Он дышал глубоко и тяжко. Воздух со свистом вырывался из больших ноздрей. Где-то в глубине его гулкой груди хрипело и хлюпало. Глаза, выпуклые, блестящие, покраснели от усталости и боли.

Высокий сугроб скрывал лося от ветра, снег подтаивал под его горячим боком… Зверь лежал неподвижно, только спина и холка чуть приподнимались от трудного частого дыхания. В правом боку нестерпимо жгло. Там, в мышцах, у самой лопатки, застряла пуля. Рана саднила, и боль, острая, непреходящая, словно прокалывала все тело и мозг этого большого вольного зверя.

Яркая струйка крови уже проточила твердый наст. Дымясь и клубясь жарким въедливым паром, она стекала в черную ямку, словно сама жизнь, горячая и густая, уходила из тела. Но могучий организм не хотел сдаваться. Сердце мощными толчками разгоняло кровь, возле раны она густела, запекалась, нарастая вокруг плотной коркой, чтобы уменьшить, остановить эту предательскую струю, уходящую в мерзлую землю мартовского леса.

Раненый лось плохо видел. Слезы застилали глаза, и березы, всего в нескольких шагах, казались ему расплывчатыми белыми пятнами в сером предрассветном сумраке.

Было тихо. Только посвистывала поземка, вихрясь и скользя по заснеженному склону опушки. Заметно посветлело.

Наконец его гудящая, больная голова прояснилась, глаза высохли, и он увидел четкие очертания стволов, ветвей, снежного склона. Подобрав под себя ноги, он чуть подался назад. От напряжения боль в правом боку усилилась. Ему казалось, что рана сцепилась с жесткими крючьями кустов и силой держит его у земли, пронзая все тело длинной колющей болью.

Снег, плотный, мерзлый, чуть подтаявший сверху, хрустко крякнул под тяжкими широкими копытами, и бык встал… Но тотчас снежная земля качнулась перед ним, деревья поплыли в сторону, и он, чтобы не упасть, прислонился к толстой сосне, под которой отлеживался в сугробе.

Ему не хватало воздуха, задние ноги мелко дрожали, удары сердца больно отдавались в голове, с толстой нижней губы стекала густая слюна усталости, но он устоял. Упорный и живучий, он, шатаясь, пошел по опушке. Наклонялся, жадно брал губами снег, снова шел. И, словно уступая его силе жизни, все тоньше становилась вытекающая из раны струйка. Капли темной крови все реже метили его дорогу.

Трудно и долго шел раненый зверь через небольшую опушку к молодому осиннику. Есть не хотелось, но он ел. То ли подчиняясь привычке кормиться на рассвете, то ли чувствуя, что новые силы возвратят его к жизни, он медленно сжевывал тонкие ветви дерева. Потом наклонился, долго лизал корочку льда на осиновом стволе, а когда почувствовал кору, подцепил ее снизу зубами и, задирая морду, выдрал длинную полосу. Тщательно пережевывая, съел.

Он почти не разобрал вкуса привычной и любимой еды, но почувствовал себя лучше. Его уже не шатало, и он ушел в густой, увязший в глубоком снегу березняк, выбрал место повыше, откуда все хорошо слышно и видно. Постоял, прислушиваясь, переступил ногами и лег…

Тонкий звенящий наст сломался, сугроб обнял лося, закрыл от чужих глаз, мирно подтаивая под ним. Зверь лежал, набираясь сил. Над сугробом настороженно и совсем незаметно возвышались, сливаясь с черными прутьями кустов, чуткие уши лесного гиганта. Поземка еще посвистывала вокруг, скользя по насту, ветер позванивал в голых ветках берез и осин, но этот подтаявший наст уже был настойчивым признаком весны, и лес готовился ее встретить, долгожданную, бурную и солнечную.

Уг пролежал в сугробе до вечера. Солнце прогревало спину, пронизывая легким и сладким теплом все его огромное тело. Ему казалось, что эти желтые живые лучи шевелили, окутывали теплом жизни каждый волосок его длинной бурой шерсти, проникали в каждую пору толстой, но чувствительной кожи. Время от времени мелкая, едва заметная дрожь проходила по спине лося — от высокой, покрытой густой шерстью холки до короткого хвоста, — и это была приятная дрожь оживания… Лось спокойно и расслабленно дремал, улавливая, однако, все оттенки звуков леса, голоса птиц.

Когда большое солнце ушло за вершины сосен, разливая по стволам и ветвям свой алый холодный свет, потянул ветерок. Уг поднялся, немного постоял на затекших ногах, потянулся, поочередно разминая задние голени. Голова не кружилась, но он не ощущал своей обычной силы и уверенности. Нет-нет да и подрагивали предательски задние ноги. В раненом боку боль притупилась, но еще беспокоила, при каждом шаге давая о себе знать.

Лось вышел на опушку, постоял, вслушиваясь в наплывающие вечерние сумерки. Медленно, неуверенно ступая, спустился по отлогому склону к осиннику. Мерзлая корка наста иногда звонко подламывалась под его копытом, резкий звенящий звук катился по вечернему лесу, и тогда бык замирал, несколько мгновений пережидая, слушал эту серую мглу, наступавшую со всех сторон. Он понимал, вернее, чувствовал всем существом своим, что, случись сейчас встретиться с волками, ему вряд ли удастся убежать. Да и обороняться всерьез он бы, пожалуй, не смог. Единственной надежной защитой оставалась осторожность…

Войдя в осиновый молодняк, он сразу же, с краю, стал жевать молодые ветки, ел их с удовольствием, уже в полной мере ощущая вкус сочных ароматных побегов. Съел и тонкие березовые ветви с почками, попавшиеся ему.

В лесу стояла настороженная тишина. В такое время хищники готовятся выйти на охоту, а звери и птицы, ведущие дневной образ жизни, устраиваются на ночлег. Деревья в эти мгновения едва шевелят ветвями или совсем замирают. Даже ветер молчит, пережидая, пока день передает свои права ночи.

Медленно перейдя через овраг, Уг вышел к озеру. К тому самому, возле которого — он знал — было жилище людей. Обошел залив, внюхиваясь в запахи, идущие оттуда. Запахи были сложные, связанные с человеком. Значит, жилище не покинуто. Но сейчас — в этом Уг был уверен — людей в доме нет.

Лось полукольцом обогнул дом сбоку, не подходя к нему особенно близко. Зверь ступал осторожно, стараясь не скрипнуть, не хрустнуть копытом на мерзлом снегу. Почти бесшумно подошел к приотворенной двери сарая и заглянул внутрь. Это был старый сенной сарай, построенный, может быть, прежде самого людского жилья, стоящего неподалеку. Такие строения нередко можно встретить на северных таежных пожнях, по берегам лесных озер. У сарая не было одной боковой стены, и он не показался лосю опасным. Там было почти пусто, только у дальней стены оставалась высокая поленница дров, не истопленных за зиму, а на полу лежало прошлогоднее сено — трава, хоть и сухая, но зверь так соскучился по траве… Ему было тревожно — ведь он пришел к человеку! Бык в нерешительности стоял у входа. В лесу поднялся небольшой ветер, а внутри сарая было тихо, и запах сена дурманил голову лося. Он шагнул в темный проем, прошел в угол, лег. И сразу стал жевать эту пахучую вкусную сухую траву. Но почти тотчас встал. Его ничто не потревожило, просто он привык кормиться стоя. Зверь устал, потому что был ранен, болен, ему хотелось лечь, но он неспокойно ходил по сараю, торопливо жевал сено.

Стены и тревожили его и успокаивали. Они закрывали ему пространство для наблюдения, но защищали от ветра, прятали от врагов. Хотя волки вряд ли придут сюда. Если только прямо по его следу…

Поев сена, Уг прилег в углу, мордой к проему. Густой пар шел от его тела, выходил из ноздрей, изо рта.

Неожиданно с громким резким звуком доска под ним дернулась — он тотчас же вскочил, шарахнулся к выходу, у самых дверей замер. Старая половица дощатого пола не выдержала тяжелого лося и надломилась. Это испугало его, но умный зверь сразу же понял: такое случается… Бывает, с треском ломается ветка, на которую неосторожно наступишь. И успокоился.

Всю ночь ветер ударял в стены сарая, словно пытаясь расшатать их, гудел, скользя вдоль крыши. Уг слышал эти звуки, но не чувствовал холодного пронизывающего дыхания ветра, и это было приятно. Однако под натиском ветра все время раскачивалась и скрипела входная дверь сарая, и этот скрип тревожил и беспокоил быка.

Густые сладкие запахи березовых, осиновых, сосновых поленьев заполняли его ноздри, гортань. Немного раздражал острый запах ольхи — Большой Уг никогда не ел ни коры, ни побегов этого горького дерева, — но в общем смешении запахов ольховый дух был едва различим…

Доски пола под лосем быстро нагрелись и казались ему горячими. Дыхание быка стало ровным и глубоким. Он спал.

Под утро его внимание привлек какой-то новый звук, похожий на жужжание шмеля. Сначала в полусне он был воспринят зверем как привычный, но потом бык резко встал, застыв на месте, — он понял, что ошибся.

Постояв мгновение, Уг шагнул к двери и осторожно высунул голову наружу, прислушиваясь к странным звукам. И почувствовал, что это — опасность. Далекое жужжание мотора нарастало — люди возвращались на базу на своем газике. Высоко вскидывая передние ноги, бык быстро перемахнул через старые доски, лежавшие возле сарая, через канаву, оказавшуюся на пути, резвой рысью промчался по берегу, огибая озеро. Удары копыт гулко раздавались в предрассветной тишине, земля, сырая, едва оттаявшая, гудела под его ногами. Он наступил на тонкую кромку прибрежной наледи, копыта звонко стукнули, и лось ускорил бег, как бы подстегнутый этим резким звуком. Бежалось легко, впервые после ранения Уг почувствовал прежнюю силу. Рана почти не болела — он выздоравливал.

Когда люди подъехали к базе, лось был далеко в лесу. Он стоял в низине у ручья и, подняв морду, втягивал большими ноздрями лесные запахи. Солнце уже взошло, но дневное весеннее тепло еще не опустилось на лес. Утренняя прохлада освежала и успокаивала разгоряченного зверя. Опасных запахов не доносилось, однако чувство острой тревоги не прошло. Угу казалось, что кто-то наблюдает за ним. Внимательно осмотревшись, он заметил знакомую ему крупную рысь. Она лежала невдалеке, на склоне холма у корней большой сосны, и наблюдала за лосем. Пробивавшееся через стволы утреннее солнце высвечивало ее, но пятнистая окраска смешивалась с яркими бликами, и разглядеть зверя было трудно. Рысь грелась, наслаждаясь теплом весенних лучей, и ее пушистая шерсть казалась солнечной, светящейся. Для Уга рысь была не опасна. Лось — непосильная добыча для рыси, разве только умирающий от раны, от болезни или совсем молодой теленок.

Уг иногда встречал эту крупную рысь. Она жила в здешних местах, в его же угодьях. Но рысь и лось не мешали друг другу.

Не обращая больше внимания на Риссу, скользя копытами по льду, Уг вошел в ручей. Чистая студеная вода, еще не замутненная бурным таянием снегов, струилась в ледяных промоинах. Ноздреватый рыхлый лед податливо оседал под широкими копытами, и лось ступал очень осторожно. Он долго пил холодную воду, пресноватую от талого снега, пахнущую корнями деревьев, свежей почвой. Ручей поил его студеной водой, освежая и охлаждая горячее горло и грудь, наполняя тело новыми живительными силами.

Утолив жажду, Уг постоял в ручье, потом вышел, пошел вдоль берега, с удовольствием ощущая дыхание ручейной воды, поднялся на пригорок, опять постоял, вслушиваясь в птичьи голоса, в шорохи сосен, и спокойно двинулся дальше по светлому, оживающему лесу.

— Карл!

Бык знал этого старого ворона, который жил здесь всегда. Очень давно, много весен и зим назад, когда Уг был совсем маленьким теленком и у него за целое лето вместо широких ветвистых рогов вырастал только маленький отросток, уже тогда Карл был таким же старым и черным, а крик его таким же хриплым и пронзительным. И хотя к ворону все жители леса привыкли, как привыкают к соснам и валунам, несокрушимым и вечным, привыкнуть к его звучному выкрику «Карл!» было невозможно. Гортанный хрипло-раскатистый звук его голоса был всегда тревожен. Его нельзя было спутать с карканьем ворон. Какая-то скрытая сила таилась в этом крике — глубоком, зовущем, предупреждающем.

Уг всегда очень серьезно относился ко всем лесным звукам, и к говору и пению птиц, конечно, тоже. Однако голос старой большой черной птицы вызывал у быка особое внимание, настороженность. После крика Карла обязательно что-нибудь происходило. Старый ворон не болтал попусту.

Лось остановился, прислушиваясь. Лес звенел от голосов синиц, тревожных звуков не было. Но вот неожиданно впереди треснула ветка. Уг, подняв морду, тщательно внюхался в прохладный воздух и уловил знакомый, приятно волнующий запах сородича. Вскоре появился и он сам — высокий, молодой, но уже взрослый лось-бык. Он приветливо фыркал, легко и пружинисто ступая по снегу, подтаявшему и плотному, покрытому звонким настом…

Уг обыкновенно жил один. Он давно привык к одинокой жизни. Только в дни ранней осени, когда зов природы сближал его с самой стройной из всех, с полюбившейся ему лосихой, он не был одинок. Но это длилось недолго. Едва первый снег, робко касаясь кустов и ветвей, начинал застилать небесной белизной землю, как Большой Уг расставался со своей подругой. Зато он был независим.

А его собратья лоси почти постоянно жили вместе — по двое, по трое, до пяти зверей в группе. Он встречал их, мог покормиться рядом раз-другой, поиграть с ними, но вскоре уходил.

Сейчас он был рад молодому быку (даже зверю может опостылеть одиночество). Тот сразу признал старшинство Уга, подошел к нему, негромко фыркнул, отступил в сторону, явно уступая дорогу, и, когда Большой Уг дружелюбно прошествовал мимо, послушно последовал за ним.

Целый день лоси бродили по лесу. В полдень выбрали высокое место среди сосен, где снег частью стаял, обнажив почву с прошлогодней травой, брусничником и белым ягелем, и немного подремали. К вечеру они были готовы вновь торить долгую морозную мартовскую тропу — тропу кормежки, тропу жизни.

К вечеру подморозило. Лоси шли по опушке, мерзлый снег звенел под копытами и выдавал их путь притихшему лесу. Оба быка старались осторожно ступать на твердые оледенелые кочки или обесснеженные мшистые выступы земли, чтобы меньше шуметь.

Начало смеркаться. Выползла белая луна. Ровный холодный свет залил лес, будто в пору белых майских ночей.

Надо было выбирать место для ночлега.

Внезапно лоси застыли как вкопанные — невдалеке завыл волк. И тотчас этот одинокий протяжный голодный вой подхватил второй волчий голос, третий… Волки были за оврагом, в опасной близости, и лоси рванулись, стремительно и размашисто расходясь в стороны, чтобы их нельзя было преследовать всей стаей. Среди волчьих голосов Уг узнал хорошо знакомый голос матерого вожака. Это был Вой. Большой Уг знал и семью Воя. Он различал своих врагов по следам, по голосам, по запаху. Однажды даже видел с высокого холма, как эта стая шла по его следу. Тогда Уг оплошал, вовремя не обнаружив волков, за что чуть было не поплатился жизнью. Обычно он уходил от стаи быстро и далеко при первых же малейших признаках ее появления.

Уг бежал вдоль леса по опушке, чувствуя, что волки сзади. Он хотел пересечь бугор, возвышавшийся впереди, и выйти на открытое пространство, где рассчитывал оторваться от погони. В беге по безлесью Уг имел преимущество перед волками: днем подтаивая, ночью подмерзая, снег на открытых местах осел и не был таким глубоким, как в лесу, где твердая корка наста выдерживала волков, но не выдерживала лося. Проваливаясь, Уг опасно резал голени. Поэтому он обходил лес.

Однако, едва бык взбежал на холм, впереди на его пути внезапно вырос волк. Уг шарахнулся в сторону. У него оставалась только одна дорога — вниз, в лощину… Волки очень умно построили охоту. Зверь, появившийся на пути Большого Уга, был там не случайно, он ждал лося, которого гнал другой волк, ждал, чтобы отрезать ему путь к спасению.

Теперь лось несся по длинному оврагу, прижимаемый волками к крутому заснеженному склону. Сами они бежали по отлогой стороне. Преследователи надеялись утомить быка, прогнав через всю лощину. А в самом ее конце, в засаде, поджидала лося волчица. Она затаилась на уступе крутой стены над тем местом, где должен был пробежать бык…

Ничего этого Уг не знал. Он даже не мог учуять волчицу, потому что дул попутный ветер. Однако, разгоряченный бегом, возбужденный близкой опасностью, лось все-таки чувствовал, что не вся опасность на виду. Сзади его преследовали вожак — старый опытный Вой — и молодой волк-переярок. Но бык знал, что в стае шесть волков. Может быть, остальные помчались за другим лосем?..

Уг стремительно бежал. Его тяжелые копыта гулко вырубали след в мерзлом снегу, пар шел из больших ноздрей. И этот пар и запах пота доводили до исступления двух голодных волков. Они изо всех сил старались настигнуть его именно там, у выхода из лощины, где в засаде лежала волчица, вся превратившись в слух, в ожидание. Она слышала погоню и готова была в любое мгновение прыгнуть на лося вниз. Каждый нерв этой опытной хищницы был натянут, как струна. Волчица словно вросла в оледенелый снег на высоком уступе. Такая засада с нападением сверху необычна для волков. Но чего не случается в сложной и трудной лесной жизни!

У стаи был большой охотничий опыт, и руководил ею мудрый и смелый вожак… Когда лось почти поравнялся с волчицей — она прыгнула. Ее длинное серое тело темной тенью взметнулось над широкой спиной быка. Бросок был стремительным и точным. В последнее мгновение Уг увидел над головой оскаленную пасть волчицы, ее ослепительно-белые, длинные и острые клыки, голодные глаза. Он не успел отвернуть, и волчица всеми четырьмя лапами вскочила на его спину. И в этот момент жестокая, неуемная свирепость овладела быком. Его налитые кровью большие глаза засветились бешенством. Он забыл о страхе, забыл об усталости. Волчица не успела вцепиться ему в загривок — Уг резко рванулся в сторону и сбросил ее на жесткий мерзлый снег. Глухой короткий и злобный рев вырвался из его груди. Стремительно встав на дыбы, полуобернувшись, он увидел молодого волка, нападающего на него сбоку, и резко ударил его передним копытом в голову. Волк не успел увернуться — слишком быстрым и точным был удар. Уг увидел его оскаленную пасть под самым своим копытом, услышал отчетливый хруст волчьего черепа. Он чуть развернул свое крепкое пружинистое тело и заметил, как шарахнулась в страхе волчица, как отпрянул назад старый опытный Вой, увидев перед собой поднятые для удара тяжелые передние копыта разъяренного быка.

Сделав длинный быстрый прыжок, Уг бросился прочь из коварного оврага. Стремительным звонким галопом взбежал он на ветреную крутую опушку, и долго еще раскатывалось под высокими соснами гулкое эхо от ударов его копыт. Торопливых, мощных ударов. Звук быстро улетал к горизонту, еще светлому от гаснущего заката.

Волки не преследовали Уга, но он уходил, упорно и неутомимо. Зная коварный нрав своих врагов, их настойчивость и терпение, он уходил все дальше, через ручьи и овраги, через холмы и перелески. Сначала бежал, потом шел и снова бежал.

И только когда ночь уже стала клониться к рассвету, лось присмотрел место для ночлега. Отдых был необходим зверю: он снова почувствовал боль в правом боку. Не совсем зажившая рана дала о себе знать после такого изнурительного бега. Бык вошел в густую сосновую рощу, островком стоящую среди редкого мелколесья, сделал длинную петлю и, вернувшись к своему следу, не дойдя до него сотни шагов, улегся у корней большой сосны, головой в сторону этого следа, чтобы учуять, услышать своего преследователя, будь то волк или человек…

Уг дремал, настороженно выставив свои чуткие широкие уши, и ему, только что побывавшему на грани жизни и смерти, виделась в полусне роковая лощина, куда загнали его враги. Он боялся и ненавидел волков. Но на сей раз его спасла ненависть. Она породила в нем смелость и неистовство, перед которыми хищники отступили. Больше всего Уг опасался старого вожака. Осторожного, сильного, умудренного огромным опытом, а потому неимоверно хитрого. Это он придумал такую коварную ловушку в овраге! И сейчас Угу нет-нет да и чудилась оскаленная пасть Воя с длинными желтыми клыками, и запах вожака — острый, удушливый, пугающий — снова вползал в его ноздри. И тогда бык стряхивал дрему, резко поднимал голову, вслушиваясь в тихую лесную ночь. Он знал, что волки не могли так долго его преследовать, да и след он запутал, но эти видения одолевали его утомленный мозг. Зыбкая, как через пелену тумана, близкая и непомерно огромная пасть старого волка постоянно являлась во сне и очень беспокоила быка, не давая полностью отдыхать.

В это самое время в избушке на лесной базе чернобородый зоолог, сидя за столом, что-то писал при свете керосиновой лампы. Его помощник сидел, вытянув ноги, у печки и задумчиво смотрел на красные угли, по которым метались легкие синие язычки пламени.

— Дел нынче много. Прежде чем займемся учетом и наблюдением, надо избу чинить. Да и плотину на озере поправить не грех.

— Это верно, — рассеянно согласился бородатый.

— Кстати, к нам гость приходил.

— Это кто?

— Да лось — здоровенный бык! Во дворе его следы.

— Угу. — Зоолог продолжал писать. Лосиные следы на лесной базе не в диковину.

— Он ночевал у нас.

— Как? — удивленно спросил ученый. Он бросил ручку и, резко повернувшись к помощнику, уже внимательно посмотрел на него.

— Да нет, — засмеялся тот, — не в избе, а в сарае. Я видел два следа. Один вечерний, второй — утренний. Вчера он пришел прямо к сараю, вошел внутрь, даже доску одну в полу проломил — здоров, чертяка, — а утром ушел. Видно, услышал — мы едем. Сенцом нашим подкормился — там оставалось чуть.

— Ну и на здоровье. Что ж ты сразу, днем еще не сказал?

— Да как-то с разгрузкой этой, за делами и забыл. И потом, подумал, может, ты сам видел. Бычина здоровенный — следы большие, глубокие.

— Что-то неладно с ним. Может, болен. Или волки загоняли. Надо сена в сарай подложить. У нас где-то должно еще быть. Подложи. Раз уж приходил кормиться, может, и еще придет.

На рассвете Уг вышел на просеку. Место было знакомое, хоть и удаленное от его родных угодий. Он и прежде бывал здесь и помнил, что неподалеку деревня. А вблизи ее, по краям лесных полян, в начале зимы он находил высокие стога. Сено в них было сухое, пахучее, такое же, как в лесном сарае. Угу очень захотелось найти такой стог. Он обошел несколько пересекающихся просек, осмотрел, обнюхал встреченные на пути поляны. Стогов не было. Только в одном месте в воздухе стоял аромат сухой травы и примятый снег был присыпан сенной трухой. Пахло человеком и домашним животным.

Он пошел по следу человека и лошади, по следу стога, увезенного совсем недавно. Пошел не только из желания поесть сена, но и из любопытства, свойственного всем животным. Неудержимого любопытства, из-за которого, случается, зверь даже забывает об осторожности.

Пьянящий дух сена еще витал в воздухе, вызывая в памяти Уга теплое лето, душистые травы лесных полян: сладкий клевер, кислый хрусткий щавель, пахучую ежу, нежную овсяницу, тимофеевку, высокий кипрей…

След вывел его на дорогу, идущую по краю леса, и лось беззаботно шел по ней, предаваясь приятным воспоминаниям, пока не приблизился к самой деревне. За изгородью первой избы, стоящей на отшибе, он увидел и лошадь, и сено, и человека. Сена было очень много, оно возвышалось на возу, большой кучей громоздилось во дворе.

Лошадь в упряжи поразила, испугала Уга. Он понял, что сооружение из палок и ремней, надетое на нее, лишает лошадь свободы.

Человек уходил со двора — поднимался на крыльцо избы, — и Уг вполне мог перемахнуть через забор: ближе познакомиться с животным, обнюхать его, но лося настолько встревожили путы, надетые на лошадь, что он застыл как вкопанный.

И тут, обернувшись, человек заметил его. Немного согнутый, с морщинистым лицом, человек этот был очень стар. И видимо, очень добр, потому что, увидев лесного гостя, он сказал:

— Ну что, небось сена пришел попробовать? Оголодал, бедолага.

И он не спеша сошел с крыльца, прихватил небольшую охапку сена и направился к забору.

Не понимая слов, Уг почувствовал их доброжелательный тон и, может быть, даже взял бы сено, но тут из-за дома выскочила собака. Маленькая, невзрачная, но непомерно злобная, — как часто бывают злыми те, кому не дано ни силы, ни красоты, — она, захлебываясь заполошным истеричным лаем, торопливо устремилась в сторону лося.

Уг настороженно осмотрелся. В визгливом голосе собачонки была уверенность, что на ее крик сбегутся и собаки, и люди. И тотчас же к лаю шавки присоединились голоса других собак…

Осторожный зверь побежал прочь от околицы, сначала рысцой, а потом быстрым галопом.

День был светлый и солнечный. В лесу начиналось бурное весеннее оживание. Со всех пригорков стекали ручьи; холмы и склоны, уже очистившиеся от снега, зеленели мхом и брусничником. Лес серебрился в солнечных лучах, играл бронзовыми бликами сосновых стволов, чистых и строгих. Уг часто останавливался и, поднимая морду, внюхивался в запахи лесного дня. Деревья, ободренные солнцем, источали дурманящий дух. Они спешили пробудиться, набухнуть почками, распахнуться в небо зеленой листвой. Березы переполнились сладким соком, который, казалось, просвечивал через их белую, словно светящуюся кору. Он сочился из ранок, нанесенных человеком, зверем или птицей, из надломов, появившихся от порывов ветра и ураганов. Уг очень любил слизывать эту прозрачную вкусную жидкость, приятно пощипывающую его большой широкий язык. Лось мог долго стоять, внюхиваясь в пьянящее дыхание оживающего леса, на ходу он тоже дышал глубоко и с наслаждением.

Прошло несколько дней. Бродя по тропам и лесному бездорожью, Большой Уг постепенно приближался к своим родным угодьям, к местам, где он обитал почти постоянно, откуда угнали его волки. Старый Вой со своей стаей и другие его собратья заходили туда нечасто и долго не задерживались.

К человеческому жилью он подошел в сумерках, когда солнце уже легло за горизонт, а в лесу вязко растекалась сумрачная тишина и немного похолодало. Еще издали Уг уловил запах дыма из печной трубы, так непохожий на дым костра с его сложными запахами пригорелой земли, травы, мха. В дыме из людского дома лось чувствовал пахучее веянье самой печи — сухой глины, разогретых кирпичей. Чутко подрагивая ноздрями, Уг глубоко втягивал эти непривычные запахи. Тонкие нежные полоски дыма зыбко и бледно тянулись по лесу. Они и тревожили зверя и манили к людскому жилью, к знакомому деревянному сараю, где после его ухода еще оставалось ароматное сено.

Обходя дом сбоку, он заметил, что окно светилось. Пошел к сараю, стараясь не шуметь. Дверь была так же, как и в прошлый раз, приотворена, сеном пахло еще сильней, внутри никого не было. Уг постоял у входа, внюхиваясь и вслушиваясь в тишину. Люди были в доме, он это знал, и все-таки решительно вошел в сарай, прошелся от стены к стене. Все было как и тогда, только сена лежало больше.

С удовольствием жевал лось эту сухую траву, время от времени замирая, чтобы прислушаться. Насытившись, улегся в самую середину кучи, где было повыше и помягче. Дух трав пьянил быка, сладкие, терпкие, острые ароматы лета обволакивали рот, ноздри. В чуткой полудреме ему казалось, что он лежит на сухом летнем лугу и стоит ему приподнять голову, как нежная трава приятно коснется и защекочет его похожую на бороду чувствительную серьгу, отвисающую под подбородком.

Бык отдыхал. Звучные удары его выносливого сердца отмеряли течение короткой весенней ночи, отстукивали время его жизни, время ночного земного покоя.

Когда он выглянул из сарая, солнце уже поднялось над лесом. Стояло светлое безветренное утро. Уг, приподняв морду, несколько раз потянул ноздрями воздух, постоял и пошел прочь со двора, не спеша осматриваясь, запоминая запахи. Внезапно стукнула дверь дома. Лось вздрогнул, хотя ждал какого-то подобного звука, который могут издавать люди. На крыльце появился человек, но бык продолжал обходить дом.

Высокий бородач, жмурясь от яркого света, с улыбкой изучающе смотрел на лесного гостя. Настороженно приподняв голову, скашивая внимательный глаз на человека, Уг шествовал по двору.

Зверь и человек присматривались друг к другу. Осторожный Уг чувствовал доброжелательность человека. Особым звериным чутьем улавливал он доброту своего нового знакомого и не боялся его. А человек думал о неожиданно возникшей возможности общения с лесным великаном и радовался этому.

Отойдя подальше, лось побежал. Не от страха, с запозданием охватившего его, не для того, чтобы быстрей скрыться в лесу, перешел он на бег. Нервное напряжение от необычайного для него знакомства — тревожного, волнующего, влекущего и все-таки пугающего его — нашло выход, разрядку в этом галопе.

Лес оживал с каждым днем, с каждым часом. Многочисленные ручьи, превратившиеся в бурные потоки, днем и ночью звенели, журчали, плескались, наполняя всю округу радостными звуками движения, жизни. Угу нравился шум воды. Он вообще любил воду, подолгу купался летом, особенно в жаркое время. Любил постоять в воде, всегда долго пил, но только чистую воду — из родника, озера или ручья. И никогда не пил из болота.

Снег — единственное, что осталось от зимы, — кое-где лежал в лесу.

Уг шел по широкой просеке спокойно, не торопясь, высоко поднимая ноги. Почва здесь была сырой и неровной — с кочками, пнями, поросшими мхом и заполненными талой водой рытвинами.

Рядом треснула ветка. Лось замер, повернул голову на звук. И вдруг уловил чужой грозный запах… Запах был очень слаб, потому что враг подходил с подветренной стороны.

Лось рванулся вдоль просеки, и тотчас сбоку из-за молодых еловых зарослей выскочил медведь. Длинный, худой и стремительный, он взревел на высокой ноте, с подвыванием, в котором сквозило раздражение и ненависть, и бросился наперерез Угу.

Медведь был крупным и тощим. Его длинная бурая шерсть свалялась и потускнела, глаза горели лихорадочным огнем, широкие когтистые лапы легко несли большое тело. Видимо, давно уже поднятый из берлоги, зверь шатался по лесу в поисках пищи. Таких медведей люди называют шатунами. Второй раз в берлогу они не ложатся и ходят по лесу до лета, голодая и злобясь на все и на всех.

Уг встречал медведей только летом, близко не подходил, потому что их запах вызывал у него безудержную, даже паническую тревогу, хотя непосредственной угрозы при этих случайных встречах, казалось бы, не возникало — медведь не крался за Угом. Даже встретившаяся однажды с ним нос к носу медведица с медвежатами только грозно и отпугивающе зарычала, явно прогоняя лося. И все-таки Уг не искушал судьбу — при виде медведей он тотчас убегал. Видимо, существовавшее издревле, перешло к нему по наследству чувство тревожно-трепетного почтения к медведю, чувство страха перед этим громадным хищником, сильней которого нет никого в северных лесах.

Уг сделал несколько стремительных прыжков и в эти короткие мгновения понял, что медведь нагоняет его. Тогда он резко свернул влево от просеки, в сторону глубокой ямы с крутыми склонами, на дне которой журчал ручей. Яма была широка, но разогретый испуганный бык вложил в прыжок всю силу своих жилистых длинных ног и перелетел ее. Голые ветви березы больно хлестнули его по глазам, и он помчался по пологому лесному спуску — благо лес был здесь редким, — разгоняясь все больше и больше…

Упустив быка, медведь замер на краю ямы, встал на дыбы, заревел длинно и пронзительно, бросился назад, вперед, попробовал передней лапой спуск с обрыва — земля, глинистая и мокрая, отвалилась под этим нажимом, упала на дно канавы — и зверь, разочарованный и еще более, чем прежде, раздраженный, как-то странно, вприпрыжку, побежал вдоль ямы, видимо искать брода и не теряя надежды по следу найти удравшего лося. Он негромко урчал, коротко взревывал, снова урчал на бегу. В этих звуках слышались и злость, и обида. Грозный и свирепый его рык чередовался с почти жалобным урчанием.

Уг все бежал и бежал, путая след, по ручьям и оврагам и потом, когда перешел на шаг, еще долго не мог успокоиться. Даже неожиданно взлетевшая ворона испугала его — он вздрогнул. И в этот момент как-то вдруг осознал, почувствовал, что опасность-то миновала совсем. Он глубоко вздохнул несколько раз и стал выбирать место для дневного отдыха.

Белые ночи пришли как-то незаметно. Постепенно мгла к полуночи становилась все бледнее и наконец совсем исчезла. И тогда ночь стала прозрачной, как летний ручей, серебристой, белой. Снега уже давно не было, и тихие прогалины, покрытые обнажившимися зелеными мхами, были приятным ложем для Большого Уга. Проросла молодая трава, вкусная, сочная, приятно хрустящая на зубах. Ветви деревьев опушились листвой и при дуновении ветра уже шелестели, а не постукивали, как тогда, когда были еще голыми.

Наступила пора бурного цветения. А Уг все еще был один. И хотя он привык к одинокой жизни, иногда ему становилось не по себе, он искал встреч с другими лосями, а когда находил их, тяга к общению уже проходила, и он, совсем недолго побродив рядом, уходил, чтобы снова жить в одиночестве.

Был тихий теплый пасмурный день. Уг спускался к ручью, чтобы попить, прополоскать копыта в чистой воде. И вдруг на него дохнуло родным до головокружения запахом. Он быстро свернул в сторону, на запах, и увидел совсем рядом лосиху-корову, а за большим кустом можжевельника двух маленьких лосят. Уг подошел к ним. Лосиха приветливо пофыркала, переступила ногами, и Уг, и она осторожно обнюхали друг другу морды, корова даже лизнула его слегка, но Уг гордо качнул головой и отступил. Все трое ему понравились — и мать-корова, и лосята. Он долго обнюхивал одного из лосят, несколько раз лизнул — это лосенку понравилось. Он был очень тоненький, с нежной бархатистой кожей, неуклюжий и смешной. Малыш еще не умел как следует рвать траву, земля попадала ему в рот, и он забавно отфыркивался. Взрослые лоси смотрели, как едят лосята. Случайно увидев в этот момент Уга и лосиху-мать, можно было подумать, что они смеются, глядя на малышей. По-своему, по-лосиному, одними глазами.

Потом Уг учил лосенка пить. Маленький теленок уже многое умел: легко отыскивал по запаху мать-лосиху за кустами, быстро бегал на своих тонких ножках, но пил неумело — то и дело захлебывался. Хорошо он мог только высасывать материнское молоко.

Они заходили вдвоем в ручей — неглубоко, чуть выше копыт. Уг пил рядом с лосенком. Малыш глотал, захлебывался, смотрел на Большого Уга, как тот пьет, снова сам пил, снова захлебывался, но уже чуть-чуть меньше… Потом они бегали. Догоняли друг друга — играли. Мать в это время занималась вторым лосенком: пряталась, а он искал ее и находил. Всем четверым было хорошо и радостно.

Несколько дней провел Уг в обществе лосихи и телят и уже стал скучать по своей одинокой жизни. Даже игры с лосятами не доставляли ему такой, как прежде, радости, постоянное присутствие кого-то рядом раздражало быка, отвлекало его от привычных наблюдений за жизнью леса. Уг не показывал своего раздражения, но вскоре расстался со стройной и спокойной лосихой и ее маленькими телятами — игривыми, радостными, быстроногими.

Теперь он снова был один.

Белая ночь мягко опустилась на деревья и кусты, и они словно засветились изнутри. Уг прилег между мшистыми сухими кочками в редком осиннике на холме. Ночная дремота не пришла сразу, он лежал, закрыв глаза, и ему все вспоминались маленькие забавные лосята, которые заигрывали с ним, вставали на дыбы, поднимая свои тоненькие передние ножки, то один, то другой ласково лизали большую голову Уга…

Солнце уже взошло. Лось проходил через молодую березовую рощу, останавливался, выискивая на кочках свежую траву. Постепенно он подошел к асфальтированному шоссе и пасся среди кустарника, невдалеке от обочины. Иногда по дороге с шумом проносились машины, однако бык обращал на них мало внимания.

Когда он ступил на асфальт дороги, чтобы перейти на другую сторону, где, как ему показалось, трава была выше и гуще, из-за поворота выскочил грузовик. Уг не видел автомашин вблизи, не знал, что это такое, но они казались ему безопасными. Они всегда мирно проходили по шоссе мимо, не задерживаясь, их гуденье вовсе не напоминало рычание хищника, у них не было видно ни пасти, ни зубов — почему же их надо было бояться?

А сейчас можно было рассмотреть машину вблизи… Бык остановился посреди шоссе, с интересом разглядывая движущийся к нему автомобиль.

Шофер тоже увидел лося. Он и раньше встречал лосей около лесных дорог. Но чтобы прямо на шоссе — стоит и смотрит, — это было впервые.

В мозгу шофера лихорадочно мелькали мысли: «А если сбить его? Спрятать в кустах? Дорога пустынная, ездят редко, успею спрятать. Потом по частям и вывезу. Ух, сколько мяса будет! Бесплатно!» И он нажал на педаль газа. Бортовой пятьдесят первый газик, нудно завывая, быстро набирал скорость. А на дороге спокойно и мирно стоял зверь и, ничего плохого не подозревая, с интересом рассматривал незнакомое существо, движущееся к нему. Уг почувствовал угрозу столкновения в самый последний момент, он рванулся назад, в сторону, но было поздно.

Разогнавшийся грузовик сильно ударил лося в бок радиатором, быка развернуло, и он вскользь стукнулся головой о крыло машины.

От удара в глазах сверкнула белая вспышка, и Уг рухнул на асфальт дороги. Он лежал, распластавшись по серому жесткому полотну шоссе; на молодых рогах, еще мягких, не затвердевших, покрытых тонкой кожей и шерстью, в местах ссадин медленно просачивались яркие капли крови.

Водитель выскочил из кабины, огляделся. Машин не было ни видно, ни слышно. Шофер осмотрел капот, бампер, крылья своего грузовика. Незначительные вмятины не огорчили его — их и выпрямлять-то не надо было. Он удовлетворенно хмыкнул. «Хорошо, что не успел сильней разогнаться, — подумалось ему, — а то лось — махина большая, сильно ударишь — сам поуродуешься». И он полез в кабину за ножом, чтобы разделать тушу и по частям спрятать в кустах.

Первое, что почувствовал Уг, — близкий, удушливый, вонючий запах теплого, нагретого солнцем асфальта, смешанный с ядовитым духом машины.

Машина возникла в его глазах сначала расплывчатым зеленым пятном, похожим на большой куст. Потом она приняла четкие, теперь уже ненавистные быку очертания, и он резко встал на ноги. В голове шумело, тело его ломило, но злость, закипающая свирепость захлестнули быка.

В это самое время шофер искал под сиденьем нож. Случайно взглянув через переднее стекло на дорогу, он обомлел. Напротив радиатора, воинственно опустив голову, стоял сбитый им лось и свирепо смотрел на него своими большими, налитыми кровью глазами. Человек перепугался. В этом мрачном, ненавидящем взгляде он увидел злорадный огонек мести, близкой расплаты. У него похолодела спина… Но в следующее мгновение он облегченно вздохнул: ведь от разъяренного быка можно просто уехать!

Шофер включил зажигание. Стартер крутился, но машина не заводилась. Он попробовал еще и еще раз. Напрасно. Видимо, что-то случилось от удара, — может, главный провод выскочил или еще что… Надо было выйти, поднять капот, посмотреть и попробовать завести ручкой. Но выйти было нельзя.

Большой свирепый бык, немного постояв, подошел к машине спереди и вдруг, резко вскинув переднюю ногу, ударил копытом. Зазвенела разбитая фара, звон, видимо, понравился зверю, и он принялся бить машину ногами. Удары были мощными, железо гулко звенело, глубоко проминаясь и лопаясь под прочными копытами. Лось иногда бил поочередно обеими передними ногами, привставая на дыбы.

Водитель сидел, обхватив руками голову, глубоко вдавившись в сиденье, и слушал гулкие скрежещущие звуки ударов, превращавших его почти новый грузовик в металлолом. Он вздрагивал при каждом ударе — такими сильными они были — и с ужасом думал о том, что бы произошло, не окажись он в кабине в момент нападения быка. «И зачем только связался я, — с горечью сожалел он, — с этим диким злобным зверем…»

Изуродовав в машине все, что можно было изуродовать, Большой Уг спокойно прошествовал в лес, на ту сторону, на которую он хотел перейти, когда его сбил грузовик, и скрылся за весело шелестящими листвой березами.

Только тогда водитель отважился выйти из кабины…

Хотя Большой Уг и чувствовал себя победителем, но ему было плохо. От удара тошнило, иногда кружилась голова. И его вдруг потянуло в глухую чащобу, туда, где, он знал, росла ароматная целебная трава. Ему так захотелось понюхать ее, поесть. Она росла только в одном месте, и бык двинулся туда, перешел через несколько оврагов, пересек ручей.

Солнце уже стояло высоко, когда лось подошел к болоту. Оно раскинулось перед ним — широкое, топкое и зыбкое, пьяняще пахнущее багульником. А та самая, желанная, заветная травка росла как раз по другую сторону болота, где невдалеке виднелась березовая роща, а чуть повыше — молодой сосновый лес.

Большой Уг прошел вдоль берега болота в одну и в другую сторону — топям не видно было конца.

Он осторожно пошел по болоту. Зеленая трясина, покоящаяся на плотных сплетениях корневищ осоки и камыша, зыбко колебалась, но держала быка. Густые болотные запахи мягко втекали в его большие ноздри. На слабом ветру чуть шелестели стебли голубики и багульника, розово-лиловые цветы андромеды словно приветствовали его, чуть покачиваясь. Бело-розовые, на длинных ножках росянки настороженно смотрели вверх, приготовив свои аккуратные хищные листочки, чтобы схватить волосками-щупальцами неосторожного комара и растворить его в светло-желтом соке… Лось медленно ступал, пружиня сильными большими ногами. Обе половинки копыта при этом расходились в стороны, растягивая жилистую перепонку, ступня быка становилась намного шире и не проваливалась. Терпеливо, не спеша пробуя перед собой почву, прежде чем окончательно ступить, Уг шел через топь. Оставалось совсем немного до берега, до желанной березовой рощи, когда лось обнаружил, что почва впереди не выдерживает тяжести его копыта. Едва он пробовал надавить ногой — нога проваливалась. Осторожно, зная коварство таких трясин, бык попытался нащупать опору справа и слева от себя. Но и здесь почва уходила из-под ног. И тогда опытный и умный зверь лег на бок и медленно, отталкиваясь ногами от цепких кочек, пополз к близкому берегу. Его не очень длинная летом, гладкая шерсть хорошо скользила по влажной траве и мхам трясины, но все равно продвигался он с большим трудом. Появившиеся вместе с первым теплом комары и слепни, пользуясь его беззащитностью, где могли пробиться сквозь шерсть — на голове, морде, в паху, нещадно впивались в него, кружились и гудели над ним целым роем.

День уже перевалил за середину, а бык все еще упорно и без отдыха полз. Едва почувствовав передними ногами твердую почву, он зацепился за нее копытами, подтянулся, вскочил на ноги, взбежал на пригорок и начал кругами бегать по овеваемой ветром полянке. Ветер разогнал комаров, чистый прохладный воздух освежил зверя, прояснил голову, одурманенную запахом багульника. Достаточно размяв мышцы после однообразных и утомительных движений, Уг пошел на знакомый ему склон оврага искать свою лечебную травку.

Она была терпкой и горьковатой, но очень приятной, бык съел ее совсем немного — столько, сколько хотелось. Потом спустился к ручью, сделал несколько глотков и больше пить не стал — вода, хоть и проточная, показалась ему не очень чистой. В ручье росли желтые кубышки и белые кувшинки, они по-разному сильно пахли, привлекая внимание лося. Он сорвал несколько цветков, съел. Он любил иногда ими полакомиться, но в лесу они попадались нечасто. Поднявшись на склон холма, лось пошел вдоль ручья вверх, против течения, шел довольно долго и обнаружил маленький чистый приток. Пройдя по нему несколько шагов, нашел небольшой лесной родничок — студеный и очень чистый.

Уг долго и с удовольствием пил, потом спустился к ручью, вошел в него почти по колено, потоптался, походил, освежая ноги, опустил в воду морду, искусанную комарами, выскочил на берег, отряхнулся и, звучно ударяя копытами, побежал по узкой звериной тропе через молодой сосновый бор к светлеющей поодаль опушке леса.

Наступил июль. В этом году он оказался сухим и жарким. Уг был вынужден бродить и кормиться, почти не заходя в низины и чащобы, потому что там, где не было ветра, оводы и слепни просто заедали его. Лишь в сумерки он заходил в густой лес и в желанной прохладе отдыхал от жары и от нудных и въедливых насекомых.

В эту ночь он лежал, привалившись к мягкой обомшелой кочке, на отлогом склоне холма. Еще с вечера что-то беспокоило его. Воздух был по-особому пахуч, это настораживало быка. Он чувствовал, что приближается гроза, — он уже видел грозы в своей жизни. Но каждый раз, как и все животные, тревожился, боялся грозы, она казалась ему каким-то страшным огненным зверем.

Уг знал, что такое огонь. Он уже был зрелым быком, прожившим немалую жизнь. Однажды он наткнулся на догорающий костер, брошенный человеком. Осторожно обошел его, обнюхал издали, испытывая врожденную боязнь огня и острое любопытство. Казалось, рдеющие угли и алые языки над ними не грозят опасностью — и Уг, приблизившись к костру, опустил голову пониже. Тотчас отпрянул назад, заревел, бросился прочь — но уже попробовал, уже знал, что такое огонь…

Бык лежал на холме и не мог уснуть, хотя была глубокая ночь. Все томительней становилось ожидание грозы. Порывы ветра, резкие и короткие, говорили о ее приближении. Угу хотелось вдавиться в теплую мягкую землю, стать невидимым, и он все теснее прижимался к пушистому мху и телом, и головой и ждал.

Наступило короткое затишье, лес словно оцепенел, замер в тревожном ожидании буйства стихии.

Вспыхнувшая невдалеке молния осветила каждое дерево от вершины до комля, пронизала лес голубовато-белым, слепящим, мгновенным светом. И сразу раскатисто и громко ударил гром. Быку казалось, будто деревья лопаются, раскалываются от молний. Несколько раз подряд, пробив толщу облаков, молнии врезались прямо в лес. Уг, прижав голову к земле, закрывал глаза, чтобы не видеть этих ярких, слепящих вспышек, которые обжигали своим пронзительным светом глаза, уже привыкшие к темноте ночи. Ему казалось, что от страшного грохота на него вот-вот начнут рушиться деревья, но встать и убежать он не решался и продолжал прижиматься всем телом к теплой родной земле.

Хлынул короткий проливной дождь. Гроза продолжала бесноваться, но ливень словно приглушил ее. Удары грома звучали не так трескуче, и между ними не возникало немой пугающей тишины, на фоне которой громовые раскаты казались еще громче. Теплый летний ливень, освежающий и обильный, шумел успокаивающе. Однако он очень быстро прекратился, так и не успев досыта напоить пересохший лес.

Гроза ушла за дальние лесистые холмы и громыхала вдалеке, доходя до Уга негромкими приглушенными раскатами. Он чувствовал в темноте, как парит после дождя прогретая земля, как пар исходит от его горячего тела. Он лежал, отдыхая, расслабившись после испуга, после нелегкого испытания, которое придумала для него природа, погружаясь в сладкую дремоту.

Утром, едва забрезжил рассвет, лось был уже на ногах. Он стоял, задрав вверх голову, и внимательно внюхивался в лесные запахи, раздувая большие нервные ноздри. Его разбудил и обеспокоил запах дыма. Он предвещал беду: дымом тянуло со всех сторон, значит, это не дым костра. Уг, как и все лесные звери, понимал это.

Вчерашняя гроза не прошла бесследно. Иссушенный зноем лес загорелся, а короткий дождь был слишком слаб, чтобы залить вспыхнувшие от молнии сухие, как шелуха на сосновой коре, ветви и стволы.

Бык взбежал на холм. Слабое марево окружало его со всех сторон, местами вдалеке уже густо валил темный дым. Лось бросился вниз, побежал по лесной опушке туда, где, ему казалось, дымом пахло меньше. Быстрой рысью промчался он через два длинных оврага, пересек молодой сосновый перелесок, обогнул глубокую лощину, поднялся на холм и среди едва шуршащих при слабом ветре берез стал принюхиваться, прислушиваться к лесному пожару.

Недолго стоял Уг на холме. Запах дыма постепенно усиливался. И зверь опять побежал в том же направлении, хотя не был совершенно уверен, там ли надо искать спасения.

