— Эй, придурок!

— Это вы мне?

— А здесь еще кто-то есть? Тебе, тебе, не сомневайся. Ты ведь придурок?

— Ну, трудно так сразу ответить… От многого зависит.

— От чего, например?

— От того, в каком я настроении в данный момент, от времени дня, от того покладистый у меня характер в эту минуту, или драчливый, хорошо я поужинал или нет, от многого…

— Драчливый… Рассмешил… Ты, старик, кажется много о себе возомнил, молодость вспомнил?.. Ладно, хватит болтать. Бабки гони, старый козел! Нашел место гулять по ночам…

— Вам нужны деньги, сударь?

— Сударь… Охренеть, как он разговаривает… Кто сейчас так разговаривает?

— Я.

— Говорю же — придурок. Я давно наблюдаю за тобой, шел за тобой по пятам, даже по походке можно определить — ты законченный придурок. Давай бабки, сказал, не тяни, я нервный! Я только из тюряги, пять лет отмотал, век воли не видать, жрать хочу, денег нет, никого у меня уже нет в этом городе, давай вытряхивай карманы, а то — видишь этот нож? — засандалю тебе в пузо и убегу, потом ищи-свищи, время и место вполне подходящие: ночь, темный переулок, никого…

— Простите, у вас речь интересная очень, конкретная, и в то же время эмоциональная, вы кто по профессии?

— Вор. Речь, говоришь… Я много болтаю потому, что на зоне намолчался в последнее время, не с кем говорить было, все придурки, полуграмотные, один только был инженер, да я с ним с самого начала не поладил, избил, попал в карцер, и потом он меня всю дорогу сторонился… Эй, что ты делаешь? Что это!? Откуда у тебя пистолет?

— А я без него никуда не выхожу, особенно в столь поздний час. Сейчас в городе столько шпаны… Идите вперед, я за вами. Как воспитанный человек.

— И к-куда, к-куда мы пойдем? К-к ментам поведете? К-куда?..

— Закудахтал.

— А вы не издевайтесь, я всегда заикаться начинаю, к-когда пугаюсь. Это с детства у меня. В детстве я сильно испугался.

— Не пугайтесь. Мы пойдем, поедим чего-нибудь, тут недалеко ночной ресторанчик, очень приличный. В тюрьме вас чем кормили?

— Издеваетесь?

— Почему? Вполне серьезно спрашиваю.

— Чем в тюрьмах кормят… Разной дрянью, недоваренной, недожаренной, я, кстати, гастрит подхватил из-за их кормежки. Приедет на проверку пени… пенитенци… тенциарная служба в нашу «крытку»…

— Куда, куда?

— Крытка — это тюрьма закрытого типа, ну на воровском жаргоне…

— А знаю, знаю… Ну, ну…

— Так они заранее подготовятся, жратву нормальную, телевизор выставят в зале, библиотека, между прочим, там всегда была неплохая, я перечитывал Жюль Верна, Фенимора Купера, они у меня с детства в памяти остались…

— Мы сейчас выходим на центральную улицу, я положу пистолет в карман, а вы идите спокойно рядом и без лишних движений. Поняли?

— А как же.

— Не оглядывайтесь по сторонам, не смотрите на людей подозрительно и не горбитесь, как будто собираетесь подметать улицу. Вот он, ресторанчик. Пришли.

— Ни хрена себе ресторанчик, смотри ты, девица поет. Это наверно, дорогой ресторан, все при галстуках. А на мне старое барахло. Пустят?

— Пустят, тут меня знают. Заходите. Добрый вечер, добрый вечер… Сабиночка, нам столик подальше от эстрады, поговорить надо. Да, этот подойдет. Садитесь, сударь.

— Спасибо, уже сидел, только вышел.

— А, вы способны шутить?

— Нет, просто надо говорить — присаживайся.

— Ладно. Вы пьете шампанское?

