«Я работаю над гигиеной мертвых»— почти враждебно ответил он… Угодно вам слушать дальше, господа?

Студенты не ответили ни слова: они сидели, боясь проронить хоть один звук. Профессор Ястроу слегка улыбнулся, видимо, довольный впечатлением от рассказа. Затем внезапно он повернул к саду оживленное страстным наплывом мыслей лицо, — и эта зеленая глубь сняла с его лица краску и жутко углубила глазные впадины.

«Гигиена мертвых… — сказал мне Де-Боди и продолжал далее: — Египтяне постигли ее… И только для нас утеряно знание того, что мертвые совсем не мертвы, что о них нужно заботиться — и тогда, путем тщательно выполненных, хотя и утомительных манипуляций, можно привести их к состоянию, которое, правда, не может быть названо жизнью, — по крайней мере с точки зрения современных понятий, — но в то же время и не есть смерть. То, что мы неточно называем смертью, по моим изысканиям представляет только могущее стать преходящим состояние ослаблен и я жизненных функций, — правда, глубоко поражающее организм, но не неизлечимое, как это мы утверждаем, слишком поспешно укладывая мертвых в гроб и зарывая их, как животных.

Я думаю, — продолжал Де-Боди, — что есть нечто, протестующее в нас самих против этого скотского зарывания в землю. Разве вы не замечали при смерти близкого вам человека, как чуется этот процесс в каждой горсти земли, в каждом камне, бросаемом в могилу. Разве вы не чувствуете, что совершается грубое насилие над так называемым «умершим»? Это, конечно, субъективные ощущения, и они не имеют ничего общего с наукой. Но я утверждаю, что смерть излечима! Я вылечиваю смерть — конечно, в известном смысле. Одно лишь является для меня непреложным — тело мертвого может быть возвращено к жизни. Даже ранения, инфекции, даже раковые образования мне удавалось ликвидировать после смерти. Не нужно только прекращать ухода за телом, когда человек умирает, и тогда — после специальной тренировки — умерший сможет даже в известной форме общаться с нами».

Видимо, взволнованный профессор Ястроу подошел к окну. Глубоко вздохнул ветер, качавший зеленую листву деревьев.

— Пора кончать, — заговорил он, повертываясь к студентам. — Профессор Де-Боди показал мне вторую мумию, скрытую за занавесом в большом стеклянном шкафу. Мумия сидела на стуле.

«Вот это более податливый ученик» — представил он мне ее, делая в то же время пренебрежительный жест в сторону лежавшей мумии. Вслед за тем он вошел сам в стеклянный шкаф, сел там на второй стул и начал что-то шептать на ухо мумии.

«Вот, теперь слушайте, — она отвечает».

Я, собственно, не слыхал ничего, или, вернее, очень мало. Еле уловимый, легкий шелест, — вот и все. Ни в коем случае не членораздельную речь. Да и самый шелест, возможно, происходил оттого, что Де-Боди все время поглаживал мумию рукой, но так осторожно, как будто опасался, что она каждую минуту может рассыпаться в прах.

— Скоро вы обнародуете ваши работы? — прервал я его. — Мне ничего не приходилось читать о подобного рода изысканиях, а вы, если я не ошибаюсь, работаете над ним уже…

«Тридцать пять лет» — сказал Де-Боди.

— И не напечатали ни единого слова?

«Я не принадлежу к тем, кто выступает преждевременно на арену общественности с сенсационными откровениями. Я презираю этих крикунов с их методами омоложения, теориями гормонов и т. д. На что мне шум и деньги? Строго-научное обоснование новой и сложной биологической теории, — вот то, что мне нужно. А популярная форма, громкое название для моего дела — об этом могут позаботиться другие. Это уж не мое дело!»

— Но разве вы не понимаете, — сказал я горячо, — что здесь дело вовсе не в вас и не в вашей личной честности. Может быть, вы можете ждать, да люди этого не могут. Именно теперь, непосредственно после войны с ее многими миллионами трупов… Неужели вам не ясно, — в том случае, конечно, если вы действительно находитесь на пути к истине, — что ваше открытие меняет всю картину мира?..

Глаза Де-Боди закрылись, как клапаны.

«Напротив! — медленно проговорил он. — Война, например, в будущем, несомненно, будет еще ужаснее. Он поглотит десятки миллионов жертв, но, к сожалению, мой метод ограничивается только хорошо сохранившимися трупами. Современные мины, даже современные гранаты разрывают тела на тысячи частей… Естественно, что не может быть и речи о восстановлении, так же точно, как бессилен мой метод восстановления после сожжения в крематории. Тут не поможет никакой врач. Но я, — слышите, — я должен поделиться с человечеством сознанием того, что оно отнимает у павших не только отдельные годы жизни, но и вообще всякую жизнь».

— Да, но в таком случае вы тем более должны спешить, чтобы помешать дальнейшим преступлениям подобного рода…

— Друзья мои!.. — Ястроу неожиданно вырвался из спокойной линии своего повествования, как из-под прикрытия. — Никогда, никогда еще не посещало меня сознание ответственности более страшной, чем та, которую налагает на нас знание. Какое знание было в данном случае у Де-Боди? Точная, филигранная, бездушная работа, или гениальная интуиция со случайным выбором в сторону, быть может, еще не достаточно оправданного практического приложения? Кто может решить? И поймете ли вы меня, мои друзья, — Ястроу весь дрожал, — если я вам признаюсь, что спор, разгоревшийся между мною и Де-Боди… нет, вы должны меня понять!.. Я просил, я требовал от него немедленного опубликования его работ. Я умолял не откладывать ни на один момент их практическое приложение. Но в холодной отповеди, которую я получил, чувствовалась не косность ученого… Нет, гораздо хуже, — презрение к людям, ненависть к человечеству!

В тот момент, когда я стоял перед ним на коленях, — да, так далеко зашло дело, — на коленях перед этим чудовищем, в этот момент вошел кто-то. По-видимому, его ассистент. О чем-то доложил… Де-Боди быстро вышел в соседнюю комнату, совершенно темную. Я, крадучись, последовал за ним, но разглядеть ничего не мог. Ассистент топотом сообщал профессору, что могила разрыта, гроб доставлен в лабораторию и проделаны все подготовительные манипуляции. Теперь я уже видел… Гроб лежал там в комнате, раскрытый… Девушка, почти девочка… бледная, как воск, с золотыми искрами волос, рот судорожно сжат, веки подняты, а в глазах такой упрек, такой упрек… Я не знаю, что они делали с ней, но безмолвный отчаянный упрек стоял в широко открытом, едва пробудившемся к сознанию взгляде… Я не помнил себя… и бросился на Де-Боди…

— Успокойтесь, друзья! — крикнул Ястроу повелительно студентам, которые с каждым шагом приближавшейся к безумию повести, испуганные, начинавшие что-то подозревать, тесным кольцом окружили письменный стол. — Успокойтесь, вы! Де-Боди отомстил за свою смерть. В завещании его стояло: «Сжечь мой прах в крематории».

