«Милчо Радев? А кто он такой? Что он еще написал, кроме этой маленькой повести?»

Наверняка вы задаете себе сейчас эти вопросы, бегло просматривая книжку, прикидывая, стоит ли посвятить ей два-три часа своего досуга. Что ж, вопросы вполне естественные, когда встречаешься с новым писательским именем. И ответы на них вы получите, хотя будут они очень краткие.

Краткие потому, что Милчо Радев еще молод. И по возрасту и как писатель. Он автор нескольких небольших рассказов и очерков, публиковавшихся в болгарских периодических изданиях. «На тротуаре» — не просто его первое произведение, переведенное на другой язык. Это вообще его первое крупное произведение. А по профессии он врач — коллега Евгения, героя повести.

Милчо Радев пишет о том, что он очень хорошо знает. Порой даже кажется, что в свою повесть он вложил много автобиографического. Сразу оговорюсь: это чисто субъективное восприятие, которое, вполне возможно, совсем не соответствует действительности. Во всяком случае, такая мысль порождается глубокой искренностью молодого писателя и простотой повествования. Именно этим прежде всего и подкупает книга.

Сюжет повести несложен, композиция тоже. Но это отнюдь не создавало облегчения автору. Наоборот, усложняло: ведь в скромных, сжатых рамках ему предстояло обрисовать внутренний мир своего героя, показать его второе рождение, рождение как гражданина, полноправного члена общества, в котором он живет, которому призван служить своими знаниями и трудом.

Человек и общество. Сколько различных поворотов этой вечно живой, интереснейшей темы знает уже и классическая и современная литература разных стран. И можно только приветствовать молодого болгарского прозаика, который с самого начала своего творчества обратился именно к этой теме. Общество у него отнюдь не противостоит человеку, не враждебно ему. Просто сам герой еще не нашел своего места в обществе, по сути дела не познал еще самого себя. Он борется не с жизнью, не с обществом, а с самим собой.

Все люди разные. Как говорится, сколько людей, столько и характеров. У иного такой заряд энергии, уверенности в себе, умения держаться в обществе, располагать к себе людей, что с лихвой хватило бы на несколько человек. Евгений — герой повести Радева — отнюдь не из таких. Первые шаги его на самостоятельном трудовом поприще отмечены одними неудачами. И в личной жизни тоже.

Эти неудачи коренятся в одном — в слишком большой, просто-таки болезненной неуверенности Евгения в себе. Он вырос, выучился, получил диплом врача, но так и не узнал превратностей жизни, по существу ни разу не столкнувшись с ними. Мир он воспринимал из окна своей комнаты в уютной родительской квартире, из окна класса, а затем — университетской аудитории и клиники. Ни разу он не решил ничего самостоятельно. Привык во всем полагаться на родителей, на учителей, на профессоров — короче говоря, на авторитет других.

Естественно, что его положение немногим отличалось от положения рыбы, выброшенной на прибрежный песок, когда он попал в такую обстановку, где опираться ему было уже не на кого, где надо было решать самому, и решать быстро.

Понадобилось немало времени, произошло немало ошибок, прежде чем приходит к нему его первая большая победа. И заключается она не только в том, что спасена человеческая жизнь. Она и в том, что пробуждаются наконец огромные потенциальные силы молодого талантливого врача, в том, что все окружающие поверили в эти силы и, самое главное, поверил в них он сам. Евгений чувствует, что в жизни есть горы счастья, но оно согревает сердце только тогда, когда сердце это бьется для людей.

Милчо Радеву удалось очень ярко и проникновенно передать образ молодого врача. Мы расстаемся с ним, когда он начинает борьбу за свою любовь. И верится, что этот новый Евгений сумеет отстоять свое большое чувство. Юноша достоин его.

Своей первой повестью молодой болгарский прозаик показал, что он писатель лирического склада, умеющий воссоздавать тончайшие движения человеческой души. И это не может не вызвать симпатии к нему.

Евгений растерян. Он давно уже стоит в нерешительности перед телефонной будкой. Потом, усмехнувшись, говорит себе, что, собственно, страшного ничего нет, входит и набирает номер.

В будке темно, пахнет табачным дымом. Через некоторое время он слышит оживленный женский голос:

— Евгений? Правда, это ты, Евгений?

Он крепко держит трубку, стараясь уловить интонации голоса Магды. Потом разжимает пальцы. Не надо. Все ясно. В ее удивлении нет радости, нет и грусти — одно безразличие.

— Когда ты приехал? — спрашивает Магда.

— Сегодня.

Она знает, чего он ждет, и медленно произносит:

— Нам надо увидеться. — И замолкает.

Это не так-то просто.

— Завтра… Нет, завтра я не могу. И в четверг я занята.

Она и в пятницу занята… До конца столетия занята.

Он уже спрашивает себя, не лучше ли сказать «до свиданья» и повесить трубку, но тут она находит выход из затруднительного положения:

— Сегодня… Не хочешь ли сегодня, сейчас?.. Ты свободен?

— Свободен.

— Тогда давай сегодня. Который час?

— Шесть часов.

— Неужели шесть? — переспрашивает Магда с таким интересом, что Евгению становится больно. Если бы она проявила такой же интерес к нему! — Уже так поздно?.. Ну хорошо, приходи в семь. Ты можешь? В семь?

— Могу.

Евгений выходит из телефонной будки, делает несколько шагов и останавливается у забора. Бесцельно разглядывает рейки, из которых он сделан. Потом взгляд его скользит по двору.

Он видит ветвистое дерево и маленький домик — совсем маленький, как скворечник, и кажется, его место там, среди ветвей. Они толстые, извилистые и, когда смотришь на них снизу, похожи на трещины в синем небе. А там, в вышине, он видит ее волосы, брови, потом… всю ее… такую, какой он ее помнит. Пальто с большими пуговицами, наглухо застегнутый, как у школьницы, воротник. И люди… сутолока… беспрестанные вопросы: «Нет лишнего билета?.. Лишнего билетика… билетика…»

Он помнит и протянутые руки, и сложенный вдвое билет, который сжимал в кармане. И тишину, вдруг окутавшую его, когда на ступенях лестницы он увидел ее. Она стояла неподвижно, смотрела сверху вниз, не желая принимать участия в этой погоне за билетами. Она ждала посланца, который принесет билет, предназначенный именно ей. И не обманулась. Посланец уже перед ней и покорно протягивает билет.

— Вот, возьмите, если хотите, — говорит Евгений и виновато улыбается. Ему хочется извиниться за то, что он заставил ее ждать.

Она смотрит на него. От взгляда этих серых глаз ему становится холодно.

— Хорошо. Я возьму, — произносит она и не спеша протягивает руку. Она не обращает внимания на то, что их тотчас окружают, толкают, упрашивают:

— Дайте мне… пожалуйста, дайте мне…

Она достает деньги. Сует ему в руку. Он перестает на нее смотреть, — надо пересчитать деньги, убедиться, что она не дала ему лишнего. Когда он поднимает глаза, ее уже нет — она вошла в зал.

Евгений хочет уйти. Их места рядом. Он будет так близко, а в то же время за много километров от нее. Она и не взглянет на него. Он хочет уйти — и, конечно, делает как раз обратное. Свет в фойе тускнеет и гаснет, люди достают билеты, спешат, почти бегут — и он устремляется в зал вместе со всеми.

Входит. Зал ослепляет его. Длинные ряды, сдержанный гул… и вдруг он видит ее. На ней зеленое платье. Она смотрит прямо перед собой. Темнорусые волосы свободно падают на плечи. Она высоко держит голову, и лицо ее полно спокойной уверенности.

Вокруг все так же шумят. Музыканты подымают фалды фраков и рассаживаются по местам. Женщина с белым шарфом направляется к первому ряду… Все это как будто лишь едва касается ее густых ресниц и не проникает дальше. За этот барьер ничто не проникает. А за густыми ресницами, за серой дымкой глаз, где-то очень далеко, в глубине — она сама. Ей хорошо и уютно. Как на широкой кровати под пушистым одеялом в осенний вечер, когда в первый раз затопили печку.

Концерт начался, и тут она совершила промах. После третьей части Патетической симфонии кое-кто зааплодировал, и она тоже сделала несколько хлопков. Потом увидела, что вокруг никто не аплодирует, что симфония еще не окончена, и виновато спрятала руки. Чтобы их хоть не было видно.

Эта оплошность спустила ее на землю; тут он набрался храбрости и решился заговорить с ней. Когда концерт кончился и все стали вставать с мест, встала и Магда. Сиденье стула поднялось, а платье, как занавес, закрыло ее стройные ноги. Магда дошла до конца ряда. Вот она уже в проходе. Их разделяет несколько человек. Евгений обогнал их. Поравнялся с ней. Они идут рядом. Он все не решается заговорить. Она наконец повернулась к нему.

— Могу я взять ваше пальто? — спросил он.

— Можете. — И подала ему номерок.

В раздевалке неразбериха. И это обрадовало Евгения. Такая же неразбериха была в нем самом. Он не понимал, толкает его кто-то плечом или это стук его собственного сердца отдается где-то возле лопатки.

Он принес пальто. Она сказала:

— Спасибо. — И стала одеваться. Евгений смотрел на нее и завидовал. Все ее радовало — и приятная на ощупь, блестящая подкладка, и мягкий шарфик на шее, и сверкающие люстры. Весь мир ей нравился, все доставляло ей радость, всем она была довольна и не нуждалась в Евгении.

Вместе с толпой Магда направилась к выходу. Он пошел за ней. Поправляя шарфик, она спросила:

— Так вы меня провожаете? Хорошо, если хотите, — и сунула руки в карманы пальто.

Они о чем-то говорили. О чем — Евгений не помнил. Он только чувствовал, как она медленно идет рядом и даже сам процесс ходьбы доставляет ей удовольствие.

Дошли до ее дома. Она протянула руку.

— Можете мне позвонить.

Поднимаясь по лестнице, она оглянулась.

Прошло несколько дней. Он не звонил. Говорил себе, что, вероятно, она вообще не вспомнит, кто он такой. Придется долго объяснять, дожидаясь момента, когда она скажет: «Ах, да, припоминаю».

Он будет говорить, бросая слово за словом, как в магазине бросают брынзу на весы… еще кусок, еще, но вот уже вес точный, нечего добавлять; так и он: уже все сказал, а она еще не вспомнила его. Что тогда останется? Исчезнет даже приятное ощущение, что можно в любой момент позвонить ей. Все будет кончено.

Прошло еще два дня. Возможно, она его узнает. Но скажет «добрый день» и замолчит. Их разделит пропасть молчания, которую ему придется преодолеть. Он будет стараться изо всех сил и ничего не сможет сделать.

Возможно, в конце концов осмелится и предложит ей встретиться. Она ответит, что не хочет. Тогда, чтобы закончить разговор, он должен будет еще что-то сказать, притвориться веселым, а это свыше его сил. Он будет беспомощно смотреть на телефонную трубку и видеть единственное спасение в том, чтобы повесить ее. Но спасение не придет.

Лучше не звонить. Вообще незачем придавать значение ее словам. Сказала их вместо «до свиданья». Она была так холодна… просто лед… или ему так показалось, ведь у нее такое необыкновенное лицо. Он не знал. Терзался целую неделю. Подходил к телефону, но тут же отступал.

Как-то, заводя старинные стенные часы в столовой и прислушиваясь к треску пружины, он вдруг повернулся и снял трубку.

На другом конце провода прозвучал голос:

— Почему вы до сих пор не звонили?

Он не мог сказать: «Боялся», — и ответил:

— Времени не было.

Магда ничего не сказала. Времени не было! Для нее мужчины всегда находили время. Ответ показался ей странным — новый знакомый был не похож на других.

Больше он ни слова не мог из себя выдавить. Так всегда бывает, когда нечего сказать. К тому же ему казалось — все, что он ни скажет, будет глупым. Но в конце концов разговор все же развязался. Ее ответы были очень лаконичны.

— Хочу, — сказала она, когда он предложил ей пойти вместе на лыжах.

— Могу, — добавила она немного погодя. — По пятницам и субботам у нас нет лекций.

Она всегда говорила так. Могу. Хочу. Не могу. Не хочу. Остальное было ясно. А если и не было — она не пускалась в объяснения, а только пристально смотрела на собеседника.

Он говорил совсем иначе. По-своему. Слова вырывались у него из груди, как прорвавший плотину поток, — стремительно, бурно, но когда доходили до нее, то лишь робко журчали, как маленькие ручейки.

В тот день она пришла точно в назначенное время. У нее был такой деловой вид, будто они собрались на конференцию. Рюкзак стянут по всем правилам. Ремешки застегнуты, шнурочки завязаны. Все было как надо, и она явно гордилась своей аккуратностью. Они двинулись вверх. Идти было трудно, да и ноша ее весила немало. Время от времени она перекладывала лыжи с одного плеча на другое и неизменно отказывалась от его помощи.

— Я сама, — говорила она. — Сама. — И шла дальше.

Лицо ее покраснело и увлажнилось, у волос образовался белый венчик инея, но она все шла и, завидев еще более крутой склон, только ускоряла шаг. Потом останавливалась и, едва переводя дыхание, говорила:

— Хорошо, да?

Смотрела вверх на отвесные склоны и нетерпеливо устремлялась вперед.

Когда они уже на лыжах шли по оврагу, что-то вдруг треснуло. Оказалось, лопнуло лыжное крепление. Засунув руку в рюкзак, она тотчас нащупала запасное. И, не вынимая его из кармана рюкзака, улыбнулась. Хорошо, когда заранее все предусмотрено. Потом сняла варежки и стала прилаживать ремешок. Он был широкий и никак не влезал в отверстие. Пальцы у нее покраснели от холода. Дул сильный ветер.

«Нет. Я сама», — и от усердия она высовывала язык.

Наконец все было в порядке. Теперь руки у нее совсем посинели. Она сунула их в варежки и улыбнулась. Так улыбнулась, будто, пробежав по холодной комнате, она только что юркнула в теплую постель.

Через час они добрались до турбазы. И тут, когда тяжелый путь был позади, силы оставили Магду и она буквально плюхнулась на первый попавшийся стул.

— Как мешок с картошкой, — сказала она, поймав взгляд Евгения. — Даже не верится, что я так устала.

На турбазе было немноголюдно. В углу кто-то бренчал на гитаре, девушка в красном свитере напевала. Смеркалось. Солнце село, и сразу же похолодало. Снег стал синим. Горные вершины тонули во мраке и постепенно растворялись в нем. Свет лился только из окна маленького домика турбазы. Широкое пятно света, перечеркнутое рамой, растеклось по двору и коснулось противоположного склона.

— Только сыр обжарить… или и колбасу тоже?

Он не видел, когда она поднялась. Стояла против него и спрашивала. Прямая, с пакетами в руках. Спокойная и послушная. Это удивило его, но раздумывать было некогда, надо было отвечать.

— Только сыр… — сказал он.

— Хорошо, только сыр, — согласилась она и ушла на кухню.

Она принесла ужин. Алюминиевые миски обжигали ей руки. Они принялись за еду. Магда несколько раз взглянула на него, но ничего не сказала. Когда они расправились с ужином и болтали о всяких пустяках, Евгений вскользь заметил:

— Сыр был очень хорошо обжарен. — И с удивлением увидел, как радостно блеснули ее глаза. Евгений подумал, что ему это показалось, и, чтобы убедиться, прибавил: — Ну и наелся я!.. До чего же было вкусно!

Глаза ее снова блеснули, но она тут же опустила их и небрежно сказала:

— Сыр был чуть суховат.

Задул сильный ветер. Парни в углу несколько раз прерывали пение и уходили за дровами. Возвращались, съежившись от холода, и поспешно захлопывали за собой дверь. Потом потирали руки и кричали: «Колоссально!» Огонь разгорался, песни понемногу затихали, в печной трубе завывал ветер. Магда перестала говорить «я сама», и покорно прислонилась к его плечу. Так, словно покончив со всеми домашними делами, пришла к нему. На свое обычное место. Голова ее лежала у него на груди, а его жесткая рука ощущала тепло ее щеки. Она закрыла глаза и стала еще ближе.

На другой день он не смел поднять глаз. Встал чуть свет и поспешно стал перелистывать свою записную книжку. Его послали в Брезовицу на месяц. Потом откомандируют кого-нибудь другого и таким образом обеспечат врачом этот глухой край.

Еще не рассвело. Он подошел к окну. Не мог забыть вчерашний вечер — историю с вывихнутым плечом. Потом вспомнились слова Магды: «Один… слышишь?.. один ты не можешь. Всегда кто-то должен быть рядом…»

Он обернулся, будто ему говорили это впервые. Магда сказала эти слова давно, но тогда они означали только: «Не люблю тебя». И только сейчас стали приобретать свой истинный смысл. «Я как будто все время должна тебя поддерживать. Стоит мне отвернуться… и ты упадешь… Слышишь?..»

Упадет, как тряпичная кукла. Прошло уже несколько месяцев, как они расстались, и только теперь он задумался над ее словами. Раньше не хотелось их вспоминать. Они означали, что она не хочет больше видеть его, и этого было достаточно. Он думал, нет сильнее боли, чем эта: знать, что она не любит. А сейчас он вдруг представил себе тряпичную куклу. И правда, чтобы она могла стоять, ее надо поддерживать. А отпустишь — тут же упадет.

Евгений снова подошел к окну. В тусклом утреннем свете можно было различить большую поляну. Виднелось десятка два деревянных домиков с островерхими крышами. Вот и все. Другого он и не ждал. Но… стоило взглянуть вверх… трудно даже представить, что где-то на свете есть такие отвесные склоны. Будто кратер вулкана. И на дне кратера — Брезовица, а вверху круг неба, словно синее озеро среди зубчатых скал.

На поляне стали появляться люди. Там и тут вспыхивали огоньки сигарет, слышался кашель. Тогда Евгений отправился разыскивать Маринова. Здешнего завхоза. С ним надо было договориться насчет комнаты и всего остального, потому что начальник шахты инженер Колев, бухгалтер Стайков и председатель профкома уехали в Кырджали.

Он постучал в дверь, которую ему указали. Никто не ответил. Наверно, Маринов куда-то вышел. Постучал еще раз. И уже собрался уходить, когда за дверью послышался кашель.

— Можно войти? — спросил Евгений.

— Входи.

Он увидел большую заржавленную печку, а у окна широкий стол и спину грузного, крупного мужчины.

Мужчина даже не повернул головы. Евгений подождал. Потом кашлянул и сказал:

— Я новый врач…

Маринов продолжал писать. Прошла минута, другая, третья. Евгений не знал, что делать. Переминался с ноги на ногу. Маринов не оборачивался.

Но вот он отложил карандаш и медленно повернул голову. Оказалось, что затылок у этого человека куда выразительнее лица. Наверно, у него было обыкновенное человеческое лицо, но под толстым слоем жира ничего нельзя было различить.

— Я никого не знаю на шахте, — сказал Евгений.

Маринов не шевельнулся.

— Я в первый раз здесь…

Маринов безмолвствовал.