— Шам… Что? Я пью все, что наливают.

— Бутылку шампанского, пожалуйста, мы празднуем свободу. И поесть что-нибудь мясное, хорошо прожаренное, шашлык или стейк, в общем, на ваше усмотрение, что-нибудь вкусненькое…

— Да, вкусненькое… Давно я не ел по-человечески…

— Я сам налью. Спасибо, Сабиночка. Ну, за что будем пить. Произнесите тост. Вы же долго молчали…

— Да, молчал… Вот здорово! Как пузырьки играют… Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Так говорят… Рисковал я часто, а пью шампанское, пожалуй, впервые. Дай бог мне почаще пить шампанское! Вот такой тост. Годится?

— Ешьте и рассказывайте о себе.

— Вы случайно не следователь?

— Нет.

— А кто?

— Неважно… Писатель.

— Кто!? Ё-моё! Правда что ли? Вот это да! Настоящий писатель? Я в первый раз вижу живого писателя… Здорово!

— Вы, голубчик, кажется, отсидели не пять лет, а все двадцать пять. Это раньше, лет тридцать назад восхищались настоящими писателями. Теперь принято восхищаться бизнесменами, миллионерами, банкирами…

— Э-э, в гробу я их всех видал! Что мне миллионеры!? От них ничего не дождешься, да и не подберешься, повсюду охрана. Вот писатель — другое дело! Я всегда восхищался писателями, всегда думал — как это у них получается: пишет человек один, а тысячи и тысячи читают, волнуются, переживают, плачут, смеются, как будто все это, что в книжке описано, с ними, или с их родными происходит. Просто колдовство какое-то. Я в детстве много читал. Фенимор Купер, Жюль Верн, Марк Твен, Джек Лондон…

— Говорили уже. Однако, это неожиданно. А как же вором стали?

— Увлекся криминальной литературой. Шучу… Но не совсем шутка. Вы замечали, когда читаешь, скажем, Конан Дойля, или других хороших писателей, пишущих на криминальные темы, больше хочется стать преступником, чем детективом. И у всех криминальных писателей так: интереснее преступники… Но, конечно, не только это определило мой жизненный путь… Вот вы спрашиваете, как стал вором… Как становятся тем или другим? Жизнь такая непредсказуемая, не знаешь, что ждет тебя, что случится завтра…

— Не торопитесь, ешьте спокойно. Вы интересно рассказываете. Немножко по-книжному, но все равно — интересно. Старайтесь говорить своим языком.

— По фене, что ли? Не, по фене не люблю и никогда не любил, век воли не видать. Потому и был в тюряге, как говорят, белой вороной, шпана издевалась над моей манерой разговаривать, презирали меня, никогда не считали меня своим…

— Вы, значит, были своим среди чужих, или скорее — чужим среди своих…

— Во-во, точно. Чужой среди своих, по жизни, по поступкам я вроде был среди них своим, а по внутреннему содержанию что ли — нет, не был своим, чужим был. И конечно, в тюрьме потому и тяжко было вдвойне, но старался не вмешиваться ни во что, отстранился от народа в камере на тридцать человек, был один, ни к кому не приставал, хотя и помимо меня были такие люди, что не любили общество, в котором волею судьбы оказались, им тоже было нелегко, которые не могли приспосабливаться.

— Ну, отбарабанил свою пятерку, а теперь что думаешь…

— А что мне думать? Я же вор рецидивист. Не первая моя отсидка.

— Не первая?

— Нет, до этого я тоже отсидел в зоне, но это уже не здесь, в Ростове было. За квартирную кражу три года получил, и тоже все отсидел от звонка до звонка, как в этот раз без всякой амнистии. Амнистии хоть и бывали нередко, но как-то стороной меня обходили, не попадал я в эти списки, хотя казалось бы преступления не тяжкие, обычное воровство…

— А вот со мной, если бы у тебя вышло, это уже расценивалось бы не как обычное воровство, а как разбойное нападение с применением холодного оружия…

— Ваша правда. Только есть очень хотелось, а в кармане ни шиша…

— Нож покажите.