Я не мог помешать осуществлению этого условия. Де-Боди стал горстью пепла… Его не воскресит никакое искусство. Все его знания ушли вслед за ним. А его рукописи… кто возьмется расшифровать их!

Ястроу вытащил из рукава синей одежды сверток из лоскутьев бумаги, старых газет, бумажных пакетиков — и бросил все это на письменный стол…

В приемную вошел рыжебородый широкий доцент Геберлейн.

— Прошу извинить мое… Эй, Клас, а вы опять вырвались? Чего вам здесь нехватает? — Он напустился на побледневшего профессора Ястроу, который тем не менее не отступал от стола. — Он, конечно, много вам тут наболтал, господа? Где этот инспектор Ротткэй? Вечно он пропадает!..

Геберлейн с сердцем позвонил.

— Пациент выдает себя часто за профессора Ястроу, нашего ординатора, или за профессора Де-Боди. К тому же пациент никогда не был во Франции, — это бывший атташе здешнего посольства. Вы слышали, вероятно, о самоубийстве танцовщицы Дианы Хиамс?.. Это была его возлюбленная. Отсюда и все эти похоронные фантазии… Ну, Ротткэй, наконец-то вы здесь! Ставлю вам на вид — Клас разгуливает по коридорам и надоедает посетителям… Господа, мы начинаем обход. Один интересный случай вы уже видели…

Пока гости собирались, инспектор Ротткэй направился к Класу.

— Мои папиросы? — спохватился вдруг Геберлейн. Сильным толчком инспектор Ротткэй выбил из рук пациента коробку. Ястроу-Клас до сих пор сохранял еще достоинство, но это грубое движение сразу изменило его. Животный страх отразился в его глазах. И он сразу стал маленьким, незаметным…

— Слишком много сухой пищи, сэр! — сказал Сэм после некоторого размышления.

— Слишком много чего? — проревел шкипер.

— Слишком много сухой пищи, — твердо повторил Сэм. — Попугай, в особенности с серой грудкой, должен есть размоченную пищу. Иначе он линяет…

— Слишком много любопытства у этого кота! — со злостью возразил шкипер. — Вы это прекрасно знаете. Немедленно вышвырните его за борт!

— Я не поверю, что это сделал кот, — перебил другой матрос. — У него для этого слишком мягкое сердце.

— Заткните ваш рот, — заливаясь краской, закричал шкипер. — И вообще, зачем вы сюда пришли?

— Никто не видел, что это сделал кот, — вмешался третий.

Задохнувшийся от ярости шкипер промолчал. Он поднял с пола пучок перьев и положил его на стол. Затем, сопровождаемый остальными, вышел на палубу и стал звать Сатану разными ласкательными именами. Никакого ответа от животного не последовало, — кот предусмотрительно спрятался. Тогда шкипер повернулся и приказал позвать Сэма.

— Нет, сэр, я не хотел бы прикладывать свою руку к этому делу, — сказал старик. — Я привязан к Сатане, это правда. Но я не хочу участвовать в убийстве черного кота.

— Предрассудки! — отрезал шкипер.

— Пусть так, сэр, — согласился Сэм, пожимая плечами. — Вы, конечно, понимаете лучше меня. Вы образованы, а я нет, — вы смеетесь над такими вещами, а я знал одного человека, который убил черную кошку и сошел с ума. Вы только посмотрите, — продолжал Сэм, — какая у нас погодка, и как нам хорошо плавалось с тех пор, как Сатана находится на корабле. Скажите, что это счастливое совпадение, если вам угодно, но я-то знаю, в чем дело.

Шкипер колебался. Он был слишком суеверен, и его слабость была хорошо известна матросам. Он охотно верил любым историям с привидениями, даже если эти истории были настолько невероятны, что вызывали у всех хохот. Он был великолепным справочником по разным предзнаменованиям и стяжал себе прочную репутацию, как толкователь снов.

— Все это ерунда, — нерешительно выговорил он, — я хочу быть только справедливым. А справедливость требует того, чтобы кот был наказан. Джо, привяжите немедленно кусок угля к Сатане и швырните его за борт.

— Только не я, — отмахнулся кок, копируя Сэма, и даже изобразил на своем круглом лице подобие ужаса. — Нет, даже за пятьсот фунтов золота, нет!.. Я не хочу, чтобы он потом мне являлся.

— Попугаю сейчас немного лучше, сэр! — вкрадчиво ввернул один из матросов. — Он открыл один глаз.

— Хорошо, я хочу быть только справедливым, — повторил шкипер. — Я не люблю делать что-либо наспех. Но запомните мои слова: если попугай умрет, — кот будет за бортом!

Вопреки ожиданиям, птица все еще жила, когда прибыли в Лондон. Однако кок, имевший доступ в капитанскую каюту, докладывал команде о том, что силы попугая падают, а характер необычайно испортился. В тот день, когда нужно было снова выйти в море, ему стало совсем плохо. Команда, приготовившись к самому худшему, заперла любимца в ящик с красками и горячо обсуждала создавшееся положение.

Совещание было прервано уходом кока, отлучившегося на берег за запасом хлеба.

Через полчаса он ворвался на палубу с видом, скорее напоминающим члена тайного общества заговорщиков, чем их скромного, но полезного товарища по команде.

— Где капитан? — спросил он хриплым шопотом, пряча мешок с хлебом под скамью.

— В каюте, — ответил Сэм, недоброжелательно глядя на его кривлянье. — Что-нибудь случилось?

— Как вы думаете, братцы, что у меня здесь? — спросил кок, ударяя ногой по мешку.

Конечно, проще всего было ответить, что там хлеб. Осторожные матросы предпочли, однако, промолчать. Всем было известно, что кок именно за хлебом ходил в лавку, а следовательно, он не может задать вопрос, требующий столь простого ответа.

— Все это произошло неожиданно, — начал кок дрожащим шопотом. — Я купил хлеба, вышел из лавки и вдруг заметил на пороге черного кота — точную копию нашего. Я только нагнулся, чтобы его погладить, как он сам подошел ко мне.

— Так иногда бывает, — вставил видавший всякие виды кочегар.

