Слева, там, где к шоссе вплотную подходил лес, краски были уже желто-красными: надвинулась осень, хотя дни все еще были наполнены солнцем. Но воздух теперь был по-осеннему прозрачен, и звуки тоже стали осенними - гулкими и отрывистыми, и не похожими на приглушенные голоса лета.

Стрелка спидометра поднималась к высшей отметке. Впрочем, шоссе в этот час было почти пустым - лишь изредка попадались навстречу длинные коробки служебных транспортов, возвращающихся из Порта в Город, - и поэтому человек в машине успевал замечать и краски осени. Когда шоссе взлетело на пригорок и сверху открылся вид на громадную территорию Порта Порт уходил далеко вперед и вправо, - человек резко затормозил, поставил машину у обочины и отворил дверцу.

Воздух был теплым. Плиты шоссе тоже нагрелись на солнце. Не так, как нагреваются они летом, в июле или августе, но все-таки от них и теперь поднимались невидимые волны тепла. Лето промчалось неожиданно и незаметно, пролетело в ворохе неотложных дел; но солнце хотело дать хоть еще немного тепла тем, кто не замечал его летом. Человек усмехнулся, пересек шоссе и с наслаждением ступил на траву.

На опушке, выдвинутый вперед, к шоссе, стоял огромный, почерневший от дождей и времени пень. Человек тронул рукой его теплую поверхность, нагнулся, чтобы сорвать гриб, выросший между мощными корнями, а потом сел спиной к лесу и стал смотреть на серебристые постройки Порта. У человека было еще немного свободного времени.

Там, далеко, шла своя особенная жизнь, никак не похожая на то, что было здесь, в этом тихом, спокойном, большом лесу. Там разъезжали между служебных построек какие-то машины, издали похожие на крошечных золотистых жучков, там напряженно и внимательно работали службы, там почти поминутно садились тяжелые корабли, и на плиты перрона сходили по трапам ученые, деловые люди, туристы.

Странно, подумал человек, в Порту всегда шумно, там всегда что-то грохочет, звучат металлические слова команд, а отсюда, с пригорка, все выглядит так, как на старой, двухсотлетней давности ленте немого кино: пестрая картина, полная действия и жизни, сопровождается лишь почти неслышным шелестом листьев, травы и веток. Он снова усмехнулся: мысль была очевидной, бесспорной, но в первый момент показалась глубоким философским наблюдением.

Медленно вращаясь, в воздухе проплыл желто-красный лист. Человек подставил ему ладонь, но в последний момент лист изменил направление и улетел в сторону. И почти тотчас же на краю горизонта показалась какая-то серебристая капля, и, медленно увеличиваясь, она опустилась за дальними постройками Порта. Машинально человек взглянул на часы: французский корабль «Эспуар» пришел точно по расписанию.

«Эспуар»… Слово красивое, звучное. Перевод его он знал - надежда. Он повторил это слово вслух, слушая свой голос, и перед его глазами вдруг снова появился этот кусочек будущего, выхваченный Установкой неизвестно из какого времени - мелькающие на экране цветные пятна и полосы, голоса двух людей, обрывки разговора, имеющего прямое отношение к нему самому.

Человек встал. Под ногами зашуршали трава и опавшие листья, земля мягко пружинила. Он шел не оборачиваясь, и лес смотрел ему вслед.

Он захлопнул дверцу машины. Звук двигателя был по-осеннему резок. И быть может, именно этот звук заставил человека помедлить и еще некоторое время задумчиво, не шевелясь, затаив дыхание, смотреть влево.

Колыхались ветви деревьев, исполняя какую-то сложнейшую и сыграннейшую партию в таинственном и вечном танце. Порывы ветра оголяли ветки, и сорванные листья отправлялись в короткие полеты по самым замысловатым траекториям. Лес жил своей, ни на что не похожей и ни с чем не сравнимой жизнью; и так было и так будет всегда, какие события ни происходили бы рядом с ним или далеко от него.

Теперь человек смотрел вперед, на серебристую ленту дороги. Он знал: лес будет тянуться слева еще километров десять. Потом в его глубине мелькнут постройки научного центра - здесь, рядом с Портом, был один из самых крупных в мире научных центров, - и среди других зданий покажется на мгновение кристалл Института времени. А потом, еще через несколько километров, шоссе сделает поворот, и лес кончится так неожиданно и резко, словно его и не было вовсе, и вместо него будет совсем другое: громадное полупрозрачное здание Управления космофлота, длинные корпуса навигационной службы и дальше - бетонные плиты причалов. Где-то там, у одного из причалов, стоял готовый к старту «Альбатрос», и до старта оставались теперь уже какие-то десятки минут.

Машина тронулась с места едва заметно, но тут же набрала прежнюю головокружительную скорость.

Человек ехал вперед, к этому повороту.

В лифте Андрей оказался не один - спутницей была белокурая девушка в светло-розовой форме диспетчерской службы. Девушка скользнула взглядом по лицу Андрея, потом по нашивкам на рукаве, и тогда в ней сразу произошла какая-то перемена. Глядя прямо перед собой, на план Управления, прикрепленный к стене кабины, Андрей чувствовал, что спутница разглядывает его как-то чересчур уж внимательно, и это внимание было странным. Андрей резко оторвался от плана - Управление, как ему казалось, он знал наизусть и смотрел на стену лишь для того, чтобы занять чем-нибудь взгляд, но кабина в этот момент остановилась, и надо было уже выходить. Он вышел, чувствуя, что девушка, пока закрывается дверь, продолжает смотреть ему вслед.

Углубившись в длинный коридор, Андрей оглянулся и пожал плечами. В нашивках его не было, разумеется, ничего примечательного. По ним можно было узнать только количество времени, проведенного в космосе и количество рейсов с литерой А - субсветовых. И того и другого набиралось, конечно, уже вполне прилично и все-таки ничего особенного, до рекордсменов далеко. На куртке был также личный номер, по которому, ознакомившись с соответствующими списками, можно было узнать его имя, но имя ничего не могло значить для совершенно незнакомой - в этом он был уверен - девушки. Что еще? Да, еще эмблема «Москвы» и капитанский знак.

Он быстро пошел вперед.

Напрасно он только что подумал о том, что знает Управление наизусть. За последний год здесь кое-что изменилось: коридор, например, поворачивал почему-то не налево, как прежде, а направо. У поворота Андрей в нерешительности остановился, и сейчас же рядом с ним как из-под земли вырос робот-путеводитель. Его выпуклые глаза-фотоэлементы смотрели на капитана «Москвы» вопросительно. Потом фотоэлементы слегка повернулись на осях - робот рассматривал нашивки. И тут же, не дожидаясь вопроса, электронный справочник проскрежетал с восклицательными интонациями:

- Вам направо! Все правильно! Здание недавно реконструировано! Вас ждут в голубом крыле! Помещение А-1306!

Андрей пробормотал положенные слова благодарности. Номер помещения, где его ждали, он знал и без этого: номер был указан на вызове, лежащем в кармане. Откуда, однако, могло быть известно роботу, что он должен идти именно туда, а не куда-нибудь еще? Андрей повернул направо. Здание и вправду было реконструировано: новый коридор не был похож на все остальные. Он оказался вдвое шире и весь искрился голубыми огнями светились стены, потолок и даже пол. Пройдя немного вперед, Андрей понял: свет этот имел определенное функциональное назначение. Мерцание голубых огней каким-то непостижимым образом заставляло сосредоточиться, концентрировало внимание и волю, видимо, подготавливало посетителя к тому, чтобы во время предстоящего разговора, экономя время, не говорить ничего лишнего, только самое важное и необходимое. Собственно, Андрей и так знал, что разговор предстоит короткий: вызов, пришедший к нему в космогостиницу, мог означать только одно - требование представить отчет об экспедиции на четвертую планету звезды 70 ТВ, с которой только что вернулась «Москва». Отчет был давно готов и лежал в пластиковой папке, которую Андрей держал под мышкой. (Должно быть, с этой папкой у него был не очень привлекательный, канцелярский вид.) Сдача отчета должна была сопровождаться краткой беседой с Петренко или его заместителем Суслопаровым, после чего Андрей Ростов, капитан «Москвы», субсветового корабля экстра-класса, мог, видимо, отправляться на все четыре стороны - в отпуск.

Но почему все-таки робот точно знал, куда ему надо идти? А эта девушка?..

Два курсанта, выскочившие из какой-то двери, увидев Андрея, отчего-то остановились, лица у обоих были изумленные. Уже за спиной Андрей услышал негромкие, приглушенные голоса и снова пожал плечами. В Управлении определенно творилось нечто странное. Но теперь он слегка смутился и, уже не оглядываясь, быстро прошел в голубое крыло Управления. И вот оно, помещение А-1306.

Сначала - уютный холл, в котором стоял стол секретарши. Космотелетайп отбивал последние новости из Вселенной, где на разных планетах, на разных кораблях, больших и маленьких, на исследовательских станциях работало сейчас очень много людей. Трудно даже представить, сколько. У стола Андрей остановился и достал из кармана вызов.

Секретарша была суховатой, пожилой и, пожалуй, слегка чопорной. Оторвавшись от зеленой папки с документами, она с большим интересом рассмотрела посетителя с ног до головы и с каким-то непонятным удовлетворением констатировала:

- Так это, значит, вы?

- Собственно, - начал Андрей почти раздраженно, - по моему вызову не мог прийти никто другой. Я хочу сказать…

Но чопорная секретарша улыбнулась и тогда сразу перестала быть чопорной. В общем-то, она была еще и далеко не пожилой. Ее глаза оказались зелеными и очень теплыми. Она нажала на своем пульте какую-то кнопку, и створки больших дверей сразу же раздвинулись. Это Андрею понравилось: значит, не надо ждать в приемной, его сразу приглашают войти. Как истый пилот, тесных-канцелярий он не любил.

- Входите, он ждет, - сказала секретарша чуть ли не ласково, и Андрей переступил порог.

И тогда он растерялся. Потому что кабинет оказался совсем не таким кабинетом, в каких ему приходилось бывать прежде. Этот был огромным, и казалось, что в нем нетрудно заблудиться среди внушительных, чуть ли не до потолка, моделей кораблей, знаменитых в истории космофлота, среди стеллажей с космическими лоциями и книгами, и среди многих других вещей, которые здесь, в Управлении, могли быть только в одном-единственном кабинете. Значит, его вызвали именно сюда. И если так, действительно случилось нечто из ряда вон выходящее. Но что могло случиться?

Это был кабинет генерального директора.

Капитанов кораблей, пусть это даже экстра-классный субсветовик «Москва», к генеральному директору приглашали не часто.

Письменный стол в кабинете был огромным - не меньше шести квадратных метров. Андрей, увидев его, прежде всего подумал о том, что такой стол должен быть чертовски неудобным: надо иметь руки баскетболиста, чтобы дотягиваться до самых дальних его уголков. Стол подошел бы человеку ростом метра в два, не меньше. И Андрей не удивился, когда навстречу ему из-за этого необъятного стола поднялся человек именно такого роста. Никогда прежде с генеральным директором Андрей не встречался, и только лицо его было знакомо капитану «Москвы» по стереофотографиям - крупное, добродушное лицо с полными губами и мягким подбородком. С космосом, манящим и пугающим, трудным и порой жестким, даже безжалостным, такое лицо не вязалось никак - оно могло разве что принадлежать директору космогостиницы. Однако голос… Голос генерального директора, казалось, не имел ничего общего с его лицом. Голос легко наполнял просторный кабинет и, отражаясь от стен, даже создавал некое подобие эха. Причем было заметно, что хозяин кабинета трогательно старается говорить потише и этим явно совершает над собой усилие. Лет так четыреста или пятьсот назад с таким голосом можно было идти в боцманы парусного флота.

С вопросительно-утвердительными интонациями генеральный директор пророкотал:

- Андрей Ростов, капитан «Москвы», прежде первый помощник на «Волге», а еще ранее - второй пилот «Сокола». Выпускник Высших навигационных курсов. Пилот экстра-класса, сто семнадцать полетов, из них двадцать четыре субсветовых и пятнадцать испытательных. Последний рейс субсветовая экспедиция на четвертую планету системы 70 ТВ. Возраст двадцать девять лет. Садитесь!..

Ни в какие бумаги генеральный директор не заглядывал. Все это было сказано на память и поэтому казалось удивительным. Андрей машинально опустился в кресло. Впрочем, голубые искры в коридоре, видимо, свое дело сделали: его растерянность быстро прошла. Вызов сюда, к самому генеральному, был, разумеется, странным, но никаких особенных грехов он за собой не помнил. Последняя экспедиция прошла строго по графику; в Порту «Москва» опустилась секунда в секунду.

- Я вас понимаю, - медленно сказал громадный человек за громадным столом, - сейчас вы удивлены.

Он все время смотрел Андрею в лицо и как будто чего-то ждал. Андрей повертел на коленях пластиковую папку с отчетом. Удивительно, подумал он вдруг и некстати, отчет о столь продолжительной экспедиции оказался таким коротким… Но в нем, как ни странно, было изложено все, ни строчки невозможно прибавить, как ни старайся. Перехватив взгляд Андрея, генеральный директор почему-то слегка поморщился.

- Отчет вы сдадите моему секретарю, - сказал он суховато, - она сама передаст его Петренко. У нас разговор пойдет о другом.

Капитан «Москвы» выпрямился и перестал вертеть в руках папку. Хозяин огромного кабинета с огромным столом продолжал смотреть на него внимательно, испытующе, с интересом. В кабинете было на удивление тихо, и, быть может, поэтому бас генерального директора был особенно впечатляющим.

- Разговор будет вот о чем, - прогрохотал бас. - Я вас вызвал, чтобы узнать о ваших дальнейших планах.

- По регламенту мне положен отпуск, - осторожно сказал Андрей. - Я собирался поехать домой, в Ливны. Экспедиция продолжалась полгода, и я вместе со всем экипажем…

Он тут же осекся, подумав, что говорить с генеральным директором об отпуске по меньшей мере смешно - разрешение на отпуск ему дают совсем другие люди, но было уже поздно.

- Разумеется, отпуск положен! - прогремел хозяин кабинета. Зачем-то он покрутился на вращающемся кресле, по-прежнему не сводя при этом глаз с лица собеседника. - Разумеется, вы вправе поехать не только в Ливны, но и куда-нибудь в Австралию или же на Венеру или, если хотите, на Маршалловы острова. Но меня сейчас интересует другое: что вы намерены делать дальше?

- Рейсы «Москвы» расписаны вперед на два года. Участие в Тридцать второй комплексной, а затем экспедиция в систему 75 НМ.

Генеральный директор встал и прошелся по кабинету. Он смотрел на Андрея с высоты своего баскетбольного роста и о чем-то сосредоточенно думал.

- Давайте не будем терять время попусту, - сказал он наконец. Экипаж «Москвы» действительно отправится в отпуск. Что же касается вас, вы останетесь здесь. По-прежнему будете жить в космогостинице, в Городе, и ежедневно приезжать в Порт.

Капитан «Москвы» с грустью посмотрел в пол.

- Вы назначены начальником экспедиции на Теллус, - очень будничным тоном сказал генеральный директор. - Вот это я и хотел вам сообщить. Вы, конечно, вправе отказаться, но вы знаете, что в космофлоте, помимо писаных законов, есть неписаные, и что еще никто и никогда не отказывался, если его назначали в новую экспедицию, и тем более начальником экспедиции.

Резким движением Андрей отложил папку и тоже встал. То, что было сказано, он понял не сразу. Вероятно, он казался таким изумленным, что лицо генерального директора, и без того добродушное и мягкое, стало совсем уж добрым и обрело мягкость чуть ли не отеческую.

- На Теллус? - выдохнул Андрей. - Не понимаю! Это ведь та самая экспедиция…

Генеральный директор благодушно кивнул.

- Совет остановился на вашей кандидатуре. Здесь было многое учтено: ваш обширный опыт и участие в самых разнообразных экспедициях. Ваша молодость. Наконец, даже та злополучная катастрофа при посадке на Энтайю, когда вы… когда вам, словом, были благодарны очень многие. Не скажу, что ваша кандидатура прошла единогласно, но теперь это уже неважно. Вопрос решен. И уже несколько часов ни для кого не секрет, что капитан Андрей Ростов, бывший командир «Москвы», отныне начальник первой сверхсубсветовой экспедиции.

У входа в Управление космофлота бил фонтан; здесь же стояли несколько разноцветных скамеек. Если отбросить пластиковый вход в здание, венчавший разноцветные ступени, сложенные из лунного базальта, вдруг снова вошедшего в архитектурную моду, фонтан и скамейки вокруг него могли показаться картинкой из далекого прошлого. Но может быть, человеку именно это и надо: разумное сочетание старого и нового, дерзкое устремление вперед и слегка элегическая память о том, что было когда-то?..

Андрей подумал: в космос уходят сейчас корабли, устройство и внешний вид которых двести лет назад нельзя было даже представить, а вот наземные машины, например, те, что мчатся по шоссе, почти полностью, по крайней мере внешне, сохранили тот вид, который был у них в конце XX, начале XXI века. Таких примеров можно было привести множество - разумное, необходимое человеку сочетание старого и нового…

Пластиковая папка была теперь пустой: когда Андрей уходил, секретарша генерального директора, зачем-то взвесив отчет на ладони, убрала его в свой стол. Андрей положил папку на скамейку и сел рядом, и стал наблюдать за радужным мерцанием фонтанных струй.

Странно, к мысли о том, что он - начальник первой сверхсубсветовой, Андрей привык почти сразу же, на это потребовалось ровным счетом минут десять, не больше. Сначала была, конечно, растерянность от неожиданности, потом - какое-то не очень ясное сомнение, сомнение, которое поднималось, видимо, из каких-то самых потайных уголков души. Вот какое сомнение: почему, собственно, именно он, а не, скажем, капитан Истомин, славящийся целеустремленностью и рациональностью? Или… или?.. А потом было в один миг промелькнувшее и очень четкое, как наяву, представление о том, как это будет: момент старта, потом секундная темнота, потом несколько кратких мгновений полета, и корабль сразу же, почти без всякого перехода, оказывается в очень далеком, невообразимо далеком, чужом мире. Это представление было дерзким, в тот момент Андрей понял, до чего же оно было дерзким; и вот, как ни странно, именно от сознания дерзости все вдруг и встало на свои места. Он, Андрей Ростов, - начальник первой сверхсубсветовой. Ничего очень уж особенного в этом не было, кто-то должен был стать начальником.

В фонтанных струях играла маленькая радуга. Очень ярко светило июльское солнце, и воздух был горячим и влажным. Андрей вытянул ноги, устраиваясь на скамейке поудобнее, и стал собирать в памяти все то, что знал прежде об экспедиции, начальником которой стал так неожиданно для себя.

Оказалось вдруг, что знал он, в общем-то, не так уж много. Он прикрыл глаза, потому что самый дерзкий солнечный луч вдруг ударил ему прямо в лицо, и стал думать обо всем, что случилось, теперь уже не наспех, а рассудительно и не спеша.

Отказаться он мог, это была правда. Однако никто никогда действительно не нарушал неписаных законов космофлота, и уж тем более никто и никогда не отказывался, когда его назначали начальником экспедиции, как бы сложна и опасна ни была эта экспедиция. Это тоже была правда…

Без особой связи с настоящим он почему-то вспомнил свою первую субсветовую экспедицию. Тогда старт был ночью, и темная громада субсветовика - это был старичок «Победитель», теперь ставший тренировочной базой для курсантов, - стояла в дальнем углу Порта, тускло освещенная призрачными огнями прожекторов. Все было очень буднично и просто. Стлался седой туман, и, возможно, от этого, когда Андрей шел по мокрым плитам перрона, его вдруг начала бить мелкая неприятная дрожь. Потом были: упругое покачивание трапа под десятками ног, металлический скрежет задраиваемого люка, прохладная обивка взлетного кресла. Впрочем, внутри Солнечной системы «Победитель», понятно, шел с обычной, хоть и очень большой скоростью. Субсветовой режим начинался за пределами системы. И момент превышения он, надо признаться, так и не заметил, и надо было, чтобы Юра Иващенко, старый приятель, подмигнул и показал на информационное табло, где появились первые цифры уже совершенно новых полетных характеристик. В общем, ничего примечательного, никаких особенных ощущений не было в тот момент…

Блондинка в светло-розовой форме диспетчерской службы быстро сбежала по ступенькам подъезда и пошла через площадь, огибая фонтан слева. Приглядевшись, Андрей узнал в ней свою недавнюю спутницу по лифту. Девушка определенно куда-то спешила, но успела все-таки бросить на Андрея короткий взгляд и, слегка поколебавшись, кивнула ему как знакомому. Светло-розовая форма была ей к лицу. Однако блондинкам, подумал Андрей машинально, больше идет голубой цвет; интересно, как бы она выглядела в голубом? Но девушка уже скрылась в подъезде маленького кубовидного дома, где находились диспетчерские службы ближних, в пределах системы, рейсов, и Андрей с грустью вдруг подумал о том, что на Земле он бывает редко, слишком редко…

Так что он знал о первой сверхсубсветовой экспедиции? Вот что: слухи о ней ходили уже несколько лет, но лишь недавно стало известно, что первой сверхсубсветовой будет экспедиция на Теллус. На очень далекий, манящий Теллус, откуда издавна шли непонятные сигналы, которые никак не удавалось расшифровать до конца.

Теллус, однако, располагался столь далеко от Солнечной системы, что об экспедиции к нему нечего было и думать… с помощью обычных субсветовых кораблей. Открытие Коровяком и Муртазаевым эффекта сверхсубсветовой скорости впервые дало такую надежду, но потребовались годы, прежде чем можно было всерьез думать об экспедиции. Об экспедиции на Теллус, которую возглавит он, бывший командир «Москвы».

Андрей сосредоточенно наморщил лоб. Было в этой экспедиции что-то примечательное, что-то такое, чего он никак не мог вспомнить; и это прямо было связано с эффектом сверхсубсветовой скорости, еще не изученном до конца. Но что?

Он поднялся и взял папку под мышку. В этот же момент струи фонтана вдруг резко взмыли вверх и стали вдвое выше. Теперь вода, рассыпаясь брызгами, уже не журчала, а грохотала, и радуга в струях, став гуще и ярче, ослепила глаза. Андрей зажмурился, от подобных эффектов он отвык. В следующее мгновение после того, как он открыл глаза, он опять увидел на ступеньках кубовидного здания розовую девушку и теперь сам улыбнулся ей. Он подумал о том, что спустя всего несколько минут ему станет известно, возможно, и то, как ее зовут, и то, что она делает здесь в Порту. Тайна, которая окружает эту девушку сейчас, станет тогда меньше, и от этого будет радостно и слегка грустно.

Как, собственно, на Земле знакомятся теперь с девушками? Он был последний раз на Земле полгода назад, да и всего-то несколько дней. Может быть, он окажется сейчас неловким, скажет что-нибудь не то?..

И вот когда Андрей уже пошел девушке навстречу, огибая фонтан, он вдруг вспомнил то неизвестное, что так упорно ускользало у него из памяти.

Эффект Коровяка - Муртазаева еще не был понят до конца, были у него какие-то совершенно неясные закономерности. И одна из этих закономерностей позволяла отправить экспедицию на Теллус только в этом году. А следующая могла состояться только… только двести сорок семь лет спустя.

Возможно, когда-нибудь закономерности эффекта поймут до конца, это случится даже обязательно, потому что нет ничего, чего бы не узнал человек рано или поздно, если он хочет узнать. Но сейчас выбор был только таким: или сейчас, или двести сорок семь лет спустя.

- Знакомьтесь! - прогремел генеральный директор и с высоты своего баскетбольного роста посмотрел на Андрея. - Начальник экспедиции Андрей Ростов. Пилот экстра-класса. Выпускник Высших навигационных курсов. До последнего времени - капитан «Москвы».