— Я сюда только на месяц, — извиняющимся тоном продолжал Евгений. — Нас на столько посылают. Я и не думал, а мне вдруг сообщают, что я должен ехать в Брезовицу. Пришлось ехать… ничего не попишешь…

Маринов по-прежнему молчал.

— Может, мне зайти попозже, в первый день у меня еще нет никаких дел.

Евгений знает, что надо остановиться, но уже не может. Слова помогают сохранить равновесие. А замолчишь — и сразу упадешь.

— Я пришел попросить вас о комнате… найдите мне, пожалуйста, комнату… я вовсе не претендую на что-то особенное… самую обычную… но рядом с медпунктом, чтобы вечером больных не приходилось гонять взад и вперед… вы понимаете… они придут ко мне на дом, а я отошлю их в медпункт… поэтому прошу… чтобы комната… была рядом.

Евгений говорил и поглядывал на Маринова. Не похоже, чтобы тот в скором времени раскрыл рот.

— Товарищ Маринов… ведь вы дадите мне приличную комнату… должен же я устроиться… положить вещи… приступить к работе…

Маринов встал со стула.

— Хорошо, мальчик, так и быть, не оставлю тебя ночевать на улице.

Когда ему сказали «мальчик», он поспешно ушел в тот дом, где ночевал. Чувствовал, что его не только обидели, но и дали ему точное определение. Нечто легковесное. Перышко. Ничего не стоящее и не значащее.

Маринов был его подчиненным, и надо было потребовать у него комнату. А начнет увиливать — приказать.

Евгений попробовал разобраться в себе. До сих пор он никогда не требовал, не распоряжался. Дома… там он не имел на это права. В клинике, правда, отдавал кое-какие распоряжения. Например: «Сестра, дайте люминал». Сестра шла за ним по пятам и записывала все, что он ей говорил. Едва он поступил в клинику, сестра стала ходить за ним следом. Так было заведено. Давал он распоряжения и обслуживающему персоналу — сменить постельное белье, застелить кровать. Но все это были не настоящие распоряжения. Вокруг распоряжались другие, а он только повторял за ними. Сам он никогда не проявлял инициативы. Другие пользовались авторитетом, а рядом с ними — и он. Тень их авторитета падала и на него. В Брезовицу прислали лекарства, оборудовали медпункт, но до Евгения здесь не видали врача. Здесь не было сестры с тетрадкой в руках, которая привыкла следовать за белым халатом независимо от того, на ком он надет. У здешнего завхоза не было такой привычки. Белый халат тут не имел силы. Тут должен был проявить себя сам человек.

Ему захотелось понять, что он собой представляет. Стоит ли он чего-нибудь или всегда был только чужой тенью. Чтобы понять это, надо начать с Маринова. Сейчас он пойдет к нему и потребует немедленно распорядиться насчет комнаты.

Он быстро зашагал к конторе, но увидел идущего ему навстречу человека в спецовке, с шахтерской лампой в руках. Шахтер шел с большим трудом.

— Что с вами? — спросил Евгений.

— Худо мне.

— Как вас зовут?

— Симо.

— Симо, когда вам стало плохо?

— Еще вчера вечером.

— Почему не пришли ко мне?

Наступает молчание. Не верит ему этот человек, что ли?

Оказалось — бронхопневмония. Ничего страшного. Надо только сохранять спокойствие, чтобы не повторилась история с вывихнутым плечом. Он хорошо помнил статистику. До открытия пенициллина смертность — тридцать процентов, после — меньше одного. Пенициллина хватало с избытком.

Он обернулся и посмотрел на шкаф. Ампул сколько угодно. Его охватило странное чувство. Как будто за его спиной стоит целая армия — танки, пушки. Одно движение руки — и все это двинется в наступление.

Он продолжил осмотр больного. Приложил стетоскоп к груди. И только хотел его отнять, как услышал шум Раз… другой… Он вздрогнул. Долгий, скребущий шум.

У этого человека больное сердце. «Пневмония лижет легкие и кусает сердце…» — мысленно повторил Евгений. Тут-то и кроется наибольшая опасность, даже если сердце до болезни было здоровое.

Это конец. Не везет ему. А этот человечек! Что можно сделать для него? Щуплый, худой, лет сорока пяти. Наверно, отец семейства, а сам ростом с ребенка. И к тому же целыми днями под землей. Товарищи его — крепкие, рослые, он им по пояс, а работает наравне со всеми. И вот заболел. Беспомощный, обессиленный лежит на койке.

Только раз он спросил:

— Ты мне поможешь, доктор? — потом замолчал. Но немного погодя застонал и сказал: — Тяжко мне, доктор.

— Расскажи подробно, что ты чувствуешь?

— Душит меня… сильно душит.

Сердечная слабость начинается. Или она началась раньше, а теперь дело идет к концу. Евгений лихорадочно ищет пульс. Может быть, это уже колапс? Есть ли пот? Холодный, липкий пот?.. Есть ли такой пот? Нет. Но зрачки… надо посмотреть зрачки и прежде всего пульс… Евгений прикасается к коже. Ощущает ее. Чувствует даже волоски на ней, но артерию найти не может. Неужели конец? Евгений быстро ощупывает руку выше. Там вообще нельзя уловить пульса. Снова ищет ниже.

— Симо… ты слышишь меня, Симо?

Склоняется над больным. Тот тяжело дышит и медленно открывает глаза.

— Я слышу, доктор.

— Как ты, Симо? Прошу тебя, скажи, как ты?

И снова ищет пульс. Наконец находит. Второпях он искал его не там, где надо.

Сердце билось совсем ровно. Так ровно, что Евгений обрадовался и подумал, что теперь больной вне опасности. Но через некоторое время смерил температуру — оказалось, что она поднимается. Почти сорок. Дыхание больного стало затрудненным. Он пытался кашлять, но сил не было и дыхание замирало вместе с кашлем.

Все, что он сделал, пока было безрезультатно. Вероятно, это вирусная пневмония, тут пенициллин не действует.

Раз десять он заглядывал в справочник, проверял, не упустил ли чего-нибудь. Нет, все возможное он сделал. Будь больной даже в Софии, вообще где угодно — все было бы так же. Больше ничего нельзя предпринять.

Это каждому будет ясно. И к ответственности его не привлекут. Какой маленький этот Симо. В чем только душа держится! Оттого-то его и прозвали Симо-душа. Он и стонал как-то деликатно. Тихо, сдавленно, сдерживался изо всех сил, а когда уже было невмоготу, говорил: «Ох… тяжко…» Временами открывал рот и жадно хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Прошло полчаса или час. Вдруг громко постучали. Евгений вздрогнул. Встал и быстро открыл дверь. Перед домом стояли четверо шахтеров. Они были в спецовках, Смена только что кончилась.

— Заходите… заходите быстрее. — И тут же повел их к больному. Шахтеры подошли к Симо. Один снял шапку и спросил:

— Ну что, как ты?

Симо слабо улыбнулся.

— Пришли, значит, меня проведать…

— Потом… потом… — вмешался Евгений, приглашая шахтеров сесть. Они уже брали стулья, но тут он сказал:

— Или лучше… подите вымойтесь… поешьте… А потом снова приходите…

Рабочие переглянулись. Не решались уйти. Чего-то ждали. Евгений стал объяснять:

— Говорю, чтобы вы потом зашли… не все… один или двое… можете понадобиться…

Он все еще стоял и смотрел на них. Ждал. Сам не знал чего. Как всегда, ему хотелось что-то досказать, объяснить.

— Они пусть идут, — нарушил молчание один из шахтеров. — А я останусь тут. Потом кто-нибудь меня сменит.

Остальные посмотрели на Евгения.

— Идите… идите… как сказал… Вас как зовут?

— Цветан.

— Да, как сказал Цветан.

И вдруг ему стало необыкновенно легко. Больной все так же стонал, но теперь Евгению все представлялось в розовом свете. И он снова для большей уверенности повторил:

— Сделаем, как сказал Цветан. — И замолчал. Выжидательно посмотрел на Цветана.

Шахтеры еще не ушли, когда Цветан спросил:

— Ты горчичники ему ставил?

— Нет.

— Старинное средство, — заговорил Цветан. — Вдруг поможет?

— Поставим, конечно… сейчас же… Что дать?

— Дай горчицу.

Евгений достал горчицу.

— Теперь дай воды. Марля у тебя есть?

— Есть.

Евгений наклонился и стал быстро размешивать горчицу.

— Так хватит? — и поднял глаза.

— Еще помешай чуть-чуть.

— Теперь, наверно, готова.

— Готова, — определил Цветан.

— А теперь поставить?

Спросил и вдруг увидел себя со стороны. Совершенно отчетливо. Точно таким, каким Магда видела его постоянно. Держит в руках горчичную кашицу, пальцы в горчице, а он повернул голову к Цветану и спрашивает: «А теперь поставить?»

Что же еще делать? Он очень хорошо, отлично знает, что надо делать… но спрашивает… спрашивает, находя в этом удовольствие. Высшее удовольствие в том, что кто-то стоит за спиной и указывает, что надо делать. Потому-то Магда и сказала, что он не может быть один, что всегда кто-то должен его поддерживать.

Тут он понял, что значит стыд.

Захотелось исчезнуть. Убежать. Еще дальше от Софии — туда, где его никто не знает. Подальше от тех, кто десятки раз видел его с горчичной кашицей в руках.

Прошло несколько дней. Симо выздоровел. Это было хорошо, но ничего не меняло. Надо было провести в шахте санитарно-гигиенические мероприятия, пойти к завхозу Маринову, распорядиться, чтобы он навел порядок на продовольственных складах.

Надо было… а он даже не осмелился потребовать себе комнату. Прошло еще несколько дней. На складах по-прежнему было грязно. В любой момент могла вспыхнуть эпидемия. В честь врача, приехавшего проводить оздоровительные мероприятия!

Шли часы, дни… и сколько раз Евгений вспоминал о Маринове, столько раз говорил себе, что не может заставить его навести порядок на складах. А как только его видел, окончательно убеждался, что не сможет. И перед Мариновым он чувствовал себя таким же беспомощным, как перед Магдой. В ее присутствии он тоже не мог избавиться от неуверенности. При виде Магды у него пересыхало в горле, так же как при виде Маринова. Точно так же. А владеть собой нужно всегда.

Как это все похоже!

Он помнил день, когда Магда обещала прийти к нему в четыре. Время текло медленно. Пять, шесть, а она все не шла. Асфальтировали улицу. Среди тополей взад и вперед двигался каток. И Евгений ходил взад и вперед, от одного окна к другому. Семь часов. Половина восьмого. Наконец она явилась. Он не помнил себя от радости и благодарности. Целовал ее, обнимал, готов был носить на руках.

Спустя некоторое время она что-то вспомнила, отодвинулась от него и спросила:

— Ты не будешь меня ругать?

— Ругать? — переспросил он. — Я же знаю, мать была дома и ты не могла прийти раньше… Я понимаю, ты не виновата.

— Да, не виновата… — повторила она. — Ты веришь мне… это хорошо… — И прижалась к нему, счастливо вздохнув, но потом ей снова стало не по себе, она снова отстранилась и посмотрела на него: — А ты мне не скажешь… — И засмеялась. От смущения. Знала, что это смешно, глупо, но наклонилась к самому его уху и прошептала: — А ты мне не скажешь, чтобы я в другой раз не опаздывала?.. — И чтобы не выдать свою тайну, опять быстро прижалась к нему.

Он стоял и обнимал ее, не понимая, что счастье ускользает у него из рук. Магде хотелось испытывать перед ним легкий страх. Совсем легкий, но такой приятный. Убегать и опять прятаться под крыло. Испытывать страх и в то же время чувствовать в нем опору.

Нужно было только внимательнее вслушаться в ее слова: она же сама ему об этом говорила.

«А ты мне не скажешь, чтобы я в другой раз не опаздывала?..»

Все было так просто! Она искала в нем силу, которая защитила бы ее от жизненных невзгод. Конечно, она и сама сможет справиться с трудностями, не боится их, даже любит, но мир станет намного лучше, совершеннее, если рядом будет прочная, надежная опора. Ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, на кого бы она смотрела снизу вверх, кто все за нее обдумает и решит.

Но для нее он не был тем «сверху». Он сам протягивал руки и все ждал, что она поможет ему подняться.

Сделав это открытие, он почувствовал себя обманутым. Оттого, что только здесь, в Брезовице, понял, как мало он значит. Если бы кто-то другой вводил его в заблуждение, он бы никогда ему этого не простил. Но он сам себя обманывал… и ни разу не задумался, что он в сущности собой представляет. Все спрашивал себя, что думают о нем другие. Все старался им угодить, и в награду они лишь терпели его. Покупал им билеты, занимал столик в ресторане, а они приходили позже… Нет, никогда он не вернется в Софию. Не хочет он видеть этих людей. Никогда. Теперь он не хочет видеть и Магду — ту, что забыла его раньше всех. Он еще не уехал, еще был в Софии, в одном городе с ней, а она уже не вспоминала о нем. Совершенно отчетливо он видел равнодушие в ее глазах. Он хорошо помнил и тот день… среди многих других, которые не стирала память. Солнечный осенний день, еще по-летнему тепло, но все уже окрашено в золото. Не только на листьях, но и на волосах женщин, на их обожженных солнцем лицах и шеях — повсюду золотистый налет. Было около пяти часов. Они пошли с Магдой в магазин. На Русском бульваре, напротив церкви. Он остановился на углу. Она замешкалась у прилавка. Потом вышла из магазина и увидела его. Остановилась. Что он делает там на углу? Следит за ней? Она должна была задуматься, чтобы вспомнить: они же пошли вместе, он очень хотел пойти с ней, и она согласилась. Тогда Магда улыбнулась и подошла. Ей было неловко от того, что она до такой степени забыла о нем. Они пошли вместе. Снова рядом. Но не в ногу. Она снова была рядом, но он понимал, что никогда уже не коснется ее. Никогда… А всего десять дней назад он ее обнимал. Привлекал ее к себе, и она прижималась к нему. Сначала всегда чуть-чуть неохотно, какая-то чужая, как будто впервые. Она слегка отодвигалась назад, и, обнимая, он всегда чувствовал сначала ее колени. Теплая волна заливала его.

В такие мгновения он думал, что это будет длиться вечно. А через десять дней ей пришлось задуматься, чтобы вспомнить о нем. Она забыла его на углу.

Двадцать пять минут седьмого. До семи, когда он увидит Магду, есть еще время. Каким родным показался ему полчаса назад ее голос. Да и она сразу его узнала. Как только он произнес первое слово.

Евгений поднял голову и посмотрел вверх. Небо затянуто тяжелыми тучами. Вокруг — деревья с голыми ветвями, дома с плотно закрытыми дверями, прохожие шагают, подняв воротники и не глядя по сторонам. В такую погоду ему всегда хотелось оказаться где-нибудь под крышей, у кипящего чайника, хотя бы в крохотной будке, не больше того газетного киоска, что виднеется в глубине улицы. Вокруг безлюдно и темно — светится только ее маленькое окошко.

Евгений медленно идет по улице. А вдруг за деревьями покажется Магда? Разве это так уж невозможно? Она знает, с какой стороны он придет, и вышла навстречу. Закутавшись в свое мохнатое светло-коричневое пальто, из-под которого виден зеленый свитер с высоким воротом.

«Вышла тебя встречать…» — говорит она и берет его за руку. Их пальцы переплетаются и исчезают в глубоком уютном кармане его пальто.

Евгений усмехается. Он слишком хорошо помнит, что несколько минут назад, когда он позвонил, в ее голосе не было ничего, кроме безразличия. Даже к тому, что уже шесть часов, она проявила гораздо больше интереса, чем к нему.

«Неужели шесть? Уже так поздно?» — переспросила она, словно это было самое интересное событие за весь день.

С шумом проносится легковая машина. Впереди идут мимо фонаря, обнявшись, юноша и девушка. Он держит ее за плечи, а она такая маленькая, что смогла обхватить его лишь за пояс. Идут медленно. Наверно, разговаривают. Они исчезают, и вот уже Евгений сейчас пересечет круг света под тем фонарем. Хорошо, что он один. Ему уже трудно представить, что и он может держать под руку какую-то девушку. Все время будет смотреть на себя со стороны и комментировать. А многое, если смотришь со стороны, кажется смешным. Смешно смотреть, как двое танцуют, как покачиваются под звуки музыки, которой не слышно из-за оконного стекла. Нужно слышать музыку. Тогда ничто не кажется странным. А ведь и в тот момент, когда девушка держит свою руку в твоей и ищет тепла твоей ладони, тоже звучит музыка. Именно эту музыку он и перестал слышать.

Евгений дошел до угла и посмотрел на здание на противоположной стороне улицы. Здесь предполагали открыть итальянскую школу, но не успели. Дом стоит пустой, недостроенный, но массивные бетонные плиты внушают доверие. Во время бомбардировок весь квартал прятался в этом доме. Позднее, когда американцы летали прямо на Плоешти и перестали бомбить Софию, люди не спускались в убежище, а сидели во дворе этой школы. Тогда у входа, на светлой площадке, залитой солнцем, он увидел Росенку. Сначала он просто хотел проверить, сможет ли произвести на нее впечатление. Успех или неуспех у женщин всегда чрезвычайно волновал его. Это было единственное мерило ею успехов в жизни. Так он смотрел и на Магду. Считал ее своим самым большим достижением. Это не нравилось даже ей. «Значит, я его самое большое достижение…» Она все-таки понимала, что его честолюбие простирается слишком уж недалеко. Он и тут допустил ошибку. Она должна была стать не самым большим его достижением, а самой большой наградой.

Евгений остановился и стал разглядывать здание школы. Еще видны были следы шрапнели — царапины войны. Какой странной казалась София во время бомбардировок. Разрушенный, израненный город. Но необычнее всего были не развалины, а улицы, не тронутые войной. Целая улица, слева и справа дома, окна, двери, таблички над дверями, дворы, а в домах — никого. Все вымерло. Он любил бродить по этим улицам, заросшим травой. Жизнь ушла отсюда, но вот-вот вернется. Как в антракте: в зале пусто, все разошлись, но скоро снова займут места. Контрабасы стоят у стены, скрипки и смычки лежат на стульях. И такая же пустота бывает в ресторанах часов в пять вечера. Недавно за столиками было шумно, тесно, сейчас нет никого, но скоро опять явятся люди. Как будто находишься на границе двух дней. И наблюдаешь: один день ушел, а другой идет ему на смену.

Такая же пустота царила в то время и на некоторых не тронутых войной софийских улицах. Потом, накануне Девятого сентября, они вдруг стали шумными. Евгений жил тогда в Верхних Ключах. Однажды утром на перекрестке он увидел ручной пулемет и парня в красной рубашке. По радио передавали марши, переполненные трамваи мчались к центру города.