— Да не в этом дело, — продолжал кок, вдохновение которого было прервано этой фразой, — у меня тотчас мелькнула мысль. Я сказал себе: посмотри на этого кота, — ведь это вылитый родной брат нашего Сатаны. И если капитан хочет убить кота, — то нельзя ли утопить именно этого? Тут я схватил кота за шиворот и, прежде чем он мог крикнуть полисмэна, сунул его в мешок.

— Как, туда где наш хлеб? — воскликнул кочегар.

— Ну, на всех не угодишь! — ответил оскорбленный в своих лучших чувствах кок.

— Не обращайте на него внимания, старина! — посоветовал Сэм. — Ты — гений, вот кто ты такой!

— Конечно, если у кого-нибудь есть лучший план… — великодушно заявил кок.

— Не валяй дурака! — возразил Сэм. — Тащите обоих котов и положите их вместе.

— Не перепутайте их, — предупредил кок, — а то вы никогда не различите, какой из них наш…

Он осторожно раскрыл мешок и представил восхищенным матросам пленника.

Сатану тоже выпустили из ящика с красками, и оба кота взъерошили хвосты, выгнули спины и стали походить на одногорбых верблюдов.

— Они похожи, как два куска угля, — тихо проговорил Сэм. — Вот так штуку мы сыграем с нашим стариком. Я пойду расскажу штурману, пусть посмеется.

— Будет недурно, если попугай все же не подохнет, — заметил неисправимый пессимист-кочегар. — Весь хлеб испорчен, и к тому же два кота на борту.

— Не обращай внимания на его слова, — снова заступился Сэм. — Ты славный малыш, кок, вот кто ты такой! Я сейчас сделаю несколько отверстий в сундуке юнги и помещу туда Сатану, Ты ничего не имеешь против, Билли?

— Конечно, ничего! — возмутились все, кроме Билли.

Работа закипела. Сэм вооружился буравом и приготовил квартирку для корабельного кота, который, почувствовав, что его убирают, чтобы дать место сопернику, бешено боролся за свою свободу.

— Теперь надо придавить крышку чем-нибудь тяжелым, — сказал Сэм, заметивший неисправность замка, — а нового кота, Билли, запри пока в трюм. Бедняга страдает тоской по родине и может сбежать.

Юнга послушно держал кота в заточении до отплытия из Лондона. Потом его выпустили на палубу, и двойник Сатаны чуть не окончил свою карьеру, пытаясь прыгнуть за борт. Некоторое время он беспокойно бродил по палубе, а потом взобрался на ванты и жалобно замяукал, видя, как его родной город исчезает из виду.

— Что такое творится со старым Сатаной? — невинно спросил штурман, посвященный в тайну. — Похоже, будто у него есть что-то на душе.

— У него будет скоро веревка на шее, — злобно заметил шкипер.

Предсказание сбылось три часа спустя, когда шкипер вышел на палубу, прискорбно глядя на останки птицы, чей лексикон еще так недавно был гордостью его города.

Он бросил попугая за борт, не проронив ни слова. Потом схватил ни в чем неповинного кота, который последовал за ним, предполагая, что наступил час завтрака, вытащил веревку с привязанным кирпичом и обмотал ее вокруг шеи. Команда, в восторге от удавшейся проделки, подняла хором вой протеста.

_{Шкипер бросил попугая　за борт и затем, обмотав веревку с привязанным кирпичом вокруг шеи кота, пустил его в воздух…}

— «Жаворонок» уже никогда не будет иметь другого, подобного этому, сэр! — зловеще прозвучал голос Сэма. — Этот кот приносил счастье кораблю.

— Надоели мне ваши бабьи сказки! — грубо отрезал шкипер. — Если вы жалеете кота, ловите его.

С этими словами он отступил немного и, размахнувшись, пустил в воздух кроткого пришельца.

Раздался плеск, два-три пузыря выскочили на поверхности воды, и все было кончено.

— Конец делу, — удовлетворенно сказал он удаляясь.

Старый Сэм покачал головою.

— Убийство черного кота не проходит даром, — сказал он вдогонку шкиперу. — Запомните мои слова!

Шкипер был в таком настроении, что мало задумался над этими словами, но живо вспомнил их на следующий день. Ветер усилился за ночь, и беспрерывно лил дождь. Команда, закутавшись в резиновые плащи, вся полностью дежурила на палубе. Только юнга, добросовестно выполняя новую обязанность тюремщика, терпеливо следил за неблагодарным пленником.

Улучив момент, Сэм проскользнул в кубрик и таинственно подмигнул юнге.

— Пора!

Через несколько минут он не спеша шел по палубе. Складки жесткого плаща скрывали извивавшегося и отчаянно завывавшего Сатану. Шкипер, беседовавший с помощником, повернулся, как будто в него выстрелили, и посмотрел вокруг блуждающим взглядом.

— Дик, — сказал он, — слышите вы кота?

— Кота? — спросил помощник тоном глубочайшего изумления.

— Мне казалось, что я слышал, — смутился шкипер.

— Воображение, сэр! — твердо произнес помощник.

Душераздирающее мяуканье доносилось из-под плаща Сэма.

— Вы его слышите, Сэм? — позвал шкипер удалявшегося старика.

— Кого слышу? — отозвался тот почтительно.

— Никого, — ответил шкипер, опомнившись. — Никого! Все хорошо. Идите!

Сэм, с трудом веря своему счастью, поспешил уйти и, воспользовавшись удобным случаем, передал ношу в руки юнге.

— Подумать только, вам показалось, что вы слышите мяуканье? — как бы между прочим осведомился помощник.

— Пусть это будет между нами, Дик, — таинственно признался шкипер, — но я слышал визг Сатаны, так же ясно, как слышу сейчас вас.

— Да, я слышал о таких вещах, — задумчиво проговорил помощник, — но я не верю в них. Вот было бы забавно, если бы вдруг сегодня ночью появился из моря старый кот и взобрался на судно с кирпичом, висящим на шее.

Шкипер некоторое время безмолвно смотрел на него.

— Возможно, что вам это и кажется забавным, — сказал он, наконец, хрипло, — но мне перспектива этого появления вовсе не улыбается.

— Ну, ладно, если вы снова его услышите, — сердечно проговорил помощник, — дайте мне знать. Меня очень это интересует.

Шкипер ничего больше в этот день не слышал и пробовал убедить себя, что он просто стал жертвой собственного воображения. Тем не менее, дежуря ночью у руля, он с удовольствием сознавал, что на носу есть еще вахтенный.

В свою очередь, вахтенный был совершенно очарован необычайной приветливостью и общительностью шкипера. Два-три раза он обратился к нему с вопросами, почти не относящимися к продвижению шхуны, намеренно шумел, демонстративно кашлял и почти не отходил от вахтенного.

