрый волшебник, который все-таки спас нас, решил показать, на что он способен, и прислал эту тайную весточку. Ночь вокруг нас дышала дымом, холодом и тьмой, мы привыкли слышать одни лишь выстрелы, окрики, лай сторожевых собак, которым потом долго вторил хор ворон и лягушек, — мы забыли, что на свете бывает такое сияние…

Она не смогла развернуть его перед нами, и мы не увидели его целиком, но теперь это уже не имело никакого значения. Мы все поняли: это настоящее. Теперь и наше спасение казалось не за горами, во всяком случае оно стало возможным, раз возможно такое чудо.

Я не смог удержаться, я подошел к нему и погладил. Он был мохнатый и послушный; казалось, завернись в него — и никто тебе не страшен. Я гладил его ворот, потом сжал и снова расправил, он слушался меня. Я положил его, развернул, потом снова сложил, потом поднял и понес к отцу. Но меня остановил ее голос — я так и думал, сейчас она скажет, что он принадлежит мне, хотя, по правде говоря, больше всех он нужен отцу, который давно потерял надежду на спасение.

Свитер большой и теплый, конечно, он связан для отца, надо поскорее отдать его, напрасно я медлю.

— Нет-нет, это не для отца, — немного виновато прошептала она.

Я оторопел. Я все еще прижимал его к себе, ослепленный красками и теплом. И сообразил, что не следовало мне вмешиваться или по крайней мере надо было с самого начала понять что к чему.

Бедняга, она наконец сделала что-то и для себя. В заброшенной снежной степи он был ей нужнее, чем всем нам. Я сам должен был додуматься до этого, вспомнить, как она уходила, закутанная в какую-то дерюгу, обмотав ноги тряпьем. Я не имел права на такую глупость и слепоту. Слезы досады душили меня. Если бы я мог, я никогда не выпустил бы его из рук, таким мягким и податливым он был. Но он предназначался ей. Я только развернул его напоследок. Он уже не казался таким большим. Конечно, он был сделан для нее.

Я повернулся и направился к доброй фее, скорчившейся в углу, где ей казалось теплей.

— Свитер для Мары, — улыбнулась она или заплакала, не знаю.

Было темно, я не видел ее и не мог разобрать, улыбается она или соскользнула на пол, как это уже бывало раньше. Вокруг меня клубился синий туман, а может, и вправду стемнело.

Я ничего не мог поделать с собой и некоторое время стоял в оцепенении, зарывшись головой в мягкое тепло его рукавов и груди. Но ледяное молчание, воцарившееся в комнате, проникло даже сквозь толстый спасительный слой шерсти, оно становилось невыносимым, казалось, все вдруг перестали дышать.

Я решительно подошел к Маре. Я точно помню, как подошел к ней и вложил ей в руки свитер.

На второй день я пригляделся к нему. Он уже не притворялся прежним немыслимым чудом. Во-первых, он состоял из одних узелков — это сразу бросилось в глаза. Я вывернул его наизнанку и показал Маре: пусть убедится — узелок к узелку, будто он вырос из одних остатков, едва соединенных между собой. Потом — цвет. В некоторых местах, правда, он был красный, но в других — невозможно даже разобрать. Белый с пепельным, черный, ниточка желтого, кусочек зеленого — одного оттенка, кусочек другого, полоска серого, кусок темного болотно-глинистого соседствовал с темно-сливовым, чуть повыше ветчинно-розовый, а рядом — красно-желтый клюв какой-то птицы. Вдобавок свитер был явно не девичьим, но об этом я промолчал. Мара занимала у нас особое положение, и мы — об этом не раз говорилось — должны были это помнить.

Ее любили больше всех, оберегали заботливее, чем самих себя.

Я не мог объяснить ей, что он слишком для нее велик, по-мужски закрыт у горла. В конце концов, она уже не маленькая, сама может сообразить. Но чтобы понять это, надо по крайней мере снять его с себя. Ей разрешалось все, и коль она попросила разрешения не раздеваться, ей позволили. Поначалу, во всяком случае первые дни, она так и спала одетой. Холод мучил нас и днем и ночью, а ночью особенно. Стоило набросить на себя какую-нибудь ветошь, начиналась новая морока — вши. Приходилось раздеваться, мыться, заворачиваться в другие, чистые тряпки, а эти тщательно проверялись и кипятились, иначе беда. Так что мне ни за что не дали бы спать одетым три ночи подряд. А ей — пожалуйста, хотя именно ее оберегали больше всех. Как только на другом конце барака кто-то заболевал, родители, потеряв от страха голову, бросались к ней, щупали лоб, заглядывали в горло, осматривали глаза, волосы, ногти. Какая паника начиналась, если лоб или руки оказывались горячими…

Она должна была выжить во что бы то ни стало. К нам она попала по ошибке. Что скажут люди, если мы вернемся, а она погибнет? Что мы спасли только собственную шкуру? Может быть, ее мама уже узнала, где мы находимся, приготовила нужные бумаги и теперь едет сюда, чтобы забрать ее? Девочка не имела никакого отношения к нашему проклятию. Мать отослала Мару на несколько дней к подруге, чтобы та присмотрела за девочкой, пока она будет в больнице. И когда разразилась беда, общий поток подхватил и девочку. Наши протесты и уверения никого не трогали, для объяснений не было времени, к тому же нам попросту не верили. Конечно, и мы ни в чем не были виноваты, но участь случайной пленницы казалась тем более печальной. И все решили: если ее положение не прояснится и бедняжку не вызволят, она должна остаться последней, пережить всех. Они шептались по углам, когда девочка не слышала их, сменяли друг друга, охраняя ее, стараясь развлечь и в то же время оградить от любой опасности. Как я сразу не догадался, что подарок этот — для нее, что ей дадут насладиться им досыта!

Лишь спустя четыре дня я получил возможность вволю наглядеться на него. Чудо! — я больше не хотел обманывать себя. Я мог попросить его хотя бы на ночь. Она бы дала, даже подарила его насовсем, попроси я ее об этом. Но я не смел, это не дозволялось. Зато я мог сидеть и любоваться им часами. Самый искусный в мире волшебник не мог бы сделать что-либо более ошеломляющее. Узелки только укрепляли свитер, собирали и удерживали в нем тепло, с тем чтобы снаружи его поверхность казалась еще ровнее и глаже. А краски — причудливые островки, то черные, то зеленые, то голубые — словно для того и были созданы, чтобы путешествовать по ним ладонями и глазами, купаться в них сколько душе угодно, пока вдруг не уткнешься в красное пятно — африканская пустыня! — с пепельным клочком облака, окаймленного золотистыми краями то ли солнца, то ли диковинного цветка. Разве может хватить дня, чтобы рассмотреть все эти континенты, растущие один из другого, дурманящие взгляд!

Я так и не успел насладиться им. Не успел поносить его в свое удовольствие. Через несколько дней на щеках Мары появился лихорадочный румянец. Она сняла свитер, и он висел в углу возле окна. Я смотрел на него, думал о нем, но не притрагивался, хотя очень желал этого.

Маре становилось все хуже. Она умирала. С тех пор как умерли мои дедушка и бабушка, я знал, как это бывает с начала и до конца. Она должна была скоро умереть, и никто не мог ей помочь. Временами она оживала, становилась веселой и разговорчивой, но минуты эти были обманчивы — я знал.

Теперь не было причин не отдавать мне свитера. Болезнь набирала силы. Дни становились длиннее, а я с ужасом чувствовал приближение смерти, я боялся подумать о том дне, когда увижу, как вдруг похолодеет любимое существо. Не знаю, если бы сейчас кто-нибудь дал мне свитер, я бы, верно, побоялся даже прикоснуться к нему, будто он добился своего, прервав естественный ход событий. Наверное, ради ее спасения мы бы отдали его, хотя я ведь не виноват в том, что она заболела и никакие лекарства не могут ее спасти.

Я не вмешивался в их разговоры, когда ее решили наконец похоронить в лесу рядом с бабушкой и дедушкой и положить в могилу все, что ей принадлежало.

Я дрожал, я надеялся, что они забудут… Но мама стянула его с края кровати и с ненавистью бросила на остальные вещи.

Они еще постояли немного возле девочки, задыхаясь от рыданий, обняв друг друга. Мара была чужой, но она первая последовала за дедушкой и бабушкой. Она стала родной. Когда выносили гроб, папа опустил в него большую руку, пошарил и уронил что-то позади себя. Мама заметила, долго смотрела на это и ничего не сказала — она разрешила спасти его.

Из леса мы вернулись насквозь продрогшие. Шел дождь, и к нашим лохмотьям пристала земля. Мару покрыли мокрые комья грязи. Я помнил, как умерли бабушка и дедушка, и, когда Мара болела, знал, что она не выживет. Я никак не мог забыть, как она сжималась в комочек, обнимала мою шею руками, чтобы согреться. Как мы любили ее быстрый звонкий смех… Мы молчали, потом легли на глиняный пол, где нас застала ночь.

…Я все не подходил к нему. Несколько раз украдкой я смотрел, как он висит в углу, потемневший, брошенный, застывший. Но и на следующий день никто не предложил мне надеть его, хотя в комнате стало холодно и влажно. В понедельник мама снова ушла, и лишь когда мы остались одни, папа набросил его мне на плечи. Я почувствовал, как, согревая, скользнули мне на грудь его рукава. Я натянул их, с головой зарылся в тепло. Он обхватил меня, точно живой. Хорошо было пройтись в нем по двору. Или хотя бы по комнате. Но отчего-то мне было не по себе. Я так и остался сидеть в нем, скрючившись. Теперь он был мой, я так этого желал… Сильная дрожь била меня, и я никак не мог унять ее.

Радость моя была короткой. На второй день я перестал его чувствовать, он как бы лишился жизненных сил на моих плечах. Это был сигнал. Я помнил — такое начиналось и у бабушки с дедушкой, когда они заболели, и у Мары. Болезнь подкрадывалась исподтишка, вселялась незаметно, а потом внезапно обрушивала удар — это бывало к вечеру, — тогда жертва билась в лихорадке, потеряв сознание, а затем и дар речи.

Начиналось волнение, у соседей просили пирамидон, аспирин, немного спирта. Наконец появлялся термометр. Единственный на весь лагерь, завернутый в грязную тряпку: его удавалось выпросить с трудом у безумной старухи, после долгих шумных уговоров. С трепетом, как талисман, его передавали из рук в руки, боясь разбить, потому что тогда оборвалась бы последняя нить, соединявшая нас с миром, с которым мы так хотели быть связаны.

В тот день позвали доктора. Только это был не видный, уверенный в себе мужчина в изящных очках, а усталый, сломленный болезнью туберкулезник в лохмотьях. Мы все же называли его доктором. У него тоже были маленькие белые руки. С некоторых пор он перестал их мыть в начале и в конце своих визитов, да и вообще старался не задерживаться долго. Он приложил ладонь ко лбу Мары, осмотрел ее пальцы, пощупал пульс, развернул желтое похудевшее тельце и указал на пятна, проступившие на боках: одно, еще одно — болезнь целиком завладела маленькой пациенткой, делать было нечего, разве что развести руками и, скосив взгляд, пробормотать название муки, которая уже долго не продлится, всего лишь несколько дней… Потом он снова пожал плечами, подняв бессильно руки, моля, как и все мы, о чуде, и, сгорбленный, смущенный, выскользнул так же неслышно, как и пришел.

Опускался вечер, я чувствовал не столько угасание усталого дня, сколько неизъяснимую жестокость мороза, пробравшего меня. Когда наступил ночной холод, случилось нечто странное, свитер перестал меня защищать. Равнодушный, холодный, он безвольно повис на моих плечах. Я понял: он таил в себе болезнь. Он обманул Мару, но ей не удалось забрать его с собой в могилу. Теперь настал мой черед. Мне надо было во что бы то ни стало содрать его с себя, выкинуть, сжечь! Поздно, это уже ничего бы не изменило.

Мне страшно было думать о той мокрой, темной яме, в которой я буду лежать, не зная, что же произойдет дальше… Я понимал, что виноват: не надо было так откровенно и поспешно поддаваться власти его красок и тепла. Если бы я сдержал себя тогда, подождал, не связывал его так бесстыдно со страданиями Мары! Не следовало быть таким безвольным, слепым и нетерпеливым, испытывать такую радость, какую я пережил в тот день, когда получил его, — даже слезы выступили у меня на глазах. Я точно знал, что наказан за жестокость и подлость. Если бы я отказался от него после смерти Мары, быть может, мне удалось бы избежать наказания…

Я не выдержал, подошел к окну. Папа, как обычно, всматривался в узкую полоску света, ожидая чуда или гибели. К вечеру отчаяние овладевало им, и он не умел с ним совладать…

«Я болен, мне плохо». Но он услышал это не сразу. Потом резко обернулся, пощупал мой лоб, потащил к окну, велел высунуть язык, раскрыть пошире глаза. «Ты очень бледен, но у тебя все в порядке». И, подняв меня крепкими руками, стал укачивать.

У меня не было сил говорить. Я показывал на отравленные рукава, пытался оттянуть большой ворот свитера, но отец так ничего и не понял. Скоро совсем стемнело, надо мной плыла его улыбка, он склонился, опустив ладонь на мой влажный лоб.

Очнулся я в гробу, опущенном в яму рядом с Марой. Был день, мне было холодно. Я хотел сказать, что не доживу до пятницы, что некому будет меня спасать, потом наступила ночь; укрытый глубоким облаком, я ничего не видел, оно все разрасталось, потом я услышал над собой испуганный голос.

На шее, ушах я чувствовал торопливое дыхание: «Хорошо, что я успела, вовремя успела», — говорил голос. Ему отвечал тонкий, задыхающийся — врача, наверное: «У него пятен нет, нет симптомов». Так и сказал — «симптомов». Это звучало красиво, и я забрал это слово с собой, я провалился, плыл, а симптомы все убаюкивали, потом я снова падал, поднимался и ничего не помнил. Скользкие, влажные рыбы шлепали меня по губам, лизали уши, и я плыл вместе с ними. Иногда я пытался высвободить грудь от волн, открыть глаза. Я видел Мару, прозрачную, восковую, острые желтые зубы врача и снова яму.

Забытье длилось, видимо, несколько дней, и наконец я услышал знакомый голос: «Теперь я могу уйти, хорошо, что все прошло, теперь я спокойна». Смерть выпустила меня из своих рук, я пришел в себя, заново делал первые шаги; дрожа и держась за стены, с помощью отца добирался до окна, выходящего в степь, которая поглотила нас.

Я осмелел и спросил, остались ли пятна.

— A у тебя их и не было. Это была не болезнь, а страх, так сказал врач. Ты бредил, говорил: «Он прилип ко мне, прилип, прилип». И все пытался поднять руки.

Отец приподнял меня, чтобы я посмотрел в окно, потом напоил горячим настоем, а в пятницу с самого утра степь вернула нам маму. «Я пришла пораньше. Сказала, что ты болен, и мне дали немного сала, чтобы ты набрался сил».

И я набрался сил. Я снова мог смотреть на него. Побежденный, съежившийся, покорный, он лежал в углу, готовый служить мне. Но теперь я был другим. Я оставил его без внимания, в безвестности. Меня завернули в толстое одеяло, и я не чувствовал холода. Возле меня поочередно дежурили, решив не оставлять одного.

Он становился все меньше и меньше. Наконец я позволил ему обхватить меня. Он казался не таким уж опасным. Пока он лежал, скомканный, у мокрых стен, сырость укротила его колючий неровный ворс. Я ткнулся в него лицом, он был жесткий, а недавно казался таким мягким и добрым. Я хотел, чтобы на меня снова пахнуло от него запахом свежего хлеба, печеного картофеля, стружек, молока, дождя, листьев, тоской по обыкновенным карандашам, яблокам. Но в нем ничего такого больше не было, от него пахло гнилью. Сырой и тяжелой. А может, удушающей и острой, уж не знаю какой. Он почернел, усох, устал.

В последующие дни мы привыкли заново друг к другу. Он приходил в себя. Становился все теплее, пушистее. Краски проснулись, ожил целый мир пятен. Мы заново знакомились друг с другом, но теперь сближение пугало меня. Когда-то я жаждал его, как подлец. Желал, чтобы он достался мне, и мое нетерпение ускорило смерть Мары. Я содрогался от отвращения к себе, хотя никто, кроме него, не знал об этом. Я подходил к нему редко, обессиленный. Рукава путались, я не мог просунуть голову, а когда наконец натянул его, он слишком плотно обхватил меня. Но я больше не боялся болезни. Мара лишила его злой силы, и теперь он никому не мог нанести вреда. Лишь чувство вины мучило меня, страх, объятия жарких рукавов, обхвативших меня, как Мара, когда прижималась ко мне, напрасно пытаясь согреться…

Я привыкал к нему, и он стал послушным. Он больше не старался попадаться мне на глаза, чтобы не напоминать о прошлом. Он слушался меня, служил мне, уходил в тень, прилаживался. И я окреп, обрел уверенность.

На похороны доктора я не взял его. Это было бы слишком. Мела жестокая пурга, и я дрожал от ужаса и мороза. Я спрятал свитер подальше, чтобы никто его не нашел. Много дней я не вспоминал о нем и освободил его позднее, когда похорон стало больше — по нескольку в день. Никто не ждал отсрочки, больше нечего было бояться. Смерть застигала людей врасплох, выбирая тех, кто меньше всего ее ждал. Теперь уже было не до меня, страх сделался всеобщим, огромным. Нас становилось все меньше — измученных людей, забывающих о себе и о других.

Ни подлость, ни совесть уже ничего не значили. Он тоже это понял. Он погасил свои краски, запахи, сделался незаметным, но продолжал служить мне. Я носил его каждый день, он защищал меня, облегая и охраняя, как кольчуга, и ничто не напоминало прежней нашей близости. Степные ветры, приблизившись, разметали нас. Их кровожадный вой перекрывал все. Никто бы уже не услышал в их реве слабого, беззвучного плача вины и стыда.

Каждый день таил опасность. Мы забыли счет времени, вслушиваясь в бешеный скрежет ночей. Время исторгало нас, и мы ничего не могли с ним поделать — время тоже заболело, мы же принадлежали ему.

Николае Матееску родился в 1945 году, в Плоешть. Прозаик, журналист, сценарист. Опубликовал сборники историко-документальной прозы «Битва за хлеб» (1974), «Люди земли» (1978); сборники рассказов «Виды с балюстрады» (1968), «Спасательная станция» (1975).

Рассказ «Виноватые» взят из сборника «Спасательная станция».

Мими показалось, что кто-то кричит. Он взял школьную куртку, набросил на голову и вышел на крыльцо. Моросил дождь, и промозгло пахло паровозной гарью. Над калиткой маячило полголовы в фуражке, тупые пальцы лежали на заборе, один, согнутый, манил, больше ничего видно не было, но мальчик решил, что лицо знакомое, что он узнает солдата со спасательной станции. Эти спасательники все время слонялись по улице, и Мими научился распознавать их по верхней части лица — забор был высокий.

— Твоя сестра дома? — спросил солдат, когда мальчик спустился во двор. Спросил и нахмурился.

Мими сначала влез на калитку, одной рукой придерживая куртку, как будто не хотел отвечать, пока не увидит человека целиком.

— Ее нет дома, — сказал он. — Она пошла к одним там…

— Ага! — произнес солдат, потирая подбородок, — наверное, соображал, как следует поступать в подобных случаях.

— Если вы с ней уговорились, пожалуйста, можете войти и подождать, — важно предложил Мими.

Он отворил калитку и постоял за ней, пока солдат не вошел, нерешительно обдергивая полы ватника.

— Входите, входите! — подбодрил его мальчик, кивая на дом, пропустил гостя вперед и зашагал следом, — враскачку, выпятив грудь и выбрасывая ноги в стороны, как будто балансировал на рельсе. Было что-то бесстыдное в его походке, что-то лихое, словно ветер срывал с него одну за другой все одежки, а он только подставлял бока.

На веранду сквозь десятки оконных квадратиков проникал тусклый сырой свет; в углу стояла швейная машина, прикрытая простыней, и стул, с которого, казалось, сию секунду кто-то поднялся, сбросив на сиденье зеленую футболку с короткими рукавами. На полу валялись куски холста, обрывки ниток и пустые катушки.

Мими широким жестом пригласил солдата в комнату, тот сначала снял фуражку, шлепнул ею о колено, прошелся рукой по волосам и только потом шагнул через порог, пригнувшись, чтобы не задеть за притолоку. Из кармана его ватника выглядывало горлышко бутылки в серебряной фольге.

Мальчик встряхнул на веранде куртку, вошел вслед за гостем, повесил куртку на спинку стула и оперся о край стола.

— Могу вас угостить пирогом, — церемонно сказал он. — Присаживайтесь, угощайтесь.

Он пододвинул гостю блюдо с нарезанным пирогом и включил свет.

— Родители пошли на крестины, а это дело такое, сами знаете…

Солдат взял двумя пальцами кусок пирога, откусил и стал исподлобья осматриваться.

Мими еще раз разгладил плечи куртки на спинке стула, засучил рукава рубашки, выбрал одну из книг на тумбочке и устроился полулежа на кровати. Бросил на гостя последний взгляд, после чего принялся читать, теребя в руке цветную картонную закладку в виде сирены. У него была манера оттягивать вниз уголки рта и раздувать ноздри, как будто он все время нюхал что-то неприятное.

— Как бы это сказать, — вдруг с набитым ртом заговорил солдат, — ваша сестра меня интересует не так, как некоторые. С ней я бы хотел иметь другие отношения, чем вообще.

— А… — сказал Мими.

— Что вы читаете? — поинтересовался солдат, вытягивая шею, чтобы разобрать заголовок на обложке.

— Про войну. Там один летчик, который сбил много фашистских самолетов, потом его тоже сбили, и ему отрезало ноги по колено, и… и в конце он снова идет в бой… Я уже раз читал, знаю конец.

— Ишь как! Вы бы не могли дать мне почитать? Я служу не в авиации, механик я, но мне интересно все, что касательно военной формы.

— Вы со спасательной станции, да?

— Точно. Вы меня узнали? И я вас тоже знаю. То есть я хочу сказать — с виду. Через забор, как говорится, по пути следования.

Польщенный тем, что его пригласили в дом, он выбирал выражения, соответствующие моменту. Осторожно вынул из кармана бутылку и, поразглядывав этикетку, поставил на стол.

— Я позволил себе принести вашей сестре знак, как говорится, внимания… Как вы считаете, в сложившейся ситуации не могли бы мы с вами пропустить по стаканчику наливки — вы то есть и я?

Мальчик принес на подносе два стакана и штопор и тоже сел за стол, наблюдая, как гость откупоривает бутылку и наливает, а потом выпил, скосив глаза на стакан, робея и торопясь, словно боялся, что их сейчас застукают и не дадут допить.

— Курить можно? — спросил солдат.

Мими кивнул. Он тоже взял сигарету из протянутой ему пачки, закурил, подавился дымом и закашлялся.

— Гм! — с чувством собственного превосходства хмыкнул солдат. — Если можно так выразиться, я в твоем возрасте уже видал виды, хотя и жил в деревне… Жизнь — она учит. Надо всего хлебнуть. Тут, я тебе скажу, армия — первое дело, она глаза открывает, до армии тычешься вслепую, такая ситуация. Ты в каком классе?

— В восьмом.

— М-да. Школа — оно, конечно, тоже ничего. Но главный учитель — жизнь. Учиться у нее надо, иначе останешься тряпка тряпкой. Ноги только об тебя вытирать.

Мими смотрел на него с восхищением. Подпер ладонями подбородок, поставил локти на стол и забыл про дымящуюся на краю тарелки сигарету.

— Ясно говорю? — продолжает солдат. — Если не будешь глядеть в оба, тебя всякий в два счета обставит. А какой резон в дураках оставаться?

Он плеснул себе еще наливки, прижмурив один глаз — от дыма зажатого в углу рта окурка. Выпил, облизнул губы и обернулся вполоборота к фотографии в рамочке на стене.

— Папаша?

— Угу.

— В жандармах служил?

— В жандармах.

— Та-ак!.. Я бы ему советовал поостеречься. Я вот трудармию прохожу, потому что мой папаша тоже был реакционер. Эту карточку, в форме, вам лучше припрятать. Другой нету?

Мальчик пожал плечами.

— Эхма! Опасно это для папаши. Скажут: ишь вывесил, про прежние времена хочет напомнить? Строй, значит, намеревается подорвать… Он жив?

— Да, — чуть слышно подтвердил Мими.

— Я по личному опыту говорю. — Гость нахмурился, недовольный видимым легкомыслием мальчика. — Моего отца записали в кулаки, а я из-за этого хлебнул горя — ты уж мне поверь! Какой мне интерес тебе врать? Я ради твоей сестры предупреждаю, ради Ливы. Если бы не она, стал бы я вмешиваться! Как будто мне только и дела — печься о твоем папаше, раз ему самому на себя плевать!.. Как-нибудь ученые, знаем: язык мой — враг мой. Тары-бары не разводим с кем попало. — Он жадно затянулся, погасил окурок, раздавив его ногтем о дно тарелки. — Я тебе больше курева не предлагаю. Только добро переводить.

Мальчик смутился, тоже потушил сигарету, выбросил окурки в помойное ведро и ополоснул тарелку.

— Меня зовут Валер Пантя. А тут у вас — Кавалер, может, слышал? — подозрительно сказал гость.

— Нет, — ответил Мими и покраснел.

— Ну вот, так меня некоторые называют, потому что у меня были отношения с разными девушками… Это, конечно, не значит, что я твою сестру не уважаю. Нет, ее я очень даже уважаю. А кто меня так обзывает, я тому мозги вправлю!

Мальчик слушал с отвисшей челюстью, он уже никого не изображал, а хотел только одного — чтобы ему позволили слушать. Пантя опрокинул в рот остатки наливки из стакана и, сощурившись, продолжал:

— Я раньше тоже был размазня, а людям только того и надо… Вот я тебе сейчас расскажу, что со мной раз случилось, еще до армии. Мне тогда только еще повестка пришла. Да, так работал я, значит, на разгрузчике, несколько месяцев. Это меня отец к делу приставил, чтобы я в армию не пошел с пятном на социальном происхождении, как кулак и все такое прочее… Эх! Они все равно потом дознались, хоть я и отработал порядочно на разгрузчике… Ты небось не знаешь, что это за штука — разгрузчик? Не знаешь. Разгрузчик — это такой мудреный механизм, куда подают товарные вагоны с углем или там с рудой… Тягач задвигает вагон в такие как бы клещи, они его зажимают хорошенько и переворачивают вверх дном, как ты бы, скажем, ящик перевернул. Ладно. И… мы там работали с одним корешком, Фане, на смену. Казаку Штефан его звали. Я от него смену принимал, ему и сдавал. Мы на пару отвечали за всю технику, за вагоны и за все такое прочее. И… нет, ты только послушай! Значит, пришла мне повестка. Было это в канун рождества. Я и думаю: смотаюсь-ка я домой, к папаше, привезу вина. Как-никак, последние все-таки праздники дома, хоть выпить с горя. Заметано — сделано. Прихожу я к этому самому Фане на разгрузку и прошу его как человека: «Хочу, дескать, за вином смотаться домой, на дорогу туда-обратно сутки уйдут. Если ты меня подменишь на разгрузке, мою то есть смену тоже отбарабанишь, я тебе поставлю бутыль — пузатую, оплетенную». Так и сказал, слово в слово. А этот тип — ну ломаться, ну кочевряжиться. Но только для проформы, потому что какой же дурак откажется от дарового вина? Это он ломался, чтобы я попросил получше. Пришлось ему пообещать и деньги с получки отдать за смену… Отбыл я, значит, домой, а он заступил на мое место. Откуда мне было знать, с кем я имею дело?

Он взял бутылку за горлышко, хлебнул, поставил ее себе на колено.

— И смотри, что вышло: возвращаюсь я из деревни и первым делом, прямо с вокзала, заявляюсь к этому самому Фане, чтобы честно отдать ему положенную бутыль. Раз обещал — железно! А он, Фане-то, хиханьки да хаханьки, берет мою бутыль и мне ни слова. И что, ты думаешь, оказалось? Пока меня не было, этот гусь в мою смену загубил вагон. Не знаю, как его угораздило, только он расколол вагон. Прихожу я за получкой, а мне не дают. Я им: «Это почему я не могу свои деньги получить?» А они мне суют бумагу, и там черным по белому значится, что я должен оплатить убытки, две зарплаты целиком отдать — из-за оплошности этого гуся!.. Я прямо глазам своим не поверил. Кинулся к нему и говорю: «Ты напакостил, а мне платить?» А он мне: «А кому же еще? Смена-то твоя была!» В общем, не поняли друг друга, я плюнул, хотел уйти, а он говорит: «Постой, а моя доля где — я же за тебя смену отработал!» Я прямо ушам не поверил. Это ж надо такое придумать. Ладно, думаю, я заплачу за твое ротозейство, я заплачу за смену, и вино мое ней. Да только смотри не поперхнись. Потому как я этого так не оставлю, ясно? Я тебе не спущу!

Он снова приложился к бутылке, на этот раз не спеша, утерся и со смехом продолжал:

— Слушай, что я с ним сделал. Я выждал время, пока все позабылось, и здорово его наколол. Как бы тебе объяснить… Когда мы кончали смену, мы должны были переключать всякие там рычаги в заданную позицию, иначе могла быть катастрофа. Мы были так приучены, что даже не проверяли, переключил сменщик все, как надо, или нет. Он же не сумасшедший! На это у меня и был расчет. Я взял да и не переключил! Приходит мой голубчик, не глядя запускает вагоны, а они летят к чертовой матери. Четыре вагона смяло в лепешку. Разгрузчик покорежило, разгрузка стала, от вагонов один металлолом остался… Давай, Казаку Штефан, бегай по всем инстанциям, вопи, что это все по милости Панти стряслось, бейся головой об стенку. Как докажешь? Ага! Что я имел против разгрузчика? Зачем мне было ему зла желать? А то, что у меня зуб на Фане, того никто не знал… Смена его? Его. Он подписал приемку? Подписал. Вагоны разбил? Разбил! Значит, убытки на нем. Ясно, как божий день.

Он ухмыльнулся.

— Я ему вправил мозги, на всю жизнь запомнит. И он и его дети все кишки из себя вытянут, пока убытки возместят. Хе-хе! Как оно тебе? Потом что было, не знаю, меня в армию забрали… Я ему ручкой сделал, когда мимо шел!

Мими жалко улыбнулся и сглотнул всухую.

— Я оплеух не раздаю, — рассуждал Пантя. — Никого не убиваю и даже жалоб не пишу. Нет. Я помалкиваю. Не мельтешу, хожу себе как ни в чем не бывало, даже веселый, для виду… Ну, а потом как развернусь, тут уж у меня никто не пикнет — ни бог, ни пречистая матерь! — Он стукнул по столу ребром ладони и икнул. — Заруби себе на носу: не родился еще тот человек, который бы меня взял на пушку, ясно? Пробовал кое-кто, да обжегся. У меня такой закон. Нравится кому, не нравится — это уж их дело… Ну-ка, давай сюда стакан, я тебе еще плесну.

Слышно было, как льет со стрех — дождь разошелся. Пантя прислушался:

— Ишь как припустило! Слава богу, мне недалеко идти до кровати… А… когда, ты думаешь, сестрица твоя вернется? Ночь на дворе.

— Должны прийти, — сказал Мими, дрожа мелкой дрожью. Сдернул куртку со спинки стула, натянул на себя, запахнулся.

— Ты что, зябнешь? — развеселился гость. — Ну и ну. Да ты не пацан, а кисейная барышня! Послушай меня и крепко в голову забери: никому спуску не давай! Если ты этому за свой век не научишься — считай, жизнь зря прожил. Будешь киснуть — так дураком и умрешь. Э-хе-хе! Если тебе рассказать, как я расквитался с одним там… ты насмерть перетрухаешь. А имя-то какое: Хория Гергинеску-Подурь. Без поллитры не выговоришь…

Он встал и подался поближе к картине, висящей над кроватью. Заложил руки за спину и долго, переминаясь с ноги на ногу, рассматривал цыганку с голубыми глазами, с грудями, выпирающими из кофточки, как два мыльных пузыря.

— Хороша мадама! — одобрил он, оборачиваясь и подмигивая мальчику. — Хороша! Прямо зуд разбирает от одного вида…

Он в несколько глотков с бульканьем прикончил бутылку, бахнул ею об стол и плюхнулся на кровать, закинув руки за голову. Ему как будто бы разом надоели восхищенные взгляды мальчика, он уставился в потолок и задумался.

— Что вы сделали с этим Гергинеску? — собравшись с духом, шепотом спросил Мими через некоторое время.

— А? — вскинулся Пантя. — Что?

— Что вы сделали с Гергинеску? — упрямо, чуть не плача, повторил Мими, словно это был вопрос жизни или смерти.

— Что я с ним сделал? — переспросил гость с каким-то липким недоумением. — Гм, я ему мозги промыл, будет знать, как задаваться, сад у него, видите ли…

— А, знаю! — заторопился мальчик. — Это Гергинеску, у которого яблоневый сад за бараками. Большой такой сад?

— Во-во.

— Что вы с ним сделали? — вскрикнул мальчик.

Пантя приподнялся на локтях, смерил его долгим, подернутым пеленой взглядом, как бы силясь что-то понять, но не выдержал напряжения, откинулся на подушку и небрежно бросил:

— Ну… я пошел в сад к этому Гергинеску и наложил там кучу! — Собственные слова его развеселили и вывели из апатии. — Хе-хе, — заговорил он, давясь от смеха. — Кто еще, покажите мне его, может похвастаться, что справлял нужду в саду у этого старого хрыча? Он его сторожит как зеницу ока, караульщика поставил с собаками, ружье солью зарядил, таблички повсюду понатыкал, думает, что ушлый — куда там, да толку-то! Я его все равно достал. Я никому не позволю, не на такого напали!..