Бык бежал довольно долго. Уже взошло солнце, позолотив серый дымок, стоящий над лесом, но просветов в дыму он не обнаружил. К его ужасу, дым даже начал сгущаться. Труднее стало дышать. Лось повернул чуть в сторону, немного пробежал — дым стал еще гуще. Он несколько раз кашлянул, и вдруг до его слуха донесся гул пламени, охватившего лес, и треск сгорающих стволов…

Бык что было сил бросился в обратную сторону, прочь от этой ревущей огненной смерти, и долго мчался стремглав, длинными прыжками перемахивая ямы, рытвины и даже кусты, попадающиеся на пути. Дышать стало легче, но он не замедлил бега, все дальше и дальше уносясь от огня, оставшегося за спиной.

Замедлить бег его заставил вновь появившийся запах дыма, а вскоре он уловил своим чутким ухом рев и треск идущего с другой стороны пожара.

Уг понял, что этот путь спасения ему отрезан: огонь идет с двух сторон, а может, и с трех… Он бросился вниз, к воде, к вытянувшемуся невдалеке между лесными холмами озеру. Постоять в воде, с удовольствием вдыхая еще достаточно чистый здесь воздух, Угу не удалось: глубина начиналась у самого берега, и бык поплыл, отфыркиваясь, к маленькому островку, маячившему вдалеке. Длинный путь до острова не утомил Уга: он умел и любил плавать.

Островок был невелик, болотист, на его отдаленном мысу шумела небольшая березовая роща.

Уг вышел на берег, отряхнулся, далеко разбрызгивая сверкающие на солнце капли. Прошел вдоль кромки воды — медленно, вглядываясь туда, откуда приплыл. Берег озера уже затянуло дымом, пламя яркими языками прорывалось в нем…

Не спеша, как бы отдыхая от гонки, осторожно ступая, словно ощупывая копытом незнакомую землю, бык прошелся по острову. Пожевал немного сочной травы… Есть не хотелось, во рту и в носу чувствовалась горечь дыма, которого лось так много наглотался. Дымом попахивало и здесь, но слабо. На воде он рассеивался и почти не доходил до острова.

Наверно, где-то и был выход из огненной ловушки — по лесу, по суше, — но Уг поспешил к озеру. Он знал, что именно вода — его союзник и защитник от огня, и в момент крайней опасности бросился в воду. И она его спасла.

Он долго стоял на пригорке и смотрел, как горит лес. Гроза зажгла его с двух сторон, огненные валы сошлись у озера, и это ограничило распространение пожара, но зато создало опасную ловушку для зверей.

Уг видел, как на совсем маленький соседний островок переплывали две рыжие лисицы, у самого берега плескался в воде медведь. Разглядел, как рысь торопливо поплыла на тот же остров, вслед за лисицами. Многим удалось уйти от пожара. А кто-то и не успел…

К вечеру берега озера почти очистились от дыма, всюду, сколько мог видеть Уг, бушевал огонь. Яркий, трескучий пожар завладел озерными берегами. Казалось, что само озеро тоже было охвачено огнем: пылающие берега, отражаясь в воде, делали и ее огненной.

Пожар свирепствовал всю ночь. Бык пытался спать, ложился, снова вставал, ходил по освещенному пламенем острову до утра.

К утру пожар стал утихать. День выдался пасмурный, ветра почти не было, и лес догорал до полудня. Может быть, он и дальше горел бы, рассыпаясь на угли, но начался ливень и вскоре совсем загасил остатки пожара.

Дождь еще шел, почва, покрытая пеплом и золой, парила, дымилась, а Уг, переплывший озеро, уже бежал по этой черной теплой земле, бежал быстро, взбивая копытами серый пепел и разбрызгивая намоченную дождем золу. Бык спешил как можно скорее уйти, вырваться из этого страшного мертвого леса, еще дышащего запахами вчерашней беды, такой внезапной, жестокой, неотвратимой. Угу удалось избежать ее, но страх до сих пор не покидал зверя (хотя оставаться на острове было еще страшнее), и он, утомленный долгим пленом, не спавший и испуганный, мчался по немой мрачной пустыне, которая еще вчера была живым зеленым царством.

Встречный пожар охватил небольшое пространство, и вскоре лось выбежал на поляну, за которой шелестели живые деревья. Он бросился к ним, как к родным своим братьям, и долго еще бежал, пока не оказался далеко от места всеобщей лесной беды.

Отыскал ручей, вошел в него по колено, долго пил. Потом в первый раз за последние сутки с удовольствием поел сочной травы на пригорке у ручья. Там же выбрал место поудобнее и повыше, улегся и проспал до самых сумерек…

Несколько дней прошло без особых событий. Появились первые грибы. Уг специально не искал их, но когда пасся и в траве попадался подосиновик или подберезовик, съедал с удовольствием.

Ночи стали темными и длинными, травы — высокими, густыми и зрелыми. Рога Уга, начавшие расти весной, поднялись и окрепли. Еще недавно они были мягкими, покрытыми кожей и шерстью, а сейчас уже начинали твердеть, превращаясь из украшения в мощное каменно твердое оружие.

Знакомые лесные дороги однажды привели Уга к человеческому жилью, к той самой лесной базе зоологов, где он дважды ночевал в сарае. Осторожно принюхиваясь, он спокойно вошел во двор. На него тотчас бросились две крупные злые лайки, видимо достаточно натасканные на лосиной охоте. Упускать такую добычу они не собирались. Но появившийся на крыльце бородатый человек резким, даже злым окриком отозвал собак. Ему пришлось несколько раз повторить приказ и потом силой увести лаек, в другой обстановке довольно послушных. Обиженные и недовольные, оба пса убрались восвояси, не переставая рычать ни на миг. Большой Уг не уходил. Знакомый бородач вновь появился на крыльце, спокойно сел на ступеньку. Тогда Уг медленно зашагал к сараю.

После свежей травы ему не хотелось сена, но что-то влекло его сюда. Он заглянул внутрь сарая, потянул ноздрями сладкие запахи сухих трав, — сена заготовлено было много, — посмотрел на человека, оглядел двор.

Неподалеку стояла корзина с вымытой молодой картошкой. Бык обнюхал ее и стал жевать — смачно, с удовольствием. Картошка напоминала ему лесные коренья и нежные молодые побеги осины.

Человек не мешал лосю есть, смотрел и молчал. Потом ушел в дом и вернулся с куском хлеба в руке. Спокойным размеренным шагом направился к быку. Тот насторожился, поднял голову. Ничем опасным от человека не пахло, у него не было в руках длинного ружья, пахнущего порохом, ядовитый и ненавистный дух которого хорошо запомнился Большому Угу, когда его гнали по мартовскому насту и когда жгучая пуля попала в него… Именно здесь, в этом сарае, отлеживался, спасался он тогда.

Бык стоял подняв голову, опасливо смотрел на человека, внимательно, чутко принюхивался, чуть пошевеливая своими большими ноздрями. Он был готов в любой миг рвануться с места. Но пока все-таки стоял.

Человек не подошел совсем близко к лосю — остановился за несколько шагов.

— Ну что, старина? — сказал он добрым спокойным голосом. — Я рад, что ты пришел в гости. — Человек улыбнулся. — На вот, пожуй хлебушка, тебе понравится.

Он положил большой ломоть хлеба на чурбачок для колки дров невдалеке от быка. И ушел.

Зверь постоял немного, потянулся к хлебу, долго обнюхивал его, попробовал губами, откусил, пожевал. Затем быстро съел весь кусок.

Человек наблюдал за зверем из окна дома. Когда лось доел краюху, он снова вышел с хлебом. Бык полакомился и этим гостинцем и сразу же пошел со двора. Наверное, его утомило напряжение, которое он испытывал во время угощения. Он не забывал и о соседстве двух злобных собак, загнанных в дом.

Так или иначе — бык ушел. А человек на крыльце долго и задумчиво смотрел вслед уходящему зверю.

Было тихое и светлое солнечное утро, когда на одной из лесных полян неподалеку от деревни Уг обнаружил домашних животных, немного похожих на его собратьев-лосей. Ему приходилось видеть их и раньше, но издалека, близко знаком с ними он не был. Они жили у людей и служили людям.

Уг долго наблюдал из зарослей, как пасутся эти животные — домашние коровы. Ему захотелось подойти к ним поближе, обнюхать, осмотреть их, и он вышел к коровам. Сначала они почти не обращали внимания на Уга, пощипывали себе траву, медленно бродя по поляне. Но стоило ему приблизиться к молодой корове, как она вдруг мотнула головой, отступила в сторону и, быстро шагнув вперед, попыталась боднуть лося своими острыми, кривыми, очень короткими рогами. Это было уж слишком…

Уг наклонил голову и сильно толкнул ее рогами в бок. Корова заревела — громко басовито — и отошла в сторону. Стали шарахаться от него и другие коровы и тоже заревели.

Он немного растерялся. Несмотря на то что коровы были похожи на лосей, Уг чувствовал, что он находится в стаде чужих и враждебных ему животных. Потому что они сторонились его, не интересовались им и даже побаивались. Тем временем стадо расступилось, и Большой Уг увидел, что напротив него стоит бык. Он понял, что это защитник коров, соперник, властелин стада. Бык стоял в нескольких шагах от лося, враждебно исподлобья уставившись на него налитыми кровью глазами. Он, как и его коровы, был ниже Уга, но, несмотря на это, явно крупней, тяжелей и мощней его.

Голова противника с небольшими острыми рогами была опущена для нападения. Налитая силой и мощью спина горбатилась в холке от напружиненных мускулов. Передней ногой он яростно рыл землю — влажные комья низко и резко летели в траву.

Многоопытный Уг сразу оценил мощь сурового противника и все-таки готов был схватиться с ним. Среди этих животных он чувствовал себя неуютно, но его бычье достоинство не позволяло ему просто так отступить… Однако в тот самый миг, когда Уг приготовился к бою, вдруг громко и злобно залаяла собака. Он боковым зрением увидел огромного лохматого пастушьего пса, несущегося к нему. Теперь выбора не было — лось рванулся в сторону, к кустам. И в этот же момент на него бросился бык. Угу пришлось изогнуться и еще более напрячься в прыжке, чтобы свирепый враг не задел его. Как падающая скала, мимо с шумом промчался противник, а Уг со всех ног бросился в глубину леса.

Его не преследовали. Собака гавкнула несколько раз вслед, но осталась при стаде. Убежав достаточно далеко, Уг шел, поводя ушами и глубоко дыша. Он все еще испытывал растерянность. Период гона, осенних свадеб у лосей еще не начался, желания драться с лосями-быками у Уга вовсе не было, тем более с этим… Но неприятное чувство побитости, поражения все-таки оставалось.

А лес шумел листвой, звенел птичьими голосами, играл солнечными бликами, дурманил и пьянил множеством запахов.

Уг спустился к озеру, постоял на берегу, прислушиваясь, затем быстро вошел в воду. Она обняла его, освежила, проникла своей живительной прохладой под каждый волосок мохнатой шерсти, наполнила усталое тело бодростью.

Большой Уг отфыркивался и плыл, с наслаждением загребая ногами упругую податливую воду, приятно пахнущую землей, травой, кувшинками…

Закат был огненно-ярким. Большое солнце едва коснулось горизонта, а край неба уже заалел и тревожный свет лег на кустарники, ветви, стволы деревьев.

Угу всегда было беспокойно в это предсумеречное время, особенно когда загорался такой закат. Может быть, потому, что он предвещал сильный ветер и ненастье. Или своим цветом и размахом напоминал быку лесной пожар. А может, просто из-за того, что надвигалась ночь — пора хищников, чуждое Угу время мглы.

Уг стоял в устье широкого чистого ручья, высоко подняв украшенную ветвистой короной голову, и вслушивался в притихший лес. Потом он опустил губы в ручей и большими глотками стал пить светящуюся воду, по которой растекалось холодное закатное солнце.

Напившись свежей, пахнущей лесными кореньями воды, вышел из низины, пересек дорогу, окольцовывающую лесной массив, и остановился, прислушиваясь, на кромке поля, засеянного овсом вперемешку с горохом.

Тихо шелестели колосья созревающего овса, с поля тянуло теплом, словно летний день оставил в колосках свое солнечное дыхание и они, покачиваясь на слабом ветру, вливали его в ночную прохладу, чтобы ночь тоже была теплой, чтобы тепло было и полю, и лесу.

Не спеша, со вкусом, Уг пережевывал сочные листья, стебли и мягкие стручки гороха, пахучие метелочки овса, высасывал их сладкое молочко. Время от времени он поднимал голову, внимательно осматривался, принюхивался и понемногу продвигался по краю поля. Все было спокойно. Но внезапно легкий ветерок, чуть шевеливший зеленый ковер широкого поля, изменился. Лось встревожился и замер — на него пахнуло запахом человека. И не просто человека, а человека опасного — с ружьем.

Уг не ошибся: далеко в овсах была засада, хотя люди подстерегали не его, они ждали медведя, который приходил сюда, на поле, полакомиться овсом. Но Уг, чуткий и внимательный, на большом расстоянии разгадал место охотничьей засады. Не торопясь, чтобы не поднимать шума, мягко и беззвучно стал уходить лось от опасного соседства, углубляясь в редкий лес. Он перешел лесистую возвышенность, выбрался на опушку, быстро и долго бежал по краю сосняка. Только убедившись, что овсяное поле осталось далеко позади, стал устраиваться на ночлег.

В последнее время бык чувствовал постоянное беспокойство оттого, что люди и их следы стали чаще встречаться ему. Надо было скорее покидать эти опасные места вблизи деревни и дорог, где он на сей раз неосмотрительно задержался. Обычно Уг постоянно обитал в своих тихих угодьях в полудневном переходе отсюда, где было всего одно человеческое жилье — лесная база зоологов, да и оно зимой часто пустовало. Иногда — от волков или в поисках пищи — ненадолго уходил оттуда. И только в особо снежные зимы лось откочевывал в места, где снега было меньше и легче было ходить. Но едва снега подтаивали и оседали во время оттепели, он снова возвращался к своим родным перелескам, лощинам и озерам.

Его вдруг с неодолимой силой потянуло туда, к знакомому чистому ручью, к озеру, к просторам, где царила тишина и не пролегали шумные человеческие дороги…

Уже засыпая, он вспоминал сочные травы своих угодий, доброго бородача, угостившего его хлебом, старого черного Карла, который все видит и все знает.

На рассвете быка поднял неприятный мелкий моросящий дождь. Едва Уг задевал за ветку намокшего куста или дерева, как лавина холодных капель внезапно обрушивалась ему на голову, на шею. Это пугало его, раздражало. И еще дождь был неприятен потому, что, как всегда, размывал запахи — они становились слабее, незаметно тускнели. Он заглушал своим шелестом и шуршанием звуки. Даже большие чувствительные уши быка улавливали их не так четко, как в ясную погоду. Поэтому Уг тревожился, чувствовал себя неуверенно.

Чувство тревоги все росло. Уг не учуял опасного запаха, не услышал треска ветки или чавканья чужих шагов. Но беспокойство незаметно вползало в его настороженные уши, широкие подрагивающие ноздри, обволакивало его спину и бока, едва заметной дрожью отдаваясь в ногах, неприятным холодком схватывая холку. Может быть, это было только предчувствие опасности, а может, звуки и запахи были настолько слабыми, почти неуловимыми, что еще пока не могли напугать лося, но настораживали, предостерегали чуткого зверя.

Бык медленно, осторожно шел по вершине длинного отлогого холма, поросшего редкими соснами. Наименее опасным в дождливую погоду был именно такой лес — без подроста, с твердой и ровной почвой. Здесь было легче заметить врага и легче от него убежать.

Лось пересек лесную широкую дорогу и вдруг учуял людей. Запах жженого пороха ударил в ноздри. Люди были еще далеко, но Уг отчетливо различал этот пугающий едкий запах.

Лось бросился прочь от дороги. И тотчас услышал позади, там, где были люди, шум машины. Пересекая холм, он торопливо бежал, глухо ударяя копытами по усыпанной иглами, местами покрытой белым ягелем плотной песчаной земле старого бора. А чуткие уши его продолжали ловить машинный гул, который раскатисто метался меж сосен, то приближаясь, то отдаляясь.

Люди на автомашине преследовали быка. Пытаясь угадать направление его бега, они гнали свой легковой газик во всю мочь. Казалось, бык уже был потерян из виду, но неожиданно один из преследователей вновь увидел его на высоком холме. Машина рванулась, подминая по краям дороги мхи, разбрасывая песок на поворотах.

Уг бежал, как обычно, легко и быстро, выбирая более удобный путь. Если бы он знал, что машина может гнаться за ним только по хорошей дороге, то, конечно, спустился бы в низину, в труднопроходимый ельник. В какой-то момент у него даже стало проходить чувство опасности, ему показалось, что люди потеряли его. Он замедлил шаг. Задирая морду, глубоко и с удовольствием вдыхал горьковатый и густой воздух соснового бора. Это был воздух радости, воздух освобождения. Уг уже хотел было пойти поискать воду, чтобы освежиться, как вдруг снова увидел и услышал своего упорного, быстрого и смертельно опасного врага. Он рванулся стремительным галопом, выбрасывая копытами землю, песок, лежалую хвою, рваные хлопья мха…

Бык помчался в гору, спустился в низину, выбежал на новый виток дороги. Машина отстала, но лось был у преследователей на виду. Лес почти совсем поредел, перешел в молодняк по краям поля и не прятал Уга. Невдалеке показались дома знакомой ему деревни, куда он приходил однажды вслед за лошадью. Уг без колебаний устремился туда. Машина неслась следом. Люди настигали его. Они уже были на выстрел от быка. Будь они в кузове грузовика, роковые выстрелы уже прозвучали бы. А из легковой машины стрелять на ходу вслед убегающему зверю почти невозможно. Надо было догнать его…

Уг уставал, на редкость выносливый, сильный, он бежал уже чуть приоткрыв рот и вкладывая в прыжки последние свои силы. Все больше ускоряя бег, несся он по дороге прямо к деревне.

Преследователям — злостным браконьерам — показываться в деревне было нельзя. Пришлось бы отвечать и за преследование лося летом, да еще на машине, и за ружья в лесу в летнее время…

Деревню Уг пересек легким бегом, не торопясь, отдыхая. Отдых был необходим его измученному сердцу, которому, казалось, не хватало места в широкой и вольной груди.

Дыхание быка становилось ровнее, он уже не хватал судорожно воздух, будто воду во время сильной жажды. К другому концу деревни лось подходил почти спокойным шагом.

Стояло раннее утро, окутанная сном деревня молчала, только одинокая собака монотонно и невыразительно гавкала где-то в стороне. Было тихо и пустынно, но люди, гнавшиеся за Угом, не решились приблизиться к деревне. Воровски озираясь, водитель попятился на задней скорости, развернулся и быстро погнал машину прочь.

Лось вошел в воду по грудь, долго стоял, наслаждаясь покоем и прохладой лесного озера. Натруженные мышцы ног расслабились, вода расправила его шерсть, жесткую, густую, ласково щекотала кожу. Бык стоял на песчаном дне, изредка переступая ногами, фыркая и всхрапывая, полоскал рога.

Ему было хорошо: избавившись от беды и страха, он в полной мере ощущал всю прелесть родного лесного мира.

Большой Уг вышел на крутой обомшелый берег озера. Он ступал по-хозяйски, уверенно и неторопливо. Он был в лесу, у себя дома.

Уг спустился по склону в березовую рощу, постоял, прислушиваясь, глубоко втягивая ноздрями лесной воздух, наполненный множеством запахов. Опасности не было. Но все же ему вдруг показалось, что он недостаточно далеко ушел от погони.

Впитанное с молоком матери острое и постоянное чувство осторожности снова властно заговорило в нем. Бык стал удаляться от места, где его настигала автомашина, от деревни, которая спасла его, от своих родных угодий, расположенных по ту сторону деревни. Потому что на пути к родным местам, где-нибудь на развилке лесных дорог, могла поджидать его та самая, зеленая, как болото, автомашина, сверкающая огромным глазом — передним стеклом, отравляющая лесной воздух своим едким духом.

Лось быстро шел. Несколько раз останавливался, прислушивался. Шел долго. Через опушки и поляны — перебегал. Незадолго до полудня прилег отдохнуть. Он дремал, слушая лес. Дыхание растущего рядом можжевельника ласкало его ноздри, но забивало другие запахи, и бык пожалел, что лег около этого куста. Однако остался лежать здесь: в лесу было очень тихо и он мог вполне положиться на свои чуткие уши.

Врагов у лося в лесу было немного. Главные — волк и человек. Но и с волками, и с людьми он был готов при необходимости бороться, а не только уходить от них. И волк, и человек были слабее его. Человека делало сильным оружие, волка бык страшился, когда тот был в стае. Это были очень умные и опасные враги.

Сильней Уга был, пожалуй, один только медведь. Зимой, в голодное время, он спал в своей теплой берлоге под снегом, летом тоже не охотился на лосей. Однако весной медведи, особенно старые самцы, были очень опасны. Они, как и волки, загоняли лосей по насту.

Всех остальных многочисленных жителей леса лось мог не опасаться.

День был пасмурный, дождливый. С утра шел обложной дождь, потом неожиданно запахло грозой. И сразу бык почувствовал себя неуютно. Он уже не мог дремать. Он ждал грозы и боялся ее.

В лесу наступила необычная, мертвящая тишина. Не стало слышно шороха трав и листвы, замолкли голоса птиц, исчезло жужжание шмелей, стрекот крыльев стрекоз. Привычная в эти дни уходящего северного лета свежесть уступила место духоте. Темень, упавшая на лес, словно придавила траву, кусты, деревья, и они замерли, окаменели. Первая вспышка молнии всегда казалась Угу самой страшной. В предчувствии этой вспышки, ожидаемой и все равно неожиданной, бык прижался к земле.

На этот раз одновременно с молнией грохнул удар грома. Потом громовые раскаты продолжали следовать один за другим над самой головой Уга.

Они оглушали быка, лихорадочно дрожащий свет молний, падающих из бездонных глубин необычно черного дневного неба, слепил его. Едва открыв глаза, он снова зажмуривал их. Шерсть на холке быка встала дыбом. Холодная, леденящая волна страха захлестнула зверя. Казалось, грохот и вспышки с каждым мгновением все ближе подбираются к нему. И он не выдержал. Быстро вскочив на ноги, лось бросился прочь от страшного места, захваченного, заполненного могучей грозой. Он рванулся к опушке, вырвался из леса и понесся по дороге — куда глаза глядят, лишь бы дальше, дальше от огненного оглушительного ужаса. Молнии будто преследовали его — они продолжали сверкать над головой, и это подстегивало быка, не позволяло ему остановиться.

Вновь пошел дождь, теплый, не очень сильный. Молнии стали вспыхивать реже и чуть в стороне. В промежутках между ними Уг, все время бежавший галопом, стал переходить на шаг.

Пустынная дорога уводила Уга все дальше. По ее обочинам уже не было леса, появились строения — дома людей. Сначала это были деревянные избы — такие Уг видел в деревне, потом пошли высокие каменные громады, которые — Уг это чувствовал — тоже принадлежали людям. Бегущий в паническом страхе от грозы лось опасался и домов, и людей. Но все-таки они казались ему менее страшными, чем громовые раскаты и ослепляющие молнии, отыскавшие его в лесу, грозящие гибелью. Ему как будто удалось от них убежать!

Может быть, гроза тоже немножко боится и людей, и их огромных домов, за которыми он спрячется, скроется от свирепой стихии. И как бы оправдывая надежды быка на спасение, гроза стала быстро отдаляться, утихать…

Только теперь лось со всей отчетливостью вдруг увидел город, окруживший его каменными глыбами домов, услышал уже не заглушаемый громом шум машин. Нарастающее суетливое движение испугало его. Он шарахался от автомобилей, сторонился людей. Звук от ударов его копыт, четкий и звонкий, эхом отдавался от стен домов, захлебывался и тонул в гуле машин.

Угу казалось, что высокие каменные махины не только загораживают ему дорогу, но и заслоняют небо. Если в грозу это ободряло, то сейчас тревожило быка. Беспокоили его и люди. Они останавливались, смотрели на него, размахивали руками.

Дети бежали за ним вслед, что-то кричали. Но в этих криках не было ни угрозы, ни страха. Поэтому Большой Уг не менял своего ровного, не очень быстрого бега.

— Смотрите, лось! Господи! Как он забрался сюда? — недоумевала какая-то женщина, с сочувствием глядя на зверя.

На бегу он выбирал свободное пространство между домами, сворачивал, снова бежал, снова сворачивал, пытаясь вырваться из этого бесконечного, запутанного, шумного города.

Двор, в который он попал, показался ему неожиданно тихим. Людей здесь не было.

Вокруг высились каменные стены. Они молчаливо смотрели на Уга блестящими глазищами окон. И вдруг в дальнем углу двора лось заметил ряд деревянных сараев. Скорее туда! Но неожиданное препятствие заставило Уга остановиться: рядом с сараями, чуть в стороне, на веревке под ветром хлопало белье. Белые полотнища раздувались, вскидывались вверх, обмякнув, повисали.

Уг постоял, присмотрелся. Понял, что эти хлопки ничем ему не угрожают.

Подойдя к сараям, долго и тщательно втягивал запахи, идущие оттуда. Они были совсем не такие, как в лесном сарае, уже знакомом ему. Здесь не пахло сухой травой и дровами. Уг ощущал затхлый дух пыли и хлама. Различил слабый запах железа. Однако от деревянных стен сараев, от досок, из которых они были сделаны, веяло все-таки знакомым дыханием дерева.

Этот единственно приятный запах и поманил быка. Все равно ему больше некуда было деться. Он стал торопливо обнюхивать двери сараев, искать проем, вход. Лось спешил. Опасливо оглядываясь назад, он быстро прошел вдоль ряда дощатых дверей. Ткнулся в одну, в другую… Ему казалось, что каждый миг во двор могут ворваться машины, заполнявшие город и так похожие на ту, гнавшуюся за ним в лесу.

Наконец он обнаружил широкую темную щель — одна из дверей оказалась приоткрытой. Бык просунул в нее морду. Негромко скрипнув, дверь отворилась. Уг сделал шаг в глубь сарая, осмотрелся. По углам валялись какие-то вещи, загромождавшие помещение. Но в сарае оставалось еще достаточно места, и лось, измотанный стихией и врагами, устало опустился на сухие скрипучие доски пола. Успокоение не приходило к нему. Бык понимал, что здесь, в близком соседстве с людьми, он не в безопасности. Однако изнуренному зверю — его мышцам, легким, сердцу — требовался отдых. Небольшая передышка — и его шумное дыхание стало ровным. Слух по-прежнему был напряжен. Ощущение близкой опасности напрягало чуткие нервы зверя.

Тем временем погода разведрилась. Большой Уг заметил через щели, что день посветлел, темень от плотных и тяжелых туч рассеялась. Но ненадолго — наступающая осень сильно укоротила светлую часть суток, и уже близился вечер. Бык не услышал звука шагов. Видимо, мягкая земля возле сараев скрадывала их, они сливались с общим шумом города. И только когда дверь неожиданно распахнулась и в сарай вошел человек, Уг вздрогнул и тотчас встал, быстро и мягко распрямив свое большое тело. Человек, увидев лося, на мгновение замер от неожиданности. Но только на мгновение. Отпрянув назад, он сразу захлопнул дверь и, позвякав чем-то железным, надежно запер ее.

В каждом человеке, пожалуй, еще живет тяга к охоте, древняя, уходящая корнями в глубокое прошлое. Часто без нужды он лишает зверя или птицу свободы — словно что-то толкает его захлопнуть случайную ловушку. А свобода — одно из главных условий жизни лесного мира.

Закрыв лося, человек ушел.

Уг оказался в западне, хотя не сразу понял это. Он долго стоял прислушиваясь. Дневной шум города постепенно стихал, вечерело. Сгустившиеся сумерки успокаивали зверя. Растраченные силы медленно возвращались к нему. Теперь он уже мог покинуть свое убежище.

Бык подошел к двери, коснулся ее мордой. Он ожидал, что она со знакомым скрипом плавно отойдет назад, но дверь не открывалась, она упорно заслоняла путь Угу. Бык удивленно отступил от неожиданной преграды. Он вспомнил человека, враждебно-торопливо выскочившего из сарая… И тут Уг почувствовал злой умысел. Он не мог знать, почему его заперли, однако инстинкт подсказывал ему, что против него затеяно что-то недоброе. И они — эта дверь и человек, который ушел и которым здесь еще пахло, — его враги.

В груди быка закипела злоба. Нижняя губа свирепо оттопырилась, крупные выпуклые глаза налились кровью. Подогнув задние ноги, он резко привстал на дыбы и сильно ударил в дверь одной ногой и сразу же другой. От резкого и мощного удара дверь треснула и распахнулась.

Бык остановился здесь же, возле сарая, сурово озирая двор. Он был готов рассчитаться с врагом. Но вокруг было тихо и пустынно. И тогда Уг пошел со двора, приподняв морду и внимательно внюхиваясь в незнакомые городские запахи. Выйдя из ворот, замер. Его насторожил фонарь на столбе, чем-то похожий на луну, которую лось привык видеть в звездные ночи. Только фонарь раскачивался. И это очень удивило Уга. Чуть постояв, он пошел дальше, выискивая в густеющих сумерках путь к родному лесному простору.

Большой Уг шел быстрым шагом. От земли, покрытой асфальтом, от каменных домов и железных оград пахло чужим, враждебным — человеческой властью, силой, уверенностью. Бык чувствовал себя подавленно. И торопился. Путаные городские просеки — улицы — казались ему бесконечными. Бык старался сторониться прохожих, прятался за углами домов от ярко горящих, ослепляющих глаз автомашин. Сейчас, вечером, машин было меньше, чем днем, но они так же зло рычали на Уга. Внезапно лось ощутил, как в чуждые городские запахи влилось свежее и чистое речное дыхание. Он поднял морду и, раздувая ноздри, пошел на этот знакомый зов природы. Перемахнул невысокую, ядовито пахнущую краской ограду и совсем близко учуял воду.

Люди, гулявшие по берегу реки, протекающей через город, видели в свете фонарей, как большой лось, черный в сиреневом вечернем полумраке, спустился к реке, вошел в воду и долго-долго пил. Потом спокойно и быстро пошел по берегу. Никто не кричал ему вслед, не преследовал его. И он скрылся вскоре за поворотом реки.

Угу не надо было теперь выбирать дорогу. Повинуясь своей давней привычке, он шел по течению вниз. Так всегда он отыскивал озеро. Поднимаясь вверх по течению находил родник.

Твердая почва отлогого, покрытого невысокой декоративной травой берега позволяла Угу быстро, без остановок, уходить из города.

Люди с набережной едва успевали обратить на него внимание, как он растворялся в темной пелене сумерек. Он шел довольно долго, миновал городской парк, повернул вслед за новым изгибом реки, и тут путь быку преградил забор, уходивший прямо в воду. Но разве он мог остановить лося? Большой Уг вошел в реку и поплыл. Отфыркиваясь, он сильно греб всеми четырьмя ногами. Как и при ходьбе по топкой трясине, в воде, когда он греб, половинки его копыт раздвигались, растягивая перепонку, и копыто становилось широкой гребной лопастью. Уг плыл, рассекая воду, не обращая внимания на мелькающие береговые огни, на людей, которые с интересом и удивлением разглядывали плывущего по освещенной фонарями реке крупного зверя.

Когда на лося надвинулась темная громада моста, он перепугался. Огромное, незнакомое ему сооружение, повиснув над водой, казалось, вот-вот обрушится на него. Мост грозил ему, гулко отражая и усиливая каждый плеск, фырканье, шлепанье по воде… Хотелось повернуть назад, но было поздно, течение увлекало его, и он поплыл еще быстрее.

Большой Уг пронесся под мостом и сразу ощутил облегчение, почувствовав над головой простор ночного неба. Река расширялась. Неутомимый бык все плыл и плыл.

Огни города давно исчезли. На одном берегу ветер гулял над широким холмистым простором, а на другом стоял высокий, укутанный мглой лес.

Лось повернул к лесистому берегу.

Лось выбрался на берег, отряхнулся, прошел несколько шагов, прислушался. Поднялся на пригорок, насторожив большие нервные ноздри. Было тихо. Пахло семенами лесных трав, зрелыми ягодами, мхами, можжевельником. С опушки тянуло острыми испарениями мухоморов. Приподняв морду, внюхиваясь в запахи осеннего леса, вслушиваясь в обманчивую тишину ночи, Большой Уг медленно углубился в лес. Ночь, тихая, теплая, благоухающая настоем трав и хвои, тоже будто прислушивалась к быку — его шагам, дыханию.

Уг был голоден, но он настолько устал, убегая от грозы, плутая по городу и выбираясь из него в лес, что предпочел еде отдых.

Едва он улегся на мягком пахучем мху у самой вершины холма, как сразу же погрузился в тяжелую дремоту.

Родной лес, будто радуясь возвращению своего сына, окутал его сладкими запахами, укрыл теплой густой мглой.

В последние дни похолодало. Ветреные закаты, огненные от красного и холодного солнца, чередовались с тихими морозными рассветами. Каждое утро Уг замечал все больше пожелтевшей травы, все больше опавших листьев: оранжевых, желтых, багряных. Словно часть алого солнца влилась в эти листья, разметавшиеся по бескрайним лесам, и потому оно теперь грело слабо и редко. Ночью иногда появлялся иней, обнимал снизу стволы деревьев, делал травы похожими на белый ягель и приятно холодил язык.

Приближение зимы не беспокоило быка. За последний месяц шерсть его заметно удлинилась, стала гуще, подшерсток уплотнился — зверь был готов встретить холода.

Теперь Большой Уг редко отдыхал днем. Ему вдруг стало очень тоскливо одному. Он все бродил как неприкаянный по лесным тропам, по дорогам и опушкам, стараясь уловить знакомый родной запах своей подруги, с которой он провел немало радостных дней прошлой и позапрошлой осенью. В поисках лосихи он часто выходил на обнаженные вершины скалистых сопок. Будто утесы над морем, нет-нет да и возвышаются они над чащобами в северных лесах. Деревья редко взбегают на их кручи, потому что скалы едва прикрыты почвой и мхами.

Упираясь копытами в скалу, Большой Уг втягивал запахи, улавливал звуки. Гордо подняв голову, осматривал лес, простершийся внизу. И вдруг, задрав морду, затрубил.

Гулко и мощно покатился грудной, низкий и властный рев. Покатился над холмами и оврагами, озерами и лощинами. Уг звал свою подругу. И одновременно бросал вызов соперникам.

— У-у-у-г-г-г… У-у-у-г-г-г…

Казалось, у каждого уступа скалы, у каждого ствола дерева вибрирует и множится быстрое летучее эхо его голоса. Оно прокатилось волнами и угасло, затонуло в чащобах… Снова воцарилась настороженная тишина.

Бык повернулся, прошел по вершине холма к отлогому склону, спустился по тропе в низину и тут уловил волнующий знакомый запах другого быка.

Скорым шагом, свирепо раздувая ноздри, уже хорошо чувствуя противника, Большой Уг пошел навстречу. Уверенно, без лишней торопливости, ступал он на мшистую почву молодого сосняка, зная, что силы понадобятся ему в борьбе.

Этого, видимо, не учитывал соперник. Ломая кусты, с шумом и треском несся он с холма на запах Большого Уга, на его трубный зов… Это был молодой, но уже самоуверенный, крупный бык. Рога его имели меньше отростков, чем у Уга, хотя были достаточно массивными и высокими. Он выскочил из зарослей и остановился. Оба быка, пригнув головы, несколько мгновений рассматривали друг друга. Молодой первым стремительно рванулся к Угу, тяжелые ветви их рогов сомкнулись с глухим и жестким стуком. Быки напряглись, под копытами младшего соперника заскользил мох, и тогда он отпрянул назад в поисках более надежного места. И снова быки всматривались друг в друга красными от свирепости глазами. Молодой встал выше Уга по склону. Вначале его обеспокоил внушительный вид противника, массивная грудь, высокий рост, рога, очень широкие и ветвистые. Но теперь, когда он стоял выше Уга и смотрел сверху, ощущение превосходства другого быка исчезло. Самоуверенный молодой лось недооценил своего могучего и опытного соперника.

Большой Уг, напротив, проявил обычную осторожность. Ему, опытному бойцу, снизу было бы удобнее напасть, легче поддеть рогами стоявшего выше противника. Но он решил использовать его горячность и неопытность.

Молодой бык сильно и нервно рыл передней ногой землю. Большой Уг выжидал и, еле сдерживаясь, тоже бил землю копытом, резко швыряя назад влажные черные комья, расцвеченные зеленью мха.

Решив, что Уг трусит, противник важно и надменно взревел, броском рванулся на него… И тут Большой Уг чуть отступил в сторону. Соперник, не встретив сопротивления, потерял равновесие. И в этот момент Уг молниеносно ударил его в бок рогами. Беспомощно скользнув ногами по влажному мху, молодой боец отлетел в сторону, перевернулся через спину, вскочил, приседая на задние ноги, отбежал и встал на почтительном расстоянии, униженный и удивленный…

Большой Уг, свежий, почти не потративший сил на этот бой, гордо и уверенно стоял, небрежно повернув голову в сторону от побежденного соперника, словно не замечая его, не удостаивая своим вниманием. Он знал, что тот больше не осмелится противостоять ему и впредь не только не нападет, но и всегда уступит дорогу.

Уг не питал злобы к молодому быку, не считал его врагом. Они дрались только за право быть с лосихой, и дрались только рогами, не пуская в ход самого страшного своего оружия — передних ног…

Поднявшись по склону, почти забыв про побежденного противника, Уг вышел к опушке. Он был все еще возбужден, ноздри его нервно раздувались. Бык слышал гулкие удары своего сердца, чувствовал напряжение в ногах. Каждый миг он готов был броситься туда, откуда потянет на него знакомым долгожданным запахом подруги.

Неожиданный звучный, чуть хрипловатый рев снова вырвался из его горла. В этом звуке — коротком и сильном — угадывалась и сила Большого Уга, и его тоска, одиночество, и вечная вольная его неприкаянность. Но в нем была и надежда на долгожданную встречу.

Лось шел по полуденному лесу, тревожа трепетную осеннюю тишину своим густым раскатистым басом, резким треском сучьев, ломающихся под тяжелыми копытами. Его длинная четкая тень быстро скользила по опушкам, освещенным алым холодным солнцем и сплошь устланным разноцветными опавшими листьями.

Через два дня на рассвете он встретил подругу. Она обычно жила в трех-четырех дневных переходах отсюда. Но осенью приходила к своему избраннику — Большому Угу. Лосиха была намного ниже его, грациознее, шерсть ее, короткая и блестящая, переливалась на солнце. Такая красивая, она не могла не нравиться Угу. Вышагивая бок о бок с лосихой, он все время косился на нее, радуясь, что она рядом. Ее запах, запах родного лосиного рода, радовал и волновал быка. И он, и лосиха были продолжателями этого древнего рода.

В октябре подул холодный, пронизывающий ветер. Он гудел в вершинах сосен и елей, хватал ветви берез, заламывая их и срывая еще живые, яркие листья. Деревья, задетые его знобящими крыльями, трепетали. Осинник, любимый Угом, все лето шумевший на склоне холма у озера, совсем оголился. Земля, будто в предчувствии скорых холодов, укуталась в пестрое лиственное одеяние.

Улетели птицы, и лес, словно покинутый дом, помертвел, затаился в тихой своей печали.

Посыпались первые крупинки снега. Мелкие и быстрые, они исчезали, терялись в желтевшей траве, в зеленых вересках и мхах.

Большой Уг бродил, сопровождаемый подругой, по притихшим опушкам, по берегам знакомых озер, выискивая остатки зеленой травы. Травы, высыхая, теряли свежесть, но еще слабо дышали запахами лета, уже смешанными с запахами прелой листвы, осенней сырости, набухших дождями мхов.

Иногда, насытившись, бык бегал, играя с подругой, — то лосиха его догоняла, то он находил ее, прятавшуюся за деревьями, легонько толкал рогами в бок около лопатки, фыркал, привставая на дыбы, и словно смеялся, оттопыривая нижнюю толстую губу, чуть поматывая головой из стороны в сторону.

Однажды в полдень Уг вместе с лосихой переходил знакомое болото — Гадючью топь. Здесь в теплое время года у камней и на самих камнях по краям болота грелись на солнце змеи. Черные крупные болотные гадюки с шуршанием и раздраженным шипением шарахались, давая дорогу быку.

Уг змей не боялся, он и внимания на них не обращал, просто знал об их существовании.

Зато люди опасались змей и редко появлялись у Гадючьей топи. Поэтому она казалась лосям более спокойной и безопасной, чем соседние болота. Совсем недавно Большой Уг со своей лосихой пересекал Гадючью топь, благополучно миновав нечастые трясины.

Сейчас подруга шла первой — она была намного легче Уга, двигалась быстро, аккуратно прощупывая почву впереди. Большой Уг — спокойный, солидный, тяжелый — осторожно продвигался за ней, отставая на десяток шагов. Он шел точно по следу лосихи, но все-таки передней ногой прощупывал перед собой почву. Он видел: подруга уже вышла на берег, отряхнулась, будто сбрасывала тягучие, обволакивающие запахи болота. Она встала на пригорке, поджидая своего покровителя, уже подходившего к берегу.

И вдруг толстые жилы травяных корневищ, внезапно предательски хрустнув, лопнули под задней ногой лося… Он попробовал устоять на трех ногах, удерживая равновесие, — несколько мгновений балансировал, пружиня полусогнутыми ногами. Страх, ледяной, колючий, вязкий, охватил быка… В следующее мгновение от возросшей тяжести непрочная в этом месте опора прорвалась и под другими копытами лося, и трясина, громко и жадно чавкнув, обняла быка, уже глотнув его ноги и прижавшись своей ядовито-зеленой травой к широкому животу зверя.

Сгоряча он пытался оттолкнуться ногами, хотя отталкиваться было не от чего — под копытами ощущалась холодная жидкая пустота. Тотчас поняв, что движения втягивают его в трясину, он испуганно замер, затаился в страхе перед ее смрадным гибельным дыханием.

Он лежал, животом и грудью опираясь на густую сеть корневищ болотных растений. Жидкая едкая масса уже захлестнула болотный покров под быком, но сплетения корней пока еще поддерживали зверя, спасая от жадной, тягучей силы топкого болота. Он чувствовал эту силу — словно тупые ледяные зубы схватили его ноги у самых копыт и медленно, упорно тянули вниз.

Приподнять голову он не мог — она тоже служила ему опорой, он только чуть склонил ее набок и застонал…

Отчаяние, боль, страх, надежда на помощь — все было в этом протяжном, вибрирующем грудном реве быка. Приглушенный болотом, он был все-таки звучным, пронзительным, и кто-то должен был услышать его…

Лосиха металась по берегу. Два раза она ответила Большому Угу тонким жалобным криком, каждый раз обрывая его захлебывающимся, всхлипывающим звуком.

В притихшем полуденном лесу, освещенном скудным осенним солнцем, от склона к склону шарахалось эхо, сочувственно охая, и глохло в чащобе.

Не шевелясь, с трудом превозмогая ледяную мертвую хватку топи, Большой Уг напрягся и снова застонал. Он еще раз звал на помощь.

У Вовки разболелась голова. Он не любил собирать ягоды, эта нудная работа его быстро утомляла. И особенно сбор клюквы. От запаха багульника, пушицы, сфагновых мхов на клюквенных болотах голова Вовки наливалась тяжестью, его даже чуть покачивало. Но не поехать нынче за клюквой он все-таки не смог — бабе Маше нужен был помощник. А бабу Машу Вовка любил и ценил. Она, его старая строгая бабушка, имела решающее влияние на отца и была надежной Вовкиной защитой от многих бед.

Крупные, чуть вытянутые, темно-бордовые ягоды с черной точкой на макушке и часто с белым пятнышком на боку россыпями лежали на влажных зеленых лапках мха. Тонкий, как нитка, темный стебелек легко отрывался от ягоды. Вовка отправлял клюкву в рот по нескольку штук. Жесткие, кислые, чуть-чуть сладковатые от первых ночных заморозков клюквинки приятно хрустели на зубах. И трудно было поверить, что после долгого хранения они станут мягкими, пресными, заполненными одним только соком…

К полудню, не набрав и половины ведра, Вовка загрустил. Надышался запахами болотных трав. Устал. С утра, не разгибаясь, он все время собирал ягоды. Да и как было не собирать — при бабе Маше не посачкуешь! Если что, она и хворостину выломает, не посмотрит, что Вовка уже почти взрослый — на голову выше своей бабушки.

И вдруг до Вовки донесся прерывистый крик лося. Спустя минуту рев повторился. Натужный, пронзительный и панический, он не оставлял сомнений в том, что зверь просил о помощи.

— Лось! — сказал Вовка. — Что это с ним?

— Небось в беду попал, длинноногий, — сочувственно откликнулась баба Маша, но тотчас спохватилась: — А тебе-то что?

— Надо пойти посмотреть, может, помощь какая нужна?

— Чем ты поможешь, охламон? Сам в лесу еле ходишь, — ворчала баба Маша, боясь отпускать от себя любимого внука. Однако всерьез задерживать его не стала: лес знакомый, да и внук — парень толковый, зверей знает и любит.

Когда Большой Уг увидел Вовку у края болота, он снова застонал. Но теперь в его стоне, в его крике, трудном и просящем, отчетливо слышалась надежда на спасение. И надежда эта была связана с человеком.

Мальчишку поразил вид быка. Он иногда встречал лосей в лесу, на свободе. Это были гордые, спокойные, независимые животные. Провалившийся в трясину их собрат выглядел испуганным и несчастным.

Большой и тяжелый, беспомощно лежал он на животе, склонив набок широкие ветвистые рога, одним краем уже погруженные в черную жидкую грязь болота. И подбородок, и серьга-борода утопали в грязи. Только ноздри, большие, раздутые, едва возвышаясь над жижей, со свистом и всхлипом втягивали воздух.

Вовка привел людей из ближайшей деревни. С ним пришли пять мужиков. За то недолгое время, пока Вовка бегал за помощью, лось погрузился еще глубже, опора сильно прогнулась под ним, болото вот-вот могло поглотить свою добычу.

На рога лося сразу же накинули ременные вожжи — на случай, если вдруг прорвется под ним спасительная подстилка из сплетений корневищ.

Подруга быка, беспокойно метавшаяся по краю болота, увидев людей, ушла в чащу, все время оглядываясь, словно прощаясь со своим Большим Угом.

А он, измученный, задыхающийся в ледяных объятиях топи, смотрел на людей больными от страданий глазами, смотрел с великой надеждой и благодарностью. Долго и упорно работали люди, спасая зверя, — подсовывали под него жерди, веревки и вожжи, рубили новые ваги, снова подсовывали. Примерялись, пробовали прочность сделанных опор, крепили веревки, привязывая их к стволам деревьев. Когда мокрые от пота мужики и Вовка вытащили тяжелого, весящего более полутонны быка, в лес уже вползали сумерки. Большой Уг, черный от болотной жижи, шатаясь, взошел на пригорок, постоял, молча и кротко глядя на своих спасителей, и медленно двинулся в лес. Он выглядел каким-то неуклюжим и неестественным в сиреневых сумерках осеннего леса.

А люди, тоже с ног до головы измазанные болотной грязью, долго смотрели вслед уходящему зверю, и на усталом лице каждого играла добрая, сочувственная улыбка…

Большой Уг шел, вдыхая чистый лесной воздух, и все никак не мог вдоволь надышаться. Он все еще ощущал смрад и тлен гибельной Гадючьей топи. Чуть кружилась голова от неожиданной свободы.

Его раздражали засыхающие на теле комья грязи, особенно в паху, они царапали кожу при ходьбе, мешая идти. Очень хотелось пить. И Уг заспешил к водоему.

Бык пересек березовую рощу, спустился к небольшому озерку, стал жадно и громко пить. Потом поплыл. Вода озера, как бывало всегда, вливала в зверя новые силы. Подругу он нашел на рассвете — по следу, по запаху. Она ушла недалеко. Очень радостной была их встреча. Лосиха вставала на дыбы, фыркала, играла с Угом. Совсем недавно ей казалось, что ее могучий бык не вернется, уже никогда не догонит ее, не будет пастись рядом. И вот он — здесь…

Волков Уг почуял вовремя. Они шли по следу лосей, торопились, поскольку след был свежим, однако верхним чутьем еще не обнаружили Уга и лосиху. А он, всегда внимательный, настороженный, уже уловил среди многих запахов леса тревожный и знакомый волчий дух. Замер, подняв морду, вытянув ее вверх, несколько раз сильно и шумно вдохнул воздух: ошибки быть не могло, чутье никогда не обманывало Большого Уга — это были волки. Лосиха тревожно смотрела на быка, нюхала слабый ветерок, беспокоилась, глядя на Уга, но сама ничего обнаружить не могла.

Большой Уг рванулся с опушки вниз, к озеру, подруга бежала рядом, а волки уже мчались наперерез… И здесь решающим оказалось то, что бык обнаружил волков раньше, чем они заметили лосей. В тот момент, когда лоси подбегали к самой воде, стая отставала на десяток прыжков.

Это была знакомая Угу семья старого Воя. Стремительно и бесшумно неслись все шестеро по мшистому отлогому склону, старый вожак, как всегда, был впереди, и запах стаи, грозный и едкий запах смерти, неслышной быстрой волной накатывался сзади на двух лосей, придавая их бегу резкую, паническую стремительность. Лосиха не могла так быстро и долго бежать, как ее бык, от частых скачков и прыжков она задыхалась, ей не хватало воздуха. Но спасительное озеро уже было рядом, лоси уже бежали по мелководью, высоко подпрыгивая, чтобы вода не связывала ноги, мчались, окутанные радужным облаком мелких брызг…

Волки сразу от берега вынуждены были плыть. При первых же прыжках они не достали дна и поплыли. А лоси еще некоторое время бежали, расстояние между ними и стаей увеличилось, и, когда они поплыли, размашисто, сильно и плавно загребая воду и врезаясь в тугую гладь озера крупными своими мордами, преследовать их стало бессмысленно.