Темная, дождливая ночь немного прояснилась, и яркий серп луны показался из-под тяжелых туч, когда кот, действуя спиной словно рычагом, выбрался, наконец, из проклятого сундука и, облизав взъерошенную шерстку, с достоинством вышел на палубу. После душной тюрьмы, воздух показался ему божественным.

— Боб! — внезапно раздался вопль шкипера.

— Да, сэр! — отозвался вахтенный дрожащим голосом.

— Ты мяукал? — спросил шкипер.

— Что такое, сэр? — крикнул изумленный Боб.

— Мяукал, по-кошачьи? — резко повторил шкипер.

— Нет, сэр! — ответил оскорбленный матрос. — Зачем бы я стал делать это?

— Я не знаю, для чего вам это понадобилось, — проговорил шкипер, смущенно озираясь. — Дождь как будто усилился, Боб?

— Да, сэр! — согласился Боб.

— Много дождей выпало этим летом, — как бы размышляя, продолжал шкипер.

— Да, да, сэр, — снова согласился Боб. — Судно с левого борта, сэр!

Разговор оборвался, и шкипер озабоченно схватился за штурвал. Он следил за темной громадой корабля, выступавшей из мрака, и не мог заметить беззвучного приближения кота, который показался из-за трапа и уселся около него. В течение тридцати часов бедное животное выносило всякие издевательства от всех и каждого, кроме одного единственного человека. Этим единственным был шкипер, и нет сомнения в том, что дальнейшее поведение кота было прямым признанием этого факта. Он приблизился к ничего не подозревающему шкиперу и стал благодарно тереться об его ногу.

Весьма часто пустяшные причины вызывают большие последствия. Шкипер отпрыгнул метра на два и испустил такой крик, какой еще долго служил темой для всевозможных комментариев на проходившей мимо барже. Когда Боб, наспех сделав поворот, подбежал к нему, шкипер облокотился о борт и дрожал с ног до головы.

_{Ничего не подозревавший шкипер отпрыгнул метра на два и испустил пронзительный крик.}

— Что-нибудь произошло, сэр? — тревожно спросил он.

Шкипер с трудом овладел собой и придвинулся поближе к матросу.

— Верь мне или нет, Боб, — насилу выговорил он дрожащим голосом, — как тебе угодно, но дух этого… кота… я говорю о несчастном преданном животном, которого я потопил… о чем я так жалею… пришел и потерся о мою ногу.

— О какую ногу? — педантично спросил Боб, всегда интересовавшийся деталями.

— Чорт возьми, — совсем это неважно! — заорал шкипер, нервы которого были в ужасном состоянии. — О! смотри, смотри сюда!

Матрос последовал взглядом за его вытянутым пальцем. У него перехватило дух, когда он узрел Сатану.

Изогнув спину, кот осторожно пробирался вдоль борта корабля.

— Я ничего не вижу, — мрачно проговорил матрос.

— Я и не думал, что ты увидишь, Боб, — меланхолически заметил шкипер, провожая взглядом скрывшегося в тени Сатану. — Я не понимаю, что это значит… Я сойду вниз отдохну… Сейчас для работы я не гожусь… Ничего… что ты побудешь один, пока придет штурман?

— Я не боюсь, — чистосердечно ответил Боб.

Шкипер спустился вниз и, расталкивая спящего помощника, энергично протестовавшего против такого образа действий, дрожащим голосом поверил ему свои ужасные испытания.

— Я бы на вашем месте… — сказал помощник.

— Ну? — заинтересовался шкипер и, подождав немного, стал снова грубо трясти его.

— Что такое вы хотели сказать?

— Сказать? — воскликнул помощник, протирая глаза. Ничего!

— Что-то насчет кота? — напомнил шкипер.

— Кота? — удивился помощник, снова уютно зарываясь в шерстяное одеяло. — Как?.. Кот?… Я…

Тогда шкипер вытащил одеяло из сонных объятий штурмана и, раскачивая последнего взад и вперед по койке, терпеливо объяснил ему, что ему очень нездоровится, что он собирается выпить стаканчик крепкого виски и лечь отдохнуть, а он, штурман, должен сменить его. С этого момента шутка потеряла для помощника весь свой вкус.

— Вы тоже можете хватить, Дик, — проговорил шкипер, протягивая угрюмо одевающемуся собеседнику виски.

— Пусть будет так! — проговорил помощник, пропуская спирт в глотку. — Но это бесполезно. От духа никуда не убежишь. Он может явиться к вам в кровать с таким же успехом, как во всякое другое место. До свидания!..

После ухода помощника шкипер подверг каюту самому тщательному исследованию, а затем, не гася света, поспешно улегся и во сне забыл о всех своих волнениях.

Был день, когда он проснулся и вышел на палубу. Море было неспокойно, и пришлось убавить паруса. Тем не менее шхуну качало. Ударившая о борт волна окатила шкипера водопадом брызг, и его крик заставил помощника повернуть голову.

— Как, вы уже встали? — проговорил он, притворно удивляясь.

— Почему же нет? — грубо осведомился шкипер.

— Пойдите и снова ложитесь, — уговаривал его помощник. — Велите подать себе чашку крепкого горячего чая и поджаренный хлеб. Потом почитайте немного.

— Проясняется, — попробовал переменить тему шкипер и быстро направился к рулю. — Я знаю, Дик, вы не любите, когда вас будят. Но прошлую ночь у меня были такие видения… Идите вниз и ложитесь.

— Хорошо, — согласился смягчившийся помощник.

— Вы ничего не видели? — спросил шкипер, становясь вместо него у руля.

— Решительно ничего, — последовал ответ. Шкипер задумчиво покачал головой.

— Как я жалею, что потопил кота, Дик! — проговорил он вслед уходившему помощнику.

— Вы его больше не увидите, — сказал Дик, с уверенностью человека, принявшего все меры предосторожности, чтобы пророчество его исполнилось.

Некоторое время спустя, передав руль Сэму, шкипер сошел вниз позавтракать и, к великому смущению кока, терзаемого угрызениями совести, много говорил о колдовстве прошлой ночи.

— Я не думаю, чтобы вы его увидели еще раз, сэр, — сказал он тихим голосом. — Мне кажется, он пришел и потерся о вашу ногу только для того, чтобы показать, что простил вас.

— Надеюсь, что он считает себя понятым, — робко заявил шкипер, — я не хочу, чтобы бедняга еще раз беспокоился.

Он окончил завтрак и снова вышел на палубу. Ветер свирепел, и он отправился присмотреть за людьми, пытавшимися собрать пустые ящики, которые катались по палубе.

Сильный порыв ветра опрокинул ярус ящиков, стоявших около бака.