Чем дальше, тем визгливее становился его голос, и лоб собирался в складки, как бурдюк, из которого выходит воздух.

— Кто ты такой, а, Хория Гергинеску-Подурь, — заскрежетал он, вскакивая с кровати. — Кто ты такой, чтоб надо мной изгаляться? Большой ученый, говоришь? Поумней меня будешь, да? Кто ж это тебя в такие умники назначил? Ты думаешь, если государство тебе дает сад, так ты можешь тут блажить как твоей душе угодно? Тебе, значит, сад, чтоб ты из себя ученого корчил, надо мной изгалялся, а мне, значит, трудармию — из-за того, что у отца тоже был свой участок, так? Ты думаешь, если ты намалевал разные таблички и по веткам развесил кульки и если я тебе землю лопачу, как мне приказано, значит, все, значит, ты право имеешь надо мной куражиться? Конечно, ты меня можешь силком к лопате приставить. Куда мне деваться? Приказ есть приказ, такая армейская служба. Приказано мне вскопать сад Хории Гергинеску-Подурь, я выполняю, не артачусь. К лопате с детства приучен. Но разве тебе кто позволил, Гергинеску, надо мной изгаляться? Ты почему торчишь рядом и караулишь меня, как каторжного, ты почему орешь на меня — я, дескать, глубоко лопату втыкаю? А, ты дрожишь за свои яблони, как бы я им ненароком корни не перерубил! А за меня ты не дрожишь, нет — стоит мне только руку протянуть за яблоком, ты на меня волком бросаешься, обеднеешь, что ли, если я у тебя яблочко съем? Да кто ты такой есть, чтобы я все от тебя сносил? У тебя сад здоровенный, яблок на десять вагонов хватит, нет чтобы сказать: «На-ка, Пантя, угостись яблочком, моего добра от этого не убудет». Ладно. Я тебе вскопаю, как ты говоришь. Я прикинусь, что мне плевать и на твои яблоки, и на то, как ты со мной обращаешься. Но знай, что это тебе так не пройдет. Я тебе это попомню.

Мими то ли всхлипнул, то ли икнул. Пантя продолжал, не обращая на него внимания:

— Ха! Такое уж твое счастье, Хория Гергинеску-Подурь, что ты на меня напал. Другой, попроще, на моем месте, может, и стерпел бы все, но я-то не так прост, как тебе кажется. Я не я буду, если ты об меня не споткнешься.

Он примолк, потер подбородок и потряс Мими за плечо.

— У вас здесь есть чего-нибудь выпить?

Мальчик неловко вывернулся из-под его руки, на негнущихся ногах прошел в другой конец комнаты, с натугой, как одеревенелый, согнулся, достал из шкафа бутылку цуйки. Протянул ее Панте и присел на край кровати, сложив руки на коленях.

— Знаешь, как я с ним? — Теперь Пантя больше махал руками, чем говорил, не выпуская из рук бутылку. — Один раз, когда нас вытащили на полевые учения, я сбежал. И автомат прихватил, с холостыми… И — прямиком в сад. Выломал доску в заборе и ввалился. А тут и караульщик как раз набежал, старый хрен, ружьецо с солью и две псины — по мою душу… Ну, я дал очередь. Псины наутек, а дед, тоже пес паршивый, в штаны наделал. Ружьецо выронил, руки вверх, как в кино. Я ему: «Молодец, дед, хорошо обучен. Так и стой, руки вверх, пока я не скажу…» И знаешь, что я потом сделал?

— Что?

— Ха! — победительно хохотнул Пантя и с воплем закружил по комнате, швыряя подушками, ногой сбил стул, выдернул из-под Мими покрывало и кинул его на пол. — Знаешь, что я сделал? — повторил он, страшно тараща глаза. — Ха! Я ему целую делянку угробил. Драл и дергал, драл, драл, драл!.. На! На тебе, Хория Гергинеску-Подурь, будешь меня помнить! Яблони потоньше вырывал с корнем, а потолще — обламывал ветки, ни одну не пропустил… Два часа вкалывал. Не за страх, а за совесть!.. И все то время караульщик плелся следом и подкатывался ко мне то так, то эдак, будто милостыньку клянчил. Как за собственный сад просил. Я ему говорю: «До старости дожил, ума не нажил, холуй холуем, тебе бы только прислужничать!..» Но я тоже хорош — не догадался с собой топор прихватить, тогда бы я… Ха! Ну, а так — хотя бы чуток пары из себя повыпустил. И — ни одного яблока не взял! Ни самого поганенького! Я рассчитал, где его, Гергинеску, самое больное место. А?! Я ведь мог ему просто накостылять или яблони пообтрясти. Но я тонко рассчитал!.. И вот в тот же вечер на перекличке кто, ты думаешь, ходил от солдата к солдату с фонарем, искал виновника? Дед! Сторож!.. А Хория Гергинеску-Подурь, чтоб его черти взяли, тащился следом за сторожем и уж так плакал, так убивался, так волосы на себе рвал, будто умер у него кто… Думаешь, тут-то я и попался, как муха в молоко? Нет. Я знал, что дед приползет на меня ябедничать, оттого и сбежал с ученья… Вернулся в казарму и честно признался, что ходил в самоволку. Знаешь зачем? Хе-хе! Чтоб под арест сесть. Старшина меня спросил, с какой такой радости я ушел в самоволку, а я сказал, что навещал подружку… Хе-хе! Он и сам уже знал, от других, я нарочно кое-кому натрепал, что, мол, сбегу сегодня к подружке!.. Ну вот, сижу я на губе за окошком, а эти двое ищут… черта в ступе…

Мими захлебнулся в отчаянном хохоте, а Пантя снова смерил его осовелым недоверчивым взглядом.

— Ты что, а? Чему радуешься?

— Так ему, так ему! — сквозь всхлипы приговаривал Мими.

— Ты что, а? Не слышишь? — повысил голос Пантя. — Тебе-то что до этого Гергинеску? Что он тебе-то сделал?

— Н-ничего, — промямлил мальчик.

— А что ты тогда лезешь? Я что, спрашивал твое мнение?

Мальчик съежился и старался не дышать.

— Чему радуешься, а? — ревел Пантя. — Что они меня накрыли в конце концов, да? Этому ты радуешься?

— Нет, — пискнул Мими.

Гость побуравил мальчика подозрительным взглядом, но, убедясь в его невиновности, презрительно процедил:

— А нет, так молчи в тряпочку.

Он обмяк, сел, вытянув ноги под стол, закрыл глаза и замер, как будто уснул, но вдруг встрепенулся:

— Эй, послушай, а что же сестрица-то твоя не идет? Где это она шлендает об эту пору?

Мими озадаченно поскреб затылок.

— А ну-ка скажи. — Пантя так и сверлил его глазами. — Это что, каждый вечер твоя сестра Лива так поздно возвращается?

— Н-нет…

— Отец с матерью на крестинах, ты, вроде, так сказал? Родители, выходит, на крестинах, а она, значит, и рада улизнуть из дому!.. Гм! У меня о ней было другое мнение!.. Я к ней со всем уважением… А она, значит, так!..

Он навалился грудью на стол, приподнялся и застыл, уставясь в пространство.

— М-да, — выговорил он, как будто с трудом отдирая язык от нёба. — Они меня накрыли… Не знаю уж, как они догадались заглянуть на губу, и тут-то сторож меня и признал… Старье, помирать пора, а он на меня как кинется — того и гляди зенки выцарапает. Завопили все как одержимые: «Вот он, вот он!..» Ну! Так я им и признался! Нашли дурака. Я сказал, что враки, что ему мерещится, что я знать ничего не знаю… Поклялся всеми святыми, что это не я был, в общем, держался насмерть… Уже и комендант на меня напустился — что, дескать, под трибунал отдадим, что это, дескать, преступление, что Гергинеску ученый-разученый, а его яблоки черт знает какие специальные… Гергинеску воет-причитает, прямо смотреть тошно… И всё-то они мне когтями в глаза целятся, ну так бы и выцарапали!.. Испугать меня думали! Хе! Я стоял на своем. «Неправда. Не я это был. Я был у подружки». Две недели отпирался. Не признаюсь, и все. Гергинеску, чертов сын, все приходил и причитал, это чтоб отомстить, значит, сад-то все равно в прежний вид ему уже не привести. Комендант на меня орал до хрипа, а я все нет, да нет, я не я, дескать… Они бы меня, наверное, все равно засадили, да тут сообразили спросить, у какой именно подружки я был. Я поначалу не хотел говорить, у кого был, да они меня приперли к стенке… Тут кто хошь, хоть сам черт, поддался бы, когда тебе когтищами в глаза.

Он обернулся к Мими, безнадежно махнул рукой и снова опустился на стул.

— Надо было кого-то назвать… Что делать? Я взял да и назвал Ливу… Твою сестру. Сказал, что был у нее… Ливу я знал только в лицо, один раз поговорил с ней через забор и, по правде сказать, глаз на нее положил… В такой ситуации, когда все мне в морду когтями, Лива была для меня вроде как бы большая надежда… Гм! Когда я называл ее имя, чтобы они от меня отвязались, я к ней относился со всем уважением… И когда ее вызвали в казарму, она на меня долго так посмотрела, и потом ее спросили: вы с этим солдатом были вместе в такой-то день с такого-то по такой-то час? И она кивнула и сказала: «Да, мы с ним были!..» Представляешь?! Сказала — как будто им кулаком под дых. Они — ну крутить-вертеть, что, мол, может, она не помнит хорошенько, может, это другой раз было, но Лива стоит на своем, и все тут!.. Им делать нечего, пришлось меня отпустить. Отделался легким испугом… Ну, думаю, за такой поступок эта девушка заслуживает с моей стороны очень большого уважения…

— И что? — осмелился вставить Мими.

— И ничего! — презрительно срезал его Пантя. — Теперь ты мне скажи: зачем твоя Лива призналась, что была со мной, а? Какую такую цель она этим преследовала? А ну, можешь ты мне ответить на этот вопрос?

— Я не знаю…

— Вот видишь! — прошипел Пантя и грохнул кулаком по столу. — Какой у нее был расчет вызволять меня из беды? Ведь я дай бог раз или два в моей жизни ее видел!.. Однако я, как честный человек, прихожу к ней, приношу скромный знак внимания, бутылку, как говорится, и хочу задать ей этот вопрос… А ей, значит, плевать на меня, а? Шляется черт знает где!.. И… ты тоже, пацан, скажи-ка мне теперь, почему ты меня пригласил в дом?

У Мими ком встал в горле. Он едва вытолкнул из себя, давясь:

— Но ведь вы сказали, что вам нужна Лива…

— Ну!

— И тогда я вас пригласил в дом ее обождать!..

Было ясно, что на этот раз Пантя не верит ни единому его слову.

— Гм! Так, значит!.. — мрачно буркнул он. — Я жду здесь твою сестру со всем моим к ней уважением, принес ей, так сказать, бутылку, а ей и дела нет!.. Это мы запомним!..

Он поднялся, пошатываясь, наглухо застегнул ватник, похлопал себя по карманам.

— Запомним! — повторил он, глядя в пространство. — Я пошел, мне пора.

Герта Мюллер родилась в 1945 году. Прозаик. Окончила университет в Бухаресте. С 1977 года многочисленные публикации в журнале «Ное литератур». Опубликовала роман «Низины» (1982).

Рассказы «Весь день лето» и «Знакомое лицо» взяты из журнала «Ное литератур» (1982, № 6).

Солнце ползает в волосах Инги раскаленной гусеницей, оставляя липкие извилистые дорожки. Пересохшее русло лета. Пыльный город, расчлененный узкими полосками зелени, из которой камень вытянул остатки жизни. Липнущий к подошвам асфальт.

Инга покупает газету и сует ее в сумку. За углом по булыжной мостовой громыхает пустая телега, возница вяло понукает сонных лошадей. Лают собаки. Они заперты в зеленых дворах, которые венозной сетью тянутся к окраинам. Улица постепенно мелеет. Окна сползают к мостовой. За полоской сухой травы трамвайные пути. Гремит трамвай. Второго вагона не видно — одна пыль. Инга входит в это облако.

Вместе с Ингой в трамвай садится зеленый человек с выбритым затылком. Зеленый рюкзак за спиной, из него торчит мертвая заячья голова. Черная запекшаяся кровь, длинные уши. У охотника зеленая шляпа с черной шелковой лентой. На ленте эдельвейс и перо. Перо куропатки. Застывшее, как крик, который где-то в поле или на опушке леса застрял в горле у подстреленной птицы.

Женщина неподвижно сидит у окошка, она словно из гипса. В волосах у нее застрял репей. На коленях тяжелый букет желтых георгинов. Под георгинами сложены руки. Запястья узкие-узкие, кажется, кровь не может просочиться в кисти. Малиновые ногти, обведенные полосками розовой, только что обрезанной вокруг лунок кожи, поблескивают из-под желтых георгинов. У георгинов — скрученные сердцевины. У гипсовой женщины — короткая шея и узкие глаза. Лепесток скользит по ее платью и падает на пол. Она ставит на лепесток ногу. Женщина скашивает глаза в сторону Инги. Потом опять утыкает взгляд в пустое окно.

Инга выходит из трамвая. Гипсовая женщина за окном по-прежнему недвижима. Рядом охотник в зеленом. Ингу преследует запах заячьей крови — пахнут волосы, лицо, руки.

По улице проплывает женщина. В руках зажаты маленькие сумочки из искусственной кожи. Хлопают по ногам юбки. Летние разноцветные юбки хлопают по ногам, подгоняя вялую подкожную жизнь к смерти, к красивым, пышным гробам. Уши в женских прическах выглядят совсем свежими, но шеи уже засыхают, затянутые сетью мелких морщин.

Голуби с цепкими кривыми коготками. Мясистая, утыканная перьями плоть. Вертлявые, жадные головки. Круглые глазки под перьями — пустые и внимательные. Голуби толкутся перед зданием оперы, широко раскрыв клювы, и рвут друг у друга куски хлебного мякиша. На стене театра пыльный плакат «Песня Румынии». Инга переходит трамвайные пути. Витрина. Бутылки с уксусом. Среди тюбиков зубной пасты спит кошка. Из подъездов сочится кислый запах помойных ведер. Они выстроились рядами вдоль стен узких коридоров, до того гулких, что звук шагов отдается в них, даже когда никто не идет.

Инга открывает дверь парикмахерской. Гудят сушилки, нагнетая горячий воздух. Вдоль стен сидят женщины, с блестящими колпаками вместо голов. Руки в постоянном движении. Длинные спицы подхватывают петли, цепляют нитку. Концы их играют друг с дружкой в прятки. Со спиц свисают длинные вязаные полотнища, которые прямо на глазах растут, становятся все больше и больше, скоро они закроют чьи-то груди, плечи, животы. Женщины с равнодушными лицами ждут своей очереди на скамейке. Первая из-под полуопущенных век разглядывает себя в зеркале, вторая смотрит на свои руки, третья уставилась на дверь. Инга тоже сидит на скамейке. В зеркале еще одна Инга смотрит на дверь. В дверь входит маленькая женщина, под мышками темные пятна. Женщина идет вдоль зеркал. Отражение движется следом. В зеркале она совсем карлица. Маленькая женщина целует парикмахершу. Та стоит прислонившись к столику перед зеркалом и курит длинную сигарету, запуская дым себе прямо в волосы. Женщина сует ей бумажный сверток, что-то шепчет и усаживается в кресло.

Парикмахерша смотрит на часы, потом открывает ящик, сует туда сверток, вытаскивает расческу. Маленькая женщина откидывается на спинку.

В зеркале женщина с рыжей копной волос. У парикмахерши полурасстегнут халат, видно, как по ложбинке струйкой стекает пот. «Ну что у тебя в магазине?» — спрашивает парикмахерша, погружая расческу в рыжие волосы. Волосы густые, расческа тонет в них. Женщина молча пожимает плечами. Рыжие языки лижут парикмахерше руки. Женщина поднимает глаза и смотрит в зеркало. Там парикмахерша. Женщина говорит ей: «Надоело. Вечно его нет дома. Говорит, командировки. То он в Яссах, то в Араде, то в Питешти. Вчера опять нашла письмо. Как обычно, без обратного адреса. Вскрыла. Ох он и орал! Как ненормальный». Парикмахерша по одной вынимает изо рта заколки и втыкает их в волосы. «А письмо от кого?» — спрашивает она. «От какой-то Марианны из Ясс. Ей, видишь ли, ни с кем так хорошо не было, как с ним. В постели, надо думать, — вздыхает женщина. — Он-то, конечно, знать не знает, кто она такая». — «Ах он, бедняжка, — говорит парикмахерша. Она отделяет рыжую прядь и накручивает ее на бигуди. — Взяла бы да и подала на развод». — «Ты же знаешь, мои родители против», — говорит женщина. Парикмахерша у самой кожи прихватывает новую прядь. «Не видят они, что ли, как ты мучаешься?» — «Видят, не видят, какая разница». Вся голова женщины в бигуди, и теперь заметны морщины на шее. Одна прядь спереди еще не убрана. На темени белеет полоска кожи, и лоб, не прикрытый волосами, кажется непомерно большим. «А им-то что, старикам твоим, у вас ведь нет детей», — говорит парикмахерша. Женщина поднимает руку к виску и осторожно до него дотрагивается. «Боятся, что я приду к ним жить».

«Люси, который час?» — кричит маникюрша. Парикмахерша смотрит на часы. «Половина одиннадцатого, а может, без четверти, мои отстают». Маникюрша крутит на пальце маленькие кривые ножницы. Голубые тени на ее веках положены так густо, что похожи на синяки. Она вздыхает.

В зеркале маленький столик, за ним сидит маникюрша. Напротив нее гипсовая женщина. У нее короткая шея. В волосах торчит репей. Гипсовая женщина кладет руки на маленький столик и говорит: «Мне маникюр и покрыть лаком». — «Цвет?» — спрашивает маникюрша. Женщина смотрит на свои руки: «Малиновый». Она растопыривает пальцы и опускает кончики в миску с водой. Другая ее рука у маникюрши, вокруг мизинца снует пилка. С пилки на столик сыплется белая труха.

Кожи под рыжими волосами больше не видно. Парикмахерша берет голубой гребень и втыкает в рыжую копну. «А твой малыш как?» — спрашивает женщина. «В первый идет. В этом возрасте они такие милашки». Парикмахерша спрыскивает лаком рыжие волосы.

Маленький столик придвинут прямо к животу гипсовой женщины. Женщина вытаскивает из миски с водой растопыренные пальцы. «У вас кожа вокруг ногтей слишком толстая, — говорит маникюрша, — придется ее срезать». Женщина с репейником кивает. Маникюрные ножницы вгрызаются в плоть. На указательном пальце кровь. Маникюрша откладывает ножницы и белой салфеткой промокает ранку. «Как у вас лунки сильно зарастают». На салфетке два больших красных пятна. Гипсовая женщина откидывается на спинку стула. Короткая шея блестит от пота.

«Я тебе завтра позвоню», — говорит парикмахерша. Женщина с рыжими волосами кивает: «После обеда». Она целует парикмахершу в обе щеки, опускает ей в карман халата деньги.

Маникюрша берет пузырек с малиновым лаком. Большой палец — первый на очереди. Мягкая кисточка скользит по ногтю. Ноготь угрожающе блестит. Последний — мизинец. «Елена Рубинштейн» — долго будет держаться, — говорит маникюрша. — Помашите рукой». Гипсовая женщина трясет кистью.

Рядом с Ингой никого больше нет. Женщины с пустыми лицами сидят теперь под фенами — туловища без голов.

Инга подымается с места и идет к мойщице. Мойщица в мокром клеенчатом фартуке стоит у большой раковины и смывает с рук пену. «Вы к какой парикмахерше?» — спрашивает она, разглядывая свои руки. «Мне только вымыть голову», — говорит Инга. «А, тогда садитесь». Она мокрой рукой показывает на кресло перед умывальником. Инга садится и опускает голову в жестяной таз. Горячая струя лижет кожу. Мойщица запускает руки Инге в волосы. Со скрипом трется о края умывальника клеенчатый фартук. Вода вдруг обжигает холодом. Корни волос от ледяной струи отзываются болью. Кожа между затылком и шеей натягивается. «Электричество выключили, — говорит мойщица, — каждый день одно и то же. Ничего, осталось только за ухом смыть». В ухо бьет холодная струя. Мойщица набрасывает Инге на голову серое, отдающее плесенью полотенце. Несмытая пена шипит в волосах. Мойщица трет изо всех сил, голова мотается, удушливый, кислый запах забивает ноздри. Мойщица снимает полотенце и вешает его на край умывальника. «Посидите под феном. Может, дадут электричество». Она вытирает руки о белый халат. Звенит мелочь. Инга достает монету. «Спасибо. — Мойщица отворачивает клеенчатый фартук и опускает деньги в карман халата. — Вы уж извините, — она улыбается Инге, — в следующий раз приходите пораньше, с утра этого не бывает». Инга кивает головой. Мойщица поворачивается и идет к окну. По пяткам хлопают шлепанцы, словно шамкает беззубый рот. Мойщица на ходу смотрится к зеркало. Красная вывеска над зеркалом гласит: «Чаевых у нас не берут».

Фен холодный. Инга вытаскивает из сумки газету. «Главная цель, которую преследуют занятия физкультурой в школе, — добиться, чтобы спорт стал для молодого человека потребностью. Конкретные же задачи, которые решаются на этих занятиях, таковы: нормальный рост, правильная осанка, прямая спина, прямые плечи и хорошая походка. Что касается психики, то физкультура вырабатывает у молодого человека волю, выдержку, мужество; она учит сжав зубы преодолевать трудности. Молодой человек в процессе занятий постепенно приходит к сознанию, что от него самого зависит, сможет ли он в жизни, образно говоря, сдвинуть горы». Инга складывает газету и сует ее назад в сумку.

Фен так и не включается. От мокрых волос в носу тоже какая-то слякоть. Парикмахерши столпились вокруг столика маникюрши, они курят и смеются неизвестно чему. В своей деревянной будке томится кассирша. На стене белая табличка «Милиция. Пожарная охрана». Там, где цена, первая цифра везде ноль.

Инга достает кошелек и идет к кассе. Крашеная блондинка в окошке бросает недовольный взгляд на мокрую голову Инги. «Оплатите, когда с вами закончат». Инга протягивает деньги. «Только за мытье». — «Тогда так и говорите». Двумя пальцами кассирша берет бумажку и бросает ее в ящик. Углы рта у нее презрительно опущены, будто налиты тяжестью. Они нависают над Ингой. Инга проходит под ними и снова оказывается на улице.

Вечером веки слипаются. В голове уже тикает будильник. Во сне вы беспокойно вздрагиваете. На улице тяжко и глухо падает дождь. В окнах напротив загорается свет. Не доглядев сна, вы поднимаетесь. Стоя на полу босыми ногами, протираете глаза. Тупая боль от пяток до горла. Под ледяной струей вы чистите зубы белой пастой, ибо день начался.

Прорезиненные подошвы ступают по улице, сквозь туман облаков и бетона, а в голове спешат часовые стрелки. Мост через канал. Из-под ног убегает вода. Отражение никак не минует тиховодья, и вы ускоряете шаг. Теперь внизу плывут пятна, похожие на страны, о которых известно из газет. Там восточный блок, там — западный, там — диктатура пролетариата, а там — предприниматели и рабочие. Зябко ежась, вы входите в восьмичасовое ущелье между бумагами или железяками. Здесь ваше место, рабочее место. Уже при входе шевельнется приятное чувство: тот, кто помоложе или ниже чином, снимает шапку и здоровается первым.

Солнце кажется круглым и тусклым. Сквозь разогретые стекла оно прожигает в мозгу черную дыру. Вертя в руках железяки или бумаги, вы отсутствующим взглядом провожаете мух, летающих за разогретым стеклом. О бумагах или железках говорится бумажным и железным языком, стандартными фразами, за которыми не разберешь лица говорящего. Грамматика профессии диктует эти фразы. Лица при этом то морщатся, то вновь разглаживаются.

Белые конверты. На них написаны фамилии. Вы преисполняетесь чувством собственного достоинства.

Глянув украдкой по сторонам, вы бережно засовываете конверт в карман. В конверте шелестят деньги. На них покупаются вещи, благодаря которым ваши квартиры становятся похожими на вас.

В квартире, посреди комнаты, сидите вы, широко расставив локти и колени, и, вперившись взглядом в стену, мечтаете. Пустое место, оно еще дышит, еще не похоже на вас? Вы говорите: тут не хватает шифоньера, здесь ковра, сюда повесили картину. Потом: обставим еще одну комнату. Затем: заведем ребенка. Над ним вы трудитесь в поте лица — полгода, дважды в неделю, вечером после телефильма.

И вот — шифоньер, ковер, квартира и, наконец, ребенок, похожий на вас.

Ребенку говорится: это хорошо, а вот это плохо! Друг другу же вы говорите: это плохо, но хорошо, что не хуже. И вы довольны.

Бренча связкой ключей, вы вылезаете из собственной машины. Суете палец в детскую ладошку. Идете по магазину, приглядывая покупки.

Неожиданно в безликой толпе появляется неприметное лицо, знакомое вам со школьных лет.

— Это же Инга! — восклицаете вы. — А это мой муж, моя жена, мой ребенок.

Затем вы спрашиваете, как у нее дела, и начинаете почесывать прыщик на руке, ибо в ответ Инга лишь пожимает плечами. Вам известно, что Инга пописывает и ее печатают. Вы сообщаете ей об этом и спрашиваете, где она живет. И у вас явственно проступает второй и третий подбородок:

— Как? До сих пор без мужа, без ребенка? И машины нет?

Вы спрашиваете, почему у Инги ничего нет, ведь она же пишет. Вы говорите, что отец остался там-то, а мать уехала. И другая Инга уехала, Герхард тоже.

— А ты еще даже заявление не подавала?

Глядя Инге в переносицу, вы думаете, что худой она была всегда.

Вы приглашаете Ингу в гости — поглядеть на квартиру. Ребенку, ковыряющему в носу, велите попрощаться с тетей. Тот прощается, и при этом у него проступают второй и третий подбородки, совсем как у вас, и взгляд такой же скользкий. Глянув на Ингу сверху вниз, вы откланиваетесь.

Инга идет и идет. На губах у нее узенькая усмешка, которая кривит ей рот. Инга это знает. Она идет и идет.

Мирча Неделчу родился в 1950 году в Фундуле. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Опубликовал сборники рассказов «Приключения во внутреннем дворике» (1979, Премия Союза писателей), «Эффект контролирующего эха» (1981). Роман «Садовая малина» (1984).

Рассказ «История походного хлебозавода № 4» взят из антологии рассказа 70—80-х годов «Архипелаг» (1981).

(Обычно он сидит на корточках, ссутулившись (то ли не любит стоять, то ли ему трудно), ничуть не смущаясь, что собеседники смотрят на него сверху вниз. Много курит (почти две пачки «Мэрэшэшть» в день), а когда говорит, пришепетывает: у него нет передних зубов. Диковинно в устах человека его возраста и невеликой грамотности звучат современные словечки, которые он, впрочем, употребляет всегда кстати и с удивительной непринужденностью. Родился он в 1907 году — стало быть, ему скоро стукнет семьдесят).

ПАМЯТКА, ЧТОБ НЕ ЗАБЫТЬ: Из Меджидии погнали нас 17 марта 1942 года, во втором формировочном батальоне держали три дня, после чего выдали сухой паек на четыре дня и отправили в Тирасполь, оттуда в Одессу, а из той Одессы препроводили в деревню Спиридоновку, где согласно приказу в день 25 марта на благовещенье принял командование над хлебной печью.

НА ВЕРБНОЙ НЕДЕЛЕ, 30 марта 1942 года. Сегодня, в вербный день, пришлось грызть черствые лепешки, одно слово — дерьмо, надо бы хуже, да некуда, — вот тебе и хлебное дело, а работать ни разу еще не довелось — переехали в село Ранжево. День-деньской прохлаждаемся, живот с голодухи подвело, от холода трясемся. Писано в день 23.III.42.

Сразу заметно, что этот румынский солдат, только что услышавший возвышенный приказ: «Повелеваю вам перешагнуть Прут!», никакого героического порыва не испытывает. Не успел до фронта добраться, а его занимает одно — качество пищи.

31 марта 1942. Живем в селе Александровка у Черного моря в двадцати верстах от Одессы на шоссе Одесса — Николаев, любуемся на грозное море. А наш Первый кавалерийский полк и германские части сторожат его, боятся, как бы русские не высадились. 3 апреля 1942 года. Шли колонной в Николаев, и тут на шоссе повстречался Теодореску из Валя Пресни, племяш Григоре Тывнэ, сказал, будто намедни тут проходили сынок Попы Велеску Александру и Булгаров Ионел. 4 апреля 1942. Утром проследовали дальше к фронту, дошли до деревни Зеленое, что в десяти км от Николаева, где мы и стали на постой в ночь под пасху. Подвода отправилась к шоссе, туда машины привезут пасхальный рацион, то есть папиросы и жратву, а мы все ждем.

ПАСХА. 5 апреля 1942. Встал рано, помылся, надел чистую рубаху, после чего хозяйка поднесла яйцо и ломоть кулича и еще творогу, только подсахаренного (ну и привереда!). После чего вызвал нас младший лейтенант и выдал два кулича, четыре яйца, пачку спичек и пачку табака на брата. 5 апреля после обеда. Только поели — началась завируха, в двух шагах ни зги не видать, отсиживался в хате, на улицу глядел.

6 апреля 1942. Сегодня, на второй день пасхи, кончилась метель, настала погода. С 12 часов заступаю на дежурство. В 12 часов дали нам фасоль с окороком, всего-то с гулькин нос, будто не солдаты мы, а пленные, да еще ломоть кулича.

7 апреля 1942. Сегодня после кофея хозяйка угостила кружкой молока, правда жидкого, из него, видать, сепаратор весь жир выцедил. (Выше было замечено, что Г. П. привереда — и чем ближе к фронту, тем больше он привередничает.) После чего мы отправились на околицу для произведения учебных стрельб. Тогда же выдали нам по бутылочке горячительного да по литру вина до обеда — меня и развезло. После чего я поел и соснул малость, а потом простирал себе белье, полотенце, платок.

8 апреля 1942.

С утра нас построили и повели в колхоз, чистить хлев с настилом, где будет стоять наш упряжный скот. Нашел я ствол русского автомата и патроны, приспособил для моего ружья. Сегодня пожаловали и остальные работники пекарни из Тирасполя, сказывают — завтра переправа через Буг, поначалу в село Варваровку, а там за Бугом — город Николаев. Завтра, 9 апреля, вся пекарня двинет на фронт нагонять дивизию.

9 апреля 1942. Утром 9.IV выехали из села Зеленое в направлении Варваровки, что на реке Буг. Шагали ходко, в село вошли в 12 часов, где сразу по прибытии поели.

10 апреля 1942 года отправил почт. откр. своим. Сегодня же произведена очистка колес печи и их мойка речной водой из Буга, где мы находимся, к тому же написал две почт. отк. — одну жене, другую свояку Г. Булдуле. Писано в расположении части села Варваровка на берегу Буга, а дядька Пукя насвистывал на свирели уезд Влашка село Штирбей Водэ. (Заметьте, насколько текст верно отражает условия, в которых автор пишет дневник.)

11 апреля 1942. Сегодня латал сопревшую рубаху и в голос причитал: где ж ты, где ж ты, милый друг жена, посмотрела б ты, чем я тут занимаюсь. А писано тут у Буга, село Варваровка, уезд Очаково. (Конечно, была бы возможность, Г. П. не преминул бы сфотографироваться на берегу Буга.)

Сегодня же, как повели нас обедать, так вместо жратвы мытарили муштрой, и все из-за двух конюхов — они играли в орлянку, и госп. капитан Шороагэ застукал их и расшвырял деньги и еще отстегал их по голой ж. 10–15 раз. А русские мужики да бабы глазели, как их хлестали.

После обеда. Сегодня, в субботу 11 апреля, мл. литенант врач сделал нам уколы в селе Варваровка — всю ночь ворочался я от боли. (Сразу видно, что эта запись не по следам событий: заглавие «После обеда» скорее говорит о времени события, нежели о времени написания. Выше оба обстоятельства почти совпадали. На этот раз очевидно: строки написаны утром другого дня.)

12 апреля 1942. Сегодня утром произведена инвантеризация обмундирования каждого солдата.

После обеда. В 12 часов ели вонючую уху — свиней и то с нее стошнит. А после отослал домой письмо в конверте без марок.

13 апреля 1942. Утром нас погнали в поле, где проходили военное обучение в индивидуальном порядке. После обеда заступил начальником караула при хлебозаводе.

14 апреля 1942. С нынешнего дня переходим на немецкое снабжение пищепродуктами, а среди них я видел консервные банки, сыр, масло, папиросы, говорили, будто дадут и конфехты, а на самом деле дали одну жареную картоху, капусту и консервы и 250 гр. хлеба.

После ужина. Вечером. Дали пахучий чай с гвоздикой, не больно сладкий и 40 грамм прессованного масла и капусту с колбасками — оставили немного и на утро к кофею. (Это «немецкое снабжение» — неожиданно проникшее в текст загадочное явление — заставило Г. П. превратить на несколько дней свой незатейливый дневник в перечень блюд, откуда видно, что и тогда немцы были доками по части пропаганды. Фашизм, да и всякая технобюрократия умело использует ее. Любое улучшение условий жизни преподносится простому человеку в потоке загадочных слов, владение языком становится важным источником политической силы.)

Собачий холод 15 апреля 1942. Утром кофей и немного хлеба с маслом. Весь день на складе, таскал продукты для солдат 4-й дивизии.

16 апреля 1942. Мятный час с мермаладом, в 12 — уха, работаю на продуктовом складе дивизии. После обеда, то есть вечером, уха и масло.