— Да вы что! Прямо здесь?

— Давайте, давайте, не скромничайте.

— Вы будете смеяться.

— А что тут смешного?

— Вот.

— Это?! Это же столовый нож, да и то вовсе не острый, ну-ка, поближе, дайте взглянуть. Где вы это взяли, в мусорке?

— Нет, я проходил мимо столовой, дверь в кухню была распахнута на улицу, он лежал на столе, никого не было, ну я и взял…

— Нехорошо брать чужое, дайте мне, я спрячу на всякий случай, за обедом он вам не пригодится, здесь свои ножи, почище… Ну так я вас слушаю.

— А чо ме бобовить?

— Не говорите с набитым ртом, и вообще — не набивайте рот, как будто сейчас у вас отнимут кусок.

— У нас однажды такое случилось в камере: одному из дома прислали продукты, там был хороший кусок ветчины, чуть он отвлекся, другой арестант запихнул всю эту ветчину в рот и сжевал в рекордно короткие сроки, вся камера дивилась, все помирали со смеху. А когда хозяин посылки спросил у этого обжоры, тот оправдываясь, сказал вот как я только что, с набитым ртом: я же голодный. Конечно, получил по шее. Но я впервые видел, как человек может заглотать такой огромный кусок мяса, можно сказать, мгновенно, как удав кролика…

— Это мне неинтересно. Я бывал и в тюрьме, бывал, а не сидел, понятно? Бывал и в психушке. Охотился на кабанов. Надо сказать, довольно опасная охота, если нет навыков. В молодости принимал участие во многих драках. Пожил в юные годы и в интернате для сирот, несмотря на то, что родители были живы. Дважды попадал в автокатастрофы, из одной вышел еле живым, по кусочкам склеивали. Свел вторую жену в могилу. Ну и многое другое было в моей жизни. Знаете, я сейчас подумал: все-таки есть определенное преимущество у писателей-мужчин перед писательницами, особенно у нас, в нашей стране, где люди погрязли в ханжестве. Ну что может написать здесь женщина о сексе, или о наркоманах, или об алкоголиках, или, скажем, о педофилах, и о многих других темах, раньше запрещенных цензурой, а в настоящее время запрещенных женской лживой стыдливостью. На западе по другому, там вполне допустимо, у нас другая ситуация. Нет, у писателя не должно и не может быть запрещенных тем, и поэтому гораздо удобнее быть писателем-мужчиной, чтобы самому себе не запрещать… Я писал на многие темы, и как сказал один известный и совсем мне не знакомый критик — в моих книгах есть все… Да, но в них пока нет вашей жизни. Теперь меня интересует ваша жизнь. Начнем с детства. Оно всегда интереснее всего другого, потому что в большинстве случаев определяет остальной ход жизни. Итак…

— Детство… Я честно говоря, плохо его помню…

— Не притворяйтесь и не кокетничайте. Все нормальные люди свое детство помнят гораздо лучше всех последующих лет. Ну, вспомните хотя бы один, но самый яркий, врезавшийся вам в память случай из детства, ведь было же у вас детство…

— Детство?.. Да, конечно, было… должно было быть… Что же вам рассказать? Самое яркое… Вот, пожалуй, случай, который перевернул, изменил всю мою дальнейшую жизнь… Мне было семь лет…

— Ну, ну… Хорошее начало, продолжайте. Нет, Сабиночка, пока ничего… Хотя подайте ему сладкое, мороженное, пирожных… В тюрьме, думаю, вас не очень баловали сладким…

— Вовсе не баловали… Это точно. Вот по сладкому я соскучился.

— В таком случае, когда принесут десерт не набрасывайтесь на него так, чтобы на нас оборачивались… Ну, продолжайте.