На улице Алабина он встретил отца. Они не виделись больше недели. Позднее он узнал, что отец участвовал в подготовке восстания. Евгений увидел его совсем неожиданно. Среди демонстрантов. У отца в петлице торчала красная гвоздика, он грозил палкой фашистскому орлу. Человек десять мужчин взобрались по железной решетке и сбивали орла молотками. Евгений закричал: «Папа!..» Отец обернулся, засмеялся, подбежал к нему и расцеловал. Он и сейчас помнит его сухие губы и запах табака. В руке у отца была санитарная сумка.

Они не слыли богачами, но все же Евгений был сын врача, который прилично зарабатывал. Может быть, в этом и крылась причина? В гоголе-моголе, с которым за ним дважды на день гонялись по всему кварталу и не оставляли в покое, пока он его не проглатывал?

Может быть, в этом, а может быть, в другом. Например, в стульях красного дерева у них в столовой. Массивные, высокие, с солидными судейскими спинками, они внушали мысль о непоколебимости установленного порядка, и рядом с ними человек чувствовал свое ничтожество. Стол, казалось, весил не меньше тонны — только несколько человек могли сдвинуть его с места. Однажды зимним вечером, когда все были на кухне, Евгений сел на «председательское» место. Должно быть, ему было тогда лет семь или восемь. Вошла мать, посмотрела и удивилась. Тут же позвала отца. Пришел и отец. Он еще не кончил ужинать и держал в руках салфетку.

«Это что за барин!» — сказал отец, повернулся и вышел. Целую неделю с Евгением не разговаривали, обращались с ним как с преступником. Впрочем, продолжалось это не одну неделю, а всю жизнь. Всегда заставляли его чувствовать себя виноватым. Это он помнит с детства. Виноват в том, что живет в хорошем доме и ничего не сделал, чтобы заслужить право на свою просторную комнату. Виноват в том, что еды в доме вдоволь, а ведь на свете существуют миллионы голодных детей. Виноват в том, что явился на все готовенькое, ни во что не вложил своего труда. Знали, что он еще мал, что еще ничего нельзя от него требовать, но заранее принимали меры, чтобы он не вырос избалованным, чтобы не задирал нос. Хотели воспитать в нем скромность, а он становился робким.

Он не должен чувствовать себя барчуком. Такова была цель его отца. Хотели приучить его к труду. Однажды привезли уголь. Целую кучу. Было ему тогда лет пятнадцать или шестнадцать. Это та пора, когда рядом с обычным миром открывается еще один — мир девочек. Пора первых галстуков, длинных брюк, тайного стояния перед зеркалом и тщательных зачесов.

Сказали, чтобы он перетаскал уголь. А в саду напротив обычно собирались все его знакомые. Они уже считали себя господами и дамами, приглашали друг друга на «журфиксы», и вот на глазах у всех он должен был возиться с лопатой. Но что поделаешь? Он стал перетаскивать уголь. А его знакомые сидели на скамейке в саду. Все они были дети состоятельных родителей. Вокруг в зелени садов белели красивые частные домики, и здесь не было бедных детей.

Видимо, родители заметили, что он опускает голову, сутулится, готов буквально провалиться сквозь землю. Он помнит, как отец распахнул окно на веранде и крикнул:

— Труд не унижение… Выше голову! — Его фигура в белом халате отчетливо выделялась на фоне огромного фикуса.

Евгений поднял глаза и увидел, что вся компания, смотрит на него как на чудо. На другой день он не хотел идти в школу. Но все же пошел. Товарищи наверняка уже забыли о вчерашнем случае, но ему казалось, что все смотрят на него и перешептываются за его спиной.

Всегда он был такой. Вечно находил предлог, чтобы остаться на перемене за партой или забиться в угол на школьном дворе. Если его один раз не позвали на экскурсию, он потом всегда находил повод, чтобы не пойти, и норовил улизнуть домой. А вокруг суетились ребята, размахивали ранцами, собирались в дорогу. Спустя много лет в Магде он искал спасения: не быть одному, когда другие размахивают ранцами и собираются на экскурсию.

Родители воспитывали его по-своему, не в духе среды, в которой они жили.

— Ты не должен дружить с этими барчуками, сынок, — говорил отец.

Но больше было не с кем. Тогда нашли Кирилла. Сына дворничихи из соседнего дома. Бледного, забитого мальчика с веснушками. Он был моложе Евгения. Оба знали, что они обязаны подружиться, и смотрели друг на друга так, будто их насильно хотят обвенчать. Мать Кирилла брала белье в стирку. У них в комнате вокруг лампы были натянуты веревки. Густо, как телефонные провода. И из этой дружбы тоже ничего не вышло… Очутившись в Брезовице, Евгений перестал писать отцу, не отвечал на телеграммы матери. Хотел, чтобы его оставили в покое. Раз и навсегда. Чтобы не занимались им. Он сам решит, что делать, как жить, с кем дружить. С малых лет все следили за каждым его шагом, словно он был где-то внизу, а наверху собрались в круг все их родственники и, скрестив руки на груди, оценивают каждое его движение. Правильно ли он поднимает руку, правильно ли поворачивается; каждая фраза, каждое слово осуждаются. Он вечно ждал, что ему крикнут: «Стой! Не так!» Они горестно переглядываются. Да, сбываются их опасения. «Ничего путного не выйдет из этого ребенка».

В тот день, когда у него был экзамен в университете, отец не принимал пациентов. Он не мог даже представить себе, чтобы Евгений не оказался отличником. Он должен быть первым. Отец стоял у окна и ждал его возвращения с экзамена. Мать то и дело выходила на улицу, а тетка отправилась ему навстречу.

Он окончил университет. Отличника из него сделали. Именно сделали. И вот он приехал в Брезовицу и поднял шум из-за вывихнутого плеча. Этот экзамен не был предусмотрен программой.

Наверно, сейчас он был бы ассистентом. И мечтал бы уже о месте старшего ассистента. Из него и вправду мог выйти хороший врач. Как сделали его отличником, так же сделали бы хорошим врачом. Вопрос времени. После Девятого сентября отец был назначен главным врачом крупнейшей софийской клиники. Но не взял его к себе, предпочел, чтобы он работал в другой клинике. Вызвал заведующего отделением и просил быть построже с Евгением.

В то время у Евгения минуты свободной не было.

«Подите в библиотеку и просмотрите все последние методы исследования поджелудочной железы. Резюмируйте их, а потом изложите ваше мнение о методе, который вы считаете наиболее эффективным».

Он шел. Не успеет окончить одно — надо приниматься за другое. И так без конца. Его вызывали на каждую серьезную операцию. Без него не начинали. Разыскивали его по коридорам, звонили по телефону. Прибегали сестры и шепотом говорили, что надо поторопиться. При обсуждении каждого серьезного случая самые трудные вопросы задавали ему. Заставляли поломать голову.

Он должен стать хорошим врачом. В этом не было ни малейшего сомнения. Не может не стать. Сейчас ему следует думать о месте ассистента, а не просто радоваться тому, что он снова в Софии.

Евгений замедляет шаг и останавливается. Все еще не может поверить, что он снова в Софии. Все ему нравится, все кажется новым. Он останавливается у маленького сквера. В центре — фонтан, вокруг — белые скамейки. Совсем пустынные, только опавшие листья лежат на них. Он садится на скамейку, затягивает потуже пояс плаща, поднимает воротник. Теперь собственное дыхание согревает его, словно он с головой укрылся одеялом. Вокруг совсем тихо. Так тихо, как бывало в Брезовице. Особенно по воскресеньям, когда замирал монотонный скрип подвесной дороги. Тихо было и зимой, когда на шахте не работали. Оставались только служащие шахтоуправления да человек десять рабочих, которые следили за порядком на шахте. Остальных переводили на другие объекты. Шахтоуправлению было выгоднее платить этим десяти рабочим всю зиму, чем весной опять набирать новичков. Только привыкнут, как придется увольнять их на следующий мертвый сезон.

Два десятка домов в Брезовице пустовали. Малочисленные обитатели чувствовали себя как после кораблекрушения и спешили перебраться в главный корпус. Чуть выше, как раз напротив, находился медпункт. Вечерами в Брезовице светились только два окна: внизу в управлении и вверху среди деревьев — в комнате Евгения. Горела обычная электрическая лампочка, но оттого, что везде лежал непроглядный мрак, ее свет распространялся далеко вокруг. Длинные узкие полосы пробивались меж стволов сосен и доходили до самой поляны. К деревянному домику медпункта вела крутая тропинка, она извивалась среди сосен, поднималась на холм и обрывалась на поляне, заросшей травой. Ступеньки дома были массивные, вырубленные из целого камня. За ними следовала маленькая терраса, затем дверь, выкрашенная зеленой краской, на двери была прибита дощечка с надписью: «Медпункт». Эту надпись сделал Тони — так его называли даже на собраниях. Он работал техником на шахте. Высокий, черноволосый, красивый и всегда окруженный женщинами. В сущности Тони не питал к ним особой слабости, но, как и многие другие, он старался оправдать свою репутацию. Делал то, чего от него все ждали. В Брезовице был один шахтер, по имени Боре. Зимними вечерами, когда завывал ветер и снег проникал даже сквозь щели в оконных рамах, все собирались у кого-нибудь в комнате, готовили ужин или просто пекли картошку. Приходил Боре, и сразу все настораживались, готовые разразиться смехом. Что бы он ни сказал — смех! Возможно, Боре и не всегда хотелось рассказывать смешное… но все ждали… и он рассказывал. Так и с Тони. Все решили, что он должен ухаживать за женщинами, и он ухаживал.

Этот Тони и сделал табличку для медпункта. Все убранство кабинета состояло из белого топчана, шкафа с лекарствами и умывальника. Дверь справа вела в комнату Евгения. Вот и весь домик. На покатой крыше вертелся на ветру деревянный петух. Иногда снег на крыше смерзался так, что нависал над окном, у которого стоял письменный стол Евгения. Хотя другое окно было на том же уровне, но дом стоял на склоне и оно приходилось почти вровень с землей. Летом под этим окном разрасталась трава и создавалось впечатление, что она посеяна в ящиках, стоящих на карнизе.

Он любил спать с открытым окном. Дом стоял в самом лесу, где пестрели целые поляны дикой герани. А как хорошо было зимой! Хоть снег и запорашивал даже одеяло.

…Зима… Круглая печурка. Он привык перед уходом класть в нее дрова. А вернувшись, приятно было чиркнуть спичкой и потом смотреть на пляшущий огонь. Отовсюду несет холодом — от стен, от потолка, от разукрашенных морозным узором окон. А от печки пышет жаром. В комнате в одно и то же время и тепло и холодно.

У него было и радио. Единственная связь с миром. Маленький, изящный приемник стоял у самой кровати. Ночью шкала светилась и принимала целый мир. Однажды он остался один в целой Брезовице. Это было под Новый год. Все разъехались — кто по делам, кто в отпуск. Даже Цветан, тогдашний сторож, исчез куда-то. Все время шел снег. Сосны склонялись под его тяжестью. Была необыкновенно тихая ночь, на десятки километров вокруг — ни души. Из окна видны были только черные верхушки сосен. Он затопил печурку. По радио передавали новогодние песни. Где-то провозглашали тосты и танцевали. А за окном падал и падал снег, и сосны тонули в нем. Хоть бы она пришла взглянуть на снег, на эти бесконечные поляны, усеянные обломками скал, на деревья, на его комнатку. Стоять бы молча у огня или где-нибудь в сторонке, даже не видя ее, пусть и она ничего не говорит, лишь бы была рядом. О большем он и не мечтал — слышать бы только ее шаги. Слышать, как она закрывает дверь, как подходит к окну. Магда. Такая же, как всегда. В плотно облегающем зеленом свитере и широкой юбке.

Через десять дней, когда кто-то приехал из города и привез почту, Евгений получил только поздравительную открытку от родителей. Он мог бы перебраться в город, мог даже уехать в Софию. Отказался. Нечем было похвастать перед людьми. Было что скрывать от них.

На складах по-прежнему была грязь. Но не в этом заключалась самая большая беда. В первые же месяцы, еще осенью, Евгений стал подозревать, что Маринов крадет. Было нетрудно догадаться, как завхоз это делает. Выписывает на складе десять килограммов сахара, а в котел кладет шесть. Когда приходилось класть семь, он чувствовал себя ограбленным и недовольно косился на шахтеров, которые ели его сахар. А они не обращали на него внимания. Усталые, неразговорчивые, они спокойно стояли у окошка раздаточной. Угольная пыль на их лицах смешалась с потом, светлыми остались одни только белки глаз. Иногда обед был приготовлен кое-как, но они не сердились: что ж, и повар такой же рабочий человек… С каждым может случиться… И медленно, сосредоточенно очищали тарелки. А покончив с обедом, они, откинувшись на спинки стульев, смотрели на синеющие вдали светлые вершины. Одному там виделся ребенок, другому жена или маленький домик в далеком краю. Отдохнув, уходили. Сами стирали, сами чинили одежду.

Время от времени заходили они в контору. Они не ломали голову над расчетами. Забирали деньги, словно то была горсть орехов, и рассовывали по карманам. Маринов старался нажиться на каждой мелочи. Продавал им конверты, его карманы были набиты часами, чулками. Старался ничего не упустить. Он мучился из-за каждого лева, который не попадал к нему в карман. Был готов заграбастать весь мир! А потом посиживал бы на камне, держа мир в своих руках.

Каждый день ровно в пять Маринов показывался внизу на поляне. Шел не торопясь, тяжело поднимался по каменным ступеням и входил в комнату Евгения. Молча протягивал ведомость. Он мог молчать часами, а для Евгения каждый миг был пыткой. Надо было подписать ведомость, удостоверить, что взятые на складе продукты годны к употреблению и что он присутствовал при взвешивании, А он ни разу не был при этом. Если он спрашивал, всегда оказывалось то слишком поздно, то слишком рано. Маринов говорил, что обязательно позовет его в следующий раз, но не звал. Потом приносил ведомость и стоял над душой. Евгений торопливо ставил свою подпись. Так же торопливо он рассчитывался с официантами, когда те подавали счет. Всегда ему было неловко на них смотреть.

После ухода Маринова Евгений чувствовал облегчение. Закрывал дверь и говорил себе, что Маринов, может, вовсе и не ворует или, может, завтра он не придет. И это было единственное, на что Евгений мог надеяться. Он шел в столовую. Куда ни посмотришь — все чужие. Разглядывают и оценивают. Он снова стал держаться так же, как в Софии в присутствии родственников, которые в любой момент могли крикнуть: «Стой! Не так!..» Но сколько бы те ни качали головами, они все же были его близкими. Здесь же все казались чужими и здесь ничего не простили бы ему. Он стал осторожен. Что бы ни делал — всегда ждал, что за спиной вот-вот раздастся окрик. Был медлителен, обдумывал каждый шаг… но и тут не мог выдержать до конца… Он внимательно осматривал больных, приходил к каким-то выводам и опять возвращался к начальным симптомам. Хотел себя обезопасить, быть абсолютно гарантированным. Обдумывал. Оценивал все возможности, принимал какое-то решение и… начинал все сначала. Проверить еще раз. Быть полностью защищенным от окрика: «Стой!.. Ничего путного не выйдет из этого ребенка!»

Проверял один раз, другой, третий и вдруг замечал, что прошло уже много времени, а он еще ничего не сделал. И тогда он начинал дорожить каждой минутой. Не задумываясь, рубил с плеча. Говорил все, что приходило на ум, и делал ошибки. Чтобы не нести ни малейшей ответственности, отсылал совсем здоровых людей в городскую больницу. Никого не оставлял у себя.

Как-то, проходя мимо столовой, он увидел в группе шахтеров одного, которого накануне отослал в больницу. Вот уж никак не ожидал он встретить его в Брезовице.

— Что вы здесь делаете? Почему не пошли в больницу?

— Я ходил.

— Что же вам там сказали?.. Что прописали?

— Прописали выпить ложку касторки.

Шахтеры захохотали. Смеялись, широко раскрывая рты и глядя Евгению прямо в глаза.

В другой раз на поляне кто-то с ним заговорил, и он не успел ускользнуть к себе в комнату. Именно тогда из лесу показались крестьяне. На телеге они везли ребенка. Остановились. Старый крестьянин вышел вперед. Спросил, где тут доктор. Он молчал. Правда, это длилось только мгновение. Шахтеры указали на него, и он вышел вперед:

— Это я… Что случилось?..

При таком положении вещей не мог он явиться к Маринову и сказать: «Пойдем… Я хочу проверить продукты». Не мог и потому молчал. Старался поскорее выбраться из столовой и уйти к себе.

Но надо было что-то делать, и поэтому он часто заходил на кухню. Там несколько раз сталкивался с Мариновым.

— Добрый день, — говорил Евгений. Тот отвечал сквозь зубы, не глядя в лицо. Не нравилось ему, когда вмешивались в его дела…

Кажется, все это происходило в сентябре или октябре. А появился он в Брезовице четвертого августа пятьдесят пятого года.

— В чем дело, доктор? — спросил его Маринов, когда Евгений заглянул на склад.

— Ничего… Пришел вот посмотреть.

— Смотри! Работают люди…

Через несколько дней Маринов застал его на кухне.

— Опять ты тут, доктор.

Евгений зашел в кладовую, где хранились продукты.

— Здесь кладовая, доктор, — сказал Маринов и захлопнул дверь перед самым его носом. — Кладовка для продуктов.

Потом встал у двери и больше ничего не сказал. Евгению пришлось отступить. И он отступил, а на кухне за его спиной пересмеивались две женщины, нагнувшись над сковородами с картошкой.

Маринов даже не шевельнулся, стоял, как каменное изваяние. Он вообще ни с кем не считался. По его мнению, на свете было всегда два стоящих человека. Один — бывший генерал, у которого лет двадцать назад он служил фельдфебелем. Другой, которого тоже можно признать человеком, — некий подполковник, в прошлом начальник полицейского управления в Кавалле. С его семьей Мэринов был в дружеских отношениях и обменивался «визитами».

Только эти и были люди. Все остальные — мусор. Единственно, чего они заслуживали, — это хорошего пинка. Маринов никогда не ругался, не грубил, и, несмотря на это, окружающие его побаивались. Едва завидев его, норовили исчезнуть, а если это не удавалось, словно врастали в землю. Маринов медленно подходил, останавливался и молчал. Такое молчание напоминает нависшую скалу, каменную глыбу. В любой момент она может упасть… но не падает. И это вселяло еще больший страх. Неизвестно, когда она рухнет и как ударит.

Вот так же стоял Маринов у дверей кладовой. Он был доволен. Надувал щеки и радовался, что внушает такой страх.

Но через несколько дней Евгений снова пришел. Он и сам не знал, почему ищет Маринова. Сознавал, что тот опять его унизит, и все-таки шел туда, где мог его встретить. А ведь раньше Евгений всегда обходил его стороной. Как высоту, которую нельзя взять. Маринов только посматривал на него и ничего не говорил.

Именно в то время заболел Кирилл Янев. Он работал на лебедке. На здоровье пожаловаться не мог, но был чрезвычайно мнителен. Увидит на руке прыщик — и бегом к врачу: «Посмотри-ка, что это у меня?»