Старый вожак повернул к берегу. Когда волчья семья выбралась на обомшелый скалистый склон, лоси были едва видны и только вода у берега чуть волновалась, потревоженная шумными, быстрыми и сильными лесными великанами.

Вой постоял немного, повернув большую свою голову к озеру. С каким-то грустным сожалением смотрел он вслед уплывающим лосям. Он смотрел на озеро, но его большие — с человеческую ладонь — уши, обросшие густой шерстью, внимательно и чутко улавливали все, что происходило вокруг. Когда вожак наблюдал или вслушивался, никто из стаи не смел шевельнуться. Помешать старому Вою не решался никто и никогда.

Потом вожак повернулся к стае, широко разинув пасть, нервно и длинно зевнул, издав высокий, чуть хрипловатый, протяжный и лениво-досадливый звук…

Большой Уг медленно шел по широкой просеке. Высокие редкие сосны слегка шумели, раскачиваясь под холодным северным ветром. И вдруг резкий и неожиданно близкий лай собаки расколол утреннюю тишину. Набычившись, готовый к бою, Уг обернулся. И тотчас в тридцати — сорока шагах от него из чащи на поляну выскочили две лайки и, злобно ощетинившись, закружились вокруг толстой, не очень высокой, кривой сосны. Задирая головы, они лаяли звонко и призывно, подавая сигнал человеку, охотнику. Того, кто сидел на дереве и на кого лаяли собаки, Уг не видел. Его оцепенение длилось миг. Но за этот миг произошло многое…

Собаки заметили лося — учуяли или увидели — и обе обернулись в его сторону. Видимо, крупный зверь на земле был для них более желанной добычей, чем мелкий — на дереве. Они уже готовы были броситься к нему. И Уг, встревоженный и суровый, уже согнул задние ноги, чтобы сделать первый прыжок, чтобы уйти от этих, хорошо знакомых ему, злых и упорных врагов — слуг человека. Но мгновение словно остановилось. Произошло нечто неожиданное…

Зверь на этом дереве был не мелкий. Крупная и сильная рысь молниеносно рухнула с кривой сосны на одну из собак, сбила ее, перевернулась вместе с ней, зарываясь в высокий сугроб. В момент, когда собаки хотели броситься за сохатым, они показались рыси ускользающей от нее добычей. Такого допустить она не могла.

Рисса — это была она — со всей своей быстротой и ловкостью бросилась на собаку. Ведь у нее с собаками были давние счеты… Оглушенная и раненая лайка взвизгнула и осталась лежать в сугробе, другой пес бросился на помощь товарищу, но, ощущая жестокую неотвратимость прыжка огромной рыси, попятился, заливаясь злобным лаем. Рисса, чуть выгнув спину и подобравшись, искала момент для нападения.

В это время Большой Уг уже несся по просеке, рассекая рогами морозный утренний воздух, быстро уходя от места опасной встречи с собаками и с рысью, которая ненароком выручила его.

К полудню небо затянулось, пошел крупный снег, мороз отпустил. Уг немного полежал в пушистом уютном сугробе и теперь, отдохнувший и спокойный, спустился к озеру, чтобы по льду перейти на другой берег, где рос густой осиновый молодняк. Лед был прочным, даже не слышалось слабого потрескивания, которое лось всегда улавливал, едва только лед становился тоньше. Такой лед никогда не проламывался под Угом, но предупреждал его о близости промоин. Снег скрадывал звуки, копыта мягко ступали и не скользили по мерзлой поверхности озера.

Бык уже подходил к берегу, когда внезапно с треском и шумом лед проломился под его ногами… Спрятанный подо льдом и снегом ручей, впадавший в озеро, промыл свой твердый зимний панцирь, и лед стал тонким, но только в одном месте, у берега, поэтому бык и не услышал знакомого потрескивания, подходя к опасному месту от середины озера, где лед был толстый и прочный.

Загребая задними ногами, лось пытался выбраться на лед, но едва копыта его передних ног находили опору, как лед под ними снова подламывался и зверь оказывался в ледяной воде. Но бык не сдавался. Он снова делал рывок, выбрасывая на лед ноги и грудь, и вновь с глухим треском опора проламывалась под ним.

Густой пар шел от его тела. Борьба — упорная, трудная, долгая — продолжалась до тех пор, пока наконец его путь к близкому берегу не разошелся с подледным устьем, и при первом же рывке лось оказался наверху.

Он тотчас резко отряхнулся, взбежал на берег, снова отряхнул свое сильное тело. Замерзающие на лету брызги разлетались в стороны, окружали зверя ярким искрящимся облаком. Он словно стряхивал с себя холодное коварство лесного озера, такого ласкового, спасительного летом и такого сурового, жестокого зимой.

Большой Уг, продолжая отряхиваться и разминаться, сделал два прыжка. И вдруг под его правой задней ногой что-то звякнуло, неприятный металлический звук, очень негромкий, глуховатый и чуждый, встревожил зверя, и он почувствовал мягкое цепкое сжатие на своем копыте. Это была досадная случайность, порожденная нашим небрежным иногда отношением к лесу, — бык наступил на старую консервную банку. Копыто попало в эту банку, вдавленное тяжестью лосиного шага, и она туго обняла его ржавыми своими стенками.

Сначала Уг резко встряхнул ногой, как обычно встряхивал, сбрасывая налипшую глину, встряхнул сильно и несколько раз — банка оставалась на ноге. Лось пытался сбросить незнакомый предмет, волоча ногу по земле, пробовал сдернуть железку другой задней ногой — все было напрасно. Банка сидела на месте прочно. Два дня бык ходил с банкой, потеряв надежду избавиться от нее. Ходить было неудобно, железка мешала ступать, скользила по снегу, нога казалась Угу слишком тяжелой и неуклюжей. Хотя боли и не было, но этот чужой человеческий предмет все время, с каждым шагом, напоминал о себе и отравлял лосю существование, раздражая его, тревожа и пугая постоянно.

К концу второго дня он почувствовал в ноге боль, верхние острые закраины банки поранили кожу в нескольких местах около копыта, ранки стали болезненными, и к вечеру Большой Уг уже хромал.

Всю ночь его беспокоила боль в ноге, тупая, ноющая, усиливающаяся с каждым ударом сердца, — эти удары волнами, толчками крови больно отдавались в пораненной ноге. К утру она распухла, и лось шел уже по своим лесным тропам на трех ногах, осторожно поджимая правую заднюю — ноющую и тяжелую. Пожалуй, незаметно для него самого ноги вывели его к знакомому домику зоологов… Немало повидав на своем веку, Большой Уг понимал, что люди бывают разные. Среди них есть его враги. Но бородатый зоолог не причинит зла Угу, от него можно ждать помощи.

Лось долго стоял на опушке леса, принюхиваясь к запахам близкого человеческого жилья. Люди там были, хотя двор пустовал. Пахло дымом, сеном, хлебом, были другие запахи, связанные с людьми, пахло и человеком. Собак, которых недолюбливал и боялся Уг, не было.

Бык осторожно, медленно и почти бесшумно двинулся к дому. Приблизившись к сараю, сладко пахнущему сеном, остановился, вслушиваясь в тишину, осматривая подворье, залитое голубовато-розовым светом рождающегося нового зимнего дня.

А человек внимательно разглядывал его через окно в бинокль. Он сразу заметил, что с быком что-то неладно, что он хромает, и теперь, рассмотрев раненую ногу, догадался, что произошло. Взял в карманы большую краюху хлеба, пассатижи, йод, баночку с барсучьим жиром, спокойно вышел на крыльцо, не спеша пошел к зверю. Грустными больными глазами смотрел Уг на знакомого бородача, доверчиво ожидая его приближения. Человек положил на чурбачок около головы быка хлеб и чуть отступил назад. Зверь еще постоял, не шевелясь, потом потянулся к хлебу, понюхал его, лизнул и вдруг, обессиленный, подогнув ноги, опустился на снег, густо усыпанный древесными опилками.

Человек подошел к нему. Когда он коснулся ноги зверя, тот вздрогнул, но продолжал лежать в прежней позе. Человек осторожно снял пассатижами с копыта консервную банку, ранки смазал йодом и барсучьим жиром и спокойно, стараясь не делать резких движений, чтобы не испугать лося, удалился в дом.

Около трех часов лось отлеживался у сарая и потом ушел. Ученый, выйдя во двор, разглядел своего гостя уже вдалеке, на лесной опушке. Прихрамывая, Большой Уг уходил в свой родной лес. На чурбачке у сарая краюхи хлеба не было…

Стояло тихое и светлое утро. Снег хрустел под ногами, и Уг старался ступать подпружинивая, чуть подгибая ноги в коленях, чтобы шаг был мягким и бесшумным. Больная нога за два дня зажила совсем, и бык бодро шел по лосиной своей тропе вдоль широкой просеки, над которой всегда стоял монотонный негромкий гул, толчем напоминавший Большому Угу летнее жужжание пчел, журчание ручьев. Может быть, поэтому он и любил ходить к водопою здесь, под высоковольтной линией.

К незамерзающему ручью, питаемому родниками, бык подходил осторожно, задолго перейдя на медленный, крадущийся шаг. Летом на севере водоемы безопасны. Их так много, что хищникам бессмысленно устраивать возле них засады. Да и ненароком встретить их у водоема тоже случается крайне редко. Другое дело зимой, когда и озера и ручьи скованы льдом. Незамерзших ручьев остается мало. Только самые бурные и быстрые всю зиму поят зверей, птиц и человека, задержавшегося в лесу. Поэтому здесь можно встретить и людей, и волков, и даже медведя, волею случая поднятого из берлоги…

Невдалеке от ручья Уг чуть-чуть выдвинул из-за густых еловых лап голову, принюхался, прислушался. Он знал, что в ручье жила норка. Когда лось подходил к воде и пил, она всегда держалась поодаль, но все равно занималась своим делом: ныряла, плавала в ледяной воде так, словно было лето. В стороне от норки, невидимая ею, в ручье трудилась небольшая черная с белой грудкой птица — оляпка. Она ныряла в быструю воду ручья, пробегая по дну, выскакивала на кромку льда и, потоптавшись на ней немного, снова бросалась в воду за своей труднодоступной пищей, не боясь ни холода, ни быстрого течения. Не напрасно люди называют эту птицу водяным воробьем.

Больше у водопоя лось никого не заметил.

Попив чистой холодной воды, Большой Уг, как всегда, сразу же удалился.

Задерживаться зимой у ручья было небезопасно. Он поднялся на склон оврага и быстрым шагом, уже по другой тропе, углубился в редкий сосновый лес. И вдруг по лесу раскатилось знакомое:

— Карл!

Лось насторожился. Он узнал басовитый и раскатистый голос старого ворона. Эта крупная черная птица, вытянув шею вниз, что-то внимательно рассматривала чуть в стороне от быка.

— Карл!

— А-а-а-р-р-р-л-л… — откликались эхом высокие заснеженные сосны и белые, чуть розоватые от ранних солнечных лучей, склоны холмов.

Но едва затихло звучное эхо воронова голоса, как бык различил посторонний, не лесной звук. Это был какой-то странный скрип с едва слышным посвистыванием. Ни стволы, ни ветви деревьев так не скрипят. Через мгновение Уг уже знал причину беспокойства старого ворона Карла: по лесу на лыжах скользили люди.

Лось затаился за густыми лапами большой ели, внюхиваясь в ветерок, который тянул со стороны людей: не охотники ли это? Не враги ли? Не пахнет ли от них горелым порохом? Нет ли с ними ружей?

Людей было трое. Они шли, нагруженные большими заплечными мешками. Порохом от них не пахло. Лось уже хорошо видел их, проходивших невдалеке за деревьями. Уг всегда опасался людей, сторонился на всякий случай, старался остаться незамеченным. И сейчас он стоял, боясь переступить ногами, чтобы не скрипнуть, втягивал воздух осторожно, негромко, каждый раз сдерживая дыхание.

Лось ждал, когда лыжники, съехав по отлогому спуску, исчезнут в утреннем затишье. Но шедший впереди человек неожиданно остановился. Опершись на лыжные палки, обернулся, что-то сказал подходившим к нему спутникам.

Люди сняли лыжи, поставили их пирамидой и стали утаптывать снег. Они громко разговаривали, смеялись, ходили, не прячась за деревья, не сторожась, и это успокаивало лося. Было ясно, что это не враги.

Люди, розоволицые и веселые, готовили костер. Навалив большую кучу сухих прутьев и ветвей, поджигали ее. Высокая девушка, присев на корточки, разжигала сухую бересту, специально припасенную для этого. Через несколько минут костер уже пылал, длинные нервные языки пламени, бледно-желтые и прозрачные в ярком свете дня, стремительно взметнулись в небо, старательно облизывая толстые дрова, положенные сверху. Искры, крупные и трескучие, сыпались на снег и сразу гасли.

Большой Уг все еще стоял, смотрел на людей, на костер, на лыжи, составленные пирамидой. Желтое пламя костра отражалось в его темных блестящих глазах маленькими яркими огоньками, словно костер этот зажег своими искрами такой же теплый огонь в самой дальней глубине его звериной души.

Быка уже не задерживала за елью осторожность. Но какое-то тайное, острое любопытство не давало ему уйти.

Пламя полыхало, люди грелись у костра, кипятили чай, а лось стоял неподвижно, как зачарованный… Потом, словно очнувшись, он сделал шаг в сторону, повернулся и спокойно, но быстро пошел прочь.

За разговором люди не сразу заметили уходившего от них лося. Но, увидев его, долго смотрели вслед. Величественный, огромный, он уверенно шествовал по сугробам, его ветвистые темные рога то и дело осыпали снег с деревьев, он наклонял голову, стараясь не задевать за ветви, снова задевал, стряхивал снег и удалялся все дальше и дальше, и вот уже его прекрасные рога, словно удивительное резное украшение, подаренное ему природой, мелькнули вдалеке в последний раз — темные, почти черные, среди белого и яркого зимнего заснеженного леса. Было тихо, будто природа оберегала от лишних звуков этот замерший лес, прозрачный в легком ослепительном одеянии. И только вослед Угу невозмутимо и уверенно неслось:

— А-а-а-р-р-р-л-л-л!..

Видимо, старый ворон еще рассматривал лыжников и имел на их счет свое мнение…

Большого Уга не радовала тихая звездная ночь. Наоборот — он был очень встревожен. В такие ясные, холодные ночи (люди, живущие среди больших лесов, называют их волчьими) волки звучно и долго воют от мороза и голода. А может, еще от чего…

Не появятся ли они и сегодня?

Большая яркая луна залила голубовато-оранжевым светом утопавший в сугробах лес. И тогда над снежными и холодными оврагами, опушками, рощами и перелесками заскользили, покатились переливы волчьего воя. Злые и жалостливые, жесткие и певучие, они, казалось, проникали всюду: в каждую ямку, под каждое дерево, под еловую лапу или куст…

И сразу дремота покинула быка, ему стало зябко и неуютно, колючий знобящий холодок страха пополз по позвоночнику, к затылку, судорожно сжимая крутые мышцы спины, пронизывая кожу и поднимая шерсть на загривке.

Один из волков начинал, второй подтягивал, и все остальные, откликаясь, тянули, выводили свою звучную грозную мелодию.

Большой Уг понимал значение этого воя, его смысл: волки шли на охоту. По голосам он определил направление их пути. Враги были близко.

Нелегко было бы ему отбиваться от волчьей семьи в одиночку, да еще ночью. Но серые проходили с наветренной стороны, они были ниже Уга — он отдыхал на склоне, почти на вершине холма, и можно было надеяться, что они не заметят его, пройдут мимо…

Волки шли и выли — то поочередно, по одному, то по двое, по трое… Эхо возвращало в тишине их голоса, словно лес отвергал, не хотел принимать вызов, который волки бросали ночному миру; голоса волков множились, и в какие-то мгновения Большому Угу казалось, что волки воют с разных сторон.

Лось знал, что сейчас нельзя издать ни звука, ни шороха, ни вздоха. Он уже уловил запах врагов. Слабый, далекий, но пугающий… Невдалеке, на соседней опушке, он услышал их шаги. В чуткой морозной тишине далеко разносились даже самые тихие звуки. Некоторое время волки шли молча. Но вот снова подал голос вожак. Сильный — от низких и до самых высоких звуков, — звонкий и самоуверенный голос волка-вожака заставил лося съежиться, оцепенеть. Вожак этот был незнаком Угу. Он никогда не слышал его голоса. Видимо, волки были пришлыми. Но от этого не было легче. Внутри быка все трепетало, но, опытный и выдержанный, он не шелохнулся. И волки прошли мимо. Еще довольно долго отдаленное эхо их певучих голодных голосов заставляло поеживаться Большого Уга.

Так уж устроена его жизнь, такова природа дикого лесного зверя — ему лучше, чтобы прошли мимо, чтобы не заметили его ни враги-люди, ни враги-звери.

Волчья стая ушла, угасли, умерли в темных ночных сугробах отголоски голодного воя, а лось все еще не мог успокоиться. Словно тени зверей, чужих, враждебных и сильных, чернели лапы елей, волчьими глазами горели крупные низкие звезды. Но настороженные его уши говорили: вокруг — никого. Чутье, острое и точное, более надежное, чем зрение, подтверждало: опасности нет…

Постепенно нервная дрожь в теле прошла, вязкая и теплая пелена дремоты укутала Уга.

Ночь была тихой — ни один звук больше не потревожил быка, и утром он встал свежим и отдохнувшим. Побродил среди ивовых кустов, пожевал молодые побеги и вышел на лосиную тропу, пролегавшую по краю леса.

С тех пор как он потерял свою лосиху, чувство неприкаянности, беспокойство не покидало его. Может быть, его тянуло к собратьям-лосям? Однако он не искал встречи с ними, не ловил ноздрями запах своего племени. В его памяти всплывал только один облик и силуэт, только одни глаза и голос снова и снова являлись ему, особенно во время дремоты, в тишине — его подруги, которой уже не было у него. И ноги целыми днями носили лося по тропам и сугробам, он не знал, куда идет, куда ему надо идти, но шел. Едва отдохнув, снова вставал, отправлялся в путь, звонко похрустывая снегом.

Через несколько дней Большой Уг уже освоился на новом кочевье. Отыскал удобные места кормления, водопоя. Но все равно подолгу с любопытством бродил неторопливым, спокойным шагом, словно в раздумье глядя на деревья, кусты, на узкую петлявшую лосиную тропу.

В последнее время Уг заметно изменился. Может быть, из-за трудностей, бед, волнений… Может, просто от возраста. Он еще более заматерел, шерсть его потемнела, стала почти черной, особенно на спине и боках. А на загривке самые кончики длинных волос побелели, яркая седина тронула быка — словно иней, светящийся и прозрачный иней севера, пометил самого величественного, сильного, мудрого среди большого и вольного лосиного племени. Седина пробилась и на подбородке, и на серьге-бороде едва заметными снежинками-серебринками, и могло показаться, что снег, к которому столько раз прижимался Большой Уг, остался на его шерсти навсегда.

В это тихое пасмурное утро бык кормился спокойно и с удовольствием. Его окружали привычные мирные лесные запахи, ничто не предвещало беды.

Уг пожевал молодые побеги ивы и осины, постоял, словно в раздумье, и вдруг увидел неподалеку большую поваленную осину. Он подошел ближе. В это время, в середине зимы, покрытые коркой оледенелого снега стволы деревьев не пахнут так сильно. А от поваленной осины расходился сладкий пьянящий дух свежей коры. Это было приятно. Лось наклонился и стал не спеша, ловко поддевая кору зубами, сжевывать ее. Ощутил на влажной коре привкус соли, придававший еде особый вкус. По мере обгладывания коры он двигался вдоль ствола, медленно переступая ногами.

Лось увлекся едой, и для него оказалось неожиданным внезапное прикосновение… Сбоку что-то упругое коснулось его шеи, но это не было веткой дерева или куста. Он это сразу понял. По едва заметному шороху касания, по его твердости и холодности. Испуг — внезапный, сильный, пронзительный — словно невидимыми иглами вонзился в его мозг и сердце. Бык стремительно рванулся вперед… И тогда это нечто упругое мгновенно обняло его, охватив уже всю шею. Петля из толстого стального троса захлестнула горло Большого Уга, и он почувствовал жгучую непроходящую боль.

Бык напрягся что было сил, стараясь избавиться от петли. Сначала ему казалось, что эта хваткая петля достаточно тонка и он сможет ее разорвать. Мышцы его вздулись буграми, копыта уперлись в землю, продавив снег, и он немного сдвинулся с места. Послужившая приманкой срубленная сосна, к которой был прикреплен трос, тяжело поползла за Угом. Длинный и толстый ствол, глубоко бороздя сугробы, словно гигантский дьявольский плуг, волочился за быком. Трос врезался в кожу, окровавился, все сильнее сдавливая шею зверя, но он двигался, пытаясь разорвать страшную петлю.

Пройдя еще немного, обессиленный лось упал. Он уткнулся раскрытым ртом в снег, сглотнул холодную легкую мокрую массу и, тяжело дыша, отдыхал…

Было светло. За серыми низкими тучами угадывалось солнце. Голоса птиц заполняли лес. Снег мягко сиял, над чистыми лесными сугробами раскачивались на ветру молодые деревца — осины, березы, готовые вот-вот стряхнуть снежные тяжелые шапки, не дожидаясь весны. Но не решались, словно боялись нарушить законы времени года, законы природы.

Лес жил своей дневной шумной и радостной жизнью.

Но от этой знакомой жизни своего родного леса Большой Уг был отделен жесткой прочной петлей.

Когда он лежал, отдыхая от неравного поединка со стальным тросом, петля не душила его, хотя там, где она врезалась в тело, острая боль не проходила. Но лось был еще силен и здоров, он не хотел сдаваться, он еще надеялся разорвать эту злую петлю.

Немного отдохнув, набравшись сил, бык встал, натянул трос и вновь попробовал разорвать стальную удавку. Осина снова поползла за ним, бороздя снеговой покров, и боль в израненной шее стала невыносимой. Через несколько шагов зверь снова упал…

Прошли сутки. Большой Уг лежал на снегу и тяжело дышал. Он уже ослабел и не боролся с петлей, не мог больше переносить нестерпимой боли от врезавшегося в тело троса.

Снег около него был забрызган кровью, у самого тела сугроб подтаивал, но стоило лосю чуть передвинуться, как края сугроба снова подмерзали, покрываясь блестящей коркой розоватого, пропитанного звериной кровью льда.

В полдень Большой Уг услышал знакомый скрип лыж. К месту, где он лежал, приближались люди. Он не ждал теперь ничего хорошего от людей. Лось чувствовал, понимал, что петля была поставлена человеком, хотя стальной трос источал сильный запах осиновой коры (он был натерт корой — иначе лось не подошел бы к этому дереву, учуяв запах людей).

Большой Уг насторожился, напрягся, но продолжал лежать. У него еще были силы, чтобы встать, чтобы ударить врага передними мощными копытами, сокрушить, не подпустить…

Когда люди подошли ближе и Уг увидел их, когда запах людей, плотный, близкий, вошел в его ноздри, неожиданно теплая, радостная волна надежды проникла в измученное сердце зверя. Он узнал человека, идущего впереди. Это был добрый человек, его друг, бородатый зоолог.

— Так и есть! Так я и думал, что этот тип где-то здесь петли ставит. И откуда у человека столько свирепости, жестокости?.. Теперь, пожалуй, не отвертится. Хорошо, что пошли по следу быка. Да и успели мы вовремя.

— Пожалуй, лось жив, да, в общем, и цел.

— А вот и еще сюрприз: бык-то этот — мой старый знакомый, даже приятель, можно сказать. Я и рога его помню, и шрамик на морде есть небольшой… Ты постой здесь, не подходи, я сам все сделаю, а то как бы не испугался он…

— Ты сам-то поосторожней с ним.

— Знаю.

Люди говорили на своем человеческом языке, а Большой Уг смотрел на бородача, который подходил к нему, и уже чувствовал, знал: спасение к нему пришло!

Когда человек перекусил ненавистный трос кусачками, продезинфицировал и смазал раны мазью из трав и барсучьего жира, лось еще полежал немного, затем встал, прошел несколько шагов, ощущая свободу, освобождение от смертельного плена, наклонился, глотнул чистого снега, потом вернулся и взял оставленный на пне кусок хлеба, уже не впервые подаренный ему добрым человеком.

В стороне, неподалеку, за кустами, стояли двое людей и провожали взглядами спасенного ими лесного гиганта, с достоинством поднимавшегося по лесистому склону холма. Негромкий, но четкий хруст снега под его копытами еще долго был слышен в чуткой безветренной лесной тишине.

Когда лось ушел, люди вернулись к сваленной осине. Осмотрели и дерево, и трос, и петлю.

— Да, это он. Встречал я когда-то поставленные им ловушки. Не человек, а бандит какой-то. Причем не всегда и за убитым зверем приходит. Губит животных просто так, из злобы или для развлечения…

— А лось твой молодец! Крепкий и умный. Сразу встал и ушел. После такой-то петли! Но — силища какая! Посмотри: стальной плетеный трос местами даже стал тоньше, вытянулся. Вот это да… И умный зверь. Хлеб взял. И тебя как своего принял.

— А я и есть свой…

Большой Уг шел быстро и уверенно, словно освобождение одарило его новыми силами. Он снова утверждался в своих правах среди вольного лесного простора. Ему хотелось отлежаться, но он торопился подальше уйти от цепкой и жгучей петли, от окровавленного снега…

Вдруг он почувствовал знакомое, едва слышное потрескивание в основании своих ветвистых рогов.

Еще несколько дней назад круглая розетка — основание левого рога опоясалась четкой трещиной. Затем надтреснул и правый рог.

Легкое потрескивание подсказало лосю, что сейчас настало время сбрасывать рога.

Взойдя на бугор, он остановился, словно прислушиваясь, встал на слабом ветерке, оглядел сверху хвойный перелесок, оставшийся внизу и, будто приняв решение, низко наклонился и сильно встряхнул головой. Левый рог, отвалившись, мягко погрузился в снег. Уг пошел дальше. Голову неприятно тянуло вправо, он снова встряхнул ею, пытаясь сбросить оставшуюся часть рогов, но она все еще держалась. Тогда бык подошел к сосне, осторожно ковырнул рогом толстый ствол дерева. И сразу почувствовал облегчение… Он словно сбросил не только рога, но и всю тяжесть испытаний, всю боль и горечь, накопившиеся в его чуткой молчаливой звериной душе.

Большой Уг шагал по утоптанной лосиной тропе. Крупный, коренастый, почти черный… Длинная шерсть на загривке поблескивала, а горб на спине, невысокий и крутой, словно подчеркивал крепкую основу большого тела, мощь быка, такого независимого и уверенного в себе.

Поземка скользила по сугробам, присыпая снежными крупинками сброшенные лосиные рога, и кому-то постороннему могло показаться, что в бездонных лесных сугробах утонул лось, его замело, и только рога еще видны из-под снега.

Он затаился в глубине своего подземного городка, в центральной гнездовой пещере. Рядом, замерев, лежала барсучиха, и здесь же, около родителей, четверо барсучат. До ближайшего выхода отсюда было примерно пятьдесят барсучьих шагов по узкому и длинному изогнутому туннелю. Над головой зверей вздрагивала от людских ног трехметровая толща сухой песчаной почвы, переплетенной сосновыми корнями. Своим обостренным долгой подземной жизнью слухом Бес четко различал эти шаги, они пугали его, сердце колотилось торопливо и гулко, шерсть стояла дыбом, хотя старый барсук трусливым не был.

Он услышал людей сразу, как только они подошли. Их было двое. Они топтались взад-вперед над жилищем старого Беса, громко разговаривали, вселяя леденящий, удушливый страх в звериные сердца семейства молчаливых барсуков. Не только Бес и барсучиха, даже маленькие барсучата остро чувствовали опасность. Приход людей не сулил ничего хорошего. Старый барсук напряженно вслушивался, глубоко втягивал воздух и старался и боялся учуять этот самый страшный запах человека. Бесу уже довелось прежде испытать на себе коварство людей, и теперь, вслушиваясь в тяжелые шаги над головой, он ожидал самого худшего.

Их было действительно двое. Оба рослые, молодые. У каждого — ружье за спиной.

— Ну, что тянешь? Поджигай!

— Погоди! Надо лапника для дыму подложить. И проверить еще надо, все ли ходы заткнули. Может, где осталась отдушина.

— Ладно. Только не тяни ты бодягу!

— А чего торопиться? Зверюги теперь никуда не денутся. Там они, в норе. Сегодня жареную барсучатину лопать будем.

Он наклонился, чиркнул спичкой и поджег хворост. Сухие ветви вспыхнули, пламя охватило и свежие, зеленые хвойные лапы, они зачадили, отравляя густым вонючим дымом хвойный дух сосняка, обволакивая склон, деревья, заползая в нору.

Старый Бес давно жил в этой норе. Много зимних спячек провел он здесь. Еще когда был молодым, он выбрал тут место своего обитания и начал рыть и благоустраивать жилье. Каждое лето оно расширялось и углублялось. Ходы, норы, длинные глубокие туннели поворачивали, пересекались, разветвлялись, образуя сложный обширный подземный город под невысоким бугром, поросшим старыми соснами и елями. Песчаный грунт сохранял сухость в жилище, талые и дождевые воды быстро уходили в глубь земли, и барсуки не страдали от сырости. Всего было восемь выходов, большинство на солнечный склон холма.

Барсук-отец любил изредка в летний день выйти наружу, чтобы погреться на солнце, однако ложился прямо у входа в свое подземное обиталище и никогда днем от норы не отходил. Он не только опасался врагов. Даже свет дня, излишне яркий для него, ослепительный, тревожил барсука, привыкшего к темноте подземелья, к тишине и теням сумерек и ночи.

Егерь, который нередко посещал угодья, где жил Бес, помнил этого старого зверя, осторожного, крупного и своенравного. Человек знал, что барсук этот днем иногда греется на солнышке, в отличие от многих своих собратьев, которые покидают жилище только с наступлением сумерек.

Когда однажды утром егерь застал барсука врасплох на поверхности, зверь, прежде чем скрыться, дважды недовольно фыркнул на человека и проворно исчез в норе. Егерь ощутил стариковское раздражение зверя. Егерь был человеком добрым к животным, к природе, как и многие живущие в лесу люди, и испытал в этот момент некую неловкость, словно пришел ненароком в чужой дом и обидел хозяев. Именно этот егерь и назвал старого барсука Бесом. За раздражительность и нелюдимость, за то, что он старый и смелый. Да и вообще, подземный и ночной образ жизни этого мало изученного и потому во многом загадочного животного, пожалуй, соответствует тем впечатлениям, которые у нас возникают при слове «Бес».

Барсуки уже чувствовали грозный запах дыма. Удушье еще не наступило, горькая мутная густота еще не заполнила длинные ходы подземного городка, но запах этот, тревожный, пугающий, был рядом. Старый Бес покинул гнездовую пещеру и двинулся в глубь холма, туда, в дальние отнорки-тупики, — таких у него было несколько. Ему казалось, что там безопасней… Семейство устремилось за ним.

А двое людей наверху, над барсучьим городком, сидели под сосной и закусывали.

— Может, встанем с ружьями, а?

— Не-е-е, пока дым всю нору не заполнит, они не выйдут. Так что у нас есть минут десять — пятнадцать. Успеем еще тяпнуть за их здоровье.

— Ладно, тебе видней. Небось сотню барсуков перевел, не меньше.

— Сотню не сотню, а уж было дело.

Над утренним рассветным лесом стояла сонная тишина ранней осени. В ожидании теплого солнечного дня примолкли сосны и ели. Березы, едва окрасив листву в бледно- и ярко-желтые цветы, еще густые и шумные, сейчас тоже стояли не шевелясь, словно не очнулись еще от сонного оцепенения ночи.

Но вот, нарушая прозрачную чистоту и светлость лесного воздуха, в сосновых ветках зазмеились волокнистые мутно-серые щупальца дыма, полезли по стволам вверх, обволакивая ветви, просачиваясь сквозь иглы, пропитывая гарью кроны, выбирались над вершинами и тянулись тремя-четырьмя узкими едкими струйками, позолоченными в чистом небе яркими лучами восхода.

Старый Бес жил очень интересной, полной впечатлений жизнью. Нам, людям, невозможно даже вообразить тот бескрайний мир сотен и сотен запахов, влекущих и пугающих, сладких, горьких, терпких, острых, волнующих, будоражащих душу вольного зверя.

Выбираясь наружу в ночной лес для кормежки и ночного своего странствия, он сразу окунался не только в океан запахов, но, прикасаясь густой и чувствительной шерстью к темноте леса, он словно притрагивался к ночным звукам — шуршанию, шелесту, хрусту, писку, к скрипу дерева и мягким шагам хищника, к трепетанию крыльев мелкой ночной птицы, летучей мыши и внезапному зловещему крику совы неясыти… А когда забирался под землю, звуки и запахи не исчезали, они только становились совсем другими. Звуки под землей были гулкими и протяжными, и Бес слышал их не только ушами, но и пятками, и кончиками пальцев, и хвостом, и всем телом.

Долгая подземная жизнь и природная чуткость позволяли ему улавливать малейшие шумы под землей. Если даже небольшой зверек проходил в стороне от норы, но недалеко, в самом низу склона бугра, то старый барсук отчетливо слышал эти шаги.

Запахи в норе тоже были совсем другими. Глубинный дух земли нес в себе и смоляное дыхание сосновых корней, и сложные запахи травяных корневищ и корешков, сильные, острые, смешанные с запахом вкусных личинок майского жука, бронзовика или жука-оленя. А там, в самой глубине норы, эти запахи ослабевали, все поглощал песок, дышащий легкой подземной влагой. И только аромат корневой смолы не слабел, а, наоборот, в глубине усиливался.

Все это жило рядом, наполняло существо старого барсука звуками и запахами, пульсировало в нем вместе с его кровью, билось с его сердцем. Это была его жизнь: и звуки, и ароматы, и страх, и радость, и его нора с барсучатами и матерью-барсучихой…

Но сейчас уже ничего не было, кроме едкого духа горелых ветвей, дыма, который все заползал и заползал в нору. Дышать еще было легко, дым еще не был удушливым, он пока только наполнял нору горечью и страхом. Удушье бывалый, опытный Бес чувствовал и с особой остротой ощущал свое бессилье перед опасностью, перед надвигающейся гибелью.

Судьба зверей, как и человеческая, тоже, конечно, во многом зависит от случайностей. В то же самое время, на рассвете сентябрьского дня, у костра сидели два человека. Примерно в полутора километрах от барсучьего городка, где уже разыгрывалась трагедия, на краю лесной полянки пылал совсем мирный костер. Пламя облизывало котелок желтыми длинными быстрыми языками, сухие дрова потрескивали, выстреливая искрами. Вода закипала.

Люди, выбравшись из спальных мешков, собирались завтракать. Вчера целый день они обходили егерский участок, учитывая следы, записывая новые норы, другие сведения о животных. Вместе с егерем был наш давний знакомый зоолог. Теперь уже пора представить его читателю. Звали его Иван Петрович Макаров. За прошедшие четыре года его борода сильно поседела, но сам он за это время еще больше окреп, много ходил по лесу, ночевал в чащобе, и лес словно делился с ним своей силой. Макаров мог пройти несколько десятков километров, не чувствуя усталости.

С того самого момента, когда молодой волк Чернец ушел от него, разбив окно, будто что-то переменилось в Макарове. Он, и без того всегда очень внимательный к природе, стал еще более чутким к любым тонкостям поведения животных, к любому проявлению их отношения к человеку — враждебного или дружелюбного. Ему вдруг стало иногда казаться, что самое главное в своей жизни, в своей работе ему не удалось понять до конца, что это главное умчалось в лес вместе с удивительным волчонком. С тех пор он ни разу не встречал Чернеца, хотя не однажды видел след очень крупного, но еще молодого волка-самца и думал, что это, возможно, и есть его Чернец. Случалось, след проходил у самой лесной базы…

Умывшись в ручье, Макаров присел напротив егеря на сваленный сухой ствол березы, всматриваясь в трепетное яркое пламя костра. Напарник достал из рюкзака кружки, встал, чтобы заварить чай, и вдруг замер, глядя куда-то поверх деревьев.

— Дым, Петрович!..

— Где?

— Да вон, километрах в полутора отсюда или поменьше.

— Костер, что ли… — Макаров встал, всматриваясь.

— Да нет… Дым-то густой. Кто-то специально лапник жжет. Для дыма…

— Да… Вижу.

— Знаешь, Петрович, там же как раз барсучьи городки в сосняке…

Обоим было уже все ясно. За несколько секунд они погасили огонь, вылив на угли кипяток. Костер еще выбрасывал мутные струи пара, а люди, накинув на плечи рюкзаки и ружья, уже бежали, прыгая через канавы и валежник.

Для старого Беса все это лето было каким-то особенно тревожным. Еще с июня вблизи городка стали появляться волки. Барсук-отец сразу приметил крупный след и сильный запах волчьего вожака. Что-то привлекало здесь этого волка. Он как будто приходил охотиться именно на старого Беса. Появлялся внезапно и стремительно. И барсук даже выводить семью на кормежку стал не в сумерки, как обычно, а позднее, когда волчья охота в полном разгаре, когда она увлекает вожака и стаю, и вряд ли этот волк будет так долго караулить семью скромных и тихих подземных жителей — барсуков.

Осторожному и вдумчивому Бесу смертельно надоел этот волчий вожак. Опытный барсук очень давно уже научился обманывать волков и сохранять в безопасности семью, малышей. И он выводил их из норы, несмотря на рыскающих в округе серых. Он хорошо знал привычки этих хищников, манеру и способы их охоты, однако был особенно осторожен, выводя семью на волю. И если чувствовал, что волки где-то в его угодьях, не отходил далеко от норы и не отпускал семью.

Однажды, совсем недавно, Бес даже видел этого волка, когда уходил от него в нору, пятясь задом. Он был крупным, морда его была почти черной, это заметил даже старый барсук. Стаю его Бес не видел, но понимал, что это вожак, потому что волк был не только большим, но и хитрым. Он умел так незаметно и внезапно появляться, что в этот раз Бес едва не потерял свою семью, своих дорогих барсучат. Ночь тогда была теплой и тихой. Бес и мать-барсучиха выгуливали своих четверых детенышей.

Два барсучонка занимались делом. Отец показывал им, как надо раскапывать мышиные норы, и тут же помогал отрыть в земле личинку или уснувшего на ночь жука. Старик оставался доволен занятием детенышей.

А два других малыша возились друг с другом, играя, катались по земле, шуршали желтеющей травой и опавшими листьями. И хотя эти двое создавали шум, который тревожил Беса, потому что всякий шум опасен, отец не прекращал их игру. Когда все четверо малышей были заняты, пусть даже только двое — делом, а двое — игрой, успокоение все-таки заполняло душу старого барсука.

Детеныши совали свои острые носы в почву, часто скребли лапами, суетились. Земля была теплой и мягкой.

Ночи уже дышали холодом, по утрам иней иногда серебрился на траве, но заморозки еще не успели схватить даже верхние слои.

Стояла сумрачная тишь. Только чуть шуршали палые листья под слабым ветром или потревоженные барсучатами, да нет-нет и раздавался шелест перебежек ночной полевки.

Бес следил за обучением детенышей, помогал им и одновременно наблюдал за игрой двух других. Да и мать-барсучиха, быстрая и заботливая, не столько рылась в земле, сколько вслушивалась, внюхивалась в густеющий после сумерек ночной мрак. Она находилась чуть в стороне от семьи, на страже, как это делают все матери…

Барсучиха была намного моложе Беса. Пять зимних спячек, которые она пережила, сделали ее формы округлыми. Ость на загривке, да и на всей спине, стала жесткой, но каждый волос на конце был тонким и чувствительным, и барсучиха даже спиной ощущала малейшее движение воздуха, пожалуй, не хуже, чем сам старый барсук.

В ту ночь она первой заметила опасность. Внезапно громко закричала сова. И в ее гулком крике барсучиха почувствовала какое-то для себя беспокойство. Словно кто-то потревожил сову, помешал ее охоте.

Барсучиха опрометью кинулась к семье, увлекая всех в убежище, к норе, к спасению. Она стояла дальше от норы, чем Бес и малыши. Все это произошло очень быстро и вовремя. Если бы мать не была в стороне, то обязательно случилась бы беда.

Едва последний барсучонок юркнул в нору за матерью, как старый Бес увидел своего врага. Это был он, черномордый огромный волк. Он несся бесшумно прямо к норе, к Бесу.

Барсук скользнул в нору задом, чтобы волк не сумел схватить его за спину, когда он вползал во входной туннель своей норы. Шерсть у Беса стояла дыбом от страха и злости. Он оскалил пасть и отчаянно огрызнулся, когда черномордый сунул голову в нору следом за ним.

После того случая Бес стал особенно осторожен. Отрыл еще два запасных выхода из своего городка. Хотя и так выходных отверстий было уже немало. Новые ходы он вывел совсем на другую сторону бугра, под которым пролегало его жилище. Большой жизненный опыт, случаи и случайности — все откладывалось в его памяти, все он использовал для безопасности семьи. Он хорошо научился сторожиться и уходить от волков. Но так и не смог найти надежной защиты против человека…

Дышать было тяжко. И барсук-отец, и мать, и детеныши — все надрывно кашляли, жадно хватая воздух широко раскрытыми ртами. Но воздух в норе был удушлив и горек. Надо было выходить наружу, но повести семью на верную смерть барсук тоже не мог. Удушье горькой черной петлей сдавливало горло, раздирало грудь, этот ядовитый смертельный дым заполнил все: весь лес, всю жизнь… Сквозь мутную пелену затуманенного сознания старый Бес услышал, как наверху снова зазвучал тяжкий человеческий топот, потом опять стихло, и снова топот, сильный и быстрый, загудел в норе.

Внезапно барсук-отец почувствовал облегчение. Дым вдруг поредел, стал не таким густым и удушающим. Бес услышал, как малыши, уже почти задохнувшиеся и умолкшие, снова сильно закашляли, вдохнув хоть немного проникшего в нору воздуха…

Когда Макаров и егерь прибежали к норе, людей уже не было. Браконьеры очень внимательно слушали утреннюю тишину леса. Они знали, что дым виден далеко, и опасались. А заслышав топот бегущих по лесу людей, тотчас вскочили, схватили ружья и, стараясь не шуметь, проскользнули в густой сосновый молодняк.

И егерь, и Макаров быстро бросились раскидывать горящие еловые лапы, освободили норы. Пришлось внимательно осмотреть весь холм, чтобы найти и открыть все забитые палой листвой, землей и даже тряпками отдушины и ходы.

— Только бы не погибли, — медленно сказал егерь.

— Если еще живы или только сейчас задохнулись, то оживут. Ты же знаешь, что барсуки строят дом с вентиляцией. Быстро всю гарь вытянет.

— Дай-то бог…

Они сидели и отдыхали. Все-таки вместо завтрака такая пробежка… Солнце уже взошло, озарив вершины желтым сиянием. Кроны сосен словно плыли в теплых волнах солнечного света.

Макаров встал.

— Где-то на песке все-таки должны быть следы.

— А вот, Петрович! Иди сюда.

Снизу, у подножия холма, на горке песка, что был выгребен когда-то из норы барсуками, четко отпечатался след сапога.

— Примерно сорок третий, — отметил Макаров, — да и подошва заметная — в косой рубчик. Не он ли тогда петлю на лося поставил?.. Есть у меня один лось знакомый, — улыбнулся Иван Петрович, — в тот раз спасли мы зверя. Правда, след-то там неприметный был, валенки. Но размер ноги тоже сорок третий. Да ведь бандитов таких в нашей округе не так уж и много. Вот и думаю, что он…

Семейству Беса повезло. В живых остались все шестеро. До самого вечера и родители и малыши кашляли — надрывно, хрипло, болезненно. Беспрестанно отфыркивались… Их измученные отравой легкие пытались очиститься от этой ядовитой горечи, чуть было не погубившей зверей.

Когда глаз луны пробился сквозь хвойную густоту сумерек, Бес вывел своих наверх. Тут же, у входа, все легли и долго, до полуночи, наслаждались чистотой и сладостью лесного воздуха. Несколько раз малыши приглушенно кашлянули, но Бес фыркнул, и они уже сдерживались, не подавая ни звука. Шум мог привлечь врагов, даже барсучата понимали это.

Около полуночи первой встала барсучиха. Пошатываясь, она побрела по утоптанной звериной тропе вниз, к ручью. Следом потянулись детеныши. Барсук-отец шел последним. Голова кружилась, его тоже покачивало из стороны в сторону… В горле было горько и сухо, очень хотелось пить. Не верилось, что снова он вдыхает этот прозрачный живой воздух родного леса, что нет удушья и ночь, привычная, тихая, лунная, снова зовет дыханием трав, корней, шорохами зверьков и насекомых…

Войдя в ручей, он долго пил. Барсучата и мать пили и фыркали, вытягивая свои длинные мордочки с берега, но в воду, как отец, не входили.

Взобравшись на бугор, где тянуло свежим полуночным ветерком, Бес резко и шумно отряхнулся, словно стряхивая с себя тяжкий груз страха неминуемой смерти.

В лесу было очень тихо. Яркие крупные звезды уже опустились на дремлющий лес, низко нависая почти над самыми вершинами старых кряжистых елей. Роща словно прислушивалась к возрождению семьи барсуков, боясь малейшим шумом спугнуть дыхание жизни, возвратившееся к мирному лесному семейству.

Старый Бес снова лег на мхи на склоне бугра. Он никак не мог надышаться этим чистым пьянящим воздухом…

Двое барсучат подошли к нему, прилегли рядом, прижимаясь к отцу боками. Он ощутил тепло детенышей, и ему стало легко и спокойно. Потом подошла барсучиха-мать, остальные малыши тоже улеглись рядом. Прозрачная лунная ночь вытягивала черные невесомые тени вдоль опушек, полян, бугра, на котором отдыхали барсуки. Запахи мхов, елей, можжевельника, дух трав и ночной земли, дыхание ручья — все струилось, овевая семейство Беса радостью привычной жизни, наполняя души зверей возрождением и покоем. Так не хотелось возвращаться на дневку в старую нору, пропитанную отравой и, казалось, грозящую новым удушьем. Но делать было нечего — за оставшуюся половину ночи вырыть новое жилище было невозможно. Конечно, если бы отец и мать — барсуки были в полной силе, неглубокое убежище они отрыли бы и за это время. Но сейчас такая работа была им не под силу. Старый Бес понимал это.

Почти весь день семейство тревожно дремало в двух гнездовых пещерках своего старого городка. Спали, прижавшись друг к другу, часто вздрагивая. Даже малыши шевелились, толкались и фыркали во сне.

Бес поднимал голову и внюхивался, не увеличивается ли этот слабый дух гари, которым пропитана нора. Горький запах не усиливался. Но это Беса не успокаивало, и он с нетерпением ждал ночи.

С наступлением темноты все принялись за работу. Сначала старый Бес перевел семью в другую сосновую рощу. Шли довольно долго и совсем бесшумно. Волки или рысь могли в любой момент унести жизнь каждого из семьи. А малышей подстерегала еще бесшумная и всевидящая грозная ночная птица — сова. Не так давно отец-барсук схватился с этой хищницей и спас барсучонка. Бес заметил тень от крыльев совы, когда она уже готовилась схватить малыша. Но не тут-то было! Тяжелый и на вид неповоротливый барсук с неожиданным проворством кинулся на врага, заслонил детеныша и даже успел вцепиться крепкими зубами в тело ночной разбойницы. Ее спасло оперенье да еще то, что барсук все-таки не охотник, нет у него прочной хватки хищника. Так что сова отделалась потерей нескольких перьев и улетела. Но не всегда такие нападения обходятся для барсучьих семей благополучно.

Все, даже малыши, неутомимо работали до рассвета. Бес начинал рыть, показывая направление туннеля, барсучиха вместе с ним упорно углубляла ход. А детеныши помогали выгребать песок. Место было выбрано с привычным для барсучьих нор песчаным грунтом, под небольшим холмиком, поросшим старыми соснами и кое-где елями. К утру усталая семья сладко и спокойно спала в новом, еще неглубоком жилище. Не очень обширном и разветвленном (для создания такого нужно работать целое лето, а то и два…), но достаточно надежном, как всем им казалось. Там не пахло гарью, не было человеческих следов…

Конечно, это было только начало. Подземный городок с каждой ночью расширялся, ходы и туннели углублялись и переплетались. Бес создавал выходы и отдушины. Он прорывал их под кустом, корнем сосны или просто в густой траве.

Неподалеку в овражке журчал едва заметный чистый ручей, вытекающий из маленького родничка, прикрытого большим серым валуном. Старый Бес давно приметил этот ключ и, недолго раздумывая, выбрал неподалеку отсюда, под холмиком, место своей новой жизни, новой судьбы.

Конец лета и осень выдались сухие и достаточно теплые, поэтому работалось хорошо, сырость не мешала, не замедляла дело. Теплые дни еще прогревали землю, которая жадно глотала тепло, словно запасаясь им на зиму. Барсучата крепли, подрастали, набирали жирок, чтобы встретить долгий зимний сон, уже имея свои личные первые запасы для жизни. Мы говорим — долгий зимний сон, потому что спячкой называть барсучью зимовку в норе будет не совсем точно. Спячка — это сон без пробуждения. Так спят, например, сурки или суслики. Но барсуки все-таки просыпаются зимой, обязательно просыпаются. И в долгие оттепели, которые длятся несколько дней и ночей, эти подземные жители выходят на свет, бродят по зимнему лесу. Наверное, нельзя барсукам прожить всю зиму безвылазно под землей. Без звезд, без зимней тонкой луны, без чистого ночного воздуха над норой. У зверей тоже есть не только особенности, но и свои привязанности, привычки.