17 апреля 1942. Сегодня пекарня отправляется за Буг, а я еще остаюсь на 4 дня в Варваровке. Вечером спали с госп. Буковски на другой квартере.

18 апреля 1942. Кончили работу в продуктовом складе, переехали через Буг около 3 часов дня, отправились на пристань для продолжения движения. Здесь я писал на зеленой лужайке и смотрел, как грузяца войска на фронт. Капр. Г. П. (А насчет «снабжения» и списков блюд больше ни звука. Уж не Буг ли да зеленые лужайки на его берегах виноваты?) Василе Енчу поднес пачку табака и папиросы и еще дал 3 марки.

19 апреля 1942. Ночью самолет подбросал штук пять бомб на город, где я провел первую ночь. Писано утром дня 19 апреля в воскресенье. Сегодня же побывал на вокзале, где погружался 4 Саперный батальон, и там повстречал Василе Дж. Енчу, Василе Нечу, Савов Костикэ и Петре Бици из Прясны — все ехали на фронт в составе одной дивизии.

Вторник (?) 20 апреля 1942. Сегодня ходил на базар, купил там брючный ремень да десять кремней для зажигалки за 2 марки, а ремень за полмарки. (Расчетливость покупателя тут явно возобладала над сдержанностью рассказчика.)

Среда 21 апреля 1942 г. Написал почтовую откр. и передал с человеком — он едет в наш 2 формировочный батальон, обещался кинуть открытку в ящик на Северном вокзале Бухареста. На пристани, где грузили 6 Батарею и командный состав 2-го Дивизиона легкой антилерии, встретил Оицэ, сынка Марина Дуци, наговорились вдоволь, он мне пачку папирос отдал. После обеда выдали 39 папирос, масло, карамельки, консервы и хлеб.

Четверг 22 апреля 1942. И сегодня наведался на Базар, походил там немного. Заплатил марку за 6 кремней и фитилек, и еще папиросу за два рыболовных крючка. На Базаре продают всякое тряпье, еду, буханка в 2 кг стоит 360 леев или 6 немецких марок. На этой толкучке можно много чего стоящего купить, да не за деньги, а за табак. Кажный «чоловик» только про табак и спрашивает. Писано в доме Дядюшки Александра. Кир. Г. П.

На святого Георгия в пятницу 23 апреля 1942 года. Сегодня погрузка и отправка на фронт из города Николаева под немецким водительством (явно заимствовано из речи, которой его потчевали перед отправкой). А ехать нам 500 км поездом, два дня и две ночи, и 100 км пехом да всухомятку. Утром побрился и сложил ранец. Набрел на кума Тудора Бици, долго с ним калякали сегодня на Тираспольском вокзале. (Интересно, помнил ли капрал или запямятовал, что день, означенный выше, был днем его именин?)

24 апреля 1942. Уж целые сутки, как наш эшелон вышел из Николаева — по дороге на фронт пачка табака продавалась за 240 леев, в жизни такого не видывал. Где мы тут проезжаем, много разных фабрик, электрических заведений, поезд и тот на электрической тяге. К вечеру прибыли в город Днепр Петровский, откуда отправились дальше по мощеному шоссе, пройдя через весь город, что зовется Днепр Петровский. Было около полуночи, а дома тут повиднее будут, чем в Бухаресте, высоченные. Всю ночь шли пешкодралом, вконец измотались с голодухи и долгого хождения.

25 апреля 1942. Находимся в деревне близ города Днепр Петровский, где на утренней стоянке кипятили чай, а в 12 ч. нас кормили добрым борщом, здесь я видел дома, насквозь прошитые пулями с самолетов. После обеда получил две пачки табаку, сорт 3. А тот мост через Днепр, по которому мы переходили, построен так: понизу идет поезд, поверху — машины и трамвай, что едет из города Днепр в город Петровский, почему город весь назван Днепр Петровский, а река Днепр течет прямо промеж них. Писано здесь за одним столом с серж. Симион Василе и серж. Попа Василе из Ясс ул. Реджией № 14.

Воскресенье 26 апреля 1942. Сегодня выдали нам по 43 папиросы, куску мыла для бритья, куску для мытья и еще куску для стирки, а выдано все это потому, что мы теперь на немецком довольствии. (Опять? Интересно, была ли тогда такая знаменитая марка мыла, как «Рексона»? А коли была, так в какой мере она связана с продукцией лагерей уничтожения?) После обеда во второй раз сделали укол против холеры, а утром снялись с места и перли 35 км.

Понедельник 27 апреля 1942. Заночевали в деревне Новомосковски, видное место, спал у портного, утром последовали в село Знаменовка — пешего хода 20 км.

28 апреля 1942. Сегодня сухой паек и цуйка.

Прибыли в село Знаменовка и стали на постой, а завтра погонят дальше.

В пути видел побитые машины — грузовики, танки, пушки, снаряды, разные ящики с амуницией и гильзы стреляные. Тут больше воевали немцы, всюду одни немецкие погосты. Прошли два моста, сколочены крепко.

Среда 29 апреля 1942. Двигаемся все пехом, а дороги трудные, по четыре упряжки волов на печь — и то едва ползут. Военные машины совсем разбили дороги. (Нам, тем, кто родился во второй половине XX века, то есть по меньшей мере на восемь лет позднее описанных капралом Г. П. событий, рассказали немало об этой ужасной, второй по счету всемирной бойне. И объяснили также, что если неизвестно еще, каким оружием будет вестись третья война, то в четвертую люди уж наверняка сражаться будут пращами. Объяснили и много другого. Но до сих пор никому из нас не было известно, что во вторую мировую войну на фронт шли помимо прочего и воловьи упряжки, что им пришлось переправляться через Буг, Днепр, Дон и другие водные рубежи. Те самые упряжки, что так напоминают мирные картины нашего Григореску[3]. Упряжки с возами, на которых были укреплены Печи Для Делания Хлеба. А напрасно нам этого не говорили…) Прошли около 24 км через населенные пункты Новомосковски, Орлинщина, Зломеновка, Карабиновка, Метровка, Маврена, Лехачева, Павлоград. Говорят — в последнем остановимся и начнем выпекать хлеб. (Значит, в пути их все же не заставляли печь хлеб. Даже эти несчастные картофелееды поняли, наконец — и, должно быть, впервые в жизни, — что для того, чтобы выпекать настоящий хлеб, надобно прочно осесть на земле, глубоко в нее пустить корни.) А пока шли эти 24 км, видели повсеместно машины, развороченные пулями и снарядами, и воронки от бомб, и осколки от снарядов, и брошенные в поле горелые гильзы. Кинутые вещи, колеса от грузовиков, скаты, разные детали и многое другое.

Четверг 30 апреля 1942. Сегодня с трудом прошли 20 км. Дождит, грязь непролазная, впрягали по десять упряжек, только ярмо сломали, колесы по самую ось вязнут в грязи. Весь день маковой росинки во рту не было, только в 8 вечера и поели.

Пятница 1 мая 1942. Сегодня, 1 мая, стояли в деревне Межерич, давали скотине передышку. В 12 дали по четвертухе хлеба на весь день да миску борща с фасолью (потому что), из-за дурной погоды хлеб нам не подвезли.

Суббота 2 мая 1942. Все там же — в Межериче. Дорога никудышная, вот и стоим на месте. Вчера, 1 мая, получил первую почт. откр. от Штефана и Апостоликэ, а сегодня, 2 мая, ответил сразу. Выдали нам по две почт. откр. — писать домой. После обеда выдали по пачке табаку и сделали уколы от тифа.

Воскресенье 3 мая 1942. Спокойный день, только смазали печной механизм, другого ничего. Вёдро, солнце. Пока пишу, кто-то наяривает на гармошке. После обеда выдали нам трубочного табаку, меду и папирос.

Понедельник 4 мая 1942. Стоим в лесу, обедаем в лесу, только без хлеба — пожадничал, до времени умял.

Вторник 5 мая 1942. Сегодня выдали нам хлеб да 27 папирос, немецких, но первого сорту. За все дни пути не был так сыт, как сегодня.

Среда 6 мая 1942. Сегодня оставляем Павлоград, едем дальше все вперед и сегодня же получил почт. откр. от жены.

Четверг 7 мая 1942. Всю ночь добирались пешим ходом к фронту. Господин капитан приказали мне идти впереди колонны для безопасности, а до фронта осталось 18 км. Стоим в селе Варваровка 2. (Не будь этой двойки — можно было бы подумать, что они двигаются по кругу.)

Пятница 8 мая 1942. Утром, не доехав 12 км до фронта, встретил Неду М. Петраке из Прясны. Сегодня же выдали нам трубочного табаку, папиросы и сигару… Сейчас 5 часов пополудни, готовимся в путь поближе к фронту, всю ночь, пока шли, слышали пушечную пальбу.

Суббота 9 мая 1942. Сегодня, то есть в ночь с 9 на 10 мая, придется пройти еще 12 км к фронту. Отправление в полночь, а теперь, когда пишу, вся земелюшка дрожит от пушечных залпов. Ночью то и дело запускают ракеты, землю освещают. Сегодня улегся после 12, приснилось, будто поругался с Тикуцэ и Дадой за то, что вошли в дом и все в нем переворошили. И тогда же привиделось, будто женился я на Бурдулевой Сице, затем что она девка на выданье. А Рэдица моя вроде бы померла, и я вдовый, сохрани нас боже от такой напасти. Писано в селе Алексеевка по прибытии туда в день 10 мая.

Воскресенье 10 мая 1942. 50 дней пробегли как один, а мы только добрались до места, где будем хлеб выпекать. Сегодня, 10 мая, мы находимся в 12 км от последних позиций антилерии, пушки так гудят, аж земелюшка дрожит. Спим в палатках, на дворе холод собачий — руки зябнут.

Понедельник 11 мая 1942. Село, куда мы прибыли, чтоб выпекать хлеб для солдат 4 Дивизии, называется Олессинка — в 12 км от линии фронта.

Вторник 12 мая 1942. Утром — строевые занятия, после обеда достали печные трубы, приладили их на случай выпечки хлеба, после чего нам выдали шиколад, кофе и по сигаре.

Среда 13 мая 1942. Наводили порядок, устраивали земляные гряды, таскали дерн.

Четверг 14 мая 1942. Сегодня светлый праздник вознесения господа нашего Иисуса Христа, а нас, вместо того чтобы отдыхать, заставили опять работать, как в день 13 мая.

Пятница 15 мая 1942. Прошел год, как меня мобилизовали, и прошлой ночью, то есть с 14 на 15, я почти совсем не спал из-за налетов, от страха бежал в одном исподнем в поле, где лежали и остальные. Сегодня прилетел немецкий самолет и сел недалеко в поле. Говорят, почта. Нынче же в день 15 мая ввечеру встретил Рэдукану Г. Марина, и пока мы беседовали, Русская Антилерия такое выделывала — земля гудела.

Суббота 16 мая 1942. Недалеко от нас бомбила Русская Авиацыя, досталось и антилерийским частям.

Воскресенье 17 мая 1942. Ночь прошла спокойно, а утром опять заговорила Русская Антилерия, правда, и наши отвечали.

Понедельник 18 мая 1942. Сегодня пилили дрова, в это время проехали машины с ранеными из 5 Драбантского[4] и 20 Драбантского, а также 3 Кавалерийского полка. (Потрясение, испытанное капралом, осознавшим одновременность двух почти несовместимых фактов, передано здесь с удивительной сдержанностью. Как же могло случиться — хотелось ему, наверное, спросить, — что в то время, как я тут во дворе мирно пилю дрова, мои братья из этих столь звучно названных полков отправляются в тыл, втиснутые в немецкие грузовики, и криком кричат от боли? Но он не имел права ничему удивляться. Иначе — смерть. Интересно, однако, для кого писал этот капрал свой дневник? Рассчитывал ли он на пределенного читателя?)

Вторник 19 мая 1942. На нашем участке покойно (!) только едут да едут грузовики, полнехоньки ранеными из 7 Саперного и 5 Драбантского. (Я по-прежнему убежден, что немногословность и сдержанность записей о столь волнующих, в сущности, фактах вызваны не самоцензурой, а смутным страхом.)

Среда 20 мая 1942. В 12 ч., должно, пошла в наступление 4 Дивизия, потому как без умолку молотит антилерия. Сегодня в 4 часа дня моему Ионикэ минет 8 годков. (Я склонен думать, что капрал Г. П., окончивший всего лишь пять классов начальной школы, владеет высоким искусством риторики. Мог бы он иначе поставить рядом два подобных предложения?)

Четверг 21 мая 1942. Сегодня на нашу долю выпали трудные испытания (эту фразу он от кого-то, конечно, услышал, но вот какое у нее получилось продолжение), как бы не пришлось нам дать деру, противник нас почти окружил, а мы все чего-то ждем. (В чем же причина таящейся здесь драматичности? — мог бы спросить аналитик. В этом соседстве «заимствованной» фразы и выражения прямого, хотя и сдержанного ужаса? В этом «все чего-то ждем»? Или в наших исторических познаниях? Ведь нам хорошо известно, что в том, 1942 году человечество поставило на карту все.

Вызвана ли эта драматичность нашим сегодняшним отношением к этим фактам? Тем, что мы знаем, что нашим великолепным Кавалеристам и Драбантам, Саперам и Делателям Хлеба приходилось играть краплеными картами? Или мы просто обеспокоены судьбой капрала Г. П., ибо еще не знаем, кончится ли его дневник через день или через год?)

Пятница 22 мая 1942. Весь день пилили дрова для печей.

Суббота 23 мая 1942. Приготовились к выпечке хлеба, растопили печи.

Воскресенье 24 мая 1942. Сегодня, 24 мая, начали выпекать хлеб, добрый, белый как снег хлеб. (И кто это додумался сделать из Г. П. воителя?)

Понедельник и вторник 25 и 26 мая. Все время выпекали хлеб, из 6 Корпуса и 4 Дивизии приезжали машины за продукцией.

Среда 27 мая 1942. Опять же производим хлеб, я — в ночной смене. Сегодня хлынул дождь и застал меня при корыте с бельем. (Итак, капрал Г. П., точно рачительная хозяйка, выпекал хлеб и стирал белье в степи недалеко от Буга. Только вот беда — порой лили дожди и ненастье заставало капрала у корыта с бельем.)

Четверг 28 мая 1942. Опять же пекли хлеб, а как кончилась смена, залез в палатку, где пролежал до 12 ч., а после отправился на выгон и там во сне увидел Матушку — будто она лежала в постели, а потом показался и шурин Панаит, а под конец привиделся пожар у крестного, горел камыш и скирда соломы, и он перебрался к господину учителю, да и там все полыхало.

Пятница 29 мая 1942. Сегодня выпечка прекратилась, завтра отправляемся ближе к фронту.

Суббота 30 мая. Воскресенье 31 мая и понедельник 1 июня 1942.

За означенные дни прошли 100 км через Лозовую, маленький городишко, а какие деревни, не упомнил названий. По дороге видели разбомбленную немецкую технику, убитых немецких коней со всей сбруей, на обочине ящики с тротилом, а на дорожном повороте место, где бомба угодила в машину, раскидала ее на мелкие части, а воронка такая — телега влезет. В городе Лозовая видели дома, прошитые пулеметными очередями. В понедельник 1 июня добрались до Барвенкова, в 12 часов ночи стояла полная и светлая луна (как в стихотворениях Болинтиняну[5] о Михае-князе). Нарвал травы, постелил и заснул, а на второй день 2 июня накрыли палатками печи и приготовились выпекать хлеб. На дорогое мы видели венгерские и итальянские части, с итальянцами заговорил, оказалось, много понятных слов, схожих с нашими.

Среда 3 июня. Сегодня стирали белье, выдали новые рубашки, старые совсем истрепались. Говорят, в лесу на берегу Донца русские части, их оттуда никак не могут вытеснить, разве что лес поджечь. Пишу вечером, а по шоссе идут десятки и сотни немецких танков из Крыма — на фронт. Водители, то есть танкисты, в голубых формах с черными пилотками и в очках. Находимся в Барвенково, маленьком городишке, где я нашел фаянсовую чернильницу.

Четверг 4 июня 1942. Сегодня заступил в дневную смену по выпечке хлеба. После 12 часов пошел ливень, густой, будто дымная стена, здорово подмочил мешки с хлебом и мукой.

Пятница 5 июня 1942. Опять же выпекали хлеб, а после обеда пришла баришна, по-нашему Домнишоара, будет работать с нами. Пока я пишу, налетели два самолета, сбросили бомбы.

Суббота 6 июня 1942. Ничего нового, все хлеб пек, а как только кончилась смена, пошел к лагерю военнопленных, обменял кусок хлеба на ремешок.

Воскресенье 7 июня 1942. Дождь и бешеный ветер. После обеда вдруг налетели пять английских самолетов. Зенитки стреляли во всю мочь, но ни одного не сбили.

Понедельник 8 июня 1942. Сегодня, как и вчера, холодный дождь и сильный ветер, стужа такая, что стынут руки, всю ночь дрожмя дрожал.

Вторник 9 июня 1942. Опять сегодня пожаловали самолеты, покружили, но бомб не скинули. Зенитная антилерия стреляла по ним, они и улетели. Потом во второй раз прилетели, бомбили, а наша антилерия сбила два самолета, я сам видел место, куда они упали.

Среда 10 июня 1942. Всю ночь с 9 на 10 шла бомбежка, досталось вокзалу, на путях стояли вагоны с бочками бензина, те враз заполыхали. Сказывают, ихний генерал Тимошенко собрал большое войско, налаживался наступать, а его потеснили. С 1 по 10 июня будто захватили в одном лесу много танков, машин, пушек и разного рода оружие и боеприпасы.

11 и 12 июня 1942. Оба дня были покойные, занимались только выпечкой хлеба.

13, 14 и 15 июня 1942. И эти три дня выпекали хлеб, было тихо, самолеты не летали.

Вторник 16 июня 1942. В ночь с 15 на 16 в час пополуночи стал накрапывать дождь, но молнии полыхали во все небо. Случайно угодило в одну избу, та сразу сгорела со всеми людьми. Видел своими глазами, страшно до жути. (Конечно, капрал вкладывал в слова «случайно», «страшно до жути» свой особый смысл. Впрочем, смысл вполне понятный.)

(7 февраля 1977 года, четверг.

Узнал случайно от племянника капрала, который учится в восьмом классе, что Г. П. захворал и госпитализирован в Ф. для обследования. Он пытался бросить курение, и это, кажется, не пошло ему на пользу. Надо будет проведать его.)

Среда 17 июня 1942. Занимались только выпечкой хлеба, на фронте тишина, противник не атаковал.

Четверг 18, Пятница 19 и Суббота 20 июня. Выпечка хлеба проводилась спокойно, налетов не было. Немцы заняты тем, что вывозят захваченную добычу — пушки, пулеметы, ручн. пулеметы, минометы разного калибра, винтовки, телефонный кабель и поношенную обувь.

КАК И В ПРЕЖНИЕ ДНИ ТИШИНА И ВЫПЕЧКА ХЛЕБА. (ЛУЧШАЯ ПОЭМА В ЧЕСТЬ ДНЯ 21 ИЮНЯ 1942 Г.)

Понедельник 22 июня 1942. Сегодня, в понедельник 22 июня, весь день летали к фронту трехмоторные самолеты, там большой лес, деревья с метр в обхвате, а то и больше, и лес тот будто окружен румынской армией, а фронт обогнул лес и двинулся дальше, на восток, через Дон.

Вторник 23 июня 1942. Сегодня привезли около 300 раненых в госпитали города Барвенкова из 20 Драбантского и тоже из 21 пех. и 5 Драбантского полка.

Среда 24 июня 1942. В ночь с 23 на 24 около 10 часов опять налетели самолеты, шарахнули три бомбы недалеко от нас, где мы стоим с хлебозаводом. Я в то время стоял смену, выпекал хлеб и маленько было вздремнул, а тут сразу вскочил, не знал, куда деться, со страху лег и прижался к земле.

Четверг 25, Пятница 26 и Суббота 27 июня 1942.

В общем, спокойно, только ночью кружили самолеты противника.

Воскресенье 28 июня 1942. В этом городке Барвенкове мы выпекали хлеб с 3 по вторник 30 июня, после чего, дескать, поедем вперед к реке Донец.

Понедельник 29 июня 1942. И в эту ночь с 29 на 30 июня около 10 часов вечера прилетел самолет и шарахнул 3 зажигалки, но ничего не поджег.

Вторник 30 июня 1942. Работа прекращена, материальную часть погрузили и в 6 ч после обеда отправление в село Лузум все ближе к фронту на реке Донец.

Среда, 1 июля 1942. Едем на северо-восток, все к фронту. Из Барвенкова тронулись вечером 30 июня в 6 часов вечера. Как прежде на дорогах видели покореженные машины, танки, тракторы, здоровенные пушки, всю ночь шли пехом и далеко видать был фронт, как горели ракеты и из самолетов сыпались бомбы. Шоссе строено не из камня, а из мела, и утром мы, пройдя 30 км, прибыли в деревню. Весь день таились в перелесках. Вечером в 6 часов опять двинулись в путь все в том же направлении на северо-восток, до деревни Лузум осталось 14 км. При подходе к деревне Лузум увидели на краю русские дзоты, и еще прошли немного, и увидели 6 разбитых танков. Спустились к селу и переправились через Донец по новому мосту, что навели немцы, и расположились в саду в 1500 м от деревни, где и начали выпечку хлеба. Всю дорогу проделали ночью, боялись налетов Русской Авиацыи.

Пятница 3 июля 1942. С этого дня маюсь животом и в субботу 4 июля и в воскресенье 5 июля понос. В остальном тихо, только 4-го самолет шарахнул 6 бомб, правда, далеко — 1000 м от нас.

Понедельник 6 июля 1942. День и ночь производили выпечку, стоим около жел.-дорожного моста. Немцы работают круглые сутки, ночью при свете электрических ламп, а когда налетают самолеты, гасят свет и драпают в укрытие. У немцев паровая баба — она загоняет сваи в землю и автоматическим молотом заклепывает их.

Вторник 7 июля. В означенный день заглянул ко мне серж. 21 Пехотного Бухарестского полка, дал ему две буханки. Сказывал он, будто капит. Тоне Марин из Пырлиты убит, хотел захватить два русских дота и по оплошке угодил под перекрестный пулеметный огонь — разнесло в клочья.

Среда 8 июля.

(Мы переходим к концу первой из тех трех тетрадей, с которыми капрал Г. П. по прозванию «Простота» позволил мне недавно ознакомиться. Начиная с первых страниц серии книг «Наши воины» и до сегодняшнего дня, мы немало успели узнать о храбрости румынского солдата. И все же читающий этот дневник не может не задаваться вопросом: откуда у этого капрала Г. П. столько героизма? Слыханное ли дело! Дойти почти до самого Сталинграда и все это время жаловаться на качество пищи и прочие мелочи жизни, день-деньской только выискивать недостатки, отделаться царапиной на ноге, и то наткнувшись по недосмотру на гранату в тот самый момент, когда он «следовал в клозет», отделаться вывихом ноги из-за неудачного прыжка с телеги — и это на войне, унесшей миллионы жизней. А он все бубнит по поводу дурной пищи… Это же черт знает что! Но с другой стороны, задайтесь вопросом, который некогда выразил поэт: «Что нужно было тем войскам?» — и лишь тогда героизм, проявленный капралом румынской армии по прозванию «Простота», начальником печи походного хлебозавода № 4 в 4-й дивизии, предстанет в своем истинном виде. На первый взгляд может показаться, что героизм этот «поставлен с ног на голову», что он больше походит на свою противоположность. Но это только потому, что причина предстает в искаженном свете. Мы ведь прекрасно осведомлены, во имя чего шли на подвиг Пенеш-Куркан и девять его воинов из васлуйской земли, которых «с сержантом десять было»[6], а также Еремия Григореску и его солдаты на поле Мэрэшэшть, или жертвы расправы в Мойсей, застывшие на века с высоко поднятыми головами на памятнике скульптора Гезы Виды[7]. Но мы ничего не знаем о том, что нужно было капралу Г. П. по прозванию «Простота» (из деревни Г., уезда Ильфов) на берегах Дона, когда дома у него дел было невпроворот, и уж тем более не знаем, чего ради он должен был там сражаться. Итак, раз сама причина, как диалектика Гегеля, поставлена с ног на голову, то и мы не должны удивляться тому, что и следствие выглядит таким же образом. ПО ТОМУ, ЧТО ОН ДЕЛАЛ, И ПО ТОМУ, ЧЕГО ОН НЕ ДЕЛАЛ, Г. П. БЫЛ ТОЖЕ ГЕРОЕМ.)

В ночь с 7 на 8 июля опять налетели самолеты и бросали ракеты, чтоб нас выследить, но бомб не кидали.

Четверг 9 июля 1942. Выпекаем хлеб, день спокойный, без налетов.

Пятница 10 июля 1942. Из города Изюма переезжаем в село Первомайское. Всего три дня пути, а у переправы через Донец я искупался. Над рекой стоит деревня Тарбурестово, тут гремели самые жестокие бои, где сложил голову и Дуцэ М. Ион из Прясны, сынок Марина Дуцэ. За деревней большой еловый бор длиною в 40 км и шириной в 16 км, там тоже были кровавые бои. В тех местах зыбучие пески, особенно в лесу, ступишь — нога по самую щиколотку утопает. Каково тут перетаскивать продукты и амуницию!

(Четверг 17 марта 1977 года. Г. П. выздоровел. С завтрашнего дня собирается выйти на работу. Он трудится поденно на строительстве подъездных путей в Дж. Как кооператор-пенсионер, он имеет на это право. «Мог ли я предположить, господин учитель, что доживу до сегодняшних дней? Что и в наводнении не утопну, и недавнее землетрясение меня обойдет?»[8] Затем он поведал мне, что крепко хворал, «дохнуть невмочь было», потому как пил зимой студеное вино и повредил себе «гортань». По всему видно, в каком-то смысле капрал Г. П. чуточку бессмертен.

Первая из трех тетрадей завершается перечнем предметов «вверенного каждой единице обмундирования». Но так как это не таинственная «рукопись, найденная в бутылке» и не простой дорожный или фронтовой дневник, я буду с читателем искренен до конца и открою ему последнюю запись в третьей тетради. Ибо Г. П. сумел в той всеобщей панике, какая охватила в 1944 г. отступавшие части, добраться до Бухареста и предстать перед начальством своего полка.)

Суббота 3 августа 1944. Сегодня — проверка оружия. У меня его не приняли по причине загрязненности.

(Оказывается, до этой даты ни единая пуля не вылетела из ствола винтовки капрала Г. П.)

Воскресенье 8 мая 1977 г.

Сперва он шагает берегом равнинной, широкой и спокойной, реки, потом поднимается на пологий холм, удаляясь от берега, пересекает только что засеянное поле, доходит до опушки леса в Головне. Воскресная послеполуденная пора. Он набивает, словно ватой, уши особого рода тишиной (птичьим пением, легким шелестом ветерка в новорожденной зелени, легким треском и шорохом сухих веток и палой листвы под ногами). Начало мая в старой равнинной роще. Слова «тропка», «высокие травы», «поляна», «птицы», разумеется, тут бесполезны, бессильны, никчемны в мире этих форм, красок, просторов, колебаний воздушной волны и ощущений неразрывной связи своего тела с ними. В том, как глаза не хотят оторваться от тонкой струйки воды, как ухо жадно ловит журчанье ее, а губы пьют, нет ничего общего с абстрактным содержанием понятия времени. Все это правильнее было бы назвать сном, но ведь уединение прекрасно обходится без слов, их и так чересчур много для наших надобностей.

А уж о светлом возвышающем аромате гроздьев цветов, облепленных жужжащими насекомыми, которых мы заставляем работать на себя, лучше и вовсе помолчать. Да не раздастся суетное слово!

Итак, он возвращается той же дорогой (прошло три часа, если в подобные минуты время может что-нибудь значить), с трудом оторвавшись от лесной опушки, как от подлинника Андрееску[9], пересекает поле, спускается пологим косогором, вода — на этот раз обильная — снова приковывает взор. Дорога безропотно подчиняется мерному шагу, вдали появляются еле различимые очертания жилищ — стало быть, деревня близко, — а с ними возникает и целый ворох слов, возвращающих себе утраченные на время права.

Он входит в свой сад, затем в хату, в комнату, где телевизор торжественно беседует с полумраком. Никого нет. Слух по-прежнему отключен, взгляд неподвижен, губы, язык, горло еще не расстались с родником. Аромат жужжащих гроздьев, их белый цвет, возвышенная чистота которого многократно усилена соседством с островками зелени, вкус меда — все это обретает еще большую прочность. Но экран разрушает ее, он вспыхивает, мерцает, превращая темноту в фиолетовое свечение.

Комната постепенно наполняется людьми, сегодня воскресенье 8 мая 1977 года, в программе — несколько футбольных матчей. Стук игральных костей, звяканье стаканов, красное, очень недурное винцо. Ожидание. Экран медленно колышет свою подвижную, черно-белую пряжу, сыплет пригоршнями слова, которые мы пытаемся не слышать. Дядя обращается к племяннику.

— Ну что, парень, перекопал виноградник? У меня всего-то ряд и остался. Завтра перелопачу.

— Так завтра же 9 мая, — шутит племянник. (Будто 9 мая нельзя перелопачивать виноградник).

Собеседник принимает шутку, смеется.

— М-да, пасха. А вот тогда и в самом деле была пасха.

— Это в сорок пятом?

— Ага. — И удобнее усаживается: началась трансляция со стадиона.

Рев трибун, стремительная скороговорка комментатора обретают такую мощь, что того и гляди разнесут эту замкнутость слуха, приятную неподвижность взора, прохладу на губах и даже аромат цветущей бузины, еще сохранившийся в ноздрях… Тогда, в сорок пятом, мы только что миновали чешское село Веселы. В следующей деревне устроили ночлег в сарае. (Ну вот, теперь уж чувствам некуда деться от этого шума, мелькания картин, надежд и разочарований спорта.) Наше отделение, которым командовал капрал Николае, спало тогда в сарае жителя К.

…Утро, колодезь во дворе чеха, баклага, холодная вода, треск мотоцикла, остановившегося рядом с часовым… Эй, солдат, где у вас тут штаб 9-го егерского? Третий дом, а в чем дело?.. А в том, что Германия капитулировала, только ты помалкивай, приказа еще не было. Тут в сарай входит капрал Николае: подъем, сейчас получим приказ о наступлении, смирно! — уж они-то знали, что такое приказ о наступлении, вчера еле продрались через деревню Веселы — одеться! умыться! — немцы вон там за тем лесом, стройсь! Появляется младший лейтенант…

(Наши открыли счет, радость-то какая, звон стаканов, громкоговоритель доносит оглушительный шум трибун, да имеет ли хоть какое-нибудь отношение эта «невинная» агрессия к нашим измученным чувствам, к их такому хрупкому равновесию?)

…Так вот какое дело, ребята (мы-то уже кое-что успели узнать от капрала, но делаем вид, что ничего не знаем), война окончилась… ураааа, ааа… ааа… все небо в летящих флягах, а мы получили приказ обшарить тот лес, что впереди, только без единого выстрела.

(Первый тайм окончился, выходим на завалинку покурить.

Тропки, поляны, высокие травы, птицы, родники и одуряющий запах цветов бузины.)

…За лесом — высокая насыпь шоссе, бросок через насыпь, вперееед! перебегает один лишь паренек с ручным пулеметом, а на той стороне немец приказывает ему по-румынски (скажи пожалуйста, научились-таки говорить по-румынски!): СТОЯТЬ! Ни одного выстрела, паренька того я больше не видал, а мы 23 июля ушли из Чехословакии, неужто в плен угодил в последний день войны? Уж такая, видать, ему планида выпала на третий день пасхи…

Интересно, цветет ли в начале мая бузина в тех лесах за чешским селом Веселы?

Сорин Преда родился в 1951 году. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Опубликовал сборник рассказов «Рассказы, оконченные еще до начала» (1981).

Рассказ «Отто Шмидт» взят из антологии «Десант 83».

Отто Шмидт узнал, что у них с Маргаретой будет ребенок, лишь за два месяца до того, как вторая моторизованная дивизия покинула территорию Румынии. Он пытается объяснить все это по-румынски, но так коверкает слова, что и не разберешь, что он говорит. Хотя любой другой на его месте за минувшие тридцать лет и вовсе бы перезабыл все слова. Потому-то крестьяне из села Пучоаса улыбаются ему и понимающе кивают головами. Отто стоит возле своей машины и твердит все одно и то же: «Маргаретен. Nein. Das Madchen»[10]. Остановившись на полпути, его обступили крестьяне с мотыгами на плечах… «Бедняга — в чужой-то сторонке и сказать толком ничего не умеет». — «Маргарета, один девешка брюнет». — «Да ну его к черту с его Маргаретой. Спроси-ка, тетка, он небось хочет твою юбку купить заместо сувенира. Ха… ха…» — «Чтоб вас перекосило, хулиганов, охальников!»

Отто зажигает сигарету, хотя курить ему совсем не хочется, но как иначе угостишь сигаретами этих усталых и потных людей… «Bitte, bitte…»[11]. Мужики сперва почешут в затылке, пожмут плечами, а потом непременно возьмут из пачки по сигаретке, хотя бы из одного только любопытства.

Отто не знает, что же ему делать дальше. Надо бы припомнить еще какие-нибудь румынские слова. Для этого нужно время, нужно сосредоточиться, а он вместо того смотрит, как крестьяне берут сигареты, как удивленно поднимаются у них брови, морщится лоб — ох и длинные же у иностранцев папиросы! Они держат их в левой руке, зажав между пальцами, как женщины, которые курят лишь из кокетства, и терпеливо ждут, когда Отто поднесет каждому из них зажигалку. По тому, как они затягиваются, видно, что сигареты им вовсе не по вкусу. «Будто из свиного пузыря сделана. Ни крошки табака!» «Барская цигарка. Такие будешь курить — долго не протянешь. Не читал, что ль, в газете?»