В тот день он лег на койку и, схватившись за живот, простонал:

— Доктор, умираю.

Кажется, на сей раз он не преувеличивал. Корчился на койке и кричал:

— Прошу тебя, скорее… скорее… Помоги, доктор!

А может, это он со страху?

Надо было разобраться, и как можно скорее. Евгений стал осматривать больного, и тут в дверях появился Маринов. Улыбающийся, довольный, он огляделся по сторонам и, словно собираясь сообщить радостную весть, спросил:

— Вызвать скорую помощь? — И приветливо, чрезвычайно приветливо улыбнулся.

— Не знаю.

— Почему же ты не знаешь, доктор?

— Я еще не осмотрел больного.

— А когда осмотришь, будешь знать?

И улыбнулся еще шире. Совершенно открыто. Всем своим видом показывая, что пришел поиздеваться. Улыбка его была достаточно красноречива: «Я тебя поставлю на место… сделаю из тебя посмешище, и тогда шныряй по складам сколько хочешь. Что бы ты ни нашел, все равно никто тебе не поверит».

— Ну, так как же, вызвать машину, доктор?

И снова улыбнулся: «Ты у меня навсегда отучишься нос задирать».

— Я не могу решить сразу. Зайдите попозже.

— Я-то зайду… а ты осматривай.

Кирилл сейчас же застонал:

— В больницу меня отправишь, а, доктор?.. Опасно я болен? Скажи мне правду, доктор, прямо скажи!

Евгений снова ощупал живот. Всю жизнь будет он помнить этот живот. Задранная кверху майка и синие бумажные брюки. Он опасался аппендицита. В таких случаях нельзя медлить. Дорога каждая минута. Студентом он часто слышал о неправильных диагнозах при аппендиците.

«Вот… видите этот труп!.. — говорил ассистент. — Врач думал, что это простой энтерит, а оказался аппендицит. Дал слабительное… и вот результат! Врач сейчас в Сливенской тюрьме».

Потом ассистент добавлял, что аппендицит действительно коварная болезнь и часто ставит в тупик даже самых опытных профессоров.

А здесь не было лаборатории, не было ничего. Он не мог сделать анализ крови и проверить, не увеличено ли число лейкоцитов. В его распоряжении были только десять пальцев, и с их помощью он должен был поставить диагноз.

Первое, что пришло ему в голову, была «визитная карточка». Он вспомнил одного профессора, который, театрально разводя руками, говорил:

«Ищите визитную карточку — защитное напряжение мышц. Помните, коллеги, эта визитная карточка говорит: «Здесь опасное воспаление».

Он искал это напряжение мышц и беспрестанно находил его. Вот он, аппендицит! Отдергивал руку, выжидал несколько минут и потом, забыв о только что сделанных выводах, снова ощупывал живот. Есть. На том же месте. А вдруг он ошибается? Он отводил глаза в сторону и снова и снова ощупывал живот. То же самое. Надо вызывать машину. Но только хотел он выпрямиться, как неожиданно обнаружил, что и с другой стороны живота такое же напряжение.

Видимо, Кирилл бессознательно напрягал мышцы живота. Нет, это не аппендицит, говорил себе Евгений. Он бросался из одной крайности в другую. Так нельзя. Надо взять себя в руки. Вот сейчас, спокойно и все сначала, в последний раз. И он опять клал руку на твердый живот. Нет сомнений. Очевидное напряжение. Но почему и с другой стороны то же? Воспаление захватило и эту сторону! В этот момент в дверях опять появился Маринов, торжествующе улыбаясь.

— Ну как, доктор? Решил?

— Сейчас, сейчас…

— Ну что ж, подождем!

Евгений снова повернулся к Кириллу:

— Потерпи, Кирилл, очень тебя прошу… Потерпи немного… Скажи мне, вот тут, именно тут, болит?.. А когда я убираю руку, сильнее болит или меньше?

— Больно… не трогай меня… больно.

— А здесь?.. Скажи, и здесь?.. Сейчас, минутку.

— И здесь… очень больно.

Евгений посмотрел на Кирилла. Ему не так уж больно, но он говорит так, чтобы его поскорее отправили в город. Вернее, боится, что если он останется в Брезовице еще хоть полчаса, то умрет.

— Доктор, скажи, чтобы вызвали машину… Поедем, доктор… Знай, ты отвечаешь… Слышишь, доктор?.. Ты отвечаешь за мою жизнь.

Маринов потоптался у двери, потом удобно прислонился к притолоке.

Евгений опять склонился над больным. Отправишь в больницу — могут вернуть и сказать, что ничего нет. Обычная простуда. Опять машина, опять суета, опять разговоры, а в конце концов — ничего.

Снова ощупал живот. Он уже хорошо знает себя, чтобы понять: сейчас он просто оттягивает время. Не может сосредоточиться. Не может думать. Опять провал!

И Брезовица вдруг становится слишком тесной для него. Надо уехать куда-то еще дальше. Прожить там несколько месяцев, пока его не раскусят и пока не явится новый Маринов.

А Маринов чувствовал себя как дома. Небрежно, по-хозяйски расселся на стуле и ждал.

— Ну, доктор, как дела?

Евгений выпрямился. Он ясно сознавал, что делает. Выпрямился, посмотрел на Маринова и сказал:

— Больной останется здесь.

Маринов исподлобья взглянул на него.

— Здесь? — И поднял брови.

— Здесь.

— Ну ладно… я ухожу… — И медленно встал. — Потом меня не ищи.

— Искать не буду. Вообще не будем отправлять больного в город. Ни сейчас, ни потом.

Он нарочно отрезал себе путь к отступлению.

Маринов вышел. Евгений посмотрел на больного. Кирилл преувеличивал. Визитная карточка не могла быть во весь живот. И все-таки он не был уверен. Надо дать биомицин. И ждать. Но если… если потом будет поздно? Возможно, это и аппендицит, но приступ пройдет. Рассосется. Но может произойти и прободение. Так было в случае, о котором рассказывал ассистент.

Евгений совсем потерял голову. Опустился на стул.

— Отвези ты меня в город!.. А, доктор? Так будет лучше, — говорил Кирилл.

Через полчаса его стало тошнить. Новый признак. Более определенный.

— Я же тебе сказал, доктор, — плохо мне… Слышишь? Поедем!

— Лежи, Кирилл, и не двигайся.

— Вот видишь, сам говоришь: не двигайся… Значит, Плохо мне… Раз сам видишь, что ж не помогаешь?

В дверь постучали. Вошли два шахтера. Это Маринов подослал их как свидетелей.

— Что скажешь, доктор? Вызвать машину?

— Машину вызывать не будем.

Поздно. Теперь уже не имело значения, вызовут машину или нет. Время шло.

Он все делал машинально. Измерял температуру, искал новые симптомы и давал огромные дозы биомицина.

Подходил к окну. К двери. Бежать некуда!

— Ошибся ты, доктор, ошибся… И меня сгубил, доктор… Все ты! — говорил Кирилл и метался на подушке.

Сколько прошло времени, он не знал. Полчаса или полдня. Все равно. Вокруг мрак и родопские леса. На какое-то время он задремал или только забылся — он не знал, но, очнувшись, сразу бросил взгляд на Кирилла и увидел, что его рука свесилась вниз.

Он кинулся к больному. Схватил его за плечи и закричал:

— Кирилл!.. Ты слышишь меня, Кирилл?

А человек спит. Просто спит. Вот открыл глаза и, прежде чем повернуться на другой бок, сказал:

— Мне лучше.

— Ты подумай… Скажи точно, чтобы я знал, что делать.

— Ничего не надо, доктор, мне лучше.

Что было с этим Кириллом Яневым, он так никогда и не узнал. Может быть, обыкновенный гастрит, а может, даже что-нибудь еще менее серьезное, но на другое утро Кирилл встал и ушел к себе. Живот больше не болел и его не тошнило.

Евгений не умел радоваться. Забыл это чувство. Но теперь, что бы он ни делал, куда бы ни смотрел, он чувствовал, что произошло что-то значительное. Он устоял! И перед отчаянием и перед слабостью устоял. Выдержал. Маринову не удалось его сбить. Праздник. Повсюду был праздник. Хотелось кричать, прыгать от радости. Устоял!

Ему не сиделось в медпункте. Не хотелось быть в комнате. Тянуло на простор… Он миновал поляну, пошел вверх, добрался до гребня горы. Остановился. Огляделся. Вокруг ни души. Тогда он громко сказал:

— Больной останется здесь! — и показал пальцем на траву.

Потом смотрел на соседние вершины и снова повторял:

— Больной останется здесь! Я решаю. Я!

Такого чувства он до сих пор не испытывал. Как будто он только что научился ходить. Даже не ходить, а летать.

Он вернулся в Брезовицу. На поляне его поджидал Маринов. Евгений подошел к нему. Маринов ухмылялся. Вид у него был радостный, довольный, но он ничего не сказал, только опять оглядел Евгения с ног до головы, словно искал какой-то непорядок в его одежде. Евгений опять почувствовал, что его оценивают. Как будто Маринов двумя пальцами, как берут что-то гадкое, поднимает его рубашку, затем майку, брезгливо кривит губы и безнадежно машет рукой.

Наконец Маринов нарушил молчание.

— Сегодня вечером производственное собрание. Тебе надо прийти. Товарищ Колев сказал, чтобы я тебе напомнил.

— А зачем мне там быть?

— Придешь — сам узнаешь.

В этот вечер в столовой яблоку негде было упасть. Никогда Евгений не видел здесь столько народу. Сидели даже на подоконниках. Он тщетно искал свободное место. Прошел мимо стола, покрытого красным сукном, и направился было в зал, но начальник шахты Колев крикнул ему вслед:

— Нет, доктор, не туда.

Колев был высокий, с черными волосами, непослушно падавшими на лоб. В руках Колев держал зеленый блокнот и обыкновенный, плохо очиненный карандаш.

— Иди сюда, доктор, дело есть.

Евгений вернулся к столу и сел рядом с Колевым. С другой стороны сидел председатель профкома Спиридон Тотев, а немного поодаль — парторг Лазов.

Собрание началось. Нормы. Потом — о скоростной проходке. О вывозе породы. Поднимались руки, выступали, часто начинали говорить сразу несколько человек. Потом переглядывались. Один умолкал, умолкал и другой, как будто в дверях пропускали друг друга вперед. А то шли рядом и потом вдруг сталкивались. Смеялись. В заключение выступил Колев. Все поглядывал в свой зеленый блокнот. Он был доволен. Сообщил, что скоро будут испытывать бетонные крепи. Кто-то крикнул «ура», другие зааплодировали. Подвели итоги — отстающих не было.

— Вот так и работайте, не робейте! — заключил Колев.

Кое-кто снова закричал «ура» — больше в шутку. Все были довольны и не хотели официальностей.

Было хорошо. Тепло, уютно, как в доме, куда принесли радостную весть.

Дошла очередь и до пункта «разное».

— Я хочу кое-что сказать.

Евгений вдруг почувствовал, что радостное ощущение исчезает.

Выступал человек с бритой головой и в красной рубашке.

— О питании и гигиене хочу сказать. О товарище докторе.

Воцарилась тишина. Холодная тишина. До сих пор все переговаривались, добродушно посмеивались. Но с этого момента все пошло по-другому.

Выступавший пожал плечами.

— Я даже не знаю, с чего начать… Куда ни глянь — грязь. Доктор пусть уж меня извинит, и хоть он очень ученый, но не мешало бы ему заглянуть к нам в комнаты. Посмотреть, как мы живем. На нас посмотреть.

Рабочий замолчал. Судорожно глотнул и продолжал:

— Скажу и о шахте. На стыке галерей стояла аптечка. До приезда доктора там хоть можно было найти бинт, перекись водорода… Теперь и этого нет. И аптечки нет. Вчера смотрю — Станой из Ярлова сидит на ней и покуривает. Я ни разу не видел, чтобы доктор спустился в шахту. Кто-нибудь видел его под землей?

— Никто не видел… — раздалось сразу несколько голосов.

— Там недолго белый халат замарать! — выкрикнул парень из первого ряда. Он сидел как раз напротив Евгения, и несколько раз их взгляды встречались. Евгению даже показалось, что они знакомы.

— В шахте недолго белый халат замарать… — повторил парень и откинулся на спинку стула, потом вытянул шею, чтобы получше разглядеть сидящего напротив него доктора.

— Вчера брынза была червивая! — крикнул другой парень. Он сидел в стороне под черной печной трубой.

— Почему не хлорируют воду? — задала вопрос какая-то работница.

Люди повскакали с мест. Кто-то в первых рядах, указывая рукой на Евгения, крикнул, стараясь заглушить остальных:

— Скажите ему, чтобы записывал… Пусть записывает, а потом ответит на вопросы.

— Записывай, доктор, — сказал председатель профкома.

Поднялся с места какой-то темноволосый, сердитый человек. Откашлялся и начал:

— Это просто смешно. Мы уже не толкаем вагонетки вручную — нам дали электровозы… Пользуемся погрузочными машинами, про лопаты забыли, а едим в хлеву. В настоящем хлеву. Зайдите на кухню. Есть тут у нас санитарные власти или нет? Раньше я работал на шахте в Твардице… Пусть съездит туда доктор, посмотрит… Вот что я хочу сказать. Пусть поедет и посмотрит. А потом, если ему не будет стыдно, пусть вернется…

Говорили и другие.

После собрания Евгения вызвали в шахтоуправление. В маленькую комнатку. В ту самую комнатку, где он ночевал в первую ночь. Она служила библиотекой, здесь же был радиоузел. Председатель профкома и начальник шахты сидели на кровати, Лазов — за столом.

— Что ты на это скажешь, доктор?.. — спросил Лазов, подперев голову руками. — Что ты на это скажешь?

Он ответил, что удивлен.

— И ты нас удивляешь, — бросил Колев.

Спиридон Тотев, председатель профкома, был снисходительнее.

— Давайте обсудим, — сказал он. — Тут большие трудности.

— Не начинай с трудностей, — перебил его Колев. — Врач должен заботиться о шахтерах, для этого его сюда и прислали. А за кухню надо взяться завтра же.

На другой день Евгений отправился на кухню наводить чистоту.

И это тоже была печальная и глупая история. Все утро он спрашивал себя, как поступить. Был только один способ, самый простой — сказать: «Хочу, чтобы тут было чисто», — и потом перечислить, кому и что надо сделать. Распределив работу, замолчать и уйти. Вот это как будто и было самое трудное: замолчать и уйти. Не говорить. Остановиться после того, как отдал распоряжение. Он не сможет. Начнет, наверно, правильно, но потом не устоит перед желанием давать объяснения, а это легко перейдет в оправдания. Потом станет извиняться… И опять все пойдет по-старому.

Хотел не ходить. Потом решил, что делать нечего, и пошел.

Это было как раз перед обедом. Повар вынимал из печи большую сковороду. Сковорода обжигала ему руки, а он так низко наклонился, что кипящее масло обдало жаром лицо. Повар едва не уронил сковороду. Когда же выпрямился, он так посмотрел на Евгения, что тот не выдержал его взгляда и поспешно пробормотал:

— Я просто так… просто так… Зашел посмотреть.

Он чувствовал себя виноватым. За все виноватым, даже за свой белый халат. Он в белоснежном халате, как с картинки, а они потные, грязные, измученные. Не может он давать им еще работу. Он не знал, куда деть свои белые руки.

Повар подошел к Евгению:

— В чем дело, доктор? — и посмотрел ему прямо в глаза. Казалось, сейчас он выгонит Евгения.

Надо поставить его на место. Проучить раз и навсегда. Но он тут же вспомнил: дней десять назад, в воскресенье, к повару приехала жена с двумя детьми. Как тот разоделся! Белая чистая рубашка, галстук. Ничего не скажешь — отец семейства. «Доктор… разреши тебе представить… моя жена… дети… этот вот — школьник… отличник». Поздоровались за руку. Немного поговорили. Повар весь сиял. А потом он со своим семейством отправился дальше. Знакомить жену и детей с остальными.

И вот теперь… Не может же он при всех! Лучше отозвать повара в сторонку.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори, доктор.

— Давай выйдем.

Вышли.

— Видишь ли… — Будь они на кухне, он мог бы и приказать. Строго и безапелляционно. Но здесь, когда стоишь рядом и держишь человека за локоть, не станешь ведь приказывать. — Видишь ли… я тебе как человеку говорю… Пойми меня правильно. В кухне грязно… Очень грязно… Конечно, сразу трудно привести ее в божеский вид… Зато потом будет легче…

— Ладно, ладно, доктор. — И повар хотел было уйти.

— Нет, ты обещай… Сделай это для меня.

— Постараюсь. Я им скажу… Только бы не забыть.

Он просил об одолжении. И ему не отказали: немного почистили. Потом он попросил еще раз. Опять не отказали. Но не может же так продолжаться до бесконечности.

Нужно придумать что-то другое. А то опять придется давать объяснения Колеву и Лазову.

И вот выход найден. Когда он однажды объяснял, что в кухне не должно быть так грязно, одна из женщин, полная, улыбчивая, взглянула на него и сказала:

— Не горюй, доктор. Вымоем.

Это было не впервые, нечто подобное слышал он и раньше.

— Что вы, не видите, как человек расстраивается? Давайте приберемся.

Значит, нужно делать вид, что ты огорчаешься, расстраиваешься. А что может быть легче? И он делал это с превеликим удовольствием.

— Вы даже не представляете, сколько в этом пятнышке микробов, — приговаривал он.

А потом, наклонившись, искал пятна, как близорукие ищут оброненную монету.

— Это все равно что сидеть на бочке с порохом…

Но дней через десять разговоры о порохе потеряли свою остроту. Нужно было искать другой способ. И он нашел, сказав как-то:

— Вот придут и спросят: откуда эпидемия, почему здесь так грязно? Куда смотрит врач? Почему не штрафовал, если его по-хорошему не слушали? А я… вы же знаете, насчет штрафов… мне никогда и в голову не приходило. Но отвечать придется мне. Уволят… а может быть, и похуже.

И все становилось проще. Так лодку на середине реки подхватывает течение.

— Придется мне пострадать… Все шишки на мою голову посыплются…

И в который раз он чувствовал, что больше всего способен вызывать жалость, сочувствие. Тут он был в своей стихии. Другие способны вызывать любовь, симпатию, а он — жалость… Его жалеют. Того и гляди погладят по голове и скажут: «Не плачь, не надо, вот мы им покажем».

Чисто в кухне или нет, теперь это уже не имело значения. Евгений поворачивался и медленно направлялся вверх, к своему домику. На самый край поляны, в комнату, где горит лампа и доносится из приемника тихая музыка. Притворял за собой дверь. Даже к окну не подходил, а забивался в самый дальний угол.

Иногда в темноте приходили воспоминания, материнской рукой касались его плеча. Тот случай… со скорой помощью… Янев… Маринов стоит в дверях и спрашивает, вызывать ли машину, а он отвечает: «Больной останется здесь. Я тут решаю. Ты слышишь — я!»