Еще стояла теплая сентябрьская погода. Алые листья певуче позванивали, отрываясь от ветвей, и грустно кружились в своем полете — первом и последнем в жизни. Прошло не более пяти ночей после переселения, а подземный городок уже был глубок и обширен. В гнездовых помещениях — старый Бес любил, чтобы их было обязательно два, — уже густо выстелили на полу сухую траву. Он строго наблюдал за порядком в жилище и около, требовал от всех членов семьи аккуратности и чистоты, весьма свойственной барсукам.

И вот из-за этой своей чистоплотности и любви к порядку Бес уже в норе перенес некоторые неприятности, доставившие ему досаду и новые заботы.

Это случилось так: однажды утром, точнее — перед рассветом, возле барсучьего городка появилась лисица. Рыжая молодая самка покрутилась вокруг свежих, глубоких и добротных нор, понюхала входы в подземный городок, осторожно, опасаясь встречи с хозяевами.

Ей очень понравился этот теплый солнечный склон, глубокие норы в песчаном грунте. Но у жилья уже были владельцы. Можно, конечно, открыть и свою нору, здесь же, неподалеку, под этим же холмом. Барсуки — мирные животные, они ничего не имели бы против, лисица это знала. Но тогда пришлось бы копать, выгребать грунт, трудиться. Очень хотелось занять чужую, уже готовую нору, — а здесь было бы так удобно прятаться от гончих собак…

Как же ей надо было поступить? Что придумать? Ведь барсук намного крупней и сильней лисицы. Звери, живя в диком лесу, хорошо знают привычки, особенности, повадки своих соседей. И в этом случае лисица решила воспользоваться чистоплотностью барсучьей семьи.

Зная, что кормятся они ночью, два дня с самого рассвета она таилась около двух выходов на солнечном склоне, выжидая, когда барсуки удалятся на безопасное для нее расстояние.

Тихим пасмурным днем, улучив момент, когда Бес с семьей отдыхал где-то в глубине своего городка, лисица осторожно проникла в один из верхних отнорков. Она опасалась силы и крепких зубов барсука. Застань ее Бес в норе, ей бы не поздоровилось. Но он ее не застал.

Углубившись в нору шагов на пятнадцать, рыжая нагадила. Пробравшись в соседний смежный ход, она продолжила свое пакостное дело. В двух туннелях было нагажено.

Когда в вечерние сумерки старый Бес повел семью на кормежку, то удивленно остановился, обнаружив чужой неприятный дух. Он фыркнул, попятился и на этот раз вывел семью через другой ход. Барсуки кормились, гуляли, наслаждаясь тишиной и чистотой сумерек, а Беса не покидало противное чувство присутствия чужого, грязного и неприятного соседа — лисицы.

Едва возвратившись в свое подземелье, старый барсук замуровал, отделил от остальной норы эти два хода, завалив их грунтом сразу же перед местом, где «отметилась» нахальная гостья. Так что два туннеля остались в ее распоряжении. Лисица с удовольствием поселилась в этих отнорках в тот же вечер. Она привыкла жить среди грязи. У лисицы в норе и вокруг всегда полно объедков, костей, помета. Такое уж животное. Хотя с виду красивое…

Другое дело барсук. Никто из его семьи никогда не оправлялся нигде, кроме «уборной», устроенной на поверхности, в стороне от жилища.

Некоторое время Бес терпел поселившуюся рядом нахалку. Хотя постоянно она не жила здесь, но появлялась часто. И вскоре, когда она замусорила склон холма остатками добычи, разными объедками, он не выдержал. Замуровал еще один выход на тот же склон, куда выходили норы, ставшие теперь уже лисьими. Но на глаза Бесу она так и не попалась ни разу. Была осторожна.

Барсук пожертвовал еще одним ходом, но видеть эту грязь не пожелал. Теперь все его норы выходили на другие склоны холма, тоже солнечные, но в более раннее время дня.

Теплая погода все еще не хотела отступать. За весь сентябрь было мало дождей, и ветры пролетали теплые и легкие. Барсуки еще сладко дневали в своем городке, а на лес уже опускались вкрадчивые сумерки…

В тот же час в нескольких километрах от спящей семьи старого Беса в лесной избушке было тепло и уютно, пылал очаг. Керосиновая лампа желтым дрожащим пламенем озаряла временное лесное пристанище охотников, а на этот раз — браконьеров…

Оба молча хлебали чай. Водки не было. Допили еще у норы, во время «охоты».

— Где ж твоя жареная барсучатина? — ехидно спросил младший. — Один хлеб жрем!

— Хлеб тоже еда. Не гавкай! Барсучатинки захотел! Да кабы не я, ты бы и знать не знал про эту нору! Да и как брать их…

— Уж взяли… Поди ж ты…

— Кабы не помешали нам, взяли бы. И теперь обязательно возьмем.

— Как так?

— А вот так. Выждем и возьмем. Не век же там эти… Караулить будут.

— Это точно, не век, — ухмыльнулся младший. — А долго ждать-то?

— Время у нас есть. Поохотимся пока здесь на боровую. Сетки поставим. Надо и сигов подвялить.

— Тебе хорошо, ты в отпуске. А мне-то как? На работу ведь надо!

— Прогуляешь недельку. Пожалуй, уж не впервой. Не юноша ведь! Напишешь заявление задним числом: теща, мол, заболела, ухаживал, значит.

— Ну, ты даешь! Да померла б хоть она, мне-то что! Да и не прогуливал я еще на этой работе. Здесь два года работаю и еще ни разу…

— Напишешь заявление, дурак! Чего тебе теща! На работу снова и примут. Ты ведь сварщик, а не директор. Тебя ни в коем случае не выгонят. Кто ж тогда варить-то будет?

— Да ладно тебе о работе… Все настроение испортил.

— Не я испортил, а эти… Охрана живой природы. Как будто без них она не обойдется! Природа-то. Вон какие леса! Держат всяких прихлебателей, чтоб зарплату зазря платить. А они, гады, людям жить не дают. В общем, плевать на них! Лес я не хуже их знаю, а получше. Перетерпим. И дело тут не в барсучатине. Дело на принцип пошло. И лося он у меня из петли вытащил. Он-то не знает, что это мой лось, что я петлю ставил, а я знаю, кто мне напакостил! Да и рысь однажды из-за него чуть не загрызла…

— Тебя, что ль?

— А кого ж? Меня…

— Как это?

— А вот так. В общем, было дело. Но барсуков этих возьму, да и точка! Вот посмотришь. Пересидим. Жаль только, горючего нету, выпить бы…

— А когда, думаешь, уйдут-то?

— Да они уже у себя на базе! Что им в лесу-то торчать?

— Так что ж мы тогда ждем?

— Не-е-е. Пока рано. Не дергайся. Когда надо будет, скажу. А пока давай-ка на ночь сетки поставим, озерко перегородим. С ушицей и веселее будет.

— Знаешь, Вась, — забеспокоился младший, — на работу мне надо. Выгонят ведь по статье… Варить и вправду некому… Я на участке один сварщик.

— Раз некому, значит, не выгонят. Значит, нужен.

— Да ладно тебе.

— В общем, Лешка, хватит трепаться, пошли к лодке, она тут в камышах у меня припрятана.

— Ну скажи ты мне хоть! Из-за чего остаемся-то? Что, мяса полтонны будет, как от лосей, да?.. Или что? Тридцать кило барсучатины, которая и свинины-то хуже! Да еще с такими заботами! Может, даже и нас самих поймают эти…

— Не поймают. Кишка тонка.

— Ты, Вась, не отмахивайся. Здесь не один егерь, с ним еще кто-то, я слышал, как они бежали.

— Я тоже не глухой. И егеря знаю. И он — не промах. А барсуков все равно возьмем! Не бойсь! Не прищучат. Сказал — кишка у них тонка!

Уже две зимы Чернец прожил с новой семьей, после того как ушел из родительской стаи. И сейчас, в конце сентября, вместе со своей молодой подругой подкармливал троих прибылых волчат, чтобы в октябре вывести их впервые и навсегда в большую волчью жизнь, окончательно покинув логово.

Где-то неподалеку жили и охотились еще три члена семьи, переярки, которые ждали, когда же семейство покинет логово. Раньше этого им нельзя было присоединяться к стае.

Как обычно, возвращаясь с охоты, Чернец все-таки завернул к норе старого барсука, которого он давно хотел вытащить на белый свет. Очень уж хитрым и осторожным был этот подземельщик, но Чернецу именно поэтому и хотелось подловить его. Он подбирался к этой норе всегда настолько осторожно, что, казалось, должен был перехватить барсуков, застать их за кормежкой. Но каждый раз словно кто-то предупреждал этого старого жирного хитреца.

Сегодня Чернец в середине ночи, когда барсуки обычно кормятся, снова отправился к ним. Он отослал волчицу к логову, а сам бесшумно пополз через овраг. И снова все оказалось напрасным.

Уже приближаясь к барсучьему городку, Чернец почуял неладное: пахло людьми и дымом. Волк тихо подкрался к ближайшей норе, обнюхал: удушливый, едкий запах дыма, пугающий дух человека.

Чернец быстро бросился к логову, к волчице и волчатам.

Что же случилось? Где барсуки? Весь их городок сверху истоптан людьми, пропитан дымом, причиной которому — тоже люди. Чернец хорошо усвоил от старого отца, мудрого Воя, что людей, их следов, их жилищ надо сторониться. И тогда волчья жизнь будет долгой. Только тогда! В очень редких случаях, когда не было другого выхода, старый Вой водил стаю в деревни, охотился на домашний скот, — это тоже ничего не меняло. Волки опасались людей, никогда не нападали на них, старались держаться подальше.

Все это знал Чернец, который сам побывал в плену у человека. Конечно, тот человек спас его от капкана и даже кормил… Иногда зимней ночью Чернец приходил к базе зоологов, топтался около, делал круг, обходя дом, и снова уходил. Остальных людей он боялся и сторонился.

Правда, здесь, у покинутой норы, один из человеческих следов взволновал Чернеца, обладающего очень тонким чутьем и хорошей памятью, особенно на запахи. Этот след возродил в мозгу волка давние приятные воспоминания… Но следы других людей, густое дыхание гари, дыма заслонило все, и зверь быстро покинул тревожное место, потеряв до поры и Беса, и его жилище. Он, конечно, понимал, что если старый барсук жив, то наверняка переселится в другую нору. Стояла грибная пора, и даже сюда, в дальний лес, заходили люди.

На рассвете в тихую ясную погоду Вовка пришел в лес попытать грибного счастья. С ним была его верная и строгая баба Маша. Однако еще один друг и спутник появился у Вовки: уже два года мальчик растил и воспитывал эрдельтерьера.

Хотя охота еще не открылась и собак в лес брать было нежелательно, но Вовка очень жалел своего Нора, целыми днями сидящего дома, и в лес его брал. Не на охоту ведь! Тем более пес не охотничий, а служебной породы. Пусть побегает, порезвится. Молодому — интересно. Нору едва исполнилось два года. Самая веселая собачья пора!

Баба Маша все дела начинала рано. А значит, и Вовка. Еще не развеялись до конца рассветные сумерки, а они оба уже шли с корзинками между старыми соснами бора, шурша резиновыми сапогами по мхам и вереску. По лесу носился «как неприкаянный» — это слова бабы Маши — кудрявый коричневый Нор. Насидевшись взаперти, он безмерно радовался свободе, внюхивался в лесные запахи и бежал стремительно и неутомимо. На несколько минут исчезал, потом снова появлялся, чтобы игриво ткнуть Вовку мордой в грудь, отчего тот едва удерживался на ногах, и Нор тотчас снова убегал. С бабой Машей пес не заигрывал. Ее он приветствовал издали — хвостом вилял. Бабу Машу он, как и Вовка, побаивался. Солнце еще только всходило, а Вовка и бабушка уже набрали не меньше чем по полтора десятка хороших пузатых боровиков с темно-коричневым верхом толстых, прочных, широких шляпок.

И в это же самое время семья старого Беса грелась на солнышке невдалеке от своей норы. Отец-барсук после ночной кормежки очень редко, но в солнечные дни выводил малышей.

В лесу стояла светлая утренняя тишина. И вдруг совсем рядом раздался грозный и звучный звериный рев. Таким он показался барсучатам. Родители знали, что это собачий лай, и испугались не меньше детенышей.

Бес и барсучиха быстро пропустили в нору малышей, отец уходил последним, когда пес был рядом. И ужас объял Беса. Барсук увидел, что в стороне от норы, в десятке шагов, прижавшись к корням сосны, сидит один из его барсучат… Собака, мгновенно обнюхав нору и следы, тотчас обнаружила барсучонка, кинулась к нему.

Старый и смелый Бес готов был броситься на защиту, но знал, что это бесполезно, да и погибнуть самому нельзя, иначе семья останется без кормильца. Увидев незнакомого зверька, не успевшего удрать, Нор, подвластный извечному инстинкту охоты, с восторгом победителя кинулся к нему.

Зверек сидел, тоскливо вжавшись в корни сосны спиной и в ответ на каждое движение собаки угрожающе фыркал. Это было его единственной защитой.

Охотничий пес тут же задушил бы барсучонка и принес хозяину. Но Нор был домашним, хотя и служебной породы. И он теперь просто не знал, что делать с пойманным зверьком. Стоял рядом, обнюхивал и облаивал.

Дома Нора иногда кормили сырым мясом, но он никогда еще никого не убивал, не загрызал и не мог рассматривать живое существо как пищу. Тем более домашние собаки редко бывают особенно голодными.

Барсучонок фыркал, а Нор лаял. Пытался поиграть со зверьком, видя, что он не опасен, что не собирается нападать на него, Нора, но зверек все фыркал — сердито и испуганно и от сосны не отходил.

На лай, такой упорный и громкий, прибежал Вовка, а потом подошла и баба Маша.

— Нор, назад, фу! — резко крикнул Вовка, однако пес, увлеченный охотничьим азартом, не отдалялся от зверька ни на шаг. Вовка сперва даже прут выломал, видя, что собака не подчиняется командам, но наказывать пса не стал. Остановился, наблюдая в стороне. Оказывается, Нор совсем не обижал барсучонка. Он только пугал его, не давая сбежать. А барсучонок, оправившись от первого испуга, уже поглядывал в сторону норы. Но хитрый Нор это заметил сразу и не переставая лаял.

— Ну, чего разгавкался, лопоухий? — обратилась к псу баба Маша. — Отпусти-ка лесное дитя, пусть идет к себе домой. Вовка, отгони его, оглашенного. Меня-то ведь не послушает. Ишь как увлекся!

А Вовка раздумывал. С одной стороны, конечно, надо бы отпустить. А с другой… Он ведь много лет был юннатом, а сейчас учился на биофаке университета, мечтал териологом стать. Как Макаров. И пожалуй, можно взять барсучонка. Правда, разрешение нужно. Закон запрещает держать диких животных дома. Потому что одни сразу погибают, другие опасны, если, конечно, это хищники. А третьи, потом, когда их снова в лес выпустят, тоже погибают. Неприспособленными оказываются. Но Вовка ведь давно занимался с животными. И так мечтал о еноте или барсучонке. Надо было решаться. И Вовка решился…

— Баба Маша, не ругайся! Барсучонка возьмем в город!

— Да ты что, спятил, окаянный! Да кто тебе позволит-то? Отец тебя выгонит вместе с этим фыркалкой!

— Не выгонит, баба Маша, ты заступишься.

— А вот и не заступлюсь! — уже более мягким тоном сдавалась бабушка.

— Заступишься, баба Маша, ты у меня добрая!

— Да ведь он нам с тобой спать не даст. Всю ночь топать будет. Он ведь животина ночная. Как еж. Помнишь, ежик по ночам топал, как солдат в сапогах?!

— Ну уж и солдат…

— А этот еще хуже будет. Он же больше. И тоже ведь ночной житель, правда, Вов?

— Ночной-то, ночной, бабуля… Но… Посмотри, какой маленький, беззащитный. А мы его вырастим.

— Да есть у него родители наверняка!

— Думаю, что нет, бабуля, иначе не попался бы он один нашему Нору, — ловко соврал Вовка, чтобы все-таки заполучить этого симпатичного, беспрестанно фыркающего барсучонка.

Вовка жил в одной комнате с бабушкой, в другой — отец с матерью. Квартира была двухкомнатной. Так или иначе, все равно вся надежда на бабу Машу. Только она могла дать разрешение.

— Ну, баб Маш… — буквально ныл Вовка.

— Ладно! Отгони своего разбойника, а то совсем уж перепугал ребенка! А ну, Нор, брысь, то есть — фу!

Пес лаял и не подчинялся.

Вовка скинул штормовку, в которой всегда ходил в лес, крикнул бабе Маше, чтоб хватала пса за ошейник, и осторожно стал приближаться к барсучонку. Зверенок тяжело дышал от страха, хрипел, непрестанно фыркая.

Быстро и осторожно, чтобы не помять малыша, не сделать ему больно, Вовка накинул на него свою штормовку, немного «спеленал», чтобы не трепыхался, и взял на руки. Барсучонок, чувствуя, что ему не больно и тепло, притих, а через некоторое время, ощущая доброту рук и бережность, с которой его несут, совсем успокоился и перестал дрожать.

Новая нора оказалась очень удобно расположенной, особенно — близкий родник и ручеек, выходящий из него, позволяли часто и безопасно ходить на водопой, чиститься, полоскаться.

Лисица, появлявшаяся неподалеку, внимательно присматривалась к барсучатам, мирно топающим по тропке к воде, но старый Бес видел ночью еще лучше лисицы и разглядел не только ее голодные глаза, но и ловкую фигуру притаившейся в кустах соседки. Бес мгновенно кинулся к ней, ломая кусты, всем своим почти полуторапудовым телом готовый смести врага своих детенышей. Рыжая стремительно исчезла. Встреча с сильным и зубастым соседом ее вовсе не радовала.

Прогнав лисицу, барсук не преследовал ее. Она была быстрей его. Да и надо было только, чтобы она знала свое место и даже не поворачивала свою рыжую жадную морду в сторону семьи старого Беса. Она, пожалуй, понимала это. Но, имея такую соседку, родители были настороже, хотя подросшие детеныши теперь уже вполне могли отбиться от лисицы.

Еще стояло относительно тепло, но Бес чувствовал, что приближаются холода. Надо было готовиться к зимовке, еще более углублять нору, кое-где добавить сухой травы. Да и осторожность подсказывала ему, что люди не оставят их в покое. Тем более по многолетнему опыту он знал, что в это время в лесу вот-вот должны зазвучать выстрелы. Этот грохот, похожий на летний гром, приходил в лес вместе с людьми и не мог сулить его обитателям ничего хорошего. Наступало время открытия осенней охоты.

Барсуки дольше и чаще кормились в эти недели осени, запасаясь на зиму спасительным жиром.

Однажды перед рассветом Чернец как раз и подкараулил их во время кормежки. После того как он обнаружил, что прежний барсучий городок покинут, ему удалось довольно легко и быстро отыскать новое жилище Беса. Упрямый, упорный во всех своих делах волк продолжал усиленную личную охоту на старого барсука. Чернец торопился: приближалась зима, и тогда барсука уже не поймать. Если он и выйдет из норы всего несколько раз за зиму, то тут уж не укараулишь!

Заметив волка, барсучиха тревожно фыркнула, и семейство кинулось в норы. Бес был последним. Он понимал, что если сунется в нору, то волк сумеет схватить его за зад, и тогда — конец! А влезть задом, чтобы оставаться мордой к волку, он уже никак не успевал.

И тогда старый бесстрашный Бес кинулся в сторону от норы, чего волк совсем не ожидал. Поэтому барсук успел выиграть два-три мгновения. Но этого ему хватило. Здесь, неподалеку, в корнях толстой старой сосны было небольшое углубление. Прежде он собирался там прорыть еще один вход-туннель к основной норе. Но потом начал в другом месте, и эта ямка была заброшена.

Теперь, в такой критический момент, он вдруг вспомнил о ней. Это было, может быть, не спасение, но все же выход, отдаляющий на какое-то время гибель… Чернец настиг старого барсука, когда тот уже втиснулся задом в эту яму. Она была мелкой и тесной, но барсук помещался в ней полностью, сжавшись до предела. Все выходное отверстие занимала его оскаленная пасть. Волк сунулся, правда осторожно, но Бес так отчаянно огрызнулся, исступленно хрипя и брызгая слюной, что удивленный Чернец отпрянул.

Старый Бес не терял ни мига. Опытный подземельщик, он, одновременно обороняясь, стремительно греб передними и задними лапами песчаный грунт. Чернец, умный, сильный и бывалый, был совершенно уверен, что старый барсук, его давняя охотничья цель, уже у него в зубах. Он понимал, что ямка неглубокая и никуда оттуда барсук не денется. Чернец не хотел его брать так, напролом. Это было возможно, но барсук явно собирался отчаянно сопротивляться, и прежде чем стать добычей, наверняка изрядно покусал бы Чернецу морду. Этого волку не хотелось. Тем более он сейчас не был голоден и охотился больше из азарта, чем от голода. Зная, что торопиться некуда, добыча теперь в ловушке, Чернец остановился, огляделся по сторонам, как бы раздумывая перед нападением…

Но, обернувшись, он вдруг понял, что барсук уходит: на глазах он опускался вниз. Из ямки вылетал песок и торчал только нос. Да это была уже не ямка, а нора. Зверь даже успел почти завалить песком вход…

Чернец в злобе кинулся к барсуку, но тот швырнул ему в глаза обильную порцию песка, волк отскочил, снова бросился к норе, пытаясь разрыть лапами этот неглубокий ход, но снова получил песок в глаза… И понял, что опоздал. Барсук рыл землю еще ловчее и быстрее, и теперь уже был глубоко под корнями сосны. Черномордый коротко и зло взвыл от досады и ушел… Скрылся за кустами.

Бес перестал рыть. Его всего трясло от напряжения, страха, бешенства. Он, как никто другой, понимал, насколько опасен враг. Он хорошо, даже слишком хорошо знал этого волка. И поэтому не позволил себе долго отдыхать. Едва силы и относительное спокойствие вернулось к нему, он еще более завалил вход, оставив небольшую отдушину, и принялся упорно рыть вглубь. Он был уверен, что волк стережет его, лежа за соседним кустом. И высунись Бес, спасения не будет. Это он знал точно. И потому решил рыть только вглубь. Пусть далеко, трудно, долго, утомительно, но только в этом было спасенье. Надо рыть до соединения со своим городком, подземным жилищем, где с тревогой ждали его барсучиха и трое, теперь уже только трое его барсучат…

Бес был прав. Хитрый Чернец выжидал до самого полудня. Когда солнце взошло уже высоко над соснами, он подошел к убежищу барсука, сунул морду, пошевелил там лапами, долго внюхивался и понял, что барсук убрался вглубь… Чернец возвратился в логово, пожалуй впервые не принеся добычи. Но голодного повизгивания не было. Волчат уже давно накормила волчица.

Когда Бес углубился достаточно далеко, ему стало душно. Ведь он второпях, да и из страха, оставил всего один узкий проход-отдушину, а волк, похозяйничав, еще больше завалил ее. Воздух поступал медленно, плохо, и старый барсук дышал тяжело. Тем более что при упорной работе легкие требовали больше воздуха.

Но Бес рыл не переставая. Он понимал, что, достигнув первого же туннеля, сразу вдохнет полной грудью: вентиляцию в норе он всегда устраивал в первую очередь и добротно. Крупные комья песка один за другим вылетали, ложась позади Беса буграми. Потом можно будет разровнять туннель, привести его в порядок. А сейчас надо было спасаться. Возвращаться обратно к выходу, чтобы отдышаться, нельзя. Черномордый мог быть сейчас у самой норы, мог даже раскопать немного вход. И за шумом своей работы Бес не услышал бы этого.

Упорно, методично, безостановочно барсук рыл. Он уже начал задыхаться от усталости и нехватки воздуха, густая слюна, тягучая и липкая, стекала с его подбородка. Но зверь работал упорно.

А в одном из крайних отнорков его жилья мать-барсучиха с тремя барсучатами тревожно вслушивалась в эти звуки. Барсуки слышали, что кто-то роет, пробиваясь к ним. Когда звук совсем приблизился, они по характеру и ритму бросков поняли, что это Бес, и ждали его с великим волнением. Так собака узнает хозяина по шагам еще далеко от дома или на лестнице, помня все тонкости и оттенки звуков.

Бес приближался. Но вот его движения стали медленней… И тогда барсучиха-мать стала быстро и мощно рыть навстречу.

Старый Бес уже едва шевелил лапами, не столько от усталости, сколько от удушья, когда вдруг стена грунта перед ним отворилась, навстречу ему хлынула струя воздуха и барсучиха-мать, его подруга, стала лизать своим прохладным влажным языком его нос, лоб, глаза. Отец-барсук лег на бок и долго отдыхал, приятно и жадно вдыхая воздух.

Малыши были рядом, но мать не подпускала их, чтобы они не заслоняли струю воздуха…

Три дня Фырка никого не хотел видеть, забился под кровать и оправдывал свое имя: фыркал.

Нор на него уже не лаял, хотя старался все время подойти и обнюхать.

Фырка был еще совсем несамостоятельным, поэтому быстро привыкал к новой обстановке. К концу третьего дня он с удовольствием лакал молоко из блюдца, а вареное мясо или сыр ел прямо с Вовкиной ладони.

Самое интересное, что, выбрав себе «нору» под кроватью, где ему постелили толстый войлок, Фырка сам себе выбрал и «уборную»: два раза оправился на одном и том же месте, далеко в стороне от своей лежанки, то есть «норы». Вовка сразу же положил на это место фанерку с рейкой по краю, чтобы песок, который он туда насыпал, не рассыпался. Фырку такой туалет вполне устроил, хотя он долго и придирчиво обнюхивал песок. Вовка был страшно рад, считая, что основные проблемы решены. Но не тут-то было!

Кроме Вовкиных родителей, бабушки и Нора, дома у Вовки была еще одна полноправная жительница. Звали ее Лариса. Ее все очень любили, но никто не решался впустить ее жить в свою комнату. Ни родители, ни Вовка с бабой Машей и Нором. Поэтому она обитала в коридоре. Красивая сиамская кошка Лариса, быстрая, голубоглазая, очень грациозная в движениях, она была крайне вспыльчива, упряма, мстительна и иногда свирепа. Едва она начинала рычать, нужно было мгновенно уходить. Через секунду-другую Лариса прыгала в лицо обидчику, стараясь вцепиться когтями и даже зубами, потому с Ларисой никто не ссорился. При этом она была очень жизнерадостна, бешено носилась по квартире, прыгая по шкафам и полкам, вспрыгивала всем на плечи и даже Нору на спину, ласково мурлыкала и никого не обижала, если ее не задевали. И оставалась всеобщей любимицей. Но на ночь ее всегда закрывали в коридоре. Там и была ее лежанка.

Одного бедного Фырку она сразу невзлюбила. И это стало целой проблемой. Сначала, первые дни, ее удавалось не впускать в комнату. Потом она все-таки проникла туда и подошла к Фырке знакомиться. А он, как на всех, фыркнул и на нее. Лариса взвыла и бросилась на барсучонка. Вовка, проявивший с испугу за Фырку невиданную быстроту и ловкость, опередил ее, иначе несчастный зверенок мог оказаться вообще без глаз…

Вовка мгновенно оторвал ее от Фырки, он очень за него испугался, зная дурной нрав кошки Ларисы. Сам, конечно, оказался весь исцарапанный, но и барсучонку досталось.

Глуховато поскуливая, молчаливый зверек заполз к себе под кровать. Даже Нор, опасавшийся Ларисы, звучно и злобно стал лаять на нее.

Когда несчастного барсучонка с большим трудом удалось извлечь из-под кровати, он, насмерть перепуганный, отчаянно сопротивлялся. Жалкое зрелище предстало перед глазами Вовки и бабушки. Баба Маша даже запричитала.

— И что же она, окаянная, сделала с малышом! Ведь ребенок совсем! Чтоб ей пусто было, бешеной! Давай-ка, Вовка, сюда зеленку и мазь!

— Нет уж, баб Маш, извини, я сам.

— Ну ладно, подавать хоть буду…

Исцарапанного зверенка смазали, подлечили, успокоили. Часа три Вовка держал его на руках. Только тогда Фырка немного полакал молока из блюдца и заснул прямо на руках у Вовки, посапывая и тревожно вздрагивая во сне.

Баба Маша оказалась права. Фырка днем спал, а ночью бродил, ел, топал по полу своими коготками, чем-то шуршал и, конечно, фыркал. Сначала это тревожило всех, даже Нора, который иногда рычал на барсучонка.

Так бы дело и шло дальше, потому что в остальном барсучонок вел себя весьма скромно… Но — Лариса! Кошка ни на миг не забывала про Фырку и постоянно подкрадывалась к двери комнаты, где его поселили, следила за этой дверью и дважды даже чуть не проскользнула туда… И тогда Вовка решился и позвонил Макарову. Тот был крайне удивлен:

— Как ты умудрился поймать барсучонка?

— Да вот, за грибами ходили с бабой Машей, Иван Петрович, да Нор на него и наткнулся. Лает, да не трогает. А тот сжался в комок, да и фыркает! Ну я и принес его домой…

— А надо было отпустить!

— Да знаю…

— Где это было-то?

Вовка объяснил.

— Это нора мне знакома, — сказал Макаров, — барсуки недавно переселились в нее. Не везет этой семье. То браконьеры их дымом травят, то — уже в новой норе — твой вот Нор поозоровал. Да и чуть жизнь малышу не погубил. Ну взял ты его. А мне-то что звонишь? Ведь сам знаешь, как кормить и все прочее.

— Понимаете, Иван Петрович, тут одна загвоздка получилась. Серьезная.

— Что еще?

— Да Лариса!

Макаров долго смеялся в телефонную трубку. Он бывал у Вовки, знал его питомцев:

— Не признала, значит? Фыркнуть небось посмел!

— Именно и фыркнул!

— Ну да! Ей этого никак не перенести! Королева! Ведьма с хвостом! И как вы ее только держите?

— Все ее любят, Иван Петрович! Привыкли.

— Это понятно. Ну и что теперь? Ведь она его подкараулит и изуродует или, выражаясь по-людски, — заикой сделает. А это можно допустить?

— Нельзя, Иван Петрович!

— Какие будут предложения?

— Отвезем его домой, в нору, ладно?

— Ладно. Только сейчас я занят, а завтра меня не будет. Я должен уехать на базу, в те же края. Тебе вообще повезло, что застал меня. Я ведь всего на один день и приехал сюда. У меня в лесу срочные дела остались. Как раз, между прочим, связанные с барсуками.

— Как это?

— Потом объясню. В общем, сразу после обеда приеду. Будь дома.

— Как штык, Иван Петрович. Спасибо!

— Пока. Жди.

Солнце еще было высоко, когда они приехали на газике Макарова прямо на опушку сосновой рощи. Потом минут пятнадцать несли Фырку в мешке на руках. Потому что он, не чувствуя тепло рук в мешке за спиной, волновался и дергался. Так что пришлось — на руках.

Метрах в двадцати от норы барсучонка выпустили и присели отдохнуть. Очень короткое время Фырка осматривался, нюхая воздух, но вдруг изо всех сил своих ножек кинулся к родному дому, только спинка буровато-серая бугрилась и покачивалась.

— Вот что значит дом родной. Что для человека, то и для зверя, — негромко произнес Иван Петрович.

Вовка грустно молчал. Он уже привык к этому ласковому, молчаливому, фыркающему существу.

— Тут и еще у них серьезный враг есть. Если от браконьеров убережем, то от этого врага только сами сумеют поостеречься. И знаешь, кто это?

— Кто ж, Иван Петрович?

— Чернец. Тот самый, который волчонком у меня немного жил, пока не сбежал.

— Так волки на барсуков тоже ведь иногда охотятся…

— Да тут… Не то. Он вроде как специально всегда подкарауливает старого барсука — Беса, так мы тут его зовем.

— Да я слышал…

— Дался ему этот барсук! Он ведь тоже битый парень. Просто так не возьмешь. Вот она, жизнь… Как у людей.

…Первая поняла, что Фырка не вернется, Лариса. Видимо, ненависть бывает более чувствительна, чем даже любовь и привязанность. Кошка кинулась в комнату, где жил Фырка, уверенная, что ее уже не задержат. Она скользнула под кровать и долго и злобно рычала возле покинутой навсегда лежанки барсучонка. Вовка помолчал, наблюдая все это, потом глубокомысленно произнес:

— Вот, баба Маша, что значит женская натура. Кот, я думаю, даже сиамский, никогда бы не был таким злопамятным.

— Если бы женщины все были добренькие к вашему брату — к барсукам, волкам и мужчинам, — улыбаясь, сказала бабушка, — то давно бы уж перевелся род человеческий. Вот так, внучек ты мой, Вовка!

После того как Фырка неожиданно влез в нору, там возникло отчуждение и настороженность. От него сильно пахло человеком, и его довольно долго сторонились. Даже отец фыркнул и попятился от него. И только к вечеру, когда возвращенный в семью барсучонок настойчиво приласкался к матери, лизнул ее морду, тогда вдруг все одновременно приняли его. Как полагается, как родного. Отец и мать ласкали, малыши стали играть с ним…

В городке барсуков было радостно и весело. Все теперь крутились вокруг Фырки, мать лизала ему морду, глаза. Малыши тыкали его носами, заигрывали.

А осень уже наступала на лес. Потянулись холодные ветры. Сразу с утра заметался между елями и соснами порывистый леденящий шквал. Он не был очень силен, не ломал деревья, как это часто случается, но словно вытрясывал из них душу, будто хотел припугнуть: «Держитесь! Вот уж достанется вам…»

Иглы густо посыпали землю над барсучьим городком, но сосны, как всегда зеленые и стойкие, упруго гудели на ветру, создавая тревожный заунывный гул в лесу и в норе.

Именно в такие ветра барсукам хорошо спалось. В норе было тепло. Густая шерсть с мягким плотным подшерстком и жесткой остью надежно сохраняла тепло каждого, и семейство сладко спало в двух своих гнездовых «комнатках» на мягком сене. В одном помещении, ровно посапывая, отдыхали рядом отец и мать. В другом гнезде, неподалеку, соединенном с первым коротким туннелем, спали, прижавшись друг к другу, все четверо барсучат.

Ветер над лесом бесновался, раскачивая вековые сосны. А неподалеку от бора уже облетал молодой березняк, перекрашивая лесную землю в яркие цвета осеннего увядания. Листья кружились, лес будто тревожился перед зимними жестокими холодами. Но родничок под серым валуном у барсучьего холма оставался таким же спокойным и чистым. Вода в нем была прозрачна и невозмутима, так же как нерушим был покой и сон в барсучьей норе.

Уже шестую ночь и день два человека рыбачили, ночевали то в охотничьей избушке, то в спальных мешках прямо на берегу озера. Ружья убрали в чехлы и спрятали в большом дупле дерева, здесь же, возле своей стоянки (охота на зверя еще не открывалась). На ночь ставили сетки, жгли костер, баловались удочкой и спиннингом, варили уху. Успели навялить рыбы.

Шквал прошел ранним утром, и сейчас, еще задолго до полудня, установилась тихая погода. Стало совсем безветренно. Васька еще вечером собрал всю рыбу, развешанную на кустах.

— Вась, да она ж еще не дошла, — возражал тогда напарник.

— Ничего. Дойдет дома. Нечего тут напоказ развешивать!

— Да кто ж видит-то?

— Кто-кто! Убрать надо. И все! — Этот человек будто кожей чувствовал опасность.

— Да я ж не спорю… — согласился напарник, и Васька собрал и уложил в мешок всю рыбу. И правильно сделал. А то бы шквалом ее и унесло…

День выдался светлый, хотя и облачный. В костре, сложенном из толстых поленьев, трескуче полыхало пламя, выбрасывая искры, быстрые и яркие.

— Вась!

— Ну что?

— Душа ноет.

— Это оттого, что выпить нечего.

— Да нет… На работу мне надо. Все вкалывают, а я тут прохлаждаюсь с тобой.

— Не прохлаждаешься, а рыбачим и выжидаем. Сегодня под вечерок и попробуем. Надо выкурить этих толстозадых. И зажарить. Но это уж дома…

— Да что ты, собственно, против них имеешь?

— Эх ты, малыш!.. Что имею… Да ничего! Сожрать их хочу! Животное это для меня полезное. Я так думаю: если он зверь съедобный, если я могу его съесть, значит, он полезный.

— Но ведь охота на зверя еще не открыта! Да и охотимся мы по-запрещенному.

— А если как положено, его хрен поймаешь. Он тоже — не дурак.

— Надо ж ему как-то защищаться от нас!

— Он у меня защитится. На сковородке!

— Злодей ты, Васька.

— А ты еще молодой. Извини, и — сопливый. Потому и не понимаешь ничего в лесной жизни. Здесь всегда кто-то кого-то ест. Даже какой-то великий ученый об этом писал. Да.

— Кто-то кого-то… А ты, Вась, готов сожрать всех один. Рот бы тебе позубастей, так ты бы все время и жрал. Ничего бы больше не делал.

— Ты чего это на меня взъелся? — Васька перестал даже жевать кусок хлеба с толстым ломтем сала. — Я что, твое жру, что ль? Взял салагу на охоту, а он тут еще долдонит под ухом. Заткнись и помни: лес о-о-очень большой в наших краях. От меня отстанешь — вовек не выйдешь. С вертолетами не найдут. Тайга! Так что слушайся меня и уважай. А с мясом домой придешь — помаленьку и начнешь перевоспитываться, романтик. — Васька пожевал, проглотил и насмешливо посмотрел на напарника.

Тот промолчал, дуя на уху в деревянной ложке.

— И еще я тебе скажу, — продолжал Васька, — кое-что и вправду имею: и против этих жирненьких, которых скоро жарить будем, это в данном конкретном случае, и против тех ясных соколов, от которых мы с тобой не так давно, как зайцы, удирали. Потому что мешают они мне чувствовать себя в лесу хозяином. Все подловить, все уличить хотят. А я, знаешь, как увижу животину, так и бью без промаха. Умею.

— Да ты, Вась, мне думается, и человека бы гробанул, если б было для чего, и следов бы не осталось.

— Ты что, совсем сдурел?! Одно дело — зверь, другое — человек!

— Жизнь у всех одна. И у человека, и у собаки, и у барсука тоже. А тебе живая душа — нуль: что лося убить, что в воздух выстрелить. В воздух даже хуже — пули пожалеешь.

— Пожалею. Заряд денег стоит. Ну, ладно, хватит ссориться, давай чай ставить. Рыбу-то поешь.

Лешка промолчал, достал из котелка черпаком щучью голову, взял большой ломоть хлеба и занялся рыбьей головой.

В лесу было прохладно, но у костра тепло и уютно. Приятный аромат источал варево в котле, костер весело потрескивал. Оба едока молчали. Да и надо было помолчать, успокоиться. Разговор получился слишком уж резкий и неприятный.

Кроме того, еда тоже требует свое, а рыбья голова — усердия и внимания.

Где-то вдалеке покрикивали утки, готовясь к дальнему перелету, слабо шуршали в тишине леса палые листья. А почти над самыми головами этих людей, на вершине высокой ели, сидел старый Карл, наш давний знакомый.

Он очень давно не ел вареной рыбы, чувствовал знакомый запах и наблюдал за людьми. Держась к ним вполоборота, он все время молчал. И только когда они погасили костер и стали собираться, старый ворон не задумчиво, как обычно, а как-то особенно мрачно произнес:

— Карл!

Люди вздрогнули и подняли головы.

— Не накаркал бы беды, старый черт! — заметил Лешка.

— Шлепнуть бы этого черного вещуна, да стрелять нежелательно. Хрен с ним.

Но старый Карл видывал и не таких. Он даже не повернулся в их сторону. Хотя кто знает, — может, по тону людей и понял возможную опасность.

Чернеца удивила и разозлила уловка старого барсука. И он, уже могучий волчий вожак, умный, обученный охотничьему мастерству и законам стаи Воем, почувствовал на этот раз особую досаду.

Еще шел сентябрь, еще щенки после прогулок возвращались с родителями к логову, но уже приближалась та особенная, обычно лунная (хотя осенью луны и нечасты) октябрьская ночь, когда волчья семья, стая Чернеца, уйдет в свой дальний зимний поход, первое странствие для его волчат-сеголеток[1].

Но Чернец, зверь своенравный и упрямый, все-таки надеялся перед началом зимы подловить этого барсука. Для волка это было азартной игрой, как бы связанной с летним обучением щенков охоте. Чернец всегда показывал особое умение и ловкость в охотничьем волчьем деле не только щенкам, но и старшим.

Но вот этого старого барсука он взять не мог. Никак. Уже второе лето охота на седого подземельщика, осторожная, изощренная, оставалась безуспешной. На своем не очень еще долгом веку Чернец не раз ловил барсуков, насыщал ими своих малышей. Все это бывало летом, когда и так много пищи, и потому за барсуками стая особенно не охотилась. Тем более что подкараулить их было нелегко. Но все-таки можно. А этот старый барсук оказался просто недосягаемым.

Тут надо добавить, что все эти «охотничьи игры» вожака сразу же прекращались, когда начиналась зима. А она приходила к волкам с той самой ночи, когда семья навсегда покидала логово, и к ней тотчас присоединялись братья и сестры прошлого и позапрошлого года рождения. Семья становилась настоящей стаей и уходила в долгий зимний поход. Тогда Чернец переставал быть увлекающимся охотником и снова становился суровым и разумным, строгим отцом-вожаком.

Как раз барсуки в это время укладывались, готовились к своему зимнему сну. Это был именно долгий сон семьи с редкими пробуждениями. Иногда даже в январе или феврале, когда наступала оттепель и в лесу подтаивало, особенно после крепких морозов, старый Бес выходил из норы. Он не кормился. Он просто бродил по талому снегу, тщательно вслушиваясь и внюхиваясь в обманчивую, притаившуюся тишину леса. Иногда с ним выбиралась наружу его подруга, барсучиха-мать.

Зачем это было нужно барсукам? Может быть, интересовались: не изменилось ли чего в родном лесу за время их долгого сна? Или просто по-стариковски не всегда спалось Бесу? Кто знает… А барсучата всю зиму спали крепким сном. Суровая северная зима еще только приближалась. Легкий снежок появился всего раз, да и то — посыпал-покружился и тут же стаял, не оставив покрова. Однако холодные ветры свистели в облетающих, уже почти голых ветвях ольхи и березы, шипели, пронизывая насквозь густые кусты вереска, и беззащитно шуршала под холодными порывами тонкая бронзово-оранжевая шелуха на толстых стволах старых сосен. Во всех этих звуках было предупреждение лесу, зверям, птицам, растениям: «Готовьтесь. Будет нелегкая пора. Она наступает».

Порывы ветра гулко врывались в дымоход, взвывали в трубе избы, но в доме было тепло. Макаров и егерь на несколько дней задержались на базе. Иван Петрович на день уезжал, вернулся, а егерь оставался здесь. Нашлись на базе неотложные дела… В общем, оба знали: надо покараулить барсуков. Точнее — браконьеров. А барсуков поберечь.

Макаров любил посидеть у раскрытой печной топки. Догорающие угли полыхали по избе яркими бликами, трепетные тени вскидывались на стены, потолок.

— А знаешь, Саш, — сказал вдруг Макаров, — в природе нет ничего случайного. Совершенно ничего. Все нужно и закономерно.

— Ну уж и все, Петрович! Есть всякие мелочи, даже и в природе, которые, в общем, не нужны, не связаны с чем-то еще…

— Нет, Саш, я думаю по-другому. Может, я и не прав. Но я уверен: абсолютно все связано в природе, взаимозависимо. А если что нам и кажется ненужным, это, значит, нам еще неизвестно, для чего этот предмет, организм или явление. В природе нужно все. Вот сейчас, например, предзимье. И природа сама всех предупреждает о наступлении тяжкого периода для всего живого. Она сама оберегает созданную ею жизнь. Всегда перед стихийным бедствием — ураганом, наводнением, свирепым морозом — следует предупреждение. И тот, кто хочет услышать, учуять это предупреждение, тот его услышит и учует. Потому звери и прячутся перед ураганами, мигрируют перед снегопадами и бескормицей.

— Это, конечно, понятно. Но удивительно все-таки… Как это так получается?..

— А бывает, что и нас предупреждают. О землетрясении, например. Известны случаи, когда домашняя овчарка хватала люльку с младенцем и выбегала из дома. За ней в ужасе, думая, что собака взбесилась, бросались на двор родители. Но через несколько секунд или минут вздрагивала земля и дом разваливался на глазах изумленных людей.

— Да, я читал об этом. Да и много слышал от людей. Но самому видеть такое не приходилось. И почему все это так? Почему они узнают про такие беды? И как?

— Как — неизвестно. А вот почему?.. Думаю, потому, что природа, создавшая жизнь, сама и бережет ее. И предупреждает о бедствиях. Но слышим ли мы этот голос природы? Хотим ли мы его слышать? И в нас самих тоже ведь есть этот голос… Только мы часто глухи к нему. И себя не бережем, и природу, которая живет для нас и нас создала…

— Может, ты и прав, Петрович, — вздохнув, сказал егерь, — когда особенно один, сидишь ночью, ну… не совсем один, с собаками — тоже ведь человеки! — Сашка улыбнулся. — То, знаешь, часто вот задумываюсь. Ну, по науке там… Это все понятно. Но ведь у каждого, как говорится, кочетка — свой шесток! Даже у бобра, например, один коготь на задней ноге — всего один из всех! — для вычесывания паразитов. Раздвоенный! Это ж надо! Я сперва как узнал… смеялся даже. Ничего не упустила матушка-природа. Хотя все-таки есть и ненужные мелочи, случайные… А вот скажи ты мне, Петрович, вот еще что: в школе все мы учили, что у зверей — только инстинкты. А ведь я знаю, что они соображают иногда не хуже нашего. Как это все связать-то? Вот волки, например. Попадет такой вожак, век его не поймаешь, перехитрит он человека и всю стаю уведет. Что же это, инстинкты, что ли?..

— Конечно, это не инстинкты. Я тебе даже скажу, что современная наука уже много нового знает о животных. То, что мы помним по школе, а кое-кто и по институту, — уже давно устарело. Общепризнано, что у всех млекопитающих есть элементы рассудочной деятельности. Но только эта рассудочная деятельность главная в их жизни или второстепенная — это еще большой вопрос. Этого пока не знает никто. А то, что они мыслят, соображают, что к чему, — это уже для науки не секрет.

Долго еще сидели они вдвоем. А уголья еще дышали жаром и ярко светились в открытой печной топке.

Они не случайно решили затеять дело под вечер. В прошлый раз их застигли у норы на рассвете. И Васька считал, что надо менять время «охоты». Потому что если их и будут поджидать эти «соколики», то, пожалуй, на рассвете. Хотя и то — вряд ли! Кому приятно несколько суток, не уезжая домой, торчать в этой глуши? Сами-то егеря еще не охотятся. Запрет пока, не время еще, по закону-то…

Браконьеры тоже быстро сообразили, что нора покинута. Васька посмотрел и разобрался, что барсуки ушли. Новую нору нашли не сразу, но тоже довольно скоро. В лесу было еще светло, когда оба подошли к новому барсучьему городку. Сумерки ожидались примерно через час. Как раз, чтобы «дотемна выкурить и шлепнуть этих жирненьких» — так сказал Васька. Он торопливо отыскивал и затыкал отнорки и отдушины, Леша готовил хворост и лапник.

— Леш! — вдруг насторожился старший. — Слышишь, вроде идет кто-то. — Он сказал шепотом, когда напарник был рядом. Оба замерли.

В лесу стояла глубокая предвечерняя тишина. Полное безветрие делало тишину звенящей и тревожной. Долго вслушивались, но ничего подозрительного не обнаружили.

— Показалось тебе, Вась!

— Да нет… вроде… Как будто шаги были. А теперь — нету.

— А далеко?

— Почем я знаю? Вроде прошуршало где-то. А может, зверь какой?..

— Может, и зверь. А может, и они… Тоже ведь не дураки.

— Не каркай! — прошипел старший.

Они снова вслушивались, озираясь. Страх противным сосущим холодком подкрадывался, возникая в горле, под ложечкой…

— Вась! Может, уйдем, а?

— Нет, малыш! Если уйдем, грош нам цена! Тащи дрова!

…Старый Бес, мать-барсучиха, детеныши — все тревожно вслушивались в гулкие человеческие шаги. Чуткие барсуки слышали, как подрагивала земля под шагами людей.

Людям казалось, что они ступают мягко, едва слышно, а здесь, в норе, под землей, раздавался тяжелый топот.

— Погоди! — прошептал Васька. — Там, за рощей, кто-то идет!..

Теперь уже оба отчетливо слышали чьи-то торопливые шаги. Хворост был сложен у норы, но поджечь его не успели.

— Вот гады, — прошептал Васька, — сматываемся!