Поднявшись с места, Андрей быстро взглянул в лица всем остальным. Их было четверо; одетые в ярко-красные тренировочные костюмы, они сидели в ряд на длинном диване. Двоих Андрей знал - пилотов-навигаторов Колю Пороховника и Женю Пономарева. Третьим был высокий, дочерна загорелый человек южного типа, который, кажется, тоже был знаком, однако где он с ним встречался? Четвертый, совсем незнакомый, на первый взгляд показался Андрею очень застенчивым, очень тихим, очень робким. Кто это?

Генеральный директор представил всех одного за другим. Загорелого здоровяка звали Владимир Ивашкевич, и тогда Андрей тотчас же вспомнил: экспедиция на Кассандру, когда от трех кораблей остался только один, потому что видимая поверхность планеты оказалась оптическим обманом обманом не только для зрения, но и приборы тоже поддались ему, уникальный случай, о котором до сих пор спорят ученые. И единственным кораблем, который опустился на Кассандру благополучно, был корабль Ивашкевича.

Коля Пороховник, Женя Пономарев… Имя четвертого члена экипажа Андрею ничего не сказало: Сергей Крылов, человек с уникальной пока специальностью инженера по оборудованию сверхсубсветовиков.

Теперь было особенно заметно, что генеральный директор стесняется своего роста. Церемонию представления экипажа и командира он постарался провести как можно быстрее и тут же поспешил снова опуститься за свой громадный стол.

- А теперь, когда вы знакомы, - генеральный директор покрутился на своем вращающемся кресле, - еще несколько слов. Вот о чем: у вас очень мало времени. На все тренировки, на освоение корабля, на подготовку шестьдесят четыре дня. Старт четырнадцатого сентября. По причинам, вам известным, старт возможен только в этот день.

Люди на длинном диване задвигались и завздыхали. Впрочем, так было всегда, во все времена: всегда казалось немыслимым уложиться в срок подготовки, и все всегда устраивалось наилучшим образом. Генеральный директор это отлично знал. Сидевшие на диване, конечно, знали тоже. На мягком, добродушном лице генерального директора появилась тень улыбки.

- Вот и отлично! - прогремел бас. - План подготовки - вот он. Баскетбольная рука легко дотянулась до дальнего конца стола и подала Андрею зеленую папку. - Руководить подготовкой будут лучшие специалисты наземных служб. В том, что подготовка займет только два месяца, нет ничего удивительного. Особых сложностей, как это ни кажется странным, с экспедицией нет. Сверхсубсветовик в управлении легче, чем любой другой корабль. Экспедиция будет непродолжительной…

Человек, сидящий на диване слева, самый юный член экипажа, согласно кивнул.

- Название корабля - «Альбатрос», - вставил он.

- А начнете вы с того, - заключил бас, - что прямо сейчас познакомитесь с кораблем. У вас будет хороший экскурсовод. Один из членов вашего экипажа, - генеральный директор посмотрел на Крылова, - не только специалист по оборудованию сверхсубсветовика, но и прошел уже специальную подготовку, которую теперь предстоит пройти вам.

Взгляды четырех членов экипажа переместились на Крылова, и Андрей вдруг увидел, что тот невероятно, даже недопустимо для космолетчика молод. Значит, от молодости застенчивость и робость. Но он знал, пройдут годы, и на это лицо ляжет другая печать; на нем отразятся бессонные ночи, смертельный риск, может быть, утраты и тяжелые поражения. Но все это, он знал, только на одних чашах весов, а на других, которые окажутся, должны оказаться тяжелее, - вечное и дерзкое и никогда не утолимое желание быть там, где не был еще никто. Поразительное чувство того, что тебе подвластны громадные, в голову не укладывающиеся, ни с чем не соизмеримые расстояния, что ты можешь называть неизвестные планеты именами дорогих тебе людей. И еще уверенность в том, что за тобой, там, где ты был первым, пройдут потом многие, чтобы сделать еще больше, чем сделал ты.

Генеральный директор поднялся из-за стола, пожал им всем руки, и пять человек молча вышли в длинный, искрящийся коридор. У фонтана, в струях которого снова играла радуга, уже стояла длинная сигара специальной служебной машины, и Ивашкевич, опередив всех, галантно распахнул дверцы и с заметным южным акцентом сказал, впервые нарушив молчание:

- Ну вот, путешествие началось!

Укрытый ярко-желтым чехлом Сверхсубсветовик «Альбатрос» стоял в дальнем углу Порта. Когда машина, лавировавшая до этого среди громад кораблей экстра-класса и туристских лайнеров, проходящих короткую профилактику, наконец затормозила, в первое мгновение Андрей испытал только разочарование. Техники уже снимали чехол, и на свет появлялось сооружение, меньше всего похожее на современный корабль. Формы «Альбатроса» оказались неуклюжими и даже как-то допотопны; рядом с «Москвой», например, он мог бы показаться, пожалуй, ее далеким предком из тех героических, почти легендарных уже времен, когда в космос уходили примерно так же, как тысячи лет назад отправлялись в плавания по океанам на утлых, боящихся штормов и зависящих от волн и течений скорлупках-кораблях. И размеры «Альбатроса» вполне соответствовали его старомодному облику - он был меньше той же «Москвы» раз в пятнадцать. И вдобавок ко всему цвет первого сверхсубсветовика был невероятно тусклым, отдающим чуть ли не ржавчиной.

Должно быть, на лице начальника экспедиции слишком уж ясно проступило разочарование, должно быть, схожие чувства отразились и на лицах остальных членов экипажа, потому что юный Крылов улыбнулся. Улыбка была не просто веселой, но еще и загадочной и, пожалуй, слегка сочувствующей.

Еще несколько минут они осматривали корабль снаружи. Ивашкевич, подойдя к обшивке «Альбатроса», тронул ее рукой и состроил забавную гримаску. Пороховник и Пономарев, держась все время рядом, как близнецы, обошли корабль кругом. Молчаливые, деловитые техники сворачивали пластиковый чехол в плотный рулон. Проем входного люка уже был обнажен, и Сергей Крылов, инженер по оборудованию сверхсубсветовика, первым поднялся по ступеням трапа и жестом пригласил подняться всех остальных.

Вот так всегда - трап всегда пружинит под ногами, любой из трапов пружинит всегда одинаково. И, когда ступаешь на трап - Андрей испытал это множество раз, - особенно остро и ярко проявляется ощущение будущего полета. И почему-то по трапу всегда хочется взбежать бегом, даже если ты уже не стажер-практикант, а начальник экспедиции.

Рубка управления «Альбатроса» оказалась непривычно маленькой, площадью не более шести квадратных метров. Приборов здесь было на удивление мало, зато кресла пилотов выглядели небывало массивными, конструкции сложной и непонятной.

Каюты приятно удивили - они были неожиданно удобны и комфортабельны, таких не найти, пожалуй, и на некоторых туристских лайнерах. Кают-компания, отделанная дубовыми, под старину, панелями, теперь снова повсеместно входящими в моду, оказалась помещением просто роскошным; на полу был пушистый ковер, на полках буфета блестела укрепленная в специальных гнездах фарфоровая и хрустальная посуда. Целую стену занимал стеллаж с видеотекой, собранию которой могли бы позавидовать многие видеотеки на Земле.

В кухонном отсеке - самая обычная автоматика. Скафандры, стоявшие, как полагалось, рядом со шлюзовым отсеком, тоже были обыкновенными, модель Б-12. Дальше - резервуары с водой и холодильники с положенным рационом продуктов. Еще дальше - маленький гимнастический зал и маленький бассейн.

И наконец, вот он, отсек двигателей, непонятно пока еще как устроенное и как живущее сердце корабля, - сплошная путаница проводов, каких-то блоков и деталей. Но есть впереди шестьдесят четыре дня, чтобы все это узнать до тонкостей, не бояться случайностей.

И вот только здесь, когда он пытался проникнуть взглядом в хитросплетение проводов и невероятное нагромождение деталей, все вдруг встало на свои места, и Андрей Ростов вновь ощутил - теперь уже с кристальной и бесповоротной ясностью, - что действительно начинается полет к манящему Теллусу, и что есть уже маленький коллектив людей, собранный для этого полета, и что есть корабль, который шестьдесят четыре дня спустя отправится в самое дерзкое из путешествий, которые когда-либо до этого начинал человек.

…Четыре часа занятий утром и четыре часа днем - таков был распорядок дня. Занятия, тренировки, консультации. Огромная группа людей, специально собранных для подготовки экспедиции, окружала экипаж профессора, техники, специалисты различных служб. А в центре всего - они, пять человек экипажа. Характеры, постепенно раскрывающиеся в многочасовых занятиях, в библиотеке, в бассейне, на баскетбольной площадке. Пять сложных и совершенно непохожих один на другой миров-характеров, состоящих из своих собственных привычек, взглядов, вкусов, знаний. И все более точное и гармоническое взаимодействие этих миров-характеров, питающихся сейчас одинаковыми знаниями и навыками, одинаковыми понятиями и одинаковыми ощущениями.

Веселая непоседливость, живость Ивашкевича и серьезная невозмутимость Коли Пороховника. Скромность, застенчивость юного Сергея Крылова, за которой угадывается, однако, отличная специальная подготовка. Сдержанность, хладнокровие Пономарева.

Плохое настроение Жени Пономарева, который никак не может освоить полуавтоматический режим двойного фиксатора блока С-87, и травма у Ивашкевича - нога повреждена на футбольном поле. День рождения Пороховника, со всей возможной торжественностью и некоторым количеством шампанского отмечаемый в ресторане космогостиницы; и постоянная готовность Сережи Крылова объяснять всем то, что еще не ясно, даже после восьми часов напряженных занятий.

Был воскресный полет на Гавайские острова ради короткого отдыха, был ватерпольный матч с командой английского субсветовика «Бигль», были субботняя экскурсия в парижский Лувр и концерт, который вдруг устроил Ивашкевич, который, как выяснилось, отлично играет на скрипке…

Но прежде всего - занятия и тренировки, занятия и тренировки, четыре часа утром и четыре часа днем.

В лесу было сумрачно; сквозь сложное переплетение листьев и веток сверху, на дно леса, едва пробивался зеленый свет. Солнце уже начинало клониться к западу, и полутона света были мягкими и словно бы приглушенными. Стволы и земля, усыпанные прошлогодней хвоей, за длинный день нагрелись, и теперь сами источали тепло, смешанное с чудесным и неповторимым запахом.

Подняв ветку, низко нависшую над тропинкой, Нина обернулась и удивленно, как будто бы эта очевидная мысль пришла ей в голову только что и впервые, сказала:

- Как странно! Чего только не сделал человек на Земле, что только не построил, а вот лес не изменился совсем. Он такой же, каким был и лет двести назад.

- Он изменился, - ответил Андрей, - некоторые растения исчезли, и вместо них появились другие.

Он наклонился и сорвал стебелек, увенчанный крошечными фиолетовыми колокольчиками.

- Десять лет назад такого растения не было. Оно появилось именно потому, что исчезли какие-то другие виды. Исчезли, вытесненные самыми разными причинами, в том числе и деятельностью человека, далеко не всегда умелой. Кое-что мы об этом знаем, правда? А на смену исчезнувшим пришли другие растения, более приспособленные к изменившимся условиям.

Присмотревшись, он сорвал бледно-зеленый цветок с четырьмя лепестками.

- Такого раньше не было! Ему, наверное, всего лет пятьдесят…

- Удивительно, - сказала Нина. - Ты так редко бываешь на Земле, а знаешь о ней гораздо больше, чем я.

- Наверное, именно поэтому. В полетах все время думаешь о Земле, и поэтому стараешься узнать о ней как можно больше. Ты никогда не думала о том, по какому принципу комплектуются видеотеки кораблей? Кассеты по истории Земли, по ботанике, биологии, палеонтологии, зоологии, этнографии. Кассеты с фильмами-путешествиями в самые разные уголки Земли. Каждый астронавт - это прежде всего специалист по Земле. Наверное, и в самом деле далеко не каждый землянин знает о своей планете и о ее проблемах так много, как мы. Я знаю ребят, которые в знании, скажем, биологии или этнографии не уступят даже специалистам…

Нина рассмеялась и пошла дальше. Сегодня она была не в светло-розовой форме диспетчерской службы, которая была ей так к лицу, а в легком желто-зеленом платье, которое шло ей еще больше. Андрей осторожно отвел перед Ниной упругую ветку и пошел следом. Сейчас, в этом теплом июльском лесу, ему было очень хорошо. Он чувствовал себя здесь дома, и ему хотелось, чтобы этот день никогда не кончался. Вздохнув, он посмотрел на часы.

- А вдобавок мой отец был ботаником, преподавателем ботаники в школе. Он и умер в лесу, у нас под Ливнами, проводя урок.

Он помолчал, а потом вернулся к тому разговору, который прервался на время и сменился другим.

- А дальше все было просто, - сказал он. - Нет, я не шучу. Самым трудным делом в моей жизни действительно оказалась учеба. Суворовский принцип: тяжело в ученье… Очень тяжело!.. Я даже не знаю, как выдержал, потому что из десяти человек весь этот путь до конца могли пройти только двое, остальные отступали, занимались потом чем-нибудь другим. Ну а после учебы - экспедиция за экспедицией. Вот это было действительно нетрудно, потому что я был приготовлен ко всему, хотя случались, конечно, всякие неожиданности. Были и неприятности, как без них…

- А у меня все не так! - ответила Нина. - Вся жизнь - на Земле и такая простая работа. Диспетчер ближней службы! Никаких случайностей, все буднично и привычно. Был, правда, один случай… впрочем, тоже ничего интересного.

Тропинка свернула влево и стала спускаться в небольшую лощину. На дне ее негромко журчал ручеек. Андрей перепрыгнул через него первым и протянул Нине руку. Потом тропинка снова стала подниматься вверх, и снова был густой аромат хвои и смолы, исчезнувший было в лощине.

- А сколько вокруг всего! - сказала Нина. - Например, наш научный Центр! Один Институт времени, по-моему, целый огромный мир. Ты что-нибудь слышал об их работе?

- Об этом все слышали, - сказал Андрей.

- Вот - настоящее дело! Или то, чем занимаешься ты. Я часто думаю о том, каково это - видеть чужие планеты, самые разные, своими собственными глазами. Не на экранах, не на изображениях, как видел их почти каждый на Земле, а вот так, прямо перед собой, когда можно протянуть руку и коснуться какого-нибудь камня на Эмпаране, или сделать самый первый шаг где-нибудь еще.

- Увидеть собственными глазами, - пробормотал Андрей.

Он опять наклонился и сорвал цветок одуванчика. Вот одуванчик был старожилом этого леса; точно таким же он был и в XX веке, и в XXI, и в XXII. Когда пух одуванчика разлетелся, а потом медленно стал опускаться, Андрей резко отбросил стебель, и зеленые стены жаркого июльского леса, обступившие Андрея со всех сторон, вдруг словно раздвинулись, уйдя в бесконечность. Не слышно стало журчания ручья, еще доносившегося снизу из лощины, почему-то вдруг замолкли птицы, а солнце, пробивавшееся сквозь ветви на нижний этаж леса, стало далекой и едва заметной звездочкой, мерцавшей где-то на самом краю чужого и непривычного небосвода; и тогда он начал рассказывать…

Волнистые голубые туманы, окутывающие Кассандру, - туманы, поднимающиеся всегда неожиданно, непредсказуемо и скрывающие от глаз все, что только есть на планете, а есть там очень немногое: равнины, поросшие оранжевыми колючками, и небольшие холмы, в которых скрывается главное богатство Кассандры - минерал хан-чуастек, добываемый здесь колонией землян уже несколько лет…

Багровое солнце Прозерпины, выползающее из-за близкого горизонта и низко нависающее над планетой. В его палящих лучах быстро тает корка льда, покрывающая за ночь поверхность планеты, потом вода испаряется, а когда солнце в зените, камни с зловещим грохотом трескаются от жары, трещины проходят по почве, словно морщины, рисунок трещин меняется на глазах, отчего вся поверхность планеты кажется живым, страдающим существом…

Мягкие уютные лощины, поросшие изумрудной травой, ручьи с прохладной водой и леса, дающие в полдень мягкую тень… Это - Эмпарана, чудеснейшая планета, казалось бы, созданная для того, чтобы на ней жили такие же люди, как на Земле; но людей, разумных существ, здесь нет, - есть лишь стада странных, неповоротливых жвачных животных с крайне замедленной реакцией…

Островная планета Хитайя - беспредельный океан теплой воды и редкие острова, поросшие мощными кряжистыми растениями. Желтый пляжный песок, озера с пресной водой, туманы, иногда надолго закрывающие небосвод…

Мрачная, тускло освещенная Афродита; разумных существ нет… Ослепительно красочная, насыщенная сотнями различных полутонов Ирина; разумных существ нет… Песчаная Электра, вся пронизанная атмосферным электричеством; разумных существ нет… Их нет ни на одной из планет, уже освоенных человечеством, продвигающимся во Вселенной все дальше и дальше. Конечно, космос нужен людям не только ради возможных встреч с себе подобными. В космосе, на разных планетах, есть многое, что насущно нужно Земле, ради этого снаряжаются все новые и новые экспедиции, но…

Он кончил рассказывать и снова очутился в этом жарком лесу. Солнце опустилось чуть ниже, лучи его падали теперь под другим углом, и цвета леса стали иными - более глубокими и мягкими. Краски Нининого платья от этого тоже слегка изменились, и сама Нина тоже была немного другой. Более задумчивой? Пожалуй, но была еще какая-то неуловимая перемена - какая?

Андрей тряхнул головой. Лес, родной, чудесный, гостеприимный, ласково шелестел листвой и приветливо кивал вершинами громадных сосен. Ничего подобного не было ни на одной из планет, даже на Эмпаране, и ничего не было прекраснее Земли, ее рек, полей, вот этого леса в нескольких десятках километров от Порта, и странной, непонятной была эта сила, которая вновь и вновь манила человека в неизведанные миры, сквозь пустыни космоса. Ничего во всей Вселенной не было прекраснее этого леса и этого дня, медленно, незаметно переходящего в теплый, чудесный вечер, и этой девушки в желто-зеленом платье, медленно идущей впереди…

Тропинка свернула вправо и сразу стала вдвое шире, теперь по ней можно было идти рядом, и тогда Нина спросила:

- И ты думаешь, что на Теллусе…

Андрей вздохнул, и стены леса словно снова раздвинулись; он вновь почувствовал себя в такой привычной, в такой странной беспредельности крошечная живая крупинка в пустоте, которую не измерить ничем. Можно было ответить искренне, но эти слова прозвучали бы очень красиво и показались бы, наверное, патетическими, выспренними и поэтому просто смешными.

- Я думаю, что мне очень повезло, - сказал он.

Тропинка снова сузилась. Теперь ее пересекали мощные узловатые корни огромных сосен, подступивших к тропинке вплотную. Потом справа показался громадных размеров муравейник и сразу после него - большая поляна, на краю которой лежала ель, поваленная когда-то ураганом.

- Давай отдохнем немного, - предложила Нина и выбрала себе уютное местечко среди ветвей поверженного гиганта. Андрей сел рядом.

- Помнишь, как мы впервые встретились? - тихо спросила Нина. - Ты тогда показался мне совсем не таким, как сейчас.

- Каким же?

- Строгим, серьезным. - Нина засмеялась. - Капитан «Альбатроса», шутка ли?!

- Теперь, когда мы с тобой встретились уже не в первый раз, - ответил Андрей, - думаю, что уже не кажусь тебе строгим и серьезным. Хотя там, где надо…

Солнце опустилось еще ниже. Белокурые волосы Нины стали теперь в его лучах золотистыми, и на лицо упала тень, сделав его таинственным, как лица на портретах мастеров Возрождения. Непонятным, непостижимым казалось то, что этот вечер может когда-нибудь кончиться, непостижимым было то, что с этой девушкой можно хоть на один миг расстаться, и еще никогда прежде Андрей не испытывал такого чувства. Он ближе придвинулся к Нине, и от всего того, что происходило в его душе, на мгновение прикрыл даже глаза, чувствуя на лице тело уходящего солнца.

- Я скоро вернусь с Теллуса, - пробормотал он.

Все, что было потом, что началось на следующий день после этого вечера, показалось ему причудливым, невероятным сном. Сном, который никак не мог быть реальной действительностью, потому что события его были невозможными. Сном, который вот-вот должен был кончиться, и после него надо было проснуться - с тем чувством облегчения, с каким всегда просыпаешься после тяжелого, неприятного сна.

И странно: потом, всего несколько дней спустя, когда Андрей пытался вспомнить, как именно все случилось, вспомнить все подробно и ясно, во всех деталях, он не смог сделать этого. Все словно было окутано неясной дымкой, скрадывающей второстепенное и едва-едва приоткрывающей главное. Ум Андрея, ясный, строгий ум астролетчика, никак не мог мириться с этой вязкостью, зыбкостью впечатлений, с этой неясной дымкой, окутывающей все происходящее, - ничего подобного прежде в его жизни не было, но события, суматошные, невероятные, невозможные события продолжали оставаться в его памяти ирреальными; и он все острее чувствовал себя человеком, словно бы наблюдающим все со стороны и знающим, что все это не больше, чем сон; просто сон никак не кончается.

Среди этих невозможных и непостижимых событий - прерванное на полуслове очередное занятие и странно изменившееся лицо руководителя, которому, нарушая все неписаные законы подготовки экипажа, какой-то посторонний человек подал сложенную вдвое бумажку. Среди этих событий сбивчивый, сумбурный разговор с руководителем в соседней комнате, когда остальные члены экипажа «Альбатроса» могли только гадать, почему так неожиданно прервалось занятие.

В окна бил нестерпимый солнечный свет, за окнами еще продолжалось жаркое лето, несмотря на то, что август на календаре уже сменился сентябрем. Свет отражался в полированных до зеркальности деталях тренировочных приборов и расплескивался по стенам множеством солнечных пятен, разбросанных в немыслимом беспорядке. Солнечные лучи пересекали лабораторию в самых разных направлениях, в лучах кружились пылинки, на потолке играли сразу две радуги; и, может быть, именно из-за такой пестрой картины и возникло впервые это ощущение ирреальности, немыслимости происходящего, которое потом еще долго не покидало Андрея.

Он прочитал то, что было написано в записке, положенной на стол руководителю, и прежде всего перед его глазами вновь отчетливо встала эта вчерашняя картина - выросший в лесу огромный кристалл Института времени, внутри которого шла какая-то таинственная, не очень понятная работа. Работа, которая, как говорили все, вот-вот должна была принести результаты.

И вот они, эти самые первые результаты, смысл их изложен в записке.

Он вдруг представил, хотя ни разу не был в Институте времени, лабораторию с приборами, назначение которых было ему непонятно, усталых людей в разноцветных рабочих халатах и установку, которая могла пронзать время, как иглой, высвечивать тонким и острым лучом далекое будущее, чтобы показать на экране его фрагментарные куски.

Андрей встал, в комнате, когда он прошел из угла в угол, гулко отдались шаги. Руководитель, немолодой человек с седой головой и резкими чертами лица, с громким именем одного из самых знаменитых в прошлом капитанов-астролетчиков, следил за ним, и выражение его глаз было непонятным; быть может, он думал о том, как бы повел себя в такой ситуации он сам, окажись сейчас на месте Андрея Ростова, начальника первой сверхсубсветовой. Быть может, просто ждал - пожилой, опытный, мудрый человек, - что именно теперь сделает его молодой коллега, какое примет решение, потому что сейчас или чуть позже решение надо будет принимать обязательно.

На деталях приборов сверкало солнце. Казалось, комната раскалялась все сильнее, и этого тоже не могло быть на самом деле, это тоже было возможно только в мучительном, тревожном сне. Андрей остановился посреди комнаты, бросил короткий взгляд на руководителя, будто застывшего в одной позе, онемевшего, и пошел к остальным четверым, к своему экипажу.