Как это было здорово. И совсем другое дело — когда тебя жалеют. В тот раз он выпрямился. Твердый. Сильный. Сказал: «Я решаю! Я! Всю ответственность беру на себя».

И сейчас у него было только одно желание: еще раз испытать это чудесное, ни с чем не сравнимое чувство, когда в тебя вливается живительная сила и ты выпрямляешься и делаешься неколебимым как скала.

Если бы он мог быть таким с Мариновым, с поваром, с Магдой. Со всеми. Особенно с софийскими знакомыми. Вот он перед ними, перед Магдой — встает, распрямляется, смотрит на нее. Только смотрит, но знает, что она в его руках, что он может согнуть ее, подчинить себе. Вот и Маринова зажать бы в кулак. Евгений представляет, как тот изворачивается, будто ящерица. Хочет ускользнуть, но Евгений только посмеивается и не выпускает его. Он ждет, когда Маринов попросит пощады. Тогда он распорядится навести чистоту на складах, в шахтерских домах — словом, везде, пока вся Брезовица не заблестит.

Однажды его мечта чуть было не осуществилась. Он поймал Маринова и мог бы зажать его в кулак, как ящерицу. Но выпустил. Нарочно выпустил. И не только потому, что кража, в которой Евгений уличил его, была совсем незначительной — всего шестнадцать левов — и не имела бы для Маринова серьезных последствий, но и потому, что не хотел воспользоваться моментом.

Лови момент — он не признавал этого. Раз это только момент, пусть проходит мимо. Можно обойтись и без него. Так же и с женщинами. Луна над морем… музыка вдалеке… прогулка по берегу. Белая березовая скамейка. Поцелуй сам напрашивается. Но он ничего не стоит. Кому предназначен ее поцелуй? Может быть, лунной дорожке на море или чудесному уголку на берегу залива с белой скамейкой под склонившимся деревом. Пусть она их целует с другим. Евгений не хочет этого. Он не ищет мгновений, которые становятся важнее человека.

И когда он уличил Маринова в краже шестнадцати левов, было то же самое. Он мог ему сказать: «Или ты наведешь порядок на складах, или я выдам тебя!» Нет, он слишком много пережил, чтобы удовлетвориться этим. Все должно быть иначе. Вот он идет к Маринову, открывает дверь, пристально смотрит на него и говорит:

«Я хочу проверить продукты, которые ты только что взвесил и принес на кухню».

Он не спешит уйти и не говорит больше ничего, чтобы не ослабить впечатления от своих слов. Постоит и подождет, пока Маринов не последует за ним.

«Пошли, я проверю…»

Так он мог сказать в любой момент, но главное не в этом. Так можно сказать хоть сейчас. Нужно только пересилить себя, зажмуриться и выпалить. Важно, как чувствуешь себя при этом. Перед Мариновым он должен быть неколебим. Как скала. И больше ни одного слова, ни одного движения — только воля.

Вот что нужно. Он устроит проверку. Будет взвешивать продукты, не сводя глаз с Маринова. Нисколько не смущаясь. Он проведет ревизию. Будет класть на весы пакет за пакетом, и делать это — глядя Маринову прямо в глаза. Тот поймет, что Евгений не спешит, потому что уверен в себе. Маринов теперь в тисках, выскользнуть ему не удастся.

А потом, когда Евгений убедится, что завхоз крадет, он немного помолчит, обдумает свои слова и скажет не спеша:

«Ты, Маринов, крадешь. Пойдем к начальнику шахты и к парторгу».

Он приводит Маринова и говорит:

«Я поймал его с поличным».

Только и всего. Дальше его мечты не шли. Большего он и не хотел.

Евгений встает со скамейки, поправляет плащ и идет дальше по неосвещенному тротуару. В глубине улицы появляется трамвай, там светлее, видны магазины, продавец газет. Еще несколько минут — и он будет на углу. Там посмотрит на часы. А сейчас не хочется вынимать руку из кармана. Наверно, без четверти семь.

Он подымется по крутой лестнице и остановится у двери Магды.

…Звонит, в доме все стихает. Слышны только шаги. К двери идут. Уже совсем близко. Поворачивают ручку.

Если бы знать, насколько сильно будет его волнение и сумеет ли он справиться с ним. Устоит на ногах или стены поплывут перед глазами.

Потом он войдет. Магда закроет дверь. Он снимет плащ и сядет на диван. Тогда все станет ясно. По-разному можно сесть на широкий диван с покатой спинкой. Ему хочется так усесться, как будто он на пляже, на пустынном морском берегу. Ни малейшего волнения от того, что Магда рядом. Как будто это картина, а не женщина, при виде которой он не смог бы показать, где земля, где небо, спроси его об этом неожиданно.

Потом он уйдет. Встанет именно в тот момент, когда решит, что надо уйти. Именно в тот момент. И не так, чтобы полчаса простоять у стола, еще полчаса у вешалки, а потом примерзнуть в дверях. Да разве только это! Он хочет большего. Чтобы перед тем, как он уйдет, было очень хорошо. Так хорошо, когда слова постепенно становятся ненужными, а низкая лампа на столе медленно отдаляется. Они остаются одни. Свет только где-то вдали. А на берегу, на темном и пустынном берегу они одни. Они уже не говорят. Это ни к чему. Руки их тянутся друг к другу. В такую минуту, если пробьют часы и напомнят ему, что существуют какие-то обязанности, служебные дела или встреча с другом, именно в такую минуту он хотел бы встать и уйти. Так вот, вдруг. Без промедления. Встает… уходит из полумрака… из теплой комнаты… от ее протянутых рук… Они встретятся в другой раз. Времени достаточно.

Он хочет, чтобы все было только так. Держать себя в руках. Сжимать свои чувства в кулаке, не давать им схватить себя за горло. Быть сильным. Чтобы можно было встать перед ней так же, как перед Мариновым. Это ведь одно и то же. Владеть собой нужно всегда. Только окружающая обстановка может быть разной. Она меняется в зависимости от людей и обстоятельств.

«Но человек, как правило, остается таким, каков он есть», — говорит себе Евгений и выходит на освещенный перекресток. Здесь сияют люминесцентные лампы, снуют люди, напротив цепочкой вытянулись такси. А будки раньше не было. Она похожа на павильон, на маленький домик. Вверху синими светящимися буквами написано: «Такси». Ниже, у реки, мост с железными орлами.

Ему остается только пересечь сквер у памятника Советской Армии, выйти на бульвар, дойти до улицы Графа Игнатьева, затем миновать еще две улицы — и он увидит Магду.

Он всегда представляет ее себе одинаково. Даже в одном и том же костюме. Светлая юбка, зеленый свитер, туфли на низком каблуке. Сунув руку в карман спортивной юбки, она стоит у буфета и оглядывается. Такой он ее запомнил. Но ведь с тех пор прошло три года. Он ничего не знает о ней. Может, она вышла замуж, может, до неузнаваемости изменилась. Возможно, стала еще безразличнее к нему. А он… три года… все о ней. Каждую минуту, каждый день, едва проснется. Когда разговаривал с Цветаном. Когда смотрел на сосны, которые заглядывали в окна.

Совсем недавно, в шесть часов, когда он позвонил ей, Магда была весела, беспечна, и в голосе ее слышалось одно безразличие. Она знала, что он давно не был в Софии, слышала, вероятно, что он перестал писать знакомым, добровольно остался где-то там, на родопской шахте. Магда знала все это, и теперь ей было интересно посмотреть на него. Она сядет напротив, скрестив на груди руки, и приготовится терпеливо слушать, но скоро поймет, что в сущности интересного ждать нечего. Тогда она переменит позу, станет рассматривать стены, картины, взглянет в зеркало. Он поймет, что время его опять истекло. Нужно пропадать еще года три, чтобы хоть немного возбудить к себе интерес.

Он почти уверен, что Магда будет держаться именно так. Но важно не это, а то, как будет держаться он сам, что будет чувствовать. Он не должен смущаться, как не выучивший урока школьник или как юноша, который попал в общество старших, замолчавших при его появлении. Он хочет оставаться спокойным, даже видя ее безразличие. Он собирается проверить не ее, а себя. Конечно, Магда очень красива, согласен, она и очень умна, очень мила… Но что пользы в этом, если он сам ничего не стоит? К чему ее достоинства, когда нет своих?

Евгений проходит мимо выстроившихся в шеренгу такси. Заглядывает в одно из них. В машине темно, только у руля светятся циферблаты. Там же и маленькие круглые часики с зелеными цифрами и стрелками. Без десяти семь. Завтра надо написать Цветану. Привык к нему. Привык слышать каждое утро его шаги, видеть в окно ствол его ружья. Цветан ходил в резиновых царвулях[1] и обмотках. Евгений слышал треск ломающихся сучьев, и потом опять наступала тишина.

Он знал, что трудно будет забыть тишину Брезовицы. Бывало, только встанешь, подойдешь к окну — и увидишь вершину. Над ней всегда белело облачко. Как будто вершина вырвалась из душной лесной чащи и, устремившись к небу, вздохнула с облегчением. Облачко напоминало ему этот вздох.

Евгений любил эту вершину. Он тоже знал, какое это удовольствие — вдохнуть полной грудью чистый воздух. Жизнь в Софии представлялась ему бесконечной суетой. Равномерной и монотонной. Как движение челнока на ткацком станке. Всегда одно и то же, одни и те же здания, от дома к больнице, потом к кино, потом к дому Магды. И все быстрей, как можно быстрей. Нужно выполнять план. Бессмысленный план привычек. А в глубине души — страх. Общий, заразительный страх — как бы не пропустить что-нибудь приятное. Хватать все и как можно больше. Глупо оставлять что-нибудь. И вот руки полны. А людей не видно под тяжестью того, что они нахватали. Даже какой-нибудь несчастный концерт, и тот нельзя пропустить. Беги… толкайся… и часто неизвестно зачем. Отставать не полагается. А ведь для этого нужны силы. Сесть бы и сказать: «Ну и пусть… Мне это ни к чему…» Но и для такого незначительного жеста нужно быть уверенным в себе. Убежденным, что, если сегодня упустишь одно, завтра найдешь другое. Вся эта суета идет от отсутствия уверенности в себе. Не веришь в завтрашний день, потому что не веришь в себя.

Сегодня… все сегодня… завтра будет поздно. А это завтра оказывается пустым. Пустым и бессмысленным. Склад опустел. На полках ничего, и не знаешь, куда все девалось, кому отдано. Влюбляешься… расходишься… разбрасываешь чувства, как конфетти, и потом — вдруг, к тридцати — все кончено. И тогда самое смешное. Девочки и мальчики… в сорок лет.

В Брезовице было тихо, каждый звук слышался отчетливо. Двадцати домов ему было более чем достаточно. Занятый мыслями об окружающих, он не успевал думать ни о чем другом. Хорошо еще, что не всегда в Брезовице было по триста человек, чаще оставалось сто, иногда даже пятьдесят. Вот тогда-то становилось интереснее всего. Чем меньше людей, тем интереснее. Как будто лишнее отсеивалось, оставалось самое значительное. И неважно, какие это были пятьдесят — новые или старые. Неважно, кто оставался и кто уходил. Важно, что каждый был виден как на ладони. Не было сутолоки. Тогда-то он понял, почему в Софии чем больше он гонялся за развлечениями, тем сильнее его одолевала скука. Не было возможности приглядеться к людям. Только начнешь всматриваться в одно лицо, его оттолкнут, и вот уже перед тобой маячит другое. А так как времени не хватало, то по каким-то неясным приметам он наклеивал на каждого встречного ярлык. Этот приятен, тот менее приятен. И только. Нужно спешить… Опять этот страх перед возможностью упустить что-то… Но на каждом ярлыке было всего по нескольку слов. Оттого-то и становилось скучно. Несколько слов о человеке. Это все равно что два слова о романе, а ведь человек сложнее всякого романа. А кроме всего прочего, никогда не знаешь, каков будет эпилог.

Хороши были зимы в Брезовице. Особенно запомнилась ему первая зима — в конце 1955 года. Дороги еще не было, мосты не навели, рабочих услали на другие объекты, а в Брезовице осталось только тридцать четыре человека. Его спросили, хочет ли он уехать.

— Я останусь! — крикнул Евгений в телефонную трубку.

А через несколько дней была прервана и телефонная связь. Начались снегопады. В метель Евгений бежал на склад, брал дрова и спешил укрыться в своем деревянном домике. Медпункт пустовал. На койке была постелена белая простыня, совсем ненужная. Слышался волчий вой. Снегу намело до полутора метров. Лошади тонули в нем. В Брезовице решили сами месить хлеб, чтобы не спускаться в село. Это было в декабре. Мгла не рассеивалась. Трудно было понять, день на дворе или ночь, да еще ветер не стихал и дул все в одном и том же направлении.

И вот в такую ночь в окно постучали. Евгений зажег лампу, встал. На пороге стоял высокий мужчина в черном кожухе.

— Доктор, пойдем к Костадину… Его жена…

— Что случилось?

— Сам увидишь.

И исчез во тьме.

От медпункта до главного корпуса, где зимой все собирались, было десять минут ходу. Евгений оделся, взял саквояж с инструментами. Проваливался в снег по пояс. В темноте он походил на утопающего. Проваливался, а руку тянул кверху, чтобы спасти саквояж. Все думал о том, что ждет его. Что могло случиться с женой Костадина? Он знал ее. Работала на кухне. Молодая, крупная женщина. Евгений старался ступать в следы, оставленные шахтером, приходившим за ним. Раз даже решил, что все пропало. Ветер был очень сильный, темень такая — хоть глаз выколи. Уж не заблудился ли он? Посреди Брезовицы! Все равно что в Софии на площади Александра Невского. Вот смеху-то будет. Правда, вероятнее всего, его разыщут весной, когда стает снег.

И он шагал по сугробам, потеряв представление о времени. Шаг, другой, но ведь не по траве идешь, даже не по обычному снегу, к тому же вокруг полная темнота.

Давно ли он вышел? Уж не прошел ли он здание на краю поселка? Пробирался вперед. Быстрее. В темноте мелькнул неясный свет. Евгений вошел в дом, отряхнул снег и с чувством облегчения стал подниматься по деревянной лестнице. Он отворил дверь в общую спальню, положил саквояж на кровать и присел на стул у печки. Огромная комната, вмещавшая человек сорок, была почти пуста. В углу трое, укрывшись одеялами, играли в карты. При его появлении обернулись. Немного помолчали, потом один из них сказал:

— Доктор, она в комнате наверху…

Да, ведь его позвали к больной, надо спешить. Он поднялся по винтовой лестнице в чердачное помещение. Там было пусто. Не только на самой шахте, не только в соседних домах, но и здесь, в управлении, куда все переселились, было пусто. Все словно вымерло. Только в конце коридора он увидел двух женщин.

— Больная здесь? — спросил Евгений.

— Здесь, — испуганно ответили они.

На постели лежала жена Костадина. Покатый потолок нависал над ней, она могла бы дотронуться до него рукой. Евгений наклонился и спросил, что с ней.

У женщины открылось кровотечение. Она была беременна.

В углу стоял Костадин. Женщины, которых он видел в коридоре, вошли в комнату. Встали на пороге, скрестив на груди руки.

Простыня пропиталась кровью. Кровотечение началось вчера с полудня, но за ним не послали. Вот еще одно доказательство, как мало ему верят. Да и позвали только потому, что другого выхода не было.

Евгений обернулся к ним:

— Нужно немедленно отправить больную в город. Надо сделать операцию… кесарево сечение. Здесь нельзя.

Осмотрелся. Чердачная комната. Потом прибавил:

— Это не опасно, но надо немедленно принять меры. Это состояние называется плацента превиа. Нужны инструменты, операционная.

Он говорил и говорил. Всегда, когда ему становилось страшно, он говорил.

Плацента превиа. Какое значение имеют для этих людей латинские слова? Он произносил их потому, что хотел показать свою ученость. Латинское название похоже на фейерверк. Он совсем забыл, что в присутствии больной нельзя упоминать об операции. Опять он говорил одно, а думал другое. Как красная лента счетчика, перед ним мелькали строки из учебника: «Даже в случае образцово проведенного лечения смертность при этом опасном осложнении беременности превышает двадцать процентов». Только это и вертелось перед глазами. Двадцать процентов.

Вдруг он услышал:

— Как же мы ее повезем, доктор? Ведь по снегу не пройти.

И лента счетчика, и сердце — все остановилось.

— Нет никакой возможности?

— Ты же сам знаешь… Такой снег… — И женщины опять замолчали и скрестили руки на груди.

Евгений отбросил одеяло, еще раз осмотрел больную. Ошибки в диагнозе не было. К сожалению, не было. Что угодно, только бы не это!

— Лежите спокойно… — сказал он и тут же, уже по привычке, подумал, что опять сказал глупость.

На этот раз единственное, что он мог сделать, это сказать: «Лежите спокойно». И дать опиум. У Евгения всегда была отличная зрительная память. Он занимался по записям двоюродного брата, и там в самом низу страницы, слева, рядом с последними строками, были цифры. На полях. Первое, второе. Первое — спокойствие, второе — капли опиума. Но эти меры могут быть действенны лишь в самом начале, а не на второй день кровотечения.

Случай был безнадежный. Он посмотрел на больную. Восковое лицо, черные волосы, провалившиеся глаза. Огромные тени вокруг них. Тени, как берега озера, вода из которого уходит. Только на дне осталось ее совсем немного. Блестит, как тлеющий огонек.

Он дал капли. Через некоторое время повторил, и так несколько раз, чтобы больная лежала спокойно; оставил в комнате саквояж и вышел. Быстро сбежал по лестнице. Метель не стихала, она никогда, наверно, не стихнет. Опять он зашагал вверх, к медпункту. Летом на это требовалось всего десять минут, сейчас — полчаса. Холодно, снег мелкий, пушистый, совсем не прилипает, казалось даже, что ступаешь не по снегу, а по воде. Он проваливался в снег по пояс, лицо осыпала колючая пыль — так он добрался до медпункта. Весь продрог… Даже не закрыв дверь, схватил с полки руководство по акушерству. Советский профессор Скробанский писал, что можно попытаться применить тампонаду, но так как трудно добиться полной стерильности, многие видные акушеры отказываются от этого метода. Поэтому, наверно, в тетради, среди записей по акушерству, об этом ничего не говорилось. Перелистал страницы. В диагнозе ошибки не было. Прочитал про осложнения. Эмболия и внезапная смерть.

Он докажет, что ничего невозможно было предпринять. Но суд, адвокаты, прокурор…

Нужно идти назад. Пойти или не пойти — все равно. Взял марлю, пинцеты для тампонады. Все это не имеет смысла. Женщина умирает. Он внесет инфекцию и только усложнит свое положение. Они сошлются на Скробанского. Скажут: «Разве вы не видите, что и советский ученый предупреждает об опасности?» Остается одно: сидеть и ждать. Опиум он может дать еще раз, два раза. Может сделать несколько инъекций глюкозы. А там останется только сидеть и смотреть, как женщина умирает от потери крови.