— Что продолжать?

— Вы остановились на фразе: «Мне было семь лет»… Дальше.

— Да, мне было семь… Мы играли с мальчиками на улице в «шумагадар», знаете такую игру? Это втыкание железных прутиков в землю, чтобы отвоевать территорию противника…

— Не может быть! То есть эту игру я знаю, но эта игра моего детства, а не вашего… Мы мальчишками в городе играли…

— Я в селе вырос…

— Ясно, там время движется медленнее, и многое из старого остается жить дольше, чем в городе… Ну, ну…

— Я случайно, втыкая прутик в землю, ранил мальчика, прутик воткнулся ему в ляжку, сильно зафонтанировала кровь…

— Профузно.

— Что?

— Ничего. Люблю это слово. Продолжайте.

— Мальчика отвели в поликлинику, а вечером после работы его отец вызвал моего отца на улицу, они стали разговаривать, потом все громче, стали кричать, драться и кончилось тем, что отец мальчика ударил моего отца ножом, и мой отец умер почти сразу же, что редко бывает при ножевом однократном ранении, но попал очень удачно, то есть, очень неудачно — прямо в сердце. Я был там, рядом с отцом и все видел. Тот мужчина убежал, а я остался с лежащим на земле отцом. Он сразу умер, не успел мне ничего сказать, хотя, помню, что-то силился произнести, но глаза туманились, изо рта потекла кровь, и он умер… Соседи собрались вокруг нас, молча смотрели, кто-то побежал за врачом, но его остановили… Вот такая история из детства… Мать моя умерла при родах, и отец один можно сказать растил меня до семи лет. Правда, тогда у нас было много родни, бабушки, тети, дяди, помогали отцу, но в детстве я помню только отца, он много работал, а был всегда бедным, как его отец, мой дед… мой дед был кирщиком в Баку и приезжал в село раз в неделю, приносил заработанные деньги… Знаете, раньше были кирщики? Покрывали крыши домов киром, чтобы не протекали…

— Знаю, в моем детстве они были, здоровые, черные, голые по пояс в летнюю жару под палящим солнцем, заполняли ведра горячим пахучим киром, тянули веревкой на крыши… помню, помню… Мы кусочки этого кира жевали детьми… Я где-то описывал. В какой-то своей книжке… Ну, что дальше? Вы ешьте мороженое, растает…

— А хрен с ним, пусть тает… Разбередили вы мне душу… То есть, скорее, я сам разбередил. Не надо было мне рассказывать вам все это…

— Почему же? Интересно.

— Интересно… С того дня моя жизнь круто изменилась… Я мог бы стать нормальным человеком, инженером, таким, какой отматывал срок со мной, может врачом, или даже учителем, а может даже писателем, как вы, но вместо всего этого стал вором… Родственникам трудно было меня содержать, все они были люди бедные, да и своих детей нарожали кучу, как принято в наших деревнях, но правда и то, что не отпускали меня, я сам ушел в десять лет, приехал в город… Вот… Вырос я в приюте, в детском доме, детдом, до десятого класса, до семнадцати лет, дальше не держат в таких домах. Дальше иди, живи, как можешь. Вот я и жил как мог…

— Пойдемте, погуляем, погода хорошая.

— Хорошая? Дождь же идет…

— Ничего, подышим свежим воздухом. Вы наелись? Сабиночка, принесите счет, пожалуйста…

— Какой у вас бумажник толстый. Так и ходите с ним посреди ночи, не боитесь — ограбят?

— У меня тут машина недалеко. Вот она. Садитесь, покатаемся. Тут одно место, вполне живописное, хочу вам показать. А вы что же замолчали? Расскажите еще что-нибудь.