И среди этих событий, уже несколько дней спустя казавшихся призрачными, ирреальными, - бешено мчащиеся по шоссе Порт - Город машины, и короткий поворот налево, к кристаллу Института времени… Спускающийся по ступеням подъезда навстречу к подкатывающим одна за другой машинам директор Института Хромов… Генеральный директор космофлота, неуклюже, согнувшись вдвое, вылезающий из машины… Еще какие-то незнакомые люди, теснящиеся у входа и поднимающиеся по ступенькам… И наконец длинная анфилада лабораторий и закрытая чехлами, из-под которых был виден только один экран, непонятная и загадочная установка, пронзающая время.

Он уже потом во всех подробностях узнал, как работала установка, узнал всю историю поисков, которые шли здесь, в Институте времени, уже несколько десятков лет - с того времени, когда впервые появилась практическая возможность подойти к реализации идеи Ларисы Бродецкой о том, что во времени есть «коридоры», по которым можно заглянуть в будущее, что возможно создать установку, которая могла бы пронзать лучом-импульсом время и приносить в настоящее информацию о будущем. Когда-нибудь этот луч-импульс станет послушным, его можно будет направить в любую точку Земли, в любой, заранее определенный миг времени, и он вернется из будущего с цветной зрительной картиной и звуковой записью, когда-нибудь будет так…

Но теперь, впервые прорвавшись в будущее, луч принес лишь груду смутных образов будущего, смешанных в нелепой последовательности и, видимо, выхваченных из самых разных временных отрезков.

Они впятером, весь экипаж «Альбатроса», сидели перед экраном установки. Здесь было еще очень много людей, люди вздыхали и покашливали, негромко переговаривались, но иногда наступала мертвая, невероятная тишина. Когда запись обрывочных картин будущего прекратилась, ее начали демонстрировать снова. И Андрей Ростов, сжав ладонями голову, снова стал всматриваться в экран, дожидаясь тех слов, которые где-то в будущем были сказаны о его полете на Теллус.

Невероятным было то, что среди обрывочной, сумбурной информации из будущего было и это - слова о том, что ждало экспедицию; но ведь столь же невероятным было абсолютно все: луч-импульс, скользящий сквозь время, экран, освещенный призрачными картинами будущего, принесенные из будущего звуки.

…Непривычно широкая магистраль, заполненная рядами машин, среди которых мелькали иной раз и самые обыкновенные, привычные и сегодня машины, - этот кусок будущего был отделен от настоящего, видимо, совсем небольшим временным промежутком.

…Потом в ореоле цветных расплывчатых пятен - запись была очень нечеткой, обрывочной, - берег моря, на который накатывались волны. Берег был совершенно пуст, только на песке лежала забытая кем-то книга. Ветер шелестел страницами и постепенно засыпал книгу песком. Солнце висело низко над горизонтом, и по волнам тянулась к берегу желтая, слепящая глаза дорожка. Неясной была эта картина, но зато очень отчетливыми, стереофоническими оказались звуки: мерный рокот волн, шелест песка.

…В калейдоскопе цветных пятен, резких вспышек, мерцающих огней огромное здание, не похожее ни на что, просто причудливое нагромождение деталей, в которых, казалось, не было никакого порядка. Рядом со зданием, однако, бил самый обыкновенный фонтан. Здание стояло на городской площади, но площадь оказалась странно безлюдной, только в самом углу ее, почти неразличимая на экране, на каменных плитах играла маленькая девочка в белом платье. Эта картина была совершенно немой.

…Ее сменила другая: женщина-блондинка в белом халате работала в химической лаборатории. Здесь все было привычным и совершенно неотличимым от настоящего - такая же в точности лаборатория могла быть и в расположенном неподалеку комплексе химических институтов. Возможно, в этот раз луч-импульс принес кусочек совсем уж близкого будущего, отделенного от настоящего, может быть, днями. Женщина быстро и уверенно занималась своим делом, и Андрей подумал о том - мысль была не очень уместной в этот момент, не обязательной, потому что главным было другое, то, что прямо относилось к его экспедиции; но все-таки мысль появилась, - подумал о том, что, как странно: женщина из недалекого будущего даже не подозревает, занимаясь своей обычной работой, что луч-импульс фиксирует каждое ее движение, каждый жест. В этом было что-то такое, что могло бы показаться, наверное, неделикатным, если не употребить другого слова, более резкого… Но Андрей не мог думать об этом долго, потому что вот уже сейчас, спустя секунды, с экрана снова должны были прозвучать слова, относящиеся к нему самому, к будущему полету «Альбатроса», до старта которого теперь оставалось только двенадцать дней. И вот…

…Померкло четкое изображение химической лаборатории. Теперь по экрану слева направо ползли пульсирующие разноцветные волны. Потом замелькали цветные пятна, но цвета вдруг исчезли, и хаос на экране стал черно-белым. Изображение не появлялось на экране, но уже были слышны какие-то звуки - сначала неясный шорох, затем какой-то протяжный скрип, и, наконец, по-прежнему без изображения - оно вообще так и не появилось в этом фрагменте будущего, - прозвучали слова, хаотичный и обрывочный разговор двух людей:

- …я работал, - сказал мужской голос, - я ничего не знал…

Пауза.

- …Теллус… - сказал другой голос, - космическим экспедициям…

Долгая, продолжительная пауза, и пятна на экране снова стали цветными.

- …Это что-то невероятное, небывалое, - сказал тот же голос.

Очень короткая пауза, вспышка на экране, вслед за которой среди пятен на мгновение вроде бы мелькнули черты мужского лица и тут же вновь исчезли за пятнами.

- …Очень печально… - сказал все тот же, второй голос. - Очень… очень жаль…

- …Неудача, - почти без паузы отозвался первый собеседник, - очень тяжело… Из экипажа «Альбатроса»…

Пауза.

- …Он остался один… остался один… остался один, - с некоторыми промежутками произнес второй голос, и сразу же на экране вспыхнула картина, относящаяся, бесспорно, совершенно к другому: ослепительно зеленый тропический лес, в глубине которого высилось непонятного назначения решетчатое сооружение. На самом верху его была открытая площадка, где стояли, глядя в одну сторону, несколько человек… Впрочем, такое изображение мгновенно исчезло, уступив место следующему.

Их было еще несколько, этих фрагментарных картин, выхваченных из будущего и принесенных в настоящее. Потом запись кончилась, ее стали повторять в третий раз. И тогда в третий раз прозвучали эти слова:

- Он остался один… остался один… остался один…

Генеральный директор долго перекладывал на своем гигантском столе какие-то бумаги, потом внимательно и неестественно медленно читал, надев очки, одну из бумаг, и губы его шевелились при этом, как будто он повторял текст про себя, чтобы лучше его понять. Дважды в кабинет заходила секретарша - та самая, которая когда-то показалась Андрею чопорной и сухой. Секретарша что-то негромко говорила, и генеральный директор так же негромко отвечал ей. Когда секретарша проходила мимо Андрея, она всякий раз внимательно осматривала капитана «Альбатроса», и выражение ее глаз было необычным - казалось, она что-то подсказывала ими Андрею, что-то говорила… но что?

Ивашкевич, сидя в кресле напротив, нервно барабанил пальцами по крышке маленького стола. Пороховник и Пономарев, оба в красных тренировочных куртках, разместились на диване и с одинаково напряженными лицами смотрели в окно, за которым шла обычная, повседневная жизнь Порта. Там же на диване примостился и Сережа Крылов, он внимательнейшим образом изучал пол под ногами.

Медленно, испытующе, Андрей осмотрел всех четверых. О том, что должно быть сказано вскоре в этом кабинете, он уже знал: ни о чем другом сейчас просто и не могла идти речь. И он думал, что может сказать каждый из экипажа, когда надо будет дать ответ на вопрос генерального директора дать ответ в первую очередь не для других, а для себя самого, потому что вот это как раз такой случай, когда решение в первую очередь касается тебя, когда оно покажет сначала тебе, и только потом всем остальным, кто ты и чего ты стоишь.

А что скажет он сам, капитан «Альбатроса»?

Андрей переменил позу и на мгновение прикрыл глаза. Было уже очень многое передумано, казалось, что им-то самим решение уже принято, решение бесповоротное, но вот сейчас он понял: он и сам еще не знает, что ответит, когда придет его очередь отвечать. А почему так? Ответ надо искать не в настоящем, не в сегодняшнем дне, а в прошлом, потому что любой поступок или отсутствие поступка, любое решение или отсутствие решения подготавливаются прошлым. А что было в его, Андрея Ростова, прошлом, прошлом, которое казалось ему всегда…

Но довести эту мысль до конца он не успел - как раз в этот момент генеральный директор отложил наконец бумаги и снял со своего круглого лица очки, которые делали его еще добродушнее, и он, видимо, это знал: во всяком случае, очки он убрал не просто в карман пиджака, а подальше, в ящик стола. «Быть может, он просто боялся начать, - подумал Андрей, - он просто тянул время, чтобы начать этот разговор как можно позже».

Еще несколько минут генеральный директор сидел неподвижно, рассеянно глядя по сторонам. Потом он выпрямился и наконец, словно бы продолжая это движение, встал, и тогда в огромном кабинете стало очень тихо. Но даже в такой тишине бас генерального директора был сегодня приглушенным, непривычно мягким:

- О том, что произошло, все вы знаете, - сказал он негромко. - Среди информации из будущего… впервые полученной из будущего… оказались и сведения, касающиеся «Альбатроса». И сегодня я просил вас собраться, чтобы решить, что мы теперь должны делать.

Экспедиция будет, подумал Андрей, слишком много затрачено усилий на ее подготовку, слишком многого от нее ждут. И кто-то обязательно полетит, несмотря ни на что, но вот кто?

- Это не ошибка? - быстро спросил Ивашкевич. - Я хочу сказать: установка в Институте времени заработала впервые. Насколько я понимаю, закономерности ее работы не очень-то ясны пока даже специалистам…

Генеральный директор понимающе кивнул.

- Об этом, конечно, подумали. Была создана экстренная специальная комиссия, она проанализировала все, что передала установка. Сомнений здесь нет: мнение авторитетных ученых было единым. Фрагменты, воспроизведенные на экране, действительно были фрагментами из будущего.

В огромном кабинете снова стало тихо. Потом у Крылова вдруг вырвалось:

- Невероятно! Чем больше об этом думаешь, тем более невероятным все это кажется. Невероятно!.. Сведения из будущего… о нас…

- Да, невероятно! - Генеральный директор выпрямился и от этого стал еще выше. - Невероятно то, что первая же передача из будущего принесла информацию о нашем полете как раз накануне его. Согласен с вами невероятно!

Он высился над своим громадным столом, в этот раз не стесняясь баскетбольного роста. С высоты своего роста он смотрел на пятерых людей, сидевших перед ним, и они могли ему показаться… какими могли показаться?.. Сравнения Андрей так и не нашел.

- Невероятно! - еще раз повторил хозяин кабинета, и голос его теперь был тяжелым, усталым. - Невероятно настолько, что в это просто нельзя было бы поверить, не случись этого на самом деле. Но наше дело сейчас не обсуждать этот невероятный факт, не удивляться ему, а подумать всем вместе, что делать дальше.

Под Ивашкевичем скрипнуло кресло. Крылов оторвал наконец взгляд от пола и стал смотреть в окно. Теперь на Порт за окном с одинаковыми лицами смотрели уже трое: Крылов, Пономарев и Пороховник.

«Он остался один… остался один… остался один», - молнией пронеслось в голове Андрея.

Генеральный директор вздохнул и неожиданно вновь достал из ящика стола очки. Надев их, он опустился за стол, и рука его вновь робко потянулась к пачке бумаг, но, словно бы устыдившись такого движения, он резко отдернул ее.

- А теперь, - сказал хозяин кабинета глухо, - когда мы знаем о том, он кашлянул, - вернее, когда мы можем догадываться о том, что экспедиция окажется крайне тяжелой, может быть, драматической, даже трагичной, должен прежде всего сказать вам, как человек, облеченный высшей властью в космофлоте, что каждый из вас теперь… может теперь… вправе отказаться от участия в экспедиции.

Под Ивашкевичем скрипнуло кресло. С минуту генеральный директор смотрел на загорелого, южного типа человека, сидящего перед ним, с каким-то недоумением, вернее, с каким-то совершенно неопределенным выражением, одним из составных частей которого было недоумение.

- Никто вас за это не осудит. Никто не имеет права осудить. Случай этот из ряда вон выходящий. Раньше по неписаным законам космофлота вы не могли отказаться от участия в экспедиции, теперь же… Как ни скудна эта информация из будущего, ясно одно… Я повторяю снова: никто не имеет права вас осудить, и в первую очередь я не имею этого права. Что скажете вы, Ивашкевич?

Ивашкевич все еще нервно барабанил по крышке стола. Услышав вопрос, он поднял голову, но ничего не ответил. Казалось, что тишина в кабинете густеет. Потом Ивашкевич сделал едва уловимое движение, словно собрался встать, но остался в неподвижности. Он молчал так, словно вопрос относился не к нему, а к кому-то другому, и тишина в кабинете становилась все весомее, все тяжелее, и как будто сам кабинет становился меньше, вплотную к длинному дивану и гигантскому столу придвигались стены, сужалось пространство, странным образом ограничивая мысли, которым становилось все теснее и беспокойнее.

Андрей потер ладонями виски. Он вдруг ощутил страшную, свинцовую усталость, все тело словно налилось громадной тяжестью, не осталось сил переменить позу, положить ногу на ногу. И он вдруг понял, только теперь понял, что, по сути дела, даже не успел еще толком все осознать, даже пока не смог толком как следует это представить. Представить, что, собственно, стоит за этой передачей из будущего. А стоит вот что: экспедиция на Теллус - это лотерея, в которой из пяти билетов выигрывает один. Только один человек из пяти, сидящих здесь, должен был узнать, чем кончится экспедиция. Только одному суждено дойти до конца и понять, ради чего он прошел этот путь. Только один… но кто?

Теперь перед глазами Андрея вдруг пошли чередой один за другим все эти дни, в которые происходило это удивительное, испытанное им уже не раз, но каждый раз снова поражающее его событие - рождение экипажа, рождение коллектива людей, которым предстояло вместе выполнить какое-то дело и, может быть, вместе подвергнуться смертельному риску. И все было бы, как всегда, и в этот раз: экипаж «Альбатроса» устремился бы в свое путешествие как единое целое, как один человек… Но ведь ни одному экипажу не доводилось прежде заглянуть в то будущее, которое его ждало, никто еще не знал заранее, чем окончится экспедиция. Пусть знание это неточно, обрывочно, приблизительно, пусть неизвестны подробности, но есть самое главное знание - останется только один человек.

Генеральный директор вновь взялся за стопку бумаг и переложил их с правого края стола на левый. Тишина в кабинете сгустилась до самых последних пределов, и тогда он заговорил снова:

- Понимаете, я говорю сейчас с вами совсем не как генеральный директор космофлота и не как с экипажем сверхсубсветовика «Альбатрос» и его командиром. Сейчас мы с вами просто люди, земляне. Люди, немного растерявшиеся от того, что свалилось на них так неожиданно. Да и кто бы не растерялся! И как человек я должен вам сейчас признаться, что, если б я был в экипаже «Альбатроса», наверное, я бы сейчас сказал… сказал, что я отказываюсь…

- Но ведь следующая экспедиция на Теллус может состояться только через двести сорок семь лет, - неожиданно резко сказал Крылов.

Генеральный директор медленно качнул головой и несколько мгновений смотрел на самого юного члена экипажа.

- Да, двести сорок семь лет спустя.

Лицо его вдруг изменилось, будто его поразила новая, совершенно неожиданная мысль. Некоторое время он словно бы взвешивал ее в уме, пробуя и так, и этак, а потом медленно, с какими-то странными интонациями, понизив голос еще больше, сказал:

- Вы знаете, что это может значить? Если сегодня мы откажемся от экспедиции на Теллус, значит, информация из будущего относится не к нашей, а к следующей экспедиции. К той, которая состоится двести сорок семь лет спустя. - Он помолчал, а потом стал размышлять вслух: - Да, быть иначе не может… Несомненно то, что экспедиция на Теллус когда-нибудь состоится, иначе не было бы этих слов в будущем. Но ведь время, когда они были сказаны, неизвестно…

Люди в кабинете генерального директора вдруг задвигались, скованность исчезла, позы стали непринужденнее, свободнее.

- Ну, конечно… - пробормотал Ивашкевич.

Пороховник щелкнул пальцами. Пономарев улыбнулся. И сам генеральный директор, как показалось Андрею, испытал облегчение. Отчего-то он искоса, с очень странным выражением посмотрел на Крылова. На несколько минут в кабинете снова воцарилось молчание, но теперь тишина была уже не такой густой, вязкой, как раньше, и стены словно бы вновь раздвинулись. Теперь стало очевидным, что за громадным окном кабинета - прекрасный, залитый мягким солнцем сентябрьский день, день совершенно летний, а не осенний. Солнечные лучи, косо падающие на гигантскую плоскость Порта, как будто впервые осветили и кабинет, и тогда в его лучах стало видно, словно бы впервые видно, какие у всех усталые и осунувшиеся лица, словно после бессонных ночей, и что на лице генерального директора лежат морщины, которых еще вчера не было.

Неслышно через кабинет прошла секретарша и положила на стол пластиковую папку с грифом: «Очень срочно». Не заглядывая в нее, генеральный директор отодвинул папку в сторону и встал.

- Ну что же, - сказал он. - Немедленного ответа я не жду. Подумайте… есть над чем подумать. Можете приходить ко мне не все вместе, а по одному. Пусть каждый думает столько, сколько ему надо. Я повторю еще раз, какими бы ни были решения, никто вас не осудит.

Голос его теперь снова был громовым басом, никак не вязавшимся с добродушным лицом. Он подождал, глядя всем пятерым вслед, и только тогда вновь опустился в кресло и открыл пластиковую папку. Но документы, лежащие в ней, он все еще не читал. Он продолжал смотреть на задвинувшиеся дверные створки, и секретарша, стоя рядом, не напоминала ему ни о чем.

«Он остался один… остался один… остался один…»

Андрей с усилием открыл глаза, и тогда все вокруг снова стало реальным, обыденным: приглушенный полумрак, плотно сдвинутые портьеры, шкаф с одеждой и широкий диван - обычная обстановка, обычный номер в космогостинице, ставший для него почти уже домом. Сколько уже таких домов было в его жизни?

Он знал: если подойти к окну, за шаг до него скрипнет половица. Крышка письменного стола покрыта царапинами, похожими на географическую карту. А кресло мягко и уютно обволакивает тело и словно вбирает в себя усталость. Все в этом доме было знакомо до мелочей.

Он улыбнулся, остатки сна уходили, и тогда подошла Нина и села рядом, и положила руку ему на лоб.

- Значит, я заснул? - пробормотал Андрей.

- Ровно на двадцать минут, - сказала Нина. - Пока я стояла у окна и смотрела, как начинается дождь.

- Дождь? - Андрей упруго поднялся из кресла, быстро пересек комнату, распахнул окно настежь.

В густом сумраке позднего вечера стояла сплошная грохочущая водяная стена. Нити дождя казались туго натянутыми; начинаясь где-то в черноте неба, они уходили в траву газона, они рассекали ветви деревьев и сбивали на землю листья, уже начинавшие желтеть. Дождь наполнял мир мерным рокотом и густым, свежим ароматом. Дождь казался капризным, переменчивым и все-таки добрым живым существом. Он заставлял вспомнить о детстве, когда можно было босиком бегать по лужам, купаясь в струях гигантского теплого душа, о детстве, когда все впечатления ярки и праздничны и совсем не сравнимы с впечатлениями взрослого человека - теперь-то почти всегда все кажется постоянным, привычным и потому незаметным. Но вот сегодня дождь почему-то вновь кажется маленьким чудом. Он начался неожиданно: в темноте рано наступившего вечера незаметно собрались тучи. Он начался сразу, внезапно и, наверное, сразу же превратился в ливень; и вот теперь хочется долго-долго стоять у окна и слушать шум дождя, вдыхать его запахи и совсем не думать о том, о чем сегодня нельзя не думать. И ничего не говорить.

Андрей закрыл окно, но еще некоторое время смотрел на дождь. Он знал, что Нина следит за каждым его движением, он чувствовал на себе ее пристальный, напряженный взгляд; и он резко обернулся, чтобы сказать наконец то, что он должен был ей сказать, то, что не решался сказать.

- Кто еще полетит, кроме тебя? - спросила Нина очень тихо, спросила так, будто этот вопрос был давно приготовлен, и ей надо было только дождаться того взгляда Андрея, который сказал ей все окончательно.

Андрей задернул штору. Грохочущий, веселый, земной дождь остался на улице, и в номере космогостиницы вновь стало уютно и тихо.

- Первым отказался Ивашкевич, - сказал он устало. - Потом Пороховник, а последним Пономарев. Об этом мне сказал генеральный директор, сам я их больше не видел. Наверное, им тяжело встретиться со мной. Генеральный сказал, что не может их осудить, и я не осуждаю тоже. Я бы тоже, наверное, отказался… если бы не был сейчас командиром. Значит, остался один Крылов, - он быстро поправился: - Значит, нас осталось двое. Заключительные дни подготовки мы провели вдвоем, занятия были сверхинтенсивными. Лететь на «Альбатросе» вдвоем можно, полет ведь будет совсем коротким.

- Двое, - тихо повторила Нина. - А после полета останется кто-то один…

Он опустил глаза, глубоко вздохнул и стал ходить по своему дому из угла в угол. Он считал шаги: пятнадцать шагов в одну сторону и пятнадцать в другую. Он ждал, что скажет Нина теперь.

- А если лететь одному?

- Вот одному нельзя. По крайней мере, должны быть двое.

- Я знала, что так и будет, - сказала Нина. - С самого начала знала. И что удивительнее всего, я тебя понимаю. Ты понимаешь тех, кто отказался, а я понимаю тебя.

Он посмотрел на Нину, на светловолосую девушку, с которой так странно связалась для него эта экспедиция, потому что впервые встретились они в тот самый день, когда Андрей узнал о будущем полете на Теллус; и на него вновь нашла, захлестнула с головой эта волна немыслимости, ирреальности всего происходящего. Немыслимым казалось то, что с этой девушкой можно расстаться хоть на миг, расстаться и не знать, увидит ли он ее когда-нибудь снова.

- Надо только представить, - пробормотал он, - что ждем все мы от этой экспедиции. А потом представить другое: экспедиция откладывается на двести сорок семь лет, и, значит, потом снова кому-то придется решать, лететь или нет, потому что, если откажемся мы, тогда информация из будущего относится не к нашей, а к той, следующей экспедиции.

- Стоит только представить, - как эхо повторила Нина.

- Ведь ты же знаешь, я обязательно вернусь, - сказал он бодро.

«Я или Крылов», - мгновенно пронеслось у него в голове. «Он остался один… остался один… остался один…»

Нина еле слышно вздохнула.

- Ты ведь даже не успел съездить домой.

- Теперь уже не успею.

Нина зябко поежилась, и он обнял ее.

- А вот ему, наверное, еще тяжелее, - проговорила Нина. - Не только потому, что сейчас он один отвечает за все и за всех. - Она помолчала. Сергей Крылов - это ведь его сын.

- Сын? - переспросил Андрей машинально. - Чей сын?

…Слева, там, где к шоссе вплотную подходил лес, краски были уже желто-красными: надвинулась осень, хотя дни все еще были наполнены солнцем. Но воздух теперь был по-осеннему прозрачен, и звуки тоже стали осенними - гулкими и отрывистыми, и не похожими на приглушенные голоса лета.

На один короткий миг слева, в глубине леса, мелькнули здания научного центра и среди них - вросший в землю кристалл Института времени. Андрей еще глубже вдавил педаль, и тогда ему показалось, что машина не мчится по пустому шоссе, а, приподнявшись над ним, летит.