И снова поле, потонувшее во мраке. Снова снег, по которому не идешь, а барахтаешься в нем, как в воде. Тишина, ни звука. В управлении все так же пусто. Шахтеры разошлись. А ему хотелось, чтобы вокруг были люди, хотелось слышать голоса, шаги. Наверху, в комнате, у постели больной неподвижно сидят все те же женщины. Костадин смотрит в окно. На нем черный свитер.

Евгений подошел к нему:

— Крепись, Костадин. Понимаю, что тяжело… — и положил руку ему на плечо.

Прошло два часа, три. Он даже не мог бы сказать, уменьшается ли кровотечение. Не знал, какое оно было раньше.

Еще два часа. Все так же. Он внесет инфекцию. И виноват будет он. Скажут, что при тампонаде не была соблюдена стерильность.

Еще час. Рассвело. Но улучшения не наступало. Только стало еще заметнее, как бледна женщина, как много крови она потеряла.

Удивительно, как действует на людей вид крови. Достаточно ее совсем чуточку на дне белого таза — и все, даже самые выдержанные, скажут, что таз полон крови. А может быть, кровотечение не такое уж сильное? Может быть, есть надежда? Но на что надеяться? Ничего нельзя сделать.

Время шло. Он сидел на стуле и представлял, как он будет искать пульс и не найдет. Как ему придется сказать мужу, что она умерла. Женщины заплачут. И тогда ему придется уйти. Делать больше будет нечего, да он ничего и не сделал. А внизу, у двери, стоят, сбившись в кучу, шахтеры. Нужно пройти мимо них. Прошмыгнуть. Ему никто ничего не скажет. И он вернется на медпункт, присядет к печке, включит радио. Общий любимец. Быть им — об этом мечтал Евгений. Но не из тех он людей, которые могут чего-либо добиться. Если у него и есть что-то, то только потому, что само далось в руки.

Перед глазами мелькнул стерилизатор. Большой, с зеркальной поверхностью. Именно здесь, в Родопах, в этом отсталом крае, где до него не ступала нога врача, даже на этой далекой сезонной шахте был стерилизатор. В ведомостях на зарплату значилась и фамилия Евгения. Каждый месяц он получал деньги. Его держали даже зимой, чтобы летом обеспечить шахте врача. Тоже мне ценность. Все ему дано, всем он обеспечен, а женщина умирает. Он же сидит целую ночь и ждет. Опустил руки. Нужно действовать. Предпринять что-то. И он решился делать тампонаду.

Начал. Ему казалось, что при каждом движении пинцета он вносит инфекцию. Брал марлю, опускал в сулему, обертывал ею пинцет, делал тампон. Один, второй, третий. Видел, что все бессмысленно. Ясно сознавал это. Хотел бросить. Таким он был всегда. Начнет и бросит. Таким он был даже на футбольном поле. Побежит, остановится, опять побежит, опять остановится. Тогда было просто. Не хочу — и все. А сейчас выхода не было. Нужно продолжать. Помощи ждать неоткуда. Не было машины, не было больницы, ничего не было. И он продолжал тампонаду. Ему могут простить что угодно, но только не отступление. Этого ему никто не простит. Это будет бесспорное доказательство его беспомощности или, как скажут некоторые, небрежности.

Он не прекращал тампонировать. Наверно, прошел целый час. Теперь опять нужно ждать. А это еще труднее. Он стоял, опустив руки, смотрел в маленькое чердачное окошко и считал минуты. Поле было ослепительно белым. Сквозь облака иногда проглядывало солнце. Горная вершина четко вырисовывалась на фоне неба. Темная, скалистая, она, казалось, была отрезана мглой.

Нужно ждать. В этот день он научился ждать. На всю жизнь научился. Тампоны надо было менять каждые шесть часов. А каждую минуту его подстерегала зловещая неожиданность. Ждал заражения. Первых симптомов заражения. Ждал наступления острой анемии вследствие большой потери крови. Ждал и улучшения.

Шесть часов. Еще шесть часов. Второй день. Еще шесть часов. Марля, сулема, пинцет, простыня в крови. Он не помнил, что говорил. На второй день упало давление. Появился холодный пот, больную клонило ко сну, она с трудом отвечала на вопросы.

И снова нужно что-то делать. Дорога каждая минута. Он прибег к последнему средству: перебинтовал больной ноги и руки, чтобы сохранить кровь в теле. Еще шесть часов, а может быть, восемь или десять. Еще день или два… И женщина не умерла.

Он помнил, что его кто-то проводил до дому. Ночью он встал, оделся и вышел в метель. Глаза у него слипались, но он шел с каким-то ожесточением. Открыл дверь. Больная спокойно спала.

— Кровь больше не идет, — сказала одна из женщин.

— Не идет больше кровь, доктор.

Ему хотелось заплакать. Он вернулся к себе и, не раздеваясь, упал на кровать.

На другой день, около полудня, в дверь снова постучали. Нет, его не звали к больной. Пришел Костадин. Принес на подносе завтрак — немного хлеба, конфитюр и молоко. На подносе по такому снегу! Они видели, наверно, в каком-нибудь фильме, что завтрак подают на подносе. Наверно, советовались в кухне и долго искали поднос. И вот Костадин стоял у стола, не спуская глаз с Евгения. Ломал голову, чем бы еще услужить ему, как отблагодарить. Впервые кто-то старался предупредить его малейшее желание. И тут он вспомнил Софию. И не только Софию, а всю свою жизнь. Ему всегда хотелось быть общим любимцем. Вот он входит, и все протягивают ему руки. Каждый хочет, чтобы он сел рядом. Никогда этого не случалось. Потеснятся, бывало, но с таким видом, что лучше бы уйти. Он ясно чувствовал, что его не любят. И начинал лебезить. Нужна кому-нибудь пепельница — подаст. Кто-то любит стул с мягкой спинкой — он подает стул с мягкой спинкой. Угождал и опять угождал. И все принимали это как должное. Но другом его никто не считал. Иногда даже он был в тягость окружающим. Он их стеснял. Евгений все ждал, что его о чем-нибудь попросят. И оттого, что хотел всем нравиться, он напоминал бегуна, который на старте ждет выстрела. Именно этим он всех и стеснял. Стоит кому-то удобно расположиться, как он с бегающими глазами ждет этого выстрела.

Костадин стоял рядом и старался угадать малейшее желание Евгения, подать ему то, что он захочет. И как стоял! Давал, а не просил. Ты помог мне, я помогу тебе. Ты доктор, можешь делать уколы, а я не могу, но, если хочешь, я возьму тебя на руки и отнесу на вершину подышать чистым воздухом.

Евгений целый день не мог встать. Как чудесно было вытянуться в постели на гладких простынях и закутаться в одеяло! Евгений стал припоминать, что же он все-таки говорил.

«Быстрей… Беги на медпункт за ватой!»

«Не так, Костадин. Слышишь, не так… Сильнее стягивай бинт».

«Принеси мне…»

«Беги туда…»

«Стой здесь, может, понадобишься».

Не хотел верить. Не хотел думать. Чувствовал, как мурашки бегают по спине. Он пережил такое напряжение, какого даже не мог себе представить. Он то напрягал, то ослаблял свою волю десятки, сотни раз — и когда прощупывал пульс, и когда больная бледнела. А когда он измерял кровяное давление, у него останавливалось сердце. Он холодел вместе с холодевшей и мертвевшей рукой женщины. Физически он был совершенно разбит, но зато горы, долины — вся земля теперь принадлежала ему.

Он не помнил себя от радости. Только твердил: «Я научился… научился… я могу ждать. Могу держать себя в руках и не отчаиваться». Он сумел устоять. Вот в чем радость, о которой он раньше и не подозревал. Устоять наперекор всем трудностям. Чувствовать, что твоя грудь — как плотина, неприятности, как вода, давят со всех сторон, а ты один стоишь, один, и не отступаешь! Это счастье нельзя сравнить ни с чем. Дышать полной грудью, чувствовать себя сильным, чувствовать себя человеком! И руки у него тоже крепкие. Он поворачивается и говорит:

«Принеси горячей воды».

«Стой здесь, может, понадобишься».

Он хозяин положения. Крепко держит его в своих руках. Все зависит от него. Впервые он испытал это ни с чем не сравнимое чувство, когда Маринов, ухмыляясь, спросил, вызывать ли скорую помощь.

И тогда он сказал, чувствуя, как холод побежал по спине: «Больной останется здесь».

«Я решаю. Слышишь? Я. Я тоже чего-то стою, пусть немного, но стою. Ты слышишь меня, Маринов? Чего-то стою!» Ему хотелось явиться к своим софийским знакомым и сказать: «Я чего-то стою… Слышите? Я тоже чего-то стою!»

Теперь ему не страшно появиться перед целым светом. Хватит скрываться, забиваться в темные углы, прятаться за чью-то спину. С этим теперь покончено раз и навсегда. Пусть его обжигает ветер. Холодный, морозный — неважно, только бы на свободе, на просторе.

Целый день он дышал полной грудью, радовался началу новой жизни.

А вечером опять пошел к больной. Ей было гораздо лучше. Тогда он решил появиться в общей комнате. Это было одно из тех мест, которых он старательно избегал, потому что там всегда толпился народ. Теперь незачем бежать. Вошел. Посмотрел вокруг. Чувства вины не было, необъяснимого чувства, которое хватало его за горло, стоило ему появиться на людях. В комнате было просторно. Обычная, тепло натопленная комната, в которой сидело пятеро шахтеров.

При его появлении они обернулись. Один позвал его и подал стул, другой подвинулся, третий сказал:

— Вот, доктор, бери картошку… — и, тоже подвинувшись, продолжал прерванный разговор: — Я ему говорю, не надо брать хлеб.

— И я так думаю.

— Надо ему сказать.

— Осторожно, доктор, — засмеялся сидевший рядом шахтер, — картошка горячая.

Евгений посмотрел на свою руку и только теперь ощутил жар в ладони. Дело тут не в картошке, руке было горячо, но не больно. Ничто не может теперь причинить ему боль. Вокруг — горы счастья, и боль не доберется до него. Кончено… Пусть о нем говорят что хотят. Ему достаточно того, что есть.

— Садись, доктор… садись…

И они уступают ему место. С удовольствием, с радостью. Зовут. Он может сесть рядом и с одним и с другим — с кем захочет. И за это не надо расплачиваться, не надо угождать.

Шахтеры продолжают разговор, а он думает о перемене, происшедшей в нем. Раньше он, как побитая собака, останавливался на пороге, заглядывал в дверь, ожидая, что ему крикнут: «Пошел вон!»

— Незачем брать хлеб, — настаивал тот, что сидел у печки. — У Коце есть там наверху и мука и картошка. Это не оттого, что ему есть нечего.

— А отчего же тогда? — спрашивает другой. — Раньше он всегда давал о себе знать.

— Снег уж очень глубокий.

— А снег тут всегда такой.

Евгений не решался спросить, о чем речь. Не мог забыть Софию. Там если и спросит, то тут же убедится, как мало с ним считаются. С досадой прервут разговор, нехотя обернутся в его сторону и в двух словах небрежно объяснят суть дела. Из этого объяснения он понимал только одно: больше спрашивать не следует.

Он слушал и постепенно понял, что в горах живет Коце, охраняет водопровод. От него давно не было вестей, и Цветан собирался к нему идти, чтобы узнать в чем дело.

Почему он тоже захотел идти, Евгений и сам не знал. Наверно, чтобы доказать им еще раз, что они не напрасно подарили ему свою дружбу.

Всю жизнь он мечтал об этом. Дружба… любовь… В сущности это одно и то же. Потребность в людях, которые любят тебя, нуждаются в тебе, дорожат тобой.

Он старался подавить эту потребность. Но она опять появлялась. Повсюду. Самым неожиданным образом. Как-то он подумал, что, наверно, это очень приятно, когда тебе крепко пожимают руку и очень хотят встретиться с тобой. И тут же он ясно представил, как кто-то крепко пожимает ему руку и говорит: «Звони, звони… Всегда рад видеть тебя…» Лучше всего он представлял свою руку. Как ее крепко и сердечно пожимают. Да и как не помечтать об этом, если, здороваясь с ним, софийские знакомые отдергивали руку, словно от горячей тарелки. Он пошел с Цветаном в горы. Именно потому, что эти люди сердечно отнеслись к нему. А он так изголодался по людской теплоте. И сейчас, когда ему ее подарили, он вцепился в нее дрожащими руками. Удержать. Впитать в себя всю любовь, всю дружбу, в которых ему отказывали целую жизнь.

На следующий день они отправились в путь. Иногда сугробы были так глубоки, что они проваливались по пояс. А в других местах, особенно у стволов сосен, виднелись проталины.

Мягкая, влажная, еще теплая земля как будто дышала через эти оконца в снегу.

Цветан был в ватнике, с большим заплечным мешком. Шел впереди, прокладывая дорогу.

— Через час выйдем из лесу… — Он вытаскивал ногу из сугроба и, опираясь о выступ скалы, продолжал подниматься.

— Вы с Коце друзья?

— Нет, — ответил Цветан и, чтобы объяснить, почему он пошел, добавил: — Ведь он тоже рабочий человек.

Передохнули немного.

— Мы даже вроде как поссорились… — виновато сказал Цветан, глядя на Евгения добрыми глазами. На вид ему лет тридцать, а глаза у него как у ребенка. — Ничего, помиримся… а тем более сейчас. — И, поправив мешок, заключил: — Легко быть хорошим с тем, кто с тобой хорош, труднее, когда наоборот.

— Что ты ему несешь?

— Хлеб, три банки консервов.

— Вчера вечером говорили, что у него есть мука.

— А может, и нет. Кто его знает!

— Ты думаешь, он там с голоду умирает?

— Не знаю. Увидим.

Они опять шли лесом. Евгений видел только ноги Цветана. Ритмично, с одинаковой силой они, как поршни, опускались и поднимались в глубоком снегу.

Вначале идти было нетрудно. Поднялись на гребень горы. Евгений не особенно устал. Перекусили. Последние дни он почти ничего не ел. Проглотит что-нибудь на скорую руку, да и то лишь когда ему напомнят. Голода не чувствовал. Только потом хотелось спать. А в горах, на свежем воздухе, он понял, что зверски проголодался…

Евгений не забыл, как ел колбасу. Самую обыкновенную. В одной руке хлеб, в другой колбаса. Жевал ее с ожесточением.

Немного погодя опять тронулись в путь. Прошло всего минут пятнадцать, и он стал понимать, что теряет силы. Устал, правда, еще не до такой степени, чтобы ноги подкашивались.

— Далеко еще?

— Да похоже, что далеко, доктор.

— Сколько?

— Часа два ходу, а то и три… А может, и больше… Смотря как будем идти. Да и от снега зависит.

Евгений шел, потому что люди отнеслись к нему сердечно. Хотел доказать, что заслужил их дружбу. Их доброта обязывала.

То и дело проваливался в снег по колено и с трудом вытаскивал ногу. Снег был какой-то странный. Провалишься — и кажется, что оперся на что-то твердое, но стоит поднять одну ногу, как другая уходит глубже. Ноги уже не слушаются. А если тут же не выбраться, совсем утонешь в снегу. Поэтому надо быстрее вытаскивать ноги.

Он выбирался и опять проваливался. И все начиналось сначала. А сил уже не было. Никогда он не видел перед глазами красных кругов, а теперь увидел. Они надвигались на него от снежных сугробов, становились все меньше и меньше, как точки, а потом расплывались, плясали перед глазами и снова превращались в точки. Нога опять утонула в снегу. Опять надо выбираться. На ногах словно пудовые гири, а снег легкий, пушистый, необыкновенно приятный: мягкий и уютный, как пуховая перина.

— Цветан… я останусь здесь. Ты иди. Я останусь здесь.

Цветан схватил его за руку. Попытался поддержать. Он был намного ниже Евгения. Оба упали в снег.

— Я останусь здесь, Цветан. Буду ждать… Ты иди и возвращайся.

Евгений не мог больше идти. Хотелось лечь в снег и подождать Цветана.

Он твердил, не переставая:

— Оставь меня Цветан… оставь меня… я не буду, честное слово, не буду на тебя сердиться… Ты иди, а я приду потом, только немного передохну.

Передохнули. Евгения стошнило. Все, что он съел, колом стояло в желудке, вся та пища, что он наскоро, почти не жуя, проглотил, собралась в комок, который высасывал у него последние силы.

— Ты, Цветан, иди, я догоню тебя.

Он помнил, что сказал еще с десяток слов. Потом увидел Цветана совсем близко. Затем — сосны и доброе, очень доброе небо.

И вот уже над ним не небо, а доски, гладкие струганые доски и узкие щели между ними, через которые видны красные, зеленые, черные полосы матраца на верхней койке.

Сбоку — печка, возле нее — Цветан, а чуть подальше — Лазов, парторг.

Евгений не знал, что Лазов вернулся. Он не видел его с того самого собрания, когда Лазов, подперев голову руками, спросил: «Что ты на это скажешь, доктор?.. Что ты на это скажешь?»

И сейчас Лазов сидел, опершись локтями о колени. Как тогда. Такой же молчаливый, сумрачный и задумчивый. Евгений не был знаком близко с Лазовым и поэтому не мог даже предположить, о чем тот думает. Они не раз говорили с ним, но никогда у Евгения не оставалось времени понять его, составить себе мнение о нем. Когда он глядел на Лазова, то больше был занят самим собой. Чувствовал, что тот его изучает, оценивает, как бы поворачивая перед собой, и было не до наблюдений над Лазовым, не до изучения его характера. Когда Лазов смотрел на Евгения, перед ним были только глаза парторга. Евгению казалось, что он стоит на каких-то плитах, которые исчезают из-под его ног одна за другой. Неизвестно, сколько их, но их становится все меньше и меньше, и от Лазова зависит, выбить ли из-под ног последнюю. И тогда под ногами ничего не останется. И он вынужден будет держаться за руки Лазова, но тот, если захочет, может и оттолкнуть его.

Евгению хотелось сказать и Лазову и Цветану, что ему хорошо, он даже решил пошевелить рукой, но не мог и пальцем двинуть. Он был в полном сознании, а сделать ничего не мог.

— Хорошо, хорошо, доктор, — сказал Цветан. — Мы все понимаем, будь спокоен. Ничего страшного. Хочешь водички? Вот сладенькая, попей, попей немножко.

Цветан приподнял ему голову, напоил. Потом присел на кровать и сказал:

— Ты не расстраивайся, с каждым может случиться.

В эту минуту дверь отворилась и вошел какой-то рабочий. Евгений подумал, что не знает его. Наверно, этот юноша из нового набора слесарей. В эту зиму — первую, которую он провел в Брезовице, — раньше всех съехались слесаря, чтобы привести в порядок ремонтную мастерскую и починить лопнувшие трубы. При виде Евгения лицо рабочего расплылось в улыбке. И эту улыбку он не забудет. Такая ясная. Так улыбаются люди, глядя, как ребенок кувыркается в снегу или плачет.