Сатана, уютно свернувшийся в клубок в нижнем ящике, обезумев от ужаса, стремглав вылетел на палубу и дал волю своим чувствам.

Трижды — на глазах у похолодевшего шкипера — он бешеным аллюром обежал палубу и уже пустился в четвертый круг, когда тяжелый ящик, оставленный при его внезапном появлении у борта матросами, свалился на него и прижал хвост. Сэм бросился выручать.

— Остановись! — неистово завопил шкипер.

— Почему не поднять его, сэр? — спросил Сэм.

— Вы видели, что находится под ним? — прохрипел он.

— Под ним, сэр? — наивно спросил Сэм.

— Кот! — неужели вы не видите его? — прохрипел шкипер, взгляд которого был прикован к животному с первого момента его появления на палубе. Сэм одно мгновение колебался, а затем отрицательно покачал головой.

_{— Кот! — неужели вы не видите его? — прохрипел шкипер.}

— Ящик упал на кота, — уверял шкипер, — я это ясно вижу.

Не рискуя солгать, он мог бы сказать, что не только видит, но и слышит, ибо Сатана неистово взывал о помощи к своим друзьям.

— Разрешите мне принять ящик, сэр, — предложил кто-то из матросов, — тогда, быть может, видение исчезнет.

— Нет, стойте там, где стоите, — закричал шкипер. — Днем я могу с этим справиться. Это самое удивительное, что я когда-либо видел… Сэм, ты можешь утверждать, что ничего не видишь?

— Я вижу ящик, сэр, — медленно и заботливо проговорил тот, — с торчащим из-под него кусочком железной полоски. Быть может, вы это принимаете за кота, сэр?

_{- Я вижу ящик, сэр, а под ним кусочек железной полоски. Может быть, вы это принимаете за кота? — ответил Сэм.}

— А ты, кок, что-нибудь видишь? — спросил шкипер.

— Это, вероятно, воображение, сэр! — запнулся кок, опуская глаза вниз. — Но мне кажется, будто я вижу там что-то маленькое и туманное. Ах, теперь оно исчезло!

— Нет, не исчезло! — вскричал шкипер. — Дух Сатаны сидит там. Кажется, будто ящик придавил ему хвост, и кот кричит диким голосом.

Все делали отчаянные усилия, чтобы выказать соответствующее такому чуду изумление. Сатана, безрезультатно испробовав все средства для освобождения хвоста, посылал громкие проклятия. Трудно сказать, как долго еще суеверный капитан заставил бы его пребывать в таком положении, если бы на палубу не вышел помощник и не увидел всей этой картины раньше, чем сообразил, какую роль ему надо играть!

— Какого чорта вы не снимаете ящика с бедного животного? — заорал он, поспешно направляясь к Сатане.

— Как, вы видите его, Дик? — воскликнул шкипер, растроганно кладя руку на его плечо.

— Вижу ли я? — разозлился помощник. — А вы думаете, что я слеп? Послушайте только, как ревет это несчастное животное! Я сейчас… Ах!..

В этот момент он сразу понял сосредоточенный и значительный взгляд команды. Пять пар глаз, как один, ясно говорили: «идиот», а глаза юнги выражали слишком много, чтобы суметь передать словами.

Повернувшись, шкипер перехватил эти взгляды, и его осенила догадка. Но он этим не удовлетворился и, внезапно повернувшись к коку, потребовал объяснений.

Кок сказал, что это была шутка. Потом поправился и заявил, что это не была шутка. Потом снова поправился и окончательно запутался. В то время как шкипер, не мигая, смотрел на него, помощник освободил кота. Не менее пяти минут потребовалось для объяснений, прежде чем шкипер уразумел, в чем дело. А ясно он понял все лишь после того, как ему показали ящик с проделанными для вентиляции отверстиями; после этого черты шкипера прояснились и, схватив несчастного Билли за пояс, он серьезным тоном потребовал линек.

Таким дипломатичным трюком был разрешен столь трудный и деликатный вопрос, — была сохранена дисциплина, а практическая иллюстрация опасных последствий обмана продемонстрирована на самом младшем, чей возраст был наиболее восприимчив к таким впечатлениям.

За это юнга излил на всю команду вообще, и на Сэма в частности, запас таких крепких словечек, какие только можно себе представить. На это никто в обиде не был, но, когда он в словоизвержении перешел границы своего юного возраста, старшие товарищи немного посовещались и заткнули ему рот сломанным карманным ножом и шестью пенсами…

Перед представлением машину вкатывали в залу, в которой уже собрались зрители, и механик объявлял публике, что он намерен показать устройство автомата. Сперва он открывал дверцу в передней стенке ящика, показывая зрителям сложную систему валиков, колесиков и рычажков, занимавших, повидимому, все внутреннее пространство. Затем показывал заднюю сторону ящика и открывал дверцы по бокам и, наконец, снимал с куклы платье. Когда, все внутренние части автомата были показаны, механик приводил все в порядок, становился на несколько минут сзади куклы, как бы осматривая механизм, вынимал чубук из руки турка и объявлял, что автомат готов начать шахматную партию с кем угодно. Как только партнер садился к шахматной доске, механик заводил машину ключом — и кукла делала первое движение. При каждом движении автомата слышен был стук вертящихся внутри колес: кукла кивала головой и пристально смотрела на шахматную доску. При шахе королю — она кивала головою три раза. Если партнер делал неправильный ход, кукла качала головой отрицательно и отказывалась продолжать игру, пока неправильный ход не был исправлен, — если же партнер вторично делал неправильный ход, то автомат брал фигуру противника и ставил ее на прежнее место. Во все время игры механик стоял подле машины и заводил ее после каждых 12 ходов. Автомат играл очень хорошо и проигрывал редко.

Кемпелен путешествовал со своим автоматом по всей Европе — и после нескольких тысяч представлений на материке, перевез свою машину в Англию, где показывал ее в 1783 г. и в 1784 г.

Куклу Кемпелена видели сотни тысяч людей, среди них было много ученых и механиков, и никто не открыл секрета. Догадок было высказано много. Некоторые думали, что партию играет шахматист, скрытый внутри машины. Но Кемпелен, пред началом каждого сеанса, открывал все дверцы в своей машине и показывал механизм, — так что, если там где-нибудь сидел игрок, то это мог быть очень маленький карлик. Но никакого карлика Кемпелен с собою не возил.

Другие предполагали, что партию играет сам Кемпелен при помощи очень сильного магнита, скрытого на груди. Некоторые зрители являлись с магнитами в кармане и становились вблизи автомата, надеясь таким образом помешать Кемпелену, — но безрезультатно. Но все же предположение, что механик ведет игру при помощи магнита, сделалось всеобщим, и тогда Кемпелен опровергнул его, поставивши во время игры сильный магнит между собой и автоматом.