— Стой! — словно стеганул их по ушам резкий окрик. — Стой, буду стрелять! — Это кричал егерь. Старший узнал его голос. Но окрик не остановил их, а только прибавил страху и прыти. Оба знали, что егерь с кем-то вдвоем бежит, что он не видел их, а только слышал, как убегали. Да и стрелять не будет наверняка. Только пугает. Это-то понятно. Они ведь еще и не сбраконьерничали, только готовились пока. И сбежали. Он со зла их и пуганул…

Стремительно перемахивая через ямы и бурелом, оба мчались, но погоня слышна была где-то рядом.

— Быстро сюда! — крикнул Васька и почти кубарем скатился к воде.

Там, на озере, носом к берегу стояла лодка, которой они пользовались эти дни. Лодку быстро столкнули и торопливо стали отгребать от берега — каждый на весле.

На лес уже наползала полоса сумерек. Когда преследователи выскочили на берег, лодка была уже метрах в двадцати — вплавь не догонишь!

— Стой, буду стрелять! — снова крикнул егерь, но это не возымело никакого эффекта. Беглецы гребли. На головы их были накинуты капюшоны штормовок, и в наплывающих сумерках разглядеть их лица на расстоянии было невозможно. Да это все равно не помогло бы: и егерь, и Макаров понимали, что люди эти вряд ли знакомы им в лицо. В общем, упустили браконьеров. Немного посидели на берегу.

— Сбежали бандиты, — вздохнул Макаров, — а ты что это, Саш, стрелять-то грозился?

— Думал, испугаются.

— А мне показалось, сгоряча палить собираешься.

— Ну что ты, Петрович! Я ведь в своем уме. Они же только мелкие нарушители. Если б они в нас стреляли, тогда другое дело. А так… Чего тут поделаешь? Ничего. Упустили мы их.

— Зато барсуков спасли.

— Пока спасли, Петрович. Вишь, какие эти гады упорные, сколько выжидали?! Вишь, как им наш старый Бес понадобился! Так что могут сюда еще наладиться, снова.

— Ну что ж, Саш, тут тебе и карты в руки. Плохо, что собак нет твоих.

— Конечно, собаки были б, то им бы сбежать не удалось… Да и твои, Петрович, обе лайки еще лучше моих. Злые, здоровенные.

— Да…

…Старый Бес тревожился. Приход людей испугал его, переполошил всю семью. И хотя зловещего духа гари не было, Бес и мать-барсучиха заметили, что люди топали вокруг норы так же торопливо и много, как и тогда, перед началом того страшного удушья, которое не забыть никому из них до конца жизни.

Барсук не выводил семью до глубокой ночи. Давно уже пора было на кормежку, все были голодны, но Бес все еще не решался вывести семейство из норы. Он знал, что люди — враги и они, как и другие враги, как волки, могут сидеть у норы, поджидая в засаде его барсучат и его самого с матерью-барсучихой.

Наконец, уже после полуночи, он решился. Осторожно высунул из норы нос, покрутил черной влажной мочкой, словно ощупывая воздух… Очень долго слушал тьму. Потом удалился обратно, прошел по другому туннелю и снова высунул нос, но уже в другом месте бугра. После тщательного наблюдения за ближайшим кустарником барсук еще чуть выдернулся из норы и снова долго вслушивался и внюхивался в ночную мглу. Только убедившись в безопасности, вывел малышей из норы.

Сегодня кормились неподалеку, очень тихо. Играть было запрещено, да и сами барсучата тоже еще не очень оправились от того испуга, который принесли им тяжелые шаги над головами.

Мать кормилась мало, больше вслушиваясь в ночной лес, охраняла семью. Бес совсем не кормился. На этот раз ему было не до еды. из-за тревоги, из-за острого беспокойства есть совсем не хотелось. Он наблюдал за малышами, и его внимание все больше привлекал Фырка.

После того своего исчезновения барсучонок сильно изменился. Он стал намного осторожнее, кормился теперь ближе к норе, чем остальные, внимательно следил за отцом и матерью, стараясь все делать как они. Он почти перестал резвиться и возиться с братьями и сестричкой. Бес все это замечал и понял, что малыш за несколько дней и ночей своего отсутствия быстро и заметно повзрослел…

Ночь стояла тихая и лунная. Барсучата деловито рылись в земле — все на одном склоне, почти рядом друг с другом, их живые подвижные спинки казались Бесу желтыми и светящимися под яркими лунными лучами. Барсук понимал, что это только кажется…

Несколько дней и ночей для семейства Беса прошло спокойно, в обычном мирном жизненном ритме. К концу сентября по ночам начинало все сильней подмораживать. Мех у барсуков сгустился и окреп, уже готовый к зиме, но сами они еще не собирались укладываться, а только готовились к долгому сну. Углубляли и улучшали жилище, много ели, хотя жир уже был нагулян за лето. Не только родители, но даже малыши запаслись на зиму толстым слоем жира, особенно на спине и задке.

Но в одну из ночей, пасмурную, ветреную, незадолго до позднего осеннего рассвета, старый Бес проснулся от непривычного тревожного шума. Кто-то лез в нору, именно лез, продвигаясь по туннелю. Бес мгновенно сообразил, что это не барсук, а кто-то совсем чужой.

Семья была в опасности, и отважный Бес кинулся навстречу неизвестной угрозе. Через несколько мгновений они встретились нос к носу в десятке барсучьих шагов от входа в нору. Теперь уже было ясно, что это враг. Свирепый, сильный, бесстрашный. Он оскалил пасть, чтобы через миг броситься на добычу. Бес за свою долгую жизнь только раз видел такого зверя. Видел издалека, да и то когда-то в молодости. Это была росомаха…

Барсук почти в полной темноте туннеля отчетливо видел налитые кровью глаза хищника, оскаленные крупные клыки и резцы, мощные боковые зубы… Надо было выбрать поудобнее позицию, и опытный Бес отступил за поворот туннеля. Там ход сужался, и росомаха не имела возможности для нападения: ни повернуться, ни пригнуться — напротив только оскаленная пасть барсука. И все-таки росомаха напала. Злобное рычание клокотало в норе, заполняя все ходы и отнорки. Барсучиха ничем не могла помочь своему Бесу. Она стояла на страже перед гнездовой пещеркой, где испуганно жались друг к другу четверо ее малышей. Схватка длилась короткий миг. Видавший виды Бес, злобно и мощно огрызнувшись, — что надо было сделать, чтобы охладить пыл врага, — быстро отступил на несколько шагов назад. Росомаха не ожидала этого отступления и, довольно медлительная по своей природе, сразу не последовала за ним. На это и рассчитывал барсук. Он повернулся задом к хищнику и применил свой излюбленный прием: ударил песком в глаза. Плотные и частые порции песка хлестко секли по морде росомаху, забивая ей глаза, оскаленную пасть, горло… Между росомахой и Бесом уже выросла горка песка, хищник пытался ее разгрести сильными лапами, чтобы добраться наконец до барсука. Однако песок уже сделал свое дело: росомаха кашляла и фыркала, сильная резь в глазах не позволяла открыть их и продолжать нападение. А песок все хлестал ее по морде, и горка этого песка уже заслонила отважного подземного жителя.

Хищник покинул нору. То ли росомаха была не очень голодна, то ли слишком трудным показалось ей добывание этого подземельщика, но она не стала влезать в другие туннели и, выбравшись из норы, ушла от барсучьего городка.

У Беса была сильно поранена морда — схватка с росомахой, пусть даже очень короткая, не прошла бесследно. Слишком серьезный враг нападал на старого барсука. Он ощущал солоноватый вкус во рту, пытался языком зализать пораненный нос и верхнюю губу, но работу, которую он уже начал, не прекратил. Сразу же после ухода росомахи барсук принялся расчищать от завалов ход, разравнивать пол туннеля. Порядок в подземелье был делом первостепенным.

Немного позже, когда он лежал в центральной пещерке, тяжело дыша от усталости, и мать-барсучиха ласково и старательно зализывала ему раны, успокоение пришло к нему. Он ощущал влажный шершавый язык подруги на своей морде, слышал мерное дыхание спящих барсучат и, главное, всем своим существом ощущал мирную, глухую тишину в подземном городке. Ни шороха, ни малейшего вздрагивания почвы, ни скрипа камешка на поверхности — только такая тишина означала безопасность для его семейства, только она давала успокоение и мир его старой, израненной жизнью душе.

Тихий сентябрьский рассвет уже пришел в лес, озарив вершины деревьев красными лучами нежаркого северного солнца. Свет не проникал в глубь норы, но звери чувствовали момент рассвета, знали, когда восходит солнце. А день сегодня начинался чистой, солнечной погодой, и Бесу было известно, что осенью, перед долгой и трудной зимой, надо ценить эти дни. Какое-то тайное звериное знание, заложенное в нем природой, позволяло ему чувствовать все, что необходимо для жизни его и барсучихи, для укрепления здоровья малышей.

Вот и сегодня, почти сразу же после восхода, все барсучье семейство устроилось на солнечном склоне холма возле норы. Барсучиха легла на холме — повыше, внимательно вслушивалась в тишину утреннего леса. Бес, как всегда, оставался настороженным, и только малыши, беззаботно посапывая, дремали под еще теплым и ласковым солнцем прошедшего лета.

Ночь выдалась облачной. Иногда луна вдруг выглядывала в короткие просветы между облаками, и это ненужное для барсуков освещение очень беспокоило Беса. Они кормились, а на этот раз, можно сказать — охотились, довольно далеко от дома — на овсяном поле. Когда луна вновь уходила за тучи, барсуки снова принимались за дело: раскапывали мышиные норы, подбирали с земли семена овса, вытряхивали их из колосьев в рот, выхолащивая зубами колос.

Может быть, люди не успели убрать засеянную овсом полоску или просто забыли про нее, но овес здесь был. И полевок на этом месте было предостаточно.

Слабый порывистый ветер приносил запахи сосняка, что слегка шумел рядом, и реки, излучина которой с другой стороны огибала шуршащие на ветру овсы. Барсуки разошлись в поисках пищи и добычи не более чем шагов на двадцать друг от друга.

Бес только собрался разрыть очередную нору полевки, как вдруг ветерок резко изменил направление, и Бес мгновенно оцепенел от ужаса…

На него хлынул пугающий запах, заполняя все пространство вокруг, заволакивая ноздри, голову, угрожающе близкий, удушливый, грозный запах громадного хищника. Совсем рядом с барсуками кормился на овсах медведь.

Барсучиха и малыши тоже вдохнули смрадный дух могучего врага, перед которым даже сопротивление бессмысленно. Барсучата перепугались до смерти, хотя никогда до этого не встречали медвежьего запаха так близко, а если и натыкались иногда на следы медведя, то очень редко, да и следы были старыми. Оцепенение, испуг длились только мгновение, и все рванулись в лес, к спасительному подземному городку…

Конечно, косолапый, всегда стремительный в нападении, мог бы легко поймать барсука, бегущего по овсам к лесу, но он не стал этого делать. Дело в том, что обычно в таких случаях звери, кормящиеся — как говорят люди — у одного стола, не трогают друг друга. Медведь и кабан могут мирно пастись на одном и том же краю поля, неподалеку друг от друга. И пожалуй, не потому вовсе, что кабан для медведя нелегкая добыча. Есть какие-то внутренние законы природы, пока неизвестные людям, по которым дикие обитатели леса не охотятся, не трогают более слабых во время стихийных бедствий — наводнений, пожаров, землетрясений, не нападают обычно на своих жертв, когда случайно окажется, что те кормятся вместе с ними на одном малиннике или овсяном поле…

Барсуки старались меньше шуметь, но все равно убегали торопливо, панически, и треск от их бега хорошо был слышен чуткому хищнику. Крупный бурый медведь уже давно пасся здесь, присаживаясь и переползая на заду, передними лапами захватывал колосья с вкусными зернами, только начинающими крепнуть, еще не твердыми и сладкими. Он совсем не собирался гнаться за барсуками, но этот шум его встревожил, даже немного напугал, и тем самым привел в раздражение. Зверь рявкнул, подняв голову, громко и грозно. Его рык, звучный, басовитый, покатился по овсам к лесу, подхлестывая барсуков. Эхо медвежьего рева, короткого, резкого, могучего, заметалось между елями опушки и ушло в глубь леса, предупреждая всех, что лесной хозяин здесь, что он в поле, у своих овсов, что он силен и свободен, как и было во все прежние времена.

Шум убегавших зверей стих, а мишка еще долго стоял, прислушиваясь к лесной тишине и принюхиваясь к теплому ветру. Морда его была поднята, черная влажная мочка носа шевелилась, словно он прощупывал ею легкий ночной ветерок, полный многих запахов, которые надо было и уловить, и разделить, и распознать, а также почувствовать — нет ли в них хотя бы отдаленных признаков чего-либо тревожного, опасного, связанного с человеком. Но никаких причин для тревоги не было, и косолапый снова опустился на землю и продолжал лакомиться овсами.

Уже вернувшись в нору, Бес еще долго чистился, лежа в гнездовом помещении на пахучей подстилке из сухих трав. Он тщательно чистил зубами шерсть, выгрызая комки грязи, выковыривая обломки веточек колючих растений, например шиповника, — такие цепкие и липучие, чистил лапы и в этом находил какое-то успокоение. Чтобы прийти в душевное равновесие, старый зверь должен был что-то делать — методично, упорно, аккуратно, как все, что он делал.

Семья его уже спала, хотя кормежка не была полной и сытой. Но все уснули почти сразу, устав от долгого отчаянного бега, к которому барсуки не привыкли, особенно сейчас, осенью, когда они, уже отяжелев от жира, накопленного на зиму, бегали совсем мало. Да еще и от пережитых волнений, после которых всегда надо спать, чтобы восстановить здоровье — и зверю, и человеку.

Бес вслушивался в мерное дыхание спящей барсучихи, в сопение малышей и продолжал чиститься.

Охотники за барсучьей семьей так и не дождались своего часа. Васька считал, что пока еще опасно, надо выждать. А его напарник уже не мог больше ждать, и они решили собираться. Долго спорили, наконец остановились на таком варианте:

Лешка выходит к дороге, до которой несколько километров, Васька его туда выведет. На попутных и доберется в город. А главный любитель барсучатины — Васька — все-таки останется. На несколько дней уйдет в Кривое урочище, — там он и прежде охотился, ставил петли на лося, сейчас тоже пора поставить, да и другие «охотничьи» дела найдутся. Избушка там есть, в самой глуши, там и переждет недельку, ведь отпуск у него. А потом вернется сюда, да и, может, выкурит этих толстозадых перед возвращением в город.

Однако в последний момент судьба все-таки еще раз столкнула этих людей с барсучьим семейством. Уходя, упаковав вещи, запрятав оружие в рюкзаки, они решили еще раз пройти возле барсучьей норы — нового жилища барсуков, уже известного им. Посмотреть, как и что…

Неподалеку присели отдохнуть, перекусить, попить чайку, залитого в термос. Им теперь скрываться нечего, они теперь не браконьеры. Оружие запрятано, нору не обкладывают. Гуляют по лесу, и все. Туристы!

И вот, когда Васька пошел в овраг к ручью мыть руки, а Лешка раскладывал еду к чаю, случилось неожиданное происшествие…

Лешка отошел в сторону шагов на сто — в поисках брусничника — захотелось в чай горсть ягод бросить — и вдруг… Увидел в двух шагах от себя крупного барсука. Как зверь оказался здесь — это была мать-барсучиха, — непонятно. Может, заслышав человека, затаилась она, может просто увлеченная прогулкой, поиском пищи, пропустила момент опасности… Неизвестно.

Только долю секунды они смотрели друг на друга. Обладавший мгновенной реакцией молодой и сильный Лешка схватил толстый и тяжелый сук, оказавшийся рядом, и изо всей силы хрястнул им по голове и спине несчастного зверя, успевшего сделать только два или три шага. Барсучиха издала странный звук, вроде храпа с выдохом, и повалилась на бок.

Ошалевший от удачи Лешка схватил добычу за задние ноги и бегом понес к месту, где были разложены вещи. Добежав, взвесил на руках: «Тяжел, зверюга, килограмм двадцать пять, не меньше, будет», — прикинул и швырнул барсука на рюкзаки. Звать Ваську не стал: придет — удивится. Пусть знает, каков Лешка — «салага» или «малыш». Они оба за этими барсуками вон сколько гонялись, а тут — на тебе, без огня, без дыма, без выстрелов, без проблем. Лешка сперва подумал, что надо бы в рюкзак спрятать, пока здесь егерь этот чертов не появился, но не хотелось без Васьки рюкзаки распаковывать: через пару минут сам придет. Да и так — эффектнее… И он стал резать хлеб, сало, наливать в кружки чай.

Васька подошел, присел на парусину рядом.

— Ну что, налил уж?

— Налил… Но у меня тут кое-что для тебя есть. Сейчас ахнешь.

— Что еще стряслось?

— Да барсучину поймал, гляди!

Лешка обернулся к рюкзакам и обомлел: зверя там не было…

— Какого еще барсучину? Шутить изволите?

— Да нет… — растерянно пробормотал Лешка, и его старший напарник понял, что тот не шутит.

— Так где ж он?

— Только что был здесь…

— Ты что, его убил?

— Да.

— А что я выстрела не слышал?

— Да я его дубиной, здоровенным суком, по балде трахнул, он и окочурился.

— «Окочурился»! — передразнил Васька. — У них сейчас такой слой жира на спине, что и топором-то не сразу убьешь, а ты — «дубиной», «суком». Бил-то поперек или вдоль?

— Вдоль… Но с головы…

— Ну и что ж, что с головы? Весь удар на спину и пришелся, на жир. А барсуки, как еноты, любят иногда мертвыми прикидываться, чтобы обманывать таких дураков, как ты. Надо было сразу и прирезать. А ты бросил и успокоился. А толстозадый потихонечку и сбежал. Сейчас сидит в своей норе, над нами посмеивается, целехонький и здоровый. Даже голова у него не болит.

Васька оказался прав. Удар пришелся на жировую прослойку, и мать-барсучиха совсем от удара не пострадала. Мертвой только прикинулась. Но не посмеивалась она над двумя этими злыми людьми, своих забот у нее хватало.

Эта осень была уж как-то особенно тревожна для семейства Беса. Событий хватало. Мы часто думаем, что дикие звери погибают только от пули или от старости. Ну, еще — от опасной инфекции. Но это вовсе не так. И от инфарктов они погибают тоже. Только никому это не известно. Никто не наблюдает за состоянием сердца дикого зверя. А сердце у него, как и человеческое, иногда не выдерживает перегрузок, волнений, тревог и страхов. И каким образом удалось нашему старому Бесу пережить эту тревожную осень, тоже непонятно.

После всех описанных событий произошло еще одно, тоже очень взволновавшее Беса и, как говорится, попортившее ему немало крови.

Чернец наконец подкараулил и подловил его. Случилось это ранним утром. Погода выдалась ветреная, и из-за шума и порывов ветра Бес, промышлявший невдалеке от норы, впервые вовремя не услышал и не учуял своего беспощадного врага.

Волк настиг его на открытой полянке возле сосновой рощи. До входа в нору было каких-нибудь двести барсучьих шагов, но это ничего уже не меняло. Бес понял, что конец его близок, набычился, приготовился к обороне, хотя и ему, и волку было ясно, что никакой обороны здесь быть не может. Жить ему оставалось всего несколько мгновений.

Но, видимо, не суждено было старому Бесу погибнуть здесь от зубов Чернеца.

В то же утро, еще затемно, егерь вышел в лес, чтобы посетить именно барсучий городок. Сразу же после рассвета он был у городка и неожиданно увидел на открытой поляне замершего на мгновение волка и барсука, ожидающего расправы. Сквозь редкие старые сосны он хорошо видел зверей. Хотя до них было не менее ста метров, егерь сразу же узнал и Чернеца, и старого Беса. Эти звери были памятны ему, да и приметны в его угодьях. Такого волка, как Чернец, пожалуй, не было во всей округе, многие охотники хотели снять с него его густую мохнатую шкуру. Да и Бес был тоже единственный в своем роде.

Меньше секунды понадобилось егерю, чтобы вскинуть карабин и выстрелить…

Волк исчез мгновенно. Через миг и барсук уже бежал к своей норе, неуклюже переваливаясь с боку на бок, еще не веря в свое чудесное избавление.

Сашка долго еще стоял на том месте, где несколько секунд назад черномордый волк хотел расправиться с Бесом. Следы волка были огромны. Сашка понимал, что обязан был убить волка, как егерь, как охотник. Но ведь он и стрелял в него, мог и промахнуться… Вот и промахнулся. Другое дело, что ему не очень хотелось попасть в этого зверя. Ведь это был черномордый, тот самый Чернец, который щенком жил у Макарова, за которым тот и вел тогда наблюдения. Оставаться возле барсучьего городка после выстрела было бессмысленно: теперь уж ни один браконьер сюда сегодня не сунется. Раз был выстрел из карабина, значит, егерь где-то рядом…

Сашка закинул карабин за плечо — на ремень и пошел на базу, до которой ходу было часа два.

Прошло несколько дней. Похолодало, но снег еще не выпадал ни разу. Начало октября оказалось таким же ветреным и сухим, каким был сентябрь в последней декаде.

Макаров еще три дня назад привез своих лаек и вместе с ними ушел в Кривое урочище. Вел он там какие-то наблюдения, но чем конкретно занимался он на этом самом отдаленном и глухом участке тайги, Сашка толком не знал. А ему, егерю, поручил барсуков этих сберечь. Вот Сашка каждый день и наведывался. Но чужих следов не замечал. Никто не ходил здесь за последнюю неделю. У егеря и своих дел хватало, но просьба Макарова — закон. И потом, на его же участке — барсуки. Сберечь их от этих злодеев — дело чести. Другое дело, если б охотились как полагается — капканы, например, ставили, когда охота открыта. А то ведь — сразу всех под корень, дымом, самым изуверским способом. Ведь многие барсуки вообще не выйдут, да так, под землей, и останутся мертвые, задохнувшиеся… Сашка вздохнул. И пожалел, что нет с ним собак. Поговорить не с кем… Никто так внимательно не слушает разговор, размышления вслух, как собака выслушивает своего хозяина. Чутко вслушиваясь в каждый звук, в каждый оттенок интонации часами, не отрываясь, внимательно, с преданностью глядит ему в глаза.

Макаров добрался до лесной избушки к ночи. Когда пришел, сумерки уже спустились на лес. Едва успел дотемна. Собаки обрадованно бросились к дому, но у крыльца насторожились и без хозяина в избу не пошли, хотя дверь входная была приотворена.

Макаров не раз уже бывал здесь, хорошо знал этот охотничий домик, жил и по два-три дня, и подолгу работал. Нередко коротал у открытой печной топки и холодные осенние, и зимние метельные вечера. Сейчас никого в доме не было, однако лежал чей-то рюкзак, свитер, еще кое-какие вещи. Стало ясно, что кто-то здесь уже поселился. Обычное дело для охотников — домик ведь для всех.

Зоолог сбросил рюкзак, положил свои вещи в другую комнату. Она была маленькой, без окон, вроде кладовой. Там стояли только кровать и тумбочка. Но Макаров не хотел беспокоить и стеснять того, кто пришел первым, и устроился там, где свободно.

С утра надо было проведать семейство бобров неподалеку на ручье. Сколько их там теперь? Как акклиматизировались? Было и еще кое-что здесь, что его интересовало: миграция кабанов, например, норки на ручье которых окольцевали два года назад, и другие дела, в общем-то мелкие, но нужные, — а всего работы набиралось достаточно.

Уставший после долгой и трудной дороги, Макаров только зажег свечу, которую всегда носил с собой для таких случаев, хлебнул чай из термоса, повалился на койку и сразу же уснул.

Он проснулся среди ночи — разбудили собаки. Оба пса зло лаяли и рвались к двери. Макаров услышал, как кто-то, видимо сосед, вошел со двора в дом. Очень хотелось спать, но надо было посмотреть — кто пришел. Таков закон жизни в тайге, и Макаров сел на кровати, сонно нащупал спички, зажег свечу.

Колеблющееся пламя озарило серые потрескавшиеся бревна стен, облупившуюся побелку печной клади, затворенную дверь и собак, рычащих и лающих, рвущихся наружу.

Когда он отворил дверь и вошел в большую комнату, там уже никого не было. Собаки кинулись было на крыльцо, полаяли в темноту, но Макаров позвал их в дом. Глянул, проходя, на вещи соседа — рюкзак был передвинут… Значит, сосед и приходил… Кто ж еще?.. Очень хотелось спать… И он закрыл дверь, задул свечу.

Утро вставало солнечное и яркое. Ночью чуть подморозило, выпал первый снег, неуверенный и рыхлый. Он быстро таял под первыми же лучами нежаркого солнца осени.

Макаров умылся, покормил лаек, позавтракал. Взял ружье, крикнул собак, двинулся к лесу. И вдруг удивленно и настороженно замер, глядя себе под ноги: на тонком белом снегу, продавливая его до черной грязи, четко отпечатался знакомый след резинового сапога. Точно такой же Макаров видел совсем недавно на песке у барсучьего городка — сорок третий размер, в косой рубчик…

Он удивился. Здесь, за сорок с лишним километров оттуда, в глухой тайге… Если это тот самый тип, то он крепкий орешек… Надо ведь знать эти места, да и путь сюда долгий и непростой. Но где гарантии, что это именно тот след?.. Мало ли таких сапог?! Макаров раздумывал, предполагал, сомневался… Но тревога, острое беспокойство уже пришло к нему.

По дороге к ручью во время всего своего насыщенного дня и особенно на обратном пути он все думал об этих следах, старался припомнить что-нибудь еще, что знал об этом человеке, которого не видел никогда. Потому что дело-то осложнилось…

Пока он работал у ручья, его лайки — Барс и Тайга — чуткие, опытные охотники, обнаружили невдалеке зарытые в землю остатки двух взрослых бобров — тушки и внутренности. Остатки были свежие, звери убиты не далее как вчера или позавчера. Чья же это работа, как не соседа по избушке? Здесь, в отдаленном лесу, и следов-то других нет. Около зарытых тушек не удалось найти четких отпечатков следа браконьера, но уверенность Макарова росла, что эти, а главное — прежние грешные дела связаны именно с тем человеком, который поселился рядом с ним, по соседству, за стенкой…

И вдруг Макаров вспомнил: еще два года назад он нашел возле убитого лося в снегу потерянную браконьером гильзу. Она была металлической, латунной, и внизу, возле закраины, на ней оставался характерный и четкий след — царапина от заусенца в патроннике ствола. Тогда Макаров сунул эту гильзу в боковой карманчик рюкзака, который обычно никогда не открывал. Она должна быть там. Возвратясь в избу, прошел к себе в комнату. Соседа еще не было, хотя светлое время дня подходило к концу. Гильза нашлась сразу в том же карманчике рюкзака, куда и была когда-то положена. Макаров некоторое время задумчиво сидел в слабом сумраке комнаты, освещенной через дверь из комнаты большой, где было два окна. Затем вышел на крыльцо, постоял в раздумье. Он не мог лезть в чужие вещи, но ему нужна была гильза, которая побывала в ружье этого «соседа». Возвратясь в большую комнату, через которую проходил к себе, он остановился, внимательно осматривая пол, углы, койки (их здесь было две), тумбочку. Подошел к ней, выдвинул ящик, и тут ему повезло. В полупустом ящике валялся ружейный ершик, порожняя масленка, тряпка, несколько войлочных пыжей и старых, потемневших от времени латунных стреляных гильз.

Макаров взял одну из них, закрыл ящик, вышел к себе. Зажег свечу и затворил дверь. Сел на кровать. Хотя гильза и потемнела от времени, выстрел был сделан совсем недавно: в ней сохранился сильный и едкий дух дымного пороха. Ученый внимательно рассмотрел латунный цилиндр — четкий след, царапина, сделанная при извлечении гильзы из патронника, имела характерную форму. Узкая, глубокая, она к закраине расширялась и делала изгиб. Макаров сравнил две гильзы — царапина была идентичной в обоих случаях. Обе гильзы побывали в одном и том же ружье.

Макаров лежал на койке и глядел в потолок. На стенах чуть подрагивали тени от неровного желтого пламени свечи. Барс расположился возле койки, Тайга — у двери. В доме было тепло, сразу после прихода Макаров протопил печь. Гильзу не вернул: хоть и зыбкое, а все-таки доказательство.

Едва услышав входящего в дом соседа, Макаров встал и прошел к нему. Сдержанно за руку поздоровались. Крепкий, приземистый, широкоплечий, с массивным носом на широком лице и темными, слегка тронутыми сединой волосами, сосед тряпкой протирал ружье.

— Надолго сюда? — спросил Макаров.

— Да как тебе сказать?.. Сам еще не решил. Может, недельку, а может, и еще задержусь. Как дело пойдет. Пока вот только одна птичка. — Сосед кивнул головой на здоровенного глухаря, брошенного на пол в углу. — Приготовим?

— Долго, — возразил Макаров, — я уж чай согрел, пойдем попьем. Как тебя звать-то?

— Васька. Чай так чай… А тебя?

— Иван. Из каких краев-то? Что-то я не знаю тебя, хотя и лицо вроде знакомое…

— Края здесь одни, — спокойно сказал Васька, — тайга. А живу, видно, так же, где и ты. — Сосед назвал город, где работал и жил Макаров.

Несмотря на дружелюбную беседу за чаем, зоолог все-таки проверил, как и полагается в таких случаях, охотничий билет соседа. Фамилия была незнакомой, однако Макаров никак не мог избавиться от мысли, что где-то видел это лицо… Вскоре и вспомнил, хотя это ничего не меняло и не проясняло. И виду не подал. Это был тот самый человек, на которого несколько лет назад — может, восемь или уж десять лет прошло — напала Рисса. Та самая одичавшая полуручная рысь, которую еще котенком воспитывала дочь лесника.

Пока они пили чай, обе собаки лежали поодаль, у самой двери, неотрывно и настороженно глядя на гостя. Когда он выходил, отошли в сторону, негромко, глухо и зло рыча. Хозяин не одергивал их.

— Ну и псы у тебя… С характером. Западносибирские. Чистопородные? — поинтересовался сосед, выходя.

— Да.

— Серьезные звери.

— Серьезные, — согласился Макаров.

Он лежал и думал. Что же теперь делать? Этот человек почти наверняка тот самый, которого он ловит уже не первый год. Но в чем он может сейчас обвинить браконьера? В гибели лосей прошлых лет? Да тот, без сомнения, от всего откажется! И от бобров, конечно, тоже… Что же делать-то? Еще когда этот сосед не пришел, собаки, проходя в избу, рванулись к его рюкзаку, но Макаров не пустил. Может, там и есть эти бобровые шкуры? А если нет? Если там только нож, которым он шкуры снимал, потому и запах, тревожащий собак…

Пламя свечи медленно колебалось, вытягиваясь и вздрагивая. Он смотрел на свечу, на потолок, озаренный свечой… Что же делать?

Постепенно усталость стала затуманивать мозг, пламя свечи поплыло перед глазами, и сон, густой и тяжелый, какой бывает после сильного нервного напряжения, сморил Макарова.

Ему приснилось, что идет дождь, а он сидит у костра под дождем, и почему-то вода больше всего попадает на лицо, теплая, приятная, от костра пахнет дымком, а струи дождя все стекают и стекают по его лицу.

Проснулся он оттого, что Барс лизал ему щеки, глаза, губы. Стоя передними ногами на койке, пес будил хозяина. Тайга глухо и злобно рычала. В нос ударил не сильный, но четко ощутимый запах гари.

Макаров вскочил, — дверь в комнату оказалась заперта с другой стороны. «Неужели, подлец, поджег?!» Нажал плечом на дверь… Напрягся что было сил. Дверь не шелохнулась. Ударил ногой, ударил сильно, как только мог, — никакого результата.

Шагнул к тумбочке, нащупал свечу, точнее, то, что от нее осталось, — она догорела полностью. Быстро нашел в рюкзаке вторую, вынул, зажег. Собаки беспокойно сновали по комнатушке, тревожно нюхали воздух, то и дело поднимая морды кверху.

Быстро и внимательно осмотрел стены, дверь, потолок. Все было прочным. Дверь подперта, видимо, доской. Окна в комнате нет. Если дом горит, а скорей всего, это так, то дело совсем плохо. Вот гад! Было бы чем потолок разобрать… Макарова осенило. Он вскочил, бросился на пол, стал шарить под тумбочкой, — когда-то бросил туда гвоздодер… Ну где же? Неужели нет? Ведь не мог никуда деваться!.. Гвоздодер лежал у стенки за тумбочкой. Макаров схватил его так, будто это была жар-птица, схватил — и словно камень с души свалился.

Запах гари уже перешел в едкий угарный дым. «Петли», — молнией мелькнуло в мозгу. Макаров прыгнул к двери. В полутьме было трудно поддеть дверные петли, несколько раз гвоздодер срывался, Макаров дважды сильно поранил руку. Наконец поддел, с силой рванул, потерял равновесие, упал. Снова вскочил, ощупал — одна петля вырвана с шурупами и осколками дерева.

Собаки метались и лаяли. Уже было трудно дышать, когда он вырвал вторую петлю. Едва нажал — дверь, повернувшись, выпала. Схватил ружье, патронташ, рюкзак, выскочил во двор. Дом уже пылал. Спасти его было невозможно. В синих утренних сумерках желтым костром разгорался старый товарищ — добрый охотничий домик, озаряя мятущимися языками пламени хмурый лес Кривого урочища.

Чистый утренний лесной воздух остудил рассветной прохладой, закружил голову. Макаров на мгновение присел на землю, подмерзшую к утру, заиндевелую, обтер рукавом потное лицо. Барс и Тайга катались по земле, радуясь свободе, свежему воздуху, хозяину.

Судя по всему, тот человек, что поджег дом, ушел недавно. И скорей всего, по тропе. От Макарова он считает, что уже избавился. Да хоть и не по тропе, собаки найдут по следу, но не сразу. Им надо отдышаться на чистом воздухе, успокоиться. Их тонкое обоняние, оглушенное запахом дыма, гари, пока еще, пожалуй, не имеет той обычной остроты и чуткости. Надо подождать… Но ведь этот Васька уходит. С каждой минутой все дальше!

Макаров встал, оглядел двор, прошел к сараю, вернулся. Умные собаки заметили его беспокойство, заволновались тоже, забегали по двору, нюхая землю, и вдруг Тайга, зарычав, бросилась по тропе, уходящей от избушки. Барс кинулся за ней, и Макаров, оставив рюкзак на земле, захватив только ружье, патроны, поспешил следом.

Небо, как и вчера, обещало быть чистым, на нем еще виднелись блекнущие звезды, но ночь уже уходила. Светлый сумрак восходящего утра высвечивал тропинки и поляны, и в лесу уже было хорошо видно. Макаров спешил, хотя Ваське убежать фактически было некуда. До города, даже до шоссейной дороги целый день пути, а в лесу куда ж он денется от собак? Но охотничья привычка настигать подгоняла Макарова. Тем более собаки все время убегали и оставлять их одних впереди, отставать от них было нельзя. Браконьер мог подстрелить их, если они выйдут на него одни. Другое дело Макаров, у него оружие, и он тоже услышит выстрелы и определит нахождение врага. И тот наверняка понимал это.

Тропинка обогнула скальный холм, обомшелый, покрытый большими пятнами бело-серебристого ягельника, похожими на плешины, спустилась в овраг, снова поднялась на склон бугра, потянулась наверх, в густой березняк, перемежающийся сосновой молодью.

Макаров почти бежал, держа ружье в руке. Негромким посвистыванием, которое знали только его собаки, он сдерживал их, заставляя поджидать его. Обе его лайки, крупные и злые, упорно бежали по следу человека, которого преследовал их хозяин.

Тропа проскользнула через березовые заросли, спустилась по крутому склону — обычные приметы Кривого урочища, — овраги, крутые скальные холмы, бугры, изгибы местности…

За поворотом тропы скрылись обе собаки, Макаров только собрался подать им сигнал, набрал в рот воздуха, но не успел… Тяжелый удар в голову сбил его с ног. С треском проламывая кусты, он повалился на мхи. В ту же секунду стоящий у самой тропы человек из-за дерева метнулся к нему… Сделав круг и спрятавшись, чтобы собаки не учуяли его, Васька наблюдал за тропой. Он выбрал место, где небольшая поляна, примыкающая к тропе, открывала ее и позволяла видеть все с тридцати — сорока метров. Он знал, что собаки всегда бегут впереди, и, пропустив их, бросился к тропе, затаился за деревом и сразу увидел бегущего Макарова.

Толстая шапочка тройной вязки из собачьей шерсти смягчила удар, и Макаров не потерял сознание. Все поплыло перед его глазами, но он, падая, повернулся на спину, увидел Ваську и успел своими цепкими пальцами схватить кисть руки с занесенным длинным ножом. Второй рукой вцепился в горло ему. А тот, хваткий и сильный, придавливая Макарова своим телом, пытался ударить его по голове кулаком свободной левой руки. Они катались по траве, лишайникам и мхам, сдирая ягельник и громко пыхтя. Дважды тяжелый кулак обрушился на голову Макарова, и так уже гудящую от удара толстой палкой, но он не выпустил браконьера. Лежа на спине, он все сильней сжимал пальцами кисть руки с ножом, а другой рукой его горло.

Но вот браконьер рванулся и резко, рывком освободил горло от руки Макарова.

— Выследил, гад!.. — хрипло выдавил он, мощно рванул руку с ножом. И в этот самый момент он вдруг заревел гортанно, болезненно, по-звериному и повалился на спину, освобождая Макарова.

Обе лайки пришли на выручку вовремя. Барс с ходу прыгнул на спину Ваське, воткнул клыки в его шею сзади, Тайга вцепилась в локоть руки, вооруженной ножом, не давая шевельнуть ею.

Макаров встал. В голове гудело, мутная розовая пелена стояла перед глазами, но теперь все самое трудное уже было позади.

Васька — озлобленный и жалкий — сидел на земле, упираясь в мох руками. Его нож и ружье валялись в нескольких шагах. Рядом, по обе стороны от него, стояли два настороженных пса. Шерсть у собак поднялась дыбом, и злоба, сдерживаемая хозяином, клокотала в них. Лайки, обычно очень доброжелательные к людям, ненавидели его всей своей собачьей ненавистью, такой же сильной, как собачья преданность, и глаза их светились ярко и пронзительно.

Браконьер, широко раскрыв глаза, не отрываясь смотрел на рычащего Барса, на его крупные белые клыки, и одна только мысль оставалась в мозгу — чтобы этот пес больше не приближался к нему…

А семейство старого Беса в это самое утро спокойно отдыхало в глубине своего подземного городка. В гнездовых пещерках было тепло и уютно. Только слышалось сонное дыхание самого Беса, барсучихи, сопение малышей. Барсуки уже подготовились к долгой зиме, и, хотя ночью еще выходили иногда на кормежку, такие прогулки становились все реже. Все прочнее и крепче охватывал их сон, вязкий, успокаивающий, замедляющий течение жизни. Долгий сон до весны, новой весны с новыми ручьями, новым теплом и новым солнцем — такими важными и нужными в их, хотя и подземной, жизни.

Еще кое-где на деревьях сохранился один-другой дрожащий лист, а снега уже пролегли по остывающей земле. След волчьей стаи четко отпечатывался на белом хрустящем покрове лесных просторов — широкий, разбитый ступающими след в след волками.

На крутом загривке Чернеца появилась седина. Его желтые холодные глаза наполнились глубинным пронзительным свечением. Казалось, он видел все даже сквозь деревья и кусты. Он пронизывал взглядом и зверя-жертву, и волка-собрата, и в тот же миг уже знал про него все.

В стае в этот год осталось семь волков. Совсем недавно их было девять. Но во время последней облавы, устроенной людьми, очень умной и опасной, два переярка погибли. Редкий исход для стаи Чернеца. Его семья всегда благополучно уходила из любых, даже самых хитрых ловушек, придуманных человеком. Вожак будто заранее все знал, предугадывал, предвидел. Но на этот раз два молодых волка, излишне своенравные, поступили по-своему. В присутствии волка-отца никто не смел его ослушаться, но когда стая рассредоточилась, когда каждый остался сам с собой, два волка решили двинуться не туда, куда приказал вожак. Они ушли по тропе, где было легче бежать, и наткнулись на пули…

Уже давно Чернец не приходил в эти края. Проводил зимы там, где среди редкого леса паслись большие стада северных оленей. Волки обитали неподалеку, кочуя вместе с ними, хотя и не приближались к оленьим табунам, чтобы не пугать чутких зверей. И только во время охоты быстро и умело обкладывали стадо и оставались с добычей.

Но этой осенью Чернец привел стаю в свои родные места. Незаметные для человека изменения в природе ему, Чернецу, определенно подсказывали, где лучше и легче пережить очередную зиму. А нынче в краю льдов и скал, в краю редких лесов оленьи стада разделились, рассыпались на мелкие группы и ушли дальше на север, к тундре, где почти не встречались деревья. Туда стая следовать за оленями не могла.

Вернувшись в родные места, Чернец за несколько дней и ночей провел семью по всем прежним угодьям старого Воя, где еще молодым волком кочевал нынешний седой черномордый вожак. Он не встретил следов и «меток» родительской стаи, которую помнил, не учуял присутствия здесь Маги и Воя. Может быть, они откочевали к зиме южнее, — так иногда делал старый Вой. А может, снега времени уже замели след их странствий и нет сейчас на земле этих двух старых волков, так преданных друг другу и памятных их потомку Чернецу?

Охота пока не получалась. За все время стая нашла несколько старых лосиных следов и один кабаний, трехдневной давности. Свежих следов не обнаружили. Волки были голодны и злы…

Наконец, к исходу ночи, перед самым рассветом, Чернец остановил зверей. Настороженно подняв морду, он втягивал воздух. Слабый ветерок принес волнующий лосиный дух. В несколько прыжков вожак пересек отлогий холм, и на другой его стороне, на лесистом заснеженном склоне, волки нашли долгожданные следы. Совсем недавно здесь прошли три лося. Стая тотчас кинулась в погоню…

Макаров умирал. Теперь это уже было ясно ему самому. Сначала его свалила простуда, неожиданно тяжкая, удушливая. Но погибал он не от болезни. Он бы уже давно оправился, если бы неделю назад мог взять ружье и встать на лыжи. Но он этого не мог…

Еще позапрошлым летом вместе с двумя егерями решил он поставить избушку в Кривом урочище на месте сгоревшего лесного домика. Недели три они пилили деревья, вытаскивали стволы, окоряли, отесывали бревна, рубили, вязали венцы, ставили на мох (клали его под бревна, между венцами) и, наконец, построили небольшую, но добротную избу. Печь переложили, побелили, в доме стало тепло и уютно.

И вот снова в Кривом урочище, на том же самом месте, хотя уже и в новом доме, беды подкараулили Макарова.

Все началось с того, что, переходя край замерзшего озера, ученый провалился в воду. Была середина декабря, лед еще не окреп, и, обманутый морозом, Макаров ошибся. Такого с ним прежде не случалось. Внимательный и осторожный, как и полагается таежнику, он всегда замечал полыньи и проруби, даже подмороженные и подснеженные сверху, а тут вот не заметил.

Пока добрался до избушки, сильно промерз. Долго отогревался чаем, жарко натопил печь, но к вечеру тряский озноб уже скрутил его. Вообще он не очень был подвержен простуде, а на этот раз как-то быстро и хватко она овладела им, свалила, лишила сил.

Четыре дня провалялся в лихорадке, и как будто уже полегчало, изредка даже вставать стал, но вторая черная беда незаметно подкралась к нему. Кончились продукты.

Он рассчитывал, как это было всегда, добыть дичины, сделать запас и работать здесь еще недели две. Если же вдруг подстрелить ничего не удастся, что тоже случалось, хотя и редко, тогда он свернул бы работы и покинул Кривое урочище. Однако все произошло совсем иначе. Ни встать, чтобы выйти на охоту, ни тем более двинуться в долгий путь к дому он не мог.

Когда хворь чуть-чуть отступила, ему очень захотелось есть, а еды не было. Еще три дня он кое-как питался, подбирая остатки крупы на полках и в других разных местах, нашел немного старых сухарей, все это варил и ел. Но и эта еда кончилась. Его организм, ослабленный болезнью, стал снова сдавать. К концу недели у больного Макарова едва хватало сил затопить печь.

Необходимо было мясо, свежатина, и через несколько дней он уже был бы здоров. Но мяса не было.

К вечеру восьмого дня Макаров ощутил, что его снова охватывает жар. Болезнь опять навалилась на него, будто чувствовала слабость измученного, истощенного тела. В полубреду ему мерещились ее длинные цепкие пальцы, нацеленные на его горло. Когда они приближались, почти касаясь горла и подбородка, ему становилось душно, он задыхался, пытаясь оттолкнуть эти черные, похожие на щупальца фантастического спрута, пальцы, выходящие из темной, бесформенной, тягучей массы… Он понимал — приближается смерть, и в отчаянной борьбе с ней вдруг просыпался, очнувшись от болезненного бредового забытья, приходил в себя, ощущая на лбу, на груди и руках холодный обильный пот и продолжая бормотать что-то бессвязное и бессмысленное.

Потом вставал, шатаясь подходил к печке, подкладывал поленья, благо их было много, уже высушенных и сложенных в сенях и в избе возле печи.

К утру жар в его теле спадал, и он лежал на спине, думая о своей жизни, снова и снова напрягая мозг в поисках выхода из этой безвыходной ловушки судьбы. Чтобы добыть дичь, нужно не только встать на лыжи, надо еще долго ходить по лесу, выслеживать, догонять… Да, не вовремя подстерегла его коварная полынья…

Не хочется уходить из жизни… Еще так мало сделано… Почему мало? Не так уж и мало. Ни одного дня не жил впустую. Работал. Написал несколько научных книг. А сколько задумано… Сколько подготовлено материала… Не хочется уходить… Но ведь если так лежать, то скоро совсем не будет сил подняться, даже чтобы топить печь… А что тут еще придумаешь?..

У него оставался чай и сахар. Он часто пил крепко заваренный чай, сладкий и горячий, и на какое-то время ему становилось легче. Прошибал пот, жар отступал. Казалось, даже слабость в эти минуты отпускала его. Но короткое облегчение проходило, и он снова не мог или почти не мог двигаться. Когда вставал, чтобы подложить в печь поленья, колени его дрожали, капли пота проступали на лбу и шее, дыхание становилось частым и прерывистым.

Последняя ночь прошла для него в унылом и относительно уже спокойном бессилии. Он спал, скованный тяжелым сном, изредка просыпаясь. Даже во сне жар болезни оплетал его мозг и сердце, сны приходили пугающие и кошмарные. Но большинство времени он все-таки спал. Засыпал он и днем. Измученный организм только так мог слабо сопротивляться неотступному недугу.

Макаров уже перестал напрягать мозг в поисках спасения. Он настолько устал, что им овладело безразличие…

Ночью сильно мело. Вьюга завывала, ударяя в стекла избушки, высвистывая в дымоходе. Больной во сне слышал ее протяжный вой как что-то постороннее, к нему совсем не относящееся. Ему уже было все равно. Он устал. От борьбы с недугом, от мыслей, от жара, от попыток найти выход…

К утру вьюга стихла. День вставал светлый и безветренный. Тихо стало и в избе, и в лесу вокруг. Будто уставшая за ночь от метельной круговерти природа притихла и отдыхала, укрыв лесную землю снеговыми наносами.

Макаров лежал на спине. Тяжелый сон только что ушел от него, и он, глядя в потолок, думал о том, что надо встать, подтопить печь и что, пожалуй, уже немного дней ему осталось ее подтапливать. Спасения нет. В эту дальнюю избушку охотники заходят нечасто, и ему вряд ли повезет. Тем более сейчас, после метели, — по глубоким сугробам собаки не идут и охоты просто не может быть. Вот и погода тоже против него…

Внезапно Макаров вздрогнул, в его, до этого совершенно отрешенном взгляде вдруг зажглась жизнь. Что это? Ему послышалось? Или в самом деле кто-то топтался, приближаясь к его домику? Звуки были нечеткими, прерывистыми. И вот под самыми окнами он услышал рычание — остервенелое, многочисленное. Похоже, рядом шла борьба не на жизнь, а на смерть…

Макаров с усилием встал, сделал несколько шагов к окну и, опершись о косяк, посмотрел наружу.

То, что он увидел, показалось ему чудом. На снегу лежал лось, и стая волков, накинувшись на тушу, жадно рвала ее.

Теперь Макаров уже не думал ни о чем, кроме этой горы мяса, которая могла вернуть ему уходящую жизнь. Дрожащими руками схватил он свой острый охотничий нож, сунул ноги в валенки и без полушубка и шапки вышел из дому. И откуда только взялись силы?.. О волках он просто не думал. Болезнь по-прежнему туманила его сознание. Но когда он сделал несколько шагов к цели, прозрение вдруг пришло к нему, и он понял, что зря не взял карабин. Хотя спасти его оружие вряд ли могло. Потому что сам он был очень слаб и не смог бы перестрелять стаю волков. А голодные волки не отдадут свою добычу слабому, даже если это человек… Последней в его мозгу мелькнула мысль о том, что лучше, может, такая смерть, сразу, чем медленное голодное умирание… И все-таки он шел, уже совсем не думая ни о чем, шел, шатаясь, к лосиной туше, окруженной волками.

Волки, конечно, видели, что он безоружен и слаб, что он пошатывается, и это делало его положение еще более безнадежным…

Звери сразу заметили человека, вышедшего из дома, и насторожились. Мгновенно замерли, прекратив рвать мясо. Их подведенные голодом животы вздрагивали от возбуждения, глаза, устремленные на человека, горели голодным огнем и яростью. Человек всегда опасен, потому что это человек. Но ведь у этого нет оружия, хотя сейчас они и от оружия, пожалуй, убегать бы не стали. Слишком долго охотились и голодали они, слишком трудной и долгожданной была добыча. Волки не нападают на человека, но голодная, разъяренная стая своего не уступит.