— А что мне рассказать вам? Что ни вспомню — все мрачно в моей жизни, все невесело. Неинтересно вам будет слушать на ночь такие грустные байки…

— Отчего же неинтересно? Это в вашей жизни происходило, не в моей. Мне только факты и ваши ощущения интересны, а грустить я вряд ли стану, слишком много подобного вашей истории я знаю. Здесь выйдем. Видите и недалеко и вид чудный, берег озера. Как оно зовется, знаете?

— Кажется, кровавое озеро. Да. Я его знаю. А вот и кладбище рядом. Это вы считаете живописным местом? Эй, эй, что вы делаете!?

— Собираюсь убить вас, разве не видите? Вы как нельзя более подходящая кандидатура для моей давно лелеемой цели, сударь. Я, можно, сказать, все на свете перепробовал, что может перепробовать человек моего возраста и моей профессии, только никого не убивал. И вот наконец-то, подвернулись вы, сударь. Редкая удача, она позволит мне восполнить пробел в жизненной практике, а может, даст бог, и в творчестве… Конечно, мне бы больше хотелось убить кого-нибудь из своих старых врагов, но все они, к сожалению, люди, как правило, известные, иные высокопоставленные, трудно подобраться, а с вами в этом отношение не будет проблем. Кому вы нужны, чтобы вас искали. К тому же сами признались, что в этом городе у вас никого нет. Вы — идеальный вариант; и может я не совсем осознанно, долгие месяцы бродил с пистолетом в кармане по ночам, чтобы встретить именно такой идеальный вариант, вот вы и подвернулись… И должен вам возразить на сказанное вами в самом начале нашего знакомства, о том, что вы шли за мной по пятам, нет, уважаемый, это я сам дал вам возможность идти за мной по пятам… Теперь вы поможете мне восполнить пробел в моем жизненном опыте. В мои годы идти на войну и убивать было бы смешно, мои ровесники давно уже на заслуженном отдыхе, на пенсии, иные в лучшем мире. А я хочу как писатель познать, испытать и это ощущение: каково когда убиваешь человека, стреляешь в него в упор, видишь его глаза, как его взгляд постепенно мутнеет… Все остальное, смею утверждать, я познал в жизни, многих отобразил в своих книгах, узнал много людей… Писатели, они же своего рода вампиры, они вытягивают из людей нужную информацию. И все — больше им человек не нужен. Но нужную информацию умеют вытягивать и журналисты. Писателям этого мало. Они как вампиры вытягивают из людей и чувства, их ощущения, переживания, их мысли, как комар сосет кровь, присосавшись к телу человека. Вот как я из вас вытянул нужные мне ваши чувства и воспоминания о детстве. Нет, потом, конечно, писатель дополняет все это своим, сугубо личным, подкрашивает, где надо, подчеркивает, вытягивает необходимое на передний план и так далее, все это рутина, и потому получается в итоге писание по заранее обозначенной схеме, именно то, над чем насмехался гениальный Набоков, понимая, что любая схема вопреки настоящему вдохновению. Кстати, над вашим любимым Фенимором Купером он тоже издевался. Впрочем, я, кажется увлекся… Да, такие вот дела… Вы куда это направляетесь, сударь? Нет, уж стойте ровно, не то я промахнуться могу, не часто приходится стрелять в живого человека.

— Осторожно, пушку оброните! Вы не устали держать пистолет? Давайте подержу, пока беседуем.

— Спасибо. Я вижу, у вас прорезалось чувство юмора. Сказывается хоть и кратковременное общение с интеллигентным человеком.

— Что это за ствол, я что-то не узнаю, хотя много держал в руках разного оружия.

— Итальянская «Беретта». И не беспокойтесь, я умею обращаться с оружием. А из этого пистолета недавно тренировался у себя на даче.

— И во что стреляли? В портрет Сталина?

— Оценил, или как сегодня выражаются — «заценил». Смешно.

— Из этого ствола только воробьев стрелять.

— Не скажите. В упор, или в пяти-шести шагах вполне можно убить. Я собираюсь в упор, если не возражаете.