Было издано несколько книжек, авторы которых старались разгадать секрет этого автомата. Он был разоблачен лишь после смерти знаменитого механика.

Кемпелен, а впоследствии Мельцель, к которому перешел автомат, обыкновенно перед началом представления открывали поочередно различные части внутренности автомата. Здесь-то механик и обманывал зрителей, потому что только подле самых дверец находился настоящий механизм, а подальше, внутрь, он был только искусно нарисован на легкой перегородке, которую без труда можно было передвигать. А внутри был спрятан человек, которого запирали перед тем, как автомат выдвигался в зрительный зал. Механик показывал одновременно только третью или четвертую часть внутреннего пространства, так что в промежутке между закрытием одной дверцы и открытием другой — спрятанный игрок передвигал остроумно устроенные перегородки, освобождая от своего тела ту часть аппарата, которая предназначалась в данный момент для показа зрителям.

Конечно, это была смелая мистификация, но все же устройство всего этого аппарата было очень интересно. Шахматист помещался в ящике автомата на скамеечке. Подле него во время игры горела свеча. В стенках ящика и в самой кукле находилось несколько искусно замаскированных отверстий для воздуха. Над головой находилась та шахматная доска, на которой разыгрывалась партия. Эта доска была стеклянная, — и очень тонкая нижняя сторона ее была раскрашена так же, как и верхняя. На каждой клетке — перед глазами спрятанного шахматиста— находился железный рычажок в виде коромысла, приводимый в движение при помощи железного язычка. Шахматные фигуры имели снизу железные пластинки — сильно намагниченные: когда ставили фигуру на клетку, она притягивала к себе железное коромысло, находившееся на обратной стороне доски, когда же фигуру снимали, коромысло отпадало. Спрятанный шахматист должен был следить за игрой с напряженным вниманием, потому что он не мог видеть, какой фигурой был сделан ход, он мог узнать это лишь в том случае, если помнил все движения фигур по клеткам с самого начала партии. Чтобы избежать ошибок, он каждый сделанный наверху ход повторял на второй шахматной доске, находящейся перед ним. Около него находилась медная ручка, которою он мог управлять по своему произволу и которая при помощи пружин сообщалась с левой рукой автомата. Именно этой ручкой спрятанный шахматист приводил в движение левую руку автомата, делавшую ходы, при чем из своего полутемного ящика он ясно видел сквозь стеклянную доску, на какое именно место надо подвинуть руку автомата и какую взять фигуру.

Многие удивлялись, почему автомат Кемпелена играет не правой, а левой рукой. На это механик отвечал, что здесь он сделал ошибку и заметил ее поздно, когда уже трудно было исправить. На самом же деле, спрятанному шахматисту приводить в движение левую руку автомата было удобнее, чем правую: если бы автомат двигал правой рукой, то спрятанный шахматист должен был бы работать левой. Механизм руки автомата был сделан очень искусно: это было необходимо для того, чтобы кукла с необычайной точностью сжимала и разжимала пальцы и ставила фигуры на определенные места.

Шахматист, спрятанный в автомате, должен был подробно ознакомиться с его механизмом. При этом, конечно, нелегко было играть в течение нескольких часов, сидя неподвижно, в неудобном положении и ничем не обнаруживая своего присутствия. Но Кемпелен, а после него Мельцель за большую плату находили для себя хороших шахматистов. Так как плохих и средних игроков в шахматы — очень много, то неудивительно, что автомат почти постоянно выигрывал. Конечно, бывали и проигрыши: в среднем автомат проигрывал одну-две партии из тысячи.

Шахматист, сидевший в автомате, должен был избегать всякого звука, который мог бы обличить его присутствие— тем более, что во время игры в шахматы обычно царит безмолвие. Чтобы заглушить неизбежные движения игрока, Кемпелен устроил внутри ящика систему зубчатых колес и рычагов, приводимых в движение при помощи внутреннего часового хода. Механик заводил часовой механизм перед началом игры, и стуком вращающихся колес маскировались шумы, возникавшие при движении спрятанного шахматиста.

Конечно, иногда бывали опасные моменты. Разыгрывалась интересная партия с каким-то знаменитым шахматистом. Сидевший в ящике автомата игрок Мюльхаузен так увлекся этой партией, что забыл следить за собой и вдруг очень громко… чихнул. Благодаря металлическому механизму аппарата, этот звук дошел до слуха присутствующих сильно измененным.

— Пружина лопнула! — обратился к изумленной публике Мельцель. — Что, если это от большого колеса!.. Позвольте мне удалиться на четверть часа с моим автоматом в соседнюю комнату. Мне надо осмотреть механизм. Если лопнула не главная пружина, то все будет исправлено через четверть часа, в противном случае я должен буду разобрать весь механизм и прекратить на две недели мои представления.

Мельцель выкатил свою машину в соседнюю комнату, выругал там Мюльхаузена и через четверть часа вернулся обратно, объявив, что пружина находилась у самых дверец, и он заменил ее новою. При этом он открыл дверцы и показал публике какую-то блестящую пружину. Автомат продолжал прерванную партию, выиграл ее, и публика разошлась, весьма довольная этим сеансом.

В каком-то немецком городке один зритель, повидимому, догадавшийся, в чем секрет автомата, желая проверить свою догадку, во время сеанса закричал:

— Пожар!

Кукла начала как-то странно дрыгать: шахматист, сидевший в автомате, повидимому, вовсе не имел желания сгореть и хотел выскочить оттуда. Публика бросилась к дверям, началась давка. Тогда Мельцель стремглав бросился со своим автоматом в соседнюю комнату. Тайна и на этот раз осталась неразоблаченной.

Мельцель отправился в Голландию. Здесь ему объявили, что на представление прибудет король и все его приближенные. Публики собралось очень много. Пора начинать сеанс, а помощник Мельцеля, француз Бонкуре, не является. Мельцель бежит к нему и видит его в постели.

— Что вы делаете? — закричал в ужасе Мельцель. — Публика уже собралась, а вы валяетесь в постели.

— Я болен!

— Помилуйте! Да ведь час тому назад вы были совершенно здоровы!

— Я заболел неожиданно.

— Чем же вы заболели, позвольте узнать?

— Меня испугало громом.

— Да вы с ума сошли!.. Что же мне теперь сказать публике?

— Скажите, что у автомата лихорадка.

— Вы смеетесь! Да вы знаете, какой сегодня сбор? И я должен отказаться от такого сбора!

— Что же делать? Покоритесь судьбе!

— Слушайте… вы злодей!

— Нет, я не злодей. Я — человек, которому вы должны полторы тысячи франков и не платите.