От дома Макарова уже отделяло шагов двадцать, до зверей оставалось еще столько же. Они стояли неподвижно, устремив взгляды на человека, глухо рычали и скалились. Только вожак, огромный черномордый волк, смотрел на Макарова молча. И вдруг он узнал вожака. Неужели? Это же Чернец… Похоже, и волк узнал человека.

Зверь очень изменился с тех давних пор, когда Макаров освободил его от капкана. Он стал велик и могуч в сравнении с тем волчонком, которого знал и помнил зоолог. Но черная морда и неповторимый, пронзительный взгляд — это было неизменно, этого Макаров не мог забыть и узнал бы всегда.

Волки рычали. Но вот подал голос молчавший до сих пор вожак. Он рыкнул коротко и резко. Человек отчетливо услышал и выделил в рычании стаи могучий низкий грудной голос Чернеца. Рык его прозвучал как приказ. Тотчас смолкли остальные звери, и наступила тишина.

Человек остановился и стоял чуть пошатываясь.

Черномордый вожак повернулся, пошел в сторону. Явно недовольные звери все же послушно последовали за ним — след в след, цепочкой. Чернец ослушания не допускал.

Не дожидаясь, пока они скроются, Макаров подошел к туше. Ноги уже не держали его. Он упал прямо на лося там, где туша была располосована хищниками, и ощутил на губах соленый вкус лосиной крови…

Через несколько дней, здоровый и окрепший, он скользил на лыжах по дороге к дому с карабином и рюкзаком за плечами. Мясо возвратило его к жизни. Мясо, подаренное Чернецом. Кусок, взятый из добычи стаи, был большим, зоолог тяжело тащил его к избушке. Он знал, что волки после его ухода вернутся к туше. И потом, уже отъедаясь горячей мясной похлебкой, он видел из окна, как звери насыщались, уходили, потом возвращались снова и за полтора дня съели все, кроме нескольких обломков костей. Они были очень голодны…

О том, что произошло с Макаровым в эти дни в Кривом урочище, знал только сам он и волки. Больше никто этого не видел. Никто, кроме старого Карла. Он сидел все это утро на самой высокой елке и внимательно наблюдал за человеком и волками, то ли надеясь, что и ему что-нибудь перепадет от волчьей добычи, то ли раздумывая об удивительных встречах и событиях, происходящих в лесной жизни.

Так или иначе, но старый Карл знал обо всем. Потому что на то он и ворон, старый и черный, чтобы сидеть на самой высокой ели и держать в своей памяти все тайны дикого леса.

Вторую ночь ей не везло. Она пластом лежала на толстом суку осины, вытянувшись и застыв, как неживая. Ее пушистый подбородок словно прирос к жесткому дереву. Она будто сливалась с осиной, растворяясь в густом лесном мраке. Глаза ее, холодные и желтые, пронизывали не только плотную мглу, но, казалось, и стволы и кроны деревьев.

Вторую ночь она напрасно ждала добычи. Терпеливо. Не шелохнувшись. Напряженно вглядываясь в темень.

Долгое ожидание утомляет, но оно таит в себе надежду. Чем сильней сидящий в засаде, чем больше он укреплен соками жизни, тем больше у него выдержки и терпения. В охоте из засады есть коварство, но — иначе не победить, не обмануть великую силу самосохранения, владеющую каждым живым существом. И даже сильные приспосабливаются. Каждый куст, навес скалы и густые ветви могут быть местом засады. Жизнь в лесу полна опасностей. Тень выглядит тревожно, за деревом прячется неизвестность…

Жители леса всегда настороже.

Большой пушистый барсук высунул нос на волю. На заросшем кустарником склоне незаметен выход из норы, прикрытый снеговым козырьком. И барсук высунул только нос, осторожно принюхался к лунному зимнему лесу. Ночь показалась ему теплой. Вот он и решил выглянуть, а если не опасно, то и выйти погулять, подышать лесными запахами, посмотреть на далекие звезды. Потоптаться на лунном снегу.

Яркая луна вышла из-за тучи. Длинные тени деревьев поползли по опушкам. И снег засветился изнутри.

Рысь хорошо видит ночью. А лунная ночь для нее — словно яркий солнечный день для нас. Сейчас она видела барсука, видела даже маленькую обломанную ветку на той стороне поляны — на расстоянии десятка хороших прыжков. А зайцев она заметила бы и на краю опушки. Но с прошлой ночи эти лопоухие вовсе не появлялись. Обычно они резвились в такую пору. А тут словно пропали куда-то. Что их испугало?..

В небе ярко мигали холодные февральские звезды. Луна словно оголила лес, сделала прозрачным. В такие ночи смутная тревога заползала в ее сильное сердце. Казалось, весь лес очутился во власти этой таинственной, всевидящей луны.

Поддаваясь лунному зову, завыл волк. Он выл, жалуясь на судьбу, на голод и холод. Но была в его голосе и жесткая угроза, вызов, готовность схватиться с любым соперником за право на добычу, за право жить. Еще два сородича подтянули печальную песнь, вкладывая всю тоску волчьей души в этот вой. Так вот почему попрятались лопоухие… Рисса хорошо знала волков. Знала их силу и беспощадность. Знала их ум. Волчье упорство и бесстрашие. Но они не умели лазать по деревьям. И поэтому она смотрела на них как бы из другого мира. С любопытством и немного свысока. Никогда, однако, не забывая об осторожности. Знала Рисса и эту волчью семью. Прошлой зимой, когда они приходили сюда, их было шестеро. Вожака звали Вой. За сильный, пронзительный голос. Когда он затягивал свою голодную песню, сородичи его немедленно откликались, а у тех, кто был слабее волков, леденели сердца. Даже Риссе — сильной и независимой — становилось как-то не по себе…

Когда раздался голос вожака, Рисса сразу узнала его. Вой! Летом эта семья уходила далеко, в края льдов и скал, где леса были невысокими, а холмы большими и где кочевали многочисленные стада оленей. В середине зимы волки охотились здесь, а в самое голодное время, в марте, уходили еще южнее. Но с первым теплом снова возвращались туда. В том холодном краю, в низинах между сопками, и создалась эта суровая, беспощадная семья. Там весной и появились на свет молодые волки, подвывающие теперь могучему вожаку.

Вслушиваясь в переливы волчьих голосов, Рисса совсем потеряла надежду на охотничью удачу. И вдруг на другом конце поляны показался заяц. Выгнанный приближением волков из своего убежища, он стремительно несся по светящейся лунной тропе, мелькал между деревьями, быстро приближаясь к Риссе, замершей над тропой.

Азарт охоты сжал ее в жесткую пружину. Даже кончик короткого хвоста трепетал, будто сотканный из нервов. Когда до прыжка оставалось несколько мгновений, она вдруг увидела их. Волков было шестеро. Они бежали один за другим, бежали быстро, захваченные азартом погони. Конечно, заяц — не добыча для голодной стаи. Но волк есть волк: пока голоден, он будет гнаться за любым зверьком. Осторожная Рисса на мгновение замешкалась, но голод, долгое ожидание и, наконец, раздражение, что у нее хотят отобрать ее добычу, победили. И она прыгнула. И страх, и злобу на волков, и обостренное чувство опасности — все вложила она в этот молниеносный прыжок. Беляк даже не успел почувствовать свою гибель… С добычей в зубах рысь в два прыжка взлетела на соседнее дерево под носом у голодных волков.

Серые так обозлились, будто рысь перехватила у них не зайца, а лося. Они скалились, они клокотали от ярости, они закружились под деревом.

Держа в зубах зайца, Рисса наблюдала за волками. Немного выждав, начала есть. Облизываясь и поглядывая вниз, она видела, каким огнем горели эти шесть пар глаз. Ненавистью светились эти глаза. И завистью.

Это была вовсе не их добыча — рысь не украла убитого ими зверя. Но надежды отобрать у нее ужин не было никакой. И волки завидовали.

Даже при виде орла, терзающего добычу где-то на скале, на недоступной высоте, волки всегда раздражаются. Как будто никто, кроме них, не имеет права на добычу.

Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая бессмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след…

Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Рисса не видела искрящегося снега. Днем она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала все, что происходило вокруг.

Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Рисса.

При выходе из логова Рисса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Риссе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Рисса тоже не могла. Она пучками срывала ее неподалеку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки еще сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.

За порогом логова сверкал день, а здесь было почти темно. Даже пронзительные звуки дня долетали сюда приглушенно и, натыкаясь на черные своды пещеры, глохли и умирали. Словно сама ночь притаилась здесь, в холодной глубине скалы, и, мерцая рысьими глазами, ждала своего часа.

Сумерки застали Риссу уже на ногах. Она мягко ступала по каменному карнизу скалы, пронзая жестким взглядом сгущавшуюся мглу. Прошла по каменистой тропе до зарослей, спустилась в чащу, осторожно двигаясь между деревьями.

И вдруг Рисса почувствовала чье-то быстрое приближение. Хотя звук летит быстрее самых быстрых лесных жителей, она, пожалуй, именно почувствовала, а не услышала это приближение. И поняла, что это где-то наверху, на деревьях. В одно мгновение Рисса взлетела на толстую наклонную сосну, туда, где можно было перехватить добычу.

Они возникли все-таки неожиданно, хотя Рисса напряженно ждала. Впереди, спасаясь, бешено неслась белка, ужас неминуемой гибели ускорял ее стремительные прыжки. И, настигая ее, следом легко мчалась куница, точно рассчитывая каждый бросок с дерева на дерево.

Рисса тотчас остановила выбор на добыче покрупнее. Пропустив белку, она резко спружинила и, вытянувшись, зависла в длинном прыжке. Она хотела схватить куницу на лету или хотя бы сбить ее лапой. Но быстрая куница вовремя заметила опасность. Уже в полете резко вильнула хвостом и пролетела чуть правее. Этого оказалось достаточно — рысь промахнулась.

Не всегда приходит удача на охоте. Рысь часто остается ни с чем — и после преследования, и после нападения из засады. Никто не хочет становиться добычей. Но в момент, предшествующий нападению, она уже словно бы чувствует в зубах свою жертву, ощущает ее вкус, запах ее крови. И когда неожиданно добыча ускользает, Рисса каждый раз испытывает недоумение. Удивление. Как же так? Ее добыча — ушла. Ее ужин — вдруг убежал по вершинам сосен. И Рисса редко преследует ускользнувшую добычу…

Воткнувшись в сугроб всеми четырьмя лапами, растерянно, как-то даже смущенно, смотрела Рисса вслед ушедшей кунице. Она слышала и белку, которая убегала в противоположную сторону, невольно спасенная рысью от гибели.

Затем, выбравшись на звериную тропу, рысь пошла дальше — спокойно и мягко, вслушиваясь в бездонную и зовущую тишину ночи.

Рисса промышляла постоянно в одной местности, на своих угодьях. Это был немалый кусок леса, примерно в два ночных перехода вдоль и поперек. Но участок поменьше, где она обитала и охотилась чаще всего, был ее любимым местом. Неподалеку протекал ручей, в котором она иногда купалась в жару, из которого любила пить холодящую горло воду. Ручей был чистым и быстрым, как все ручьи на севере. Он впадал в небольшое озеро. Другие рыси не имели права охотиться на ее участке леса, в ее угодьях. И по закону леса они не заходили на ее территорию — Рисса сурово наказала бы наглеца.

Северный лес, где жила Рисса, где она волею судьбы родилась, был просторен. Высокие сосняки на обомшелых песках, усыпанных сосновыми иглами, темные ельники в заболоченных низинах, заваленных буреломом, густые и солнечные березовые рощи — они звенели летом. И гудели зимой от ветра, трещали от мороза. Но согревали ее теплыми пушистыми снегами. И кормили. Кормили весь год. Каждый раз, просыпаясь, она радовалась лесу, шуму деревьев, плеску многочисленных озер, журчанию своего ручья. Иногда летом, на восходе солнца, она ловила рыбу в ручье. Долго стояла, замерев, подняв переднюю лапу. Ждала. Знала, что даже тень ее лапы не должна лечь на воду. Рыба тоже умела быть осторожной. Но рысь ее ловила. Улучив момент, поддевала лапой и выбрасывала на берег серебристую, трепещущую, всю в пятнышках форель-пеструшку. И тотчас ее съедала. Но это бывало летом.

Теперь ручей тихо журчал подо льдом и снегом. Она едва слышала бег воды, потому что снег лежал толстым слоем на корке льда.

С середины февраля волнение пришло в душу Риссы. Ее все время влекло куда-то. И вот сегодня наконец она услышала зов. Это был не очень длинный, певучий и громкий звук — зов самца. И она медленно, с волнением, двинулась в чащу, туда, куда звала ее природа…

Наступил март, а зимние метели никак не желали покидать лес. Крупные белые хлопья кружились меж стволов деревьев, продолжая наваливать сугробы. Но в иные дни, когда солнце пробивалось сквозь тучи, сразу теплело, и за какие-то полдня снег кое-где на высоких сугробах оседал и становился не пушистым, а ноздреватым.

Последнее время Рисса охотилась неподалеку — только там, откуда до рассвета можно было вернуться в логово. Прежде она спала не всегда в одном месте. Засыпала там, где заставал ее день, где-нибудь на вершине холма или на краю поляны… Но недавно ее вдруг потянуло в эту пещеру, в старое логово.

Сейчас она ушла уже довольно далеко от своего дома. Приходилось идти. Искать. Голод гнал Риссу.

Она часто останавливалась, вслушиваясь, словно ее бесшумные шаги могли ей помешать уловить самый далекий и самый желанный звук. Ночь незаметно прошла, и сквозь частокол леса уже протискивался серый рассветный туман.

Рысь вздрогнула, заволновалась и замерла. От запаха, который неожиданно ударил в ноздри, даже голова закружилась — настолько он был сильным. Значит, они здесь, рядом! Она не решалась шевельнуться.

Долгожданная добыча была почти в зубах. Стоило только броситься. Но Рисса, не шелохнув ни лапами, ни хвостом, медленно повернула голову и огляделась. Знакомые лунки в снегу были действительно рядом, но до них было больше одного прыжка. А прыжок должен быть один. Очень медленно она подняла лапу и замерла. Беззвучно опустила ее и перенесла вес тела вперед. Осторожно, чтобы не хрустнул снег, переступила задними ногами и подобралась.

Две-три секунды она готовилась. Затем молниеносно взлетела над сугробом и передними лапами накрыла ближайшую лунку. Тишина лесного рассвета раскололась резким хлопаньем крыльев. Белая снежная пелена окутала Риссу, словно большая ель над ней отряхнулась по-собачьи.

Держа в зубах крупного тетерева, рысь вышла на тропу, по которой пришла сюда. Огляделась, прошла несколько шагов. Снова огляделась. Прислушалась. Сошла с тропы в сторону и удобно устроилась в снегу, лежа на животе, зажав в передних лапах убитого косача.

Оставалась еще половина птицы, когда Рисса почувствовала себя сытой. Она слизнула с перьев остатки крови и, прежде чем встать, здесь же, в снегу, аккуратно передними лапами зарыла оставшуюся добычу. Она не всегда возвращалась доедать остатки, потому что в лесу есть живая дичь, которая вкуснее. И потом — какая это еда, какое пиршество, если ему не предшествовала охота: напряженное выслеживание, скрадывание или подкарауливание жертвы и — успех, добытый завершающим охоту мощным прыжком. И все-таки она прятала остатки, подчиняясь вековечному инстинкту запасливости. Этот инстинкт присущ, пожалуй, всему живому на земле. Разве только рысь заботится о запасе на черный день?..

Этой ночью Рисса поздно вышла из логова. После заката, с сумерками почему-то не пришло к ней обычное чувство веселой настороженности, сразу прогонявшее сон. На этот раз вялость и дремота не хотели отпускать Риссу. То ли она перенервничала прошедшей ночью и после долгожданной удачи наступившее наконец расслабление оказалось слишком глубоким, то ли просто занемогла.

Так или иначе, но, когда она, выйдя из пещеры, ступила на холодный уступ скалы, уже высоко и ярко мигали крупные звезды и тянули свою голодную песню старые ее знакомые — волки.

Она долго и осторожно шла по лесу, как обычно — с короткими остановками. Слушала темноту, стараясь различить за волчьим воем что-то другое, более приятное ее слуху, ей назначенное.

Она не только охотилась. Нет, не только ради добычи выходила она во мглу. Ее влекла ночь, ночные звуки и запахи. Особенно новые, незнакомые ей. Рисса была еще молода. И ее интересовало все, что она видела, слышала, чувствовала. А каждая встреча для нее была событием. Она даже радовалась приходу волков: ее обдавала сильная волна радостного возбуждения, смешанного с обостренным чувством опасности. В эти минуты она и видела дальше, и слышала лучше.

Рисса постояла. Взбежала на дерево — послушать ночной лес с высоты. Улеглась на удобный толстый сук и долго смотрела перед собой в черную тьму леса.

И вдруг она вздрогнула. Совсем рядом, на дереве, жестко уставясь на нее, голодным огнем светились два пронзительных глаза… До сих пор она всегда и всех замечала первой. Теперь застали врасплох ее — и она растерялась. Вообще-то она знала, что здесь, наверху, не может быть никого, кто опасен ей. И тем не менее даже испугалась от неожиданности. Первое желание было — метнуться во тьму. Но привычка выжидания при неподвижном противнике победила: рысь не шелохнулась. Она пыталась разглядеть владельца этих глаз, но глаза словно гипнотизировали, не давали сосредоточиться, всмотреться во тьму. И вдруг гулко и резко, словно черный выплеск ночи, раскатился крик филина. Глаза погасли, и Рисса ясно увидела, как большая птица взмахнула крыльями, покидая ее общество. То ли филин не сразу заметил, что перед ним рысь, то ли только сейчас сообразил, что такое соседство может ему стоить жизни, — он улетел.

Растерянность Риссы быстро сменилась сожалением при виде улетающей птицы. Она осталась лежать на суку, словно раздумывая о неожиданностях ночи и о прелести этих неожиданностей. Ибо мир прекрасен своими шорохами, звуками, запахами, подчас незнакомыми… Раскатится неожиданный трубный олений зов, взметнется крик сороки, и затрепещут на ветру тонкие ветви берез, чуткие, голые и звонкие. И нет ничего лучше ночи — лунной или метельной, ветреной или морозной и звездной, когда слышно далеко-далеко и видно как днем…

Иногда к Риссе приходили воспоминания, чаще, когда лежала она в пещере и дремала. И в памяти неожиданно ярко вставали дни детства.

Тогда все было наоборот. Днем она ела и играла. Ночью спала. Ее приучили спать ночью. Она была тогда маленькой рысью. И жила у людей. Она еще не забыла их запах. У них, как у зверей, запах тоже был неодинаковый, у каждого свой. И Рисса его помнила. Однако уже не так отчетливо, как, например, год назад. Зато перед ее желтыми глазами все так же ярко пылал день ее ухода от людей.

Именно пылал. Потому что это был день пожара. Рисса жила в доме лесника. Как-то, в начале лета, он принес маленького рысенка своей дочери, которая тогда училась в седьмом классе. На зиму она уезжала в город, а все лето проводила у отца, в этом доме на опушке леса.

Девочка была рада новому другу. Часами играла с маленькой рысью, кормила молоком, ласкала. Лесной котенок рос не по дням, а по часам. Однажды, разозленный, он злобно заурчал на высокой ноте, перейдя в конце в шипенье: «Р-р-ри-с-с-са…» Тогда девочка и назвала рысенка Риссой. И Рисса откликалась на это имя.

В доме лесника рысь прожила год. Она боялась собак хозяина — трех крупных лаек, которые всегда злобно косились на нее и были не прочь — она это понимала — вонзить в нее свои зубы. Собаки так и остались в ее памяти страшными, большими, непримиримыми. Она пряталась от них на шкафу. Потом, уже взрослой, живя в лесу, она видела собак, но решила, что это совсем другие, намного меньше тех собак ее детства, которые казались ей огромными.

В детстве — свое представление о предметах и живых существах, а потом все изменяется до неузнаваемости… И все-таки детство было для Риссы приятным давним полусном. И только страшным огненным кошмаром пылал в памяти тот последний день, день пожара.

Она была в доме одна. Девочка с матерью куда-то уехали. Хозяин ушел с собаками в лес. Рисса оставалась в запертом лесном домике. Неизвестно, отчего дом загорелся. Может быть, хозяин, уходя, бросил спичку. Или кто-то поджег снаружи… Вскоре после ухода хозяина Рисса почувствовала тревожный запах. Он раздражал ноздри, заставлял кашлять. Ее потянуло во двор, в лес, на воздух. С каждой минутой становилось все труднее дышать.

Она выскочила в сени и, впиваясь когтями в бревна стены, быстро влезла по ней на чердак. Через слуховое окно выбралась на крышу. Шарахнулась в сторону от языков пламени, спрыгнула на высокую поленницу, стоящую впритык к стене избы, и затем покатилась по траве, кашляя от дыма. Дом уже пылал. И она бросилась в лес, словно боялась, что ее могут снова впихнуть в дымный, пышущий жаром огромный деревянный дом, из которого уже рвалось косматое пламя…

Она успокоилась далеко в лесу, среди сумрачной тишины. Замерла, вслушиваясь. Постояла. И осторожно пошла между деревьями, внимая каждому шороху, скрипу или движению.

Запах гари, дыма, который ее преследовал, напоминал о страшном пламени, из которого она едва вырвалась. И она шла, гонимая страхом перед огнем. Великим страхом, присущим всему живому, трепетом перед всесильным огнем, которым владеет только человек и который даже человеку не всегда подвластен. Риссе казалось, что остановиться нельзя, что огонь может опять появиться, догнать ее. Она все время чувствовала запах гари, потому что опалила усы и шерсть на морде.

Весь день и часть ночи уходила она от этого страшного места. Потом отлеживалась в глухой чащобе до самого восхода.

Так началась ее новая, дикая жизнь, полная опасностей и приключений.

Первый, на кого она обратила внимание в своей новой вольной жизни, был старый ворон. Сначала Рисса увидела на земле крупную птицу с желто-серым крапчатым оперением. Это была тетерка. Повинуясь вековечному инстинкту выслеживать и скрадывать все живое, рысь неслышно двинулась в ее сторону. Птица что-то сосредоточенно выклевывала из земли. Когда она наклонялась и клевала, Рисса бесшумно ползла, буквально распластавшись по земле. Когда тетерка поднимала голову, рысь замирала. Птица не могла ее видеть и вдруг забеспокоилась, завертела головой, поглядывая вверх, на кроны сосен, и, захлопав крыльями, взлетела…

Раздосадованная Рисса встала в полный рост, двинулась, не таясь, к месту взлета тетерки. Ничего постороннего она не заметила, не учуяла, не услышала. Кто же испугал птицу?

— Карл! — резко раздалось над головой. Рисса быстро посмотрела вверх. Внимательно и недобро разглядывала она своего нового знакомого — старого черного ворона.

— Карл! — басом повторил он. Его надменная поза словно говорила: «Да, это я предостерег тетерку. Может быть, и помешал тебе, но ничего не поделаешь, у нас, у птиц, своя солидарность…» Рисса долго смотрела на него. Заявлял бы он так нагло о себе, этот Карл, если бы не его большие крылья, которые поднимают его выше самых высоких деревьев?.. Теперь она стала жить по-своему, по-рысьи: днем в основном спала и поэтому редко видела старого Карла, так как он спал ночью. Но иногда Рисса его встречала. Появлялся он и хрипло заявлял о себе всегда неожиданно. Всегда лез не в свое дело. И был недосягаем.

Полная луна, совсем недавно ярко-желтая, потускнела, посеребрилась. Ее края замерцали, будто покрылись инеем. И звезды потускнели, перестали сверкать синим светом и совсем стали похожи на осколочки льда.

Когда Рисса выходила на поляну, она разглядывала звезды, луну. Хотя знала, что они всегда бывают выше и сосен, и птиц, она все-таки считала их живыми. Далекими, незнакомыми, молчаливыми и безразличными ко всему. Но — живыми. Потому что они двигались там, в своем далеке. Даже за короткое время острый глаз Риссы замечал их медленное передвижение. Может быть, и звезды охотились друг за другом?

Ночь уходила. Уходила и рысь с ночной охоты. Не спеша прошла по каменному карнизу. Постояла. Не заметив ничего опасного, вошла в пещеру и тотчас легла мордой к выходу. Она знала, что любой зверь, учуяв ее в пещере, никогда не сунется в этот узкий черный проход. Но из врожденного чувства осторожности все-таки легла головой к выходу. Сон навалился сразу. Длинная и трудная ночь охоты утомила ее.

Сон был тревожным. Ей снились волки, окружившие дерево, на котором она сидела. Они никак почему-то не хотели уходить. И вдруг старый Вой, предводитель стаи, полез на дерево! Рисса не боялась его одного. Но она ужаснулась во сне. Она вдруг поняла, что волки умеют лазать по деревьям, что ей несдобровать. Кто же поможет ей, если вся стая полезет на дерево?..

— Карл! — громко ударило по ушам.

Рисса проснулась. Этот черный старик часто мешал ей днем спать. Но сейчас она была рада, что волки на дереве — только сон и что Карл прогнал страшное видение.

Конечно, рысий сон — это в основном чуткая дремота. Рисса все слышит и во сне. Но Карл ей мешал. Его голос вызывал у нее раздражение, желание выйти из логова, посмотреть: чего это он так разорался, старый крикун? А при случае и припомнить ему всю его дерзость и болтливость.

Спать больше не хотелось. Может быть, ее слишком потревожили неприятные видения и она боялась продолжения страшного сна…

Рисса вышла из пещеры. Был яркий полдень. Заснеженный лес, переполненный уже теплым солнцем весны, был настолько ослепителен, что кололо в глазах. Она зажмурилась и, постепенно открывая веки, долго привыкала к полуденному слепящему свету. И к дневным звукам. Из пещеры эти звуки казались приглушенными, не такими звонкими, а сейчас они просто оглушали. Птичьи голоса летели со всех сторон. Рисса наблюдала за птицами с любопытством. С острым интересом. Ведь она давно уже не видела ничего, что происходит днем.

Внизу, под скалой, на льду ручья появилась норка. Длинная, темная, неуклюжая, она все-таки быстро бежала большими прыжками, нескладно подбрасывая заднюю часть тела. Пробежав немного, норка встала на задние лапы, вытянулась вертикально, как тонкий и высокий пенек. Чуть покачиваясь, осматривалась…

А вверху, на елках, на высоких ветвях, ссорились четыре вороны. Одна, сидевшая в стороне от трех других, время от времени наклонялась в их сторону, вытягивала шею и зло и гортанно выкрикивала свои картавые вороньи слова. Хотя Рисса не знала вороньего языка, она понимала, что ничего доброго эти звуки означать не могли. Как только ворона начинала, три другие отвечали ей дружно и тоже раздраженно — отругивались. А над всем этим криком, на верхушке самой высокой ели, царственно сидел старый ворон. Один раз, когда вороны смолкли, он важно и задумчиво произнес:

— Карл! — как окончательный приговор.

Вороны после этого некоторое время молчали. Может быть, их пристыдил спокойный и торжественный голос старика. Или они обдумывали то, что он произнес или имел в виду. Потом забыли о вороне и возобновили свой скандал.

Риссу все это забавляло. Раздражал ее только Карл. Тем, что он всегда был выше всех. Всегда был очень горд, доволен собой — это было ясно по его голосу. И всегда смотрел на Риссу свысока.

Рысь медленно шла по звериной тропе, по сверкающему солнечному березняку, и ей казалось, что она попала в другой мир, утерянный в те давние времена, когда она в памятный огненный день ушла от людей. В последнее время она как-то переменилась. Прежде все живое, что она видела, ей хотелось поймать и съесть, и только очень редко она просто наблюдала — за птицами, например, которые были слишком высоко. Теперь Рисса все чаще останавливалась, с любопытством разглядывала птиц или белок, резвящихся на воле, или норку, как сегодня, — разглядывала, совсем не думая о том, что они пахнут свежей кровью, что они вкусны. Все чаще ее тянуло полежать в пещере, она уставала уже и от коротких переходов, далеко от логова теперь не уходила.

Даже пять-шесть прыжков наперерез зайцу хоть чуть-чуть, но уже утомляли Риссу.

Весна наступила. Оплывали снега. Длинные усы Риссы шевелились от неожиданно теплого ветра.

Ручей, который Рисса считала своим, уже промыл слой льда, сковывавшего его всю зиму, и вырвался наружу. Талые воды сделали его бурным. Ему некогда было разбираться, что у него на пути, он смывает и отмели, и корни подмывает у деревьев, и становится мутным. Лишь в мирное летнее время ручей, не подмывший ни одного дерева, может быть чистым. И он хранит свою добрую чистоту, чтобы напоить зверя, человека и птицу.

В бурные весенние дни Рисса пила из озера, но едва ручей успокаивался, становился прозрачным, она радовалась и приходила утолять жажду только к своему ручью.

Они приехали в лесной пустующий домик, как только полностью стаял снег. Земля набухала жизнью. Озеро около дома очистилось ото льда, стало прозрачным и солнечным, словно приготовилось к приему уток. Но пока птиц не было, оно казалось покинутым.

С каждым днем все вокруг оживало. Проклюнулась молодая трава. На голых ветках берез набухли почки. И не смолкал, не смолкал птичий гомон.

А люди осматривали ближайшие озера и лесные участки, проверяли, живут ли барсуки в прошлогодней норе, не ушли ли норки с быстрого ручья, что бежит неподалеку в овраге.

Людей было двое.

Рисса сразу заметила их появление. Как-то на рассвете, подходя к логову, она услышала в лесу стук. Громкий отчетливый стук по дереву. Рисса замерла. Никто, кроме человека, не мог издавать такой звук. Она это знала. И хотя с человеком у нее были связаны в общем-то добрые воспоминания, все-таки она насторожилась, почувствовала опасность. В этот день ей плохо спалось. Снилась маленькая девочка — дочь лесника. И те большие собаки, которые жили там, в ушедшем детстве.

Тревога родилась в ее душе. Но Риссу все равно тянуло к людям. Возможно, это было просто любопытство. Возможно, неосознанное стремление к общению, к дружбе с человеком. Ведь Рисса выросла среди людей, помнила и не боялась их. Хотя врожденная осторожность заставляла всегда быть начеку…

После того как старый Карл поднял ее с дневки, Рисса все реже и меньше спала днем. Она бродила по лесу, мягко ступая по оттаявшей земле. Рысь всегда ходит не спеша, часто останавливаясь. Если, конечно, обстоятельства не заставляют торопиться. Тогда она становится неожиданно стремительной.

Она подходила к людям с подветренной стороны. Не очень близко, чтобы две собаки, которые были с ними, не почуяли ее. Издали Рисса видела своими острыми глазами, как люди подолгу что-то делали с деревом. Стучали. Пилили. Прибивали длинные и тонкие полоски… Люди что-то создавали из тонких деревянных стволов. Это были длинные коробки. Рисса не знала, зачем все это, но потом догадалась, когда увидела в таком ящике норку. Глупый зверек, заметив рысь, заметался. Рисса поняла, что норка в западне, и быстро скрылась в чащобе. Ночами, когда Рисса охотилась, она приходила к дому, где поселились люди. Не каждую ночь, но приходила. Обходила вокруг, принюхивалась к давно забытым запахам. И хотя она делала круг на довольно большом расстоянии от дома, однажды ее учуяли собаки и громко и злобно залаяли. Рисса подолгу смотрела на окно, непривычно светлое в темном лесу, на загадочный свет, слабо льющийся из него. И ей казалось, что день не весь ушел за горизонт, что маленький кусочек дня остался в этой деревянной избушке, у людей…

Был теплый весенний день, когда Рисса, выбрав неподалеку от лесного домика сухой бугорок, покрытый еще короткой, но уже ярко-зеленой травой, улеглась на нем. Бугорок был окружен кустарником, и она устроилась так, что в промежутке между ветвями ей были хорошо видны и люди, и собаки. Нежась на солнце, рысь не отрывала от них взгляда.

Эти два человека внешне очень отличались друг от друга. Один был высок ростом, другой мал. У высокого лицо заросло густой черной бородой, а у того, который поменьше, лицо было гладкое, без волос. Рисса отличала людей издалека. Они все время ходили от дома к озеру, что-то переносили. Говорили на своем человечьем языке.

Тот, что поменьше, вдруг что-то громко и встревоженно закричал бородатому. Высокий быстро подошел на зов, присел на корточки рядом с товарищем. Когда подбежавшие к людям собаки злобно и громко зарычали, Рисса вдруг поняла, что рассматривают ее след. Она вся подобралась, напружинилась, как в момент опасности. Но не ушла. Ее след уходил в другую сторону. Опасности пока не было. Ведь, прежде чем залечь здесь, Рисса долго петляла по лесной чаще.

Собаки рванулись к лесу, но высокий резко крикнул, и лайки нехотя возвратились. Один пес побежал к озеру, сразу потеряв интерес к тому, что запрещено. А второй вернулся к хозяину, лег около и все поскуливал, прося разрешение на охоту. Этот пес был молодой и наивный. Он еще надеялся, что человек может иногда разрешить то, что хочется ему, псу, а не только то, что нужно самому человеку.

Поздно ночью, когда Рисса выходила на охоту, с высокого взлобка она видела далеко внизу знакомое окно. В серой мгле весенней ночи одинокое окно избушки светилось бледным четким пятном.

А внутри этой избушки желтое пламя керосиновой лампы вычертило на стенах длинные тени. Жаром тянуло от плиты. В доме пахло деревом и крепким чаем. Люди пили чай и разговаривали.

— А след-то рысий, крупный, — задумчиво пробормотал бородатый.

— Давно мы рыся не ловили. Я уж, поди, забыл, как и ловушку-то ставить.

— Зато я не забыл, — ответил бородач. — Вот съезжу в город, денька через два и займемся, — добавил он, отодвигая пустую чашку, как будто подчеркивая этим, что еще одно дело решено… Присутствуй Рисса при этом разговоре, она, возможно, почувствовала бы грозящую ей опасность. Она хорошо понимала интонации человеческого голоса. Даже те, едва уловимые, которые сами люди часто не замечают у своих собеседников. Потому что у рыси более острый слух и обостренное восприятие. Когда человек злится, когда он беспокоится, волнуется, настораживается — все эти и многие другие интонации были ей понятны. Она угадывала не только настроение и состояние человека, но подчас его намерения. По голосу. И зачастую по взгляду. Хотя Рисса и не знала о разговоре в лесном домике, но тревога ее нарастала. Она все с большим беспокойством посматривала в сторону, где жили люди, и все равно ее тянуло туда.

Старый Вой подстерег ее неожиданно.

Она выследила зайца на опушке леса. Лопоухий помчался в поле. Рисса быстро его настигла и, держа в зубах добычу, пошла обратно к лесу. И вдруг она буквально оцепенела. Отрезав от нее родные и спасительные сосны и березы, на опушке стояла вся свора серых — шестеро во главе со старым Воем. Они выстроились у кромки леса и ждали — в поле от стаи ей не уйти… Это было именно поле, а не поляна, и за полем тоже простирался лес, но так далеко, что его и видно-то было только в ясные дни, да и то как маленькую синюю полоску на горизонте…

Хотя волки стояли далеко, Рисса очень остро чувствовала свое безвыходное положение. Она хорошо видела их большие, всегда голодные и жадные глаза. В молчаливой готовности своих врагов она чувствовала их торжество в предвкушении долгожданной добычи. Выхода у Риссы не было. И она двинулась навстречу стае, прямо на вожака, чтобы в последний момент изменить направление, сбить того, кто помоложе и послабее, и, может быть, пользуясь быстротой своего прыжка, обмануть врагов. Ведь деревья были рядом… Она понимала, что дело ее очень плохо. И все-таки отчаянно готовилась к борьбе. Бросив пойманную добычу, спокойным шагом, сберегая силы, она подходила к стае.

Волки решили, что им пора начинать. Они двинулись навстречу рыси, охватывая ее полукольцом. Однако вожак специально поотстал, не отходя далеко от опушки, чтобы в случае прорыва рыси самому перекрыть ей дорогу к лесу. С краю заходила волчица, стараясь отрезать ей обратный путь.

Рисса шла, дрожа от страха и ярости, ничего не видела вокруг, кроме этих пылающих волчьих глаз, которые успевала держать в поле зрения все сразу. Самый горячий молодой волк из середины полукольца рванулся галопом к остановившейся и замершей, как сжатая пружина, Риссе.

И вдруг, как гром среди ясного неба, раскатисто ударил выстрел. И раскатилось эхо, разрывая притаившуюся тишину. И покатился по влажному весеннему полю тот самый молодой волк, который так и не добежал до Риссы. Казалось бы, все уже было предрешено, но вот случай решил все по-иному…

Жизнь и мала и велика. Многое случается в течение жизни. Бывает так, что, кажется, уже нет выхода. Просто конец. А жажда жизни огромна у любого живого существа. И не только тот, кто попал в беду, но и сама жизнь ищет выход. Упорно, настойчиво она борется за себя. В самой безвыходной обстановке есть надежда, которая заставляет не сдаваться. Она дает силы и зверю, и человеку. Надежда всегда продлевает жизнь. А когда надежды почти не остается, тогда является он, случай, который может спасти, остановить смерть. Жизнь на земле — это самое главное. А потом уже идут — красота, совершенство, гармония… Волк, нападавший первым, распластался на черной и влажной земле. А Рисса следом за стаей, чуть правее, мчалась к дорогому ей лесу — родному своему дому. Она успела разглядеть своих спасителей — это были они, те самые двое из лесной избушки. Стрелял бородатый, второй только еще выходил на опушку. А что такое выстрел, она знала с тех давних времен, когда жила у лесника.

Стремительными прыжками уходила она с этого страшного места, с края поля, которое чуть не стало краем ее жизни. Вбежав в чащобу, Рисса быстро взобралась на склоненную березу, нашла удобный участок ствола — береза, изгибаясь вверху, оставляла горизонтальное, словно специально приготовленное ложе. В таком месте можно было и подремать. Рисса улеглась. Долго отдыхала. Потом все-таки на полную дневку пошла в логово. Она чувствовала, что спаслась почти чудом. Нельзя долго играть с такими противниками, как волки, расплата рано или поздно приходит…

И хотя Рисса была голодна, она мгновенно уснула от усталости и волнений. Сладок был ее сон на подстилке из пахучих сухих трав и старых шкурок.

Рисса шла по едва заметной звериной тропе, где ходила всегда. Теплое майское утро играло оранжевыми бликами. Она устала, была голодна, но, поскольку уже настал день, шла на дневку в логово. По пути она настороженно осматривалась в поисках хоть какой-нибудь добычи.

На рассвете нашла стаю тетеревов. Птицы сидели на ветвях, некоторые еще ходили по земле, успокаиваясь после тока.

Но Риссе не повезло. Она поторопилась и не смогла подойти бесшумно. Чуткие птицы взлетели, громко хлопая крыльями, и оставили ее голодной. Косачи, сидя на ветвях, надменно поглядывали на нее, красуясь своими черными лирами-хвостами, отливавшими радужным блеском.

Рисса уже подходила к лесной опушке, откуда виднелась ее скала, ее логово. И вдруг ее привлек сильный запах, которого раньше здесь не было. Пахло человеком и свежей сосновой смолой. Рисса свернула с тропы на запах и совсем рядом увидела большой кусок свежего мяса. Он был подвешен у самой земли и благоухал зовуще, нестерпимо вкусно. Вокруг подвешенного мяса высились колья. Они выходили из земли, стояли стеной и сверху тоже нависали над мясом. К ним оно и было подвешено.

Она узнала: это был хорошо знакомый запах лосятины. Позапрошлой зимой Риссе удалось ее отведать — она загнала раненного человеком молодого лося.

Запах свежей лосятины дурманил зверю голову, манил, звал. Но здесь сильно пахло человеком, и, кроме того, рысь не могла понять, почему так странно висит это мясо. Человека она не особенно боялась, не ждала от него большого зла, но все-таки сторонилась. Так, на всякий случай. И наблюдала за людьми только издалека… Это были чужие люди.

Она постояла, глотая слюну. Затем медленно вернулась на тропу и, не оглядываясь, пошла на дневку.

Мокрый ветер отчаянно рвал еще не закрытые листвой ветви берез, цеплялся за матерые лапы елей, раскачивал их, словно пытался затеять игру с темными великанами. Мелкий дождь под сильными струями ветра косо, как прутьями, сек глаза Риссы. Она жмурилась, но шла. В такую погоду трудно обнаружить зверя и птицу, зато легче подобраться и поймать. Непогода притупляет запахи и заглушает звуки. Хищники любят непогоду. Они нападают из тьмы именно тогда, когда жертва, отвлеченная ненастьем и озабоченная мелкими временными и, в общем-то, нестрашными лишениями, забывает, что есть на земле они, хищники. Забывает о том, о чем забывать нельзя.

Весенние северные ночи только в непогоду бывают темными. И Рисса в такую ночь больше всего надеялась на хорошую добычу. Она шла от дерева к дереву, по краю леса, укрываясь за соснами от хлесткого дождя и вглядываясь в ночь. Чутко нюхала и слушала тьму.

По перелеску, шумно ломая кустарник, навстречу ей бежал лось. Она поняла сразу, что именно лось: удары только его мощных копыт так гулко отдаются в земле. А мягкие лапы Риссы очень чувствительны и ощущают топот и более мелких зверей, чем лось. Сохатый тяжел и могуч. И слышно его далеко, если он бежит не таясь, когда спасается или преследует соперника в сезон свадьбы. Рисса на лосей не охотилась, такая крупная добыча ей не по зубам. Разве что лось, который почти смертельно ранен… А молодняк всегда хорошо охраняют взрослые.

Лось бежал прямо на Риссу. По шуму, который он поднимал, рысь поняла, что это крупный бык. Неизвестно еще, кто его преследует. Она отошла в глубь леса, на всякий случай. Лось пронесся, шумно рассекая мощной грудью хлесткий кустарник. Его никто не преследовал. Может быть, медведь спугнул лесного великана? Отчаянный и сильный бурый медведь не прочь помериться силами даже с лосем, хотя и он, медведь, тоже предпочитает охоту полегче. Уж, во всяком случае, не на такого быка. Рисса хорошо видела, какой гигант промчался мимо. И сразу ровный шум дождя заглушил удаляющийся треск ветвей, только земля еще долго и гулко напоминала о пробежавшем звере.

Рисса спустилась к ручью и обнаружила запах норки у самой воды. Приглядевшись, рысь увидела плывущего зверька. Он направлялся к берегу. Она быстро отступила в кустарник, прикинула, где норка собирается выйти из воды, и устроила ей засаду. Норка, эта маленькая хищница, ловко охотится не только за птицей и рыбой. Она уничтожает зверей, которые значительно крупнее ее. И тот же бедный заяц, бывает, становится ее жертвой. Но для рыси она сама — мелкая добыча… Ступив на песок, норка огляделась, прежде чем сделать шаг по берегу. Гибкая и быстрая, она привстала на задние лапки. Снова огляделась. Даже в темную ненастную ночь мокрая шерсть ее ярко блестела. А ручей кипел и пузырился под густым и крупным дождем. В такие моменты Риссе казалось, что ручей живой. И пожалуй, сильный. Затем норка отряхнулась, хотя под дождем это было бессмысленно. В это мгновение рысь и схватила ее. Немного не рассчитала силу прыжка и вместе с добычей свалилась в ручей. Рисса не любила холодного купания, хотя хорошо плавала. Купалась иногда в редкие жаркие дни лета.

Она выбралась из воды и с добычей в зубах прошла в чащу, долго осматривалась, затем спокойно прилегла под старой елью на сухую, плотно покрытую прошлогодней хвоей землю.

Белая кривая молния расколола небо. Грохот был такой, что казалось, деревья рушатся и вот-вот задавят Риссу, стоит ей только остановиться, задержаться хоть чуть-чуть…

Она поспешила в логово, как только учуяла приближение грозы. Но не успела… Гроза пришла быстро. Первая в этом году весенняя гроза. Свирепая. Яркая. Бесконечно громкая. И внезапная.

Риссе казалось, что она уже не добежит до своей пещеры. Она не замечала хлесткого ветра и плотного ливня, но, когда молния сверкала особенно ярко, Рисса шарахалась под густой куст, чтобы хоть как-то прикрыться от всемогущего и неудержимого, что нависало над ее незащищенной спиной.

Все звери боятся грозы. Чувствуя ее приближение, они прячутся в норы и пещеры, под навесы деревьев и кустов.

Даже человек, знающий про грозу все, как-то неожиданно для себя испытывает необъяснимую тревогу.

В эту ночь Рисса вообще не собиралась на охоту, она плохо чувствовала себя. Во всем теле были тяжесть и ожидание. Но голод выгнал ее в ночь. Когда она — усталая, мокрая и испуганная — вползла в свой гранитный дом, гроза громыхала со всей яростью. Словно силы небесные рассвирепели оттого, что упустили Риссу, что ей удалось укрыться в пещере.

Она вытянулась на своем ложе и ощутила тупую боль в животе — сильную, тянущую, тревожную. Рисса скорчилась, застонала, сдерживая звуки. Ей казалось, она должна затаиться в пещере, чтобы ее не было слышно, чтобы про нее забыли.

Чтобы тот громыхающий огненный зверь в небе настиг кого-то другого. Не ее…

Рисса корчилась от боли, сдерживая стоны. Но вот она поняла: что-то произошло. Стало легче. Потом боль совсем прошла.

И Рисса увидела два маленьких живых комочка, двух крохотных зверьков. И неожиданно поняла, что именно их она берегла от небесных молний, именно их ей так не хватало последнее время. Они прижимались к ее теплой шерсти, и она стала гладить их шершавым своим языком. Она передвинула котят подальше от выхода, сама заслонила его своим телом, чтобы никто не мог даже увидеть маленьких рысят.

Они неуклюже толкали ее лапами в живот, тыкались мордочками. А она все лизала их, лизала, выравнивая и приглаживая их короткую шерстку, ласкала закрытые их глаза, словно от этого они могли быстрее прозреть.

А гроза не унималась. Но Рисса теперь была готова вступить в смертельную борьбу даже с ним — всесильным, сверкающим, оглушительно рычащим небесным зверем, — только бы спасти, сохранить своих малышей. Их беззащитность среди этого страшного грохота была для нее самой главной заботой во всем огромном мире. Все остальное для нее просто перестало существовать.

Весь следующий день Рисса спала. И хотя рысята все время двигались, толкали ее, они не мешали ей. Они приятно щекотали живот, тепло и движение их маленьких тел успокаивали ее, и она спала, утомленная и разрешением от бремени, и грозой прошедшей ночи, и первыми материнскими волнениями.

Когда белая майская ночь снова зажглась над соснами, Рисса привычно встала, собираясь на охоту, и вдруг поняла, что ей нельзя уходить из логова. Как же оставить их — беспомощных, маленьких, слепых… Однако голод выгнал ее. Она вышла из пещеры, медленно озираясь вокруг. Отошла на несколько шагов, потом вернулась, постояла у входа в логово, снова двинулась вниз со скалы. Когда она спустилась и пошла по лесу, ей вдруг почудился шум возле логова. Стремительно бросилась она обратно. Рысята спокойно дремали, прижавшись друг к другу, на еще не остывшем ложе. Наконец Рисса углубилась в лес. Но всю эту ночь чувствовала особую тревогу, беспокойство и вернулась с охоты намного раньше обычного. Только снова увидев своих малышей, она успокоилась и старательно вылизала их мокрым и ласковым языком.

Спустя две недели у них открылись глаза. На рассвете у одного — у которого белая опояска на груди доходила до плеча, а к полудню — и у другого. Они уже не ползали так суетливо, как прежде. И пищать стали меньше. Тот, белогрудый, первый встал на все четыре лапки… Сделал шаг в сторону выхода из пещеры. Упал. Снова встал. Рисса смотрела на эти его неловкие попытки, радовалась его настойчивости.

А второй, со светло-рыжей шеей, широко раскрыв глаза, смотрел на брата, на мать, на свет, проникающий в логово через вход, и только удивленно вертел головой. Потом и он попытался встать. Это ему неожиданно удалось. И он под внимательным взглядом Риссы, с трудом удерживая равновесие на нетвердых своих ножках, потопал к выходу. Довольно много прошел и уже у самого лаза споткнулся и плюхнулся на бок, во всю длину своего небольшого тела. Оба малыша, еще не умея ходить, уже тянулись к выходу из родного гнезда. Новая, недавно рожденная жизнь уже стремилась к простору, к свету, на волю.

Через несколько дней они уже весело резвились на траве, боролись, прятались друг от друга, подкрадывались, нападали и потешно рычали тонкими голосами. Когда на рассвете малыши выходили из логова, чтобы поиграть на траве, Рисса ложилась на склоне немного повыше и сверху наблюдала за ними и за подходами к пещере.

Уже поднималось солнце, а рысята все играли, клубками катаясь по зеленой полянке.

Рисса еще не увидела ничего, но уже почувствовала опасность. Непонятными путями приходит к матери предупреждение. И она, мать — волчица, лосиха или рысь, — всегда отчетливо ощущает опасность, нависшую над ее детенышем…

Прежде чем большая черная тень скользнула по траве, Рисса, метнувшись в длинном прыжке, уже заслонила рысят. Присев и напружинившись, она оскалила пасть, выставила вверх переднюю лапу, и острые ее когти тускло блеснули в ярком свете утра.