И вот эта минута прошла. Минута, которая была дороже жизни. Необычное ощущение, когда ты делаешь первый шаг, когда у тебя словно вырастают крылья, когда ты буквально на седьмом небе, — это ощущение прошло… опять прошло. Так было и в тот раз, когда он устоял перед Мариновым и не вызвал скорую помощь. Он тогда испытал неизведанную радость. Но ненадолго. Так и сейчас: спас жену Костадина, но удержать то, чего добился, не смог.

Евгений лежал на кровати и ждал: дальше все будет как обычно. Тонешь, как в трясине, и ухватиться не за что. Даже кричать не можешь. Да и не к чему. Евгений ждал, когда это начнется, и даже удивился, ничего не почувствовав.

На этот раз это так и не началось. Не все, значит, исчезло. Евгений огляделся. Он лежал в большой комнате с черной круглой печью. Цветан, растопырив руки, решительно выталкивал вошедшего слесаря.

— Чего тебе? — ворчал Цветан. — Вот смотри, доктору уже лучше. Когда будет совсем хорошо, мы вам скажем.

Тут, заслонив слесаря, над кроватью Евгения наклонился Лазов и сказал:

— Ну, доктор, как поправишься, готовься в крестные отцы. Жена Костадина чувствует себя прекрасно. Ну и наделал ты тут без меня дел.

Цветан закрыл дверь, подошел к кровати, сел рядом и сказал с улыбкой:

— Брось, доктор, не огорчайся… Ну, подумаешь, с кем не случается. Это от колбасы. А ты не беспокойся, не беспокойся… Все мы люди, всем бывает страшно. — Потом склонился ниже, приподнял его голову и стал уговаривать: — Попей, ну, попей молочка немножко.

Как эти люди заботились о нем! С какой-то особенной нежностью, свойственной только суровым и сильным мужчинам. Эту нежность трудно забыть. Неуклюжую, неумелую, но такую глубокую.

Они нянчились с ним, как с тяжелобольным.

Месяц-два назад, вообще раньше, он любил болеть. Так приятно, когда твою голову приподнимают, дают пить, сидят рядом, справляются о здоровье, окружают лаской. Заболевая, он получал то, чего не хватало ему, когда он был здоров. И поэтому иногда он притворялся более больным и несчастным, чем это было на самом деле. Болен ли ты или несчастен — это неважно. Важно, чтобы тебя окружили нежностью и заботой.

А вот теперь, опекаемый Цветаном и Лазовым, Евгений с удивлением заметил, что ему не нравится быть больным. Такого внимания ему не нужно.

— Я встану, — сказал Евгений, поднимаясь на кровати.

— Подожди, доктор, — Цветан склонился над ним. — Подожди, нельзя же так сразу.

Подошел и Лазов.

— Не надо спешить, доктор, — и опустил руку ему на плечо.

Но он не хотел быть больным, не хотел, чтобы его поддерживали. Он встал и подошел к печке.

— Скажите, что со мной произошло там, в горах? — спросил он.

На такое он отважился впервые. Впервые проявил смелость, к которой его ничто не принуждало.

— Что произошло? — и он посмотрел сначала на одного, потом на другого. Сначала на Лазова, потом на Цветана. Он смотрел не в пол, а на них. Не боялся ответа. Каков бы он ни был, пусть постыдный, он переживет. Он уже пережил немало: и историю с вывихнутым плечом, и тот день, когда Маринов запугивал его, а он все-таки не сдался, не вызвал машину, и все эти дни у постели жены Костадина. Все это он пережил. Теперь ему ничего не было страшно.

Он смотрел на Лазова и Цветана, смотрел им в глаза, чувствуя, как бегают мурашки у него по спине. То же чувство, то же самое чувство, лучше которого нет ничего на свете, когда ты делаешь первый шаг, когда у тебя словно вырастают крылья… Он спокоен. Совсем спокоен. Это самое главное. Все остальное не так уж важно.

— Что со мной было в горах? — снова спросил Евгений, не переставая радоваться охватившему его спокойствию.

— Что было, то прошло, доктор, — сказал Лазов.

— Прошло, прошло… — повторил Цветан. — Тебе стало плохо… Зачем вспоминать о том, что прошло!

Ему самому тоже не хотелось вспоминать. Важно было другое. Опять он устоял. Совсем незаметно, но устоял. На этот раз не перед другими, а перед самим собой, перед вечным чувством какой-то неясной вины.

Он видел, как Цветан повернулся и пошел подбросить дров в печку. Этот грубый шахтер, с малых лет работавший в темных забоях, проявлял чувствительность, даже бросая поленья в огонь. Он кидал поленья, как будто прощаясь с ними. «До свиданья», — и бросал одно. «Прощай», — и бросал другое. Он был самым добрым из всех людей, которых встречал Евгений. Бывают люди, которые остаются в твоем сознании, не совершив ничего особенного, ничего, о чем потом можно было бы вспомнить. Этот человек был добр. Так добр, что тебе становится стыдно. Чувствуешь себя до боли виноватым, что он живет в мире, который ты не в силах изменить. И тебе хочется немедленно, в тот же миг, одним взмахом руки сделать всех людей такими же добрыми, как он.

За те три года, что его знал Евгений, этот человек ни разу не повысил голоса, никому не позавидовал, ни на кого не сердился больше одного дня. На следующее утро он забывал все дурное, что случалось вчера. Он ничего не требовал. Только давал. Последней тарелкой бобов готов был поделиться с тобой. И как можно незаметнее. Давал и забывал, что дал. На следующий день опять подходил к тебе, улыбаясь, отрезал кусок солонины и клал тебе на тарелку. Потом развертывал газету. Никто не читал газету так долго, как он. Затем осторожно складывал ее, прятал в карман и тихо, совсем тихо выходил из комнаты.

Евгений помнил день, когда они подружились. С некоторыми людьми можно подружиться сразу, в один день, в одну минуту, а с иными дружба завязывается годами.

С Цветаном они подружились в тот момент, когда тот, изнемогая от боли, обернулся к Евгению и тихо сказал:

— Хорошо, доктор, раз ты говоришь… давай ее утопим.

Минут десять назад Цветан пришел к нему, держась за правое ухо. И, застонав от боли, сказал:

— Доктор… помоги, доктор.

И действительно ему было очень плохо. Даже поташнивало. Он едва держался на ногах. Евгений уложил его. Цветан прилег, но тут же вскочил. Лицо его исказилось от боли.

— Не могу я лежать, доктор. — А потом опять застонал. — Помоги, доктор… прощу тебя, помоги! — И вскрикнул.

Этот сдержанный, тихий человек, который всегда долго обдумывал свои слова, который ждал, когда все замолчат, который оглядывался, будто собираясь переходить железнодорожную линию, и только тогда высказывался… Этот человек кричал, как ребенок.

Каждый его крик вонзался в сердце Евгения, как нож. Лучше бы самому кричать, чем слушать эти стоны, подумал тогда Евгений.

— Ухо, доктор… посмотри ухо! — приговаривал Цветан.

Евгений взял инструмент и попытался заглянуть ему в ухо. Но это было невозможно. Не хватало света, да и Цветан вертелся.

— Не вертись! — прикрикнул на него Евгений и тут же испугался. — Не вертись, Цветан, а то я тебя пораню.

И верно, он мог его поранить. Какое это было напряжение. В таких минутах есть своя прелесть. Нужно действовать быстро, помочь человеку, а вокруг только сосны, безмолвные сосны. И среди безмолвия бесконечного соснового леса слышишь мольбы о помощи и удары собственного сердца. Сначала волнуешься, потом медленно и незаметно к тебе возвращается спокойствие… Это так напоминает чувство, когда у тебя словно вырастают крылья. Ты отбрасываешь страх. Он оказывается где-то внизу. Ты понимаешь, о чем спрашиваешь, слышишь, что тебе отвечают.

— Где это было? Ты ударился обо что-нибудь? — спросил он тогда.

— Нет, я лежал в комнате, и что-то… сначала вдруг сильно зачесалось, будто букашка заползла, — ответил Цветан.

И действительно, это было насекомое. Царапая барабанную перепонку, оно вызывало боль. Надо было каким-то образом извлечь его.

Смешная история, но ему она дорого обошлась. Нужно было проникнуть пинцетом в ухо, поймать насекомое и вынуть. На миллиметр глубже, одно неловкое движение — и можно повредить барабанную перепонку.

Евгений взял пинцет. Попробовал — не выходит. Еще раз. Его даже пот прошиб. Это часто с ним случалось.

И все-таки это прекрасные минуты. Запоминаются на всю жизнь. В его тихой и спокойной жизни история с этой букашкой равнялась встрече со львом.

Цветан лежал ничком и стонал.

Нужно было что-то придумать. Немедленно. Оглядывайся, не оглядывайся — все равно. Не увидишь ничего, кроме сосен да маленькой родопской поляны. Сосны молчат. Как каменные. Глядя на них, и тебе хочется окаменеть. И не бояться их безмолвия. А минуты идут, и это хорошо… Одна… вторая… Нужно что-то сделать… сейчас же сделать… спешить и в то же время сохранять спокойствие. Делать все быстро, решительно, но сначала хорошо продумать и хладнокровно взвесить.

Он помнил эти минуты. И был благодарен им. Вдруг его осенило: он налил в ухо немного воды и утопил насекомое. Боли прекратились.

Евгений опустился на стул. Он долго висел над пропастью, и веревка становилась все тоньше, тоньше, еще немного, совсем немного — и она оборвется.

Тогда или позже в подобных случаях, которые ему не раз пришлось пережить (он не помнил точно), но постепенно ему понравилось висеть над пропастью. Евгений стал понимать альпинистов. Какое это захватывающее чувство — висеть над пропастью, обвязавшись веревкой. Ноги болтаются и нащупывают малейший уступ, чтобы зацепиться. Что-то величественное есть в этой безмолвной борьбе.

Проходят часы, и не знаешь, где ты и кто ты. Потом видишь перед собой человека, который был в твоей власти. Его сердце, грудь — все было в твоих руках. Этот человек начинает приходить в себя. Тогда ты можешь вздохнуть с облегчением. Лучше этого ничего нет. Ты поднялся очень высоко, на самую крутизну. На самый верх. И вот ты удобно располагаешься, и перед тобой открывается самая прекрасная картина на свете. Ты видишь, как больной медленно открывает глаза.

Евгений оглядывается и видит, что он уже перед домом Магды.

Он смотрит на него и говорит себе:

— Вот сейчас я опять повисну над пропастью.

Кажется, он сказал это вслух, потому что прохожий, с которым он только что разминулся, останавливается и спрашивает:

— Вы что-то сказали?

— Сказал.

— Повторите, пожалуйста. Я не расслышал.

— Я не вам, — объясняет Евгений.

— Не мне? Но больше никого нет, — отвечает прохожий и озирается.

— Я сказал самому себе, — лаконично отвечает Евгений.

— Самому себе? И часто это с вами случается?

— За последний час… довольно часто.

— Дай бог, чтобы этого с вами больше не случалось!

И прохожий идет своей дорогой. Он невысокого роста, в светлом демисезонном пальто и коричневой шляпе, наверно пенсионер. Похоже на то, что он не очень спешит. Евгений смотрит вслед незнакомцу, и ему жаль, что тот так быстро ушел. Они могли бы немного поговорить.

Легко, непринужденно поболтать о пустяках. Ему нужен сейчас именно такой разговор, похожий на сигарету, которую закуриваешь перед трудным испытанием.

Евгений смотрит на дом Магды. Дом все тот же. Совсем не изменился. Такой же, каким был в воспоминаниях. А обычно бывает иначе. Ведь воспоминания, как лепестки розы: распускаясь, закрывают темные ветви.

Окно Магды на втором этаже. Угловое. Оно кажется выше, потому что вокруг нет домов. Евгений помнит все до мельчайших подробностей. Как будто он был здесь только вчера. Да что вчера, будто он вообще не уходил отсюда.

Вот и ее занавески. При виде их привычно сжимается сердце. Все без перемен. И отношение к нему тоже не изменилось.

«Евгений? Правда, это ты, Евгений?» — сказала она час назад.

«Нам надо увидеться…»

«Завтра я не могу… — И, подумав, добавила: — И в четверг я занята, и в пятницу».

До конца столетия занята.

«Шесть часов? Неужели шесть? Уже так поздно?»

Время ее интересовало гораздо больше, чем он, Евгений. А он хотел, чтобы она обрадовалась. Хотел. Он многого хотел.

И вот он у ее дома. Смотрит на окно, Да, она там, высоко, а он здесь, внизу. Она распахнет окно, помашет ему рукой и опять закроет окно — вот самое большее, на что он может надеяться. И он опять будет стоять на тротуаре и смотреть на освещенное зеленой лампой окно.

Ведь за этой занавеской — она. Не воспоминание, не мечта, а она сама из плоти и крови.

Евгений одергивает плащ. Сует руки в карманы. Потом улыбается. Ему хорошо. Еще в Брезовице он научился любить минуты напряженного ожидания. Минуты перед взрывом. Лица строги, нервы натянуты, грохот раздается где-то далеко, а кажется, что ударили по барабанной перепонке. Эти минуты в жизни — как вершины в горной цепи. Только их и видишь отчетливо. Остальное тонет в сером тумане. И сейчас он на такой вершине. Так бывает и на Новый год. И тогда хочется, чтобы время замедлило свой бег, чтобы продлилась минута, когда старый год уходит, а новый наступает. Неизвестно, каким будет следующий год, может быть, очень плохим. Но человеку хочется еще хоть чуточку насладиться прелестью этой минуты. Он на вершине, и спускаться не хочется.

Так и теперь. Скоро он позвонит у двери — и конец мечте.

А ведь иногда мечта — это единственное, что есть у человека.

В каком Магда будет настроении, когда откроет дверь? Он помнил ее очень сердитой. Это ей шло. Она сердилась, что не может перевернуть мир вверх дном. Это было, когда она заканчивала архитектурный институт. Студенты должны были чертить какие-то проекты. Она непременно хотела проектировать дачи, а ей досталась казарма. Как она разозлилась! Он тогда не знал, что делать. Впрочем, он никогда не знал, что делать.

Он не знал жизни. Полнокровной жизни. Нужно самому очень много пережить, прежде чем поймешь, что жизнь необъятна. Так ученые: чем больше они узнают, тем лучше понимают, как велика и необъятна наука. Во всем есть радость. Схватить бы Магду за плечи, когда она злится, заставить присмиреть — как это здорово, это тоже радость, все равно что поймать бурю руками. Заставляешь стихнуть ветер, разгоняешь тучи, и небо опять ясно.

Именно так в Брезовице бушевал повар. Чем больше уступал Евгений, тем больше тот шумел. Однажды даже кинулся на него с ножом. Но тут… Вот здорово было — он не отступил перед ним.

— Брезовица! — шепчет Евгений и переходит улицу, направляясь к дому Магды. — Брезовица…

Она все время перед глазами.

«Неужели, — спрашивает себя Евгений, — даже рядом с Магдой я буду думать о Брезовице?»

Да, все, что произошло там, глубоко запало ему в душу. В Брезовице не существовало ничего мелкого, незначительного, каждое происшествие было важным, заметным, как столб в поле.

Разгневанный повар… Этого он никогда не забудет. Повар выходил из себя из-за белых скатертей.

«Белые скатерти…» — вспоминает Евгений, останавливается и задумывается. Сколько пережито. И ни о чем он не жалеет. Даже о неприятностях. К ним у него особое чувство собственности. Обидные, горькие, но его. Он их пережил, а это значит: поднялся на одну ступеньку выше. Они уже позади. Как экзамены в университете. Прошло, исчезло и никогда больше не повторится.

История с белыми скатертями была из тех, которые он считал своей собственностью. Началась она с Лазова, страдавшего язвой. Как-то они пошли за орехами. Речь зашла о язве, потом заговорили о питании, гигиене и наконец о столовой. Они сошлись в мнении: в столовой очень грязно. У шахтеров вошло в привычку: сначала поесть, а потом идти в душ. Из шахты прямо направлялись в столовую. Поэтому на столах накопилось столько грязи, что ее не отмыть, разве что соскрести скребком.

С этого дня они вроде как подружились с Лазовым. Скорее, это была не дружба, а взаимное доверие. Лазов был очень сдержан, скрывал свое «я» в каких-то глубоких тайниках. Трудно было заслужить его доверие. Он любил говорить: «Я не хочу слушать, какой он… Это все равно, что узнать конец фильма. Хочу сам посмотреть». Взгляд его светлых, чуть навыкате глаз был спокоен. Лазов никогда не выходил из себя.

В тот день, когда они ходили за орехами, Лазов сказал:

— Знаешь что, доктор…

Он всегда так начинал. Потом останавливался и еще раз обдумывал.

— Я много раз говорил с рабочими… Никак они не могут перестроиться. Голодны, спешат… У них одно на уме — как бы скорее поесть, а уж потом в душ. А давай-ка мы постелим на столы белые скатерти и посмотрим, что получится.

А получилось то, что на медпункт ворвался повар. В руках нож. Он только что прирезал теленка. Хотел нагнать страху. Молча встал перед Евгением.

И тогда Евгений понял, что некоторые люди страшны, именно когда молчат. И еще понял, что не так страшен черт, как его малюют. Он всегда боялся рассердить повара, и вот теперь рассердил… И что же? Перед ним стоит рассерженный человек, который не вправе сердиться. Конечно, проще, когда в столовой грязь, но это вредно для рабочих.

— Ты распорядился? — и повар, как бык, нагнул голову.

— Я им сказал…

— Ты? — и он опять нагнул голову.

— В столовой должно быть чисто.

— Ах, так!

Евгений задал себе вопрос, что еще может выкинуть повар. Может еще ниже нагнуть голову или выпрямиться.

— Или мы будем наводить чистоту, или готовить… — И тут же последовал дежурный номер: снятие фартука. Это означало, что он покидает Брезовицу.

Повар оглянулся, но Евгений, по договоренности с Лазовым, не остановил его.

Когда повар ушел, Лазов появился из соседней комнаты, где он мастерил приспособление для щелканья орехов, и сказал:

— Вот увидишь: пошумит, пошумит и утихнет. А теперь посмотрим, что скажут рабочие.

Рабочие. Человек сто. Целая толпа. Плечо к плечу. Это тебе не повар. Первое, что пришло Евгению в голову, — дать отбой. Но ему уже понравилось не отступать. Чувствовать себя крепким, сильным, не бояться трудностей… Пусть приходят. Добро пожаловать.

Вот и сейчас, когда он поднимается по лестнице к Магде, крепко держась за перила, медленно переступая со ступеньки на ступеньку, он готов встретиться с трудностями лицом к лицу.

«Завтра напишу Лазову», — решает он.

Они теперь настоящие боевые друзья. В тот день против них были шахтеры — проголодавшиеся, грязные, потные, только что из забоя. Они вошли в столовую и увидели белые скатерти. Новая выдумка доктора.

Это-то и было здорово. Входят и останавливаются. Против тебя целая толпа. Наседают. А ты чувствуешь, что твоя грудь — это стена.