Он усмехнулся: машина как будто тоже стремилась к сверхсубсветовому пределу и никак не могла его перейти. А сам он это сделает. Поразительное чувство: знать, что совсем скоро Земля останется далеко, и само солнце станет звездой, ничем не выделяющейся среди тысяч других. И что еще немного, и он своими глазами увидит таинственный Теллус… должен увидеть.

Он сбавил скорость, потому что теперь шоссе должно было повернуть направо, и тогда сразу, неожиданно и резко, кончится лес, вместо него появятся длинные корпуса навигационной службы и громадное полупрозрачное здание Управления.

Машина миновала поворот, и все осталось позади: Город, лес, научный Центр, и еще очень многое осталось позади.

Въехав на территорию Порта, Андрей стал лавировать среди множества кораблей. У элегантного корпуса субсветовика экстра-класса «Москва» он на мгновение притормозил. Корабль, его прежний корабль, проходящий профилактику, был сегодня пуст, безмолвен. На несколько десятков дней вернулся он на Землю и вскоре снова уйдет в космос с прежним экипажем и другим командиром. Надежный, верный, испытанный корабль, характер которого он, Андрей Ростов, успел узнать так, как, может быть, никто другой никогда не узнает.

Он вновь нажал педаль, и «Москва» тоже осталась позади.

И вот он, самый дальний угол Порта, где уже столько времени ждет готовый к старту сверхсубсветовик «Альбатрос». Здесь, возле его невзрачного корпуса, стояли в ряд несколько машин, среди которых и машина генерального директора. Все обычно, буднично. И это хорошо, подумал Андрей, что ушла в прошлое традиция, когда каждый новый старт был настоящим событием, когда к кораблям собирались десятки тысяч людей, и все было торжественным, и всем участникам таких церемоний было, вероятно, немного не по себе. А теперь любой новый старт - это не праздник, а прежде всего дело, и поэтому все проходит буднично и по-деловому. Экипаж собирается прямо у корабля, корабль уже готов к старту, свидетели старта лишь несколько человек, без присутствия которых не обойтись. Не будь особых, исключительных обстоятельств, с которыми связан старт «Альбатроса», сейчас возле него было бы только пять-шесть человек… Но эти обстоятельства есть, хотя теперь, когда все решено, о них стараются больше не говорить и не думать.

Он выключил двигатель и шагнул на теплые плиты перрона. Сергей Крылов, его спутник, был уже среди маленькой группы провожающих. Андрей вздохнул и медленно, не спеша, пошел к ним. Нина осталась в городе, он просил ее не приезжать к «Альбатросу».

От плит перрона поднимались невидимые волны тепла. Земля дарила экипажу на прощанье прекрасный день, а завтра, быть может, уже начнется настоящая осень.

Шум еще одной подъехавшей машины заставил его оглянуться. Хлопнула дверца кабины, и Андрей вдруг увидел еще одного из экипажа «Альбатроса». Смущенный и растерянный, глядя куда-то в сторону, к нему шел Женя Пономарев.

Андрей остановился. Слегка сощурившись - солнце слепило глаза, - он смотрел, как Пономарев медленно, тяжело идет по плитам перрона. Должно быть, еще на ходу он хотел что-то сказать, что-то объяснить, но слов никак не мог найти и, наконец, просто тяжело махнул рукой, и тогда Андрей очень обыденно, буднично, даже равнодушно сказал это сам:

- Летишь? Что ж, пойдем к кораблю.

Слова прощания были очень короткими. Потом - крепкие рукопожатия, и вдруг выпавшие из рук генерального директора очки, тут же разлетевшиеся вдребезги на бетонной плите, и чья-то шутка, старая, как мир, прозвучавшая сегодня не очень-то весело: «К счастью!» И вот так всегда - трап пружинит под ногами, пружинит всегда одинаково. И это ощущение каждый раз кажется странным, потому что именно в тот момент, когда ступаешь на трап, особенно ясно и остро проявляется ощущение будущего полета. По пружинистым ступенькам поднимаешься вверх, и они ведут вперед, к новому старту. В этот раз - к Теллусу.

Все привычно, буднично, обыденно.

Оставшиеся на Земле молча смотрели, как за тремя людьми, экипажем «Альбатроса», закрывается люк. Теперь оставались только самые последние приготовления - то, чего не мог сделать никто, кроме самого экипажа, - и тогда корабль отправится в дерзкое путешествие, какого еще не начинал человек.

Медленно затворился люк.

На короткое время корабль замер, словно набирая силы перед гигантским прыжком в пространстве. И теперь им, троим землянам, отправившимся к Теллусу, уже совсем скоро предстояло узнать точный смысл тех обрывочных слов, фрагментов какого-то разговора, состоявшегося в будущем и относящегося к их экспедиции.

Грант лежал лицом вниз, с закрытыми глазами, но вспышка, вдруг разорвавшаяся в черной мгле небосвода, была столь ярка, что он увидел свет, С усилием разомкнул веки. Вспышка уже погасла, вокруг снова была плотная упругая чернота.

Снизу, из долины, донесся глухой рокот, похожий на затухающие раскаты грома.

Это гроза, сказал себе Грант, Сколько же времени он не попадал под грозу?! Год, два? Однако это не важно. Важно то, что вот сейчас гроза уйдет, небо очистится от черных туч, и снова выглянет солнце. Тогда можно будет разуться, походить по траве босиком, и трава, словно впитавшая в себя мокрый заряд бодрящего электричества, отдаст его человеку. После этого пройдет гнетущее, давящее оцепенение. Новая вспышка разорвала тьму, и Грант увидел то, что и должен был увидеть: черные неровные громады скал вокруг, груды пустых жестянок из-под консервов в нескольких метрах от себя и совсем рядом - неподвижные тела Дугласа и Мартелла.

Он вскочил на ноги. Из долины снова донесся грохот. Происходило что-то непонятное, может быть, таящее угрозу, и надо было действовать. Прежде всего, нащупав в темноте переносную стойку, на которой была укреплена лампа, Грант включил свет.

Мартелл, когда лицо его осветилось, слабо пошевелился. Он приподнялся на локтях, только потом открыл глаза и повертел головой.

- В палатку! - крикнул Грант, - Надо укрыться!

Мартелл с трудом встал. От слабости он раскачивался из стороны в сторону, и видно было, что происходящее с трудом доходит до его сознания. Сам Грант уже сбросил с себя оцепенение, мысли стали четкими и ясными, ощущение непонятной опасности словно бы высвободило скрытые именно для такого случая силы. Он встряхнул Мартелла, у того дернулась голова.

- Я не знаю, что это такое, - крикнул Грант ему в лицо, - никогда не видел ничего подобного, но на всякий случай в палатку! Помоги… Дугласа…

Вдвоем они приподняли Дугласа, и в этот момент опять полыхнула ослепительная вспышка. Свет ее казался концентрированным, он обволакивал тело, давил на лицо. Видимо, Дуглас тоже ощутил это давление, потому что открыл глаза.

- Ты встань, - сказал ему Грант мягко, - надо пройти только несколько метров.

- Дайте воды, - прохрипел Дуглас, - пить…

Шаг, еще один, потом еще. По сути, Гранту пришлось тащить двоих, потому что Мартелл, поддерживавший Дугласа с другой стороны, тоже едва переставлял ноги. Наконец они добрели до решетчатого сооружения, и Грант отпустил Дугласа, который сразу же рухнул на колени, увлекая за собой Мартелла. Но теперь они могли чувствовать себя в безопасности, что бы ни произошло. Грант быстро нажал несколько кнопок, и мгновение спустя людей накрыл купол палатки - как называлось в обиходе невидимое защитное поле диаметром в несколько метров. Оно представляло собой неодолимую преграду для любого внешнего воздействия. Правда, теоретически могли существовать и неизвестные доселе виды излучений, но пока человек не сталкивался с ними - и, значит, защиту можно было считать надежной.

Отцепив с пояса фляжку, Грант свинтил пробку и смочил водой губы Дугласа. Тот слабо пошевелился и снова затих. На секунду Гранту тоже захотелось лечь на землю и закрыть глаза, но он справился с собой, потому что снизу после очередной вспышки опять донесся рокот. Там определенно происходило что-то необычное, потому что в долине не было ничего, что смогло бы стать причиной шума. Шум, очевидно, каким-то образом был связан с вспышками в небе. Таило ли все это какую-нибудь угрозу? За происходящим надо было по меньшей мере понаблюдать, и Грант, на мгновение выбравшись из палатки, выключил лампу. Все вокруг снова было залито чернильной мглой.

Еще раз разорвалась вспышка. Грант вдруг понял, что они следуют одна за другой через равные промежутки времени. Прикинув по памяти примерный интервал, он стал ждать очередную, но время прошло, а небосвод оставался черным. Вот и все, подумал Грант с неожиданной тяжестью в душе. То, что было непонятным, прошло, ничего больше не будет; и, значит, скоро уйдут силы, вдруг обострившиеся при неведомой угрозе.

Но непонятное и необъяснимое не исчезло: на дне долины теперь закрутился призрачный хоровод холодных голубых огоньков. Они вспыхивали и гасли, перелетали с места на место, то увеличивая скорость, то почти застывая в неподвижности, сталкивались друг с другом и снова разлетались в стороны. Несколько долгих минут Грант оцепенело следил за этим беспорядочным движением, и в его голове столь же беспорядочно проносились обрывки мыслей.

Чем все это могло быть? Атмосферным явлением? Галлюцинацией из-за голода, потери сил? Сначала вспышки, потом рокот, потом суета огоньков, что дальше? Внизу, в долине, среди прыгающих огоньков стал медленно проявляться какой-то темный контур; и в конце концов Грант понял, что это было такое.

Он обхватил голову руками. Спасение пришло раньше, чем они на это рассчитывали. Не то спасение, какое должно было прийти, но ведь это не имело никакого значения. Трем голодным, измотанным людям невероятно повезло. Еще немного, и все кончится, им помогут, не могут не помочь. Надо только дать сигнал, показать, что здесь, на ровной площадке в скалах, нависших над долиной, кто-то есть.

Грант стал включать и выключать свет. Яркость его, конечно, не столь велика… Свет мешал Гранту смотреть вниз, но он представлял, что там сейчас происходит: все более четким, определенным становится темный контур неизвестного корабля, потому что ничего другого не могло быть.

Ясно, что это не земной корабль, земные корабли садятся на планеты иначе. Они проходят сквозь атмосферу таким образом, что за ними можно уследить взглядом, а не проявляются вдруг на том месте, где только что ничего не было. Но в конце концов все это не важно: откуда бы ни взялся корабль, как бы ни был устроен, каким бы способом ни передвигался, на нем, очевидно, есть экипаж, а экипаж должен помочь потерпевшим кораблекрушение.

Грант лихорадочно включал и выключал свет, посылая вниз беспорядочные сигналы. Наконец он погасил лампу и, оставшись в темноте, стал напряженно вглядываться в долину. Но там ничего нового не произошло: чужой корабль ничем не отвечал на мольбу о помощи.

Понятно: оттуда, из долины, сигналов не было видно. В долину надо спускаться самому. Он снова включил свет.

Мельком взглянув на неподвижно лежащих Дугласа и Мартелла, Грант подошел к самому краю обрыва. В общем-то, перебираясь с камня на камень, с одного выступа на другой, вниз было совсем не трудно спуститься - при условии, что спускающийся видит, куда поставить ногу в следующий момент. В полной темноте задача усложнялась. Но рассвет придет только через пять-шесть земных чесов, а кто знает, что случится за это время. Неизвестному кораблю, может быть, придет фантазия улететь, и он улетит, и его экипаж так никогда и не узнает, что здесь, всего в каком-то километре от места посадки…

Грант отыскал возле палатки моток веревки. Длина ее была стандартной, до дна, очевидно, должно было хватить. Он подумал: в общем, и в темноте, держась за веревку и действуя на ощупь, тренированный и полный сил человек без особых приключений спустился бы по скалам. А вот его самого никак не назовешь полным сил. Те силы, что остались, это последние силы, надо отдать себе в этом отчет. Ноги налиты тяжестью, непослушны, руки могут не удержаться на веревке. Если так и случится, его падение ничем не поможет Дугласу и Мартеллу. Разве что только ему самому. Он сорвется, и в этом случае все разом будет кончено.

На краю обрыва Грант выбрал здоровенный камень и закрепил веревку, несколько раз обмотав ее вокруг основания и завязав узлом. Моток, разворачиваясь, с сухим шорохом полетел вниз. Грант услышал, как конец его ударился о камни у подножия обрыва, и, немного помедлив, начал спускаться.

Это оказалось неимоверно трудным. Нога находит камень, пробует его прочность, другая нога ищет еще одну опору, руки сантиметр за сантиметром перебирают веревку и дрожат от напряжения. Еще одна опора, можно спуститься ниже, вот еще какой-то выступ скалы…

Колено обожгла острая боль, и Грант едва удержал в руках веревку. Тело словно налилось свинцом, в ушах послышался тяжелый звон. Изо всех сил сжав пальцы, Грант повис на веревке, пережидая, пока пройдет боль. Наверное, ударился коленом о какой-нибудь выступ. Хорошо, подумал Грант, что ногой, а мог сильно повредить локоть - и сейчас бы уже лежал внизу, на камнях.

Боль затихла. Как обычно бывает при сильных ушибах, она вернется несколько часов спустя - и тогда, возможно, он вообще не сможет ходить. Но пока способность двигаться осталась, значит, нельзя было терять времени. Он спустился лишь на несколько метров, не поздно и не столь уж трудно вернуться. Секунду поколебавшись, Грант стал спускаться дальше.

Минут сорок спустя он почувствовал под ногами твердую поверхность, попробовал ее ногой в нескольких местах, понял, что добрался до подножия, и, тяжело дыша, опустился на каменистую почву долины.

Все вокруг по-прежнему было покрыто чернильной мглой. Отдышавшись и чувствуя, что бешено колотящееся сердце успокаивается, Грант всматривался в темноту, ожидая, что вот-вот в ней снова проявятся бегающие огоньки. Но проходили минуты, а темнота оставалась непроницаемой и упругой.

Грант ощутил, как мрачной волной внутри него поднимается безнадежность отчаяния. Вскочив, он крикнул в темноту что-то непонятное ему самому и побежал, ничего не видя, в ту сторону, где совсем недавно рисовался корпус корабля, сулящего еду, тепло, спасение. Боли в колене он сейчас не чувствовал, но через несколько минут налетел на камень и тяжело упал. Тут же поднялся и прошел, хромая, еще немного в этой непроницаемой тьме и остановился, окончательно поняв, что ничего не сможет сделать. Он даже не может вернуться назад… Оставалось лишь дожидаться рассвета, и Грант опустился на землю и обхватил руками голову, в которой кипел невероятный хаос из нетерпения, надежды, невероятных предположений и отчаяния, становившегося все глуше и темнее.

Рассвет пришел так же, как и всегда приходил на этой планете: чернильная тьма почти мгновенно сменилась ослепительным светом. Перед Грантом расстилалась каменистая, коричневого цвета долина, а вернее, просто мрачная огромная площадка без признаков растительности и какого-либо живого движения. Она была такой же пустой, как вчера, позавчера и как в тот первый день, когда они впервые увидели ее. Долину оживлял только силуэт «Арго» поблизости, их собственного крошечного космического катера, бесполезного теперь, потому что был исчерпан запас топлива. Напрасно было что-то искать, но Грант, ковыляя, все-таки пошел вперед и еще долго бродил среди камней. Он не нашел ничего, никаких следов того, что тут происходило нечто загадочное, непонятное, что здесь вообще что-то происходило.

Потом он медленно, тяжело вернулся к обрыву, нашел свою веревку и с огромным трудом взобрался наверх. Колено болело все сильнее.

Грант выключил лампу, свет которой уже был почти не виден в ярком сиянии золотого солнца, быстро поднимавшегося по небосводу, прошел мимо палатки, мимо неподвижных тел Дугласа и Мартелла и осмотрел оставшийся запас продуктов, которые он держал в расщелине в камнях.

Остались полтора десятка консервных банок, наполовину пустой бочонок с водой, почти совсем опустевшая емкость с концентрированным бульоном и фляжка с коньяком, к которой пока не притрагивались.

Надо будет их как следует накормить, пронеслось в голове Гранта, может быть, лучше сразу и основательно подкрепить силы, а не поддерживать существование крошечными порциями, как это делалось до сих пор. Может быть, легче потом будет переносить просто голод, а не обман его с помощью этих порций.

Грант выбрал самую большую из банок, потом взял еще одну, пошел к палатке, оглядываясь по сторонам в поисках брошенной где-то пачки. И - от усталости, боли в колене, голода и отчаяния - потерял сознание и ткнулся головой в крупный каменистый песок.

Эта планета не имела названия, потому что о ее существовании прежде никто не знал, и, оказавшись на ней, Грант, Дуглас и Мартелл сами дали ей имя Хуан-Фернандес.

Так называются на Земле острова в Тихом океане, на один из которых попал когда-то матрос-шотландец Селкирк, ставший прообразом Робинзона Крузо. Грант, Дуглас и Мартелл тоже оказались в положении робинзонов, так что название было вполне оправданным. Правда, в отличие от злополучного матроса они имели возможность послать сигнал бедствия и знали, что помощь придет: оставалось только дожидаться прилета «Торнадо».

Небольшая звезда, вокруг которой обращалась планета, одновременно с нею тоже получила имя - Солнце Матроса Селкирка. У звезды-то, правда, какое-то название уже было, но они его не знали, дали свое. Случилось это в самый первый день, когда три робинзона были еще безмерно счастливы и веселы, потому что спасение казалось чудом.

А сейчас, пройдя над коричневыми и темно-серыми громадами скал, над ущельями и долинами необитаемой планеты Хуан-Фернандес, Солнце Матроса Селкирка стояло прямо над лагерем, разбитым пришельцами, и убийственным жаром дышало на три безжизненных тела, распростертых на маленькой ровной площадке среди остроконечных каменных глыб на самом краю обрыва.

Грант, самый молодой из робинзонов, пришел в себя от того, что раскаленный воздух душил его легкие. Он с трудом приподнялся и включил защитное поле палатки. Солнечные лучи, отразившись от него, перестали жечь, и Грант вздохнул легче. От слабости кружилась голова, вернее, казалось, что в ней крутится что-то. Он тяжело опустился на колени и стал всматриваться в лица своих спутников.

Исхудавшее, почерневшее лицо толстяка Мартелла было перекошено странной гримасой. Губы его неясно шевелились, будто в забытьи он что-то произносил шепотом. Длинное тело Дугласа было неподвижным. Он лежал лицом вниз, и коротко стриженный затылок казался окаменевшим. Дрожащей рукой Грант потряс Дугласа за плечо, и тот пошевелился, перевернулся на спину, открыл глаза и прохрипел, бессмысленно глядя в небо:

- Сейчас я оденусь… спущусь на обед…

Вскочив на ноги, Грант кинулся к продуктам,

В этот раз он расщедрился: разогрев на электронной печке три банки с консервами, разложил содержимое по тарелкам, а горячий бульон налил в чашки. Обычно они ели прямо из банки, по очереди, а банка была одна на всех. Микроскопические порции были следствием того, что робинзоны рассчитали свой рацион исходя из количества наличных продуктов и времени, когда должен был прилететь «Торнадо». Через пару недель после прибытия на Хуан-Фернандес они почти полностью потеряли силы и проводили время в полузабытьи, а ждать оставалось еще около месяца. И теперь отчаяние, безмерная усталость, жалость к друзьям и самому себе заставили Гранта приготовить почти роскошный обед, а там будь что будет.

Это было поразительно: силы возвращались к измученным людям просто на глазах. Грант видел, как разглаживаются складки на лице бывшего толстяка Мартелла, как розовеет высохшее лицо Дугласа. Сам он тоже ощущал давно не испытанный прилив сил. Ели в полном молчании, с ожесточением скребя ложками по дну тарелок. Когда роскошный обед закончился, голод не был утолен полностью, но они знали, что после двух голодных недель нельзя набрасываться на еду, и сдерживали себя. Обед запили водой, в которую Грант щедро добавил коньяка. Потом Мартелл откинулся назад, вытянулся на земле и впервые нарушил молчание:

- Может быть, так и лучше, - сказал он с усмешкой. - Глупо себя истязать.

- Точно, - пробормотал Дуглас, - с голоду помереть мы всегда успеем.

Грант потер ноющее, опухшее колено, вдруг вспыхнула боль, и тогда он вскрикнул, но не от боли, а от того, что в памяти молнией высветились события прошлой ночи.

Он совершенно о них забыл! Совершенно!!

Осознав это, Грант начал лихорадочно искать ответ - почему? Да не потому ли, думал он, что ничего просто и не было, что все это - грохот и вспышки, огоньки в долине и призрачный контур неведомого корабля - представляли лишь болезненные, беспорядочные, нереальные видения, пронесшиеся в мозгу, измученном от отчаяния и голода? Но боль в колене была вполне определенной, и конец веревки все еще был обмотан вокруг камня на краю обрыва, и, значит, в самом деле случилось нечто такое, что заставило его в кромешной мгле, рискуя сломать себе шею, спускаться в долину.

Сдерживая сильно забившееся сердце, Грант повернулся к Мартеллу:

- Этой ночью ты ни на что не обратил внимания?

Мартелл помотал головой.

- Припомни!

- Шум какой-то был, - сказал Мартелл после паузы.

- Что-нибудь еще?

- Постой… Да вот, зачем-то с тобой тащили Дугласа в палатку. Вроде это было на самом деле.

- Не помню, - сказал Дуглас.

Грант резко встал и сморщился от боли в ноге.

Значит, все было на самом деле! Было!!

На самом деле внизу, в долине, какое-то время был неизвестный космический корабль, которому он не сумел подать знак бедствия.

На мгновение в душе Гранта снова поднялось отчаяние, но он тут же взял себя в руки. В конце концов, подумал он, кто были хозяева корабля? Мала вероятность враждебности, ни разу еще не испытывали этого земляне, и все-таки. А помощь придет, «Торнадо» в пути, и они дождутся его, потому что они люди мужественные, стойкие. Они доказали это - и ученый Стив Дуглас из Монреаля, и журналист Клод Мартелл из Нанта, и, видимо, сам он, Грант, второй штурман пассажирского лайнера «Антарктида». Они доказали это тем, что стойко переносили мучения голода, не молили о лишнем кусочке, не смотрели друг другу со злобой в рот, сумели сохранить, говоря выспренно, достоинство и честь. Если так, они выкарабкаются. Могло ведь быть много хуже, скажем, если б воздух на Хуан-Фернандесе не был пригоден для дыхания. Баллонов с воздушной смесью ненадолго хватило бы. Но робинзонам повезло, потому что приборы после посадки «Арго» показали: воздух не идентичен полностью земному, но не содержит вредных примесей и по составу вполне пригоден для дыхания. Так не раз уже бывало на многих планетах вселенной, но, разумеется, не на всех, на большинство планет земляне высаживались только в скафандрах.

Они выкарабкаются! Можно еще день-два питаться нормально, потом снова перейти на микроскопические дозы, хотя как-то поддерживающие существование… они должны дотянуть до прихода помощи.

А пока на всякий случай надо перенести лагерь вниз, в долину.

Без особой надежды на этот случай, но - почему бы случившемуся однажды не повториться? Собственно, они и собирались с самого начала разбить лагерь внизу, рядом с «Арго», и лишь во избежание всяких неожиданностей забрались повыше. Тогда они еще не знали, что здесь нечего опасаться.

Грант энергично растер колено.

- А теперь вот что, - распорядился он деловито, - теперь нам всем надо немного поработать.

Мартелл и Дуглас подняли головы.

- Силы у нас пока есть, - бодро сказал Грант. - Так что спустим лагерь вниз.

Оба его спутника послушно, без слов, встали на ноги. Оба были старше Гранта, причем Дуглас - лет на двадцать пять, но оба с самого же начала безоговорочно приняли его руководство как нечто само собой разумеющееся. В конце концов на «Антарктиде» оба были туристами, а Грант, несмотря на молодость, профессионал космоса. Три года полетов за спиной, к тому же на туристских и пассажирских лайнерах персонал, как известно, подбирается особенно тщательно. И второй штурман, что тоже известно, играет не самую последнюю роль в общей работе экипажа.