— Еще как возражаю!

— Нет, я хочу, чтобы вы поняли. Это своеобразный эксперимент, понимаете, помимо того, что я познаю каково убить, я ведь еще готовлюсь познать муки совести после свершенного. Отнять жизнь у человека, вы думаете это легко? Я может все отпущенное мне время буду мучиться и жалеть, но ведь и это уникальный опыт для писателя, и будет что описывать всю остальную жизнь… Вообще-то, у меня давно уже творческий кризис, большая пауза и это меня угнетает; и я пришел к мысли, что надо прибавить к своему богатому жизненному опыту то, чего со мной еще не случалось, это поможет мне начать работать, начать писать. О, вы не представляете, как я соскучился по работе, по настоящей работе, продиктованной от начала до конца настоящим вдохновением; ведь уже почти три года прошло после тех счастливых дней, как я написал свою последнюю более или менее стоящую вещь, и с тех пор хожу как неприкаянный, даю повод своим так называемым коллегам для злых шуток в свой адрес — вот, мол, исписался… Один мой знакомый литератор утверждал, что настоящий писатель имеет право убить человека и бог ему простит, правда, утверждал он это полу шутя, но по глазам было видно, что он мечтал об этом, и то правда, что к тому времени, когда он пришел к этой мысли он непоправимо свихнулся от обуявшей его гордыни и мании величия, хотя ничего великого он не совершил, ни в творчестве, ни в жизни, просто был хорошим писателем, впрочем одного этого тоже немало в наши дни; но оценки сместились, и теперь просто хорошего писателя называют великим, может потому что на фоне целой армии бездарностей он и выглядит великим… Да, человек непредсказуем, есть такое выражение: «Я от себя не ожидал…» До самого конца в человеке внезапно раскрываются черты, о которых он и представления не имел, не думал, что они в нем таятся, до конца человек познает себя и не может познать полностью… Однако, я отвлекся… Итак, мы в нужном месте и в нужное время. Станьте ровно, спиной к этой большой луже, которую называют здесь озером, как раз удачно: кровавым озером, ваш труп должны найти в этой воде. Вы готовы?

— Нет, нет, не готов! Я даже не понимаю, что происходит… все будто не настоящее, будто во сне… Будто не со мной происходит… Вы на самом деле хотите убить меня, выстрелить в меня?!

— Разумеется. И хватит болтать! Мне, кажется, вы слишком разговорились.

— Ну и что, мне тоже хочется поговорить… перед смертью.

— Перед смертью не наговоришься. Хорошо, выкладывайте побыстрее, что хотели.

— Спросить хотел: а как же Бог? Бога вы не боитесь? Ладно, могу понять — не боитесь последствий в обществе, в среде людей, за такого, как я вряд ли люди потребуют с вас ответа… А как же Бог? Он накажет вас за невинно убитого…

— Вот с Ним я и собираюсь серьезно поговорить после содеянного. До этого, как ни старался посоветоваться — Он молчал. Теперь я думаю, когда я перешагну через такой серьезный порог, как убийство, Он должен говорить со мной, должен пожалеть меня и понять… Ведь Он прощает виновных, до сих пор я был относительно невиновен, вот он и не считал нужным отвечать мне, на свете миллиарды людей в моем положение, всем не ответишь по мелочам, и Он прав, что молчал, а теперь… Впрочем, это слишком большая тема, слишком серьезная, вам не понять, и развивать эту тему сейчас и здесь я не намерен…

— А вы не бойтесь, развивайте. Времени до рассвета еще много. Обычно казнят на рассвете, разве не так, господин палач?

— Нет, все-таки, думаю, вы не очень серьезно относитесь к происходящему. Вы должны проникнуться мыслью, что вот сейчас, вот через минуту умрете, вас не станет, перестанете существовать. Я хочу видеть настоящую реакцию смертника, а не клоунаду. Ну, как, поняли? Готовы?