Внимательно прислушиваясь к разговору, Отто думает о своем: ему хочется разузнать, в сущности, не о самой Маргарете, а о ребенке. Он пытается удержать в памяти хоть одно слово из тех, что слышит. Слова не кажутся совсем чужими. Они знакомы ему. Надо лишь вспомнить, что они означают, ну, хотя бы некоторые из них. Конечно же, он слышал их когда-то от Маргареты, или нет — не от нее, а случайно на улице.

Маргарета была молчалива. Объяснялись они больше жестами или рисовали на спичечном коробке предмет, о котором шла речь. Лишь в минуты близости Маргарета шепотом повторяла: «Дорогой мой». Вот, пожалуй, и все. Только за несколько недель до того, как он получил приказ об отступлении, Маргарета начала понемногу учить его языку. Она гладила его волосы и говорила: волосы, целовала его глаза и говорила: глаза, говорила: губы, шея. Слова эти он не только не забыл, но и теперь чувствовал волнение, вспоминая их. Он хранил дома вырезанную из журнала фотографию какой-то женщины и обманывал себя, говоря, что она похожа на Маргарету, хотя знал, что это не так. Только слова: волосы, шея, губы — были правдой. Когда он вспоминал их, он тосковал по ее волосам, рукам, запаху — запаху сена и высушенного на морозе белья.

Если уж быть до конца честным перед самим собой, Отто Шмидт не хотел бы встретиться с нею сейчас. Она, должно быть, постарела, и у нее появились морщины. Да и он выглядит не слишком привлекательно: лысый, с вставными зубами, в очках с сильными, толщиной в палец линзами. Ради того, что между ними было, пусть лучше все останется в памяти так же, как остались слова: волосы, губы и дорогой мой… Но не встретившись с Маргаретой, он так никогда и не увидит своего ребенка — это чудо, дремавшее в ее белом животе, ласково прикасаясь к которому Отто говорил: «Курт». А Маргарета смеялась: «Ионел или Флорика, как бог даст».

Паренек побойчее дернул его за рукав и показал на капот машины: «Открой-ка поглядеть». Отто понял, что значит «открой», и обрадовался. Крестьяне уже обступили передок машины и ждали, будто не было у них важнее дела. Заглянув под капот, они стали удивляться каждый на свой лад. «Кишки какие-то, Йоргуле…» — «Чего ж ты хочешь, немецкая работа…»

Ребенок теперь уже взрослый, может быть, даже женился — конечно, если господь сохранил ему жизнь, а Маргарета состарилась, но красивая, верно, по-прежнему: белозубая и загорелая, с огрубевшими от работы руками.

Отто хотелось еще послушать, как они говорят, и он держал открытым капот, хотя крестьяне, вволю подивившись, махали ему руками: закрывай, мол, нагляделись. Тут к ним подошел какой-то парень с машинно-тракторной станции, и они посторонились, уступая ему место. Он приблизился, посмотрел, сунул голову под капот, и спустя некоторое время раздался его голос: «Как у нашего универсала. Вот только свечи зажигания другие и система охлаждения. А в остальном — никакой разницы. На ней можно хоть летать. Мощность огромная — и спору нет…»

Отто подошел к нему поближе. Разбирается человек в машинах — сразу видно. Улыбнувшись, Отто показал на систему передач, как бы спрашивая: «Ну, что скажешь? Правда здорово?» — «Здорово, — ответил тот, — но принцип тот же». Был он молод, ловок — на вид лет тридцать, не больше, и Отто заволновался. Он смотрел, смотрел не отрываясь парню в лицо, и ему казалось, что он узнает глаза Маргареты, вернее, ее взгляд. Отто дотронулся до его руки и, сам не понимая, что делает, произнес: «Ионел…»

«Теперь Ионел какой-то ему примерещился?»

Как бы там ни было, Отто ни за что не хотел, чтобы этот человек так просто взял и ушел, и он торопливо протянул ему чемоданчик с инструментами. Парень, заинтересовавшись, взял инструменты и принялся их разглядывать с вниманием и любопытством, а когда он задержался взглядом на одном из универсальных ключей, Отто стал совать ему этот ключ в руки. Он его дарит, дарит. Такой молодой и уже так хорошо разбирается в машинах. Неспроста же самый хороший ключ приметил. «Bitte, bitte schön». Но тот отрицательно покачал головой. «Не нужны ему подарки». Он был гордец, этот парень. И не возьмет он ключа, так только посмотрит. «Bitte…» «Возьми, Василе, не будь дураком. Не видишь что ли, у него их целая куча?» И парень взял… «Больше за красоту, — сказал он, — у меня в гараже точно такой же, только мой на вид похуже будет».

Отто вслушивался, но других слов, кроме: волосы, губы, люблю тебя, — он не помнил. Он опять протянул мужикам пачку с сигаретами. Они помялись, как и в первый раз. Потом по очереди взяли из пачки по сигаретке и замахали руками на зажигалку… «Nein, nein. Мы покурим дома, попозже». Попрощались и ушли, оставив его одного перед машиной с открытым капотом.

За ветровым стеклом, слегка затемненным, чтобы шофера не слепило солнце, скучающая и уставшая в дороге госпожа Шмидт закурила еще одну сигарету. При огоньке зажигалки ее собственные руки показались ей еще более старыми и узловатыми, чем были на самом деле. «Пора бросать курить, — подумала она, — с завтрашнего дня…»

Михай Син родился в 1942 году в Фэгэраш. Прозаик. Окончил университет в Клуже. Опубликовал сборники рассказов «Ожидая в тишине» (1973), «Терраса» (1979); романы «Жизнь на обочине» (1975), «Стучись, и тебе откроют» (1978, Премия Союза писателей СРР), «Иерархия» (1981).

Рассказ «Несостоявшийся легкоатлет вспоминает…» взят из сборника «Терраса».

Только теперь, этой поздней декабрьской ночью, когда, утопая в глубоком кресле, курю неизвестно которую по счету сигарету, хотя чувствую сухость в дубленном никотином горле и чуть ли не болезненное усилие легких, а сердце у меня сжимает так, что то и дело приходится массировать грудь, — только теперь все выглядит очень просто — проще некуда — и кажется, что иллюзии наконец-таки перестали меня донимать. Скоро мне стукнет сорок, нет даже необходимости говорить «хватит», иллюзии исчезли сами собой, ведь и нелепость имеет предел и не может жиреть до бесконечности за мой счет. Должен признаться, — и вы со мной согласитесь, — что эти иллюзии стали нелепостью уже много лет назад, и доказательством тому служит неопровержимый факт: минуло четырнадцать лет с тех пор, как я ушел из спорта.

Я и сейчас считаю, что мучившие меня на протяжении всех этих долгих лет беспокойство и недовольство собой возникли в основном оттого, что я оставил спорт тогда, когда никто другой не сделал бы этого: в один прекрасный ноябрьский день я показал свой лучший результат на дистанции 1500 метров и ушел. Такой результат, как сказал мне после забега тренер Динеску, пахнет рекордом. Сейчас любой специалист назвал бы показанное тогда время смехотворным или, на худой конец, пожав плечами, сказал: «Тоже мне результат». Но этой декабрьской ночью, утопая в глубоком кресле, чувствуя свое грузное тело, отяжелевшее с годами от сидячей жизни, и прислушиваясь с некоторым страхом к болезненной деятельности сердца, я все-таки знаю, да, знаю, что мог бы стать великим спортсменом. У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать, и я вижу множество фактов, которые неопровержимо свидетельствуют, что у меня была возможность сделаться классным бегуном. Но я погрешил бы против истины, если бы сказал, что сожалею о том, что моя фамилия не значится в спортивных энциклопедиях, что я не вошел в историю спорта, весьма эфемерную правда, но все же историю. Заявляя, что все это мне безразлично, я знаю, что могу показаться гордецом, который сам себя обманывает, оправдывает свою собственную несостоятельность. Мне придется доказать, что много лет подряд я мучился не из-за того, что меня обошла известность, а из-за того, что отказался от спортивной борьбы, что у меня не хватило духу проверить собственные возможности, испытать себя в дискомфортном состоянии. Я понял, наконец, в чем моя трагедия: я до сих пор не знаю, на что я способен, и никогда уже не узнаю этого. Таким выводом можно было бы кончить мой рассказ. Но меня интересует не вывод, а вереница заурядных фактов, побудивших меня к хорошо известному ныне заключению, которое гнетет меня именно своей предельной ясностью.

Трудно сказать, когда появилась у меня страсть к легкой атлетике. Лет до двенадцати я носился, играя во дворе с ребятами, как все мальчишки. Помню, что бегал быстро, но не помню, быстрее ли всех, в то время никто еще не выискивал «таланты» для легкой атлетики. У меня был хороший старт, мгновенная реакция и гибкость, благодаря которым меня было трудно догнать. Я был самым высоким среди своих сверстников. Играя в футбол, я до бесконечности обводил противников, упиваясь собственной ловкостью, пока — хотя и не слишком скоро — не терял мяча. Я не любил пасовать, я хотел забить гол любой ценой. Однажды летом какой-то тренер случайно увидел, как я гоняю на школьном дворе в футбол, и позвал меня в детскую команду нашего городка. Я начал ходить на тренировки, сыграл даже матч-другой на стадионе в начале сезона, а потом бросил футбол без мало-мальски серьезной причины.

Моему отцу, хотя он был заядлым болельщиком, моя «карьера» футболиста не слишком улыбалась: «Не хочу я, чтобы ты стал футболистом, знаю я, что это за народ», — говорил он. Но он скорее ворчал, чем запрещал мне заниматься футболом.

Я не стал настаивать, мне не нравились тренировки, не нравились бутсы и большие, старые, грязные, пропитанные запахом пота футболки, которые доставались нам от команд юниоров. Не нравилась и ватага буйных мальчишек, где у меня не было ни единого друга, меня раздражало скрытое соперничество и борьба за право ударить по мячу. Когда мне после одного-двух дриблингов удавалось завладеть мячом, тренер принимался орать: «Давай, длинный! Жми!» Я был выше всех и чувствовал себя неуклюжим, видел, что мой рост мне мешает; на одном из матчей я ясно расслышал, как один из зрителей, когда я неточно спасовал, крикнул: «Ну, и верзила же ты бестолковый». Все это вместе взятое внушило мне отвращение в той мере, в какой может чувствовать отвращение ребенок. Я предпочел удалиться, высокомерный и закомплексованный, но высокомерия было во мне все-таки больше.

В бесконечных матчах, длившихся до позднего вечера на школьном дворе, я продолжал быть первым, несмотря на то, что со временем кое-кто из моих товарищей стал играть в городской команде юниоров. Я любил издеваться над ними, запросто обводил их, наступал, и дело доходило до «борьбы» один на один, которой им не удавалось избежать; что ни говори, в футболе, как и в любом другом виде спорта, нельзя ловчить до бесконечности, рано или поздно приходится «принимать бой», даже если заранее знаешь, что потерпишь поражение. Правда, от этих моих триумфов на школьном дворе я получал ничтожное удовлетворение (да какой там двор, пропыленный пустырь с пучками жухлой грязной травы), я не испытывал никакой радости, спектакль проходил при закрытых дверях, без зрителей, и «иерархия» оставалась неизменной, поскольку некоторые ребята были игроками всеми признанной городской команды юниоров. Думаю, сознательно они никогда не объединялись против меня, это предполагало бы определенного рода целеустремленность и наличие житейского опыта, которых, конечно же, у них не было. Объединились они скорее всего инстинктивно — группа середняков против самого сильного. (Я позволяю себе говорить это сейчас, но тогда я не понимал этого.) Обычный стадный инстинкт; странно, что проявляется он со столь раннего возраста.

Но сам я относился к ним со снисхождением. Утверждение это — знаю — может показаться высокомерным, и доказать обратное я не могу. Единственным, пожалуй, свидетельством в мою пользу может служить то, что, будучи гимназистом, а потом студентом, я с удовольствием и даже с некоторой долей «патриотической» гордости следил за ростом моих бывших соучеников, ставших футболистами класса «Б», а кое-кто даже игроками основного состава в командах класса «А».

Однажды во время зимних студенческих каникул — а был я тогда, если мне память не изменяет, на первом курсе — я повстречал бывшего своего соученика, игрока одной из студенческих футбольных команд класса «А». Он пригласил меня в ресторан. Выглядел он намного старше меня, и от него веяло уверенностью повидавшего виды человека; не надо забывать, что игроку команды мастеров, хорошему или среднему — все равно, кто-нибудь каждый день твердит, что он великолепный, потрясающий игрок, что с времен знаменитого Бинди или прославленного Добаи никто не видел такого красивого бега по краю, такого сильного удара. Эта льстивая «публика», что топчется вокруг любой знаменитости, напоминает подстерегающих добычу шакалов. Там, где хватило бы восхищенного взгляда, они душат свою жертву в объятиях. Что ж, встречается и такая порода людей.

Едва мы с Алексе успели войти в ресторан и сесть за столик, как перед нами выросла бутылка. От почитателей таланта, как объяснил официант и добавил: «Какая великая честь для нас, что свои первые шаги в спорте вы сделали у нас в городе». Он был само подобострастие, жаждал хотя бы нескольких слов, обращенных ему лично. Алексе, отмахнувшись, пробурчал что-то, но все же улыбнулся ему. «Этому народу не откажешь, — снисходительно сказал он, — стоит мне заглянуть в ресторан, всегда одно и то же, хоть не ходи».

Не успели мы чокнуться, как к нашему столу подошел некий Стелиан, бывший тренер юниоров. Выглядел он плохо — небритый, постаревший, хотя вряд ли ему перевалило за сорок пять, под глазами мешки, лицо в красных прожилках, с утра уже навеселе. Вообще-то он редко когда бывал трезвым, этот опустившийся неудачник, бывший игрок команды класса «Б», скатившийся до работы тренера у городской детворы. Сам он объяснял это подкопами под него и завистью, твердил, что попади ему в руки взрослая команда, наш город давно бы играл в классе «А».

Но я уверен, что и эту-то работу ему давали из жалости, человек он был безобидный, мягкий, к тому же среди его дружков-собутыльников были и люди влиятельные. А то, что тренер должен служить образцом для команды, а тем более если это команда подростков, не волновало никого в нашем городишке, где пьющих людей в избытке. Если бы кто-нибудь пожелал заняться этим вопросом и коснулся этической стороны дела, большинство пожали бы плечами или ответили со скучающим видом: «Да брось ты эти дурацкие теории, нашел о чем толковать, вот еще прицепился», или разыграли полнейшее непонимание: «Никак не возьму в толк, о чем речь?» Я не берусь утверждать, что у нас в городке живут сплошь люди темные, необразованные, речь скорее идет о безразличии друг к другу, о полном равнодушии, хотя, как в любом маленьком городе, у нас и сплетничают, и злословят. Все настолько привыкли к сплетням, что они, эти сплетни, давно уже никому не мешают, распространяются не из злобы и не из желания стереть соперника с лица земли, а просто потому, что никаких других интересов нет…

Итак, Стелиан, уважительно поздоровавшись с Алексе, уже сидел за нашим столиком и расхваливал, правда без излишней назойливости, молодого спортсмена, говоря, что читал все о нем в прессе, что тот блестяще играл в таких-то и таких-то матчах, что он видел его по телевизору.

Стелиан потихоньку пил (он не был настоящим алкоголиком), казался очень усталым, присутствие его мне не мешало, думаю, что не мешало и Алексе, который имел все основания чувствовать себя польщенным, если бы не привычка к похвалам. Меня как будто и не существовало, разговор — если это можно было назвать разговором — топтался на месте: команда Алексе, ребята. «Ты, Алексе, здорово выделяешься, — твердил Стелиан, — это вопиющая несправедливость, что ты еще не в сборной страны, но в один прекрасный день справедливость восторжествует…» Алексе какое-то время слушал его, и, когда ему стало скучно, что частенько бывает с такого рода людьми, извинился и пересел к каким-то своим знакомым, которые, заметим справедливости ради, настойчиво его звали, прося оказать им честь своим присутствием.

Я смотрел, как Стелиан потягивает вино; он поглядывал на меня и вдруг сказал: «Не жалей меня, не стоит». Протестуя, я замахал руками — и только было собрался ответить, как он опередил меня: «Все мы так кончаем, поверь, все, у кого было слишком много иллюзий. Не подумай, что с пьяных глаз меня потянуло на философию, ничего подобного. Удивился небось, что я так расхваливаю этого Алексе». — «Нет, не удивился, — отозвался я. — Меня, собственно, интересует не Алексе, а футбол. А с Алексе мы учились в одном классе».

Стелиан поглядел на меня с каким-то странным выражением, не могу определить даже с каким, я видел его набрякшие веки и налившиеся кровью глаза, в которых вдруг появилась жестокость. «Лжешь, уважаемый. Я тебя знаю, недаром ты выиграл несколько матчей с детской командой, а я у тебя был тренером». Я вздрогнул, но продолжал разыгрывать безразличие: «Ну и что с того? Прошло столько лет…» — «Но я же тебя знаю, запомнил тебя; мало тебе этого? Ты был куда талантливее Алексе, не подумай только, что я тебе льщу. Но добиться успеха ты бы не смог, поверь мне. Не смог бы, и точка. Слишком уж ты изящно играл, и сам был хрупким, хотя и с хорошим сложением. Это все сразу видно, с младенчества. А у нас, в футболе, ценятся этакие бульдозеры. Но ты их презирал, мне тогда казалось, что ты хочешь играть в одиночку. Да, футболист вроде тебя мог бы играть в лучших командах мира, а не в жалкой пародии на футбол». — «По-моему, вы преувеличиваете, кем мы тогда были? Мальчишки какие-то…» — «А хоть и мальчишки, когда глаз наметан, все равно видно. Алексе как был, так и останется середнячком, но ему это и в голову не придет, мозгов, чтобы додуматься, не хватит. Таким, как он, самовлюбленность заменяет и талант, и выносливость, у него ведь и выносливости настоящей нет; и берет он нахальством, а другие это силой воли считают. Но меня не проведешь, я таких с первого взгляда вижу». — «Что-то я не понимаю, — сказал я, желая воспользоваться моментом и вызвать его на откровенность. — Мне кажется, что сейчас в вас говорит зависть; насколько мне известно, вы в свое время играли в классе «Б», что само по себе уже немало, потом… Поверьте, я не хочу обидеть вас, но вот что меня интересует: чему вы завидуете? Положим, иные футболисты оказались выносливее и, стойко соблюдая суровый спортивный режим, стали, наконец, игроками вожделенного класса «А». Но — прошу внимательно отнестись к моим словам — стоит ли нам завидовать футболистам или любым другим спортсменам и считать их вечными счастливчиками? Ведь все в их жизни скоротечно, и успех, и достижения, а уж слава — это вообще что-то смехотворное».

Стелиан рассмеялся, глядя на меня исподлобья с явной иронией, и закурил очередную сигарету. Курил он много, можно сказать, не выпускал сигареты изо рта. «Ты парень умный, толковый; это я тебе не ради красного словца говорю. Но я гляжу на тебя и вижу, не умеешь ты постоянно и упорно бороться, и когда мальчишкой был, не умел. А достичь чего-нибудь в жизни можно только так, это я тебе говорю — человек конченый, прямо скажем — неудачник, и мне не стыдно тебе в этом признаваться. Что же, я понимаю, что ты хотел сказать: допустим, стал бы я классным футболистом. А потом, — хочешь ты сказать, — что было бы со мной потом, после шумного успеха и громкой славы? Серенькая жизнь, безвестность, как бы я с этим справился, мне б еще тяжелее было… Да, ты парень умный, ты хочешь сказать, что шумиха, слава — все это не самое главное, вот что ты хочешь сказать». — «Да, — признался я, — именно это я и хотел сказать». Он засмеялся и хлопнул ладонью по столу. «Чушь это, детский лепет. Когда в тридцать лет ты уходишь из спорта, совершенно неважно, как сложится твоя жизнь дальше. Воспоминания твои всегда останутся при тебе и даже обрастут со временем всякими красивыми подробностями. Значит, жизнь состоялась, ты прожил ее всерьез, а будет еще что-нибудь или не будет, не имеет значения. У тебя вот какие останутся воспоминания? Ведь и ты, и я — смею утверждать, что и я из того же теста — всегда откладывали «на потом» и будем откладывать до бесконечности осуществление самих себя; мы обманываем себя, приятель, и только, и говорит тебе это человек, который уже признал себя неудачником. Если ты создан, чтобы быть спортсменом, осуществляй себя, пока молод, действуй. Любая отсрочка — начало поражения. А потерпев поражение, ты всю жизнь промучаешься сожалением и недовольством». — «Может, вы и правы», — согласился я.

Разговаривать с ним мне уже не хотелось; скажите на милость, — я и Стелиан, что у нас общего? В двадцать один год, даже если ты человек неуравновешенный и скорее сомневающийся, чем утверждающий с апломбом и решающий что бы то ни было с ходу, волнует тебя вовсе не будущее. В двадцать один год даже собственная неуверенность воспринимается как сила, как возможность и способность действовать. Разумеется, не сию же секунду, не сейчас же, а со временем…

Но то, что сказал Стелиан о бесконечном «откладывании», как-то неприятно подействовало на меня, внесло смуту, беспокойство, тревогу в мои мысли… Я никак не мог отделаться от них, они мешали мне с ним разговаривать. Все же я сказал, что никогда не собирался быть футболистом, что в спорте — я особо подчеркнул в спорте — если и есть у меня страсть, то это легкая атлетика, я люблю бег. Он сказал, что, возможно и даже наверняка, я прав (он как-то смягчился, стал уступчивым), но (и тут мне показалось, что он пытается сосредоточиться и доказать, наконец, что-то в первую очередь самому себе) разве любить футбол или легкую атлетику не одно и то же? И он попросил разрешения задать мне вопрос, каково мое, так сказать, увлечение вне спорта, «цивильное», так сказать, увлечение. Смотрел он на меня с хитрецой, прищурив тяжелые, набрякшие веки, глаза его превратились в две щелочки, заволокшиеся красноватым туманом. В его голосе я чувствовал насмешку, скрытую, тайную, но все еще ощутимую. В ответ я пожал плечами, — что касается, мол, «цивильного» увлечения (почему бы и не назвать его так?), говорить еще рано. «Да, да, конечно, рано, слишком рано», — счел он нужным подчеркнуть, будто передразнивал меня. Он вдруг сник и, казалось, постарел еще больше, что было потом, я уже не помню, да, наверное, и не стоит вспоминать. Вероятно, я ушел поздно вместе с Алексе, болтая, само собой разумеется, все о том же футболе.

Лет, наверное, в двенадцать, точнее сказать не могу, я полюбил одиночество. Людей я презирал, стал скрытным, нервным, всегда чем-то недовольным. Я любил убегать из дому на берег речушки, что вытекала с территории комбината, неподалеку от нашей улицы. С тех пор больше не приходилось мне видеть такой грязной воды — то красной, то желтой, замутненной отходами, которые в нее попадали. Воняло кислотами и бог знает чем еще. На правом берегу росли ивы, а между ними петляла хорошо утоптанная, если, конечно, не шел дождь, тропинка. На левом берегу начиналось поле, поросшее редкой, низкой травой, где иногда паслось городское стадо — в те времена в нашем поселке многие еще жили по-деревенски. Больше всего я любил бежать по тропинке вдоль правого берега. У меня, пожалуй, была интуиция: все настоящие бегуны тренируются на пересеченной местности, а тропинка шла то вверх, то вниз, поворачивала, изгибалась. На более или менее прямых участках я обычно резко ускорял бег, хотя никто никогда не говорил мне, что так и надо делать. Но чаще я бежал размеренно, ровно, прислушиваясь к своему дыханию, следя за ногами. Странное дело: в возрасте, когда другие тренируются в какой-то степени из-под палки, под руководством специалистов, я тренировался сам и следил за собой с каким-то болезненным наслаждением, то радуясь своим достижениям, то огорчаясь. Окончательно выбившись из сил, я садился и отдыхал всегда в одном и том же месте — на большом валуне, тоже в красных и желтых подтеках, благодаря «разливам» нашей речушки.

Любопытно было бы знать — но теперь это невозможно, — о чем я думал, сидя на валуне и отдыхая после того, что с большой натяжкой можно было назвать тренировками, потому что я имел весьма смутное представление о том, что такое легкая атлетика. В памяти у меня остались только ивы, грязная, булькающая в омуте вода, полоски с капустой и картошкой возле тропинки, а за ними тополя вдоль ведущего к комбинату шоссе. Ни одной своей мысли вспомнить не могу. Могу только предположить, что думал о конкретных событиях, которые произошли в тот день или немногим раньше, что распалял в себе ненависть к двум-трем учителям, с которыми не мог найти общий язык. Не исключено, что именно с тех пор у меня и появилось подсознательное желание уехать из поселка близ комбината, где я жил сколько себя помню, даже из городка, на окраине которого расположился наш поселок. К тому времени я успел уже кое-что прочитать, но какие именно книги, уточнить трудно; я любил географию, и этого было вполне достаточно, чтобы зародить во мне мысль, пусть еще не четко сформулированную, об отъезде туда, где бы я мог жить по-иному и где люди тоже совсем иные, не такие, как соседи, знакомые и одноклассники из холодной, неуютной поселковой школы. Я уже обладал небезопасной склонностью к спорам и тайнам, которые, разумеется, нуждались в поверенном. Сейчас я сказал бы, что у меня была потребность в общении, но мне казалось, что общаться не с кем, и этим отчасти объясняется мое гордое одиночество и «упражнения» в беге. Но тогда я не понимал еще что к чему и в голове у меня была изрядная путаница.

Домой я возвращался кружным путем, минуя Аллею, что утыкалась прямо в берег речушки. Аллеей торжественно именовалась улочка, застроенная домами поселка, а по краям — уродливыми бараками, воняющими отхожими местами и дезинфекцией, слегка замаскированными тощими пыльными акациями. Там, где Аллея почти вплотную подходила к речушке, стояло длинное нелепое неоштукатуренное здание, напоминающее казарму, — наша школа.

Итак, я возвращался домой задворками, мимо полусгнивших заборов, которые не могли послужить препятствием оголодавшим ворам — в поселке подозревали, что воруют разношерстные обитатели бараков. Порой причины этих набегов так и оставались невыясненными, они казались неимоверно смешной местью и все же вызывали брожение умов жителей поселка. Так однажды ночью на огороде нашего соседа таинственные воры собрали весь перец в огромную кучу и «осквернили» ее, — просто диву даешься, как это им удалось. Хотя, голову даю на отсечение, ни один перец с огорода не пропал. На другой день с утра пораньше на огороде соседа было форменное паломничество: мужчины, женщины и дети, все хотели полюбоваться на загаженный перец. Никто не шутил, все были чрезвычайно озабочены, словно чувствовали: тут кроется что-то серьезное, какое-то предупреждение, предупреждение чужаков, желающих помешать их мирной рабочей и крестьянской жизни; они были рабочими, но по-прежнему хранили свои деревенские привычки, с которыми спустились с величественных гор, возвышающихся над этим краем.

Сквозь дыру в заборе я влезал в наш сад, осторожно пробирался через малинник, попадал на поросшую травой дорожку. Дорожка была чуть ли не в метр шириной, а по обеим сторонам от нее тянулись грядки.

Позже, когда я поступил в гимназию и мои представления о легкой атлетике расширились, я любил тренироваться на этой дорожке в тройном прыжке, следя за тем, чтобы никто меня не увидел. Эта осторожность была просто-напросто боязнью показаться смешным. Она появилась у меня в один прекрасный вечер, когда я, набегавшись, как обычно, возвращался домой, замедлив по своему обыкновению шаг около нашего сарайчика, где стояли кадки с соленьями — по большей части с капустой, — где держали картошку и лук, припасенные на зиму. Возле сарая возвышалась акация с редкими ветвями; я легко взбирался на нее — это был мой наблюдательный пункт, откуда я видел почти весь поселок и даже школьный двор. Миновав сарайчик, я окидывал рассеянным взглядом ульи, вокруг которых росла ночная красавица, крался мимо свинарника и курятника, открывал калитку и оказывался перед домом, а вернее, перед тремя — на две квартиры каждый, расположенными метрах в двадцати друг от друга. В нашем доме жила еще семья господина Марчи, шофера комбината. Как ни странно, но дома не были обнесены заборами. Может, начальство комбината запрещало заборы — как знать? — потому что иначе трудно себе представить, что люди — в том числе и мой отец, — которые только тем и занимались, что чинили заборы вокруг садов и курятников, не огородили собственные жилища. Хотя в общем-то ни дома, ни сады, ни дворы не были их собственностью, все принадлежало комбинату; они же были всего-навсего «квартирантами», правда, очень давними квартирантами, которые вносили чисто символическую квартплату, давно уже приобрели замашки владельцев и тряслись над каждой доской, над каждым деревом в саду и даже над теми деревьями, что возвышались напротив дома, в Аллее.

В один из летних вечеров я вернулся домой, набегавшись, как обычно, по тропке вдоль речушки, и застал отца сидящим у крыльца на скамейке — каждое семейство, как оно и подобает выходцам из деревни, имело свою собственную скамейку, и они симметрично располагались по обе стороны от крыльца. Не знаю почему, но я всегда чувствовал угрызения совести, если надолго уходил из дома; и хотя меня никогда не ругали за это, я считал, что есть в чем меня упрекнуть: хозяйство у нас было чуть ли не натуральное, и для такого парня, как я, всегда бы нашлась работа.

Солнце садилось, и крупную фигуру отца будто обволакивал на сером фоне стены желтоватый свет. Отец редко когда усаживался отдохнуть, обычно он что-то делал по хозяйству и молчал при этом часами. Поманив меня рукой, он сказал: «Поди-ка сюда, голубчик». Обращение «голубчик» было верным признаком неблагополучия. «Да, отец», — сказал я, набираясь храбрости, и пошел, украдкой разглядывая его большое, непроницаемое лицо. В конце концов у меня каникулы, — думал я, — уроки делать мне не надо, я, в конце концов, еще маленький, имею право и побегать; но я совсем не был уверен в своей правоте, с детства мне внушали, что добропорядочные люди не бегают попусту, что они всегда заняты делом, а главное в жизни — это чувство долга, а те родители, которые попустительствуют своим детям, всячески их балуя, достойны порицания, так как не только портят своих детей, но и посягают на испокон веку установившийся уклад; как-то, когда мы с братом подрались, отец сказал нам, что жизни нужно противостоять, стремясь к порядку и взаимопониманию; тогда я ничего не понял, но запомнил суровый голос отца, отчеканивший эти слова.

Время от времени, хотя и очень редко, отец «читал нам мораль». Это не были советы или беседы, он сурово поучал, а нам надлежало только слушать; мне ни разу не представилось возможности узнать, как реагировал бы отец, если бы я или брат вдруг вставили слово в это поучение — в отце была какая-то подспудная сила, которая наделяла его значительностью, внушала страх и одновременно уважение. Возражать отцу было просто немыслимо, рядом с ним мы с братом чувствовали себя младенцами и все, что бы он ни говорил нам, воспринимали как непреложную истину, а когда вдруг сомневались, так ли уж она непреложна, то сдерживали свой кощунственный порыв (впрочем, это было лишь иллюзией порыва); на деле же мы гордились его твердыми принципами, благодаря которым часть данных истин стала вызывать у нас гордость. Наша семья стояла особняком в этом тесном мирке. Мой отец, работавший мастером на комбинате, и впрямь был человеком в особицу. Возможно кое-кому казалось странным, что, приходя с работы домой, он возится в свинарнике, в саду, около ульев, оставаясь при этом суровым и отчужденным. Его рост, физическая сила (увы, кулак при всех обстоятельствах остается решающим аргументом) внушали окружающим уважение, а холодный взгляд серых, слегка навыкате глаз держал их на почтительном расстоянии. Он к тому же не пил, не курил, а стало быть, у него не было собутыльников, этих ненадежных друзей, всегда готовых прийти «на помощь» и подвести тебя под монастырь. Среди общительных, благодушных людей, которые знали друг про друга всю подноготную и не стеснялись обсуждать это, а иными словами — сплетничать (надо отдать им должное: за все прожитые мной впоследствии годы я больше не встречал такой чинности, благопристойности, какие были в этих бывших крестьянах), мой отец, ежедневно беседуя о свиньях, курах, овощах, пчелах и комбинате, умудрялся держаться особняком и казался прочно защищенным от чужого любопытства, но именно эта особенность его характера, соединенная с присущей ему незаурядностью, и возбуждала крайнее любопытство, так что жить тихо и незаметно, как ему бы хотелось, не удавалось.

Пройдет много времени, прежде чем я пойму, что по природе он был одиноким, ужасающе одиноким человеком, который терпеливо, приложив много сил и стараний, создал себе образ жизни вопреки собственной природе. Когда он говорил, что жизни нужно противостоять, он, быть может сам того не подозревая, говорил о себе, о постоянной борьбе с самим собой; четырнадцати лет он ушел из дома, стал учеником ремесленника в Бухаресте, потом рабочим в Констанце; в четырнадцать лет, в этом трудном переходном возрасте, его отец — мой дед — заставил его бросить педагогическое училище. «Из-за чего?» — спросил я тетю Ливию и дядю Иона много лет спустя, когда и мне уже было под тридцать. Но они и сами толком не знали из-за чего, как не знали, чем занимался мой отец в течение двенадцати лет, пока он, в 26 лет, неожиданно не вернулся в наш городок с дипломом мастера-механика в кармане и не поступил работать на комбинат, который в то время был фабрикой взрывчатых веществ, а после этого вскоре женился.