Гордый беркут, взмахнув огромными крыльями, поднялся над поляной и тотчас исчез за соснами. Рисса слегка шлепнула лапой одного из малышей, он кувыркнулся и побежал к логову. За ним последовал братец. Рисса — спокойная и уверенная в себе, — мягко ступая, завершила шествие.

С появлением малышей она изменила время охоты, охотилась теперь в предутренние часы и ранним утром. Ночью же, когда охотятся все, она не рисковала оставлять рысят одних. Мало ли кто, выйдя на охоту, мог заглянуть в логово в ее отсутствие. А под утро многие ночные звери уже были в своих норах. Или дремали там, где застал их рассвет.

Сойдя со своей скалы, Рисса перешла овраг, прошла соседний перелесок и была, пожалуй, уже далеко от дома, когда услышала шаги крупного зверя. Он двигался в стороне от нее, но туда, откуда она шла: к ее скале, к логову. Она забеспокоилась и уже готова была бросить охоту и стремглав бежать к рысятам. Но вот зверь вышел на открытое место…

Это был Уг. Рисса давно знала этого крупного быка-лося. Он был не стар, силен и опытен. По осени он выходил на звериную тропу — свирепый и полный сил — и трубил, вызывая соперника на поединок, на рыцарский бой за право покровительства лосихе. Тогда не только склоны и скалы, но и лесные опушки вокруг вторили ему: «У-у-у-у-г-г…» Осенний ветер разносил эхо — почтительный отклик природы на зов жизни и борьбы. И поэтому все звери знали, что зовут его Уг.

Это был именно он — стройный, высокий, с резко очерченными на фоне неба широкими рогами.

Уг не боялся Риссы. Она это знала. Но и ей нечего было беспокоиться за своих малышей. Лось никого не обижал из лесных зверей, хотя умел постоять за себя, а иногда и за своих сородичей. Он прошел вниз к ручью, не заметив замершую рысь. А она долго провожала его взглядом, немного сожалея, что он такой сильный и независимый. Она слушала, как нет-нет да и треснет сухой сучок под тяжким копытом.

Потом Рисса пошла дальше, вглядываясь в позолоченный восходом утренний лес. Когда она вернулась в это утро с добычей, рысята впервые всерьез подрались из-за еды. Белогрудый первым рванул принесенную матерью птицу к себе. Он уже не хотел грызть мясо одновременно с братом с двух сторон. Рыжий может и потерпеть. Но не тут-то было! Лишенный добычи рысенок с неожиданной силой рванул ее на себя. Белогрудый не отпустил. Оба рычали. Но тут Рыжий внезапно выпустил мясо и отступил на шаг, словно в раздумье. Брат, удовлетворенный победой, стал есть, уже не удерживая птицу. И тогда рванул рыжий хитрец. Белогрудый, не ожидавший такого маневра, выпустил добычу. Но тут же, задетый за живое, бросился на обидчика с явным намерением наказать его. Пришлось вмешаться матери. И рысята, кубарем полетевшие от ее шлепков в угол логова, возвратились с виноватым видом и, косясь друг на друга, сначала осторожно, а потом дружно принялись есть, забыв о недавней ссоре.

Рисса, лежа на боку, смотрела на рысят, слушала их довольное урчание, и ей было хорошо, как бывает хорошо матери, когда рядом с ней ее дети, когда у них есть еда, они веселы и довольны и опасность не грозит им.

Позднее она нередко вспоминала эти минуты как самые счастливые в своей жизни. Ей часто потом казалось: не было ничего лучше тех дней и часов, когда подрастали ее рысята, когда они были с ней, урчали во сне и, обнимая ее мягкими лапами, прятали свои головы в ее теплой шерсти…

Рисса прошла по склону лесистого холма, спустилась в низину. Рысята промышляли неподалеку. Она долго шла по звериной тропе, останавливаясь и приглядываясь, как обычно, когда вдруг над головой раскатилось:

— Карл!

Рисса замерла. Старый ворон никогда просто так, без дела, не заявлял о себе. Он или предупреждал кого-нибудь, или насмехался, или высказывал неудовольствие. Но попусту не каркал. Рисса видела, как он вертел головой и смотрел сверху на нее.

— Карл! — сказал он громко еще раз. Рысь стояла, осматривалась и принюхивалась. И она уловила едва заметный запах человека и железа. Он был очень слаб, этот запах. Потому что его забивал сильный дух можжевельника. Большой куст рос рядом, но можжевельником почему-то пахло и от тропы, и от того места на тропе, где Рисса теперь уже разглядела незнакомый предмет, малозаметный, но сделанный человеком, — потому что человеком все-таки пахло. Это был капкан. И приготовлен он был не для Риссы. Она не знала, что это такое… Спасибо старому Карлу — она сошла с тропы и далеко лесом обогнула тревожное место. Умный зверь, уже побывавший в ловушке, становится вдвойне осторожен. И тогда не помогают человеку его хитрости: ни маскировка капкана, ни вываривание его с можжевеловыми ветками. Зверь в капкан не идет. И далеко обходит все, что связано с человеком…

А свой старый ворон есть в каждом лесу. Он всегда предупреждает об опасности. Так уж устроена природа: обязательно должен быть старый черный ворон, который предупредит. Приглядитесь когда-нибудь, проходя по лесной опушке, — и вы увидите: он сидит на самой высокой вершине. Выше всех. И внимательно обозревает окрестность.

В этот день, хотя было тихо и сухо, что-то беспокоило Риссу. Она даже хотела пропустить предрассветную охоту и остаться с рысятами. Она не могла понять, что именно ее тревожило. И все-таки вывела рысят в лес, потому что они были голодны. На этот раз им не очень повезло. Все звери и птицы попрятались, и пойман был один болотный кулик на всех. Длинноносого поймала сама Рисса.

Воздух пах как-то непривычно, и это заставило Риссу повернуть к логову, так и не завершив полной удачей охоту. Уже начинался день, когда внезапно стало совершенно темно и хлынул ливень.

И тут Рисса вспомнила: точно так же пахло в ту самую ночь, когда у нее появились малыши. Правда, тогда ливень не был таким сильным и хлестким, но этот тревожный запах она почувствовала впервые в ту страшную ночь, когда спасалась от грозы. И второй раз — сегодня, чутье не обмануло ее.

Густой, поразительно плотный ливень буквально захлестнул землю, деревья, стеной встал перед Риссой и рысятами. Они спешили. Цепляясь когтями за корни и траву, рвались к своей скале. Гроза грохотала, но ливень казался страшней грома и молний. Рысята с трудом перебирались через потоки воды, которые сбегали с лесных холмов. Вода летела и несла сорванные ветром ветви, сучья, кусты. Ветер ревел вместе с ливнем, будто пытался стереть с лица земли семью рысей. Рисса видела, как в водяной лавине переворачивались убитые ураганом птицы. И когда вдруг сорвало с тропы одного из рысят, Белогрудого, и вода понесла его вниз, рысь, обезумев, бросилась в поток, перевернулась через голову, ударилась о камни и все-таки схватила сына за холку. Схватила и стала вытаскивать из воды. Она несла его, как носила когда-то, когда он был маленьким. Но рысенок стал крупным и тяжелым, лапы Риссы скользили, не слушались, а она рвалась к большой елке, к ее крепким спасительным корням. Как всякая мать, она в эти минуты совсем забыла о себе, о своей безопасности. Она не замечала, как хлесткие прутья дождя били ее по глазам, как острые сучья, увлекаемые потоком, кололи ее, ноги ее были изранены острыми камнями…

Она выбралась вместе с рысенком под раскидистые лапы старой ели. Вода потока обдавала Риссу с рысенком, но дождь их здесь не доставал. Неподалеку, обхватив толстый корень лапами, держался второй рысенок. Наверх они не решались залезть, потому что порывы ветра сорвали бы их с елки…

Вода, бушующая совсем рядом, превратилась в черную бурную реку, и Рисса видела все, что неслось, увлекаемое течением.

Кроме убитых птиц, вода уносила несколько зайцев. Некоторые из них еще боролись, другие уже погибли, и свирепая стихия швыряла их безжизненные тела. Рисса и рысята смотрели на этот неожиданный гнев стихии, и всем им, особенно рысятам, открывалась во всей ее неприглядности черная сторона жизни, жесткая, неотвратимая, требующая от жителей леса мужества, силы, цепкости и сообразительности. Та черная сторона, где нет пощады слабому.

Измученные, с израненными лапами и боками, они наконец добрались до надежного убежища. Это было углубление под скалой. Стихия еще бесновалась, но порывы ветра слабели, дождь стихал. Заметно светлело.

Рисса зализывала ранки и царапины, помогала рысятам залечиваться. Они ближе легли к матери, больше ласкались, чаще, чем обычно, посматривали ей в глаза.

Позднее она заметила, что они и играть стали меньше, и внимательней, осторожней входили в лес, присматривались, прислушивались. А Белогрудый, сильнее пострадавший во время урагана, выйдя из убежища на другой день после бедствия, неожиданно оскалился на мирную воду ручья и попятился.

Рисса успокоила его, но поняла: ее рысята внезапно повзрослели после тяжелого испытания… Ну что ж, оно и к лучшему. Уже недалек был тот час, когда они сами станут защищаться от врагов, и охотиться, и устраивать свое жилье.

Свет дня снова стал спокойным, привычным, тучи ушли. Ветер и ливень совсем стихли, и в усталой, словно выполосканной ураганом тишине леса запели птицы. Неожиданно близко и громко прозвучал клич старого Карла. Он словно оповещал всех, что жив и цел, что ему-то ураганы не страшны, кто-кто, а он не может погибнуть, потому что нет в лесу другого такого ворона — старого и черного, всегда готового предупредить об опасности своим картавым криком, раскатистым и скрипучим:

— Карл!

Лес обновился после урагана, ветер выломал, а вода унесла много сухих ветвей и даже стволов, природа сама очистила лес, и он стоял праздничный. Буря всегда приносит обновление. Ведь отжившие сучья сами уже не трудятся вместе с деревом, не производят воздух для леса, не дают сока ветвям. Они обременительны. Но однажды приходит ураган. Нежданный и сильный. И он ломает отжившие сучья, вырывает из земли высохшие стволы и уносит их прочь. Уносит, чтобы оставить место для молодых побегов новой жизни.

Цвет листьев стал ярче, зеленее, гуще. Даже лесные запахи словно сгустились.

После наводнений, бурь, ливневых дождей и жестокой засухи деревья незаметно вытягивают свои цепкие узловатые корни, и листвой шуршат мелодичнее, и зеленеют ярче, опьяненные самыми глубинными, сокровенными земными соками.

Неожиданно почти к самой пещере подошли кабаны. Рисса и прежде видела кабанов, но это была очень большая семья. Несколько свиней опекали окрепших поросят. У тех уже исчезли полоски на спине, и они, видимо, считали себя взрослыми: то и дело забирались в кусты, отбивались от стада и, тотчас получая нахлобучку от старших, водворялись на место, похрюкивая и визжа. Могучий секач, с тяжелым огромным торсом, горбатый от силы и матерости, с совершенно седой холкой, постоянно стоял на страже. Он осматривал лес красными глазами, изредка наклонялся, пощипывая траву, смачно пережевывал ее, подняв голову и снова вглядываясь в утреннюю лесную тишину.

Рисса хорошо знала, что значит иметь дело с кабанами. Она однажды видела, как матерый секач вспорол брюхо волку своими кривыми и острыми клыками и поволок окровавленное тело зверя, перевертывая его, подкидывая. Правда, волк тот был не очень опытен, молод, но два матерых, бывших поблизости, в бой не вступили. Риссе запомнилась кровавая пена у волчьей головы. Как вечная памятка об осторожности на охоте вообще и в особенности на кабанов.

Сейчас она, чуть оторвав голову от земли, сквозь густую траву внимательно наблюдала за стадом, опасливо поглядывая на вожака. Рысята, не шелохнувшись, лежали неподалеку.

Рисса долго шла за кабанами. К середине дня они дважды сменили пастбище, спокойно паслись, рыли землю, подрывали корни.

Рисса ждала. Ей так хотелось, чтобы маленький поросенок, который рылся в земле в трех-четырех прыжках от нее, забрел за куст и она могла бы его незаметно схватить. Но поросенок не подходил. И голод, и желание накормить рысят, и азарт охоты, и осторожность — все это скрутилось в запутанный узел. Так бывало всегда, когда Рисса готовилась к нападению. И она напала. Сделав эти три прыжка, она схватила поросенка за холку, но в тот же самый момент вдруг учуяла резкий запах секача. На нее буквально дохнуло грозным смрадом огромной кабаньей пасти. Непонятно, как он, коротконогий, успел, но он был уже рядом. Бросив добычу, рысь молнией метнулась в кусты. Кабан недолго преследовал ее, и она вскоре остановилась. Рысята не отставали. Так же стремительно убежали они от кабаньего стада, почувствовав всю опасность положения. Рисса недолго постояла. Рысята наблюдали за ней, ждали, куда она двинется, что предпримет. А Рисса неожиданно повернула обратно к кабанам: она не могла уйти от стада просто так, едва лизнув добычу. Теперь она осторожно подходила к кабанам с подветренной стороны. Когда рыси подобрались ближе, стало слышно, как повизгивает раненый поросенок. С ним заигрывали другие резвые и игривые поросята. Рядом стояла крупная мамаша. Вокруг шумел на ветру лес, а здесь, на опушке, где паслись кабаны, начиналось большое картофельное поле. Человеческое жилье было далеко отсюда, потому и решились кабаны промышлять днем. На счастье Риссы, и лес, и опушка, и край поля были окружены кустами можжевельника, здесь же густо рос молодняк осины, березы, ольхи. И было удобно подобраться к стаду почти вплотную.

Но произошло все очень просто. Кабаны стали уходить. Может быть, они почувствовали соседство рысей и это тревожило вожака, а может быть, решили поискать лучшее место для кормления — они сбились в табун и двинулись. Раненый поросенок лежал на траве под кустом можжевельника и чуть слышно повизгивал. Он не мог идти дальше.

Жизнь лесных обитателей нелегка. Им всегда надо бороться за существование. Поэтому остаются продолжать род не только самые стойкие, выносливые, сообразительные, но и самые осторожные. Осторожность помогает спастись от хищника. А хищнику собственная его осторожность облегчает охоту. И дорого стоит зверю промах, даже если он еще не вырос.

Закон леса суров. Не щадят там слабых. Потому что надо сохранить семью, табун, выводок. Надо выжить. И кабаны ушли, оставив раненого поросенка…

Уже несколько дней семья не возвращалась в пещеру. Приходилось чаще менять места охоты. Да и не тянуло сейчас в логово. Рысям нравилось залегать на дневку в новых местах, в укрытиях, приготовленных для них заботливой природой. Это были небольшие ямки под кустами густого можжевельника или ниши под корнями вывороченных бурей сосен. Иногда они отдыхали на пышной и сухой опавшей листве, подгребая ее под плотно лежащие одно к другому поваленные деревья, под которыми рыси пролезали, но кабан или медведь не смогли бы.

Лес суров, но и приветлив. Прижавшись друг к другу, рыси спали своим чутким, настороженным сном. Они слышали шорохи, чувствовали запахи во сне. Когда возникал подозрительный звук, Рисса поднимала голову, тревожно вслушивалась, всматривалась, принюхивалась. Рысята все это тоже слышали, но не особенно тревожились: мать была рядом, мать была на страже.

Сегодня их сон нарушил громкий и грозный лосиный рев. Этот голос был хорошо знаком Риссе, но рысята его слышали впервые. Они забеспокоились, прижались к матери, поджав свои острые пушистые уши.

— У-у-у-у-г-г-г… — гремело на всю округу. Казалось, последние алые листья осин и желтые листья берез вздрагивали, срывались с ветвей и падали к сырой и холодной земле, насмерть перепуганные этим трубным, грозящим, мощным голосом, вырывающимся из сильной звериной груди. Настало время любви у лосей. И смелый Уг бросал вызов своим соперникам-быкам, таким же, как и он, да и всему лесу: деревьям, скалам, волкам, кабанам — всем. Всем, кто осмелится принять его вызов. Ветер и эхо далеко уносили этот клич… И всякий, кто его слышал, понимал, что лес живет. Что в лесу прокладываются новые звериные тропы, рождается новая жизнь. Кто-то умирает. А кто-то крупными глотками утоляет великую жажду, наслаждаясь ледяной и бесконечно чистой водой лесного ручья или тайного родника, упрятанного за большим темно-красным валуном.

Белогрудый хотел вскочить, но Рисса ему не позволила, придержав лапой. Это понял и Рыжий. Рисса знала, что Большой Уг, в общем, безобиден. Однако не всегда. Сейчас, когда он издавал свой боевой клич, ему нельзя попадаться на глаза. Потому что он мог любого, кого увидит, принять за противника. И убить. Сокрушительным ударом тяжелого переднего копыта или своими широкими, твердыми, как можжевеловый корень, рогами.

Рыси лежали в густом кустарнике и, приподняв головы, наблюдали. Неподалеку на склоне холма стоял этот крупный лось. Они хорошо видели через сплетения ветвей, как он нетерпеливо сильными ударами передних ног рыл землю. Его тяжелая голова была низко опущена, большие глаза налились кровью, темно-рыжая шерсть на холке встала дыбом. Он ждал соперника. И тот пришел. Глухо, басисто и протяжно крикнул он что-то злое и, ломая кусты, с шумом выскочил на тропу навстречу Угу. Когда они ударились рогами, казалось, хвойные лапы, нависающие над тропой, вспыхнут от искр. Треск от этого удара — рогами в рога — был такой сухой и пронзительный, словно неожиданная молния поразила соседнюю сосну. Противник Уга был моложе и почти такой же крупный. Оба они изогнулись и напряглись. Каждый хотел сначала сдвинуть, а потом смести соперника с этой узкой тропы, по которой победно должен пройти только один. Выпуклые мускулы быков на груди, на спине и на бедрах вздулись и набрякли. Копыта их начали уходить в землю.

Затаив дыхание, рыси следили за этой свирепой битвой двух гигантов. Это была еще одна тайна жизни, которую родной лес открывал рысятам. Тайна соперничества, борьбы в своем племени.

Быки еще стояли в предельном напряжении, еще ничего вроде бы не изменилось, но вдруг в какой-то момент стало ясно, что Уг победил. В следующее мгновение у соперника вдруг подогнулись ноги, он попытался отпрянуть назад, оступился, упал на бок, вскочил, суетливо и неуклюже перебирая ногами, разбрасывая в стороны комья земли. Большой Уг не преследовал его. Лениво и несильно поддав ему рогами в бок, Уг, высокомерно задрав морду, прошел по тропе несколько шагов следом. Остановился, презрительно скривив коричневые с фиолетовым отливом губы, фыркнул и из огромных ноздрей, нависающих над губами, со свистом выпустил пар. Это был вздох облегчения или просто усталости. Затем он, еще возбужденный, высоко задирая передние ноги, неторопливо прошествовал по тропе и скрылся за елями, где, должно быть, ждала его подруга, невидимая отсюда, с рысьей лежки.

Когда Большой Уг ушел, Рисса повела рысят в другую сторону. Бесшумно вышли они на опушку, слушая рассветную тишину. После битвы, которую они наблюдали, лес показался им притихшим, замершим перед началом нового дня. Восходящее солнце сделало особенно яркими осенние цвета листьев, трав, стволов, земли. Лес словно пылал, и совсем неслышно скользили три рыси. Они ступали так, что даже листья — хрупкие и звонкие — почти не шуршали под их ногами.

В этот день Рыжий впервые поймал тетерева. Белогрудый уже ловил тетеревов, да и других птиц он ловил чаще. Он осторожнее брата подползал к будущей добыче и стремительно нападал. Рыжему охота на птиц давалась труднее. И только сегодня поймал он эту, такую желанную, крупную птицу. Тяжелый косач с черным, отливающим синим перламутром оперением и изящной лирой широкого хвоста — большая награда рысенку за долгое, почти непосильное для него терпение, которое он проявил, когда, прилипая к земле, полз так медленно, что сам едва замечал свое передвижение. И почти не дышал, пока полз.

Птица лежала на желтой траве осени. Рисса и рысята рвали ее на части. За едой рысята уже не ссорились. Мать не позволяла.

Увядающий осенний лес притих. Он стал спокоен и задумчив. И чуден не только своими ослепительными красками… Облетая, лес обновлял свою жизнь, готовился обрести новую молодость с приходом весны. Опадающие листья позже, растворяясь в земле, дадут пищу корням, корни крепче обнимут родную землю за ее доброту, за ее мудрость, которая не щадит листья ради всего дерева, ради жизни.

Всегда горько видеть погибшую птицу, но в лесу ничего не происходит зря. И, погибая, птица тоже дает жизнь. Так же как и листья, дающие жизнь корням после своей смерти, она погибает ради жизни другого зверя или птицы, которые тоже являются частью леса, его необходимой живой частью, его листьями.

Ночь была светлой. Самой луны не было видно, но ее свет струился через тонкую пелену облаков, и лес казался пронизанным насквозь этим мягким бледным светом. Давно уже был подо льдом и снегом ручей Риссы. Высокие снега отражали свет невидимой луны, и ночь казалась еще светлей.

Рысята играли на пологом снежном холме. Было очень тихо. Рыжий прятался, а Белогрудый нападал, искал его и снова нападал. Рыжий зарывался в снег с головой и, когда братец находил его, с восторгом прыгал на Белогрудого, они катались в снегу, взбивая снежную пыль, однако все время молча, потому что мать запрещала шуметь, особенно ночью, и они уже привыкли играть молча.

А Рисса, напряженно вслушиваясь в светлую ночь, лежала сбоку от заячьей тропы, проходившей в низине у холма, на противоположной стороне которого играли рысята. Лежала, ожидая и надеясь на добычу. На этот раз ей не пришлось выжидать слишком долго. Длинноногий заяц появился из-за елки, едва рысь залегла в засаду. Он делал несколько прыжков, замирал, присев на задние лапы, прислушивался, снова прыгал. Рысь схватила его, когда он остановился в двух прыжках от нее.

Рисса побежала с добычей в зубах к рысятам, она миновала низину, ступила на снежный склон и вдруг замерла. Чуть выше ее по склону, совсем рядом, стоял незнакомый зверь: небольшого роста, темный, мохнатый, кряжистый. Он явно готовился напасть на Риссу и отобрать ее добычу, угрожающе показывал свои неровные, уродливые, острые и, видимо, очень крепкие зубы. И хотя зверь был меньше Риссы, вид его, такой суровый и уверенный, встревожил ее. Широко расставив мохнатые лапы, он закрывал ей путь на холм, к ее рысятам. Но Рисса была не из тех, кто легко отдает свою добычу врагу. Злобно зашипев, она уронила зайца на снег и сделала шаг вперед. Отсюда до зверя оставался прыжок. Рысь рванулась, но зверь проворно отступил в сторону, и она промахнулась. Они сцепились в жестокой схватке. Рисса хотела ухватить его зубами за холку, но он, жилистый и крепкий, увернулся, и у нее в зубах осталась его вонючая шерсть. Острый запах незнакомого зверя, запах выделений его мускусных желез буквально забил рыси глотку. К ее злобе прибавилось бешенство. Зверь пытался вцепиться Риссе зубами в горло, но она тоже выскользнула. Он дважды поранил ей спину острыми когтями. Рисса, взбешенная, вонзила зубы ему в бок, забыв про удушливый запах, и, обняв зверя, стала торопливо рвать ему другой бок когтями, левой передней лапой все время защищаясь от его зубов. Зверь неожиданно перевернулся на спину, пытаясь притянуть рысь к себе. Но она вовремя поняла опасность, увидев приготовленные к удару острые когти мощных задних ног зверя.

Рисса отпрыгнула и, схватив зайца, о котором все время помнила, побежала вверх по склону. Зверь тоже дернулся в сторону зайца, но, конечно, не успел. Негромко и злобно рычал он вслед уходящей рыси.

Рисса никогда раньше не встречала редкую в этих местах росомаху — злобного, коварного, осторожного и смелого зверя.

Когда она поднялась на вершину холма, рысята все еще играли. Один отыскивал другого по следу, петляющему в снегу. Второй лежал, зарывшись в сугроб по уши, не шелохнувшись, наблюдая за братом. Будто ничего нет на свете, кроме этого веселого и увлекательного занятия. Минутная эта радость прекрасна. Увлеченные игрой, они забыли обо всем на свете: о страхах ночного леса, об опасностях, о матери. Забыли, потому что мать рядом, потому что она-то о них не забудет. Это чувство беззаботности, присущее детству, у них сразу же исчезнет, как только они станут жить отдельно от матери.

Следующей ночью Рисса почувствовала беспокойство. Она вообще плохо спала в этот день и вечер, наверное, из-за особенно жгучего воздуха, который сейчас, ночью, буквально обжигал горло. Днем не было так холодно, но Рисса, словно предчувствуя беду, устроилась дневать с рысятами под вывороченным корнем старой, сваленной ураганом сосны. Глубокая узкая яма под вздыбленными корнями дерева позволила семье рысей надежно укрыться. Рисса не помнила таких холодов за всю свою жизнь. На усах мгновенно нарастали льдинки, нельзя было облизать не только лапу, но даже облизнуться. Язык прихватывало, он прилипал к шерстинкам. Не зря накануне она так упорно искала надежное убежище, не стала ложиться на отдых прямо в снегу, как это часто случалось. Это и спасло рысят от беды. Прижавшись друг к другу, они грелись в узкой яме. Высунув морду наружу, пытаясь облизнуть обледенелые усы, Рисса вдруг поняла, что нельзя вылезать из этой спасительной норы. Страшный мороз не только не принесет удачи на охоте — ведь никто не выйдет на тропу в такую ночь, — можно замерзнуть самим. И рыси не вышли из убежища. Согревая друг друга, они дремали, пережидая суровую ночь. Голодные, но согретые, звери делили общее тепло, и им было хорошо.

К полудню пошел крупный снег, и лютый мороз отступил. Стало теплее, и гонимые голодом рыси вышли на охоту, едва на землю спустились сумерки.

Прошли морозные дни и ночи, когда снег скрипел и взвизгивал даже под мягкими рысьими лапами, когда было тихо и по ночам над лесом висела луна и большие мерзлые звезды.

Наступило вьюжное время зимы. Ночи стали темными, луна почти не появлялась над деревьями, и днем было пасмурно. Снег то мягко кружил — нежный и пушистый, как шерсть рыси, — то, гонимый сильным ветром, свивался в поземку и хлестал по глазам — жесткий и колючий, как черные голые ветки осин или щетинистые кусты можжевельника.

Потеплело. Сугробы стали пушистыми и глубокими. Не надо было тщательно заботиться о местах лежки. На любом месте в снегу можно было хорошо отдохнуть, без боязни встретиться с волками или замерзнуть.

Пришло время расставания в рысьей семье. Белогрудый и Рыжий были уже не рысята. Они так и не дотянулись до матери — слишком крупной была Рисса. Но уже выросли, окрепли, научились охотиться, скрадывать жертву, прятаться от врагов — всему, чему их могла научить мать. Они уже чувствовали, что пора жить самостоятельно. И во время последней охоты не очень слушались Риссу. Последняя совместная добыча — крупный тетерев — была разорвана, съедена, и они разошлись.

Рисса долго еще стояла, глядя вслед то одному, то другому. Потом и она пошла обычным своим мягким шагом. Крупные снежинки садились на ее усы, касались темно-коричневого носа и таяли. Хлопья снега опускались в следы Риссы, и скоро место, откуда разошлась по лесным неведомым дорогам семья рысей, покрылось ровной снежной пеленой.

Рисса знала, что рысята ушли насовсем. Но еще долго они будут оставаться в ее памяти, приходить в воспоминаниях, во сне. Зимний белый лес, полный запахов, шорохов и неожиданностей, стал для Риссы уже не таким, как раньше. Теперь он был без ее рысят… Она возвратилась к своему обычному рысьему образу жизни — к одиночеству.

У одиночества свои преимущества: оно позволяет более сосредоточенно наблюдать окружающий мир, не отвлекаясь на общение с подобными себе, на выяснение старшинства, на взаимные обязанности. Одинокий житель леса свободен от этого. Но он не может рассчитывать и на помощь сородичей, на их поддержку. И он повышенно осторожен, потому что совсем одинок. Он должен рассчитывать только на себя, на свой опыт, на свои силы, на свою удачу.

— Карл!

Рисса остановилась. Это был он, старый знакомый, черный ворон. Он тоже давно не видел Риссу и, видимо, просто поздоровался. И вдруг она поняла, что незаметно начался день, что жизнь ее изменилась с уходом рысят и что эта черная старая самодовольная птица чем-то близка ей. По крайней мере, сейчас Рисса с удовольствием услышала голос Карла. Он словно напомнил ей, что она в своем родном старом лесу, где ее знают, где она у себя дома.

И пожалуй, она была ему рада, потому что в одиночестве самым близким становится тот, кто умней, кто — над всем, благодаря своему уму, опыту, высоте своей. Как этот Карл.

После ухода рысят Рисса, во время охоты, снова навестила человеческое жилье, которое теперь пустовало, заметенное тяжелым снегом. Подошла к крыльцу. Там не пахло человеком, все было покинуто, заброшено на зиму. Она пересекла замерзшее озерко, чувствуя себя еще более одинокой, чем раньше. Вспомнила даже своего давнего приятеля — серого самца, который жил в этих же местах, но уже давно не появлялся. Как-то, еще в начале лета, когда рысята были совсем маленькими, он вышел на поляну, где играли малыши. Тогда Рисса — мощная, своенравная — так на него зашипела, что он надолго исчез с ее глаз. Он был отцом этих рысят, но из-за крутого характера Риссы и излишней заботы ее о безопасности малышей ему ни разу не довелось поиграть с ними.

В эту ночь Рисса рано легла на дневку. Еще окончательно не рассвело, когда она выбрала углубление под деревом и улеглась.

В лесу было тихо. Деревья стояли не шелохнувшись, словно устали от мглы и боялись спугнуть приближающийся рассвет.

Вьюжная пора зимы прошла. Днем снег подтаивал на солнце, ночью подмерзал — слежавшийся, колючий, покрытый твердой коркой наста.

По утрам по этой звонкой ледяной корке, шурша, проносилась поземка, ветер гнал по скользким склонам крупинки снега, будто торопился очистить тайгу от следов февраля, и звонко и протяжно подвывал, зазывая в лес уже близкую весну. На деревьях обозначились почки, внутри стволов, в самой их глубине, уже бродили соки жизни.

В такие ночи Рисса хорошо спала. Может быть, близкое дыхание тепла, предчувствие весеннего лесного оживания убаюкивало ее, вливало успокоение в ее настороженное, взволнованное сердце. Но покой этот был недолгим…

Ее разбудил выстрел. Он прогрохотал где-то совсем близко. Она подняла голову и увидела, как неподалеку быстрым галопом бежал Большой Уг. Ему было трудно бежать. Он проваливался, наст не держал тяжелого зверя. Хорошо еще, что снег здесь, на опушке, был неглубок. Но наст резал ноги Угу. Риссе были хорошо видны красные брызги на снегу, там, где пробежал Уг. Его преследовал человек, он быстро скользил на лыжах по насту, настигая лося. Лось бежал, высоко вскидывая передние ноги, подняв голову и широко разинув рот. Он, казалось, хотел вдохнуть весь лесной, родной воздух, чтобы найти силы для спасения. И Рисса поняла вдруг, что Угу конец. Она прижалась к дереву, мелкая нервная дрожь пробежала по ее лапам, по хвосту. Человек выстрелил еще раз, но, видимо, второпях снова промахнулся, потому что Уг продолжал бежать. Острое ощущение гибели придало сил опытному быку. Он сообразил, где его спасение, — резко повернул в сторону, в гору, на южный склон холма, где лежала Рисса и где слой снега немного стаял. Человек не мог его преследовать в гору на лыжах, и лось, быстро взбежав на склон, скрылся за соснами. Человек стоял, держа ружье на изготовку. И вдруг он увидел рысь, прижавшуюся к корням дерева. У него не бывало колебаний перед выстрелом. Он был готов убить все живое в лесу. И, едва увидев направленный на нее черный глаз ствола, Рисса поняла это. Бежать было некуда, и она резко прижалась к земле, стараясь вдавиться в слежавшийся снег, слиться с ним, растянувшись серым живым пластом на снегу.

В это мгновение и ударил выстрел. Человек видел, что рысь так и осталась лежать, не шелохнувшись. Только от головы ее поплыло по снегу алое пятно. Он подошел к зверю. Никогда не встречал он такой крупной рыси. Пнул ее носком сапога, повернул на спину — она откинулась, по-мертвому раскинув лапы и разинув пасть. Он взял ее за задние ноги, взвалил на плечо и понес к машине, стоявшей здесь же, на лесной дороге. Что-то негромко сам себе напевая, он швырнул Риссу на грязные доски кузова и сел в кабину.

Жил он в городе, почти в центре, имел свой дом с огородом. Эти старые дома давно собирались снести и построить на их месте новый микрорайон, но все никак не сносили. Он жил здесь, разводил кроликов, выращивал картошку. Вся его семья — жена, он сам, двое почти взрослых сыновей — прилежно работала на огороде, поддерживала порядок в доме. И непонятно, как в этом трудолюбивом человеке возникла холодная жестокость ко всему лесному. Он, в общем-то, скрывал свою жестокость. Скрывал и от своей семьи, и от соседей. И пожалуй, только в лесу был самим собой: ставил запрещенные ловушки, петли, загонял лосей по насту, травил дымом барсуков…

Когда он бросил Риссу на крыльцо дома, все домочадцы увидели ее. Был выходной, и его ждали с охоты. Жена смотрела издалека, а парни стали ощупывать шерсть, лапы, голову зверя.

— Пап, да она живая! — вскрикнул один из них.

— Ну да… — засмеялся отец. — Уже часа два, как едем, она уж холодная, шкуру трудно снимать будет.

— Да ты потрогай, глянь, она дышит!

— Вот чудеса! — удивился отец. Он внимательно осмотрел рану на голове рыси и не нашел пулевого отверстия. Он стрелял зарядом, приготовленным для лося, ранение оказалось касательным, и пуля, скользнув, рассекла только кожу лба. От удара Рисса потеряла сознание. Перед выстрелом она прижалась к земле, это и спасло ее от гибели — пуля прошла чуть выше, едва коснувшись головы.

— Ну и дела, — сказал браконьер. Победное, торжественное выражение, которое минуту назад было на его лице, сменилось растерянностью. Сейчас этот большой сильный зверь очнется — и что тогда? Он потянулся к ружью…

— Пап, да ты что? — спросил младший.

— Да нет, сынок, пусть, конечно, живет. Только что мы с ней делать-то будем?

— Посмотри, да она закольцованная, — заметил старший сын, — вон на ухе алюминиевая сережка!

— А давай ее вместо Тимки привяжем! Его-то уже нет, — посоветовала жена.

— Да ну, мам, рысь ведь, зверь-то какой! И потом, сорвет она цепь.

— Не сорвет, цепь железная, да и ошейник толстый кожаный, — вмешался отец. — Пусть дом охраняет, делом займется зверюга. А мы ее кормить будем. И выходит, не зазря.

— Ни у кого такого сторожа нет! — обрадовался младший.

И на рысь напялили ошейник, принадлежащий собаке, давно погибшей на охоте, и оставили лежать около собачьей будки на снегу. Было тепло, текло с крыш. Но младший сын хозяина все равно притащил подстилку, постелил ее в собачьей будке и втащил туда еще бесчувственного зверя.

Очнулась Рисса ночью, когда над городом висели звезды. Долго не могла припомнить, что с ней произошло, но постепенно память вернулась. Рисса вспомнила выстрел и поняла, что она у людей. Очень ломило голову, и хотелось пить. Принюхалась, стараясь разобраться в запахах. Все они были тревожными. Рисса поднялась. И ее сразу испугал совсем близкий звякающий звук. Постояла. Снова двинулась — опять звякнуло. Снова замерла. Ведь она не знала цепей! В конце концов решила, что это не опасно. Осторожно вышла из будки. Вокруг было тихо, только отдаленный незнакомый шум ночного города напоминал ей, что это необычная ночь. Что она не у себя дома, в лесу, и что сейчас нельзя пойти в соседний овраг на охоту. Поискала воду, нашла. Вода была отвратительной: пахла человеком, железом и еще чем-то неприятным, чужим. А ей очень хотелось пить, тошнило от жажды, и она вылакала всю миску. Стало легче. Но ошейник раздражал. Ей казалось, он душит ее.

Было так же тихо. Человеческое жилье молчаливой горой стояло рядом. Рисса знала, что это обманчивая тишина. Там люди. Живые и сильные. Она решила уйти. Рванулась в сторону от человеческого дома, но цепь звякнула и остановила Риссу. Стало ясно, что просто так не освободиться. Сначала в порыве отчаяния она пыталась грызть железную цепь, рвалась прочь, надеясь, что цепь отпустит ее. Риссу тошнило. Всю ночь она провела в тревожной дремоте. Есть не хотелось. Она обреченно ждала утра, словно утром должно было произойти что-то самое страшное.

Но утром ничего не произошло. Несколько раз люди проходили мимо ее убежища, где она лежала, ощетинившись, приготовившись к последнему бою. Один из сыновей хозяина, младший, подошел ближе других — Рисса зашипела, и он ушел. Она видела, как он поставил на землю миску, и тут же почувствовала приятный запах еды. Но не шелохнулась. Люди куда-то ушли и вернулись под вечер. Прошли несколько раз мимо Риссы и скрылись в своем жилище. Она все лежала, ощетинившаяся, настороженная, в ожидании беды. Перед рассветом решилась подойти к тому, что оставил около нее человек. Понюхала. Слюна заливала ей рот, горло. Очень хотелось есть. Но от еды пахло человеком и железом, так же как и от капкана, в который чуть не угодила Рисса, и от ловушки, в которую она попалась. И все-таки пахло не совсем так. Потому что в ловушках было сырое мясо или живой зверек. А здесь стояла вареная пища. Но осторожная Рисса голодной вернулась в будку, так и не тронув еды.

До утра она пыталась дремать, но запах пищи раздражал ее, не давая уснуть. Когда она все-таки засыпала, ей снилась еда. Утром люди снова ушли. Весь следующий день она так же не выходила из будки, с опаской косилась на еду, шипела, когда невдалеке проходили люди. Поздно ночью, почти под утро, не выдержала и торопливо, озираясь, вылизала все.

Теперь Рисса не сжималась в жесткий ощетинившийся комок. Она была настороже, но уже наблюдала через входное отверстие будки за всем, что происходило во дворе. Ее внимание привлекла крупная, как тетерев, птица с ярким оперением. Важно ходила она по двору, склевывала что-то в земле, гордо подняв голову, наблюдала за будкой, где лежала Рисса.

Петух напоминал Риссе старого Карла. И Карл, и этот петух держались очень гордо, но во всей позе Карла чувствовался ум птицы, а в гордой позе петуха была видна надменная его глупость. Очень уж не похож он был на лесных жителей, которых она помнила. Зелено-желтое переливчатое оперение сверкало на весеннем солнце, ярко-алый гребешок, венчающий голову, как бы подчеркивал его избранность среди остального, тусклого, животного мира.

Первое желание Риссы было поймать эту самоуверенную птицу. Но рысь смутно понимала, что она в неволе и не может, как в лесу, охотиться на петуха или на другое животное здесь, во дворе. С рассветом петух взлетал на забор и пел. Сначала это беспокоило Риссу, потом она постепенно привыкла к его резкому крику.

Вечером к будке пришел хозяин дома, тот, кто стрелял в Риссу. Он говорил спокойным голосом, обращаясь к ней, принес в миске еду. Как только Рисса увидела его, она вспомнила и Большого Уга, убегавшего по окровавленному снегу, и долгое эхо выстрелов в лесу, и свой ужас перед тем роковым выстрелом, который принес ей неволю. Ее трясло от ненависти и страха. Забившись в будку, она злобно шипела, приоткрыв зубастую пасть и приготовив переднюю лапу для удара. И он не решился подойти ближе. Когда он ушел, рысь еще долго не могла успокоиться. Но еду ночью съела, потому что была голодна и уже знала, что пищу, которая в миске, можно есть.

Больше хозяин не подходил к будке. Проходя мимо, он иногда ворчал, говорил что-то недоброе в ее адрес — это она понимала по тону.

По утрам еду теперь постоянно приносил младший сын хозяина. Рисса стала привыкать к его запаху, почти перестала его бояться. Когда он приносил пищу, рысь уже не шипела, не щетинилась. Молча наблюдала за ним. Однако съедала свою порцию только ночью, как прежде. Часто она просыпалась перед рассветом с чувством беспокойства. Ее тянуло на охоту. Иногда спросонья ей казалось, что достаточно выйти из этого деревянного логова, как она окажется в лесу, около родного ручья, где была такая холодная и вкусная вода. И где не было опасных запахов человека. Но стоило высунуть голову из будки — и надежды исчезали вместе с остатками сна.

Двор был небольшой, огороженный деревянным забором, от которого хорошо пахло сосновым лесом. В углу двора — Рисса давно это чувствовала — жили какие-то звери. Она их не видела, но запахи и звуки, идущие оттуда, ей — лесному хищнику — говорили достаточно много. По ночам во дворе появлялись мыши. Но не полевые, каких иногда ловила Рисса, а другие, очень похожие на полевых. Они были и меньше, и пахли немного деревом, немного человеком и еще незнакомыми запахами. Рысь уже освоилась и охотно поймала бы такого зверька. Но мыши были осторожны, будку обходили далеко, а цепь надежно ограничивала свободу Риссы. Днем на дворе бывало беспокойно, люди чаще стали появляться в середине дня, и у Риссы незаметно изменился образ жизни: днем она не могла спокойно спать и в основном высыпалась ночью. Но и ела ночью, потому что выходить при свете из будки не решалась.

По нескольку раз в день приходил младший сын хозяина. Приносил еду, в которой было много вкусного мяса. Просто приходил, садился неподалеку, но за пределами длины цепи.

Он, может быть, подошел бы ближе, но отец ему не разрешал. И еду подавать Риссе отец велел так, чтобы подвигать ее палкой. Мальчик говорил, обращаясь к рыси, добрым спокойным голосом. Рисса не шипела, она слушала его, и ей уже нравилось, что он приходит. Потому что с ним были связаны приятные впечатления от вкусной пищи, и еще она начинала чувствовать, что от этого человека не надо ждать беды. В эти минуты вспоминала она и того бородатого, который дважды спас ее, и уже смутно, но все-таки всплывала в ее памяти маленькая дочь лесника, которая в далекое доброе время детства дала ей имя Рисса.

Память и человека, и животных порой позволяет связывать, казалось бы, не связанные ничем события и эпизоды жизни. Когда приятные воспоминания выстраиваются в памяти, ставя в один ряд совершенно разные события, то внезапно можно понять то, что было прежде загадкой. Так и у Риссы. В ее памяти встали в ряд люди, делавшие ей добро. И она почувствовала к сыну хозяина расположение и неожиданное доверие. Посидев немного, он уходил. Но рысь уже ждала этих встреч. Настороженный, недоверчивый, одинокий зверь все-таки испытывает необходимость в общении и, пожалуй, в привязанности к другому — к своему детенышу или даже к человеку.

А весна овладевала природой. За время, что Рисса прожила во дворе в неволе, снег стаял, земля стала теплой. Риссин ручей там, в родном лесу, уже по-весеннему бурлил, неся талые воды в озеро. Но она этого не могла видеть. Прилетели скворцы и грачи и целыми днями трудились и в середине двора, и у самого забора. Они так тщательно осматривали землю двора, словно прошлым летом что-то здесь потеряли или спрятали и забыли где. Птицы ссорились между собой, громко кричали. Риссе было обидно, что ее просто не замечают, что она, сильная и полновластная в лесу, здесь бессильный наблюдатель. Она чувствовала себя здесь лишней. И еще более чужим казался ей этот двор ее неволи.

Целыми днями лежала она, с тоской смотрела из собачьей будки на мир и молчала.

Иногда у забора появлялся петух. Он проходил важно, по всей длине ограды, медленно, словно проверял порядок. Птицы — и грачи, и скворцы, и воробьи — держались от него на почтительном расстоянии. Никто с ним не хотел связываться. Потому что он был не только горд и глуп. Но и нахален. Риссу все это забавляло. Но печаль давила на ее звериное сердце, ей виделся лес. Огромные сосны, бурливые ручьи, зайцы, бегущие по тропам, пушистые мхи, пахучие ягоды и многое-многое другое, что шумит, шуршит, цветет, пахнет, поет, бегает и летает в бескрайнем лесном мире, который у нее отобрали.

Ночь была на исходе. На севере весной ночь сумеречная, не темная. А к началу лета ночей не бывает совсем: в самое глухое ночное время светло как днем. И все равно ночь сохраняет свои права. Звери так же продолжают свой образ жизни в то время, когда люди спят.

На рассвете Рисса услышала шорох. Она выглянула и увидела длинноухого зверька, который беззаботно прыгал по двору невдалеке от нее. Сбежавший из клетки кролик словно разбудил в ней стремление к свободе. Рисса дрожала, глядя на него. Она подобралась, напружинилась и прыгнула мощно, резко, стремительно. В момент прыжка цепь натянулась, дернула ее и вдруг, хрустнув, отпустила. Лопнул кожаный ошейник. Ведь он был собачьим!

Старый кожаный ошейник, к счастью, не выдержал ее мощного броска. Не лопни он — жизнь Риссы повернулась бы совсем по-другому. И неизвестно, удалось бы ей уйти когда-нибудь с этого рокового двора. Так бывает, что судьба зависит от какой-нибудь мелочи: сломанного замка, отсыревшего патрона или порванного ошейника.

Ошейник упал. И Рисса поняла, что она свободна. И осторожно, мягкими шагами, как на охоте, двинулась к забору. Рисса вся трепетала от радости, от чувства свободы, забыв про кролика, стремясь побыстрей уйти. Она ощущала себя уже, как прежде, сильной, уверенной.

Она снова была лесной рысью.

Перед изгородью она огляделась, потянула чуткими ноздрями сладкий сосновый запах кольев и досок забора и легко перемахнула через него, едва коснувшись верха передними лапами. Огляделась. Длинная, пустынная, как лесная просека, улица открылась ей. И вдруг Рисса уловила, что справа вдалеке шумят деревья.

Шум сосновых ветвей казался ей самым дорогим, самым желанным звуком на свете. Она бросилась на этот шум, надеясь увидеть за поворотом, за последним домом лес. Деревья стояли небольшой рощей. Среди старых тополей и берез шумело несколько сосен. Но Рисса почувствовала, что это был не настоящий лес: гладкие полосы твердой земли пересекали рощу, проходили между деревьями. Для того чтобы отличить настоящее от ненастоящего — надо всего-навсего хорошо знать настоящее. Тогда очень просто обнаружить разницу. Рисса хорошо знала лес, и поэтому открывшийся ей парк насторожил ее.

Она быстро пересекла его, подошла к бассейну с бездействующим фонтаном. Долго и жадно пила. Потом быстрым шагом вышла из парка и, затравленно озираясь, рысцой побежала по длинной городской улице.

Прошло совсем немного времени, как Рисса вырвалась из неволи. Была рассветная тишина, город спал, прохожие еще не появились на пустынных улицах. Рисса торопливо бежала, выискивая выход из длинных рядов каменных и деревянных громадин. И вдруг впереди раздался звук шагов. Рисса замерла. Человек был уже близко. Времени на раздумье не было, и рысь шарахнулась в похожий на большую пещеру подъезд каменного дома. Замерла. Прислушалась. Шаги звучали уже совсем рядом. Гулкое эхо шагов в глубокой тишине спящего города особенно пугало Риссу. В поле звук рассеивается, в лесу глохнет, а здесь зажатое домами эхо казалось Риссе зловещим. Рысь неслышно скользнула на лестничную площадку и, увидев пустынную лестницу, напомнившую ей скальные уступы, побежала вверх. Сначала эта уступчатая дорога показалась ей бесконечно длинной. Но потом, по едва слышному отзвуку своих шагов, она почувствовала, что вверху тупик. Пробежав последнюю площадку, она прошла выше. Чердак был открыт. Оказавшись в темноте и тишине чердачного помещения, Рисса немного успокоилась.

Медленно, шаг за шагом, обследовала она огромную эту пещеру, устроенную поверх дома. Здесь было не так темно, как в знакомых ей пещерах, свет проникал через щели. Было очень много пыли — Рисса несколько раз чихнула. Здесь, к счастью, никого не оказалось, и Рисса улеглась в углу, дальнем от входа, и сразу же задремала.

Весь день она отлеживалась после волнений и тревог. Проснулась, когда шум дня уже стихал, вечерело. Очень хотелось пить. Рисса прошла по чердаку, еще раз обследовала все углы, опять несколько раз чихнула от густой и горькой пыли. Еще больше захотелось пить. Она осторожно направилась к выходу, но вдруг застыла с поднятой передней лапой: к чердаку кто-то приближался. В два прыжка оказалась она в дальнем углу, залегла за какую-то балку, прижав голову, почти распластавшись на полу. Скрипнула чердачная дверь — и Рисса увидела их.

Это были дети, детеныши людей. Рисса их боялась меньше, чем больших людей, но тоже боялась. Их было двое. Они не прошли в глубь чердака. Стояли, возбужденно говорили. И вдруг один из них уставился в сторону Риссы.

— Ой! — сказал он шепотом.

— Ты что? — спросил испуганно другой.

— Там… глаза…

И они оба без оглядки бросились бежать вниз по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, и успокоились, когда оказались довольно далеко от дома. Вид у них был перепуганный, мальчики тяжело дышали и вопросительно смотрели друг на друга.