- Что-нибудь случилось? - спросил все-таки Дуглас.

Грант посмотрел на дно долины.

- Я имею основания считать, - сказал он, немного поколебавшись, - что этой ночью внизу находился какой-то космический корабль - Не земной, он не был похож на наши корабли. В космосе такие события бывают, - добавил он, стараясь говорить как можно спокойнее. - Добраться до него я не успел, он улетел. Но в любом случае теперь нам лучше жить в долине, потому что они могут прилететь снова - раньше, чем прибудет «Торнадо».

Дуглас застыл на месте, растерянно глядя на Гранта. Солнце Матроса Селкирка сверкало на его голом черепе. У Мартелла отвалилась челюсть, и он безуспешно пытался закрыть рот. В других условиях оба выглядели бы донельзя комично, но Грант улыбнулся не поэтому. Просто в нем вдруг поднялась теплая волна чувства, не имеющего точного определения: смесь нежности и уважения к двум этим людям, совершенно «земным» и в чем-то даже нескладным, а вот, надо же, оказавшимся в экстремальных условиях мужественными, словно античные герои, бывшие научной специальностью историка Дугласа…

И в одно мгновение перед глазами Гранта промчались несколько картин.

Первая: катер «Арго» только что опустился на Хуан-Фернандес, они взяли пробу воздуха, вышли наружу. Для Дугласа и Мартелла это вообще первый выход на планету, где прежде никто не был. Легко ли психологически решиться ступить в чужой мир без скафандра, без всякой защиты, поверив на слово мальчишке-штурману, что никакой опасности нет?

Картина вторая. Передатчики «Арго» после определения координат дали сигнал о помощи. Подсчитано, когда помощь может прийти, и вместе с тем подсчитан запас оставшихся продуктов. Ясно одно: жить придется впроголодь, и это еще мягко сказано. Установлен крохотный дневной рацион. И ни слова протеста, никаких вопросов и жалоб. Надо как можно меньше расходовать энергии, больше лежать, не делая лишних движений, и оба послушно лежат, изредка принимая смехотворно малые крохи пищи, и чахнут на глазах. Все меньше остается сил, но оба без слов терпеливо ждут, когда придет помощь, целиком доверившись ему, Гранту.

А до этого были многие дни в крошечной рубке на «Арго», когда катер шел наугад, без руля и ветрил, пока не наткнулся на неизвестную и необитаемую планету. Тоже дни не для слабых духом. А что могло бы быть, если б спутниками Гранта оказались на «Арго» какие-то иные люди?..

- Все вопросы потом, - сказал Грант, - сначала поработаем.

Лагерь был свернут быстро. В нем и не было ничего: палатка, лампа и продукты плюс всяческие мелочи. Сначала вниз на веревке спустился Мартелл, за ним последовали вещи, а там наступила очередь Дугласа и самого Гранта. Новый лагерь разбили у борта «Арго», и вскоре трое робинзонов вновь вытянулись на каменистом крупном песке рядом с решетчатой опорой палатки. Они устали.

Дуглас, понятно, устал больше всех и быстро задремал, ничего не говоря. Мартелл, вновь обретя после обеда свою обычную французскую живость, мало вязавшуюся с его полнотой, напротив, засыпал Гранта шквалом вопросов о том, что именно тот видел ночью в долине. Грант вздохнул. Снова пришла мысль: огоньки в долине были ясными, отчетливыми, а вот контур корабля вполне мог лишь пригрезиться полумертвому от голода человеку. Ясно только одно, если снова вспомнить слова Дугласа: что-то непонятное действительно происходило ночью в долине. Но мало ли что может происходить на неизвестной планете!

- Ты вот что, - сказал Грант, - поменьше жестикулируй. Побереги силы. Нам «Торнадо» еще ждать и ждать, а раньше, может, никто и не накормит.

Мартелл послушно сложил руки, однако не умолк. Теперь он тараторил про книгу, которую непременно напишет, как только вернется на Землю. Книгу о тех необыкновенных космических путешествиях и приключениях, что выпали на долю ему, Клоду Мартеллу, репортеру из газеты «Нант». Но речь журналиста становилась все невнятнее, и, наконец, на полуслове он тоже погрузился в сон.

Солнце Матроса Селкирка медленно клонилось к закату, длиннее становилась тень от «Арго». Некоторое время Грант следил за движением светила по небосводу, а потом встал. Ночная тьма должна была прийти только спустя часов пять-шесть. Прихрамывая, морщась от боли, Грант пошел в долину, и чужое солнце смотрело ему вслед.

Часа через два Грант в первый раз остановился, осматриваясь. По его расчетам, он уже должен был дойти до того места, где ночью водили хоровод огоньки. Собственно говоря, что он хотел здесь увидеть? Вот этого Грант и сам не знал, и более того, в глубине души даже не верил, что обнаружит в долине какие-то следы. Впрочем, и само место, где происходило нечто, найти было не так-то просто: чернильная тьма скрывала ночью все ориентиры и расстояния.

И все-таки он пришел сюда снова. Пришел, потому что это было лучше, чем просто сидеть у «Арго», и потому, что сил у него осталось больше, чем у его товарищей.

Вокруг, во все стороны, видно было одно и то же: плоская равнина, окаймленная скалами. Единственная в этом неприветливом скалистом мире ровная поверхность, в чем трое землян убедились, когда накручивали вокруг неизвестной планеты виток за витком. Правда, и в долине этой тоже были разбросаны камни, большие и маленькие, но все-таки здесь можно было совершить посадку. Здесь и сели они на «Арго». И здесь же этой ночью сел, а потом снова улетел неизвестно чей корабль.

Грант присел на ближайший камень и потер колено. Под каблук попался какой-то странный круглый предмет. Быстро наклонившись, Грант схватил его и тут же разочарованно отбросил в сторону. Камень, обычный круглый камешек, бесполезно искать здесь что-то. Неизвестные корабли садятся на эту планету так, что не оставляют никаких следов: ни камней, опаленных огненными языками посадочных двигателей, ни каких-либо ненужных экипажу вещей, например, пустых консервных банок…

Грант подставил лицо Солнцу Матроса Селкирка. Теперь, когда он сидел на камне в самом центре долины, им овладело странное спокойствие. Наверное, причиной стал небывало роскошный обед. Хорошо было просто сидеть, отдыхая перед обратной дорогой, и не думать ни о чем. Вернее, думать обо всем понемногу.

Об этой планете Хуан-Фернандес, ранее неизвестной. О двух его спутниках, лежащих сейчас возле «Арго», двух земных людях, за которых он в ответе. О будущей книге журналиста Клода Мартелла, которая, видимо, будет пользоваться успехом, потому что речь в ней пойдет о приключениях не совсем обычных. Редки в космосе приключения, давно ушли в прошлое героические времена первопроходцев, все обычно и обыденно, особенно на туристских рейсах, вроде тех, что выполняет комфортабельный лайнер «Антарктида». И все-таки приключения закрутили в своем вихре второго штурмана «Антарктиды» и двух пассажиров, выбросив их в конце концов на необитаемый берег…

Грант встал, пора было отправляться в обратный путь. Прихрамывая, двинулся к темной, едва приметной точке «Арго», а память, раз вернувшись к тому, что было пережито до посадки на этой планете, заново выстраивала всю цепь событий, в результате которых они оказались здесь. И он окунулся в них, вдруг удивившись тому, что, по сути, впервые - а ведь сколько времени прошло! - припоминает все по порядку.

Под ногами Гранта сухо скрипел крупный песок, перед глазами были разбросанные по долине камни, большие и маленькие, но видел и слышал он сейчас совсем другое.

…«Антарктида» с двумя сотнями пассажиров на борту совершала обычный туристский маршрут, включающий несколько планетных систем. Туристов ждали археологические раскопки на четвертой планете системы МВ-33, открытая экспедицией Бориса Меричисинова, уникальная планета, представляющая собой по составу сплошной изумруд, несколько цивилизаций разных ступеней развития, но не вышедших пока в космос, - за ними можно было понаблюдать издали, не высаживаясь на планетах.

Еще одной достопримечательностью была Голубая Дымка - неизученное космическое образование, мимо которого «Антарктида» должна была пройти на приличном расстоянии. Природа Голубой Дымки была неизвестна, можно сказать, что о Дымке вообще ничего не было известно, хотя открыли ее уже довольно давно. Внешне она и была просто Голубой Дымкой - пульсирующим облаком солидных размеров, а что скрывалось в ее недрах? Ни один из разведывательных зондов, посланных к ней, не вернулся: все словно бы растворились в Голубой Дымке, Вместе с тем никаких признаков опасности она вроде бы не таила, по крайней мере внешне. Голубую Дымку продолжали изучать, неподалеку от нее была развернута постоянная исследовательская станция, работа которой пока не дала никаких результатов.

В чем не было недостатков, так это в гипотезах. О Голубой Дымке спорили, она интересовала не только специалистов, а всех, потому что любого человека всегда тянет к неразгаданной тайне. И не было ничего удивительного в том, что всемирно известный историк Стив Дуглас из Монреаля и репортер из Нанта Клод Мартелл, двое туристов с «Антарктиды», жившие в одной каюте, загодя стали упрашивать капитана Здравко Танева подойти к Голубой Дымке возможно ближе. Не было ничего удивительного и в том, что капитан им наотрез отказал, и отказывал еще долго, пока наконец не распорядился выделить в распоряжение ученого и журналиста крошечный катер «Арго» и второго штурмана Диму Гранта. Этого не случилось бы, если б в душе капитан не питал глубокой слабости к древней истории. И эта слабость дорого обошлась капитану Таневу; несмотря на все тяготы вынужденного робинзонства, Грант не хотел бы оказаться на его месте - капитан, бесспорно, сейчас ночей не спал, хотя уже знал, что все кончилось сравнительно благополучно. Впрочем, еще не кончилось.

«Арго» отошел от «Антарктиды» в глубокой тайне от всех других пассажиров. И вроде бы капитан Здравко Танев ничем не рисковал, потому что инструкции, данные им Гранту, были строки и определенны: оставаться от Голубой Дымки на безопасном расстоянии. Во всяком случае, постоянная исследовательская станция находилась гораздо ближе к Дымке, чем строго определенная капитаном граница. Мартелл и Дуглас могли вволю поснимать космический феномен, вволю налюбоваться им с этого безопасного расстояния.

Что касается журналиста, его любопытство было вполне понятным. К тому же он жил в городе, где некогда родился великий фантаст Жюль Верн. Но почему Дымка так притягивала к себе историка, специалиста по античным временам? Этого Грант не мог уразуметь. Сам он не проявлял к Дымке особого интереса: уже трижды проходил рядом с ней, был знаком с гипотезами и даже с некоторыми из людей, работавших на станции возле Дымки.

Но случилось так, что Голубая Дымка проявила интерес к крошечному катеру «Арго», это было совершенно неожиданно и невероятно. В конце концов, если ее заинтересовали земляне, совсем рядом и уже давно висела исследовательская станция. Как бы то ни было, Дымка вдруг протянула в сторону «Арго» длинный голубой язык-протуберанец. Все произошло мгновенно: катер оказался в голубой мгле.

Грант даже поежился, припоминая первые минуты после этого. Связь с «Антарктидой» мгновенно прервалась, приборы словно обезумели. И почти сразу же мгла исчезла. Исчезла и вся Голубая Дымка. Но не было больше поблизости и ни «Антарктиды», ни исследовательской станции. Приборы продолжали показывать нечто несусветное. И далеко не сразу штурман Дмитрий Грант сумел понять, что каким-то чудом «Арго» оказался совсем в другом месте Вселенной, причем там, где еще никогда не пролегали маршруты земных кораблей.

Как и что произошло - это для гипотез. Возможно, Голубая Дымка - некая непространственная структура, непостижимым образом связывающая самые разные точки Вселенной. Но меньше всего о гипотезах помышляли в первое время трое землян на борту крошечного катера, занесенного неизвестно куда. На борту был лишь аварийный запас продуктов и воздуха для дыхания. Катер двигался наугад, конец трех людей был предрешен, Однако, словно героев старинного морского романа, их выбросило на неизвестный и необитаемый берег, каким оказалась планета Хуан-Фернандес, - планета, воздухом которой можно было дышать. Это было чудом. Еще во время беспорядочных скитаний на «Арго» удалось наладить связь с ближайшей, но все-таки очень далекой звездной системой, освоенной людьми. Не будь чуда, спасти их не успели бы. А теперь - помощь оттуда уже летит и, если б было достаточно продуктов…

Под ноги Гранта попался еще один круглый камешек. Форма его была идеальной… Повертев камешек в руках, Грант со вздохом отбросил его. Нет, те, что были ночью в долине, не оставили никаких следов. Что им понадобилось все-таки на планете Хуан-Фернандес, какой смысл был садиться на несколько часов? Это было словно насмешкой - сесть совсем рядом с лагерем полумертвых от голода людей и тут же улететь.

Мысли Гранта вернулись к его спутникам. С ними ему повезло. До последней возможности он таил от них правду, пользуясь тем, что оба не разбирались в приборах. Потом убедился: Мартелл с Дугласом интуитивно поняли, что произошла не просто катастрофа, а что-то страшное, и сами, как могли, старались подбодрить юного второго штурмана. Твердые, мужественные люди!

Грант вдруг представил: вот где-то сейчас продолжает рейс «Антарктида». А в другом месте Вселенной ведет свой «Торнадо» на помощь робинзонам капитан Карел Стингл. У каждого в космосе есть какое-то дело, и только они трое обречены на мучительное бездействие. И должны вдобавок как можно меньше двигаться, сохраняя силы. Было в этом что-то обидное и унизительное. А ведь их пребывание на Хуан-Фернандесе могло бы стать изумительно деятельным, если б он успел добраться до чужого корабля. Это была бы встреча с цивилизацией, по меньшей мере равной земной. Исключительное событие!

Не случилось…

Надо было себе в этом признаться: он устал. Все-таки уже несколько часов бродит по долине. И снова его терзает голод, не утоленный до конца. Когда все останется позади, он обязательно будет сам готовить пищу, потому что нет наслаждения выше - видеть, как, например, румянится на твоих глазах цыпленок, сдобренный чесноком, слышать, как шипит на масле тонко отбитое мясо, вдыхать запахи, способные свести с ума, все время «подправлять» блюдо, добавляя того и этого, и только потом сесть за стол с крахмальными салфетками, хрусталем и фарфором…

Мысли Гранта беспорядочно прыгали, и нога болела все сильнее. Наверное, зря он пошел в долину, ведь наперед был почти уверен, что ничего не найдет. Но катер был уже почти рядом, Грант видел неподвижных Дугласа и Мартелла.

Подумалось: вот он делает один шаг, а за это время «Торнадо», приближаясь, одолевает совершенно не укладывающееся в голове расстояние. И на душе у Гранта стало легче.

Следующим утром, немного поколебавшись, Грант снова вскрыл срезу три консервные банки и разогрел бульон.

- Пир во время чумы, - пробормотал Дуглас, но отказываться не стал.

Мартелл, блестя голодными глазами, встретил трапезу с восторгом.

- Так мы, конечно, прикончим все запасы значительно быстрее, - объявил он, - но я хотел бы, чтобы вы знали: голод человеку не столь уж и страшен. В двадцатом веке один человек, между прочим, мой соотечественник, пересек Атлантику в резиновой лодке, питаясь только тем, что мог поймать б океане. А вообще можно не есть хоть месяц и выжить. Страшна только жажда. А с водой у нас…

- По утрам бывает роса, - утешил Грант, - будем облизывать мелкие камешки. Тучи иногда собираются, может дождик пойти.

- Это заманчиво, это перспектива, - вздохнул Мартелл. - За нами прилетает корабль, и нас находят полумертвыми от голода, с мелкими камешками во ртах.

Во время сытной еды Дуглас тоже заметно повеселел.

- Или находят просто мертвыми, - вставил он, широко улыбаясь, - Это будет научная загадка: почему у нас во рту камешки? Куропатка набивает себе зоб камнями, но человек… Представляете, сколько будет споров у тех, кто нас найдет, сколько разных гипотез… Симпозиумы, конференции!

- Мы напишем предсмертную записку, где все объясним, - решил Мартелл, выскребая ложкой дно тарелки. - Незачем доставлять лишние хлопоты хорошим людям, которые так милы, что летят нам на помощь. У них и так будет полно забот. Опознать - кто из нас кто, а это сейчас нелегко, доставить тела на Землю и все такое…

- Да ты просто античный герой! - восхищенно молвил Дуглас. - Аякс! Ахилл!

- Ты специалист, твоя похвала особенно весома. Но уж какой я есть, скромно отозвался Мартелл.

Тарелки опустели, еду запили водой. Снова становилось жарко, и они забрались под защиту палатки. Разгорался еще один день на Хуан-Фернандесе, один из многих. Все трое вытянулись на земле, глядя в бездонное небо. Где-то там, еще далеко-далеко, мчался к Хуан-Фернандесу «Торнадо». И, словно угадав мысли Гранта, Дуглас уже всерьез спросил:

- Грант! Сколько нам еще ждать?

Молодой штурман помедлил с ответом. Он покосился на высохшее лицо Дугласа - оно, как всегда, было совершенно спокойным.

- Они прилетят, - ответил он, стараясь попасть в прежний шутливый тон, некоторое время спустя после того как мы все съедим и начнем облизывать камешки.

Дуглас не отозвался. Вместо него разговор поддержал журналист. Теперь он тоже был серьезен.

- Грант, все-таки что ты думаешь об этом корабле… чужом, который прилетал?

Штурман вздохнул.

- Что я могу думать? Говоря по правде, я до сих пор не знаю, было ли все это на самом деле.

- Гул в долине на самом деле был, - сказал Мартелл.

- И огоньки тоже, - ответил Грант. - А вот силуэт корабля… Иногда я точно знаю, что видел его, а иногда чувствую, что не могу утверждать этого наверняка. Мало ли что померещится с голода.

- Теперь, когда лагерь внизу, - произнес Дуглас, - надо бы по ночам на всякий случай дежурить. Если вдруг еще раз…

- Вот я и подежурю сегодня ночью, - сказал Грант.

Мартелл обиделся.

- И я тоже могу подежурить.

- Завтра подежуришь. У нас еще масса времени.

Некоторое время все молчали. Потом Грант сказал:

- А лучше бы нам выкинуть это из головы. Был ли тут кто или не был, это совершенно все разно, надеяться можно только на «Торнадо». Кроме него никто уж больше не прилетит, так не бывает.

- И все-таки это странно, - не унимался Мартелл. Он даже привстал, чтобы удобнее было жестикулировать. - Прилететь только на несколько часов, неизвестно зачем! Ну скажи, Грант, как специалист: за каким-таким чертом корабль садится на планету, если тут же снова улетает? Ты понимаешь, я даже не о том, что нас не спасли, просто интересно, что это за корабль такой?

- Не знаю, вроде бы действительно такого быть не должно, - чистосердечно ответил Грант. - Только не забывай, что это не земной корабль. А кроме того, эта часть Вселенной нам совершенно неизвестна. Здесь могут происходить самые непонятные вещи.

- Ойкумена, - пробормотал Дуглас.

- Ойкумена, - повторил Грант. - А вообще-то лучше бы нам всем побольше молчать. От разговоров только аппетит распаляется.

- Ладно, - проворчал Мартелл, - давайте молчать и не двигаться. Что нам остается?

Они замолчали.

Сейчас еда разбирала всех троих, дала силы, но если продолжать в том же духе, запас продуктов кончится через несколько дней. Тогда наступит не жизнь впроголодь, как в первые две недели на Хуан-Фернандесе, а настоящий голод. И ничего нельзя сделать на этой бесплодной каменной планете, чтобы раздобыть хоть что-нибудь, пригодное для еды. Когда за ними прилетит «Торнадо», экипаж найдет… Нет, решил Грант, с завтрашнего дня надо будет снова перейти на строжайшую экономию. Крошечная порция на каждого, как можно меньше движения… Они уже знают: по-настоящему голод мучает только первые несколько дней. Потом наступает притупление всех чувств, вялость, апатия… Ничего уже не хочется…

Невыносимо обидно такое растительное существование, и все-таки это жизнь, а не смерть.

Грант взглянул на товарищей. Оба лежали, закрыв глаза, словно это помогало еще больше экономить силы. Выключив защитное поле, он встал и направился к «Арго».

Катер был совсем крошечным: шлюзовая рубка с тремя креслами, отсек с радиоаппаратурой. Плотно закрыв за собой дверцу отсека, Грант опустился на место радиста. Пришло время очередного сеанса контрольной связи. Минуту спустя к спасательному кораблю умчался сигнал вызова.

Когда пришел ответ, Грант почувствовал, как сильно колотится сердце. Контрольная связь осталась единственной ниточкой, соединяющей их с привычным миром, и казалось просто чудом, что здесь, на громадной каменной глыбе, какой по сути дела была планета Хуан-Фернандес, могут звучать голоса людей, ведущих нормальную, деятельную жизнь.

- Привет, Карел! - сказал Грант. - Какие новости?

Карела Стингла он знал, они вместе проходили практику на учебном полигоне пять лет назад, и сейчас Грант чувствовал радость от того, что не только слышит голос, но и может представить лицо человека, говорящего с ним. Знал он также и двух других членов экипажа «Торнадо», и это было лишним подтверждением старой космической истины, что Вселенная бесконечна, но мир тесен.

- Идем на максимуме, - ответил Карел, - Все в порядке. Задержки не будет.

Видно было, что он изо всех сил старается подбодрить Гранта.

- Новости есть, - сказал он. - Есть новая гипотеза о том, что представляет собой Голубая Дымка. Гипотеза, понятно, основана на вашем приключении. Хочешь послушать? Только она мудреная, а я не специалист.

Грант послушал и быстро понял, что он тоже не специалист.

- Что еще нового? - спросил он, раздумывая, рассказывать ли Карелу о происшествии в долине.

- Капитан Фалин, тот, что два года назад потерпел крушение на необитаемой планете в системе ТМ-82, шлет вам всем привет и добрые пожелания. Если нужны его советы, можно через «Торнадо» устроить с ним связь.

- Спасибо, - сказал Грант, - но вроде бы мы и сами знаем, как нам жить. Поблагодари. При встрече мы с ним обменяемся впечатлениями.

- Что же, - бодро произнес Карел, - тогда вычеркни из календаря еще один день. Не так уж много осталось. У вас самих ничего нового?

- Что может быть у нас нового? - сказал Грант, решив, наконец, ничего не говорить. Увиденный им корабль, огоньки в долине и ночной шум вполне могут принять за голодные галлюцинации, нервное расстройство и встревожиться за них больше, чем следовало. - Ведем растительный образ жизни.

- Бывает хуже! - бодро сказал Карел. Немного подумав, не очень уверенно добавил: - Грех вам жаловаться. Ведь вы же планету открыли!

- Ладно, завидуй, - ответил Грант и вдруг пожаловался, хотя, в общем-то, не собирался этого делать: - Ты не представляешь, Карел, до чего невыносимо лежать, лежать и ничего не делать. И знать, что ничего от тебя не зависит.

Видимо, Карел был готов рано или поздно услышать такую жалобу. Во всяком случае ответил он без запинки:

- Ты стихи в уме сочиняй. Наверняка же влюблен в кого-нибудь!..

- Это идея, - одобрил Грант и снова представил энергичное и загорелое, как ему казалось, лицо капитана Карела Стингла, мысленно сравнив его с изможденными лицами Дугласа и Мартелла.

Он закончил сеанс связи, вернулся к палатке, снова включил защитное поле, вытянулся на земле рядом с неподвижными Дугласом и Мартеллом. И медленно, невыносимо медленно потянулось время. Если считать в сутках Хуан-Фернандеса, то шли пятнадцатые сутки робинзонады. Эти сутки были лишь немного короче земных.