Тетя Ливия и дядя Ион считали, что дедушке была не по карману плата за обучение — у него было три сына и две дочери, земли мало, и хотя они не бедствовали, но и лишнего тоже не водилось; говорили они об этом скупо, туманно, то и дело повторяя одно и то же, и мне показалось, что в точности они ни о чем не знают, но о чем-то догадываются, что-то подозревают и боятся, как бы я, совсем уж взрослый мужчина, не обиделся на них или не рассердился, а может быть, они до сих пор боялись своего давно умершего сухонького старика отца, который при жизни запугал их так, что они при нем и пикнуть не смели; единственное, что он им позволил, так это не становиться баптистами, как он, и действительно никто из его детей не пошел по его стезе.

«Да, отец», — повторил я, усаживаясь рядом с ним на скамейку. Он помедлил несколько мгновений, показавшихся мне целой вечностью, конечно, почувствовал, до чего я скован, растерян, напряжен: несчастный маленький ежик, старающийся выставить свои иголки; но отец прекрасно знал, насколько хрупки иголки эти, что достаточно одного его взгляда, чтобы меня обезоружить. «Знаешь, сын, в общем-то я не могу на тебя пожаловаться, сыновьями своими я доволен, потому что к твоему брату у меня претензий нет». Он говорил спокойно, не глядя на меня, я сидел от него слева, левую руку он держал на коленях, правую — на спинке скамейки. Начало было хорошим, тем не менее мне было как-то не по себе. «Я тобой доволен, но…» Я чувствовал, что рано или поздно всплывет это «но». «Да, отец», — снова повторил я, чтобы прервать молчание. Я не сказал бы, что боялся его в эту минуту. Но я чего-то ждал, а любое ожидание совсем не простая вещь. «Как ты проводишь время, читаешь что-нибудь, учишься чему-нибудь?» — «У меня же каникулы, но читать я читаю, ты же знаешь, что я люблю читать». — «А какую книгу ты читаешь теперь?» — «О нацистах, «Смерть — мое ремесло» называется». — «Знаешь, название мне не нравится». — «Это — хорошая книга, отец, в ней рассказывается о мальчике, которого суровостью приучают к беспрекословному повиновению, внушают определенные понятия, и, в конце концов, он делается преступником». — «Мне это не нравится, принеси-ка книгу, я хочу просмотреть». Я побежал в дом и вернулся через секунду с книгой. Отец взял ее, поглядел на обложку, полистал, прочитал одно-два предложения и спросил: «Где ты ее взял?» — «В школьной библиотеке». — «Завтра отнесешь обратно, странно, что вам дают подобные книги». — «Но, папа, я же тебе сказал, что это против нацизма, и…» — «И все-таки ты завтра ее вернешь. В твоем возрасте, сынок, ты еще не в состоянии отличить хорошее от плохого. Ты же сам сказал, что в книге говорится о мальчике, который получает определенное воспитание, которому внушают определенные понятия, и он, в конце концов, становится военным преступником. Я тебя правильно понял?» — «Да», — ответил я. «Не могу сказать, что сын у меня бестолковый парень, что он не в состоянии разобраться что к чему. Но преждевременное понимание оборачивается потом, когда человек становится взрослым, страшной путаницей. Жизнь должна восприниматься естественно, сынок, и не надо стремиться во что бы то ни стало проникнуть в ее тайны, иначе ты будешь несчастлив. Я знаю, что не смогу тебя уберечь от дурных влияний, от дурных обычаев, меняющих со дня на день мир и нарушающих тем самым равновесие, которое, да будет тебе известно, существует, даже если никто о нем и не подозревает. Но, елико возможно, буду оберегать тебя ради твоего будущего и своего собственного спокойствия. Почитай что-нибудь другое, вот все, что могу тебе сказать». — «Хорошо, отец, я завтра же верну эту книгу».

Я собрался было встать. «Посиди еще немного. Я хочу тебе сказать еще кое-что». Я сел, вот оно, начинается… «Соседи мне сказали, ведешь ты себя несколько странно: что ни день — бегаешь, вдоль речушки, среди делянок капусты и картошки». — «Вовсе нет, отец, я бегаю по тропке, там есть тропинка». — «Значит, в самом деле бегаешь, просто так туда и обратно?» — «В самом деле, отец». — «А почему ты бегаешь? Почему не играешь с ребятами?» — «Не знаю, я люблю бегать, потому что… Даже не знаю, что тебе сказать, отец; но с ребятами я тоже играю». — «Вот что, парень, ты уже не маленький и должен понимать, что люди мы простые и живем среди простых людей. Если хочешь заниматься спортом, почему бы тебе не записаться в секцию в школе? Понимаешь, те, что рассказали мне про твою беготню, выразились примерно так: «Что это с твоим мальцом, носится вдоль ручейка как оглашенный?» Но из их слов я понял, что считают тебя малость чокнутым. Я тебе отец и, слава богу, тебя знаю, мне нет дела до всяких глупостей. На твоем месте, сынок, я бы поостерегся, глупая сплетня иной раз напортит более, чем и впрямь дурной поступок…» Во мне закипели негодование, ненависть; эти чувства были настолько сильные, что я помню их до сих пор, я не противился гневу, мне он даже понравился, потому что гнев дает ощущение силы и мужества. «Отец, ты можешь мне сказать, кто так говорил обо мне?» Он слегка повернул голову, удивился и, будто сделав открытие, посмотрел на меня: «Ну и ну, скажи пожалуйста, до чего мстительный… Какая тебе, собственно, разница, ты все равно не отплатишь им той же монетой. Бывают случаи, когда ты с тем или иным человеком ничего не можешь поделать. Когда-нибудь ты это поймешь. А что касается твоей беготни, бегать я тебе не запрещаю, ничего худого в ней не вижу, даже если это просто-напросто твое чудачество. Но и ты будь настороже, не давай лишней пищи для разговоров». Он помолчал, спокойно и с любопытством разглядывая меня. Когда он заговорил снова, я почувствовал в его голосе какую-то неуверенность: «Ты мне так и не сказал, почему ты бегаешь и давно ли». — «Я сказал, отец, мне скрывать нечего, просто не знаю, как объяснить получше; я люблю бегать один, без кучи рабят вокруг, я должен знать, что я один, и…»

Я осекся. Что-то изменилось в его взгляде. Он смотрел на меня с жалостью, с грустью, с болью, таким я еще никогда его не видел. Но длилось это всего несколько мгновений. Он поднялся, опершись о мое плечо, и побрел к саду. Я следил, как он шагает мимо ульев, как поднимает крышку, рассеянно глядит на сотовые рамки… Домой он вернулся спокойным, словно одержал над кем-то победу.

Зато не было спокойствия у меня. На речку я ходил все реже и реже, бегал все меньше и меньше, а когда бегал, то не испытывал никакой радости; у меня было ощущение, что кто-то все время подсматривает за мной и хихикает: «Вот он, этот чокнутый (так, конечно, они выражались), носится вроде Пую Шову, городского дурачка, который знай себе бегает по шпалам, удирая от своей глупости, подумать только, до сих пор еще под поезд не попал». Спустя неделю и вовсе перестал бегать, сидел все больше дома и читал все, что попадалось под руку: газеты, где, мне казалось, я понимал все, а на деле не понимал ничего, разрозненные тома Бальзака, которого не понимал вовсе, но, как оказалось позже, в основном понял, и еще советские книги о знаменитых партизанах, действовавших в тылу врага во время Великой Отечественной войны, — тут уж я понимал все.

Я учился в седьмом, последнем классе, после которого должен был сдать выпускной экзамен и затем вступительный экзамен в гимназию. В один прекрасный день в конце октября брат сказал мне: «Пойдем, посмотришь, как я буду бежать в субботу кросс «Навстречу 7 Ноября». Хочу прийти первым». Назавтра, возвращаясь из гимназии — он был в десятом классе, — он принес пару старых шиповок с затупившимися шипами, но мне они показались великолепными, первый раз в жизни я видел шиповки. Брат хотел до соревнования потренироваться, привыкнуть к ним — ему их дали в порядке исключения, хвастался он, учитель физкультуры возлагает на него и еще на двух ребят из его класса большие надежды, надеется, что они будут победителями в городском кроссе, а если победят, то поедут на районные соревнования, а потом и на областные. Брат спросил, не хочу ли я бежать вместе с ним, сколько, разумеется, выдержу, ведь я гораздо моложе и не тренировался. Но одному ему бежать скучно. К тому же он знает, что когда-то я любил бегать, так что… Я согласился, едва скрывая свою радость, и попросил, чтобы он хотя бы на обратном пути дал мне шиповки, нога ведь у нас почти одинаковая. Он согласился, но предупредил, чтобы я обращался с ними поаккуратнее, не порвал, не испортил.

В тот же вечер мы приступили к тренировке, бок о бок по Аллее, на глазах у всех. В этот раз мне было наплевать на любопытные взгляды, которыми нас провожали, мой брат уже успел всем раззвонить, что готовится к кроссу «Навстречу 7 Ноября», так что наш с ним бег по Аллее выглядел чрезвычайно торжественно, и занимались мы как бы серьезным делом; что касается меня, то я будто бросал всем вызов. Мы бежали мимо бараков, мимо караульной будки комбината, вдоль школьного забора, по деревянному мостику над речушкой и дальше еще километра три по кочковатой дороге через Пырлоадже до околицы деревни Доджень. Солнце опускалось за лес Бэрку и светило нам в лицо; свет мерк, а меня охватывала буйная неуемная радость; нет, я не должен поддаваться возбуждению, — думал я, — мне нужно показать брату, на что я способен. Я старался дышать точно так же, как он, как-никак преподаватель физкультуры гимназии учил его. И все-таки мне приходилось туго, он был старше меня, хоть и не намного выше. Но я не отставал, бежал с ним рядом, чувствуя, что мне жарко, что я начинаю потеть, и тогда на ходу стаскивал джемпер. Он тоже снимал тренировочную куртку, но мы все равно потели, и я даже чувствовал запах пота, но я был уверен, что он потеет больше. Странное дело, порой мне казалось, что он готов спасовать передо мной, но он брал себя в руки и продолжал бежать. Ему было бы стыдно, если бы я его обогнал… Рубашка у меня была вся в заплатах, самая худшая из всех, какие у меня были, — мама не разрешала мне надевать другую на наши тренировки. На ногах синие обычные спортивные тапочки. Я был счастлив. Ни о чем не думая, я бежал и вдруг чувствовал какое-то жжение в груди и сразу же за этим сухость во рту. Но я знал, что надо, стиснув зубы, продолжать бег, тогда все это кончится. И все шло как надо, пока не наступал другой неприятный момент, уже около села Доджень: ноги начинали слабеть, очень болели мышцы бедра. Но и это мне нравилось, я едва ли не ждал, когда они заболят, потому что тут важнее всего было не сбиться с ритма. Я сосредоточивал все внимание на ногах, ощущал я их чем-то посторонним, не имеющим ко мне отношения, и все-таки мне подвластным, и, когда я готов бывал уже сдаться, они вдруг выпрямлялись — по правде говоря, я их совсем не чувствовал, — и бег становился легким и размеренным, словно однообразные, наводившие на меня скуку прогулки.

Добежав до Доджень, мы усаживались на постамент распятия, который сделали совсем недавно из бетона; сидеть на нем было прохладно. Мы остывали, потом быстренько переобувались, и я помню, какое странное ощущение было у меня от первых шагов в шиповках. Бежать в них труднее — это я понял сразу. Дорога была жесткой, шипы скрежетали по гравию. А когда дорога кончалась и мы бежали по тропке к речушке, шиповки становились настоящим бедствием: шипы уходили в землю, каждый шаг требовал дополнительных усилий. Дома, разуваясь, я видел, что среди шипов застряли сухие листья, грязь и даже кусочки дерева. Но все это не имело никакого значения. В шиповках шаг делался тверже и будто даже длиннее, я чувствовал, как шипы вдалбливаются в землю, и чем ближе мы были к мосту и чем острее и противнее пахло кислотой, тем больше я жалел, что бежать остается всего несколько десятков метров. Не сговариваясь, мы убыстряли бег перед мостом — я всегда немного отставал, — грохотали по его хрупким доскам и вновь неторопливо и размеренно бежали по Аллее; мы будто инстинктивно чувствовали, что должны выглядеть как можно более естественно и даже иной раз споткнуться, что бывает с каждым, когда он куда-то спешит; нам в голову не приходило важничать, выставляя напоказ свое профессиональное умение, какое — как нам тогда казалось — у нас было, и тем самым накликать на себя злобные комментарии случайных зрителей. Несколько лет спустя, вспоминая наши с братом вечерние тренировки, я снисходительно улыбался, это и в самом деле была игра, хотя и несколько необычная. А еще спустя несколько лет я понял, что никогда не был счастливее и свободнее, чем в те вечера, когда бежал с братом и заходящее солнце светило нам прямо в лицо, а на обратном пути я видел вытянувшуюся, колеблющуюся тень тощего парня, слишком высокого для своего возраста. До сих пор помню резкий запах пота и свежей травы, на которой весь день паслось городское стадо. А скрежет шиповок по Аллее утверждал мою первую победу над теми, кого никогда я не мог одолеть напрямую, потому что оружие у нас было разное.

В день кросса я отправился в город на велосипеде. Брат поехал автобусом часа на два раньше: участникам соревнования велено явиться загодя, — объяснил он мне, — в гимназии сделают перекличку и выдадут форму, и вдобавок он надеялся получить шиповки получше тех, в которых тренировался. Утром моросил дождик, земля намокла, и я подумал, что от новых шиповок будет мало проку, куда лучше бегать в шиповках со стершимися шипами.

Приехав в город, я оставил велосипед у какого-то столба, а сам встал на углу у кинотеатра «Василе Роайтэ». Маршрут я знал и поэтому сразу мог увидеть, как они побегут по улице Дженерал Сэлиштяну, которая начиналась как раз у кинематографа, после старта на Променаде; затем участники кросса обегали кривые улочки, что тянулись к Олту, и снова возвращались на улицу Дженерал Сэлиштяну к финишу, в двух шагах от кинематографа, на Корсо.

Народу было немного, в основном гимназисты — их привезли организованно целыми классами — и кое-кто из родителей, которым больше делать было нечего. Погода стояла пасмурная; дождь, правда, прекратился, но тучи ползли низко, и в любую минуту дождь мог начаться снова.

С того места, где я стоял, было прекрасно видно белое полотнище, на котором выведено синими буквами «Финиш». Вдоль края тротуара стоял длинный стол, покрытый красным сукном, на котором громоздились стопки книг, какие-то коробки и несколько кубков из блестящего металла: призы, ценные подарки, предназначенные победителям.

Было довольно холодно, и Виорел, мой приятель постарше меня на год, озяб. Я уговорил его поехать со мной, хотя эти соревнования, иначе говоря кросс, ничуть его не интересовали. «Что я там потерял? — заявил он. — Какие-то люди бегают, тоже мне событие, тем более что и увидишь-то их только у самого финиша». Зато ему нравились девчонки, и ему не терпелось узнать, бегают представительницы юниорских и женских команд в трусах или в длинных тренировочных брюках. На противоположной стороне улицы я увидел Зину и почувствовал, что она не сводит с меня глаз, но сделал вид, что не заметил ее.

…Летом мы с ней были в пионерском лагере в предгорьях Карпат, и в один прекрасный день, когда я играл с одним парнем в шахматы в клубе, я почувствовал, что она стоит рядом и слегка касается меня коленками. До этого я несколько раз танцевал с ней.

Меня тогда в первый раз в жизни это взволновало: крутые бедра, женская грудь… Несколько ночей кряду меня преследовали такие картины, что я почитал себя страшнейшим из грешников, близким к позорному падению. Я спокойно играл в шахматы, а Зина стояла рядом, и вдруг я почувствовал ее колени; от неожиданности меня охватила дрожь, я терял фигуру за фигурой, так что мой партнер только диву давался. Напрасно я пытался сосредоточиться, выхода у меня уже не было, партию я проигрывал… И неведомо откуда, будто с каких-то высот, раздался ее голос, похожий на звон колокольчика (черт возьми, самая что ни на есть заурядная девчонка, но какое это имело значение, раз я знать не знал тогда о гормонах и разных прочих вещах?). Спокойно — но как меня это встревожило — она спросила: «Ты ничего не замечаешь?» (Именно так она и спросила, ни слова больше. Бывают моменты, которые помнятся столько лет, сколько тебе отпущено жить.) Наверное, покрасневший, наверное, взмокший, наверняка сжав челюсти, чтобы мое волнение и моя дрожь не были никому заметны — а сколько раз это еще повторится в будущем, — мне удалось выговорить с наигранным безразличием: «Конечно, замечаю, скоро мне будет мат». — «Я спрашиваю совсем о другом», — сказала Зина, и я будто ощутил ее взгляд, устремленный мне на колени. Там лежала, словно обжигая меня, записочка, которую неизвестно каким образом она умудрилась кинуть — хитрость, известная женщинам всех возрастов. Я сунул записку в карман, получил мат, но мне было наплевать на это, впервые поражение в шахматной партии оставило меня безразличным, и я скрылся за зданием столовой, где протекала речушка. В записке была одна неоконченная фраза, но, бог ты мой, какую она вызвала дрожь: «Если ты меня любишь…» И все. Я одурел от счастья, меня распирало от радости, я был влюблен, потерял голову… Каким же разочарованием кончилось для меня это мое первое мужское волнение… Как, впрочем, впоследствии кончалось все, что я называл про себя любовью. Каким я становился нерешительным, неуклюжим, несообразительным (правда, в первый раз меня еще можно было оправдать) и до чего последовательно и отвратительно трусливым! Подумать только, ответил ей длинной, ужасающе длинной запиской (думаю, тот факт, что я не помню, при каких обстоятельствах я ей ее передал, говорит о многом); записка начиналась словами: «На твой вопрос я отвечаю утвердительно…», не помню, что я писал еще, но писал много и, может быть, даже с орфографическими ошибками, писал серьезно и взволнованно о любви вообще и о нашей с ней в частности. Еще помню, что в конце записки я призывал ее к «осторожности» (не знаю, употреблял ли я уже и тогда слово «осмотрительность»), «чтобы ребята ничего не заподозрили, а главное, чтобы потом ничего не узнали родители, не то…» Но она все же была еще ребенком, растревоженным своими собственными чувствами, а вовсе не мной — на моем месте могло быть что угодно, даже деревце; будь это иначе, она после моего пространного послания, свидетельствующего лишь о трусости, малодушии, должна была почувствовать ко мне отвращение, отвернуться от меня, оставить мучиться от уязвленного самолюбия и беспомощности. Когда несколько дней спустя я не пошел на экскурсию, чтобы дежурить с ней вместе по кухне, и мы, сидя на крыльце, чистили картошку, я, хотя и обдумал все заранее, так и не решился встать и пойти на речушку к кустам ольхи, на укромную, заросшую лопухами полянку, где я хотел обнять ее, потому что она обязательно пошла бы за мной, куда более решительная и отважная, готовая на все ради того, во что поверила и верит, может быть, до сих пор, где-то там, неизвестно где, выйдя замуж за человека сильного и властного и родив ему двоих, а то и троих детей; ведь это была любовь, первая любовь, большая, настоящая… Но ничего не произошло, я даже ни разу и не поговорил с ней.

Месяца через два, в конце сентября, когда уже начались занятия, мама отправила меня в город за покупками; я ехал на велосипеде по главной улице (до чего же уродскими были все мои кепки, а серая, которая была на мне, в особенности), как вдруг выросла передо мной Зина и предложила пойти в кино на трехчасовой сеанс. Я до сих пор не могу понять, в самом деле она перестала мне нравиться или я постарался обмануть себя, потихонечку отступая и «нанося удар» первым из боязни, как бы меня вдруг не ударили. Словом, я сразу заметил черные точечки угрей у нее на подбородке, лоснящееся то ли от жира, то ли от пота лицо, полноту, короткие ноги и слишком большую грудь. Сидя с ней рядом (я все же пошел в кино, сразу же спасовав перед ней и собственным вожделением, потом я буду поступать точно так же и в конце концов привыкну к этому) и задыхаясь от жары в раскаленном кинозале, я вдруг почувствовал, что ее влажная потная рука пожимает мою (ну а разве моя не была такой же потной и влажной), что ее голова склоняется ко мне на плечо и волосы, которые не пахли ничем, кроме запаха солярки, пропитавшего воздух в зале, касаются моей шеи и левой щеки; желание вспыхнуло столь стремительно, что, повинуясь ему, я отважился коснуться ее груди, удивившей меня своей мягкостью, и я все гладил и сжимал ее платье в крупную красную клетку с белым воротничком. Но вместо радости я вдруг почувствовал отвращение (сейчас я не колеблясь сказал бы омерзение), а она сидела смирно, позволяя трогать себя и гладить, и только потела все больше, лихорадочно сжимая мою руку мокрой ладонью. И вдруг удовольствие и желание как рукой сняло. И до этого, и потом, — правда, не сразу, а спустя какое-то время, — я мечтал о любви чистой, возвышенной, окутанной бесконечной, всепоглощающей нежностью. А сейчас чувствовал лишь отвращение, которое пытался скрыть от самого себя, и ждал одного, чтобы фильм, который я и не смотрел, кончился как можно скорее. Думаю, что потом я лепетал что-то очень жалкое, запутанное, претенциозное, конечно же все о той же осмотрительности, думаю, что к тому времени я уже освоил это слово.

…Пренебрегая призывным взглядом Зины, я смотрел на бегущих юниорок; большинство из них были в разноцветных тренировочных брюках, но, к великой радости Виорела, кое-кто бежал в трусах. «Смотри-ка, смотри, — бормотал он скороговоркой, — вот потрясная девка, на все сто!» Но ни одна из этих «потрясных» понятия не имела, как нужно бежать, все они с ходу взяли очень высокий темп, потому что каждой хотелось выиграть приз: спортивный костюм, термос или, на худой конец, «Воспоминания детства» Иона Крянгэ[12]. Но на обратном пути они совершенно выдохлись и похожи были на ковыляющих уток; приближаясь к финишу, они тяжело дышали, а некоторые, смирившись с неудачей, шли просто шагом. Меня они не интересовали, мне было тошно на них глядеть, но вдруг я почувствовал, что весь дрожу: через несколько минут должны были бежать юниоры на трехкилометровую дистанцию.

Юниоры стартовали еще стремительнее, но я знал, что среди них есть выносливые ребята, умеющие правильно распределять свои силы. Разглядел я и своего брата; он бежал в гимназической команде; все они были в красных майках и новых черных трусах. Брат бежал очень скованно, с напрягшимся, застывшим лицом, и я почувствовал, что ничего у него не получится, слишком уж он взволнован после старта. Я и Виорелу сказал, чуть не плача: «Ничего у него не получится». И я сразу пожалел, что сказал; Виорел пожал плечами, будто отвечал: «А что у него должно получиться, а? Бежит он там где-то, добежит, ну и порядок». Я места себе не находил, смотрел как завороженный на улицу Дженерал Сэлиштяну, на теснившиеся домишки, на тротуар, на каштаны с облетевшими листьями, за которыми виднелся серый фасад реформатской церкви, на лачугу, крытую толем, что стоит в конце улицы: у этой лачуги они и должны были появиться. Никогда не забыть мне охватившую меня дрожь и внезапно вспыхнувшую надежду при появлении первого бегуна. Красная майка и черные трусы — гимназист! Его отрыв от других сегодняшние спортивные комментаторы назвали бы многообещающим. Но когда он стал приближаться к нам, я узнал Раду Ханку — одноклассника моего брата, будущего незаурядного математика, как говорили в городе. Никогда бы не подумал, что этот прилежный ученик, сын учителя, может оказаться еще и прекрасным спортсменом (потом я узнал, что он вдобавок хороший гимнаст, хотя и слишком высок ростом). Бежал он без всякого напряжения, упруго, легко двигая руками на уровне груди. Послышались крики: «Давай, Ханку! Жми!», но он будто не слышал, бежал себе и бежал серьезно, раскованно, настолько он был уверен, что он самый лучший, лучше всех, что казалось, ему нужно приглушить свою радость легким презрением. Он пробежал мимо меня, уверенно рванулся к финишу (я не думаю, что его бег хронометрировали, расстояние тоже было измерено приблизительно), и только тогда я посмотрел на остальных — они отставали метров на тридцать. Мой брат бежал где-то в середине (десятый, пятнадцатый, какое это имеет значение?), напрягая последние силы, чтобы не споткнуться, не упасть, чтобы только закончить кросс, потому что ноги уже его не слушались. Лицо исказила гримаса, губы были вытянуты так, что и не слыша, я чувствовал его свистящее дыхание. Он меня не заметил, я не стал его окликать, я был огорчен, раздосадован, взбешен (какими только словами я не обзывал его в уме!), но когда я опять увидел его через полчасика, на меня нахлынула глубокая грусть, смешанная с отчаянием: ничего, ничего нельзя уже было сделать! «Черт бы побрал эти шиповки и того, кто их выдумал», — сказал он, стараясь не смотреть на меня. Он был очень бледен, по его лицу стекал струйками пот. «У Ханку тоже были шиповки», — не смог я сдержаться. Но он сделал вид, что не понял, и стал объяснять мне нарочито безразличным тоном: «Как можно бежать кросс в шиповках по асфальту! Наш преподаватель просто набитый дурак, экипировкой хотел похвастать». — «У других тоже были шиповки», — не унимался я, охваченный холодной злобой. «Заткнись, а то по морде схлопочешь, черт тебя побери!»

Он смотрел на меня с ненавистью, будто я был виновником его поражения. Вдруг я пожалел, пожалел нас обоих, — я ведь так надеялся на его победу; он, видно, почувствовал, что я больше не злюсь, выражение лица у него изменилось, глаза повлажнели, и он шепнул мне, чуть не плача: «А ежели по правде, мне стало плохо, я еле добежал до финиша». Как-никак мы оба были «мужчинами», и он без всякого кривлянья согласился, чтобы я отвез его домой на велосипеде. Он с трудом уселся на раму и весь скорчился, а я стал медленно, спокойно крутить педали, но превосходства над ним, которое я нежданно-негаданно получил, я не чувствовал; мне не приходило в голову, что я могу радоваться, опекая потерпевшего поражение человека, оттого что поражение потерпел он, а не я; мой брат сам нашел в себе силы стереть позор с черного лица поражения. По дороге домой я ни о чем не думал, мне было грустно и я тоже чувствовал себя побежденным. Но дома, уже ссадив брата перед крыльцом и слезая сам с велосипеда, я почувствовал такую усталость, как уставал у нас, наверное, один отец, и вновь меня охватила злоба и яростное желание восторжествовать над ним, однако фраза, которая пришла мне на ум, была гораздо проще: «Я отомщу», — решил я про себя.

А потом надо было идти в дом и есть фасолевый или картофельный суп (до чего же мы проголодались!), потом отправиться в нашу с ним общую комнату, чтобы хоть кое-как приготовить уроки на завтра. В тот день мне настолько все осточертело, что я был бы рад умереть. В доме все мне казалось мрачным, я слышал грохот кастрюль на кухне; во дворе отец разговаривал с кем-то из соседей, сосед жаловался, что его обругали, что следовало их всех избить, как собак, убить до смерти; впервые пожалел, что у нас дома нет радио, а то бы слушал музыку и всякие новости, знал бы, что происходит в колониях, как бесконечно жестоки империалисты, наслаждался бы пионерскими песнями в исполнении хрустальных голосов прославленных вундеркиндов из хора столичного Дворца пионеров.

Я отправился на кухню, нашел на буфете «Скынтейя Тинеретулуй», которую выписывал мой брат, и стал читать ее — о передовой бригаде, в чьей комнате в общежитии корреспондент увидел «почти абсолютную» чистоту и порядок; ведь, — сразу же отмечает журналист, — речь идет об «известной бригаде Николае Иона», о которой уже писали коллеги журналиста. Да, все вещи были на своих местах: «…в углу чистый таз для умывания, полотенца на спинках коек, чемоданы под кроватью, стены побелены, пол подметен». В итоге корреспондент делал вывод: «Передовики производства — передовики во всем, дорогие читатели, в жизни они тоже идут в первых рядах, их примеру должны следовать все».

…Заснул я с трудом, то и дело ворочаясь в постели, а утром опоздал в школу.

Я храню много школьных тетрадей — тонкие или толстые, в косую линейку, в клетку, — на обложке которых написано то «Заметки», то «Записи», а на последней «Дневник». Первые «Заметки» я храню примерно с пятого класса, тетрадь совсем тонкая, продолжались записи менее двух лет. Интересно, что во второй тетради — как раз время, которое я описываю, — нет о кроссе ни слова. Лишь в третьей тетради, начатой в восьмом классе, я набрел среди размышлений об Островском и цитат из него на первое упоминание о легкой атлетике:

«25 марта 1955. Сегодня на уроке физкультуры мы, ребята, бежали три круга по двору гимназии, между забором и каштанами. Я пришел первым, и преподаватель Шинкуля сказал мне: «Молодец, парень, ты хорошо бежал».

Больше ничего о легкой атлетике в тетради нет до девятого класса:

«15 октября 1955. Сегодня мы бегали на уроке физкультуры четыре раза вокруг двора. Я пришел первым, остальные не очень-то надрывались. Преподаватель Шинкуля велел мне явиться в среду на тренировку в легкоатлетическую секцию».

…Первая тренировка. Пытаюсь вспомнить двор гимназии, гандбольные ворота, задний, со стороны улицы Теодор Некулуцэ, забор, около которого кто-то — кто, я так никогда и не узнаю — выращивал картофель, морковь, фасоль и немного кукурузы; припоминаю еще кусты ольхи и ивы на берегу Беривойя, речушки, протекавшей между двором гимназии и общежитием пожарных, которую все горожане именовали рекой. Среди зарослей, за деревьями во время переменок было принято курить, вблизи стояла дощатая уборная, и многие предпочитали курить именно там, возможно отдавая тем самым дань традиции. Дежурные преподаватели появлялись там редко; по молчаливому соглашению места, где курили гимназисты, не проверялись.

Первая тренировка практически складывается из самых разнообразных и тоже первых тренировок; для разминки — легкий бег вокруг двора под каштанами и липами, гимнастика для рук, сильный рывок на дистанции всего в несколько метров по свистку Шинкули. И наконец, яма для прыжков; разбег у меня был хороший, но сковывало напряжение, не было легкости, необходимой при прыжках в длину; я едва переваливал за пять метров, результат, прямо скажем, никудышный. При прыжках в высоту моя скованность мешала мне еще больше, и если мне все же удавалось брать какую-никакую высоту, то лишь благодаря моим длинным ногам. Легкоатлеты гимназии только начали тогда практиковать перекидной прыжок, и даже преподаватели не могли толком объяснить, что он из себя представляет. Как бы там ни было, я понял, что не создан для этих двух видов спорта, а состязаниям в беге не придавалось особого значения, разве что стометровке, более подходящей для двора гимназии. В беге на сто метров я обычно стартовал слабо, но несколько метров мне удавалось нагнать, и я всегда попадал в первую пятерку. Тренировки мне не нравились, тем более что мы еще ни разу не бегали полуторку, и я решил бросить все эти дурацкие затеи. И если не бросил, то только благодаря Шинкуле, который сказал, что из меня может получиться хороший спринтер, если только я улучшу свой старт. Впрочем, в ноябре тренировки прекратились до следующей весны. В конце апреля нас, нескольких ребят, снова вызвали на тренировки, потому что было принято решение устроить 2 мая на городском стадионе спортивные состязания помимо традиционных выступлений художественной самодеятельности, плясок под ансамбли народных инструментов; происходило все это на эстраде, которую воздвигали посреди футбольного поля. Я выразил желание участвовать в беге на 800 или 1500 метров, но тренер пожал плечами и сказал, что эти дистанции не предусмотрены программой, так что я буду бежать 100 или 200 метров, если последняя дистанция в программе.

Первого мая шел дождь, а второго небо было ясным, но на беговой дорожке стадиона — если ее можно было назвать беговой — стояли сплошные лужи. Всего за час до состязаний нам стало известно, что бежать мы будем сто метров, и девочки и ребята, и еще прыгать в высоту — в углу стадиона, прямо на газоне поставили стойки с планкой и мат положили, на который должны будут «приземляться» прыгуны. Спортсмены-гимназисты собрались во дворе; тренер приступил к перекличке, чинно оглашая фамилии по списку, хотя было нас всего девять человек: пятеро ребят и четыре девчонки. Трое ребят и три девчонки должны были бежать стометровку, остальные трое — прыгать в высоту. Тесной группкой мы шли по улице Стадионулуй, а вокруг, лузгая семечки, шла толпа, направлявшаяся, как и мы, на стадион. Улица Стадионулуй была тогда скорее широкой немощеной дорогой, ее начали было мостить бетонными плитами, но вот уже скоро год как работы прекратились. И дома стояли только по одну сторону, а с другой текла речушка, впадающая возле гимназии в Беривой, а вдоль речушки тянулись сады тех, кто жил уже на параллельной улице, улице Паркулуй. В речушке плескались утки и гуси, ныряли и дрались из-за любых объедков, поскольку рыбы у нас давно не водилось. Старики и старухи, вынеся из дома стулья, расселись у ворот, смотрели на народ, что стекался к парку, и судачили. А мы шли себе мимо ветвистых лип, к высокой железнодорожной насыпи, которая отделяла парк от города. Еще недавно оттуда можно было смотреть футбольные матчи на стадионе, бесплатно конечно. Но вот уже несколько недель как вокруг стадиона поставили высокие металлические столбы и между ними прикрепили огромные ржавые щиты, привезенные с комбината; так что прежние «зайцы» были вынуждены в воскресные дни отдавать должное билетным кассам. Народ, правда, протестовал, несколько раз ночью железо буквально разносили, но на другой день щиты неизменно устанавливали заново. Второго мая вход на стадион был бесплатным, так что никому не пришлось пожалеть о восстановленных щитах. Более того, ржавое железо покрасили в ласкающий глаз цвет лазури, который почти не мешал наслаждаться зеленью газона; кое-где были намалеваны фигуры юношей и девушек в трусах и майках, бегущих или играющих в волейбол, под которыми высились огромные буквы призыва: «Юноши и девушки! Занимайтесь спортом и вы всегда будете здоровыми и сильным и!»