И тут из-за дома вышел их сосед, уже большой парень, девятиклассник. Ребята бросились к нему:

— Вовка, ты знаешь!..

— В Витькином подъезде…

— В моем…

— Глаза на чердаке!

— Как у кошки, только в сто раз больше!

Вовка с усмешкой смотрел на них:

— А больше вам ничего не почудилось? Может, ведьма? Или дракон с огненными зубами?

— Да честное слово, Вов! Сами видели. Может, зверь какой, а? Ты ведь в зверях разбираешься.

Это Вовке польстило. Да и интересно стало, что это они там увидели. Вовка зашел домой за фонариком, и ребята поднялись на чердак.

Рисса чувствовала, что люди вернутся. Она поняла: ее заметили. Очень хотелось скользнуть в эту чердачную дверь, бежать без оглядки отсюда. И пить очень хотелось. Но она не решалась пойти туда, куда только что ушли люди. Она встала, нервно прошлась по чердаку, впилась когтями в балку, растягивая длинное свое тело, с хрустом потянулась. Она не знала, как поступить.

Когда на чердачной лестнице вновь раздались шаги, она уже лежала в углу, дальнем, но другом, не там, где ее заметили.

Перед самой дверью малышами снова овладел страх, и Вовка подумал, что, может быть, ребята и не врут, что-то и вправду здесь есть. Он шагнул первым. Луч фонарика осветил неровный пол, какие-то балки в углах чердака. И пыль, толстый слой пыли. Ничего страшного здесь не было. Отсюда же, от двери, осветили угол, где ребята видели глаза, — там тоже ничего. И вдруг под случайным лучом фонарика, совсем рядом с дверью, почти у самых ног, Вовка увидел звериный след. На пыльном полу отчетливо отпечаталась огромная кошачья лапа. Он подумал, что ему почудилось, пригляделся, лучше осветил. След был четкий и очень большой. Сразу возникло неприятное чувство, что за тобой наблюдает кто-то сильный и коварный. По спине пробежал холодок.

— Быстро за дверь, — шепнул он ребятам. Они тотчас юркнули за дверь. Вовка тоже сделал шаг назад и из-за двери, готовый сразу же ее захлопнуть, стал тщательно осматривать, освещая лучом фонаря, весь чердак по частям. Кто же тут прячется?

Что за зверь? Первую мысль — что крупный хищник сбежал из зоопарка — Вовка сразу отбросил: зоопарка в городе не было. Но след-то был. Настоящий. Здоровенный! Рисса лежала в дальнем углу за балкой, и верхние части ее головы и туловища, серые, как чердачная пыль, почти сливались с общим фоном под светом фонарика. Но глаза сверкнули в его луче. И тогда Вовка различил голову и увидел длинные кисточки на ушах зверя. «Рысь!» — мелькнуло в мозгу. Но откуда она здесь? Когда ее осветили, она подняла голову и зашипела. Вовка быстро прикрыл за собой дверь. Сразу стало опять темно. Но она слышала: люди не уходили. Стояли и разговаривали.

Вовка закрыл дверь, закрутил ее проволокой, поданной ребятами.

— Ну, а теперь никому ни слова, пусть это будет наша тайна. А я сообщу кому надо.

— Так кто же там?

— Как кто? Рысь. Слышали про такого зверя?

— Слышали… Она большая?..

— Не очень. Но очень хищная.

В другое время ребята засмеялись бы такому ответу, но сейчас им было не до смеха. Через час они вернулись. Приоткрыв дверь, Вовка поставил котелок с водой и кастрюльку с молоком. На бумагу положили куски вареного мяса (дома вытащили из супа) и ушли, опять закрутив дверь проволокой.

Убедившись, что люди ушли, Рисса осторожно подошла к двери, прислушалась. Затем понюхала воду, молоко, пищу. Вылакала воду. Съела мясо. Вылакала молоко. Ее многому научила жизнь в собачьей будке! Если бы она не побывала в неволе, то, пожалуй, напала бы на человека, осветившего ее фонарем, но Рисса, немного привыкшая к близости людей, только зашипела на Вовку.

Насытившись, рысь улеглась в дальний угол, на всякий случай не туда, где ее обнаружили в последний раз. Опять спряталась за балку. Задремала, набираясь сил перед новым днем, перед новыми тревогами, которые, должно быть, принесут с собой люди. Но вскоре встала. Она чувствовала себя отдохнувшей.

Более половины ночи рысь бродила по чердаку. Ее угнетало замкнутое пространство. Неволя, в которой она снова оказалась, тяготила ее.

Рисса снова и снова подходила к двери, пробовала ее лапой. Толкала, ударяла. Пыталась поддеть и открыть внутрь. Все напрасно. Тот, кто закрутил ее проволокой снаружи, учел, что рысь сильный зверь. Она все же надеялась открыть дверь, снова подходила к ней, нюхала щель под дверью, пыталась просунуть туда лапу. Снова исследовала чердак в поисках другого выхода. Люк на крышу она нашла. Он оказался заколочен.

Когда дверь была открыта, Рисса не искала выхода, не изучала чердак с таким тщанием, она помнила, как вошла. Значит, там же можно было выйти.

Теперь она принюхивалась к каждой щелочке, к каждому уступу крыши и чердачного пола. И она обнаружила щель между досками в стене. Щель была едва заметной. Но рысь ее нашла по слабому сквозняку. Расширяя щель, Рисса упорно, без отдыха грызла край толстой доски, пока не пролезла лапа. Всю силу свою вложила она в единоборство с дощатой стеной: уперлась задними лапами в пол, навалилась грудью на просунутую в щель лапу, напряглась. И доска поползла в сторону… В образовавшийся проем свободно проходила голова.

Рисса остановилась, прислушалась. Затем быстро и бесшумно влезла в этот проем. Вторая половина чердака, где она оказалась, ничем не отличалась от первой. Здесь была такая же дверь на лестницу. Рисса бросилась к ней, но и эта дверь оказалась прочно закрытой. Рисса попробовала открыть — безуспешно. Рысь легла около двери, положив голову на лапы. Потом она перебралась в дальний угол и заснула уже здесь, в новом убежище.

По шумам из города и по более близким, с лестницы, она знала, когда начался день у людей. Потом слышала, как в том ее прежнем убежище открылась и закрылась скрипучая дверь. Уловила чутким своим ухом, как принесли еду и питье. Эти звуки напомнили ей, что она голодна. Когда в середине дня дом немного притих, — никто не ходил по лестницам, — Рисса влезла в проем, вылизала все, что ей принесли. По запаху она узнала, что приходили те же люди. Не спеша вернулась в свое новое убежище.

К вечеру снова пришли люди. Но это были совсем другие люди. Их было много, они громко разговаривали, светили фонарями. Рисса поняла, что ищут ее. Она лежала не шелохнувшись, дрожа от напряжения, от страха, что ее обнаружат.

Ее искали два милиционера с оружием наготове, на всякий случай, и уполномоченный домового комитета, пенсионер-активист, который и вызвал всех этих людей, настоял, чтобы они пошли на поиски дикого зверя, угрожающего, как он утверждал, безопасности жильцов целого дома. Милиционеры не верили в то, что на чердаке прячется крупный зверь, да и не уверены были — им ли надо за этим зверем приезжать, даже если он здесь. Но пенсионер все решил с их начальством, добился облавы. Один из мальчиков, видевших Риссу, проговорился во дворе, это и кончилось обыском чердака. Но судьба опять была за Риссу — ее не обнаружили.

Пенсионер торжественно размахивал найденными здесь миской и котелком, требуя продолжать поиск. Но остальные, осмотрев чердак, зверя не нашли. Щели в стене не увидели, потому что она была не такой заметной. Да и вообще, они ведь искали зверя, а не дырку в чердачных стенах. Сказали, что никого тут нет, а дальше уже не их дело. И ушли.

Утром появился Вовка. Он не знал о том, что здесь произошло, принес еду в бумаге и воду в бидончике. Посуды не нашел. Удивился. Дверь так же была закручена проволокой. Но посуды не было. Постоял, подумал. Оставил еду на бумаге и воду в бидоне. И ушел.

Днем Вовка узнал от ребят во дворе, что вчера приезжала милиция ловить какого-то страшного зверя. Искали по чердакам. Не нашли. Почему по чердакам — никто не знал. Вовка расстроился и испугался. Раз посуды не было, значит, искали там. И если не нашли, значит, рысь убежала. Мало ли что она могла натворить… Вовка вспомнил, как она шипела на него, и обомлел. Со всех ног бросился в дом, к чердаку. Подходя к двери, волновался, сердце колотилось. Конечно, сбежала. Он быстро раскрутил проволоку, открыл дверь. Пища была съедена и вода из бидона отпита. У Вовки отлегло.

Но тревога его еще более обострилась. Во-первых, где она прячется? Нет ли у нее еще выхода? Во-вторых, рысь не собака, зверь опасный. Так что Вовку за молчание по головке не погладят. В-третьих, приручить ее вряд ли удастся, хотя такая надежда у него втайне была. В общем, надо было соображать.

Ребята тогда правду сказали: Вовка в зверях разбирался, он почти два года ходил в кружок юннатов. Вот он и решил разыскать знакомого зоолога, который несколько раз бывал у них на занятиях кружка. Фамилию ученого он знал. Когда разыскал его по телефону, тот долго не мог понять, какой такой Вовка ему звонит.

— Вы к нам в кружок приходили, кружок юннатов помните?

— Да, ну и что? Что мне, к юннатам приходить нельзя?

Вовка слышал в телефонной трубке явную иронию.

— В общем, не в этом дело. Я по поводу рыси.

— Какой рыси? У меня ни одной знакомой рыси нет.

— Мы тут рысь нашли.

— Как нашли? Рысь ведь не кошелек!

— Нашли на одном чердаке.

— Как так? А ну поподробней. Слушаю.

— Сначала малыши заметили. Потом я пришел. Осветил фонарем — лежит в углу и глазами сверкает. И уши с кисточками. Здоровенная…

— Она сейчас там?

— Да. Наверное…

— Как это наверное?

— Она куда-то прячется. Но пищу съедает.

— Сейчас я приеду. Ты где? Тебя зовут Вовка?

Вовка объяснил, где находится. И остался ждать своего знакомого ученого. Машина подошла через полчаса. Это был закрытый уазик. С зоологом приехали еще трое. У них были какие-то приспособления в парусиновых чехлах.

— Ты Вовка? — спрыгнув с машины, спросил Вовкин знакомый. Он был высокого роста, с густой черной бородой. Спокойный, говорил серьезно, но казалось, что он все время шутит. Они открыли дверь чердака и молча вошли туда. Вовку на чердак не пустили. Через минуту бородач торопливо вышел:

— Быстро в соседний подъезд, Вовка!

Дверь в чердачное помещение соседнего подъезда была открыта. Рыси нигде не было…

Как только Рисса вбежала на пушистые мхи придорожного сосняка, на нее пахнуло таким родным запахом, что закружилась голова. Она боялась остановиться, ей все казалось, что эта страшная западня — город с его огромными каменными и деревянными глыбами-домами — может снова лишить ее свободы, снова заставит плутать по своим голым, одинаковым и запутанным просекам, которым нет конца. Рисса не останавливалась, шла и шла, углубляясь в лес. Только когда усталость навалилась на нее тяжкой ношей, словно тесным ошейником охватила горло, она выбрала удобное место в густом можжевельнике и улеглась на дневку.

В глубине леса еще лежали оплывшие под солнцем, но достаточно глубокие пятна снега, а на возвышенных местах, на склонах холмов и у дороги было уже сухо. Пробивающаяся свежая трава расцвечивала светлыми ярко-зелеными всплесками зеленовато-темный, глянцевый и жесткий брусничник, она раздражала острым молодым запахом жизни ноздри Риссы и успокаивала ее шелестящим уютом родного леса.

Весь день Рисса крепко спала, не обращала внимания на крики сорок и свист рябчиков. Это был свой, родной, привычный лесной шум.

Когда белая ночь озарила деревья голубовато-бледными лучами и серебряный ягельник засветился изнутри, Рисса уже скользила неслышными шагами сквозь прозрачную дрему майской ночи. Она мягко ступала, останавливаясь и превращаясь в слух, ожидание и поиск. Это была ее первая охота после долгого перерыва. Ее немного беспокоило, что она не в своем лесу: ведь законы леса не позволяют охотиться в чужих угодьях. Но у Риссы не было выхода. В крайнем случае она надеялась на свои силы.

Иной зверь, даже и крупный, оказавшись на чужом участке леса, не только не охотится, но в страхе крадется, прячется за каждый куст, чтобы его не заметили, пока он не доберется до своих угодий, до своего леса.

Рисса не пряталась. Это было не в ее характере. Осторожно, как и подобает на охоте, она высматривала добычу. Но ее тревога была не напрасной.

Огибая отлогий холм, она почувствовала неладное, уловила: навстречу движется опасность. Рисса пересекла холм через вершину и зашла на противника сбоку. Но ее уже ждали.

Немолодая рысь, тоже самка, оскалив пасть, чуть присев на задние ноги, изготовилась для прыжка. В ее немигающих глазах, во всей ее позе сквозила предельная злоба. Она защищала свои права. Это была ее местность, и Рисса не могла этого не знать, потому что проходила через ее «метки», оставленные во время ночных охотничьих обходов участка. Но когда Рисса оказалась совсем рядом, бесстрашная и могучая, то рысь не напала. Может быть, ее остановили внушительные размеры Риссы, может быть, смелость ее, не частая в таких случаях. Она зашипела на Риссу, злобно зарычала и осталась стоять в угрожающей позе. Рисса немного выждала. Столько, сколько требовалось, чтобы рысь поняла: ее не боятся. Затем не спеша, мягким вкрадчивым шагом, прошла дальше, все время, однако, искоса наблюдая за своей новой знакомой. Так, на всякий случай… Сразу же после неприятной встречи Рисса поймала зазевавшуюся у корней сосны полевку и в скором времени схватила вальдшнепа, который даже не успел взмахнуть крыльями. Риссу всегда кормила ее мгновенная реакция, стремительный бросок, а не сила. Сила ее защищала от врагов. И конечно, осторожность. Утолив голод, она продолжала идти спокойно, но достаточно быстро. Ее потянуло в родные места, где она всегда охотилась, где воспитала своих рысят, где знала каждый овраг и склон, где любила пить из быстрого широкого ручья и помнила то болотистые, то крутые и скальные берега многих озер своего леса, своих угодий. Но они находились в том направлении, куда вышла Рисса из города, хотя и не так далеко. В двух-трех ночных переходах. И, едва попав в лес, рысь сразу сориентировалась, узнала своим тайным знанием, неизвестным человеку.

Это одна из многих непростых загадок природы. Почему почтовый голубь, выпущенный из совершенно незнакомого места, доставленный в это место в закрытом садке, в машине или в вагоне, взлетев, тотчас определяет направление и в считаные часы долетает за сотни километров прямиком до своей голубятни? По каким приборам, переплыв бескрайние моря, семга находит свою единственную родную реку для нереста? По каким указателям кошка, отвезенная недобрыми хозяевами в другой конец огромного города, возвращается домой?

Рисса уверенно шла в свои родные места. Днем она отлеживалась, где ее заставал восход, ночью продолжала путь. Шла к своему прошлому и будущему.

На третью ночь она добралась до своих угодий. До восхода побродила по склонам и низинам, обошла заячьи тропы, побывала около человеческого жилья. Подойдя с подветренной стороны, издали поняла, что жилье не пустует. Пахло дымом, свежеструганым деревом, свежевырытой землей и еще разными запахами, которые всегда сопутствуют человеку в лесу.

Несмотря на ночное время, Рисса постояла на довольно почтительном расстоянии. Ближе не подошла. Слишком много неприятностей, волнений и страхов принесли ей люди. Издали, с холма, через просветы между деревьями смотрела она на жилище человека. Подняв морду, долго втягивала запахи, которые приносил ветер, пытаясь разделить их, отличить один от другого. Пахло еще и собаками.

Рисса повернулась и пошла. Еще немного побродив, она поднялась на скалу, к брошенному ею логову. Может быть, ее привела сюда тоска по маленьким рысятам, которых у нее уже не было. Вместо них бродили теперь две, ставшие уже чужими, взрослые рыси. А может быть, еще что-то… Каждое живое существо — человек или зверь — это целый мир чувств, желаний, впечатлений. Мир, который полностью познать, видимо, невозможно.

Рисса вошла в свое бывшее логово, обнюхала углы, прошлогоднюю сухую траву на полу. Легла на бок, вытянув лапы. Глубоко вздохнула. Вздох зверя очень похож на человеческий. Когда слышишь, как тяжело вздохнет, например, собака, лось или рысь, кажется, что нелегкие думы одолевают их. Но это, наверно, только кажется…

Глубоко вздохнув, Рисса задремала сладкой дремотой уставшего после долгих странствий бродяги, который наконец вернулся домой.

Люди что-то строили. Они всегда, приходя по весне в этот домик, стучали, строгали, делали какие-то деревянные ящики, коробы, клетки, приспособления. Но на сей раз стучали целыми днями. И людей было больше. Видимо, расширяли жилье. Этот постоянный стук беспокоил Риссу, тревожил ее.

Издали наблюдала она за работой людей, которые вставали с восходом, таким ранним в эту пору. Рисса различила среди них своего старого знакомого, с бородой. Того самого, который дважды спас ее. Среди новых людей внимание привлек небольшой худенький человек. Это была девушка, почти подросток. Что-то знакомое видела Рисса в ее движениях, в походке. Животные, особенно дикие, внимательно подмечают и помнят мелочи: интонации голоса, звук шагов, походку, характерные жесты — то, что, как правило, остается с человеком на всю его жизнь.

Когда Рисса смотрела на эту девушку, издали слышала размытый расстоянием разговор, расплывчатые воспоминания шевелились в ее зверином мозгу. Что-то далекое и приятное смутно всплывало в памяти, но так смутным и оставалось. Четкий зрительный образ не возникал. Рисса наблюдала за людьми, за девушкой, слушала отдаленные звуки человеческого жилья, старалась различить запахи. Потом уходила подальше и ложилась на дневку.

Вечером неожиданно пошел снег, он быстро покрыл уже зеленевшую траву, кусты, отяжелил ветви деревьев. Рисса отдыхала на вершине лесного бугра, в небольшой ямке, и ее тоже укрыл снегом, как одеялом. Нечасто, но снегопад в конце весны даже летом случается в этих местах, и Рисса не удивилась. Она дремала, а к ночи, когда не стало слышно шума леса и дышать стало тяжелее, она забеспокоилась.

Зимой глубокий снег нарастает за несколько дней и ночей, спящий в снегу зверь и слышит хорошо, и дышит легко. Потому что постепенно, от теплого его дыхания, в снегу появляются пористые отдушины. А если сугроб наметает сразу, то под ним можно и задохнуться. Рисса выбралась наружу. Крупные хлопья продолжали плавно опускаться. То там, то тут на деревьях под тяжестью снега обламывались ветки. Идти на охоту было бессмысленно. По такому снегу ни один зверь не выйдет из своего убежища. И Рисса снова улеглась, свернувшись кольцом и уткнувшись головой в пушистую шерсть своего живота.

К полудню снег растаял. Толстые сугробы, наметенные за сутки на уже прогретую землю, быстро осели, потемнели и превратились в бурные мутные потоки, хлынувшие со всех склонов, бугров и холмов. Гул бегущей воды шумел по всему лесу. Оживший после зимних холодов зеленый лес снова дышал, шумел, звенел птичьими голосами. Рысь выбралась на высокий бугор, где росли старые сосны и землю сплошь покрывали сосновые иглы, быстро подсыхающие на солнце. Слегка парило. Было тепло, и Рисса дремала под добрыми солнечными лучами.

В конце следующей ночи, после охоты, Рисса снова была около человеческого жилища. Наблюдала, как на рассвете люди выходили из домика, умывались, разговаривали. Когда они начали работать, Рисса поняла: что-то изменилось в их делах. Стук, шум, перетаскивание деревьев (без коры и сучьев), срубленных и подсушенных, — все это переместилось ближе к воде, на берег озера. Паводок, вызванный обильным снегопадом, поднял уровень воды в озере и смыл плотину, благодаря которой водоем и стал озером, а не мелкой лужей. На этом озере летом бывали утки и гуси, даже лебеди. По берегам жили норки. Ондатры хорошо освоились здесь. Их было немало, иногда Риссе удавалось поймать ондатру. А в воде обитали не только окуни, щуки и лещи, но и сиг, ряпушка, судак. Людям нужно было большое глубокое озеро, и они начали возводить новую плотину. Конечно, Рисса не понимала того, что произошло. Но она чувствовала, что в работе людей наступила перемена. Теперь никто не уходил в лес. Только собаки — две крупные лайки — отлучались. Рисса видела их следы сегодня на рассвете и, наблюдая за людьми с бугра, замечала, как собаки убегали от них и углублялись в чащобу. Она решила их подкараулить — не ради охоты. Ведь собаки служат людям, она это понимала. Но живет давняя вражда между кошкой и собакой. И война между домашними кошкой и собакой — только одно из проявлений этой вражды. Дикие кошки, в том числе и самые крупные, тоже не жалуют собак. А Рисса их всегда недолюбливала, еще с времен детства, когда жила у лесника. Однако подкараулить лаек было непросто. И не потому, что они были чуткими. Рисса могла их обмануть, зайти с подветренной стороны, затаиться в засаде. Трудность заключалась в том, что у собак не было постоянных троп. Каждый раз они убегали от дома в разных направлениях, и предугадать, куда они пойдут, было невозможно.

И все-таки она высмотрела, что собаки часто убегают, даже порознь, по человеческой тропе, проложенной вокруг озера. Через несколько дней после паводка, на рассвете, Рисса залегла у этой тропы в сухих камышах. Был теплый день. Лес наполнился гомоном птиц, но Рисса не обращала на них внимания. Другие звуки интересовали ее: собачий лай или шлепанье собачьих ног по тропе. Солнце уже поднялось высоко, давно высохла роса, а собак все не было. Но Рисса знала: каждое утро они пробегают здесь, одна собака или обе, но пробегают. Побродив по округе, по опушкам и полянам, обязательно отправляются вокруг озера. И она ждала.

Густая и пушистая шерсть Риссы, в летнюю пору на животе почти белая, на спине принимала сочный коричневато-серый окрас с едва заметным зеленым отливом. И пятна, четкие и темные, завершали узор. В такой одежде Рисса легко смешивалась с разнообразными красками леса, если не шевелилась, если лежала не шелохнувшись. А это она умела.

Не заметив засады, крупный кобель бежал по тропе, но вдруг насторожился, зарычал. Рисса поняла, что ближе он не подойдет, что напасть надо немедленно, пока нет второго, пока этот не успел гавкнуть.

Бывалый охотничий пес не боялся рыси. Не раз она становилась трофеем его и хозяина. Но этот зверь, выскочивший из засады, был чуть ли не в два раза крупнее тех рысей, которых он встречал прежде. И он удивился. И испугался. Потому и рванулся в сторону, и позвал на помощь. Рысь схватила его, сжав своими широкими и цепкими лапами. Этот рывок в сторону и лай спасли псу жизнь. Тотчас из-за поворота выскочил второй кобель. Уже издали, заливаясь громким и злобным лаем, он звал на помощь людей. А первый пес отчаянно бился со зверем. Он знал, что нельзя подставлять холку, — это смерть. И всячески изворачивался; напрягая крепкие свои ноги, пытался добраться до горла рыси, не обращая внимания на боль в боках от ее когтей. Однако рысь была сильнее. Неожиданным ударом лапы по голове она свалила собаку. Рисса понимала, что сейчас здесь будут люди. И она не стала добивать побежденную собаку, не стала вступать в бой со вторым псом. Быстрыми прыжками рванулась в глубь леса.

Человеку с его логикой трудно понять дикого зверя. Почему Рисса решилась напасть на собак, долго поджидала их, с завидным упорством наблюдала, караулила и вот неожиданно бросила охоту, отступила? Ведь она не боялась собак и понимала, что до прихода людей сумеет уж наверняка убить и унести одну, покалечив другую, чтобы не могла преследовать.

И все-таки Рисса углубилась в лес. Она знала, что на лай охотничьих собак быстро приходит человек с ружьем в руках. Черный глаз ружья она помнила хорошо. Подоспевший пес бросился за рысью, надрываясь от лая, но быстро отстал и, опасливо косясь вслед ушедшему зверю, вернулся на тропу к раненому кобелю. А тот, оглушенный ударом по голове, с окровавленными боками, попытался встать, упал, потом с трудом поднялся. И принялся зализывать раны.

А люди бежали, заряжая на ходу ружья, — ученый зоолог с черной бородой, давний знакомый Риссы, с ним еще один человек, рабочий экспедиции. По первому лаю, который оборвался — как будто псу заткнули глотку, — все поняли, что случилась беда. Лай слышали все — напрямую, через край озера, было совсем близко. Злобный лай второго кобеля подтвердил, что нужна срочная помощь. И они спешили. Правда, по озеру не побежишь напрямик, пришлось огибать заливчик по тропе. Потому они и опоздали. Впрочем, все произошло так быстро, что успеть они никак не могли.

Осмотрели раненого пса, скулившего не столько от боли, сколько от обиды и досады: вот, дескать, хотел поохотиться, в лес пошел, чтобы вам, людям, удружить… А что получилось?.. Все это читалось в его выразительных собачьих глазах. Ковыляя, побрел раненый пес к дому. Второй тщательно обнюхал следы рыси и, поглядывая на людей, — мол, разберутся, — тоже двинулся за первым.

— Это опять она… — задумчиво сказал бородатый.

— Кто?

— Рысь одна тут. Да ты не знаешь… И зачем она на собак напала?

— Может, сами ее выследили?

— Да нет. Вот, видишь, здесь она лежала в засаде, как раз у тропы. А тропа наша. Значит, именно их ждала. Не нас же!

— А может, нас?

— Да ты что? — Зоолог рассмеялся. — И давно в засаде была, с самого раннего утра, — добавил он, — вон как примята осока, да и лапы в песок глубоко вдавились.

— А почему ты решил, что это и есть твоя знакомая рысь? Может, другая?

— Она. Очень след крупный. Большая она. Такие редко встречаются.

— Давай капкан поставим. Я ее поймаю. А?

— Не надо.

— Или ловушку?

— Я же сказал: ни в коем случае. И не вздумай тут без меня! Понял?

— Понял. Но не нравятся мне эти засады…

Бородач достал записную книжку, что-то записал.

Потом вынул рулетку, измерил рысий след на влажном грунте около тропы. Снова сделал запись в книжке. Негромко разговаривая, они ушли к своему лагерю, откуда не переставая раздавался стук топора, который отдаленным эхом доносился и до Риссы, лежавшей в пушистом мху темного и сырого старого ельника…

Немало прошло рассветов и закатов, прежде чем люди восстановили плотину. Но они ее восстановили. Озеро поднялось до прежнего уровня, смочило корни уже подсохшего камыша. Полноводная речка, впадавшая в озеро, не давала ему быстро обмелеть и сразу, едва сделали плотину, наполнила его до краев.

Стучать люди продолжали, но теперь уже около жилья.

Рисса часто слышала стук топора и, подходя, улавливала запах свежесрубленных деревьев.

Лето было в полном разгаре, пища — то полевка, то птица или ондатра — добывалась легко. Иногда Рисса лакомилась птичьими яйцами, разоряла гнезда. Чаще всего это были гнезда дрозда-рябинника, которые она после тщательных поисков находила в кустах или в траве, и травяные утиные гнезда, запрятанные в приозерных кочках.

Был пасмурный, сухой и тихий день. Рисса отдыхала в густой березовой поросли.

Она лежала на боку, вытянув ноги и откинув голову, белая шерсть на ее груди и шее шевелилась под слабым ветерком.

Неподалеку внезапно грянул выстрел. Рисса тотчас подобралась, выждала, огляделась. Быстро, крадучись, двинулась к месту выстрела. Перебежала овражек, обогнула склон бугра, вышла к поляне и затаилась за деревом.

Сильно пахло порохом. На тропе у края поляны стоял человек. В руках у него была куропатка. Он расправил крыло птицы, растянул, разглядывая перья. Повертел в руках. Нашел место попадания, издал довольно глухой хмыкающий звук и стал заталкивать птицу в сумку, висевшую у него на плече. Едва увидев его, Рисса вздрогнула. Ее волнение, возникшее после выстрела, ее беспокойство перешло в тревогу. Этот силуэт, эта манера стоять чуть наклонившись вперед и отставив в сторону ногу, это ружье за плечом, откинутое назад!.. Рисса узнала его, еще не учуяв запаха. Нервная дрожь словно напружинила ее мышцы. За короткие мгновения в ее памяти четко возникли былые картины: Большой Уг и окровавленные следы на снегу, ствол ружья, направленный в глаза Риссе, двор с самодовольным петухом и миска с вонючей водой. И над всеми этими картинами мрачно нависла фигура одного человека. Беспощадного ее врага, который — всему причина. И вот он стоит здесь, рядом…

Он не заметил нападающего зверя. Рисса почти бесшумно преодолела расстояние, разделявшее их. Четыре стремительных прыжка — и она ударила его в спину грудью и лапами, свалила, однако не сумела сразу вцепиться в шею.

А человека обуял панический ужас неминуемой гибели. Жестокие люди часто трусливы. И он закричал. Вот и пришла расплата за его грехи перед лесом! Если не от человеческого закона, то от самого леса…

Минуту назад он озирался: не слышал ли кто выстрела, не видел ли кто, а теперь кричал душераздирающе:

— Спаси-и-и-т-е-е!..

У него был охотничий нож, он мог бы бороться. Если рысь сразу не схватила зубами за шею сзади, то хладнокровный охотник, вооруженный ножом, вполне может с ней справиться. Но этот, катаясь по земле, закрывая руками горло и голову, только кричал. Неестественно и одиноко металось по лесу эхо его воплей. Рисса рвала когтями одежду своего врага на груди, на спине. Вата телогрейки повисала у рыси на лапах и еще больше бесила ее. Она рычала и шипела, пытаясь добраться наконец до тела ненавистного ей человека. Но тут произошло нечто более неожиданное, чем внезапный выстрел, который вывел Риссу сюда, к ее врагу.

— Рисса!

Это прозвучало сильнее выстрела — настолько ошеломляющим был для нее окрик. И не столько сам окрик, сколько голос человека: издали знакомый, добрый голос. И тотчас в ее памяти появилось веселое, смеющееся лицо девочки, когда-то давшей ей имя — Рисса. Девочки, которая жила в том лесном доме, сгоревшем давно, еще там, в ее, Риссином, детстве.

Хотя прошло уже четыре зимы и четыре лета, девушка сразу узнала зверя по четкой пятнистой окраске, по характерному белому оттенку шерсти снизу на шее. В жизни бывают очень сложные ситуации, почти невероятные встречи. Хотя в данном случае неожиданная встреча объясняется легко: все события происходили в одной местности, около небольшого северного города. А злосчастный браконьер охотился в одних и тех же местах. Да и девушка оказалась в экспедиции не случайно, она хотела стать зоологом — вполне понятное увлечение человека, выросшего в лесу, в семье лесника.

В этот день девушка вместе с ученым (помните, тот, бородатый?) обходила участок леса. Они медленно шли, ученый рассказывал ей о своих наблюдениях на этом участке, как вдруг неподалеку ударил ружейный выстрел, а потом раздались крики. Через несколько секунд они уже были там, где рысь и человек катались по влажной траве березовой рощи.

Едва рысь услышала свое имя и голос, который она узнала, ее словно бичом ударило по ушам. Бросив человека, продолжавшего кричать, она шарахнулась в сторону, но в нерешительности остановилась, глядя на людей. Рядом с девушкой стоял человек с бородой, Рисса его тоже узнала. Оружия у них не было.

— Рисса! — позвала девушка еще раз, очень спокойно и ласково. — Рисса…

Рысь стояла в растерянности. Она не могла подойти к людям или подпустить их к себе, но и уходить не решалась. Тот, кто лежал на земле, перестал кричать. Рысь видела, как он сел, как продолжал смотреть на нее круглыми от страха глазами.

Потом она ушла с опушки. Девушка еще раз позвала ее. Рысь остановилась, оглядываясь, и несколько секунд стояла. Затем снова пошла и еще оборачивалась, с каким-то сожалением поглядывая на людей.

Солнце стояло уже высоко, когда Рисса насторожилась, услышав близкое потрескивание сучьев, шуршание травы и кустов. И главное — урчание. Она приподняла голову, осторожно выглянула из кустарника. Еще не увидев, по запаху почувствовала — медведи.

Мать-медведица сидела под сосной и, покачивая головой вверх-вниз, наблюдала за игрой детенышей. А ее малыши — каждый поменьше Риссы — клубками катались по земле и урчали друг на друга. Все это вдруг напомнило Риссе, как она вот так же следила за игрой своих рысят, так же все время была настороже. Рисса понимала: если сейчас выдать себя — придется испытать все унижение позорного бегства. Медведица, защищая детей, бросится на любого.

Один медвежонок влез на дерево и сидел на суку. Он все время показывал свой темно-серый с фиолетовым оттенком язык, глядя на брата и свесив в его сторону переднюю лапу, как бы приглашая: ну давай, чего же ты? А тот забавно подпрыгивал, пытаясь ухватиться за сук березы. Но сук был высоко, а медвежонок то ли не догадывался, что можно влезть до сука по стволу, то ли ему нравилось подпрыгивать.

Медведица, высокая, бурая, встала и прошлась по поляне. Густой длинный мех ее шубы переливался на крутой холке, под ним угадывались бугры плотных мускулов. Лапы медведицы глубоко вдавливались в сочную траву поляны, оставляя вмятины от пяток на влажной почве. Она принюхивалась. Крупный черный нос ее, влажный и блестящий, все время шевелился.

Но лежавшую неподалеку рысь не обнаружила — та находилась с подветренной стороны.

Медвежонок с дерева пополз вниз, обхватив ствол всеми четырьмя лапами, как любимую игрушку. Спускаясь, он сел на сук, попавшийся на пути, потом повис на нем, свесив голову вниз, и опять показал брату язык. Сухой сук вдруг треснул и обломился. Шлепнувшись на землю, медвежонок взвизгнул — от боли и страха. Высота была не опасной, но падение не понравилось. Мать тотчас бросилась к нему.

Рисса знала: этот огромный и спокойный сейчас зверь может стать свирепым и стремительным. Она бесшумно скользнула в чащу шумящего под ветром березняка.

…После долгой неудачной охоты — за ночь поймала одну маленькую полевку — Рисса отдыхала на склоне крутого скалистого холма.

Она зашла далеко, на самый край своего участка, где бывала нечасто. Устроилась довольно высоко и удобно между двумя валунами на пушистой обомшелой кочке. Камни закрывали ее убежище сверху и сзади, щель, в которой она лежала, была темна и похожа на пещеру. Высунув голову, можно было смотреть вниз и видеть все, что происходит у подножия холма в лесу.

…Запах дыма она почувствовала сразу. Он ее испугал. С ним были связаны самые страшные воспоминания. Рисса пугалась даже костра. Но у него дым всегда бывал прерывистым, то появлялся, то исчезал. А этот запах был постоянным, он медленно усиливался, нарастал. Рисса не знала лесных пожаров, но сразу поняла, что это не костер — кучка мертвых кусков дерева, подожженных людьми. А что-то совсем другое, опасное.

Неосознанное чувство тревоги погнало Риссу с холма. Она бросилась в лес, наткнулась на густой едкий дым, выскочила обратно на холм, где дыма почти не было, спустилась на другую сторону вершины. Дым уже заползал и сюда, обнимая легким туманом ветви берез, смолистые лапы елей. Рысь бросилась наугад через лес, подальше, как ей казалось, от приближающегося огня. Но ветер гнал пламя лесного пожара. И оно разливалось все шире. Прогретый летним солнцем, хорошо просохший лес быстро вспыхивал, расплавленная смола с обожженных стволов сосен и елей разлеталась огненными брызгами, словно деревья, умирая, в отместку пытались зажечь само небо.

Рисса видела, как, ломая ветви и кустарники, пронеслись ей наперерез лоси. Они бежали, вскинув морды, длинными прыжками перемахивая через кочки, ямы, кряжистый валежник, — лось-бык, лосиха и худой стройный лосенок, — хрипя, пронеслись, не заметив бегущей Риссы. Затем появился медведь. Он бежал быстро и почему-то ревел, — возможно, огонь уже опалил его. Риссу он увидел, но не обратил на нее внимания, исчез в дымной мгле.

Рысь двигалась быстрыми перебежками. На мгновение замирала, выбирая направление, выискивая, где не такой густой дым. Но вскоре она почувствовала жар, который надвигался на нее сзади, догонял. Был слышен треск пылающей хвои, гул пламени и ветра, все это давило на уши, и Рисса понеслась как обезумевшая, уже не выбирая направления.

Раз она оступилась, упала, кувыркнулась, зацепившись лапой за куст, тотчас вскочила на ноги, не задерживаясь ни на миг, помчалась дальше. Она спасала жизнь.

Жар сзади ослабел, отстал, но Рисса бежала с прежним напряжением. Страх, огромный, неудержимый, гнал ее. Гнал, хватал за хвост, за спину и задние ноги вязкими, душными дымными щупальцами.

С ходу Рисса влетела в озеро, и вода, холодная и обычно неприятная для нее, показалась спасительной. Она переплыла узкий залив большого озера, выбралась на крутой берег. Здесь жара не чувствовалась совсем, но дым стелился так же, как и на другом берегу. И она снова бросилась бежать, весь свой вековечный звериный страх перед огнем вкладывая в длинные и быстрые прыжки.

Ветер налетал порывами. Он подхватывал пепел сгоревших деревьев, уносил его, швырял на живой лес. И едва этот пепел касался зеленых игл сосен и елей, как вздрагивали деревья.

Здесь, на безмолвном и безжизненном просторе, где черными тенями еще стоят обгоревшие стволы, снова возникнет жизнь. Сквозь удобренную золой почву пробьется невзрачный, но упорный вереск. Прямой стебелек его проткнет спекшийся поверхностный слой земли и резво потянется к солнцу. И зашевелятся под землей его корни, и к ним неслышными путями хлынет подземная влага. Вокруг оживет, задышит почва и закипит, запульсирует жизнь. А на песчаных склонах, рядом с зелеными островками вереска, вскинутся к солнцу лиловые вспышки иван-чая. Но все это произойдет не сразу, только следующим летом проклюнутся первые живые яркие и упорные ростки…

А сейчас, хотя дни летели и уже приближалась осень, пожарище оставалось черным и безмолвствующим. Прошли дожди. Зола, покрывшая омертвелое пространство, постепенно смешалась с землей.

Рисса обходила стороной выгоревшие места и, чтобы не уходить со своей территории, волей-неволей охотилась не очень далеко от людского жилья, где поселился ее знакомый бородатый человек и где вместе с ним жили другие люди и те самые две собаки, с которыми Рисса познакомилась достаточно близко.

Ей еще раз довелось вплотную столкнуться с ними, когда они однажды обнаружили ее на дневке. Собаки сопровождали кого-то из людей и, углубившись в сосняк довольно далеко от тропы, наткнулись на рысью лежку. Они бросились на зверя со злобным лаем. Но Рисса уже готова была их встретить: она выпрямила крепкое тело, устойчиво напружинившись на широких лапах. Собаки неожиданно остановились, словно встретили невидимую стену. В глазах рыси уже светился тот пронзительный огонь, который загорается на миг перед безжалостной атакой. Псы узнали рысь. Их испугало, что эта крупная кошка не обороняется, а готовится напасть, словно не они, собаки, ее выследили, а она сама их подкараулила.

Оба пса, приседая и поджав хвосты, пятились, скалясь и продолжая лаять. Шерсть на их холках вздыбилась, пожалуй, от страха, а не от охотничьей свирепости. В звонком лае звучал тревожный зов, обращенный к человеку, которому они служили: «Скорей сюда, здесь враг!..» Рисса понимала и интонации собачьих голосов, и все их поведение, и то, что они поняли — насколько она сильней. Но рысь не напала — люди были слишком близко.

С тех пор Рисса не встречала этих собак, только иногда попадались ей их следы. Она проходила, не задерживаясь, тревожно поводя усами, и с неприязнью морщила нос, чуть оскаливая длинные, слепяще-белые, острые верхние клыки.

После того случая в лесу, когда она напала на браконьера, Рисса сторонилась людей. В ее памяти теперь смешались тревожные, пугающие воспоминания и приятно волнующие, тоже связанные с человеком.

Ей вспоминалась дочь лесника, правда смутно, но вспоминалась. Добрая, ласковая, играющая с маленькой Риссой. И возникал в памяти облик девушки — такой чужой, незнакомой и — знакомой… И звучал ее голос — ласковый голос из прошлого.

Этот голос звал ее.

То вдруг во сне ей слышался выстрел, потом она задыхалась от запаха железа, человека, собак… И, начиная рычать еще во сне, просыпалась в испуге.

Как-то быстро прошло это одинокое ее лето. Лето без рысят. Она приходила к своему ручью, пила, просто лежала у воды, вслушиваясь в ее журчание. Ручей был по-прежнему быстрым и чистым, но по нему уже скользили опавшие листья. Алые, желтые, оранжевые. Они проплывали мимо рыси, яркие, нарядные, как летние дни, которые давно уже уплыли вниз по ручью, унося с собой тепло, изобилие, бурную жизнь земли.

Да и сама Рисса стала спокойнее, чуть мягче, медлительнее от этой осенней прохлады. И только глаза оставались быстрыми и пронизывающими.

Лес готовился к зиме. Осины и березы сбрасывали листву — все равно она померзнет, тонкая и не защищенная от ветра и мороза, — плотнее сжимали свою кору, укрепившуюся за лето. Им предстояло встречать стоя хлесткую, жгучую северную вьюгу, трескучие морозы, свирепые ветры февраля и марта.

Ручей сначала подернулся тонкой корочкой у берега, затем неожиданно, за одну ночь, затянулся ровным прозрачным льдом, сквозь который кое-где пока еще виднелось дно. Вмерзли в лед камышинки у берегов. Желтые и звонкие, они трепетали на ветру, словно не желая покоряться всеобщему запустению и неподвижности.

Камыш шелестел, позванивал, напрягал свои сухие певучие стебли. Этот звон завораживал Риссу и радовал. У каждого зверя есть влечение к музыке природы. К этой естественной и разнообразной музыке, которую мы, люди, часто вовсе не замечаем.

И если бы случайный охотник обнаружил на подмерзшем берегу оттаявшую и вдавленную почву, где, судя по глубине вмятин, долго лежала рысь, он был бы удивлен и вряд ли смог бы объяснить, что она делала здесь, у самой воды, зачем так долго пробыла вдали от звериных троп, в такой позе, лежа на животе, положив большую голову на передние лапы…

Холода в этом году пришли рано. Осень была необычно ветреной и стылой. Снега намело не так уж много, но он успел смерзнуться и поскрипывал даже под мягкими лапами Риссы.

Ручей давно замело, и вся округа притихла, оцепенела, словно в ожидании беды. И лес, и опушки, и замерзшие озера побелели, по склонам лесных холмов посвистывала поземка, скручивая свои длинные белые свивальники, проползала между стволами сосен и осин. Но деревья стояли прямые и высокие, словно не замечали ни поземки, ни ранних холодов. Они давно приготовились к зиме, внутренне укрепились и задумчиво покачивались под ветром, теперь уже в ожидании будущего тепла.

Вместе с холодами пришли волки. И хотя Рисса еще не видела их и даже не слышала волчьего воя, какое-то шестое чувство подсказывало ей, что они здесь, во главе со своим старым вожаком. Волки молчали. Но вой вьюги, так похожий на суровую и печальную волчью песню, каждый раз напоминал о них Риссе.

В эту ночь Рисса вышла на охоту, когда немного ослабел снегопад. Ветер продолжал метаться по лесу, но вьюги не было. Порывы ветра хватали поредевшие хлопья снега и зло швыряли их о стволы сосен. Прояснилось, снег уже не залеплял глаза. Рисса шла по склону лесного холма, пытаясь услышать сквозь гул ветра шорох или скрип шагов своей будущей жертвы. Но ничего, кроме шума деревьев, поскрипывания их стволов, не ловило ее чуткое ухо.

Рисса обогнула холм и вышла к озеру, тому самому, около которого жили люди. В предрассветной сумеречной мгле хорошо просматривался домик на противоположном берегу, за небольшим заливом. На озере снега было мало, только поземка, свиваясь кольцами, облизывала лед длинными своими языками.

И вдруг Рисса остро почувствовала опасность. Резко обернулась, прыгнув в сторону. Волки стояли здесь же, на берегу, совсем близко. Они расположились полукольцом — все семеро, во главе с Воем. Теперь в его стае было семь волков. В прошлый раз на глазах Риссы погиб один из этой семьи. Но прошел уже целый год, а это немалый срок…

Теперь они ее тоже выследили. Не случайно же они оказались здесь, со стороны леса, едва только рысь вышла к озеру.

Нет, не случайно…

Рисса стояла у самого льда на краю отлогого берега, среди мелкого кустарника. Лес был отрезан от нее стаей врагов. Ее не испугали жадные их глаза, но она знала, что снова решается ее судьба. Волки остановились лишь на мгновение. Быстрым шагом, почти бегом, спускалась волчья семья к озеру. Но Рисса уже бежала туда, куда лесные звери не ходили, — к жилищу людей.

Отставая от рыси на пять-шесть прыжков, неслась стая.

Вой, высокий и широкогрудый, бежал впереди. В каждом броске разжимаясь, как пружина, и распластываясь в полете над сугробом, он мчался, распустив длинный хвост по ветру. Серая со светло-рыжим отливом шкура, топорщась на загривке, стремительно перекатывалась по его мускулам. Крупная морда Воя, холодные и острые глаза выражали сосредоточенность, предельную устремленность к цели. Шерстинки трепетали под напором встречного ветра, и от этого шерсть на спине и загривке шевелилась. Словно каждый волос зверя был живой и помогал волку настигнуть и победить.

Длинными и быстрыми прыжками Рисса пересекла залив. Хотя лапы скользили по льду, едва покрытому тонким слоем снега, все-таки Риссе было легче бежать, чем волкам. Ее широкие лапы позволяли сильно отталкиваться, и прыжки получались мощными и длинными.

Волки не отставали. Злость и упорство позволяли им буквально вплотную гнаться за ней. Они знали, что к жилью человека она не пойдет, повернет к лесу, и тут они ее перехватят…

Но волки ошиблись.

Рисса чувствовала, как ее настигают. Она слышала шумное дыхание волков, удары их ног о замерзший берег, на который они уже выскочили за ней. И в утреннем сумраке она хорошо видела дым, уходящий в небо из человеческого жилья. Только там, у человека, было ее спасение. И она поняла это.

Рисса бросилась напрямик к дому. Распахнув лапами приотворенную дверь в сени, она в два прыжка взбежала по лестнице, ведущей в жилые комнаты. Бревенчатые дома на севере строят так, что нижние пол-этажа занимает сарай, выше — жилое помещение, куда ведет широкая лестница из сеней.

Волки преследовали Риссу до самого крыльца, но в дом не вошли. Последние броски их были особенно стремительными, уж очень старались они схватить рысь. Но не успели. Рысь пулей влетела в дом. И старый Вой замер у самых дверей. Никакой азарт погони не мог обмануть его. Слишком опытен, умен и осторожен был старый вожак. Он-то знал, что люди — это верная смерть. Дальше него не ступил никто из его стаи…

Когда Рисса оказалась у входа в самую глубь человеческого жилья, в глаза ей ударила узкая полоса света, пробившаяся через щель в двери, за которой были люди. Стремительно распахнув эту дверь, рысь вбежала в комнату.

Человека она ожидала увидеть, но все-таки шарахнулась от него в угол, дальний от двери. Прижалась к стене и затаилась. Человек был один. Собак уже отвезли в город, а он задержался.

Это был тот самый, бородатый.

На столе желтым глазом горела керосиновая лампа. Топилась печь, и блики огня из раскрытой топки метались по стенам.

Человек сразу понял, что произошло. Он слышал, как вечером выли волки, днем видел их следы. Значит, именно волки заставили рысь нанести ему этот удивительный визит.

Человек не стал выходить из дома, чтобы разогнать стаю. Тогда ему пришлось бы взять ружье, а это могло испугать гостью. И он остался сидеть у стола, задумчиво глядя на крупного красивого зверя.

Он знал, что волки никогда не войдут в его дом, разглядывал Риссу и улыбался. Рысь лежала в углу, чуть подобравшись. Еще настороженная, она уже успокаивалась. Она слышала, как волки уходили. Их вой раздавался в отдалении. Они выли от досады, от обиды на свою волчью долю.

Рисса видела, что человек спокоен, он не бросился на нее, не схватил ружье, он сидел и улыбался.

Звери понимают улыбку. Они чувствуют ее ободряющее тепло. По телу Риссы разливалась приятная волна покоя. Нервная дрожь прошла. Рысь жмурилась, глядя то на огонь в печи, то на человека. Теплое дерево пола согревало ей лапы, живот, грудь. Удары сердца становились все ровнее.

Когда раздался голос человека, черные кисточки на ушах Риссы тревожно дрогнули, но голос был спокойным и добрым, и кисточки на ее ушах снова замерли.

— Ну располагайся, раз пришла, — сказал человек. Будто поняв его, рысь мягко положила голову на передние лапы. И вздохнула. Этот глубокий вздох показался человеку печальным. Словно зверь хотел сказать ему, человеку, что нелегка одинокая жизнь в лесу, что холод и голод постоянно рядом. Да еще волки. И что было бы совсем плохо, если бы одинокие в этом мире не могли хоть изредка прийти друг к другу за помощью.