Мельцелю пришлось немедленно уплатить свой долг, и тогда Бонкуре оделся и полез в ящик автомата.

Надо сказать, что, благодаря необычайной ловкости механика, секрет автомата не был разгадан до самой смерти Мельцеля[9]).

Большим успехом пользовался в Европе также аппарат Шарля, — «невидимая женщина». Он имел такое устройство. Четыре деревянных столбика соединены между собой перекладинами. К вершинам этих столбиков прикреплены согнутые железные прутья, оканчивающиеся венчиком. А к прутьям прикреплены ленточки, на которых висит пустой медный шар. С четырех сторон от этого шара отходят четыре медные трубы, оканчивающиеся широкими отверстиями.

Заплативши деньги, можно было в трубу задать какой угодно вопрос. Потом приложить к отверстию трубы ухо, и медный шар отвечал на вопрос слабым женским голосом.

Ответы были всегда очень удачны, остроумны, при чем голос отвечал на английском, французском, немецком и итальянском языках.

В комнате не было ничего подозрительного, и никто не мог догадаться, как устроен аппарат. А устройство его было не очень сложное. Он имел невидимое сообщение при помощи трубки с соседней комнатой, где сидела женщина. Против ее глаза было проделано в перегородке небольшое отверстие, незаметное для зрителей, и через него женщина могла видеть все, что происходит в зале, и могла наблюдать за тайными знаками, которые ей делал фокусник, показывавший машину.

Надо, сказать, что представления эти кончились весьма печально. Шарль обещал своей помощнице жениться на ней, но своего обещания не выполнил и женился на другой. Тогда обиженная женщина во время одного представления разоблачила фокусника. Спектакль закончился дракой, и публика разломала аппарат…

После того, как автоматы вышли из моды и сошли со сцены в больших городах Европы и Америки, — они заняли прочное место в репертуаре фокусников, подвизавшихся в глухих провинциальных углах. Но в руках этих полуграмотных «кудесников» автоматы пришли в упадок, и механизм их был упрощен до чрезвычайности. Чаще всего фокусники пользовались «говорящими» автоматами, в которых, в сущности, и механизма-то никакого нет: во внутренности куклы помещается мальчик, который и отвечает на задаваемые хозяином или публикой вопросы. Конечно, такие автоматы привлекали к себе внимание только в «медвежьих» углах, где публика не избалована зрелищами.

Этот драматический эпизод взят из широко известного читательским кругам романа Жюля Берна «Приключения капитана Гаттераса» (Стр. 280. Ц. в тисы, золотом переплете 2 р. 30 к.), — первого из собр. сочинений, выпускаемого в свет Изд-вом «Земля и Фабрика».

КАПИТАН УАРТОН

Мистер Уартон и его семья сидели в гостиной и беседовали с незнакомцем, который накануне попросил у них гостеприимства. Напрасно старался м-р Уартон проникнуть в тайну своего гостя и узнать его политические взгляды. Незнакомец, назвавший себя Гарпером, не отличался, повидимому, общительностью, и был очень сдержан.

Буря на дворе свирепствовала с необычайной силой. Вдруг новые удары в дверь вызвали слугу-негра в переднюю. Он скоро вернулся и доложил м-ру Уартону, что еще один застигнутый бурей путешественник просит приюта на ночь. Как только хозяин дома приказал чернокожему ввести гостя, дверь поспешно отворилась, и в гостиную вошел новый путник.

Гостю предложили сесть к столу. Сбросив с плеч грубый плащ, он сел на поданный ему стул и принялся бесцеремонно утолять свой далеко не слабый аппетит. Но с каждым глотком незнакомец опасливо посматривал на Гарпера, который разглядывал его.

Вскоре, однако, Гарпер, поднявшись с места, вежливо простился со всеми и попросил проводить его в назначенную для него спальню. Лишь только за ним закрылась дверь, нож и вилка выпали из рук второго гостя. Он медленно поднялся со стула, насторожился, подошел к двери, открыл ее, очевидно, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и, к общему удивлению и страху присутствующих, снова закрыл ее. Мгновенно рыжий парик слетел с его черных кудрей. Большой пластырь, скрывавший половину его лица и один глаз, сутуловатость, придававшая ему вид пятидесятилетнего старика, — все разом исчезло.

— Отец, дорогой отец! — воскликнул молодой человек. — Дорогие сестренки, тетя! Неужели я, наконец, с вами?

Семья Уартона заснула в этот вечер с тревогой. Оснований для тревоги было достаточно. Дело происходило во время войны Северной Америки за освобождение и отделение от Англии. Сын м-ра Уартона, Генри, отправленный в раннем возрасте в Англию для получения образования, поступил там в королевскую армию и вернулся на родину вместе с подкреплениями, которые министерство отправила в волнующиеся графства Северной Америки. Находясь в рядах королевских войск, он не мог без особых мер предосторожности и не подвергая себя крайней опасности, увидеться со своей родной семьей и с отцом, имение которого вошло в зону военных действий между королевскими войсками и войсками республиканцев, под начальством генерала Вашингтона.

За завтраком, во время которого Гарпер, уехавший накануне, отсутствовал, слуга-негр стоял у окна. Вдруг лицо его побледнело.

— Бежать! Масса Генри, бежать, если он любит старого Цезаря! Сюда идет мятежная конница.

В долину по одной из боковых горных дорог въезжало человек пятьдесят драгун. Надвигалась неминуемая беда, медлить больше было нельзя. Сестры молодого Уартона дрожащими руками снова придали наружности брата тот вид, в котором он явился в коттэдж.

Едва переодевание было закончено — понятно, наскоро и кое-как, — в саду и на площадке показались скачущие драгуны. Дом Уартонов был окружен.

Кавалерийский офицер сошел с лошади и в сопровождении двух солдат вошел в дом.

— Вам нечего бояться, лэди, — сказал офицер, окинув взглядом окружавшие его бледные лица. — Я ограничусь всего лишь несколькими вопросами.

— А какие это вопросы, сэр? — пробормотал старый Уартон.

— Во время бури у вас был посторонний джентльмэн? — спросил драгун.

— Вот… этот джентльмэн… был у нас во время дождя… и еще не уехал.

— Этот джентльмэн? — повторил драгун, поворачиваясь к капитану Уартону. Он несколько секунд рассматривал его, и вдруг суровость в его чертах заменилась еле скрываемой усмешкой.

— Мне грустно, сэр, что вы так жестоко простудили себе голову.

Капитан невольно поднес руку к голове и понял, что испуганные сестры не прикрыли части его собственных волос.

— Не позволите ли вы мне, сэр, осмотреть этот любопытный парик?