Миновав насыпь, я почувствовал головокружение от запаха мититей[13], сосисок и жареных антрекотов, которыми в этот час были обильно снабжены ларьки, заполонившие парк. Я уже проголодался и думал на полном серьезе, что бы мне купить на те пять леев, которые мне выдал отец. Пока суд да дело, мы уже были на территории стадиона, и я тут же заволновался так, что у меня перехватило дыхание.

Я не раз бывал с отцом на стадионе на футбольных матчах, частенько бродил без денег у ворот и около забора, пытаясь прошмыгнуть на какой-нибудь интересный матч, чаще всего меня прогоняли, и тогда я оказывался на железнодорожной насыпи или на дереве, где хорошие «места», конечно же, были заняты заблаговременно.

А теперь в состязаниях буду участвовать я сам, и стадион с празднично украшенной флагами и лозунгами старой деревянной трибуной показался мне вдруг огромным. По бокам от трибуны тянулась земляная насыпь, где зрители стояли. Мне показалось, что народу куда больше, чем обычно, что все в нетерпении ждут не дождутся начала. В горле стоял ком, колени задрожали, во рту пересохло и сразу мучительно захотелось пить. Я понял, что меня ожидает провал, собственно, я и не рассчитывал на победу, я же не спринтер, это не моя «специальность»; и все-таки, оказавшись перед такой «толпой» людей, несмотря на одолевавшую меня слабость, я вдруг ощутил честолюбие и тайную надежду, что покажу им всем, на что способен. «Либо выиграю, либо все брошу», — подумал я. Однако я тут же засомневался: как я могу выиграть, когда все остальные бегут гораздо быстрее меня? Поэтому я и сказал Шинкуле, что не могу бежать, что мне нездоровится, что я только выставлю себя на посмешище перед уймой народа на стадионе. Шинкуля не обратил на мои слова никакого внимания. «Перестань болтать глупости, — сказал он как бы между прочим, — подумаешь, каких-то сто метров, эка важность, тебе в любом случае надо бежать, ты занесен в список, а заменить тебя мне некем».

Мы разделись на траве за трибуной, остались в майках и трусах; я обул спортивные туфли. До нас доносился голос, который через рупор говорил о большом значении первомайских праздников и закончил свое выступление словами: «Культурно-спортивные праздничные выступления объявляю открытыми». Раздались аплодисменты, с насыпи послышался свист, значит, на поле вышли гимназисты — ребята и девчонки. Зрители ликовали при виде такого множества стройных длинноногих девиц в белых коротеньких платьицах.

Я стоял у забора за трибуной; если бы мне хватило решимости перемахнуть через забор, я мог бы затаиться в кустах и потом, обойдя стадион, вернуться в парк и съесть свою пару сосисок или мититей в одном из ларьков. Но я не решился, рядом со мной сидел Шинкуля, посасывая полными жирными губами сигарету, раскрасневшись, он, видно, с нетерпением ждал, когда, наконец, отделается от стадиона и пойдет пить пиво и есть мититеи. Я с ненавистью и омерзением смотрел на его круглый выпирающий живот и двойной подбородок, наползающий на воротник спортивной куртки, как вдруг прибежал человек с повязкой на руке и испуганно закричал Шинкуле: «Пора, давайте, давайте!» Шинкуля вскочил, замахал руками, будто прогонял нас; казалось, он тоже перепугался и шепотом повторял: «Пора, ребята, все, девочки, давайте за мной, за мной…», и побежал; мы, конечно, побежали за ним следом, возле трибуны он остановился и поднял руку, мы тоже остановились; он спросил что-то у дежурного с повязкой, который тоже бежал вместе с нами. «Сперва девочки», — объявил Шинкуля и похлопал каждую по спине.

Неизвестно откуда вдруг появилась группа «Гимназия-2». Где их до сих пор носило? Под аплодисменты и свист зрителей с насыпи девочки вышли на беговую дорожку. Какой-то учитель, но не из наших, хотя я его когда-то видел, скомандовал: все по местам, приготовиться — и хлопнул в ладоши над головой. Стартовыми колодками тогда и не пахло — я их видел только в киножурналах.

Две девочки сразу же поскользнулись и, неуклюже поднявшись, побежали за остальными. «Жми, толстухи! Догоняй!» — весело закричали им с насыпи, и весь стадион разразился хохотом. Смех еще не утих, когда Шинкуля прошипел нам: «Давай, ребята!» Оказавшись на дорожке, я растерялся, смутился. Я уже мало что помню, знаю только, что услышал «старт», правая нога, сзади, легко скользнула по шлаку, будто взвилась вверх, а затем я бежал изо всех сил, но остальные уже обогнали меня на один-два метра. Пришел я последним, быстренько оделся за трибуной и, глотая слезы, побрел домой через парк, о мититеях или сосисках я и думать забыл. У себя в саду я долго-долго сидел в малиннике и плакал.

На тренировки я больше не ходил, а чтобы Шинкуля от меня отвязался, мне пришлось раздобыть у врача справку о том, что у меня болезнь почек. Таким образом я надолго избавился и от уроков физкультуры. Но в десятом классе, когда срок освобождения истек, а я начал забывать плачевные последствия состязания 2-го мая, мне пришлось участвовать в кроссе «Навстречу 7 Ноября». Я уверен, что к тому времени я забыл о поражении моего брата, но даже если мне тогда захотелось взять за него реванш, впоследствии и об этом совсем не думал.

На сей раз кросс состоялся за городом на аллеях старого парка. Участников было гораздо больше, я и еще двое ребят представляли наш класс. Погода была прохладная, но в тот день дождь не шел, так что земля была чуть влажной. В сущности, это не имело значения, я бежал в спортивных туфлях и тренировочных брюках, так что лужи мне были нипочем. Старт был необычайно стремительный, но метров через двести большинство участников сбавили темп. Бежал я нехотя вместе с моими двумя одноклассниками, которые умудрялись перекинуться парой слов. Словом, мы не очень серьезно к этому относились. После тысячи метров мы прошли мост через Беривой и должны были пробежать еще тысячу метров через рощицу по пересеченной местности, как нам сказали. Направление нам показывали ребята, стоящие на расстоянии ста — двухсот метров друг от друга с красными флажками в руках. Громко топая по доскам моста, я вдруг вспомнил, как тренировался с братом, и во мне проснулось ни с чем не сравнимое желание бежать. Я сразу же ускорил бег и заставил себя дышать ровнее. Я любовался собой, своими быстрыми, упругими, длинными шагами, локтями, прижатыми к телу, но все равно легко двигающимися. По одному я стал обгонять впереди бегущих. Один из одноклассников крикнул мне сзади: «Ты часом не рехнулся, что это на тебя нашло?» Но я как с цепи сорвался. «Погодите, я вам покажу, на что я способен», — думал я, все набавляя и набавляя скорость. На обратном пути, на мосту, я был первым, я обогнал того, кто до сих пор был лидером кросса: сухопарый, чернявый незнакомый парень. Он, видно, был из какой-то школы: пока я его обгонял, он с удивлением поглядел на меня, я почувствовал, что он пытается не отстать, но через несколько метров он отказался от своей затеи. Волна радости подхватила меня, я ощущал совершенство собственного тела и его готовность бежать все быстрее и быстрее. Пожалуй, никогда больше я так явственно не ощущал себя победителем. Бежал я легко, оторвавшись от остальных уже на несколько десятков метров. До финиша оставалось метров двести, ребята, выстроившиеся вдоль дороги, подбадривали меня, уже видны были представители городской власти, и мне даже показалось, что среди них маячит толстяк Шинкуля. Ни с того ни сего я вдруг сбавил темп и оглянулся. В нескольких десятках метров, немного обогнав остальных, бежал мой одноклассник. Я махнул ему — нажимай, мол, и, когда он нагнал меня, в нескольких шагах от финиша, к его изумлению и к изумлению остальных, я обнял его за плечи и, сияя, пересек с ним вместе линию финиша.

Делать было нечего, организаторам состязаний пришлось выдать два первых диплома и раскошелиться на два спортивных костюма со спортивными туфлями. Долгое время мой поступок обсуждался в нашей гимназии и в других школах города. Одни говорили, что я чокнутый, другие превозносили мое благородство; Шинкуля тут же, на финише, заявил, что я темная лошадка и в один прекрасный день попаду в беду.

После этого кросса, весной, Шинкуля и молоденькая преподавательница физкультуры, только-только после института, еще раз вспомнили обо мне. Команда города должна была участвовать в областных соревнованиях, и некому было выступать на 800-метровой дистанции. Я им объяснил, что совсем не тренировался, а за неделю, оставшуюся до состязаний, сделать ничего нельзя. Тем не менее я им уступил и согласился; мальчики уступают быстро, если те, кто просит, сумели найти к ним подход. К тому же физкультурница, молодая — всего на несколько лет старше меня — высокая рыжая гордячка, будоражила меня (потом именно в такого рода женщин, обладающих естественной, почти животной уверенностью в собственном благополучии, предпочитающих покорять, а не покоряться и мгновенно пасующих перед грубой мужественностью, я буду влюбляться, а они будут бросать меня). Я чувствовал, что для физкультурницы я пустое место, и это меня задевало, хотя с какой стати? Спустя некоторое время в гимназии узнали, что она живет с учеником техучилища, красивым, как бык, глупым и наглым парнем.

Итак, мы отправились в город — крупный областной центр. Я никогда еще не бывал там. Единственное мое посещение большого города состоялось за год до этого — я ездил в Бухарест повидаться с братом, который проходил там военную службу. Но я мало что видел в столице, приехал утром, навестил брата, потом обедал у родственников, рано лег спать, а на другой день уехал…

Странное дело — города, где я побывал в качестве легкоатлета команды юниоров моего родного города, я не запомнил. Не помню даже, пришлось ли нам там переночевать, но все, что связано со стадионом «Струнгарул», вторым по величине в городе, где проходили соревнования по легкой атлетике, — я помню. На стадионе была высокая трибуна — я таких еще не видел, — а напротив — более низкая, но никакой насыпи между ними не было, то есть не было стоячих мест. Зрителей было мало и те в основном были участниками состязаний, одни ждали своей очереди, другие уже закончили выступать и отдыхали на скамьях. Беговая дорожка оставляла желать лучшего, полно было луж, но погода нам благоприятствовала. В последний момент меня попросили бежать на 400 метров, поскольку 800-метровка состоится только после обеда. Я согласился, хотя мне это было не очень-то интересно; я знал, что 400 метров — это один круг и что надо оставаться на своей дорожке, — моя была третья. И вдруг я на старте, на этот раз со стартовыми колодками; пистолетный выстрел — и я рванулся. Я бежал быстро, ничего не видя: ни своих соперников, ни всю беговую дорожку, я удерживался на своей третьей скорее всего инстинктивно. С трибун до меня доносились подбадривающие крики. И вдруг после первой стометровки я ясно расслышал, как кто-то крикнул: «Гляди на третью дорожку! Он выиграет!» Вероятно, заключили пари. От этих слов меня будто подбросило, резко и рывком я стал нагонять соперников, чувствуя, что бегу хорошо, быстро, плавно, что тело напряжено и словно летит вперед. Трудно да и невозможно, пожалуй, описать ощущения, которые испытываешь, пока бежишь дистанцию в 400 метров. Говорят иной раз, что эта дистанция самая трудная, это испытание и на скорость, но в особенности на выносливость: нетренированному бегуну рассчитывать не на что Этого я не знал и взял слишком высокий темп. На последней стометровке я задохнулся, во рту и в горле пересохло, невыносимая тяжесть сдавила грудную клетку, мне не хватало воздуха. И вдруг одеревенели мышцы ног, хотя боли я не почувствовал, просто ноги отказывались двигаться, и мне показалось, что сейчас я рухну на дорожку. (Потом ребята сказали мне, что заметили только замедление темпа и какую-то нерешительность.) Главное, думал я, работать ногами, во что бы то ни стало не упасть, не опозориться. И ноги продолжали бежать, я слышал, что остальные догоняют меня, я широко открывал рот, хватая воздух, как рыба на суше; я пришел первым, опередив других на один или два метра. Пробежав еще несколько шагов, я свалился на газон, потеряв сознание.

Очнувшись, я увидел Шинкулю, физкультурницу и одноклассников, сгрудившихся вокруг меня. Шинкуля меня слегка хлопал по щекам, приводя в чувство. «Молодец, — говорили они, — ничего страшного, все прошло, молодец, ты выиграл». С помощью двух своих товарищей я добрался до трибуны. Жара была невыносимая, но меня знобило, сильно тошнило и хотелось спать. Стадион я видел как в тумане и старался изо всех сил разглядеть хоть что-нибудь из того, что творилось возле стоек для прыжков в высоту, — я знал, что прыгает великий Алеман. И не смог. Меня охватил ужас — я один, я ослеп, — я едва сдержался, чтобы не зареветь, не завыть. Прилег на скамью, подложил под голову правую руку. Не знаю, сколько я лежал так, с закрытыми глазами. Когда я решился их открыть, оказалось, что я вижу, но усталость не проходила, тошнило меня по-прежнему, и все тело ныло.

Мы поехали автобусом в какую-то столовую; сонный, безразличный, я выслушивал, ничуть не радуясь, дифирамбы моей победе — мне говорили, что я потрясающе выступил, что никто такого от меня не ждал, что никогда еще наш город не выигрывал на состязаниях областного масштаба. Я думаю, что смотрели они на меня с любопытством и жалостью — больно уж я плохо выглядел. Пообедав, мы опять отправились на стадион. Я забился в какой-то угол и сразу же уснул, растянувшись на скамье. Трудно сказать, спал я пятнадцать минут или полчаса.

…Мне приснился отец — он приехал с работы на велосипеде и заворачивал с Аллеи во двор. Я будто видел его со стороны сада; я затаился в малиннике, потому что очень его боялся: в школе мне поставили двойку. Вдруг, откуда ни возьмись, бродячий пес — явление весьма редкое в наших краях — в испуге остановился возле меня; он тяжело дышал, красный язык вывалился из пасти. Я замахнулся, и он побежал от меня, перепрыгивая через грядки. Отец слез с велосипеда, прислонил его к стене; дверь кухни отворилась, и мать крикнула: «Скорее к столу, все пригорает».

…Я вскочил — Шинкуля хлопал меня по плечу. «Ты что, парень, спишь на поле боя? Почивать на лаврах вздумал?» — «Мне плохо, господин учитель, раньше было еще хуже. Я же говорил вам, что давно не тренировался. Чуть не ослеп, ничего не видел». — «Да брось ты, все это пустяки, такое случается со знаменитыми легкоатлетами. Не преувеличивай, возьми себя в руки; разве ты думал, что выиграешь забег? А теперь давай вставай и двигайся потихонечку, чтобы прийти в себя, через час тебе бежать восемьсотметровку. У тебя хорошие данные, парень, ты можешь стать знаменитостью, мне еще не приходилось видеть такую силу воли». Не похвали он меня, вряд ли я был бы в состоянии бежать 800 метров. Но я и сам почувствовал, что со мной произошло что-то необыкновенное, что я и в самом деле могу стать знаменитым спортсменом, великим чемпионом — об этом я мечтал с детства, боясь признаться даже самому себе.

Я поднялся с трудом, болели все мышцы, першило в горле и было очень сухо во рту. Где-то за трибуной я начал разминаться и постепенно стал приходить в себя; спустя час после выстрела стартера я бежал среди остальных участников легко, раскованно, не прилагая больших усилий. Через несколько десятков метров я почувствовал, что мне тяжело бежать, мышцы заупрямились и не слушались меня. Но ощущение это было уже мне знакомо, к тому же оно не было таким острым, как в первый раз. Мне даже стало нравиться это мучение: во что бы то ни стало преодолеть это испытание, эту мертвую точку, из-за которой большинство участников сходят с дистанции. Я знал, что преодолею эту мертвую точку, замедлил немного бег, напрягся и сжал челюсти. Пробежав 400 метров, я был среди последних, но, почувствовав себя лучше, шаг за шагом покрыл расстояние, отделявшее меня от группы лидеров. Оставалось метров сто пятьдесят; и снова волна радости подхватила меня, я чувствовал необычайную легкость, рванулся и очутился первым. Но оказалось, что я переоценил свои силы, на последних метрах снова начал хватать воздух ртом. Обогнал меня высокий, стройный блондин; никогда не забуду, как он легко, безразлично пробежал мимо меня и пересек линию финиша на какую-то долю секунды раньше. Все же я занял второе место: опять «сюрприз», опять поздравления, и сразу после забега, и потом, в гимназии. Обо мне писали в газетах, в спортивных обзорах, разумеется. Но на отца с матерью вся эта шумиха не произвела впечатления. Отец сказал: «Значения этому тебе придавать не стоит…» Я и не придавал значения, во всяком случае, не хвастался.

Через две недели в Бухаресте в финальных соревнованиях я пришел четвертым на дистанции 800 метров, после того что на протяжении всего забега был первым. Но не надо забывать, что мои соперники тренировались много лет, поэтому моя неудача не очень-то меня огорчила.

Закончив гимназию и готовясь к экзаменам в университет, я умудрялся выкраивать время и бегал, как в детстве, вдоль речушки. Меня больше не волновало, смотрит на меня кто-нибудь или нет: я знал, что буду великим чемпионом.

Третью неделю я систематически тренировался по вторникам и пятницам на университетском стадионе. В группе нас было с десяток ребят, мы едва успели познакомиться, но никто ни с кем не подружился. Наоборот, между нами чувствовался явный холодок: каждый видел в другом конкурента в предстоящих отборочных соревнованиях, о которых объявил тренер, и двое или трое из нас должны были после них попасть в перспективную группу. А это сулило немало благ: усиленное питание в специальной столовой, спортивные лагеря на каникулах и перед ответственными соревнованиями, возможность стать участником представительной студенческой группы, ну и все такое прочее.

В университет я поступил легко, на юридический факультет; просмотрев мое личное дело, областной народный совет утвердил мне стипендию. Тогда был такой порядок: получившему на вступительных экзаменах проходной балл выплачивалась облсоветом в течение всего учебного года стипендия. Но дело-то было в том, что я хотел учиться на философском факультете и подал сперва заявление на философский, но через месяц мне сказали, что стипендию я могу получать только на юридическом, потому что стипендии на философском уже распределены. Я, конечно, мог отказаться от стипендии облсовета, сдать экзамены и получить обычную студенческую стипендию. Но отец посоветовал мне не рисковать: «Ты сам знаешь, что учился далеко не блестяще, да и гимназию кончил в заштатном городишке, а в больших городах, говорят, подготовка куда лучше».

Вообще-то отец хотел, чтобы я учился на юридическом, он не понимал, с чего меня потянуло на философию, я никогда ею не увлекался и ему не говорил ни о чем подобном. «Разве философия ремесло, существует разве такая специальность — философ?» — допытывался он. «Можно стать преподавателем философии, — отвечал я, — а если учиться на отлично, можно остаться даже на факультете, или работать в научно-исследовательском институте, или стать журналистом». Он посмотрел на меня скептически и заявил, что не представляет меня в роли студента-отличника, и если, как бы это ни было странно, я и учился на отлично, я недостаточно оборотистый, чтобы устроиться на хорошую работу, а связей у него никаких нет. «Но, — прибавил он, — мало того что ты парень необоротистый, ты еще и необщительный, ты это учти и над собой поработай. С твоей манерой держаться у тебя будет больше врагов, чем друзей; для буржуазного философа, мизантропа, который живет один среди своих книг, это бы подошло, а у нас совсем другая жизнь». Я не очень противился и согласился изучать право и получать стипендию на юридическом факультете.

Страсть к философии вспыхнула во мне совсем недавно и еще не успела завладеть мной окончательно; несколько месяцев назад мне в руки попалась старенькая книжка — популярное издание истории философии, — и я изумился, что мысли, которые смутно бродили в моем мозгу, облеклись в отчетливую форму, прояснились и стали понятными, но еще больше удивило меня, что существует такое множество идей и мыслей, о которых я и понятия не имел, поскольку никогда не читал ничего подобного. Читая эту книгу, мне иной раз казалось, что кое о чем я и сам уже думал, и это взволновало меня и посеяло во мне туманную надежду, что я мог бы заниматься философией.

…Тренировка была в самом разгаре, шестая по счету, если я не ошибаюсь. Но главным в течение тех нескольких первых недель моей студенческой жизни были все-таки не тренировки.

Мне и до сих пор трудно понять, что тогда со мной стряслось. На первый взгляд может показаться странным, что значение этих недель для себя я понял намного позже, и ничего даже нельзя было и изменить. Я начал думать о них, когда впервые почувствовал себя бесконечно усталым — возможно, эту усталость я унаследовал от моих предков, не успел я родиться, как она была уже у меня в крови, но именно в этот момент я и начал осмысливать день за днем те четыре или пять недель, предшествовавшие шестой по счету, последней в моей карьере легкоатлета тренировке. Вспоминать все было отнюдь не легко: например, я не знаю, прошло тогда уже четыре недели или пять с начала занятий, но точно знаю, что тренировался шестой раз. Трудно сказать, почему именно шестой. Вероятно, мы начали тренироваться через две или три недели после начала учебного года, к внеучебным мероприятиям приступают, как правило, позже. Цифра «6» врезалась мне в память, я никогда не сомневался, что она точна, реальна, никогда она не мучила меня. Я думаю, что в тот ноябрьский день (снова неясность: откуда эта уверенность, что последняя тренировка состоялась в ноябре? Коль скоро я не знаю точно, сколько недель прошло после 1-го октября, дня начала занятий, почему я уверен, что это было именно в ноябре? Я шел со стадиона в общежитие через парк; выдался ясный день поздней осени, небо было голубым, гладким — гладким, словно покрасил его маляр, на деревьях сквозили последние листья. Это могло быть и в октябре. Но в памяти осталось ощущение холода, вроде предчувствия заморозков, ощущение напряженного ожидания, граничащего с испугом, желание, чтобы ноябрь был мягким и ясным), уходя с тренировки, я подумал: «Все, конец, это дело я бросаю сейчас же, после шестой тренировки». Может быть, достаточно было произнести в уме эту цифру, чтобы никогда ее не забыть.

Хотя я частенько усиленно копаюсь в своей памяти, главного о том времени, которое предшествовало моему уходу из спорта, я не помню. Чем больше я стараюсь припомнить подробностей, деталей, ярких событий, тем отчетливее понимаю, что это время было пустым и как бы неживым для меня. Ничего особенного не вспоминается, разве что тревога перед началом занятий, пробелы в знаниях, которые я почувствовал сразу же (учеником я был средним, и учителя у меня тоже были средние). Отсюда, конечно же, одиночество, уязвленное самолюбие, отъединенность ото всех. Если бы я хотел достичь большего, чем окружающие, все упростилось бы, но все-таки я все время задаю себе вопрос: «А может, чувство тревоги, неуверенность в себе, страхи, опасения, одиночество пришли ко мне позже, и, когда я был уже целиком в их власти, когда они преследовали меня и терзали, я попытался объяснить, оправдать ими свои гораздо более ранние поступки? Мне трудно добиться истины, но, заставив себя беспристрастно взглянуть на то давнее время, могу сказать, что начало моей студенческой жизни все-таки мало что объясняет: сдавая вступительные экзамены, мы жили в общежитии, и нас посадили на карантин из-за какой-то там эпидемии, какой, я так и не выяснил. Ползли слухи, что случаи были чуть ли не смертельные, но я не помню даже, чтобы кто-нибудь заболел. Мы ходили строем в столовую, возвращались строем в общежитие и зубрили с утра до ночи; сильно действовала на нервы взаимная подозрительность: кто что знает? Кто что читает? Каждый старался посеять тревогу в «конкурентах», уверяя, что он знает куда больше них. «Не поступить тебе», — казалось, говорили все друг другу. Экзамены проходили в каком-то подвале, опоясанном трубами разной толщины; посередине стоял покрытый кумачом стол, за которым сидели полный, добродушный преподаватель и тощая ассистентка с пергаментным лицом; мы внушали ей ужас, который она пыталась скрыть. Преподаватель опасливо потянулся к экзаменационному листу, настолько опасливо, словно боялся заразиться, а мы робко и заискивающе, и все-таки шутливо, попытались уверить его, что лист не кусается. «Неужели не кусается? Не могу поверить», — засомневался преподаватель. «Честное слово», — хором отвечали мы. Пятерки, четверки так и сыпались. «Из каких ты мест? — спросил он меня и, узнав, заметил ассистентке: — Речь у паренька правильная, согласных он не смягчает». — «Да, да, в тех местах говорят правильно, вот наконец-то мальчик, который говорит совершенно правильно», — заквакала она.

Экзамены прошли гладко. А потом — лекции, библиотека, общежитие, очереди в столовой; один день похож на другой, суета и неразбериха. Преподаватели вели занятия, требовали конспекты прочитанных трудов, ходили по коридорам, кивали в ответ на приветствия; после занятий начинались гонки: в столовую — каждый хотел выстоять очередь покороче, в читальный зал, где места частенько бывали захвачены разными бездельниками, цинично скалившими зубы вместо того чтобы заниматься. Мне кажется, что именно тогда я начал мечтать об аскетизме, углубленных занятиях в одиночку, о тщательном и скрупулезном накоплении знаний. Но разве мог я осуществить свою мечту?

Именно поэтому я с таким удовольствием бежал на первых тренировках, раскованно, самозабвенно, упиваясь свежим воздухом. Бежал до того ноябрьского дня, до шестой тренировки — первой в ноябре и второй за неделю, — была она, вероятно, в пятницу. Тренер Динеску взялся за нас, как только мы появились на стадионе. Собственно, все было как обычно: разминка, неторопливый бег по беговой дорожке, один круг, второй. После этих двух кругов тренер крикнул: «Внимание, по первому свистку «удлиненный» спринт, по второму — остановиться». «Спринтовали» на дистанции триста метров; кое-кто отстал, не выдержал. «Потихонечку-полегонечку — и к линии старта». Болтая ногами и руками, чтобы отдохнуть и расслабиться, мы подошли. «Пробежим сейчас на 1500 метров и отберем перспективную группу. Жмите, ребята, думаю, вам все ясно». Свисток, все мы как полоумные сорвались в места, озираясь по сторонам и следя друг за другом с первых десятком метров.

…И вдруг мне вспомнилось, как я ехал поступать в университет. Мама разбудила меня среди ночи — было начало четвертого, — я встал, оделся; по дороге на вокзал отец давал мне советы и все время глядел куда-то вдаль, мимо моего правого плеча. «Это время тебе запомнится, но не жди, что настанет какой-то особенный миг, после которого и начнется для тебя жизнь, так не бывает, учти только, что впредь все будет зависеть от тебя самого, я мало что смогу для тебя сделать. Ты теперь вылетел из гнезда, в этом все и дело…» Вспомнил еще, как плакала мама, дорогу до С. в сонном поезде; я вышел и, пока ждал скорого, больше часа бродил по перрону, по залу ожидания, среди пассажиров, спящих на скамейках, на дощатом полу, подложив под голову котомки или чемоданы; вспомнил и несколько со вкусом выкуренных сигарет — я ведь казался себе взрослым на удивление, необычайно взрослым, — а потом ватаги ребят и девушек, отдохнувших, веселых, тоже абитуриентов, вроде меня. Наконец прибыл скорый, свободного места в вагоне не нашлось, и я простоял всю дорогу в коридоре и накурился до тошноты.

…Мышцы у меня разогрелись, кожа покраснела, и на ней выступили капельки пота; видеть этого я не мог, я это чувствовал. Пробежав восемьдесят метров, несколько человек, запыхавшись, сбавили темп. «Молодец, мне нравится твой широкий шаг, отличное время, жми дальше!» — прокричал Динеску, когда я пробегал мимо него. Я был третьим, на несколько метров отставал от лидеров. «Жми! Черта с два, жми, жми, а зачем жать?» — пробурчал я в ярости, сам не зная почему. Тем не менее я начал «жать» по-настоящему, перегнал двоих первых, а последний круг прошел, будто бежал 400 метров, стиснув зубы, чувствуя, что голова у меня раскалывается, что сейчас я упаду в обморок, мне казалось, что внутри меня кто-то вопит от боли, низко, басовито, без единого слова. Я ускорял и ускорял бег, хотя в этом не было никакой надобности, и давно уже оторвался от всех; мне казалось, что я сошел с ума. «Уймись, — думал я, — что это на тебя нашло, ты что, хочешь сдохнуть на этой разнесчастной дорожке?» Тем не менее таким же темпом я бежал до финиша. Я долго еще дышал как рыба на суше, не в силах произнести ни слова; кое-кто смотрел на меня как на чудо, другие — не скрывая ненависти; я слышал, как Динеску назвал мое время и добавил, что это пахнет рекордом. «Ты теперь понял, парень, я сделаю из тебя чемпиона. У тебя великолепные данные и хватит ума, чтобы отчаянно бороться со временем, ты меня понял?» Я кивал, мол, да, да, понял. Но на самом деле я ничего не понимал и ничуть не радовался тому, что сразу попал чуть ли не в рекордсмены.

«…Расслабились и не спеша два круга вокруг стадиона!» Никогда я еще не бегал с таким отвращением. Честно говоря, мне было физически плохо, я слишком перенапрягся на соревнованиях. Мне надо было бы понять, что радоваться мне мешает плохое самочувствие. Что это еще не победа, это всего лишь дебют…

Я вернулся в общежитие, выстоял очередь в столовой за ужином (на сей раз очередь была длиннее обычного); я едва держался на ногах от усталости, казалось, вот-вот свалюсь. От запаха еды меня тошнило, но когда я наконец получил поднос с мамалыгой и свиными потрохами, я почувствовал такой зверский голод, что, поужинав, был не прочь пойти куда-нибудь и поужинать еще разок. Но денег у меня не было, и я отправился в общежитие и повалился на кровать, отвернувшись лицом к стене; мне не хотелось, чтобы меня видел кто-нибудь из тридцати с лишним ребят (мы жили в огромном зале, самом просторном помещении общежития), и молча плакал с открытыми глазами, чувствуя соленый вкус на губах. Мне тогда, наверно, было нужно, чтобы кто-то меня ободрил, поддержал, может, мне нужна была любящая женщина, которая обо мне бы заботилась. Но заботиться должен был я и выслушивать жалобы должен был я — я был мужчиной и должен был вести себя по-мужски, иначе говоря, как каменная скала. Я не спал всю ночь, глядя в потолок среди общего храпа. Свою бессонницу я рассматривал как первую настоящую неудачу. Чего я только не передумал за эту ночь! И решил: все, со спортом покончено, и перестал ходить на тренировки.

Когда я снова оказался вместе со своими однокурсниками на однообразных, скучных, но обязательных уроках физкультуры, у меня спросили, почему я бросил легкую атлетику. «У меня плоскостопие», — с ходу ответил я. Ребята засмеялись… Потом я внимательно рассмотрел свою стопу: плоскостопия у меня, разумеется, не было…

Динеску я никогда больше не видел. Впрочем, может, и видел, но узнать не узнал.

Ханибал Стэнчулеску родился в 1955 году в Посешть. Прозаик, журналист. Окончил университет в Бухаресте. Сотрудничает в газетах «Лучафэрул», «Ватра», «Трибуна», «Равнодействие».

Рассказ «Рыцарь Фуртунэ и оруженосец Додицою» взят из антологии «Десант 83».

— Джорджике, влево! — кричит высокий, худощавый и, пожалуй, чересчур длинноносый агротехник, держа вожжи с ловкостью Ахиллеса, правящего квадригой.

Джорджике, весом в сто с лишним килограммов, быстро пересаживается на левую сторону, чтобы уравновесить опасно накренившиеся желтые дрожки, готовые перевернуться на каждом повороте. Норовистые кони, белый и черный, пыша огнем, бегут с такой скоростью, что кажется — насколько удается разглядеть что-либо в облаке пыли, — будто спицы колес крутятся в обратную сторону.

— Джорджике, вправо!

Джорджике бросается вправо и, перегнувшись через бортик, повисает над землей, как на гонках мотоциклов с коляской. Между двумя командами Джорджике Додицою, красный, потный и пыльный, едва успевает обтереть лицо платком, величиной с полотенце, и в который раз проклясть про себя тот день, когда он показал Фуртунэ брошенные под навесом ветхие дрожки с облупившейся краской и без рессор. Однако этот короткий экскурс в прошлое, когда он раз и навсегда решил для себя, что «агротехник — отличный парень», прерывается повелительным окриком с узкого облучка дрожек, где руки, держащие вожжи, правят жизнью и смертью.

— Джорджике, влево!

И Джорджике живо вскакивает и свешивается с левой стороны.

Повозка ураганом проносится мимо милицейского поста, и старшина Негоицэ отмечает про себя: «Товарищ агротехник Фуртунэ едет в район вместе с Додицою. Вот черт, ни разу не перевернулся». Потом он отворачивается и возвращается к привычным служебным обязанностям.

Выпускник Сельскохозяйственного института им. Иона Ионеску де ла Брад, Константин Фуртунэ начал свою трудовую биографию на государственной животноводческой ферме, где пожилой агротехник с большим опытом приобщил его к тайнам практической деятельности, объяснив, что основным моментом в производстве продуктов является их строгое планирование. После чего он вручил Фуртунэ толстую тетрадь и велел разлиновать ее на графы цветными карандашами. Страниц через пятьдесят — а в тетради их было двести — Фуртунэ спросил, не мог бы он делать что-либо более полезное. «Еще чего! — возмутился пожилой агротехник. — Перестань, у тебя это пройдет. Сиди тихо, получай зарплату и не лезь куда не просят!»