К исходу двадцатых суток Грант приблизился к завершению своей рифмованной автобиографии. Он пробовал строки на разный лад, шепча их запекшимися губами, искал варианты и часто сбивался, потому что снова измучился и ослабел от скудной еды. Сбившись, в который раз начинал читать все с самого начала в надежде разогнаться по уже проторенной колее и с разгона преодолеть трудное место.

То, что было сочинено раньше, врезалось в память, казалось, навсегда и словно бы стерло из памяти все остальное. Во всяком случае, только одни эти стихи горели сейчас в голове Гранта; он забыл обо всем остальном, что было когда-то важным и существенным, и снова и снова твердил строки, которые в любой другой ситуации ему самому показались бы нелепыми, корявыми и наивными. Он повторял их, то беззвучно шепча, то переходя на голос, уже не заботясь, что о нем могут подумать лежащие рядом и тоже потерявшие последние силы Дуглас и Мартелл.

Самые разные картины проносились перед глазами Гранта вместе с этими строками, неуклюжими, напыщенными, но не казавшимися сейчас такими: вступительные экзамены на навигационные курсы, учебный центр на Марсе, а потом первая дальняя практика. И города Земли, куда он возвращался на каникулы, ее континенты, края холодные и жаркие, океаны и острова, джунгли и реки; Земля, в каждом уголке которой стремился он побывать, истосковавшись по ней в черной пустоте, снова начинавшей его манить здесь, на Земле; музыка Земли, ее книги, краски великих картин… Первый рейс с самостоятельными обязанностями… Ошибки и просчеты, исправленные теми, кто был рядом, а вместе и первые личные достижения… Самые разные люди, с какими довелось встретиться… Дорогие ему люди… «Антарктида»…

Долина снова была в полной мгле; сначала на небе зажглись было чужие звезды, выстроив непривычный рисунок, но потом погасли, скрытые сгустившимися тучами.

И в этой чернильной мгле опять вдруг разорвалась яркая вспышка, как днем, осветившая камни и скалы, корпус «Арго», трех людей, лежащих рядом. Некоторое время спустя издали донесся глухой рокот; он был похож на затухающие раскаты грома.

Грант сел. В ярком свете, пусть и длился он короткое мгновение, сразу словно бы выцвели все строки, только что теснившиеся в голове. Сознание сразу стало ясным и напряженным. Грант ждал, что будет дальше, чувствуя, что так же напряжены и Дуглас с Мартеллом, тоже вернувшиеся из своих видений.

Через какое-то время в черной мгле снова разорвалась вспышка, и Грант вскочил на ноги. Справа от него поднялся Дуглас, а слева Мартелл, и Грант сжал обоим локти.

Из долины донеслись раскаты, похожие на гром. Грант почувствовал, что оба его спутника вздрогнули.

- Снова, - прошептал он. - Это то же самое. Сейчас я пойду в долину. Пойду один. Так будет лучше.

Новая вспышка, потом рокот. Грант впился глазами в чернильную мглу.

- Сейчас появятся огоньки, - пробормотал он. - Вы будете здесь, будете меня ждать…

Мартелл сделал движение, высвобождая локоть, но Грант только сильнее сжал пальцы.

- Будете ждать, - повторил он. - Я не знаю, что это такое, не знаю, что случится, и я пойду один, а вы будете ждать. И до тех пор, пока я не вернусь, не двинетесь с места.

Осторожно, но с силой он пригнул обоих к земле, а потом шагнул в темноту. Когда в небе взорвалась новая вспышка, Грант обернулся и увидел, что Дуглас и Мартелл, опустившись на землю, смотрят ему вслед.

В этот раз Грант был спокоен и хладнокровен. Не было смысла идти в темноту на ощупь. Он нашел шлюз «Арго», пробрался в рубку и, включив освещение, нашел мощный фонарь. Вновь выбравшись наружу, он провел длинным лучом фонаря по долине, потом опустил круг света под ноги и пошел.

Волнения почему-то не было. Вспышки непонятного происхождения, шум, изредка раздававшийся в долине, и то неведомое, что ждало впереди, представлялись сами собой разумеющимися; по-видимому, в глубине души он ждал, что, случившись однажды, все это должно повториться, и уже настроился на встречу с неизвестным, тем более что пока все происходило точно так же, как в первый раз.

Впереди, где-то в центре долины, появились прежние блуждающие огоньки. Грант быстро шел к ним, почти не чувствуя боли в колене.

Он знал, что в этот раз, когда среди огоньков проявится корпус чужого корабля, он успеет подойти к нему.

Что должно было произойти потом?

Об этом Грант не думал в те минуты; прежде всего надо было подойти, дальше все должно было определиться само собой. Интересно, крутилось у него в голове, это тот же самый корабль, что прежде, или какой-то другой?

Когда впереди в хороводе огоньков действительно проявился темный контур корабля, Грант прибавил шагу. Иногда он поднимал фонарь и посылал в сторону корабля сигналы, на которые пока никто не отвечал. В темноте трудно было определить расстояние до силуэта. Если он не успеет дойти, подумал вдруг Грант, и они улетят, завтра ему опять не найти места, где был корабль. Но только он успеет, в этот раз успеет…

Когда пришел рассвет, Грант все еще бродил среди камней. В этот раз он не искал каких-либо следов пришельцев, хотя теперь точно знал место, где стоял их корабль. Он просто смотрел на камни, потому что чувствовал: все испытанное им, свалившееся на него каким-то непостижимым образом, связано с этими унылыми серыми громадами, разбросанными как попало. Он пока не искал объяснений тому, что произошло, не строил гипотез, а лишь следил за тем, как все, что легло на душу и вызвало безмерную усталость и опустошенность, постепенно уступает место ощущениям никогда прежде не испытанной силы, доброты, чистоты. Это было чувство редчайшего, ни с чем не сравнимого подъема.

Ушли куда-то все пережитые на Хуан-Фернандесе тягости, словно их не было никогда, впереди простиралось бескрайнее поле несовершенного, но не существовало ничего невозможного - любая цель была по плечу. Этими чувствами, всем пережитым хотелось немедленно поделиться с двумя другими людьми, ждущими его возвращения, и все-таки Грант еще долго сидел на одном из камней, следя за тем, как разгорается новый день, словно боялся, уйдя отсюда, потерять все, что приобрел здесь.

Но когда стало совсем светло, он увидел, что Дуглас и Мартелл сами бредут к нему по долине, не выдержав пытки неизвестностью. Он вскочил с камня и бросился им навстречу.

С минуту они стояли друг против друга, и Гранту вдруг будто впервые открылось, как измучены и истощены его друзья. У них лихорадочно горели глаза, в волосах Мартелла, да и в бороде, появилась обширная седина, куртки и брюки висели на обоих как балахоны и, наверное, мешали им передвигаться. Возможно, и сам он выглядел примерно так же.

- Ну? - выдавил из себя Мартелл.

- Они были, но опять улетели, - спокойно ответил Грант, чувствуя, какими нелепыми покажутся такие слова Дугласу и Мартеллу. - Я стоял совсем рядом с ними. Мы вместе ходили среди камней. Потом они улетели, но сейчас это не главное.

- Что ты говоришь? - растерянно спросил Дуглас и взглянул на Мартелла.

Сбиваясь, ясно понимая, что говорит совсем не то, потому что не хватает слов, Грант стал рассказывать. Он пытался передать необыкновенные чувства, испытанные им, никак не мог этого сделать и видел лица Мартелла и Дугласа во время своего рассказа. Наконец он махнул рукой и просто сказал:

- Я вижу, что ничего не могу объяснить. Ну да ладно! Когда немного успокоюсь, попробую сделать это еще раз. А пока - пошли в лагерь.

День на Хуан-Фернандесе разгорался все сильнее, и Солнце Матроса Селкирка с новой яростью обрушило на долину потоки зноя, а Грант словно не замечал жары. Он шагал легко и быстро и совсем не чувствовал боли в колене. Дуглас и Мартелл, немного отстав, о чем-то вполголоса говорили, и Грант вдруг понял, о чем. С широкой улыбкой он обернулся и воскликнул:

- Нет-нет! Со мной ничего не произошло, вы не опасайтесь за мой рассудок. Все, о чем я рассказывал, было на самом деле. Вы мне только дайте немного времени, я все обдумаю, разберусь в себе, и тогда мы поговорим.

До лагеря они дошли молча и сразу же нырнули под защиту палатки. Грант все еще переживал чувство великого подъема, но оно не было ровным и постоянным, а все время меняло оттенки, за ними трудно было уследить. Поглядывая на изможденных, осунувшихся друзей, он никак не мог поверить, что и сам сейчас, конечно же, выглядит точно так же.

Он перехватил взгляд Мартелла, брошенный в ту сторону, где хранились продукты, и спохватился. Удивительное дело: самому ему совсем не хотелось есть. Он достал консервную банку и поболтал в воздухе флягой с водою: ее оставалось совсем немного, и это было скверно. Но самому Гранту и пить сейчас не хотелось, хотя муки жажды уже были ему знакомы.

- Ешьте, - сказал Грант, - а я не хочу. - И добавил, перехватив взгляды: - В самом деле не хочу.

Банку историк и журналист съели в полном молчании. Еду запили крошечными порциями воды.

- Свяжусь со Стинглом, - сказал Грант и пошел к «Арго».

По пути он вновь размышлял: говорить ли Стинглу о необыкновенных событиях на Хуан-Фернандесе? По всем законам космофлота он должен был все рассказать. И в то же время он знал, что Стингл точно так же ничего не поймет и ничему не поверит, как Дуглас с Мартеллом: в большом мире это только вызовет ненужное беспокойство за них. К тому же… С помощью какого-то шестого чувства, еще и сам не поняв ровным счетом ничего из того, что с ним произошло, Грант уже знал, что пережитое им приключение не последнее, что странные существа и еще прилетят на Хуан-Фернандес, раз уж побывали здесь дважды. Почему-то он твердо это знал.

А разобраться в том, что все это значит, ему помогут историк и журналист. Они сами, втроем, должны во всем разобраться.

Стинглу Грант ничего не сказал, обменялся с ним обычными фразами и узнал, что «Торнадо» должен достичь Хуан-Фернандеса через четыреста сорок два земных часа. Впрочем, это он легко мог сосчитать и сам.

Попрощавшись с капитаном, Грант вернулся к палатке. Пока его не было, Дуглас и Мартелл о чем-то вполголоса переговаривались. Услышав шаги, они замолчали. На мгновение Гранту даже стало весело: оба, без сомнения, были убеждены, что что-то случилось с его рассудком, и беспокоились за него. Но он-то снова был прежним Грантом, и теперь пришло время подумать обо всех этих ночных чудесах всерьез.

- Бросьте, - сказал Грант, - нечего шептаться у меня за спиной. Если вы думаете, что я слегка повредился, то вряд ли вы правы. Давайте поговорим серьезно и спокойно, потому что тут и в самом деле много непонятного. Разбираться нам надо вместе.

Он опустился на землю и включил защиту палатки.

- Начнем с начала! Итак, на эту таинственную планету, пока мы здесь находимся, дважды прилетали неизвестные корабли. Я, по крайней мере, видел их дважды. Не исключено, что это был один и тот же корабль.

- Этой ночью мы тоже видели корабль совершенно отчетливо, - сказал Дуглас. - Какое-то время он стоял неподвижно, а потом исчез. А ты все не возвращался, и нам стало страшно за тебя.

- Значит, это было на самом деле. Галлюцинации не бывают массовыми, кивнул Грант. - Значит, сегодня ночью корабль прилетал на самом деле. И, говоря языком выспренным, событие это исключительное, потому что у нас еще не было контакта с цивилизацией, столь же свободно путешествующей во Вселенной, как мы, Скорее всего, по уровню они даже опережают нас. Событие исключительное, и, если б мы не ослабли так от голода, видимо, испытали бы гораздо больше волнений и эмоций, хотя и так без этого не обошлось. Хорошо. Что вы еще видели издали?

- Светлое пятно, - сказал Мартелл. - Светлое пятно, немного приподнятое над долиной.

- Так и было. И в общем, пока ничего невозможного в этом нет. Необъяснимое началось дальше, необъяснимое случилось со мной. Итак…

Дуглас и Мартелл слушали с напряженным вниманием.

- Итак, я увидел фигурки в скафандрах, очень похожие на землян… Здесь тоже еще не было ничего необычного, потому что на корабле должен был кто-то прилететь, а представители многих известных нам цивилизаций внешне похожи на нас… И я пошел к ним, но они меня не заметили. Почему? Вот это уже понять труднее. Если я видел их отчетливо, почему они не видели меня? А когда мы вместе подошли к одному из камней, вдруг все пропало, и я почувствовал…

Нет! Даже сейчас, успокоившись, Грант не мог найти точных слов, дающих представление о том, что он почувствовал.

- В общем, - помог ему Дуглас, - если мы правильно поняли все, что ты говорил раньше, ты почувствовал наваждение.

- Нет, - сказал Грант, - но, впрочем, да… И все-таки нет. Понимаешь, наваждение - это когда… а здесь… Но, пожалуй, этим словом в самом деле можно условно пользоваться. Значит, я почувствовал наваждение… Здесь возникает очень много вопросов. Первый - что было причиной наваждения? Второй - почему оно прошло? Третий - почему потом пришло наваждение номер два?

Он покрутил головой.

- Да нет, все-таки нельзя называть это наваждением! Это что-то другое, такое, чего еще никто не испытывал. Хотел бы я, чтобы и вы это пережили, мы лучше поняли бы друг друга.

- Возможно, - пробормотал Дуглас, - нам еще и представится такой случай…

Наступила тишина. Трое людей, чудом заброшенных туда, где до них не был никто из землян, остро почувствовали свое одиночество и беспомощность перед лицом необъяснимого. Чужие и беззащитные в этом мире, ни припасов, ни оружия, - само их существование висело на волоске, - с остальными людьми связанные только хрупкой ниточкой радиосвязи да надеждой на «Торнадо», до прибытия которого оставалось больше четырехсот часов… Бог знает, сколько всего могло случиться за это время!

Грант первым стряхнул с себя гнетущее оцепенение. В конце концов, он профессионал космоса, а Дуглас и Мартелл только туристы, на долю которых выпали неожиданные события, и сейчас он должен помочь им взять себя в руки.

- И наконец еще вопрос, - бодро сказал Грант. - Совершенно неясно, зачем они прилетали сюда на такой короткий срок? Так было и в первый раз, и сейчас.

Мартелл встряхнул головой.

- Что они делали тут в первый раз - мы не знаем, - сказал он. - А сейчас, как ты говоришь, было так: они прошлись среди камней - и сразу же улетели?

- Даже не улетели. Если точнее, их корабль растворился в воздухе, и я остался один. И если теперь разбираться во всем хладнокровно, я был совершенно потрясен всем этим… всеми этими наваждениями. Надо сказать, что я… Я словно бы стал другим - лучше, сильнее… я словно очистился…

- Катарсис, - пробормотал Дуглас.

- Может быть, все это просто-напросто какой-то гипноз? - спросил Мартелл. - Очень похоже, во всяком случае.

- Зачем? С какой целью? К тому же это совсем не было похоже на гипноз.

- Словом, ничего нельзя понять, - сказал Дуглас. - Прежде, как мы знаем из новейшей истории, при встрече землян с другими цивилизациями все обстояло довольно обыкновенно - так, как все это себе и можно было представить. Не существовало ничего необъяснимого, и теперь уже накоплен немалый опыт, есть даже твердо установленные правила…

- Все встреченные прежде цивилизации уступали нам по уровню развития, сказал Грант. - А вот эти… возможно, ушли далеко вперед. И здесь уж ничего нельзя представить заранее.

- Может быть, так, - заговорил Мартелл, - но почему же они не обратили на тебя никакого внимания? Словно тебя и не было рядом с ними? А ведь земляне, даже встретив цивилизацию значительно отставшую, все-таки замечают ее представителей.

- Вот этого я не знаю! - ответил Дуглас и почувствовал, что вся логика их рассуждений сворачивает в тупик, из которого нет выхода. Да, собственно, так и должно было быть, потому что все оставалось необъясненным.

- Грант, так ты уверен, что у каждого камня было свое наваждение? спросил Дуглас.

- Уверен! На это я сразу же обратил внимание. И однако это самые обыкновенные камни. Я их все потом обошел.

- Тогда, - сказал Дуглас, - вполне возможно, что эти камни тут совсем ни при чем.

- И так же вполне возможно, - подхватил Мартелл, - что до прилета «Торнадо» мы так ничего и не узнаем.

- На «Торнадо» летят такие же люди, как мы, - сказал Грант. - Может быть, мы ничего не узнаем, даже когда они прилетят. Вдобавок, насколько я знаю, «Торнадо» может задержаться здесь только на несколько часов. Иначе, по навигационным причинам, громадный проигрыш во времени на обратном пути.

Они замолчали и одновременно взглянули в ту сторону, где ночью творилось неведомое. Пустой и безжизненной, как всегда, была долина, и камни, разбросанные по ней повсюду, большие и маленькие, не скрывали в себе на вид ничего примечательного. Снова наступила долгая тишина, которую потом нарушил Дуглас.

- Хорошо, что все это было, - сказал он. - Теперь у нас есть загадка, мы можем думать над ней, у нас появилась какая-то определенная цель. А это гораздо лучше, чем просто ждать, таять от голода и ничего не делать.

- Таинственный остров, - непривычно медленно проговорил Мартелл. Таинственный остров… Пока все очень похоже на роман: робинзоны, только космические, и тайна острова, только тоже космического - планеты…

По ночам, в прохладные часы, на каменистой почве Хуан-Фернандеса действительно появлялась обильная роса. Когда вода в бочонке стала подходить к концу, Грант собрал десятки мелких камешков в одну внушительную груду у палатки. Рано утром, пока Солнце Матроса Селкирка еще не высушило влагу, ее можно было слизывать с камушков и хоть немного обманывать жажду. Иногда в атмосфере собирались тучи, и даже погромыхивал гром, но тучи еще ни разу не пролились дождем.

Запас еды тоже заканчивался, ее расходовали микроскопическими порциями, но теперь Грант, Мартелл и Дуглас уже не так страдали от голода, как в самые первые дни. Период раздражительности, головных болей, как это бывает в начале голодания, давно миновал, и они испытывали только вялость, безразличие к тому, что происходит вокруг. Грант видел, что его друзья исхудали еще больше, и знал, что выглядит точно ток же. Они лежали в палатке, почти не разговаривая, и только раз в день Грант забирался в радиоотсек «Арго», чтобы связаться с Карелом Стинглом.

То необъяснимое и загадочное, что волновало их еще совсем недавно, постепенно стало казаться всем троим незначительным и не стоящим внимания, тем более что ничего нового не происходило. Да и происходило ли что-то прежде; быть может, и в самом деле лишь призрачные видения пронеслись в голове у одного из них, а остальные приняли его сбивчивые лихорадочные рассказы за действительность?

Но прошла ночь, когда высоко в небе вновь разорвалась яркая вспышка, и из долины опять донесся грохот. И эта вспышка вновь словно бы высвободила у всех троих скрытые именно для такого момента силы.

Грант поднялся; рядом встали Дуглас и Мартелл. Новой вспышки в этот раз почему-то не было долго, они могли даже подумать, что первая только почудилась им, но затем последовали две одновременно.

- Это что-то новое, - пробормотал Грант,

Секунду он колебался. Надо было идти в долину, и пойти ему следовало одному, незачем подвергать риску Дугласа и Мартелла. Но… но был ли риск, рисковал ли он чем-нибудь, когда ходил в долину один в прошлый раз - ничего ведь не случилось! К тому же в глубине души он желал, чтобы и Дуглас с Мартеллом увидели то, что видел он, и испытали то, что он испытал. Это нужно было для того хотя бы, чтобы все втроем они могли потом говорить о загадке, опираясь каждый на личные впечатления, а не на впечатления только одного человека.

Но кто знает, может быть, в этот раз не исключены какие-нибудь неожиданности? И тогда лучше, чтобы он один…

Однако Дуглас и Мартелл сами положили конец колебаниям Гранта. Словно бы заранее сговорившись, оба шагнули вперед, в темноту; это был первый случай, когда они не ждали решения Гранта, и он их не остановил, а захватил фонарь и пошел за ними.

В долине уже начинали свой хоровод бегающие огоньки. Точно так же было и в первый раз, когда Грант не дошел до чужого корабля, и во второй, когда он дошел. Дальше, если следовать прежнему ходу развития событий, в темноте должен был проявиться контур корабля, потом огоньки сольются в одно большое световое облако…

Любопытно, подумал Грант как-то отстраненно, что сейчас должны испытывать Дуглас и Мартелл? Для обоих это событие ошеломляющее, они знают, что их ждет встреча с чем-то таким, с чем еще никому, кроме него, Гранта, не случалось сталкиваться. Так как же они идут к этому событию? Если Мартелл, бойкий журналист, наверняка привычен к разного рода неожиданностям, то Дуглас сугубо кабинетный ученый, увереннее чувствующий себя в призрачном, но привычном ему мире античных героев, чем среди реальных людей… О чем это я, о чем я сейчас думаю, остановил себя Грант. Надо собраться с силами, напрячь все внимание, чтобы понять наконец, почему они ведут себя так, как будто они одни, как будто нет рядом существа, заслуживающего, по крайней мере, любопытства?

Грант прибавил шагу. Однако дальше события развивались не совсем так, как он ожидал. Прежде всего из мрака высветился контур не одного корабля, а сразу двух, причем разница в них была настолько очевидна, что не вызывало сомнений; хозяева их живут явно не на одной какой-то планете. Первый корабль представлял собой веретенообразное тело, постепенно сужающееся к обоим концам и увенчанное длинными тонкими иглами. Другой был похож на усеченную пирамиду, покоящуюся на нескольких далеко разведенных в стороны опорах. Дуглас и Мартелл, увидев эти сооружения, в нерешительности остановились, и в этот момент из обоих кораблей вышли на планету их хозяева

Экспансивный Мартелл даже вскрикнул. Огоньки стали собираться в световое облако.

С первого взгляда Грант понял: это были совсем не те существа, каких он видел несколько дней назад. Скафандры хозяев корабля-веретена были похожи на массивные треугольники, снабженные двумя парами коротких рук и поставленные на массивные же ноги-опоры; сверху на треугольниках были цилиндрические головы. Обитатели другого корабля вышли на поверхность Хуан-Фернандеса вовсе без скафандров, очевидно, атмосфера планеты для них, как и для землян, была безвредна. Насколько можно было судить на расстоянии, эти существа имели сходство с людьми Земли, но сходство, скорее, количественного порядка: одна голова, две руки, две ноги и туловище. Пропорции же были иными - очень короткие и плотные ноги и невероятно длинные и тонкие руки; очертания лиц трудно было рассмотреть издали. Пришельцы, те и другие, вытянувшись в цепочки, направлялись к россыпи камней, озаряемой светящимся облаком. Друг на друга они, похоже, не обращали никакого внимания.

Выкрикнув что-то непонятное, Мартелл кинулся к ним. Немного поколебавшись, вперед двинулся и Дуглас.

В голове Гранта теперь был полный сумбур. Загадка еще больше усложнялась. Происходило что-то совершенно невероятное. Трудно было предположить, что на одной планете в одно и то же время случайно перекрестились пути двух разных цивилизаций, а совсем недавно побывал вдобавок и корабль третьей. Неслучайность! Планета Хуан-Фернандес, похоже, была весьма посещаемой, но почему? И почему экипажи двух кораблей не обращают друг на друга никакого внимания? Не могли же, в конце концов, и те, и другие, а также и самые первые быть слепы?