Английский офицер, подражая манерам драгуна, снял парик и, передавая его, заметил:

— Надеюсь, сэр, он понравится вам.

— Не могу этого сказать, не покривив душой, — ответил драгун. — Мне больше нравятся ваши смоляные кудри, с которых вы, повидимому, очень искусно счистили пудру. Но под этим огромным черным пластырем вы, наверное, скрываете жестокую рану?

_{— Надеюсь, сэр, он понравится вам, — заметил Генри, снимая парик и передавая его драгуну.}

— Как видно, вы тонкий наблюдатель, сэр, — сказал Генри, снимая шелковый пластырь, из-под которого выглянула его здоровая щека.

— Честное слово, ваша наружность быстро улучшается, — продолжал драгун, глядя на неподвижные черты лица Генри. — Если бы я только мог убедить вас переменить этот старый сюртук на синий, который лежит на стуле, мне думается…

Молодой Уартон спокойно исполнил требование драгуна. Теперь перед республиканским офицером очутился щеголеватый молодой человек. Драгунский офицер несколько минут смотрел на него с шутливостью, которой отличалось его обращение, и продолжал:

— Конечно, вам известно, что обычно незнакомые люди представляются друг другу. Я капитан Лоутон, из виргинской кавалерии.

— А я, сэр, — капитан Уартон, из 60 пехотного полка его величества, — ответил Генри.

Лицо Лоутона мигом изменилось. Все его напускное чудачество пропало. Он смотрел на полного достоинства капитана Уартона, отказавшегося дальше скрывать себя. Драгун произнес серьезно и с участием:

— Капитан Уартон, я от всей души жалею вас.

— Если вы жалеете его, — в отчаянии вскричал старый Уартон, — зачем вредить ему? Он не шпион. Только желание повидаться с родными заставило его изменить свою наружность и отойти от регулярной армии. Оставьте его с нами, я не пожалею за это никаких денег.

— Сэр, только опасения за сына могут служить извинением ваших слов, — гордо ответил Лоутон.

Обращаясь в сторону Генри Уартона, он продолжал:

— А вы, капитан Уартон, разве не знали, что наши пикеты уже несколько дней стоят в долине?

— Не знал, пока не поравнялся с ними, но тогда уже было поздно итти обратно, — мрачно произнес молодой офицер.

— Может быть, ваше заявление истинная правда, но дело Андрэ заставляет нас быть на-чеку. Друзья свободы должны быть осторожны…

Эта сцена взята из вышедшего недавно в свет в издании «Земля и Фабрика» романа Фенимора Купера «Шпион». (Стр. 224. Ц. в тисн. золотом переплете 1 руб. 90 коп.)

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ.

В редакцию «Всем. Следопыта» доставлены на отзыв следующие книги изд-ва «Земля и Фабрика:

«Берега». Роман А. Караваевой. 120 стр. Ц. 1 р.

«Мокрая балка». Рассказы К. Тренева. Собр. соч., т. II 160 стр. Ц. 1 р. 35 к.

«Ватага». Роман Вяч. Шишкова. Собр. соч., т. V. 152 стр. Ц. 1 р. 50 к.

«Свежий ветер». Рассказы Вяч. Шишкова. Собр. соч… т. И. 216 стр. Ц. 2 р. 15 к.

«Сдается в наем». Роман Дж. Голсуорси. 288 стр. Ц. 1 р. 50 коп.

Всем известно, что на луне нет атмосферы, нет той воздушной оболочки, которая окутывает землю. Но не всем известен ход мыслей, приведший ученых к этому заключению.

Присутствие газа на поверхности какой-либо планеты зависит от двух причин — молекулярной скорости данного газа и критической скорости планеты. То, что мы называем газом, оказывается веществом, состоящим из бесчисленного количества молекул, находящихся в постоянном и весьма разнообразном движении; быстрота, с которой двигаются молекулы, и называется молекулярной скоростью. Эта скорость изменяется в зависимости от температуры и природы газа. Средняя скорость внешнего края нашей атмосферы равняется приблизительно 25 милям в секунду, то же и для азота.

Критическая скорость планеты зависит от силы тяготения этой планеты, которая, в свою очередь, зависит от ее массы. Если мы подбросили вверх камень, то с того момента, когда камень отходит от нашей руки, сила тяготения стремится одолеть силу броска и в конце концов заставляет его упасть на землю. Пуля, выстреленная из ружья, совершенно так же упадет обратно на землю, потому что в нашем распоряжении пока нет силы, которая преодолела бы силу притяжения земли.

Ученые говорят нам, что, если бы мы могли бросить какой-либо предмет, сообщив ему скорость 6–7 миль в секунду, он улетел бы в пространство и не вернулся бы на землю. Эта быстрота и есть критическая скорость земли; человек еще не может достигнуть этой скорости, но природа подошла к ней очень близко-в молекулярной скорости разных газов, особенно водорода; по временам молекулы водорода развивали скорость в 7 миль в секунду и улетали- с земли в пространство. Так как это явление с течением веков повторялось, то в результате получилось, что на земле нет свободного водорода.

Луна, обладающая величиной в 6 раз меньше земли, имеет соответственно меньшую массу, и сила тяготения у нее сравнительно ниже. Это означает, что критическая скорость луны значительно меньше земной; она равняется 1 миле в секунду, что находится вполне в пределах молекулярной скорости большинства газов.

Таким образом, мы можем допустить, что газы, существовавшие на луне, рассеялись в пространстве, как наш водород.

Американская научная экспедиция Стирлинга обнаружила в лесных дебрях Новой Гвинеи неизвестное до сих пор племя карликов-пигмеев, средний рост которых не превышает 135 см. Все одеяние их состоит из небольшого, пояса и сетки на голове. Пищу они употребляют преимущественно растительную, занимаются немного огородничеством и разводят даже табак, который начинают курить с четырех лет. Хижины содержат в большой чистоте и проявляют большую заботливость о детях. До сих пор еще они, точно люди каменного века, пользуются ножами и топорами, сделанными из камня.

Оригинальны некоторые обычаи этого племени. Так, вступающий в брак мужчина должен предварительно подвергнуться специальному испытанию, доказывающему его мужество. Его избирают мишенью для двух стрелков из лука, при чем он может, как хочет, увертываться от стрел, не отбегая, однако, в сторону.

У женщины, которая разводится, первый ее муж отрубает каменным топором первый сустав указательного пальца. При вторичном разводе отрубается сустав другого пальца, и т. д.

Любопытно еще, что это племя держит в каждом роде ограниченное количество собак, которым даны определенные клички, переходящие по наследству. Собаки эти имеют короткую желтую шерсть и, повидимому, лишены способности лаять.