…Фуртунэ уволился, скоропалительно женился и спустя немного времени приехал в Рогожень, плодородный край с бесконечными полями пшеницы. Бригадир Додицою встретил его широкой улыбкой (пожалуй, единственный из всех), определил на квартиру к хозяйке, а через неделю обратился к нему:

— Товарищ агротехник!

— Что?

— Ляна.

— Какая Ляна?

— Ляна — хозяйки вашей дочка.

— Что с ней?

— Так ведь лакомый кусочек!..

Джорджике, следя за реакцией Фуртунэ, оценивающе присвистнул.

— Не понимаю.

— Да будет вам притворяться!

— Джорджике!

— А что? Человек вы молодой, ну что за беда…

— И не стыдно тебе? Я женат.

— А то я не знаю? Потому и говорю.

— Ты что, с ума сошел? Оставь меня в покое. Лучше пойди запряги лошадей.

— Мужчина-то, он ведь совсем другое дело, не то что женщина, — философски рассуждает бригадир, направляясь к двери.

Фуртунэ расхохотался:

— Вот тебе и деревня… Только этого мне и не хватало… Лакомый кусочек, ну надо же!..

С утра до вечера носится по делам Фуртунэ: с поля на ферму, с фермы в правление и опять в поле, где зачастую и обедает вместе с трактористами. В деревне, а особенно среди руководства кооперативом, стали поговаривать, что «этот» уж слишком сует повсюду свой длинный нос. Как-то Фуртунэ заметил деревенскую отару овец, которая паслась себе преспокойно в кооперативной люцерне, а два чабана старательно делали вид, будто пытаются ее оттуда выгнать. Фуртунэ мигом распорядился запереть всю отару во дворе правления. Утром на следующий день хозяева овец слушали, бранясь потихоньку, как агротехник, расхаживая перед ними в скрипящих коричневых сапогах, объявил, что если он еще раз поймает деревенский скот в сельскохозяйственных культурах, то оштрафует их всех. Не удивительно, что его не раз поджидали ночью на углу улицы, но он ходил лишь в сопровождении двух-трех бригадиров, таких же здоровяков, как и Додицою. Помирились они лишь осенью, когда собрали необычайно высокий урожай. Получив трудодни зерном и деньгами, крестьяне собрались в доме Фуртунэ на пирушку с красным вином, тушеным цыпленком и музыкой. Цыгане-музыканты запиликали на скрипках и запели частушки по случаю:

Ляна вовсю суетилась вокруг агротехника, хотя справа от него сидела его жена, приехавшая всего на несколько дней, а слева Джорджике Додицою, краснощекий, потный и веселый. Фуртунэ уже выпил достаточно и шутил со всеми, хотя он никак не мог забыть, насколько странным показалось его жене — женщине современной и эмансипированной, — что Ляна приходит каждый вечер, чтобы стянуть с него сапоги. «Мда!» — отмечал он про себя, поднимая бокал и чокаясь со всеми без разбора. Музыканты горланили частушки ему прямо в уши:

За праздничным столом захмелевшие председатель и бухгалтер, казалось, забыли все ссоры и столкновения с Фуртунэ.

А через два месяца, после столь торжественного подведения итогов, всему руководству кооперативом пришлось надолго уехать, поскольку они должны были дать некоторые объяснения, необходимость в которых возникла после того, как в кооператив неожиданно нагрянула группа экономического контроля, чье появление не без основания связывали с Фуртунэ, который постоянно встревал во все дела. Вот так и вышло, что агротехник остался в кооперативе один, только с бригадирами.

— Додицою, — объявил он торжественно, — после обеда у нас будет общее собрание.

— Товарищи, — начал Фуртунэ, когда все собрались, — как вы хорошо знаете, в настоящее время наш кооператив не имеет председателя. Все бывшее руководство путало доход кооператива с собственным карманом. Они будут наказаны — это несомненно. Однако мы должны работать дальше. А для этого — как и полагается — нам необходим новый председатель. Кого вы предлагаете?

— Я предлагаю товарища агротехника! — поднялся, широко улыбаясь, Джорджике Додицою. — Не так ли?

— Так, так. Агротехника! — поддержали остальные.

— Кто за?

— Единогласно, товарищи…

Ион Д. Сырбу родился в 1919 году в Петриле. Прозаик, эссеист, драматург. Окончил филолого-философское отделение в Сибиу. Опубликовал пьесы «У межевого камня» (1967), «Горящие листья» (1967), «Ковчег доброй надежды» (1970), «Возвращение блудного отца» (1972), «Суббота несостоявшихся надежд» (1972), «Вторая сторона медали» (1973); два сборника рассказов «Рассказы из Петрилы» (1973), «Почему мама плачет» (1973).

Рассказ «Мышь «Б» взят из антологии «Румынские рассказы и повести восьмидесятых годов» (Бухарест, 1983).

Эуджен Урикару родился в 1946 году в Бухуш. Прозаик. Окончил университет в Клуже. Опубликовал сборники рассказов «О пурпуре» (1974), «Антония» (1978); романы «Костер и пламя» (1977), «Мед» (1978, Премия Союза писателей), «В ожидании победителя» (1981).

Рассказ «Антония» взят из сборника «Антония».

Веселье было на исходе. Уже заволоклось сизо-желтой мутью розовое вино. Уже прикорнули по углам старики, примостились на сдвинутых попарно скамьях дети. Женщины, сбросив туфли, терли о ножки столов затекшие ступни. Стоял разгар июня, сенокос, со двора веяло скошенной травой, сурепкой и влажным клевером. Двери столовой покачивались под напором гостей помоложе, спешащих скорее прилечь где угодно — где? — в пахучем сене, у небеленой стены, под густо-пыльными сливами. С того места, где она сидела, казалось, что двери ведут в незнакомую страну. Темнота за завесой света, падающего от желтой, без колпака лампочки, звала и томила, как то, что еще ждало ее в жизни. В бок утыкался твердый, узловатый локоть мужа, время от времени она двигалась на стуле, чтобы не упустить это ощущение, сильно пахло кухней, но это было неважно, важно, что тоски не было — хотя не было и покоя. Муж ел, прикрыв глаза, поджимая в ниточку толстые губы, за ночь на щеках пробилась борода, как тень, старя его. Он быстро потел под глазами, у крыльев носа, — капли пота сочились по лицу, и лишь у подбородка он смахивал их коротким рывком. Она отводила глаза, когда видела, что он глотает: кадык у него начинал дергаться вверх-вниз, а кожа под подбородком морщилась. Ему казалось, что все смотрят, как он ест, поэтому он долго жевал и быстро, как бы стыдливо, проглатывал. Было так поздно, что расходиться уже не имело смысла. Ее тянуло положить руку на его колючий стриженый затылок, потрогать напрягшиеся мышцы шеи. Но лучше всего был, наверное, локоть, крепкий локоть, и от него — токи надежности, небывалой остроты чувство — вот сейчас, сию минуту, она, кажется, поймет, чего искала всю жизнь, сама того не ведая. И обведя глазами стены, увешанные бумажными цепями, китайскими фонариками, гирляндами из папоротника и ели, она завороженно вгляделась в мягкую, почему мягкую? — и теплую темноту, в которую один за другим канули те, кто только что сидел рядом. И из этой темноты, из ее мерного морского колыхания, выступила лошадь; сначала просунула голову в приоткрытую дверь, раздувая ноздри и прядая ушами, потом толкнула створки крапчатой грудью и подставила свету играющие мышцы, гладкую белую шкуру, подрезанный хвост и выжженное на боку тавро. Между двумя рядами столов лошадь дошла до нее, тихо заржала, обнажив большие желтоватые зубы и след от удил, и принялась есть хлеб из плетенки. Следом за лошадью никто не вошел и никто ничего не сказал, дети спали, старики дремали, а молодежь вся была уже на воздухе, у кирпичной стены и в скошенной траве.

Она посмотрела на красивое животное с любопытством, и только, и потрогала его рукой так, как хотела потрогать стриженый затылок сидящего рядом мужа. Лошадь ответила терпеливым взглядом больших, черных и влажных глаз. Женщина поднялась, перегнулась через стол, опрокинула, не заметив, стакан и, зажмурясь, обняла напрягшуюся, вытянутую шею. Припала к ней ухом и услышала, как гулко пульсирует жилка, ощутила напор крови и содрогание нервов, шедшее из недр, от сердца. Открыла глаза и встретила взгляд мужа из-под ресниц, он улыбался, откинувшись на стуле, упершись коленями в крышку стола. «Это еще откуда такая чертовщина?» Она тоже улыбалась, слушала и улыбалась, постукивая пальцами по чуть влажной шкуре. Муж довольно отчетливо понимал, что все тут — его собственность, хотя бы и эта лошадь (к чему она здесь, может, это какая-то примета?), а точнее, он ощущал пальцы женщины у себя на затылке и таял. Столько тепла, столько неги было в воздухе — даже несколько мух жужжало, когда они только спят? — что он совсем разомлел и перестал отирать пот, заструившийся с подбородка на шею. Он навалился на стол, сшиб грудью стаканы и бутылки, отпихнул локтем тарелки и выпустил женщину. Улыбаясь, как если бы и он вышел вместе с ней, он снова откинулся назад, глаза посоловели, руки тяжело провисли, пальцы цеплялись за край стола и по одному соскальзывали. Все спали, вдыхая-выдыхая духоту густо набитого помещения, цепи из разноцветной бумаги, китайские фонарики вздымались и опускались в такт дыханию тех, кто уже не увидел лошадь. И он, муж, тоже не сумел совладать с пальцами, когда они сползли с крышки стола, мучительно сладко проехав по ее ребру, и сон остановил его улыбку, посланную в темноту, как оберег. Лошадь доела хлеб, подняла морду, прислушиваясь, потом, собрав в складки шкуру на хребте, повела за собой женщину, бережно, как ученая. Снаружи перекликались собаки, сверчки, листья.

Далеко, на краю сада, там, где свет столовой только виднелся, не пробивая темноту, лошадь выжидательно стала. Лошадь была белая, и платье на женщине было белое, поэтому тот, кто подошел, ничего не заметил. Он носил широкополую шляпу с блестящей, как серебро, оловянной пряжкой, сапоги со шнуровкой и бороду и шел не спеша, враскачку. Рубаха неопределенного цвета застегнута наглухо, брюки — в сапоги, как у заправского наездника, вместо ремня — замшевый пояс, — женщина следила за ним из-за лошади, прижавшись щекой к гриве, животное подрагивало, но не выдавало ее. Человек ступал тяжело и неловко, как бы с непривычки ходить пешком, и еще сквозь хруст веток и мягкую податливость травы послышалось, как он негромко позвал: «Орлофф, ко мне, малыш, ко мне, Орлофф…»

Он поравнялся с ними, с женщиной и конем, — руки свободные, борода в лунном свете рыжая, медно-красная, глаз не видно, — и от ночной усталости все казалось ей естественным, как оно и было на самом деле, таким естественным, что она спросила: «Ваша? — и, помолчав, добавила: — Лошадь — ваша?» Его рука легла коню на храп. «Все равно что моя, Орлофф, все равно что моя, Орлофф его зовут. Это рысак той самой породы, они у нас наперечет, поэтому я его прямо так и зову». И тут она почувствовала, что от человека пахнет так же, как от животного, резко, пронзительно, чем-то таким знакомым (конечно, конским потом), что у нее зацепилось за край сознания: пахнет кровью, свежей кровью. «Тут свадьба, конь вошел внутрь и стал есть хлеб, он что у вас, ученый?» Человек рассмеялся. «Нет, правда, ученый?» — «Что-то вроде этого. Он с ипподрома. Старый уже. Что скажешь, старый ты, а? — Он потрепал коня по шее, тот всхрапнул. — Все понимает, сейчас-то он старый, а раньше, когда бегал, он любил заходить в будку и есть хлеб, а то и булки, он того стоил, из рук самого Хлинки». — «Хлинка — это кто?» Вопрос был задан, потому что мало-помалу туман в ее голове рассеивался, и она начинала понимать, что попала в странное, даже какое-то несообразное положение. Она вдруг заметила, что стоит босая в мокрой траве — кажется, разулась еще там, под крышей. Роса, воздух отрезвили ее, как это ее угораздило выйти в обнимку с лошадью, ах, как неприлично, да, он еще улыбнулся, почему, интересно, он улыбнулся? «Хлинка, не слыхала о таком», — добавила она чуть ли не конфузливо.

Он поглядел было на нее с укоризной, но сдержался. «Хлинка? Был такой жокей, самый классный, из конюшен Релджиса. Член Ротэри-клуба. Представляешь, каким должен быть жокей, чтобы его приняли в Ротэри?»

Конечно, она не могла себе представить, что это значит для жокея, но невежество свое скрыла, только ее стеснение нескрываемо росло все время, пока они стояли на краю сада при свете июньской ночи. Мужчина заметил ее немоту, сложил губы трубочкой, присвистнул: «Весу в нем было сорок девять пятьсот, жокей экстра-класса».

Она расхохоталась. Он посмотрел на нее — и тоже засмеялся. Так они стояли, смеясь: она — скрестив руки на груди, обхватив себя за плечи, он — прислонясь к вздрагивающему боку лошади. «Скажите, нет, скажите, всего-то и было в этом Хлинке…» — «Ыгым», — подтвердил он, и женщина еще больше зашлась смехом. «Да еще член этого, как его, Ротэри… — И вдруг оборвала сама себя. — Там свадьба, пошли бы развлеклись, то есть я не знаю, как там сейчас по части развлечений, все уже сонные или вообще спят. Кажется, я одна и видела, как вошла лошадь. Да, пожалуй, я одна. Поэтому я ее и вывела. Согласитесь, это никуда не годится, чтобы в зал, где у людей веселье, танцы — с лошадью. Вы согласны?»

Человек ворошил траву носком сапога. «Как тебе сказать, если это веселье, а никто не веселится, если это танцы, а никто не танцует, тогда почему бы лошади туда не войти? К тому же она сделала только то, что обычно делала, входя в дом». Из столовой рванулось танго, замерло, снова рванулось, кто-то пытался запустить патефон, но, видно, задача была в этот час не по плечу.

«Знаете что, если бы вы меня не рассмешили с этим жокеем, я бы с вами не осталась тут разводить разговоры. Это уж так совпало… Тепло, правда?»

Правды в этом не было, может быть, оттого-то она и прикрывала грудь и шею руками, но она почувствовала потребность говорить, слова этого человека, который вырядился ковбоем, но держал себя совсем не как ряженый, слова, сказанные вполголоса и очень твердо, окончательно сбили ее с толку. С нее хватало и того, что она июньской ночью оказалась с незнакомым мужчиной в саду, куда ее привела, можно даже сказать транспортировала, лошадь, и что ей при этом не страшно. Хотя — чего ей было бояться в крепко сколоченном мире, не оставляющем места ни для каких «вдруг». Тем более не могло же самое заурядное гулянье, обычное застолье под конец выбить ее из колеи. Бояться ей приходилось только себя, своей тоски, слава богу, дожила до тридцати двух лет и успела вволю натосковаться. И вот она стояла прильнув щекой к теплой шкуре животного, вбирая в ноздри его запах — не конюшни и все-таки не пота, а растоптанных листьев, земли, древесной коры, и сваливала все на то, что выпила больше, чем надо, устала, а он, этот тип, просто со странностями, просто оригинал, мало ли.

«Интересно все-таки, как вы сюда попали. Даже если там, внутри, дела обстоят так плохо, что никто не веселится, никто не танцует, но все же это званый вечер и гости на нем — званые».

«Проездом, я тут проездом. Ехал мимо, вижу — сад. Я целый день в седле, вечером ищу себе ночлег. Чаще всего в саду вроде этого. Орлофф всегда рядом, если кто подходит к табуну или если кони разбредаются, он чует. Он у меня за собаку. Даром что лошадь. — И добавил, предупреждая ее вопрос: — Такое мое занятие — лошади. Все чем-то занимаются, некоторые даже людьми, я — лошадьми. — И без всякой связи: — А знаешь, ты красивая. Право, красивая». Она не удивилась, будто только того и ждала, — а она сама думала когда-нибудь об этом всерьез, что она и правда красивая? Улыбнувшись, она подалась вперед, чтобы поймать его взгляд. Это очень важно — посмотреть человеку в глаза, когда он говорит тебе, что ты красивая. Но разглядела только его улыбку, далеко не безупречные зубы — то ли запущенные, то ли от природы такие, — и, странное дело, ей это понравилось, это означало, что он не очень-то носится с собственной персоной. «Нате вам, я даже не знаю, как вас зовут, а у вас язык на такое поворачивается — как у мальчишки. Но вообще-то это в вашем духе, вы такой, как бы это сказать, — она чуть было не брякнула «такое чучело», но удержалась, оглядела его — от оловянной пряжки до допотопных сапог, — такой… — И так и не договорив какой, прыснула со смеху. — Нет, я, кажется, готова. Вино есть вино. — Она шлепнула лошадь по спине. — Но, Орлофф, иди спать, уводи своего хозяина, вам обоим нечего здесь делать, тоже мне нашелся, красивая».

Он молчал, похожий в своем наряде на двойника Джона Уэйна, забредшего в провинциальный городишко, а может, так оно и было.

«А кстати, где вы спите, если вы еще собираетесь сегодня спать?» — «Там, — он махнул рукой в темноту, — там есть стог, не очень сухой, но ничего, в компании сойдет: Орлофф, сверчки с мышами и я».

«И что, для вас всегда вот так припасено сено?» Он пожал плечами: «Нет сена, я его придумываю. Можно и так».

«Конечно, сено можно придумать, это не то что вещи поважнее, без которых не обойтись. Как вас зовут? Я могу узнать, как вас зовут?»

«Можешь, если хочешь. Тут самое главное — захотеть. Но ты не хочешь, ты просто так спросила, чтобы поскорее от меня отделаться. Я — хочу знать, как тебя зовут, я всегда хочу знать, как зовут красивых женщин, — тут он улыбнулся, — а раз хочу, то могу, а раз могу, то знаю. Тебя зовут Тония. Тония-Антония».

Женщина так и ахнула, она-то думала, что он просто болтает, а он угадал. Угадал или знал?

«Фокусы, значит, показываете, да? С дрессированной лошадью и с гаданьем? Самое время для развлечений, что и говорить. Шли бы лучше спать или напились по крайней мере. Тония-Антония, надо же, и совершенно неостроумно. Если бы это не со мной лично случилось, если бы я сама вас не видела, может, я и поверила бы, а так, знаете это что, это просто кривлянье, как в цирке, и больше ничего».

«А что — неправда? Ты не Антония?» — спокойно, готовый к любому ответу, спросил человек.

«Вот именно что правда, на то он и фокус».

Она повернулась и пошла к расплывчатому пятну света, на лязгающие звуки танго.

«Бедная Антония, какая же ты бедная, если так боишься обычной правды. Иди, воля твоя, но это ничего не изменит».

Женщина остановилась, заслонив собой пятно света. «Ты что, заходил в дом? Как ты мог узнать? — она сорвалась на крик. — Ты не просто кривляка, ты еще и тронутый. Уходи, убирайся сию же минуту отсюда. Бери свою скотину и проваливай». Она кричала, потому что на нее снова накатила тоска, потому что ее пробрал, наконец, страх. Она ничего не понимала и защищалась, отпихиваясь, отталкиваясь. Но — она кричала на него, а он стоял перед ней такой ясный, такой кроткий, поглаживая лошадиную шею, что она опустилась вниз, на траву, сжав виски ладонями, еле слышно приговаривая: «Нет, кажется, я слишком много выпила, я хватила лишнего, а это просто какой-то бродяга, бродяга, со странностями, мало ли».

Человек подошел, тоже сел, сдвинув колени. «Тут ничего такого нет. Орлофф же заходил в дом, он и услышал, как тебя зовут, все нормально, так ведь? Так зачем кричать, кричать-то зачем, скажи?»

И тут Тонии-Антонии удалось перехватить его взгляд. Глаза такой кротости и печали ей встречать не приходилось. И все же что-то похожее уже было, наверняка было, черная влага, блеск в глубине, взгляд пристальный и в то же время поглощенный собой. Чего-то тут она недопонимала, вне всякого сомнения, ни у кого из ее знакомых нет таких глаз, никто не мог бы смотреть так, и все же она знала эти глаза. На нее уже так смотрели. «Не понимаю, ничего не понимаю. Не могу, не могу больше, меня, кажется, совсем развезло. Надо прилечь. Прямо здесь, прилягу на пару минут, может, пройдет. Так сильно пахнет травой, клевером, наверно, от этого…»

Она оставила его на краю сада, а сама влетела, ворвалась в столовую. По дороге она не оглядывалась, думая, что темнота все равно защитит ее от чужих глаз. Стала в растерянности посреди каре из столов, почти все разошлись, кое-где — забытая шаль, стул, прислоненный к стене, чьи-то туфли на столе рядом с тортом. Перед ней дремал муж, уронив руки вдоль стула. Она пролезла под столом, между костями и осколками стекла, тронула его за плечо — он вскочил, как автомат. «Ты? Наконец-то, где это тебя черти носят, кофейку бы сейчас, покрепче и без сахару».

Когда они вышли за калитку, уже светало и было видно, как расходятся последние гости, те, что приютились во дворе, на охапках скошенной травы.

Она не сомневалась, что никогда больше не увидит человека в черной шляпе, покусившегося на ее устои: в ее мире все следовало своим чередом, а не шиворот-навыворот. Она нуждалась в сне, чтобы стереть в себе эту встречу, эту абсурдную лошадь с человеческим именем, ее хозяина, который чем дальше, тем больше превращался в плод воображения, может быть, воспаленного, по ночному-то времени.

Она услышала, как муж говорит: «Горечь какая-то во рту, пиво, что ли, было старое». И поспешила поддакнуть, как будто ее застали врасплох на чем-то запретном. «Старое, старое, наверное, неделю стояло, припасли заранее, народу-то вон сколько, запивать жаркое».

Он поежился, втянул голову в плечи, она решила, что он озяб, но когда попыталась ускорить шаг, он уперся. «Иди спокойно, воскресенье. Когда ты научишься хотя бы по воскресеньям ходить по-людски». Она не поняла, к чему это он, никогда между ними не было разговора, что она «ходит не по-людски», но возражать не стала, он толком не поспал, они были вместе десять лет, и он, невыспавшийся, всегда делался злым и искал ссоры.

Мария Холмея родилась в 1949 году в Кордорень. Прозаик, журналист. Сотрудничает в газетах «Колокол» (Сучава), «Хроника», «Лучафэрул».

Рассказ «Покоритель мира» взят из антологии «Десант 83».

Покинув белую крепость, с обомшелыми каменными стенами и толстыми низкими башнями, князь Александру-Иоан-Легфорус-Анесте-Строн-Артиние Великий отправился завоевывать мир. Выехав на степные просторы, он бросил прощальный взгляд на замок из серого камня с тяжелой и неуклюжей резьбой, увенчанный каменным орлом, порядком ощипанным ветром и ливнями, и скрылся в голубой дали; старые солдаты, закутанные в серые плащи с серебряным позументом, отсалютовали ему широкими палашами и застыли как каменные — славные орлы с бритыми наголо головами и серебряной серьгой в правом ухе, — оставшиеся охранять с преданностью и любовью родовой герб и покой ее величества княгини Альбиоары-Альбы-Юнии-Флоры-Хердонии и наследного принца Александру-Иоана-Легфоруса-Анесте-Строна-Артиние Последующего.

Каждый день ровно в полдень, когда солнце задерживается на миг посередине неба, на самый верх сторожевой башни, охраняемой орлом с отбитым клювом, поднимался горнист в коротком сером камзоле, расшитом серебром, и трубил, возвещая трапезу светлейшей госпожи и принца, которые, сидя на деревянных стульях с высокими спинками, до блеска отполированными спинами многовековой династии князей, с кроткой печалью вкушали от яств, расставленных рядами на столе, пышно убранном цветами из камня, изысканными, посеревшими от пыли безделушками, хрустальными, серебряными и фарфоровыми кубками; и по этому знаку все жители крепости, и простые люди и знатные, отложив в сторону все свои дела, торопились приступить к еде — кому какую бог послал, — дабы не оставлять в одиночестве великую госпожу и разделить ее тоску и печаль; кто же из подданных не усаживался по сигналу горна немедля за стол, объявлялся бунтовщиком и государственным преступником, за что и получал пулю в сердце.

Его преосвященство епископ Белиазар в кожаной сутане, расшитой лилиями, ангелочками и украшенной обезглавленными птичками, из горла которых сочилась кровь, орошая белоснежную скатерть и серебряные столовые приборы, — торжественно освящая мясо, ячменный хлеб и фрукты, почтительно следил за каждым движением светлейшей госпожи и француза-повара, который с ловкостью фокусника менял блюда так быстро, что государыня с живыми, лихорадочно блестящими глазами на неподвижном восковом лице не успевала к ним притронуться.

Вечером его преосвященство епископ Белиазар в той же диковинной сутане, украшая белоснежную постель лепестками крови, благословлял сон светлейшей госпожи, которая тихо спала в башне замка с тюремными решетками на окнах, плотно занавешенных шелковыми драпировками, тяжело ниспадающими сверху с прогнивших карнизов, где под высоким серым потолком селились летучие мыши и совы; ее сторожили мрачные галереи замка, опирающиеся на источенные временем колонны с щербатыми капителями, и зазубренные пилястры, которые казались в полутьме призрачными воинами — суровой когортой, охраняющей сон кроткой бледной госпожи; и не однажды отступали черти и вурдалаки перед лицом столь странной, неподвижной и неустрашимой армии, что оберегала покой и отдых Альбиоары-Альбы-Марии, нежной супруги непобедимого князя Александру-Легфоруса.

В полночь правитель крепости, глава Совета Опеки, первый министр и личный советник молодой госпожи старик Белиазар в сверкающих серебром одеждах объезжал крепость верхом на серой кобыле; в призрачном лунном свете он казался необыкновенно молодым, стройным и таким грустным, будто бы нес в своей душе все страдания мира, хотя печаль его была неуместна в мирной крепости, где неведомы политические распри и социальные пороки: расизм, мятежи, варварство, тирания, анархия, преступность, алчность, грабеж, — где раскрашенные деревянные святые с облупившейся от времени краской, по-военному выстроенные в ряд перед церковью, с бесконечной скукой веками глядели на невозмутимую безмятежность крепости и на беспредельную доброту и великодушие ее обитателей.

Вдали от всего этого князь Александру-Иоан-Легфорус-Анесте-Строн-Артиние Великий продвигался вперед с небольшой армией вслед за полуденным солнцем, он ехал верхом, меняя по очереди, чтобы они не уставали, двух лошадей — Сатрапа-Белиазара-Хонцу-Серого и Сатрапа-Белиазара-Хонцу-Белого; долго странствовали они по пустынным краям, где не было ни постоялых дворов, ни поселений, и мало-помалу съели всех своих лошадей, и запасы воды тоже были у них на исходе; воины стреляли в ворон, брали в плен саранчу, устраивали подкопы под кротов — странных, неблагодарных животных, которые то и дело играли с ними злые шутки, сбегая из отведенных им помещений, так что большому военному совету приходилось постоянно усовершенствовать тактику и стратегию атаки, усложняя капканы и ловушки. После всех этих невзгод, мук и лишений могучее войско притащилось наконец, едва передвигая ноги, к огромной крепости со стенами из кремня, с бойницами, пушками, мортирами и другим всевозможным оружием, с бесчисленными, как листья или трава, солдатами; однако князь Александру-Иоан-Легфорус-Анесте-Строн-Артиние Великий не испугался и почти без боя, лишь силой и властью голода покорил ее.

Оказавшись на территории крепости, он немедля направился к мелочной лавчонке и купил в ней моток веревки, которой измерил длину и ширину крепости, а затем, позвав одного из солдат, вручил ему эту веревку и, щедро одарив, но не дав ни минуты отдыха, отправил к ее величеству государыне Альбиоаре-Альбе-Марии-Юнии-Флоре-Хердонии, матери его величества Александру-Иоана-Легфоруса-Анесте-Строна-Артиние Последующего, поведать о блистательной победе, доказательством которой послужит веревка, указывающая размеры крепости. Согласно этому свидетельству Совет Опеки вместе с членами министерского совета и представителями церкви должен будет с большой заботой и вниманием внести крепость в списки и обозначить ее на картах будущей Великой Империи.

Исполнив эту обязанность, князь отдохнул и утолил голод, а через несколько дней, купив себе двух других коней, которых он окрестил Сатрап-Белиазар-Хонцу-Серый и Сатрап-Белиазар-Хонцу-Белый, оставил эту крепость и продолжил свой путь по пустынной местности, борясь с лишениями и преодолевая неожиданные препятствия, покоряя все новые и новые города.

В Белую крепость то и дело прибывали посланцы с мотками веревки и рассказывали о Великой Империи, которая росла, ширилась и пополнялась записями и клубками, занимавшими уже целую кладовую и еще несколько корзин.

Народ смотрел разинув рот на белого от пыли вестника и на моток веревки, бурно приветствовал появление кроткой государыни с его высочеством принцем Легфорусом Последующим на руках, а затем, пожимая плечами, расходился по своим делам. Покой крепости пребывал непотревоженным. И никто не обращал внимания на дряхлого епископа Белиазара, похожего на фанатичного языческого жреца в диковинной своей сутане, с которой лилась живая кровь, орошая его следы, и казалась ужасающим призывом к нескончаемому безумию и самоуничтожению.

Все разговоры о Великой Империи велись в пустоте зала заседаний и умирали на пороге огромных дверей…

— …мы будем столицей Великой Империи…

— …у нас будут собраны все богатства Земли…

— …наши улицы будут усыпаны сверкающим серебром…

— …наши кошельки будут лопаться от денег, и золото оденет наши жилища…

— Ничего не будет! Белая крепость падет жертвой эпохи Безверия! — оборвал их грозный епископ Белиазар, подняв из складок сутаны красную от крови руку.

…Споры, мечты, разговоры, пророчества умирали здесь, на пороге дверей зала заседаний… Извечный покой крепости пребывал непотревоженным.

Люди ничего не хотели, — нет бога там, где никто не нуждается в боге, — они смотрели на угрюмого епископа Белиазара и на членов министерского совета, как смотрят на дрессированных обезьянок на представлении в цирке; что же до старика епископа, мрачного и страшного, то его отгораживала от бога непроницаемая стена вечной тишины мирной крепости. Он был единственным в крепости служителем бога, без бога и без паствы, епископ для себя самого, маятником, раскачивающимся между безмолвием крепости и мечтательным молчанием госпожи.

Когда он проходил, белые ковры собора и белые улицы города пламенели кровавыми цветами и причудливыми алыми узорами; чуждый и призрачный, шагал он, разбивая каблуками тяжелых сапог с огромными серебряными пряжками мощеные площади и древние истертые плиты залов, высоко держа седовласую голову, увенчанную паутиной со стен заброшенных часовен и пустых темниц, не ведая, что влачит за собой повсюду тяжкую мантию страха, безумия и бессмысленной власти, которой окутывают боги тех, кого хотят погубить. (Бог карает безумием, и безумие влечет к гибели.)

В тени огромных статуй кровавые цветы на белых коврах пылали тем же огнем, что и цветы в покоях светлейшей госпожи, где она, стоя у окна, печально глядела вдаль.

Время от времени брильянт на ее руке, поднесенной ко лбу, вспыхивал красным огнем, как сигнал безмолвным далям ………………………………….….. и так до тех пор, пока последний солдат из войска князя не пришел, падая от усталости, с самого конца света и не вручил светлейшей госпоже моток веревки; он рассказал ей о том, как была взята огромная крепость посередине моря, защищенная самолетами, кораблями и подводными лодками, и где только они вдвоем сражались с целой армией; он рассказал о битве, в которой его величество потерял пальцы обеих рук и ног, и о том, как все преклонились перед ним; и что, расставаясь с князем, они поцеловались как братья и тот в одиночестве продолжил свой путь к последней крепости мира — крепости, защищенной атомными бомбами и другим невиданным и даже еще не выдуманным оружием, и что больше от него не будет вестей, так как послать уже некого, он придет сам, когда достигнет конца мира, чтобы подсчитать свои владения. Великая госпожа поблагодарила смелого посланца, щедро одарила его и спустилась к вратам замка ждать победителя…

Франц Шторх (псевдоним Ренате Херберта) родился в 1927 г. в Тимишоаре, умер в 1982 году в Бухаресте. Прозаик, поэт, журналист, писал на немецком языке. Окончил медицинский институт, Высшую партийную школу. Опубликовал романы «Обугленные тени» (1959), «Три трудных дня» (1966), «Дело № 13» (1970). Сборники рассказов «Гармошка» (1962), «В бешеном доме» (1963), «Павлиний хвост» (1964), «Деревянный патефон» (1966), «На краю пламени свечи» (1969), «Все как обычно» (1978); поэтические сборники «В объятья дня» (1977), «Экранное время» (1980). «Подстанция» (1981).

Публикуемые рассказы взяты из журнала «Ное литератур» (1982, № 8).

Кто-то бросил рядом с ним охапку сухих белых дров. Поленья разлетелись во все стороны и легли на промерзшую землю голубоватыми пятнами. И вода, перетекавшая из ведер в котел, на фоне светлых поленьев казалась голубоватой. Станок для разделки туши выглядел уродливой рамой к мутному, серому небу. Женщины сновали туда-сюда, а худой расторопный человек, точивший у ручья о камень большой нож, еще и покрикивал на них, чтобы поторапливались.

Он все видел и слышал, но не двигался с места. Он не мог прекратить ни гомон, ни беготню, ни эти монотонные звуки, доносившиеся от ручья — просто старался загнать все это куда-нибудь подальше на задний план. Пока ему не мешают спокойно сидеть у костра, все хорошо.