Ясно пока было только одно: всех, прибывающих на Хуан-Фернандес, отчего-то интересуют камни долины. Обыкновенные камни - таких тысячи на Земле и на любой другой планете. Но рядом с этими камнями можно испытывать необыкновенные ощущения… Не таится ли именно в этом хоть тень разгадки? Или же это простое совпадение? Необыкновенные ощущения появляются только рядом с пришельцами из другого мира: когда те улетают, камни как были, так и остаются обыкновенными камнями. Значит, дело не в камнях? Так в чем же?

Однако времени на раздумья не оставалось. Первая группа пришельцев уже выстраивалась вокруг одного из камней, трое землян были совсем рядом с ними. Мартелл, бешено жестикулируя, начал им что-то говорить, и Грант вдруг увидел, что цилиндрические шлемы некоторых из этих существ повернулись в сторону журналиста. Значит, они его все-таки заметили, слышали?! Но сейчас же в глазах и ушах Гранта точно так же, как и в прошлый раз, все померкло, а потом, через какое-то время, внутри него стали открываться картины, краски, звуки…

Он стоял в центре круглой комнаты, стены которой от пола до потолка опоясывались разноцветными лентами, и почему-то знал, что на самом деле это не ленты, а книжные ряды. Он чувствовал, что на него смотрят бесчисленные корешки, его мучила жгучая жажда узнать, что таит в себе каждая книга. И взгляд его вдруг словно бы проник внутрь всех этих книг, бесчисленные типографские значки сложились в истины, которые все вместе, разом, накрепко отпечатались в его мозгу. Но ему было мало только этих истин, и стены комнаты с книгами стали раздвигаться. Они уходили все дальше, к горизонту, и, значит, больше становилось книг и больше таящихся в них истин. Зачарованный, Грант смотрел им вслед и желал, чтобы они отодвигались еще быстрее, потому что вместе с этим все быстрее и полнее становился поток истин, среди которых он плыл. Все легче было держаться на плаву; чем бурнее был поток, тем - странное дело - проще было с ним справиться. И наконец вокруг не осталось ничего, кроме этой бешеной стихии, полным хозяином которой Ом себя чувствовал, Грант мог сделать с потоком все, что хотел: задержать или ускорить его течение, направить в любую сторону, столкнуть одну с другой волны, обрушить их на то, что мешало ему… Но и этой возможности было ему мало, потому что оставалось еще многое, пока неизвестное и скрытое, и надо было во что бы то ни стало проникнуть в это неизвестное и скрытое…

Грант вынырнул из этого потока и оказался там, где были камни, пришельцы, Дуглас и Мартелл, силуэты двух кораблей, однако еще какое-то время его не покидало необыкновенное, пьянящее ощущение, пережитое только что. Хотелось тут же, как можно скорее поделиться им с журналистом и историком, узнать, что видели и чувствовали они. Но фигуры в массивных скафандрах пошли дальше, и, подчиняясь неодолимой силе, Грант двинулся за ними…

Все, что происходило дальше, слилось в такой же калейдоскоп причудливых впечатлений, как и в прошлый раз. Разница была лишь в том, что, выныривая из них время от времени, он видел рядом с собой журналиста и историка, не отстававших ни на шаг, а также в том, что следом за ними, повторяя их путь, шла другая группа пришельцев. В какой-то момент краем глаза Грант увидел, что рядом с двумя кораблями появился контур третьего, и уголком мозга осознал, что среди каменного лабиринта ходит еще одна группа… Конец необыкновенного калейдоскопа был прежним: не в силах пошевелиться, переполненный всем, что обрушилось на него, Грант стоял на краю каменной россыпи, провожая взглядом уходивших к своему кораблю существ в треугольных скафандрах. Рядом, застыв в неподвижности, глядя в ту же сторону, стояли Дуглас и Мартелл.

Мимо, не обращая внимания на них никакого, прошла вторая группа пришельцев, потом третья. Вскоре силуэты кораблей исчезли один за другим, однако светящееся облако почему-то никак не гасло.

Медленно, трудно Грант приходил в себя. Повторялось то же самое: пронесшаяся в душе буря оставила ощущение необыкновенного подъема, очищения, оставила желание совершить какие-то невозможные вещи, оставила доброту, мудрость, понимание, силу. Он переживал это уже во второй раз и помнил, как это ошеломляет впервые.

Грант потянул за локти Дугласа и Мартелла, и они двинулись за ним послушно, как автоматы. Нужно было дать им время успокоиться, нужно было возвращаться в лагерь. Они отошли от камней в полном молчании, и Гранту самому не хотелось сейчас ничего говорить…

Но необыкновенные события еще не закончились: с грохотом из ночной тьмы проявился еще один корабль. Прошло какое-то время, и Грант увидел, что навстречу им движутся несколько темных фигур. Все ближе, ближе, и уже можно было определить, что эти неизвестные тоже шли без скафандров и внешне очень походили на землян. Вот только лица у них Грант разглядел, и они были цвета густой хвои. Поравнявшись с тремя робинзонами, пришельцы окинули их пристальными любопытными взглядами, а идущий впереди вдруг совершенно по-земному кивнул. Дуглас и Мартелл смотрели на это, как загипнотизированные, но внутри Гранта открылись какие-то шлюзы.

- Мы с Земли, мы терпим бедствие! - выкрикнул он, подскочив к переднему. - У нас больше нет еды, помощь придет не скоро!..

Он показал в сторону «Арго» и на небо, ударяя себя в грудь, и увидел, что его слушают. Но человек с лицом цвета хвои опять-таки совершенно по-земному развел руками; жест был очевиден - не понял ни слова. Потом незнакомец улыбнулся, обнажив ослепительно-белые зубы, вновь виновато развел руками, кивнул, и вся группа пошла дальше. Ошеломленный Грант проводил их взглядом, автоматически отметив, что на этот раз пришельцев всего пятеро.

Земляне дошли до лагеря, не проронив ни слова, и уже отсюда Грант увидел, как исчез с Хуан-Фернандеса четвертый корабль. До самого рассвета все трое молча сидели у люка «Арго», пока Грант не спросил Дугласа:

- Ты можешь рассказать, что с тобой было… ну, что ты видел, переживал? У самого первого камня?

Дуглас встряхнулся: его мысли вернулись из неведомых далей.

- У первого… сейчас… Да, это я запомнил! Было острое ощущение невероятной ограниченности и скудости наших представлений о прошлом, ясное понимание, что огромные пласты, в которых и скрыто главное, неизвестны нам. Это мучило меня, доводило до исступления. И вместе с тем крепла поразительная уверенность, что впереди историков-антиков ждут великие, просто грандиозные открытия, что все перевернется в прежних представлениях. И даже, - добавил Дуглас, - что это я… я все переверну.

Грант хмыкнул, сопоставляя это с тем, что пережил у первого камня сам.

- А ты? - спросил он Мартелла, но Мартелл не ответил, он глядел в сторону долины и беззвучно шевелил губами.

Тогда Грант снова повернулся к Дугласу.

- Ну так что же ты об этом думаешь? Что это такое по-твоему?

Дуглас думал долго. Он даже закрыл глаза, подставив лицо поднимающемуся Солнцу Матроса Селкирка, и было похоже, будто он ждет от него подсказки.

- Не знаю, - ответил он наконец, - не знаю. Но это что-то такое, что мне помогло.

Тучи, изредка застилавшие небосвод, наконец-то разразились дождем - когда до прилета «Торнадо» оставалось несколько суток. Косые сильные струи ударяли в каменистую почву, вода толстым слоем стекала по невидимым стенкам палатки. На всякий случай Грант наполнил все емкости, какие только нашлись в «Арго», хотя к этому моменту никто из них не страдал от жажды: им вполне хватало тех мизерных порций, что можно было по утрам собирать с груды камешков.

И голод тоже не стал для них злейшим врагом, хотя последняя банка консервов была съедена бог знает сколько дней назад. Грант не без удивления подмечал, что даже внешне Дуглас и Мартелл стали выглядеть лучше. Однажды Дуглас даже побрился, а глядя на него, сбрил бороду и Мартелл.

Должно быть, капитан Карел Стингл, которому было уже рукой подать до Хуан-Фернандеса, терялся в догадках, слыша по радио голос Гранта - бодрый и жизнерадостный, вовсе не похожий на голос человека, умирающего от голода и жажды. Грант обменивался со Стинглом шутками, просил по дальней связи передать приветы людям, что были ему дороги, заказывал меню первого обеда, который будет устроен на Хуан-Фернандесе из запасов «Торнадо», но ни словом не обмолвился о том, что происходит на планете. Загадку Хуан-Фернандеса они решили разгадать сами, потому что… потому что Карел Стингл ничем не мог помочь им на расстоянии. Кроме того, это была их загадка, это они, а не кто-то другой, столкнулись с нею на своем Таинственном острове. Она пока так и оставалась загадкой, хотя теперь обо всех этих необыкновенных событиях Грант, Дуглас и Мартелл знали куда больше, чем прежде.

Выяснилось: Хуан-Фернандес был весьма оживленной планетой. На него то и дело продолжали прилетать чужие корабли, причем не только по ночам, а в любое время. Поначалу трое робинзонов каждый раз кидались к новоприбывшим, чтобы показать - они терпят бедствие, им нужна помощь, и каждый раз на них либо попросту не обращали внимания, либо показывали, что не понимают их. Зато всякий раз повторялось одно и то же: следуя за пришельцами по лабиринтам камней, трое робинзонов окунались в мир поразительных ощущений и впечатлений, которые переворачивали душу и надолго оставляли чувство подъема, очищения, свежести…

И вот это в самом деле помогало им жить: откуда-то появлялись новые силы, они забывали о голоде и жажде, их волновали проблемы, оставшиеся вроде бы далеко-далеко отсюда, в большом мире, проблемы, которые, казалось бы, уж никак не могли волновать людей в их положении. Они спорили о стихах, обсуждали результаты археологических раскопок на планете Психея, размышляли о нововведениях в футбольных правилах. В конце концов Грант, Дуглас и Мартелл, уже не пытаясь обратить на себя внимание, просто стали присоединяться к очередной группе инопланетян, чтобы вновь испытать этот очищающий порыв.

Десятки кораблей опустились на Хуан-Фернандес за это время. Это был фантастический парад космической техники, и Грант стал добросовестно запечатлевать каждый образец на пленке. Для специалистов это был бы бесценный материал. Из каждого корабля выходили на Хуан-Фернандес пришельцы - самых разнообразных форм, расцветок, способов передвижения. Такого не видел еще ни один человек Земли! Здесь побывали существа, похожие на гигантских муравьев, на огромные колобки, на ходячие кактусы, существа шестиногие, восьмирукие, наконец, как две капли схожие с землянами; и Грант тоже всех снимал. Они высаживались огромными группами и по двое-трое. И все без исключения направлялись к камням.

Каменных россыпей, как выяснилось, в долине было несколько. Были и отдельные, обособленные камни. Как заметили Грант, Дуглас и Мартелл, разные группы пришельцев направлялись в разные концы долины. Некоторые, затратив немало времени, обходили все камни. Потом очередной корабль улетал, и робинзоны снова оставались одни, имея полную возможность строить гипотезы, одну невероятнее другой.

Так, Мартелл однажды сказал:

- Наш Хуан-Фернандес - какое-то святое место для этой части Вселенной. Сюда совершают паломничество, чтобы…

Он не договорил. За него продолжил Дуглас:

- Возможно, в самом деле все эти камни - памятники кому-то. К ним приходят… вернее, прилетают, чтобы поклониться, вспомнить…

- А все эти ощущения? - спросил Грант.

- Может быть, какой-то ритуал, - неуверенно сказал Дуглас.

Некоторое время спустя, когда трое робинзонов наблюдали закат, ожидая прихода ночи, одной из последних своих ночей на Хуан-Фернандесе, Дуглас начал размышлять вслух:

- Есть чувства, недоступные людям… пока… в силу несовершенства человека, его психики. Но придет время, и человек откроет эти чувства, совершенно новые, неизведанные, вроде тех…

Он запнулся.

- Ты о чем? - спросил Мартелл.

- Я, кажется, знаю, что это такое. - Дуглас медленно выпрямился. - Это ведь так просто, это…

Грант и Мартелл впились в него взглядами. Дуглас покачал головой.

- Нет… все-таки не знаю. Что-то здесь не так.

А на рассвете Грант один ушел в долину. Он вдруг поймал себя на том, что ему хочется побыть одному: может быть, только тогда и удастся понять - что все это значит? Ему казалось, что ответ где-то уже совсем рядом, почти на поверхности.

Он добрался до самой дальней каменной россыпи, присел на один из камней и дал волю мыслям, которые отчего-то сдерживались, когда рядом были Дуглас с Мартеллом.

Камни… Все дело, конечно, в камнях. Что-то скрывается внутри них, таинственным образом действует на человека, стоящего рядом с пришельцами. Видимо, и те испытывают какие-то ощущения - вероятнее всего, и прилетают-то сюда, чтобы испытать их. Так что же это такое? Что скрывается внутри камней?

Он нашел самый маленький среди них и хотел его взять, чтобы принести в лагерь. Там его можно было разбить на части, посмотреть, что внутри. Но и самый маленький камень оказался таким тяжелым, что Грант не смог даже приподнять его. Несколько часов спустя, не поленившись, Грант снова пришел в долину, вооруженный тяжелым молотком. Но молоток тот отскакивал от камней, как резиновый мячик, а на них не появилось ни трещины, ни вмятины. Интересно, подумал Грант, есть на «Торнадо» какие-либо приборы для просвечивания твердых поверхностей, изучения внутренних структур? Вряд ли.

Отбросив молоток, Грант снова присел на камень.

«Торнадо» прилетит завтра днем. Он может пробыть на планете лишь несколько часов, иначе, из-за перемещения системы Солнца Матроса Селкирка в пространстве, легкому кораблю не хватит топлива на обратный путь. Значит, ни о каких исследованиях не будет и речи. Вот бы повезло, и во время стоянки «Торнадо» на Хуан-Фернандесе прилетела очередная партия… экскурсантов. Тогда капитан Карел Стингл увидел бы все своими глазами, сам бы все испытал.

Грант усмехнулся, когда на ум ему пришло это слово - «экскурсанты». И в то же время оно всколыхнуло что-то в его сознании, пробуждая неясные ассоциации. Ему показалось даже, что это слово имеет некое отношение к разгадке, но вот только какое? Некоторое время он поворачивал его в мозгу так и эдак… Нет, ничего это слово не давало.

Итак, хорошо бы Карелу Стинглу все увидеть своими глазами. И хорошо бы взять один из камней на борт «Торнадо», чтобы доставить туда, где им смогут заняться специалисты. А впрочем, нет, подумал он тут же. Все надо оставить на Хуан-Фернандесе как есть. Ясно, что нужна специальная экспедиция, и она обязательно будет здесь работать.

Он представил себе людей, которые будут вести здесь исследования, и что-то кольнуло его. Сам-то он уже будет далеко отсюда - вероятнее всего, через какое-то время вернется на «Антарктиду». Туристы Мартелл и Дуглас тоже займутся обычными делами. Правда, Мартелл, конечно же, напишет свою книгу, и она пойдет нарасхват. Дуглас опять окунется в мир Елены Прекрасной и Троянской войны, И всем им будет не хватать этих камней с необыкновенными свойствами, поразительных ощущений, переворачивающих все внутри, поднимающих мысли, чувства, устремления на необыкновенную высоту, высвобождающих все скрытые силы души…

Грант встал и прошелся взад и вперед. По всем биологическим законам он должен был бы сейчас еле ноги таскать. Вот уже сколько времени во рту не было ни крошки еды. Все дневное питание - несколько глотков воды. А он бодр и свеж, и даже боль в колене давным-давно прошла. И всему причиной - эти камни, молчаливые, обычные на вид, но скрывающие в себе удивительные свойства…

Он окинул взглядом всю долину, все эти сотни камней. И вновь что-то шевельнулось внутри него; вновь пришло чувство, что разгадка совсем близко, надо только сделать какое-то незначительное усилие. Что же мешало ему?

Неужели придется дожидаться тех достаточно отдаленных времен, когда на Хуан-Фернандесе будет работать экспедиция, когда она опутает камни проводами приборов, исподволь собирающих разнообразную информацию? И кто-то другой, а не он сам найдет ответ…

Подняв молоток, Грант еще раз ударил по камню. Ударил просто так, не ожидая каких-то результатов. Молоток, как и следовало ожидать, вновь отскочил, как резиновый мячик. Усмехнувшись, Грант двинулся в обратный путь. Почему-то после этого последнего удара на душе у него стало очень легко, даже весело. Он шел, насвистывая задорную мелодию, гвоздь сезона. И хотя он уходил от камней, ему казалось, что каждый шаг приближает его к разгадке. Даже мелодия, которую он насвистывал, тоже, похоже, имела отношение к разгадке.

«Торнадо» опустился на Хуан-Фернандес в тот момент, когда на планете не было чужих кораблей. Медленно осела пыль, поднятая тормозными двигателями. Открылся люк, показался капитан Карел Стингл, облаченный в скафандр. Это было понятно: хоть воздухом Хуан-Фернандеса можно было дышать, кто знает, какие в нем могли быть микроорганизмы. Поэтому, как ни трудно было представить, Гранта, Дугласа и Мартелла ждал карантин.

Стингл быстро ступил на землю планеты. Следом, тоже в скафандрах, появились два других члена экипажа с пластиковыми сумками в руках. Трое робинзонов стояли возле «Арго»: потом они кинулись к новоприбывшим, а те побежали навстречу.

Грант и Стингл обнялись. Сквозь стекло шлема было видно, что лицо у капитана действительно загорелое, и Грант улыбнулся. Но лицо у капитана по понятным причинам было озабоченным, и, отпустив на мгновение Гранта, он обернулся к своим спутникам. Тут же появились приготовленные заранее пищевые рационы. Ничего лишнего, именно то немногое, что прежде всего необходимо человеку, долго страдавшему от голода.

Они поели, медленно, с наслаждением.

Однако на лице капитана Карела Стингла Грант легко читал и удивление, потому что, без сомнения, тот был готов к гораздо худшему.

- Все не так плохо! - подмигнул ему Грант. - Кроме того, мы приготовили вам сюрприз.

- Потом поговорим, - неуверенно сказал Стингл, - отдохните сначала.

- Да нет, - ответил Грант, - сейчас.

Загорелое лицо капитана Стингла все больше вытягивалось, когда он в крошечной рубке «Арго» просматривал стереоснимки кораблей, побывавших на Хуан-Фернандесе, и разнообразных существ, прилетавших в них. Наконец он без сил опустился в кресло.

- Камни? - сказал он. - Они все ходили смотреть на камни?

В нем сработала какая-то пружина, и, выскочив из рубки, капитан крупными прыжками помчался в долину. Грант настиг его только тогда, когда капитан, обойдя все россыпи, уже сидел на одном из камней в глубокой задумчивости.

- Вот что, - хрипло сказал Стингл, увидев Гранта, - в любом случае мы не можем оставаться здесь более двух часов. Ты же сам навигатор, должен понять. А вообще, - признался он, - у меня голова идет кругом.

- Еще бы, - сказал Грант.

- Нужна специальная комиссия. Даже если мы рискнем остаться, вряд ли это много даст.

- А сам ты что про все это думаешь?

- Да я не знаю, что и подумать, - искренне ответил Карел Стингл. - Во всяком случае, мне бы страшно хотелось увидеть все это своими глазами.

Грант взглянул в прозрачное небо, словно ожидая, что вот-вот опустится еще чей-то корабль. Ему этого тоже очень хотелось.

Но за те два часа, что «Торнадо» оставался на Хуан-Фернандесе, так ничего и не случилось. Пришел момент расставания с планетой, давшей на время приют робинзонам. Как выяснилось, для них уже была приготовлена герметическая карантинная камера с круглыми большими иллюминаторами, сквозь которые экипаж во время полета мог смотреть на них, а они на экипаж.

Сквозь специально устроенный шлюз Грант, Мартелл и Дуглас вошли в камеру. Шлюз закрылся. За иллюминаторами они увидели салон «Торнадо» с обеденным столом, с экраном, у которого экипаж собирался во время отдыха, с земными пейзажами на стенах.

- Хорошо, хоть в грузовой отсек нас не засунули… - У Мартелла отчего-то испортилось настроение.

Во время старта у капитана Стингла и двух членов экипажа хватало работы. Салон был пуст. Грант, Дуглас и Мартелл полулежали в креслах, вяло переговариваясь. Наступила реакция: только теперь они почувствовали, как безмерно устали за эти недели.

Потом, когда «Торнадо» лег на курс, в салоне появились капитан Стингл и бортмеханик Ростислав Четвериков. Их лица, нарочито веселые и бодрые, прильнули к иллюминаторам.

- Ну вот, - недовольно проворчал Мартелл. - Мы тут как экспонаты в музее, подходи, смотри!

Под Дугласом вдруг скрипнуло кресло. Что-то изменилось внутри камеры, Грант и Мартелл просто физически это почувствовали.

- Музей? - повторил Дуглас странным, резким голосом. - Ты сказал - музей?

Грант и Мартелл обернулись. Дуглас, выпрямившийся в кресле и похожий на сложенный пополам циркуль, обхватил голову руками. В глазах его билась какая-то сумасшедшая мысль. На мгновение в карантинной камере стало очень тихо, а потом историк выскочил из кресла и стал расхаживать взад и вперед. Ему то и дело приходилось поворачивать, потому что было очень мало места, он бешено размахивал руками и едва не задевал Гранта и Мартелла. Наконец он остановился.

- Так, значит, вы еще ничего не поняли? - спросил он медленно и нараспев. - Знаете, что все это значит? Знаете, где мы с вами были? Знаете, что такое Хуан-Фернандес? - он мотнул головой и выкрикнул: - Это Лувр! Прадо! Эрмитаж! Вот что это такое!

- Постой, постой, - начал Мартелл, но Дуглас уже взорвался.

- Эта планета - музей! Картинная галерея! Понимаете? Здесь собраны произведения искусства, только искусства особого рода, до которого мы еще не доросли. Это искусство переворачивает душу, открывает в том, кто с ним соприкоснется, самые глубокие тайники души! В этих камнях музыка, живопись, поэзия - все вместе взятые!

- Постой, постой, - снова начал Мартелл, но Дуглас лишь отмахнулся.

- Да мы слепцы, если не поняли этого сразу же! Какая-то цивилизация создала здесь постоянную выставку, о которой все знают. Все спешат прикоснуться к этому виду искусства, еще не ведомого землянам.

Грант тоже встал. Догадка, которая крутилась у него в голове, почти сформировавшаяся…

- Искусство, - повторил он, словно пробуя это слово на слух. Искусство…

- Конечно! - вскричал Дуглас. - Я не вижу другого объяснения! Видимо, на пути развития цивилизации, а вернее, личности наступает момент, когда мало уже просто музыки, просто живописи, и искусство становится иным, поднимается на более высокую ступень. Оно становится всеобъемлющим, невидимым, уже не нужен предмет, которым воздействует художник, - картина или рояль. Оно просто входит в сознание. Как, чем это достигается, я не знаю. А может быть, у них никогда и не было ни музыки, ни живописи… Я не знаю!

- Какое-то психофизическое воздействие? - сам себя спросил Грант. - В камнях скрыто что-то такое, что открывает человеку нечто внутри него самого…

- Конечно! Ты заметил, у разных камней мы испытывали разные чувства. Да и возле одного камня, должно быть, разные существа тоже чувствуют по-разному. Это ведь как наша музыка, которая тоже пробуждает у разных людей различные чувства.

- Но почему же именно камни?

- Да откуда я знаю! - отмахнулся Дуглас. - Это же совсем не важно! Важно то, что мы теперь знаем: существует более высокая ступень искусства! Мы соприкоснулись с ним!

Грант поворачивал в голове эту необыкновенную мысль, и перед ним вихрем вновь проносилось то, что было испытано возле камней. Искусство, пока недоступное землянам, искусство совершенно особого рода…

Лица Стингла и Четверикова, прежде нарочито бодрые, стали изумленными. Ничего не понимая, они смотрели на бешеную жестикуляцию Дугласа, на Мартелла, застывшего в своем кресле с приоткрытым ртом, на Гранта, что-то изредка отвечающего на страстные тирады историка. Потом Четвериков догадался включить связь, и в салоне загремели возбужденные голоса.