— Нет, не готов.

— Впрочем, что я спрашиваю, к этому никогда нельзя быть готовым. Эй! Эй! Что вы де!.. Ой! Хэк! Вы разбили мне нос, сволочь! Отдай пистолет! Руку, руку сломаешь, гаденыш!

— Ну, как видите, господин писатель, роли поменялись, и судьба отвернулась от вас, а точнее — повернулась к вам задом, так что, можете поцеловать свою судьбу в зад, пока живы. А вы как думали: я, по-вашему, должен был, как баран подставиться под ствол? Что же вы, старик, на самом деле думали, что можете убить меня, что я вот так запросто дамся убить себя старому человеку, который и пистолета нормально не может держать в руках? Вы может, и научились драться в молодости, но как видно, давно разучились. А я не зря срок мотал, там у нас нередко происходили драки. А пистолет теперь у меня. Я, наверное, много говорю, да? Это от радости, что встретил наконец-то умного человека, с кем интересно поговорить. Ну, что ж, вы готовы умереть? Впрочем, вы совершенно правы, к этому нельзя быть готовым. Станьте чуть левее, чтобы сразу упасть в этот пруд, или как его там, кровавый, прибавите в нем своей крови…

— Эй, эй, подумайте, что вы делаете! Ведь вас схватят, арестуют и снова отправят в тюрьму, откуда вы только что вышли! Одумайтесь!

— Вряд ли меня отыщут… Кстати, вытащите свой бумажник. Я в ресторане заметил, когда вы расплачивались, в нем полно денег. Они вам больше не понадобятся, а мне еще предстоит купить билет на поезд и уехать куда-нибудь подальше отсюда, где меня не найдут. А если даже найдут, меня просто вернут на зону, но вернусь я туда уже авторитетом, за убийство — почет и уважение среди мазуриков. А смертную казнь у нас в стране, как вам известно, давно уже отменили, так что, в худшем случае — поживу в тюряге. Кстати, спасибо за ужин, было очень вкусно. Бросайте бумажник на землю, я подберу, вот так, благодарю вас… сударь. Как я много говорю, однако, пора кончать, не то еще кто-нибудь припрется сюда среди ночи по ошибке, придется и безвинного убивать…Теперь ваш писательский опыт обогатится небывалым ни у одного писателя событием — вы умрете, но описывать уже это событие вам не придется. Может мне попробовать, у меня за плечами тоже немало интересного, в основном — криминального, а если еще сяду, то и времени будет хоть отбавляй, пиши — не хочу! Как вы считаете?

— Я-я-а сч-ч-итаю, ч-что вам не следует стрелять. Не надо!

— Что это вы заикаться начали, волнуетесь? Ну, правильно, вы ведь стоите перед вратами вечности. Ай-яй-яй! Оп-пять вы за свое! Я же сказал — нельзя д-д-драться в вашем возрасте, это нелепо, нел-леп-по, от-тд-дайте, от-т-т-д-дайте, вам гов-ворю! Отцепитесь от моего горла! Ай! Что вы наделали!? Кровь! Кровь хлещет. Вы попали в меня, ранили! Я ум-мираю, а-а-а!

— Умирай, умирай, хэк, хэк, фу-у-у! Нелегко же это у меня получилось, черт! А ведь он чуть не убил меня, в самом деле! Вот была бы потеха! Но слава богу, все пошло по намеченному сценарию, все пошло как надо… Однако, почему труп не тонет? Выстрелю еще раз. Так! Черт, у него же остался мой бумажник! Вот досада! А в нем деньги, мой старый писательский членский билет… Может?.. Нет, сейчас уже не достанешь, пошел на дно. Теперь все это надо хорошенько продумать и прочувствовать. Прощайте, сударь, верно рано вас выпустили из тюрьмы, что ж, судьба… Но вы мне очень помогли, есть о чем подумать.