Поленья, разлетевшиеся по какому-то странному закону, причудливо распределились на плоскости. Он старался припомнить, на что похож этот прихотливый беспорядок. Если загрунтовать холст темной краской и расположить соответствующим образом светлые пятна — получится что-то конструктивистское, некое динамическое равновесие.

Сегодня удачный день, один из немногих, когда в голову приходят важные мелочи. Чаще ведь бывает так — бродишь часами по саду, внимательно присматриваясь к каждому дереву, к каждой травинке, ничуть не менее пристально, чем в удачные дни, но все остается безмолвным. Но он, конечно же, знал, что это не так. Просто он не всегда способен видеть и слышать. И чем больше он напрягался, заставляя себя глядеть, судорожно выискивая хоть что-нибудь, тем безучастней и обыденней казалась природа.

— Только не очень жирную! — крикнул кто-то над самым ухом.

Он покорно кивнул. На рукаве лежала снежинка — тонкое, филигранное творение, исполненное с невероятной точностью. Он поглядел вдаль сквозь падающий снег: ничего, кроме пары ворон. Худой человек размахивал у него перед носом уже наточенным ножом и что-то нетерпеливо ему втолковывал. Невозможно было распутать этот клубок слов. Поленья все еще лежали у самых его ног, там, где их бросили, но теперь среди них торчала пара резиновых сапог.

Кто-то сунул ему в руку довольно толстую пачку денег. Он отрешенно кивнул. Кто-то подкатил его и поставил на ноги: Он снова кивнул. Кто-то потянул его за рукав к воротам.

— Нам надо поторапливаться!

Он оглянулся: поленья лежали как и прежде, но теперь, под другим углом зрения, это была бесформенная груда дров.

Когда подходили к скотному рынку, повалил снег — большие, легкие хлопья, заслонившие телеги и повозки.

— Только не очень жирную, — приговаривал его спутник. И он тоже подумал: «Только не очень жирную».

— С щетиной, ножками, с поросячьим визгом — все вместе что-нибудь на сто двадцать кило. На колбасу.

Он не раз слышал эти слова, но сейчас они словно ударили его. Он увидел, как елозят по столу уже промытые набиваемые кишки, мерцающие голубым светом. Прежде чем забить, свинью моют с щелоком, и женщины скоблят ее проволочными щетками. Бледная, желтоватая, как свежерасколотое полено, шкура испещрена темными прожилками.

— Только не очень жирную, — повторил его спутник.

Он принялся перебирать деньги в кармане пальто. Сплошь сотенные кредитки. Они шагали по унылой ровной белизне: цинковые или титановые белила с небольшой примесью ультрамарина — но, может, он опять ошибается.

Снег повалил сильнее. Он поднял глаза: заснеженные домики и темные изгороди взмывали ввысь и сливались с небом. У него закружилась голова и засосало под ложечкой, он попытался остановиться. Но спутник тянул его дальше.

— Огонь уже горит. Вода закипает. Надо поторапливаться!

И вдруг за белой дрожащей пеленой он увидел: на длинном темном столе — виноград и лимоны. Он замер. Спутник что-то нетерпеливо втолковывал ему. Но на этот раз безуспешно. Этот контраст между зимой и лимонами, виноградом и снегом, этот непередаваемый переход от обильной расплывчатой белизны к четким одиноким островкам цвета и его яростная, бешеная жалость к загубленному удачному дню — все, все слилось воедино, и он расхохотался. Он неотрывно глядел на стол и смеялся и никак не мог остановиться. Вот оно — то, чего он искал, вот она, его картина: здесь, сейчас, среди зимнего однообразия он нашел ее.

На другом конце рынка завизжала свинья, точно ее резали. Где-то там, невыразимо далеко, посреди снегопада, стояла еще одна — «только не очень жирная», которую надо купить и доставить домой. А у него перед глазами один за другим проплывали натюрморты, и среди них — «Виноград и лимоны». Ничего лишнего, простор для глаза, и лимоны — не лютики, не одуванчики и не эта раздражающая горчица, нет — лимоны, чуть-чуть не достигшие последней зрелости. Все лимоны, какие он видел, сольются в них. А на глиняном блюде — темный виноград цвета густой вечерней синевы, которой желтизна придает совершенно особый оттенок и которой просто не существует вне этого соседства.

— Короче, дело к ночи, — сказал он и вынул полпачки кредиток из кармана. Его спутник хотел было перехватить их, но торговка оказалась проворнее. Быстрыми пальцами она сосчитала деньги. Спутник всплеснул руками, спутник топнул резиновым сапогом, и голос его вспорол тишину, точно большой нож, который он наточил у ручья о камень.

Когда они шли переулком, впереди — его спутник, снующими мелкими шажками, а он следом, спокойным размеренным шагом, он вновь вернулся к картине. Целый год он ходил вокруг да около, напрягая воображение, силясь набрести на что-то стоящее…

У самого дома он машинально отметил про себя дым, который уже где-то там, за рамой картины, пробивался вверх сквозь хлопья снега.

Обычные ручные часы на пятнадцати камнях с синей короной на циферблате. Вполне исправные, и ходили довольно точно. И солидно так жужжали, когда я их заводил. Я проносил эти часы много лет и едва ли обращал на них особенное внимание — так, взглянешь иногда, и все. Но однажды оставил их на ночном столике и целый день чувствовал себя неполноценным человеком. Мне казалось, что я вне времени — не то сбоку припека, не то позади. Конечно, в городе много часов: старые, на неуклюжих металлических столбах, которые всегда напоминают мне о войне, и новые, вращающиеся во все стороны на изящных бетонных колоннах — эти будто специально предназначены для замужних женщин, ожидающих на свидание любовников. Короче, полно электрических часов, чужих, холодных и безликих. Тогда я впервые и заметил, что ручные часы — куда лучше, чем какой-нибудь казенный хронометр.

Поймите меня правильно. Речь идет вовсе не о вещи. Я не из тех людей, которые могут, к примеру, так долго возиться с какой-нибудь рукояткой ножа, вырезая на ней узоры, что в конце концов в геометрические фигурки переходит часть их души. Боже, какой ужас, какая катастрофа, если этакая вещь вдруг потеряется! Хозяин мучается, точно инвалид войны. У того саднит мозоль на пятке, хотя вместо ноги болтается пустая штанина, а у этого ладонь еще долго помнит резную рукоятку давно не существующего ножа.

С моими часами было все иначе. Никакой души я в них не вкладывал — даже металлический браслет был стандартный, серийного производства. Может, действительно — что имеем — не храним, а потерявши — плачем? Но в таком случае, казалось бы, новые часы помогут забыть о потерянных старых. Вы только поглядите на эту «Омегу»! До чего бодро тикает и секунды отщелкивает не хуже секундомера. Но если вам кажется, что я забыл свои старые часы, то вы ошибаетесь.

А может, это вообще все чепуха? Может, я просто-напросто слишком долго искал эти проклятые часы, может, и не стоило переворачивать из-за них все вверх дном. И вполне возможно, что сейчас я думаю вовсе не о самих часах, а о потраченных усилиях и о потерянном времени. Когда-то я был влюблен в одну женщину и пылко, по-юношески верил, что муж и жена — одно целое. Я в самом деле ее любил, но тем не менее мы расстались. И знаете из-за чего?

Увы, увы — из-за часов. Да, оказывается, бывает и так. Тогда я был, как, впрочем, и теперь, холостым и не придавал одежде большого значения. Одевался прилично, но не безупречно. И вот в моей жизни появилась эта женщина. Как буря, как ураган, а когда она ушла, все вокруг стало монотонно, пусто и пресно. Полгода мы прожили как муж и жена: общая квартира, общая постель. А потом расстались — сухо, холодно, без взаимных упреков.

Причина? Неправильно ставите вопрос, уважаемый. Разве в этом мире что-нибудь имеет одну-единственную причину? Но если угодно главную, извольте: ее желание одевать меня с головы до ног. Надо сказать, что делала она это с большим вкусом. И все получалось как бы случайно, ненароком. Вначале появилась светло-бежевая материя на костюм и сухопарый портной, через неделю — три сорочки и, наконец, коробка с новыми туфлями. Что было делать — отказываться? Я пробовал, но она оказалась хитрее меня. Всякий раз, как покупалась обновка — новый пиджак, брюки, — старый пиджак с брюками исчезали. И в конце концов не осталось ничего, что напоминало бы мне меня прежнего. Как в армии — вам, наверное, тоже довелось служить, — вместе с гражданской одеждой человек сбрасывает с себя и прежнюю жизнь. И в один прекрасный день, сам того не замечая, становится совершенно другим человеком.

Нет, нет, я не преувеличиваю! Ни один генерал не выиграл бы ни одного сражения, если бы солдат становился в строй в своей домашней одежде, да еще со своими прихотями и привычками. Форма приводит всех к общему знаменателю. Как бы там ни было, но однажды мне вручили пару шерстяных носков и ручные часы. Прежние часы на пятнадцати камнях с синей короной на циферблате были еще вполне исправны и шли довольно точно. Но в один прекрасный день они исчезли, а вместо них я обнаружил на ночном столике вот эту «Омегу». О, конечно, конечно! Знаменитая марка и куда дороже, чем мои старые, с синей короной. Может быть, даже красивее — не знаю, может быть. Но тем не менее я попросил ее вернуть мне мои старые часы.

Странность? В сущности, да, у этих часов была одна странность. Я бы даже сказал, особенность, хотя и это ничего не объясняет. Понимаете, по вечерам, когда я лежал один в комнате, я любил слушать, как поет часовой механизм. Как бы вам это объяснить… Представьте себе такой невидимый камертончик, который звучит тихо-тихо. То ли фабричный дефект, то ли так и надо — не знаю, но они не то жужжали, не то пели — и это и была их особенность. Я бы узнал свои часы из миллиона самой темной непроглядной ночью. А когда я, засыпая, забывал их снять, то всю ночь они пели мне сквозь подушку. Представляете, их пение пробивалось даже сквозь подушку. Словно ниточка, связующая меня с прошлым, с моей жизнью. И я цеплялся за эту ниточку и мог слушать их бесконечно.

Может быть, я преувеличиваю, но поймите, голодному не до пианистической точности движений, когда дело идет о хлебе. Всякому понятно, что означает этот сухой блеск у него в глазах. Так вот и я говорю сейчас с вами. Слушаю четкое, как удары молотка, тиканье «Омеги» и все время вспоминаю о косолапой походке моих старых часов. Неужели это трудно понять?

Любовь? Да при чем тут любовь? Вы уже не первый, кому я рассказываю эту историю, и каждый заводит речь о какой-то там любви. Она благополучно вышла замуж, в третий раз, после того как закончилось наше с нею короткое интермеццо. И сейчас, когда мы с вами здесь разговариваем, наверняка уже покупает очередные туфли.

Из его походки выпадали фрагменты и заменялись новыми, совершенно чужими. И делалось это так хитро, что он и не заметил. Так меняют трамвайные пути — частями, пока не останется ни одного старого рельса. И однажды ясным июньским утром, выходя из подворотни на улицу, он вдруг подумал, что похож на высохшее дерево, без единого листочка на ветках. Оно еще стоит среди своих зеленых собратьев, но уже давным-давно перестало быть деревом. И ему стало больно от такого сравнения.

Его походка медленно и незаметно отделилась от него — умерла. Она была мертва, как тот человек, на чьих похоронах он был недавно, как та женщина, раздавленная на повороте горной дороги грузовиком. Этот несчастный случай заставил его впервые задуматься. Раньше, когда у него была еще своя походка, ему представлялось, что смерть — это когда человек не может больше ходить, разговаривать, смеяться. Умерший вызывал в нем жалость, и он втайне радовался, что сам он жив и может ходить и смеяться. Но когда на обочине горной дороги он увидел нечто грузное и бесформенное под куском мешковины, что трудно было представить себе живым человеком, он вдруг поймал себя на том, что не чувствует уже той роковой черты, за которой все только кончается и ничего не начинается вновь.

Раньше, когда у него была еще своя собственная походка, каждый шаг состоял из множества больших и маленьких чуть угловатых движений, которые и составляли его особенность. И длинные руки как-то по-своему выбивались из общего ритма, и он знал свою угловатую походку, как знал свой мясистый нос и узкие глаза, потому что его сущность проявлялась в ней. Наверно, в ней было и что-то от его мимики, и от его манеры разговаривать, и, может быть, даже от его манеры молчать. Человек ходит точно так же, как растет трава или бежит ручей — тысячи бессознательных движений рождают походку.

Но мало-помалу он научился ходить по-разному и мог выбирать любую походку, какую хотел. Мог идти твердым, громким, чеканным шагом, расправив плечи и выпятив грудь, точно кадровый военный; или — быстро, уверенно, бесшумно, едва касаясь земли и широко размахивая руками, и человек вздрагивал, увидев тень на полу — так незаметно он подходил. Тот, кто не знал его печальной истории, мог принять любую из его походок на случай за настоящую.

Но настоящая походка затерялась где-то среди всего этого множества совершенно разных походок, то выставляемых напоказ, то скрываемых до подходящего случая. И пока он не понял, что произошло, он не беспокоился. И даже привыкал, вживался в свои походки на случай. А происходило все само собой. Глаз фотографировал подходящую позу, мозг, произведя необходимые вычисления, давал команду, и ноги принимались ее выполнять — шаг становился шире, подошвы ступали под новым углом, и скоро он уже шел совершенно по-другому. Но вот наступило то июньское утро, когда он вышел из подворотни на улицу и вдруг почувствовал себя опустошенным и неживым. Он превратился в актера, специалиста по походкам, не имеющего своей собственной, он превратился в сухое дерево, в человека без индивидуальности. И ему захотелось вернуть себе свою походку.

Низкое солнце окрашивало мостовую в странный рыжеватый цвет. Прямо перед ним торопилась его длинная тень. Он придирчиво следил за черными ногами на тротуаре, особенно за расширяющейся и сужающейся полоской света между коленями. Чем настойчивей он старался выправить свою походку, заставить свои ноги двигаться по-старому, тем неестественнее он шел. Ноги на асфальте извивались, точно черви или резиновые шланги, — а он и вовсе лишился ног, не мог топать, не мог семенить, шагать, подпрыгивать. Какой-то другой человек, а может, и не один, а много, шагал его ногами, и, оглядевшись, он увидел в прохожих самого себя, шагающего чужими, заемными шагами и с каждым новым шагом теряющего частичку собственного «я». И он понял: как чеканщик, воссоздает он и шлифует до мельчайших черточек чужие походки и доводит их до такой стопроцентной чистоты, что они становятся слишком отточенными, чтобы быть естественными и живыми. Ноги на асфальте остановились. Одно фальшивое движение, и застопорился весь механизм. Прохожие на него оглядывались, он не обращал на них никакого внимания. Для них все было просто: направление, поворот, шаг, остановка, — все получается само собой. И это сосредоточенное лицо с нахмуренными бровями, эти влажные приоткрытые губы с замершим на них словом тоже им были безразличны.

Человек ходит легко и красиво, если таково его «я», оно и проявляется в походке. Толстые стекла очков сосредоточенно поблескивали, рука мяла, точно комок глины, гладко выбритый, пахнущий лосьоном подбородок перед тем, как вылепить очередную мысль. Походка — это рентгеновский снимок души, и молодой человек не может, не имеет права быть марионеткой, ибо это говорит о его совершенной беспринципности. Взгляните, уважаемый молодой коллега, сколько людей проплывает в этом туманном утреннем воздухе, и походка — если не решающее, то все же весьма немаловажное свойство каждого. Но с другой стороны, своенравие порой граничит с недисциплинированностью. Вот и все, пора закругляться, а то наше заседание слишком затянулось.

Он стал следить за каждым своим шагом, чтобы не допустить ни одного неверного движения. Для облегчения задачи он принялся считать шаги. В день набиралось до восьми тысяч хороших, добротных шагов, которые, однако, нуждались в более тщательной отделке. Он ходил будто по огромной штемпельной подушке, оставляя аккуратные, четкие, одинаковые следы, — точно робот в галошах. Но все же внутреннее начальство оставалось недовольным его походкой, когда же оно, наконец, начало хвалить его, он уже искал другую походку, потому что одна знакомая расхохоталась при встрече и сказала, что он будто на коньках катается и не стоит покупать такие тесные ботинки.

Он стоял перед большим зеркалом в душевой и ждал, пока душ освободится. Он вдруг отчетливо увидел, как тонкий лед прогибается под ногами. Он сделал шаг, чтобы отойти и не провалиться, и лед обратился в мелкий речной песок, на котором оставались расплывчатые отпечатки его ног. Заводской врач, случайно заглянувший в душевую, посоветовал ему отдохнуть, съездить в горы. Но тогда никто еще не намекал ему, что он проныра. Это случилось позже, он вошел в кабинет бухгалтера, который сидел поглощенный своими счетами, и вдруг подытожил: человек с такой вкрадчивой походкой, сказал бухгалтер раздраженно, еще хуже, чем подкованная корова или водолаз в свинцовых башмаках.

И вновь наступило время шагоанализа. Мысленно он листал каталог походок. Прогресс был налицо: он уже не смешивал разные походки. Вдобавок он установил, что для более быстрого продвижения носки ног должны смотреть не внутрь и не наружу, но строго по прямой, параллельной кромке тротуара. Он уже нашел нужный угол, под которым ступни опускались на тротуар, и гармоничный ритм, как вдруг замер, не довершив очередного шага. Он упустил из виду движение рук!

Тут в нем взыграло честолюбие: его походка должна нравиться всем! Правая рука — вперед, левая — назад, обратить особое внимание на амплитуду маха. Однако ему никак не удавалось установить нормальный режим совместной работы рук и ног. Правая рука то и дело опережала правую ногу, он почувствовал, что не может справиться с ней и остановился посреди улицы, застыл, как живая картина. До сих пор такое случалось с ним только в снах, в которых он без устали анализировал свои движения. И он в ужасе просыпался. Может, и сейчас вся эта нелепость снится ему. Он очень хотел в это поверить, и поэтому поверил. Смущало его только солнце. До сих пор он ни разу еще не видел солнца во сне.

В мастерской жестянщика по соседству начинался рабочий день. Судя по тому, как звучат удары молотка, утро сырое, с плотными, низко нависшими облаками. Когда молоток ударяет по голой наковальне, звук напоминает гудение колокола. Ветер наверняка южный — так ясно различимы все уличные шумы, малейшие шорохи, даже притоптывания молотка по жести.

Она ни разу не видела человека, который стучал. Когда у нее случилось кровоизлияние в мозг, в том доме напротив жил начальник почты. А когда деревенский оркестр играл похоронный марш по нему, она уже лежала в постели, разбитая двусторонним параличом. Через полгода в доме поселился жестянщик, который работал в соседней деревне. И каждое утро она слышала удаляющийся треск его мотоцикла. Так продолжалось около двух месяцев — самых тяжелых в ее жизни, пока жестянщик не выхлопотал разрешения и не устроил себе мастерскую в этом домике по соседству. Говорят, что дверь из комнаты в кухню он заложил кирпичом, а там, где было кухонное окно, сделал проход и навесил дверь из толстых досок. С тех пор она каждый день слушает, как он работает.

Она его никогда не видела, но все знала о нем, как, впрочем, почти обо всех в деревне. Ее отец тоже был жестянщиком, и она часто приходила к нему в мастерскую. Когда у отца было хорошее настроение, он давал ей молоток и кусок жести и разрешал стучать вволю. «Жалко, что ты не пацан, — приговаривал он. — Будешь какой-нибудь учителкой».

Жестянщик переменил молоток. Он был в хорошем настроении и весело постукивал по наковальне. Как будто легкомысленно бренчал на пианино. Она не только знала, какой молоток зачем нужен, но и представляла себе во всех подробностях, что сейчас делал жестянщик. Это молочный бидон с прохудившимся дном и вмятинами на стенках. Сперва он выправил стенки деревянным молотком, а потом, когда понял, что дырку просто так не запаяешь, вырубил в днище круглое, а может, и овальное отверстие. Потом зазвучали четкие одиночные удары. Похоже, жестянщику пришлось вырубать все днище целиком. Она засмеялась, когда наконец услышала, как вырубленная жестянка стукнулась об пол.

Она знала лучше любой другой женщины в деревне, как из оцинкованного листа жести получаются ведра и как делаются канистры для бензина. Бидон без дна закреплен теперь на верстаке и ждет, пока вальцовочным молотком ему устроят бородку для новой насадки. Потом один за другим послышались громкие удары, от которых бидон загудел, как громкоговоритель. Но ведь это еще не конец. Не мог он так быстро с ним разделаться. Наверно, жестянщик просто отошел к окну взглянуть на пустую улицу или сел на деревянную колоду покурить. Наверно, ему трудно работать в сырую погоду, когда кажется, будто голова обвязана мокрым полотенцем, а может, не оказалось под рукой подходящего листа жести или циркуль куда-то запропастился.

Нет, у него всегда все на месте. И циркуль висит на стене над верстаком. И она ни разу не слышала, чтобы он рылся в груде старой жести, подыскивая нужный обрезок. Все они разложены по размерам, потому что он всегда наводит порядок в мастерской, прежде чем запереть тяжелую дверь из толстых досок. Может, он просто сидит и размышляет о людях. Разные люди живут в деревне.

Вот уже месяц каждый день с семи и до трех выстукивает жестянщик — бидоны, водосточные желоба, печные трубы, лопаты, ведра. И этот грохот и лязг — словно живая вода для ее изможденного сердца. Она нуждается в них, потому что они приносят с собой в душную тишину ее комнаты частичку живой жизни. Но уже на третий день одна нервозная учительница бегала по домам с жалобой на жестянщика. Собирала подписи у недовольных шумом, чтобы его лишили разрешения на мастерскую.

Снаружи по-прежнему было тихо. Только ветер шелестел в ветвях деревьев. Она приподняла голову и напряженно прислушалась. Тишина начинала ее тревожить. После холодных сухих дней этот теплый южный ветер налетел так внезапно. Может быть, у жестянщика плохо с сердцем. И он сидит один в своей мастерской или даже лежит на полу, и помочь некому. Тут она вспомнила остренькое, излучающее усердие лицо учительницы. Она пришла в воскресенье около шести. С бумагой, на которой было только три подписи. Взяла стул, села у кровати, отвернула колпачок ручки и заговорила так быстро, что с трудом можно было отделить одно слово от другого. Вы, мол, очень тяжело больны, вам нужен покой, а вы ближайшая соседка, ваше слово имеет очень большой вес. Мы ни в коем случае не должны с этим мириться. Пусть возвращается в свою деревню и там звенит сколько хочет.

— Звон? Что за звон? Не слышала я никакого звона. Вот от колоколов кладбищенской часовни — невыносимый звон. Похоронный звон, и никто не собирает против него подписей. А когда стучит жестянщик — это звон жизни.

Наворачивая колпачок на ручку, учительница говорила, что все равно не станет с этим мириться, несмотря на «всеобщую трусость в деревне». А в дверях еще раз спросила:

— Так вы подписываете или нет?

— А у вас дома есть ведро?

— У всех есть ведра.

— А лейка?

— У всех есть лейки.

— Все это ваше заявление такое свинство, что я ни за что бы его не подписала, даже если бы и смогла пошевелить рукой. Ближайшая соседка, говорите вы? Так вот, передайте этому человеку, которого я и в глаза-то ни разу не видела, — пусть здравствует и стучит себе на здоровье.

По-прежнему было тихо. А может, с жестянщиком все в порядке, но к нему явился-таки секретарь Народного совета с готовым постановлением, с подписями и печатями: «Сожалею, но должен вам сообщить, что в связи с многочисленными жалобами ваше разрешение на мастерскую считается аннулированным»… Вот именно так — не просто и ясно: «Мы вас аннулируем», а это туманное, словно упавшее с неба, неотвратимое и неподвластное человеку — «считается аннулированным», и неизвестно, кем считается. Нет чтобы написать: «Мы аннулируем все ваши надежды, и точка. Современные фабрики выпускают достаточно ведер, а для ремонта хватит и бродячих лудильщиков». И печать, исключающая всякие сомнения. Дверь из толстых досок снова станет окном, мастерская — обычным домом, и источник недовольства общественности будет устранен.

Едва слышно клацнула жесть. Так шлепается лист жести, когда его, словно тесто для пирога, бросают на стол. Но все же звук был слишком слабым, он мог ей просто почудиться от сильного желания что-нибудь услышать. Но ведь она не подписала жалобу, значит, не может быть никакого постановления. А после того как жесть положили на стол, и должно быть тихо некоторое время. Когда рисуют круг циркулем, ничего не слышно, и когда его потом вырезают ножницами — тоже. Но скоро должен дать знать о себе вальцовочный молоток.

Голова у нее лежала неудобно, потому что подушка перекосилась, но она терпеливо ждала. Когда наконец молоток застучал, то это оказались не спорые, мягкие удары по жести, не размеренный рабочий стук, который она ожидала услышать. Молоток колотил что есть силы по голой наковальне просто так, ни для чего — это был звон ради звона. Может быть, жестянщик узнал, что она не подписала кляузу учительницы?..

Это громко и радостно звучала сама жизнь, приветствуя незнакомого друга.

Каждое предложение было маленьким шедевром. После первого абзаца он с удовольствием закурил. Перечитывая написанное, подумал о том времени, когда его уже не будет в живых. Это письмо, уже пожелтевшее, лежит под стеклом в каком-нибудь музее. У витрины толпятся люди, склоняются, чтобы получше разглядеть рукописные строки. Один что-то зачитывает вполголоса, другие благоговейно смотрят на экспонат. Он повел рукой, разгоняя дым, и вдруг заметил, что взволнован. Перечитал плавные отточенные фразы и подумал — хорошо как никогда.

И все же что-то его смущало. Дело не в том, как оно написано, это письмо, — образы ярки и выпуклы, фразы удивительно музыкальны, а дальше будет и еще лучше. Но сейчас он увидел вдруг не застекленную музейную витрину, а удивленное лицо той, которая получит его письмо. Она будет, как обычно, готовить обед на кухне, когда почтальон постучит в окошко. Она так редко получает письма, что всякий раз обмирает при виде своей фамилии на конверте.

Потянувшись к пепельнице, он задел письмо, и оно слетело на пол, на черно-голубой узор ковра. Будто бы, когда ткали ковер, специально оставили место, чтобы поместить там что-нибудь особенное. Он знал, что та, которой предназначено это письмо, не понимает метафор. Однажды много лет назад он дал ей прочесть что-то свое и напряженно следил за выражением ее лица. Но не увидел ничего, кроме растерянности.

С тех пор он написал добрую дюжину романов, для которых в книжном шкафу была отведена отдельная полка. В нескончаемой борьбе со словом, с синтаксисом он обрел летящую, поигрывающую, легкую фразу. Все написанное им было так звучно, что не так-то просто было сразу уловить смысл. Со смешанным чувством он наклонился и поднял письмо. Снова начал его перечитывать, и на этот раз плавные отточенные фразы показались ему холодными.

На двух исписанных убористым почерком страницах содержания не было и на десять предложений. Одна филологическая находка цеплялась за другую, все было выверено и подогнано, как пластинки в инкрустации, но тем не менее что-то беспокоило его. Там, в будущем, у доски стоял учитель словесности с вытянутой, похожей на яйцо головой и внимательно глядел на него. Он машинально затянулся, чтобы отогнать учителя, но руки действовали уже словно сами собою: левая гасила сигарету, правая — комкала письмо. Учитель словесности, который все еще стоял у доски, тоже держал в руке письмо и, насмешливо гнусавя, читал его вслух. Автор этого письма, сказал в заключение учитель, писал его не из внутренней необходимости и не для того, кому оно предназначалось. Это письмо, — учитель потряс над головой листком бумаги, — было для автора лишь удобным поводом для самоутверждения или, и это еще хуже, — тут он сделал эффектную паузу, — поводом для создания очередного шедевра. В театре, в переполненном зале — еще куда ни шло, но после слов «Дорогая мама»?!

Последние патетические слова сопровождались снегопадом клочков бумаги, которые бесшумно опускались на вощеный паркет.

— Конечно, — продолжал учитель, вытирая руки носовым платком, — можно писать и для упражнения, но в таком случае письмо бросают не в почтовый ящик; а вот сюда, — его палец показал на корзину для бумаг.

Он снова закурил, открыл бювар, взял ручку, отложил, потом снова взял и написал: «Дорогая мама». За окном становилось все темнее, зажигались фонари, медленно, словно море во время отлива, отступал уличный шум. К полуночи не прибавилось ни одной строчки. Он написал дюжину романов и разучился писать письма. Он захлопнул бювар, пожалев о том, что разорвал первое письмо, — все-таки послал бы родителям весточку о себе, подал бы хоть какие-нибудь признаки жизни…

Ты пытаешься ухватить какую-то неясную, ускользающую мысль и напряженно смотришь в угол, как когда-то в школе у доски, и обнаруживаешь темнеющую там паутину, но однако предоставляешь ей пребывать спокойно на своем месте, потому что не можешь позволить себе отвлечься, а взгляд твой уже блуждает по разноцветным корешкам книг. Тебя словно бы притягивает какая-то из них. Ты уже даже поднялся из-за стола, но идешь, однако, не к книжным полкам, а к окну, просто так, поглядеть на крыши. Вполне понятно, что ты быстро возвращаешься назад: ты торопишься к письменному столу, тебе еще невдомек, что ты отправился совсем не туда, куда тебя тянет, — не к этому чертовому корешку книги.

Потом ты все-таки берешь эту книгу в руки и быстро-быстро листаешь ее, выпуская страницы из-под большого пальца левой руки, но внимание твое переключается на пыль, которая вздымается со страниц. Под электронным микроскопом это был бы снегопад из огромных хлопьев метровой величины, гигантские волны, которые ты не в состоянии различить невооруженным глазом, если только на них не падают косые лучи солнца. Будь теперь полдень, ты увидел бы, как всю комнату заполняет клубящееся мерцающее облако, движимое солнечной дланью. И еще ты увидел бы, как клубящиеся хлопья опускаются на что-то темно-синее, однако настолько неясное и неопределенное, что тебе и в голову не приходит, что это твой свитер. Откуда тебе помнить, что ты был в темно-синем свитере, когда получил в подарок эту книгу. Но строчки, по которым тут пробегал тогда глазами, всплывают в памяти — связаны они с чем-то, что обычно принято называть смешанным чувством.

Тебе кажется, что большая часть мыслей из этой чертовой книги хорошо тебе известна, ты почти уверен, что когда-то они приходили в голову тебе самому. Но вместе с тем ты обнаруживаешь в них нечто новое, хотя прекрасно знаешь, что прочел эту книгу давным-давно — лет двадцать назад. Однако вовсе не желание почитать что-то побудило тебя достать ее с полки и всматриваться в фотографию незнакомого тебе человека на задней обложке. Ты захлопываешь книгу и знаешь, что тебя снова обволакивает как дым невидимое облако пыли. Под электронным микроскопом, вероятно, хлопья пыли были бы бледно-зеленые или желтоватые — от выцветшей занавески, которую при чтении ты всегда отодвигал, потому что маленькое окошко выходило на глухую пожарную стену соседнего дома. В разноцветном снегопаде должны были бы парить также и волокна древесины, поскольку ты все ходил и ходил взад и вперед по своей узкой комнатке, и с каждым шагом старые половицы стачивались и разлетались по всей комнате вместе с пылью. Читая книгу, ты ожидал чьего-то прихода. Стоит только направить свои воспоминания на маленькое окошко, выходившее на глухую стенку соседнего дома, и светлое пятно сгущается до светло-рыжей челки сочного латунного цвета, не выгоравшей даже летом. Всплывает в воспоминаниях прозрачная нейлоновая блузочка и почему-то вызывает представление о черных пылинках, хотя вряд ли такие даже и бывают.

На твой мизинец — левый, — который стопорит нижний край книги, чтобы она не сползала, воздействуют импульсы, которые, однако, не мешают процессу чтения. Инга была грустной, она горевала о своем отце. Она пришла с кладбища, и ее блузочка хранила еще запах хризантем. Но все дело было в том, что ее отец не был похоронен на кладбище. Он остался где-то в степях Европы, как она говорила, вдали от человеческого жилья. Ей осталась от него только фотография, и она всегда носила ее с собой. И когда приходила к тебе — тоже.

Ты продолжаешь перелистывать книгу, не читая. Равномерный шелест длится долго, слишком долго, и, когда ты это замечаешь, ты ставишь книгу обратно на полку, идешь к окну и открываешь его, возвращая себя к мысли о пыли, которую невозможно увидеть невооруженным глазом. Ты размышляешь об уличной пыли, которая тоже не всегда видна в воздухе, но ведь тем не менее она всегда есть, и все покрыто серовато-желтым слоем этой пыли. В погожий, сухой день ты даже можешь чертить узоры на мебели. Когда дует ветер из степей, говорила она, он приносит частичку праха моего отца. И в то же мгновение тебе становится ясно, почему, еще до того как ты открыл книгу, ты думал о пыли. И почему ты пристально разглядывал портрет незнакомого человека на обложке. И почему тебе на память пришла именно эта фраза.

И опять ты долго сидишь у письменного стола и вдыхаешь холодный воздух, который волнами веет в окошко. Под электронным микроскопом это были бы волны огромных, тучных хлопьев, колеблющиеся жгуты толщиной с руку. Эти удивительные хлопья были когда-то домом, столом, лодкой, деревом, скалой, комом земли, травой или платьем, книгой, колыбелью, гробом и человеком. Ты снова взглядываешь на корешок книги, встаешь, ходишь взад-вперед по комнате, заложив руки в карманы, снова, конечно же, вздымая клубы пыли из ковра, и опять берешь с полки книгу, закрываешь окно, еще раз глубоко вдохнув свежий воздух: людей, столы, дома, книги, деревья, комья земли с пашни, лодки, гробы, траву — и начинаешь наконец читать. Возможно, при этом ты чувствуешь что-то такое еще, в чем уже не хочется разбираться.