Ты поставил на карту все. Самого себя. Все, что ты сделал до сих пор. Помог этому, был другом того, целый вечер провел у изголовья шахтера, который сейчас стоит прямо против тебя, взбешенный твоим поступком. Он голоден. Понимает, что ты, может быть, и прав, но он голоден. Пробыв целый день под землей, взмокший, усталый, он уже несколько часов мечтает о тарелке горячего супа. И вот он уже в столовой, а ты заставляешь его еще идти мыться.

Он против тебя. Тебя могут освистать, но стоит тебе отступить, как тебя опять поднимут на смех… Если даже не отступишь, а только опустишь глаза, заколеблешься, — это будет конец.

Надо выстоять. Если бы та минута стала камнем, то теперь, у дверей Магды, он вынул бы его из кармана и с благодарностью поцеловал.

«Речей не произноси! — раз десять повторил ему Лазов. — Стой прямо и смотри в глаза. Надень самый новый и чистый халат».

Несколько пар глаз… потом десять пар, двадцать. Шахтеры подходили и подходили. Они с Лазовым оставили без скатертей только два стола. Два грязных стола для самых упрямых. Вокруг этих столов образовалась настоящая толкучка. Там было всего восемь мест, а уселись двадцать восемь человек, но от этого дело быстрей не пошло.

— Встаньте, товарищи, встаньте в очередь! — растопыривая руки, надрывался высокий шахтер.

И вот наконец два рабочих, два парня. Один с рыжеватым коком и в зеленом свитере. Они были в самом конце очереди. Посмотрели друг на друга, улыбнулись: упрямство тут ни к чему. И отправились в душ.

За ними еще двое. И еще. В первый день десять, потом еще десять. А через две недели уже все сначала заходили в душ, а потом шли обедать. И когда Евгений видел, как они выходят из шахты и направляются в душ, ему казалось, что он голыми руками построил монументальный квартал, такой же громадный, как центр Софии.

А вот и звонок. Черный кружок с белой кнопкой. Самый обыкновенный звонок — такие на каждой двери.

На дощечке написано: «Стойчевы». Других фамилий нет. Значит, она не замужем. Хотя, кто знает! Три года он ничего не слышал о ней. Евгений смотрит на часы. Пять минут восьмого. Он приподымается на носки, потом опускается на всю ступню. Это движение он очень любит. Еще немного — и он нажмет кнопку звонка. Он сейчас как натянутая струна. Хорошо, когда внутри все бурлит. Это он почувствовал в Брезовице. Евгений считал пропащими дни, когда не испытывал, хотя бы в небольшой степени, это состояние, которое он сам называл — «висеть над пропастью». Ну, может, это и не совсем то, как висят над пропастью, но, во всяком случае, как переходят быструю речку… С камня на камень… Этот вон скользкий… А тот вот-вот перевернется. Что будет со следующим — неизвестно… а под ногами шумит река.

Это согревало сердце. Заставляло кровь быстрее бежать по жилам. Только такие дни он и считал прожитыми по-настоящему. Тяжелобольной, столкновение с Мариновым, букашка в ухе, история с белыми скатертями — все это дает право считать, что ты жил.

Вот почему он любит такие минуты, вот почему он с таким удовольствием покачался, встав на носки, у дверей Магды.

Еще несколько мгновений Евгений смотрит на звонок, потом поднимает руку и нажимает кнопку.

Слышится громкий, резкий звук. Частички этого звука разлетаются по дому, собираются по углам, вытягиваются, как поезд, скрывающийся в туннеле.

Наступает тишина. Лучше такой тишины ничего нет. Потом — взрыв.

Евгений улыбается. Именно за этим он и пришел. Услышать эту тишину. Проверить себя. Сумеет ли он сохранить самообладание? Ведь это то же самое, как оставаться совершенно спокойным, если несут окровавленного шахтера с поврежденной грудью… или если ты инженер и находишь силы быть спокойным, когда крепления в шахте начинают рушиться… Сумеешь ли ты так же владеть собой, когда после звонка послышатся ее шаги? Ты не видел ее годы, любил ее беззаветно, а она сказала, что ты не мужчина, а тряпка и баба. Сказала, а потом поглядела на тебя сверху вниз и захлопнула дверь перед самым твоим носом. За это время ты, правда, научился владеть собой… Но, может быть, когда дело касается сердца, это все иначе? Ведь у сердца свои законы!

Так что же делать? Чтобы решить это, он и пришел к Магде. Он пришел к ней только после того, как схватил за горло Маринова, как почувствовал себя на равной ноге с Лазовым, Цветаном, Костадином, после того, как стал держаться естественно с шахтерами-новичками. Но при виде Маринова у него все же подкашивались ноги. Не так от страха, как от стыда. Сколько времени Маринов подавлял и унижал его! В первый же день назвал его мальчишкой. И, встречая его, Евгений всегда читал на его лице: «Хорошо, мальчик, подожди, у меня дела». И он чувствовал себя оплеванным. И тут же Маринов, стоя с наглым видом на пороге, спрашивал, вызвать ли скорую помощь для Кирилла Янева, а потом еще добавлял: «Хорошо, доктор, подождем… А если подождем, ты узнаешь, доктор? Узнаешь, что с больным?»

При встречах с Мариновым Евгению всегда хотелось свернуть в сторону. Не мог он смело выйти навстречу Маринову. Ко всем мог, только не к нему. А вдруг и сейчас произойдет то же самое? И перед Магдой и перед Мариновым он чувствовал себя одинаково беспомощным.

Долго он боролся с Мариновым. Не один раз он мог уличить его в воровстве. Но выжидал. Хотел действовать наверняка, чтобы тот не ускользнул. Да, и хотел быть уверенным в себе. Однажды совсем было решился, но оказалось, что в этот день Маринов ничего не украл. А на следующий опять украл. Но Евгений уже не мог набраться храбрости и разоблачить вора.

Память о том дне, когда Маринов вышел сухим из воды, была еще свежа.

Маринов умел выбирать момент. Много больных, Евгений занят — только тогда он недовешивал. И наконец наступил долгожданный момент, когда висишь над пропастью, когда внутри все бурлит. Евгений в присутствии группы шахтеров сказал:

— А ну, Маринов, пойдем проверим продукты. Посмотрим, столько ли они весят в кухне, сколько весили на складе.

Поймал его с поличным. Потом привел к Колеву и Лазову. За руку привел. Сказал, что давно его подозревал, но не имел доказательств. А вот теперь факты налицо.

И, глядя на Маринова, сказал:

— Вот он. Этот!

И ни на миг не сводил с него глаз. Ни на миг не почувствовал неловкости. А ведь первое время при виде его он все думал, что они крадут вместе, что и у него тоже руки нечисты.

— Вот он. Он крадет!

Это стоило целой жизни. Было дороже всего. А то, что дороже всего, должно быть полным, цельным. И не только в отношениях с Мариновым, но и с Магдой. Не только в Брезовице, но и везде.

Но будет ли так везде? Вот что его беспокоило. В Брезовице была основа, почва не уходила из-под ног. За его спиной десятки шахтеров, которым он помог, с которыми сдружился.

Крепкую поддержку он находил у Лазова и Колева. С ними он чувствовал себе уверенно. А в Софии… здесь он может стать прежним. Для всех ее приятельниц он мальчик на побегушках. Пойдет пораньше и займет столик в ресторане.

Так же, как Тони, техник на шахте в Брезовице, или как Боре, шахтер. Они делали то, чего от них ждали. Все решили, что Боре остроумен. И что бы тот ни сказал, все было смешно. Он говорил самые обычные вещи — и все казалось смешным. Заранее решили, что все будет смешно.

Так может случиться и с ним, Евгением. Вспоминая прошлое, его знакомые заранее решат, что он должен без конца услуживать, платя за их дружбу… Решат так и потребуют от него, а он безропотно подчинится. Поплывет по течению, и не хватит у него сил выбраться на берег.

Вот что беспокоило его, и вот почему он непременно хотел встретиться с Магдой. От нее в сущности ему ничего не надо. Надо от самого себя. Три вещи.

Первое — когда она откроет дверь, сохранить полное спокойствие. Второе — войти в комнату и, несмотря на ее присутствие, расположиться свободно, как на морском берегу, как будто перед ним не Магда, из-за которой он всегда терял голову, а обыкновенная красивая картина. И третье — главное, за чем он пришел. Начнется разговор, долгий, непринужденный, с каждой минутой все свободнее. Свет от низкой лампы не будет доходить до них. Они окажутся как бы на другом берегу. Магда протянет руку, еще секунда — и он возьмет ее в свою, но… но вспомнит, что у него много дел, какое-то очень важное свидание. И тогда он быстро встанет и уйдет. А не будет прощаться целый час.

Если это удастся, он вздохнет с облегчением. Будет знать, что и он на что-то способен… Перестанет подавлять свои чувства. А то не смел ни любить, ни ненавидеть. Не мог чувствовать себя свободно, протянуть руки и обнять этот мир, все еще представлявшийся ему футбольным мячом, к которому он не смеет броситься из страха, что его опередят другие.

— Входи, — говорит Магда.

Она все так же хороша. Он втайне надеялся, что она подурнеет. Нет. Хороша. Даже стала лучше, чем раньше. Ее тонкая и мягкая рука какая-то нетерпеливая. Пальцы — как волна: слегка касаются его руки и тут же ускользают.

Евгений не может определить, что она чувствует. Он знает только, что она стоит у него за спиной, а перед ним вешалка. Он не смущается, совсем не смущается. Но все в нем так напряжено, что он не может рассуждать.

Снимает плащ. Вешает его. Сейчас он снимет кашне, повесит и его и только тогда обернется к ней.

Она у него за спиной. Краешком глаза он видит черный свитер и серую юбку.

С Мариновым было то же самое. Было страшно до того момента, пока Евгений не встал и не сказал: «Дай-ка я проверю…» Тогда сразу же словно гора свалилась с плеч и Маринов перестал казаться страшным.

Евгений улыбается, потом медленно оборачивается к Магде. Лицом к лицу. Смотрит ей прямо в глаза.

Вот оно, его счастье. Его взгляд охватывает ее всю, а не тонет в ее глазах, он словно обнимает ее, берет за плечи. Не исчезает, как в бездонном озере, а держит это озеро в руках.

Евгений не опускает глаз. Раньше он смотрел на нее, как на солнце, — сбоку и ни разу не взглянул в упор.

Он смотрит на нее и ждет. Этому он научился в Брезовице. Руки его свободны, плечам легко.

Ясно. Нечего больше проверять. Он владеет собой. Он может быть вполне доволен.

Теперь можно и идти.

— Пойдем, — говорит Магда. — Пошли в комнату.

Он делает несколько шагов и открывает одну из дверей.

— А ты не забыл дорогу. — И она испытующе смотрит на него.

— Не забыл, — отвечает Евгений.

Входят в комнату. Она все та же. На письменном столе старая лампа со знакомым зеленым абажуром и развернутый чертеж.

Магда садится напротив. Она, как всегда, совершенно спокойна, невозмутима. Не спеша опускается в кресло, вытягивает ноги, юбка облегает ее фигуру. Взгляд у нее отсутствующий, он неуловим. Ему всегда хотелось поймать ее взгляд и долго смотреть в ее глаза, очень долго, пока ей не станет ясно, что все разгадано и скрывать больше нечего.

— Наверно, тебе есть что рассказать, — говорит она.

Она так хороша, что Евгений вздыхает.

— Или, может быть, тебе надоело рассказывать? — продолжает она низким голосом, каждый звук которого Евгений ощущает всем своим существом.

Он смотрит на нее. Рядом с ней он чувствует себя так, как будто очутился на какой-то вершине. В ее глаза можно смотреть часами, такие бескрайние просторы открываются в них, а тело ее источает уют: рядом с ней спокойно, тепло, как в те осенние часы, когда кипит чайник, ветер шумит в ветвях, а вокруг дорогие тебе люди.

— О тебе вздыхаю… — говорит Евгений, наклоняясь к Магде. — Ты очень хороша.

Она не отвечает. Лишь отодвигается в глубь кресла, и свет низкой лампы золотит ее волосы.

Евгений больше ничего не говорит. Не нужно эти слова заслонять другими.

Магда не знает, куда девать руки, она складывает их на коленях, но тут же опускает на ручки кресла.

Евгений продолжает хранить молчание.

— Я приготовлю тебе какао, — снова раздается ее низкий голос. Лицо Магды в тени, и Евгений не видит движения ее губ. Только слышит голос. — Ты ведь любишь послаще?

Она встает.

— Нет, — отвечает Евгений. — Садись, дай я сначала посмотрю на тебя.

Она стоит. Рядом с креслом. Засовывает руки в карманы и оборачивается к Евгению.

Он не делает ни малейшего движения. Он не намерен отступать.

— Хорошо… я сяду… — соглашается она. Опять принимает прежнюю позу и ждет. Ждет, что он скажет. Чего пожелает еще.

— Ты замужем? — спрашивает он.

Она улыбается, и эта улыбка словно отбрасывает ее волосы назад.

— Нет, я не замужем.

— Не замужем сейчас… А вообще… была замужем?

— И развелась? Ты об этом спрашиваешь?

— Об этом.

Она смотрит на Евгения. Удивленная и повеселевшая. Ей нравятся эти настойчивые вопросы. Это в ее вкусе. Она удобнее устраивается в кресле, и ручки его как будто крепко обнимают ее.

— Ты допрашиваешь, как генерал… — говорит она, и, видимо, ей доставляет удовольствие быть новобранцем, потому что она откидывается в кресле и ждет дальнейших вопросов.

— Но ты мне не ответила.

— А… да… Я не была замужем и не разводилась. Ты доволен?

— Доволен.

— Очень?

— Очень.

— Почему?

— Потому что развод неприятная процедура, — смеется он.

— О! — Магда не ожидала подобного ответа. — Ты изменился.

— Годы меняют, — соглашается он.

— Нет… не только годы… Заметно, что ты спустился с гор… Я даже удивляюсь, что ты не в сапогах и не с топором.

— Прекрасно, — говорит Евгений. — Я предлагаю вот что: ты, коренная горожанка, научишь меня, как должен себя держать воспитанный человек.

— А если дело не в воспитании?

Евгений прислоняется к спинке кресла. Ничего не говорит. Вокруг полумрак… Тепло. Свет от лампы не доходит до них. Они за ним, там, где темно.

— Знаешь, — медленно произносит он, — ты уже второй раз говоришь мне эту фразу: «А если дело не в воспитании?» — Он останавливается, задумавшись, затем продолжает: — В первый раз это было больше трех лет назад. Мы шли по тротуару… надо было перейти на другую сторону… Тогда ты мне сказала: «Почему ты все время смотришь на меня?» Я стал говорить о воспитании, а ты ответила: «А если дело не в воспитании?» Потом сказала, что я не могу быть один, что кто-то должен меня обязательно поддерживать. Ты помнишь, Магда?

— Помню. Но зачем говорить о неприятном? Только что было так хорошо…

— И сейчас хорошо.

На этот раз она пристально вглядывается в него. Молчит. Потом говорит:

— Странно… Я не ожидала, что ты можешь напомнить о том случае.

— Сегодня я все время вспоминаю всякие случаи. Преимущественно неприятные… Но они ведь мои… И боль, которую я испытал… она тоже моя.

— И она тебе дорога… потому что никогда не повторится?

— А как там обстоит дело с какао? Или лучше свари-ка мне кофе.

— Кофе будет потом.

Проходит минута. Вторая. Евгений ждет. «Ты перед ними речей не произноси…» — сказал ему Лазов во время истории с белыми скатертями. Видно, он знал его лучше, чем предполагал Евгений. Знал, что Евгений боится пауз. Так же было и с Мариновым. В первый раз начал говорить и не смог остановиться. А когда наконец остановился, Маринов назвал его мальчишкой.

Евгений ждет. Ведь она же сказала, что кофе будет позже. О чем еще говорить? Ей становится неловко, она смущается… Чем дольше длится молчание, тем больше она смущается. Он не будет ей помогать. Это для нее наука.

Или она всерьез обижена? Из-за чего? Он ничего не сделал. Продержаться еще немного, совсем немного, и она ответит. Еще немного — ведь это тоже своего рода испытание. Когда человек сознает, что его грудь как стена. И будь против него десяток пар шахтерских глаз… или только одни, любимые… нужна одна и та же выдержка.

— До каких же пор мы будем молчать? — спрашивает Магда.

Она совсем не рассердилась. Напротив, ей нравится. Она даже уступчива. И то, что она оказалась такой уступчивой, ей по душе.

— Евгений, расскажи о Брезовице! — настаивает она, наклонившись вперед.

Евгений сидит напротив. Их разделяет только столик. Совсем маленький столик.

— Я жил в деревянном домике… с петушком на крыше. А зимой все заносило снегом. Сугробы в рост человека. Сосны сгибались от снега, а ночи были звездные и тихие, На несколько километров вокруг ни живой души. Только десяток домиков на поляне. И знаешь каждого, кто живет в них… Знаешь, какая боль или радость за каждым окошком… И как ни стараешься быть безучастным — не получается. Три года… Ты знаешь, как это много в таком глухом уголке?

— Знаю, — соглашается она.

Евгений смотрит на нее.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает он.

Она немного удивлена. Смеется. Не может найти место рукам и напрасно ищет ответ.

— В сущности не знаю… Никогда не бывала в таких местах… Но раз ты…

— Была там и горная вершина. Над нею всегда парило белое облачко. Как будто эта вершина вырвалась из душной лесной чащи и, устремившись к небу, вздохнула с облегчением. Облачко было похоже на такой вздох.

Она кивает. Да, все было именно так. Евгений озирается. Никого нет. А они будто убеждают кого-то.

Взгляд его падает на часы. Пора. Нужно идти. Евгений встает.

— Я пойду… — говорит он. — Мне пора.

Она молчит. Тоже встает.

— Ты очень спешишь?

— Я договорился с приятелем.

Магда не отвечает. Подходит к выключателю на стене и зажигает верхний свет. Но это ничего не меняет. Все равно они на другом берегу, где темно.

Евгений уже у вешалки. Надевает плащ. Магда стоит рядом.

— Завтра ты мне позвонишь? — спрашивает она.

— Позвоню.

Магда останавливается в дверях. Евгений медленно спускается по лестнице. Еще несколько ступенек. Еще. В лестничном пролете видна она. Под ней лампы. Одна за другой, как светящаяся цепочка, они сбегают за Евгением по лестнице.

На тротуаре темно. Евгений запахивает плащ и облегченно вздыхает. Все в порядке. Он опять идет по тротуару. Что делают сейчас Цветан, Лазов, Костадин? Наверно, сидят где-нибудь в комнате, пекут картошку. Сами вырастили. Посадили ее на краю поляны. И Евгений несколько раз посыпал ее ДДТ.

Евгений поднимает голову. Над крышами высоких зданий уже появилась луна. Взошла она сейчас и в Брезовице. Евгений чему-то улыбается. Замедляет шаг, останавливается. Спешить некуда. Можно прислониться к стене и вздохнуть с облегчением.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Крестьянская обувь. — Прим. ред.