- Конечно! Это искусство совсем другое, потому что и создатели его другие! Они выше нас, они творят на совершенно другом уровне. Мы лишь прикоснулись к этому искусству, мы ничего толком не можем понять! Представь дикаря, слушающего Бетховена. Мы сейчас такие же дикари!

- А цель искусства всегда одна - пробудить в человеке добро, ненависть, недовольство собой, устремление вперед… Все правильно!

- Но почему же камни? Я все думаю - почему камни? Что может быть в них спрятано?

- Да, это потрясение, очищение…

- А камни… Да это неважно! И они специально отвели эту планету под постоянную выставку. Вся планета - музей! Для всех цивилизаций, которые знают о его существовании!

- И почему для нас камни так и оставались камнями? Почему все это можно было переживать, только когда прилетали другие?

- Может быть, их надо как-то включать… Мы не умеем… Не знаю.

- Включать… камни?

- Да это и неважно! И смотри, экспонента прослеживается здесь совершенно отчетливо. У нас на Земле искусство становится все действеннее, совершенствуясь, оно все сильнее воздействует на сознание. А здесь несравненно более высокая ступень: нечто, нам еще неизвестное, мы знакомы только с результатом, а как он достигается?..

- Видимо, все очень сложно…

- И этим объясняется, между прочим, почему на нас никто не обращал внимания! Разве ты сам, придя в музей, смотришь на тех, кто ходит рядом по залам? Разве пробуешь с ними заговорить, особенно если видишь, что они не знают твоего языка? Все они считали, что мы тоже прилетели сюда, к камням…

- Да, это объясняет…

Дуглас и Грант вдруг разом замолчали и посмотрели друг на друга. Оба почувствовали, что с их плеч словно упала огромная тяжесть, которая мешала ходить прямо. Оба знали, что если и не разобрались во всем полностью, то уж, во всяком случае, не во многом ошибаются. Здесь, пожалуй, действительно не подходила ни одна другая гипотеза. И до чего же хотелось верить, что так все и есть!

А вместе с тем взамен одной тяжести на плечи легла другая. Сознание того, как мало еще продвинулся вперед человек. Лишь случай позволил ему прикоснуться к ценностям, которыми владеют другие. Да он и не понял, по сути, ничего толком. Вполне вероятно, их рассуждения и догадки действительно сродни представлениям пещерного человека, доведись тому услышать Бетховена, Все, видимо, было неизмерно сложнее, тоньше, глубже.

Они снова опустились в свои кресла. Впереди был долгий путь к ближайшей из систем, освоенных человечеством, которая на самом деле была бесконечно далеко от Солнца Матроса Селкирка, от планеты Хуан-Фернандеса с ее камнями, созданными неизвестно кем и когда и каким образом. Зато налицо то, что уже сейчас может дать сотворенное ими человеку…

Поймав изумленный взгляд Мартелла, Дуглас ему подмигнул.

- Лувр, - повторил он уже спокойно. - Мы все, Мартелл, только что побывали в Лувре. Только в Лувре очень далеких будущих времен, до каких мы пока еще не доросли.

- Вы не устали? - прозвучал в карантинной камере неуверенный голос Стингла. - Может быть, вам лучше отдохнуть? Поговорить у нас еще будет время.

Дуглас пошевелился в кресле.

- Конечно, устали, - согласился он, вытягивая длинные ноги. - У нас ведь была такая продолжительная экспедиция! И без экскурсовода!

«Торнадо» все дальше улетал от Солнца Матроса Селкирка.

Лицо у Степанова было виноватым, и это выражение мало вязалось с его мощной фигурой, Степанов был без форменного кителя, от чувства своей вины он даже немного сгорбился, а Маккиш, одетый по форме, стоял напротив и старался догадаться, что это может значить. Наконец он решил протянуть командиру руку помощи и, стараясь, чтобы голос прозвучал возможно суше, сказал:

- Так от недели отдыха мне предстоит отказаться?

Степанов шумно вздохнул и задвигался за столом. У Маккиша промелькнуло сравнение: задвигался не человек, а ожила гора мышц. Или вулкан мышц, это, пожалуй, точнее. И вот сейчас то, что еще не высказывалось, выплеснется наружу. Произойдет извержение. Правда, спокойное, потому что командир был спокойным человеком.

- Ты говори, не стесняйся, - сказал Маккиш. - Я угадал?

Лицо Степанова перестало быть виноватым. Раз все было угадано, и угадано верно, можно было переходить к делу. В конце концов, он был вправе и приказать… Но как он мог приказывать Маккишу?

- Угадал, - хмуро ответил Степанов. - Ты что не садишься?

Маккиш пожал плечами и сел в тяжелое, массивное кресло, которое казалось совсем неуместным в каюте звездолета, но командир любил старину. Даже стол его украшала старинная лампа из фарфора, мало вязавшаяся со стоящей тут же тонкой моделью «Астролябии».

- Я думал, разговор будет коротким, - ответил Маккиш, стараясь, чтобы голос оставался сухим. - Мне ведь предстоит отправиться на Лигейю, так?

Степанов выпрямился и кивнул.

Маккиш помолчал, припоминая последние передачи с Лигейи. С Данилевским, дежурившим там, начинало происходить что-то неладное, и это все знали. Причиной, видимо, было переутомление, каким-то чудом укрывшееся от врачей. Дежурного надо было срочно менять.

- Десять минут назад, - сказал Степанов, - Данилевский попросил его заменить. Ты понимаешь, что, когда об этом просят, значит, из ряда вон… А недельный отпуск прибавишь к следующему отдыху.

- И проведу в каюте размером два метра на три не одну неделю, а целых две, - ответил Маккиш с улыбкой. - Вот тогда я и начну писать мемуары. Отправная точка - наша с тобой первая экспедиция, когда ты тоже еще был разведчиком.

Он встал, пожал руку, которую протянул командир, и направился к выходу. Степанов за его спиной молчал. Молчал так, как будто он сказал не все, но сейчас скажет. Маккиш обернулся.

- Володя, - сказал Степанов и встал. - Это, может быть, и не так, но что-то говорит мне: дело здесь не в самочувствии Данилевского. Что-то мне говорит, что там, на Лигейе…

- Да, тебе что-то говорит? - переспросил Маккиш. - Какие-то особые условия? Что-то странным образом действующее на психику и вызывающее симптомы, что наблюдаются у Данилевского? Так?

Степанов кивнул.

- Такого, правда, еще нигде не было, но ты же знаешь: ко всему надо быть готовым. Я не допускаю, чтобы врач мог прохлопать переутомление в такой степени.

Маккиш усмехнулся.

- Что ж, благодарю за доверие.

- Удачи тебе! - сказал Степанов. - Но если там что-то не так, прошу, не считай для себя зазорным немедленно вернуться.

Маккиш знал: если на Лигейе в самом деле имеют, место какие-то особые условия, что-то такое, что выходит за пределы накопленного пока опыта, он не вернется, пока не выяснит, в чем там дело. Впрочем, Степанов это тоже знал. Маккиш осторожно высвободил руку из командирской длани и повернулся на каблуках. Разговор был окончен, теперь предстояло как можно скорее собраться и отправиться. Говоря по правде, он ничего не имел против, потому что… потому что он действительно был прирожденным разведчиком.

Закрыв за собой дверь - он знал, что Степанов смотрит ему вслед, - он оказался в длинном и широком коридоре. Все-таки когда он жаловался, что дни отдыха приходится проводить в тесной каюте, то был, конечно, не прав. На борту «Астролябии» было куда пойти: не говоря о прекрасной библиотеке, спортивном зале, кают-компании, на звездолете есть даже приличных размеров оранжерея с идиллическими скамеечками, разбросанными там и сям под сенью милых земных деревьев. Там хорошо проводить время с книгой в руках; туда же, кстати, можно было пригласить на прогулку биолога-брюнетку Розу Редкоус - разумеется, когда у нее тоже выдавалось свободное время.

Проходя мимо биологической лаборатории, он немного поколебался, но потом все-таки толкнул дверь. Роза прильнула к окуляру микроскопа, ее голова была повернута к Маккишу точно в профиль, а профиль у биолога был точеный, безупречный. Но прежде чем она подняла голову, Маккиш быстро сказал:

- Роза, простите, но сегодня вечером я буду занят. Я лечу на Лигейю и вернусь, когда закончу дежурство. Подождете?

Он закрыл дверь, не дожидаясь ответа. Роза не любила, когда ее отвлекали от ученых занятий, хотя, возможно, здесь немного кривила душой. И Маккиш двинулся дальше, но из другой двери вынырнул маленький, кругленький толстячок Никольский.

- А, голубчик, вас-то я искал. У меня к вам обычная просьба, Володя, вы ведь всегда…

- Снова «Вести «Астролябии»? - спросил Маккиш. - Нет, в этом выпуске я не смогу помочь. У меня срочное задание, я должен заменить Данилевского.

Толстячок остался позади. Потом издали донесся его голос:

- Так я, Володя, рассчитываю на вашу помощь в следующем выпуске? Нужна, знаете ли, небольшая юмористическая сценка из корабельной жизни. У вас это получается.

- Рассчитывайте, - пробурчал Маккиш. Вернувшись, он действительно поможет редактору корабельной видеорадиогазеты подготовить очередной выпуск. Он любил это делать, хотя это разве было серьезной работой?..

Техник Мироненко, по какой-то неизвестной причине бывший мрачным и неразговорчивым, помог ему погрузить в космокатер запас продовольствия. Снаряжение и все необходимое уже было на Лигейе, в разведывательном форпосте, где сидел сейчас Данилевский, с которым происходило неладное. Красавица Роза, оторвавшаяся-таки от микроскопа, чтобы его проводить, молча стояла в ангаре и следила за сборами. Можно было даже подумать, что ей грустно, и Маккишу вдруг очень захотелось, чтобы он не ошибся. Наконец все было готово, и он пожал мрачному технику руку и немного теплее попрощался с Розой…

За ним закрылся люк космокатера, и Маккиш пробрался по тесному коридору к пульту управления. Устроившись в кресле, он привычно оглядел приборы и щелкнул тумблером. В кабине тут же раздался голос Степанова:

- Володя, готов?

- Могу отправляться, - ответил Маккиш и взялся за ручки управления.

Космокатер медленно покатился по ангару на своих маленьких колесиках, дверца стартового шлюза уже была открыта. Еще немного, и лампочка на пульте показала, что дверь шлюза позади закрылась. Несколько мгновений спустя другая лампочка возвестила, что раздвинулись створки наружной двери.

- Даю разрешение на старт, - прозвучал голос Степанова. - И, повторяю, не считай для себя зазорным немедленно вернуться, если что-то не так. Если хочешь, это приказ.

Маккиш нажал на кнопку, и космокатер, вывалившись из шлюза, оказался в пустоте…

Полчаса спустя, выведя космокатер на курс и набрав скорость, Маккиш передал все исходные данные предстоящего маршрута электронному мозгу и откинулся на спинку кресла. Теперь впереди было девять свободных часов, за которые катеру предстояло пересечь орбиты Альтрозы и Эланы и выйти затем к Лигейе. Значит, оставшись в одиночестве, теперь можно было как следует поразмыслить о том, что ждало впереди.

Итак… Маккиш удобно вытянул ноги, закрыл глаза и задумался о последних событиях.

Очередной рейс «Астролябии» был самым обычным, разведывательным, и система звезды ТП-66 была лишь одной из систем, которые предстояло обследовать во время экспедиции. Планет у звезды было три. «Астролябия» легла на орбиту за самой дальней из них, и, как обычно, прежде всего на планеты системы отправились разведывательные зонды. Как оказалось, две планеты были абсолютно безжизненны, на третьей, Лигейе, оказалась какая-то флора. Потом, как обычно, на планетах высадились разведчики. На каждой был развернут стандартный форпост, в котором разведчик проводил смену - десять земных суток. За это время планету детально обследовали автоматы форпоста, да и сам разведчик, как правило, не сидел все время под прозрачным куполом. Если было необходимо, форпост работал не десять дней, а больше, разведчика сменял другой. На Альтрозе он, Маккиш, обнаружил большие запасы цезия, и для уточнения ресурсов его сменил Головков. Уже было почти очевидно: на Альтрозе будет работать рудник, здесь будет создано поселение землян. На Лигейе форпост был оборудован чуть позже. И сразу же Данилевский сделал открытие: есть не только флора - деревья и кусты с голубыми листьями и еще голубая трава, - но и фауна. Какие-то крупные, хищного вида птицы. Небольшие зверьки, похожие на земных сусликов. Насекомые. Впрочем, такие открытия не были редкостью. В Музее исследования вселенной можно увидеть сотни, тысячи образцов флоры и фауны из самых разных систем. Редкостью было другое - разумная жизнь. Такой редкостью, что за все двести лет с начала Дальних полетов земляне с ней еще ни разу не встречались.

Галлюцинации у Данилевского начались на второй день его дежурства. Он сообщил о них на «Астролябию» только на четвертый и этим, между прочим, нарушил одну из заповедей разведчика, хотя его вполне можно было понять. Чем могли быть вызваны галлюцинации? Например, действительно переутомлением. Это допустимо, потому что Данилевский всегда был одержим работой и нередко оставался в форпостах по две-три смены. Если разведчик изъявляет желание, это ему разрешается, но при условии, что он идеально здоров. Усталость могла подкрасться незаметно и проявиться резко и неожиданно.

Маккиш покачал головой. Все-таки в это не верилось. Врач «Астролябии» был придирчив и несговорчив. Значит, остаются какие-то особые условия Лигейи. Какое-то вещество в составе атмосферы? Но разведчик работает в скафандре, а внутри форпоста земной воздух. Правда, утечка воздуха все же могла произойти… теоретически, но автоматика немедленно бы это обнаружила. Данилевский об утечке ничего не сообщал. Может быть, был поврежден скафандр? Но воздух Лигейи не годится для дыхания, повреждение скафандра означало бы почти неминуемую гибель. Еще могло быть какое-то излучение, вызванное, скажем, каким-то крупным месторождением вещества, еще неизвестного человеку. Вот это в качестве предположения подходило больше, хотя и с некоторой натяжкой: и скафандр разведчика, и помещения форпоста защищены от каких-либо излучений… Нет!

Час спустя, пролетая мимо Эланы, Маккиш связался с Кулагиным, и на экране возникло бородатое лицо разведчика-собрата. На Элане было скучно: обычная работа по оценке ресурсов, но там, похоже, никаких ресурсов не могло быть. Планета застыла, была сплошь в торосах. Автоматы форпоста вгрызались в недра и приносили неутешительные вести. И Кулагин считал дни, оставшиеся до окончания стандартного срока. Ему хотелось туда, где была настоящая работа.

С Альтрозой, на которой дежурил Головков, Маккиш связываться не стал: когда позже космокатер пересекал ее орбиту, планета находилась по другую сторону звезды. А еще через несколько часов он подлетел наконец к Лигейе.

Планета была зеленовато-голубой… нет, изумрудной. Издали она представлялась плоским диском, и нимб атмосферы, окружавший диск, с внешнего края почти прозрачный, угадывающийся и невесомый, потом, к поверхности планеты, начинал густеть и наливаться темно-синей краской. Планета была величественной и торжественной; она медленно поворачивалась, пронося перед глазами Маккиша большой материк, похожий по форме на огромную грушу и окруженный созвездием пятен-островов. Материк один на планете, все остальное занимал океан.

Мелодично прозвучал сигнал связи. На экране появилось лицо Данилевского, и Маккиш оторвался от иллюминатора. Несколько мгновений он изучал лицо, и оно ему не понравилось. Под глазами Данилевского лежали морщины, которых прежде не было, казалось, что он постарел лет на десять, и вдобавок, всегда аккуратный, он перестал бриться.

- Здравствуйте, - сказал Маккиш, - я иду на посадку.

- Я вас жду, - ответил разведчик. Глаз он так и не поднял, и Маккиш его понимал. Для того чтобы попросить замену, надо или серьезно заболеть, или же вконец растеряться, признать, что задача тебе не по плечу. Хотя еще неизвестно, на что мужества требуется больше: на то, чтобы заявить всем и это будет занесено в корабельный журнал, - что ты больше не можешь, признать свое поражение, или в этом все-таки не сознаться?..

Он опустился в двухстах метрах от форпоста, возле космокатера Данилевского. Разведчик, пробывший на Лигейе семь дней и попросивший замену, одетый в скафандр, встречал Маккиша на месте посадки.

Форпост, конечно, был как форпост, по типовому проекту: жилой отсек, прозрачный купол с лабораторным столом и приборами, внешний стеллаж с ячейками, где помещались автоматы-разведчики. В таких форпостах Маккиш провел… а в самом деле, сколько же провел времени в таких форпостах? Ну, не время считать.

Они вместе сняли скафандры.

- Это нервы, просто нервы! - быстро сказал Данилевский. - Накопилась усталость, и нервы сдали… Или… болезнь?..

- Вы отдохнете, - мягко сказал Маккиш. - Конечно, нервы.

Данилевскому было под пятьдесят. Двадцать пять лет он был разведчиком. Побывал за это время минимум на сотне планет. За это время вполне можно устать и расстроить нервы. Но, если держать себя в руках, врачи еще не скоро смогут это обнаружить… Но нет, все-таки этого быть не могло.

- Давайте чаю выпьем, - быстро сказал Данилевский.

- Чаю? Да, конечно! - Ниточка размышлений Маккиша прервалась. - Один только вопрос. О том, какого рода галлюцинации вас преследовали, я знаю. Но…

- Все, что со мной происходило, я, разумеется, заносил в магнитный дневник. Не скрывал ничего…

В кухонном отсеке они пили чай - это была одна из незыблемых традиций разведчиков: тот, кого сменяли, обязательно угощал на прощание преемника чаем, - а пятнадцать минут спустя Данилевский улетел. Маккиш сам ввел программу маршрута в электронный мозг космокатера, и вмешательства Данилевского в управление не требовалось. Маленькая точка маленького корабля растаяла в ярко-голубом небе, и Маккиш остался на планете один.

Утром его ожидало прекрасное зрелище. Местное солнце - красная звезда ТП-66 - окрасило горизонт призрачным розовым светом, густеющим на глазах. На горизонте был лес голубых деревьев - здесь вся растительность была голубой, - и казалось, в лесу набирает силу пожар. Однако Лигейя вращалась быстро; и вот уже диск красного солнца поднялся над лесом, в котором пожар стал угасать, и в наклонных солнечных лучах все вокруг тотчас преобразилось.

Голубые листочки деревьев из небольшой рощицы возле форпоста повернулись к своему солнцу, словно локаторы, и потянулись к нему. Листочки были тонки, почти прозрачны, и красные лучи, казалось, пробили их насквозь, листочки заискрились невообразимым светом. Голубая трава плоской равнины, посреди которой на небольшом островке желтого песка стоял форпост, причудливо колыхалась в струях сильного утреннего ветра, и на равнине вспыхивали блестки всех цветов радуги. А красное светило карабкалось вверх, и палитра этого причудливого мира обновлялась все новыми красками.

Маккиш с усилием оторвался от великолепной картины, которую наблюдал из-под купола, и начал рабочий день.

С тем, что успел сделать Данилевский, он уже был знаком. Когда один разведчик меняет другого, дела не надо сдавать и принимать: все сведения есть на магнитной ленте. За семь дней автоматы форпоста собрали исчерпывающие данные об атмосфере и о закономерностях атмосферных процессов. Здесь оказался приятный климат со средней температурой в двадцать градусов; правда, атмосфера не годилась для дыхания и иной раз налетали шквальные ветры. Эти шквальные ветры, как можно было понять, отличались ужасающей силой и должны были сметать на своем пути все. Форпост, например, не устоял бы. Судя по всему, последний ураган только что миновал, и Данилевскому повезло, что высадка на планету была осуществлена после урагана. У этих шквалов, как можно было судить по предварительной обработке результатов, была строгая периодичность: трижды в год.

Автоматы-сейсмологи изучали тектонику планеты. Автоматы-геологи пробурили тысячи скважин; найдены были запасы платины. Несколько автоматов вели биологические наблюдения в океане, и еще два автомата, кружась над Лигейей, составляли ее подробную карту.

Все правильно, Данилевский действовал по стандартному плану. На долю Маккиша, значит, оставался сбор биологических образцов, но автоматы-охотники обычно выходили на работу уже перед самой эвакуацией форпоста, когда автоматы-рабочие, соорудившие это временное пристанище человека-разведчика, уже вот-вот должны были вновь разобрать его и упаковать в космокатер. Еще на долю Маккиша оставались геохимические исследования, ряд других работ…

Да, а еще на его долю оставались галлюцинации, которые мучили Данилевского. И любопытные галлюцинации.

С командного пункта он отдал приказ автоматам-геохимикам, надел скафандр и вышел из форпоста наружу.

Поблескивающие вороненым металлом, похожие на черепах автоматы уже выезжали из ячеек наружного стеллажа. Они казались медлительными, но внешность была обманчива. Материк Лигейи они могли бы пересечь из конца в конец за несколько часов. Маккиш провожал их взглядом, и тут же одному автомату пришлось воочию показать свою скорость.

Вынырнув из-за низкого облака, на одну из «черепах» спикировали три огромные птицы. Наверное, это странное существо показалось им легкой добычей. Но в последний момент «черепаха» сделала резкий рывок, и птицы промахнулись. Возмущенно вереща - в динамике скафандра были слышны внешние звуки, - они взмыли вверх и приготовились к новой атаке. Птицы были быстры и уродливы. Их перепончатые крылья - по четыре на каждую, словно у гигантских стрекоз, - были усеяны какими-то наростами, похожими на бородавки, а зубы, торчащие из разинутых клювов, походили на гвозди и были такими же острыми.

Они вновь промахнулись. Когда зубы-гвозди уже готовы были вцепиться в металл - правда, обшивке автомата это не причинило бы ровным счетом никакого вреда, - «черепаха» молниеносно уклонилась влево. Маккиш усмехнулся: автомат играл с местной фауной в кошки-мышки. Потом «черепаха» с места в карьер набрала скорость и исчезла в лесу, видневшемся на горизонте. Две остальные «черепахи», никем не атакованные, благополучно скрылись с глаз еще раньше.

Птицы снова взмыли вверх и сделали круг над форпостом. Из-за облака вынырнули еще две. Теперь у хищников была другая цель: человек в скафандре. Наверное, сверху он казался таким беззащитным…

Маккиш включил защитное поле, и тут же одна из птиц камнем упала на него.

Он увидел ее клюв прямо перед собой. Странно: для столь быстрого существа у птицы были на удивление мертвые, как будто замороженные глаза.

Защитное поле сработало. Получив мощный удар, птица стремглав взмыла вверх. Остальные не решились повторить атаку.

Вот они, будни разведчика. Маккиш медленно обошел вокруг форпоста и вошел в шлюз. Снимая скафандр, он думал об этом. Сейчас, после знакомства с дневником Данилевского, особенно остро чувствовалось, что он разведчик. Человек особой, уникальной профессии. А что такое разведчик? Прежде всего ученый самой высокой квалификации и очень широкого профиля. Ученый, который первым дает оценку и тектонике новой планеты, и ее геологическим ресурсам, и флоре, и фауне, если есть и они. Но и этого мало для разведчика: есть еще и всякого рода непредвиденные ситуации, в которых другой человек легко мог бы растеряться и погубить не только себя, но и все собранные научные данные. На Этайе, например, он, Маккиш, однажды сорвал цветок и получил такой электрический удар, что потерял сознание. Но сознание нельзя было терять, потому что к нему, упавшему, со всех сторон потянулись другие такие же электрические цветы. Решение надо было принимать мгновенно. И он успел дать приказ одной из «черепах»-автоматов, которая, по счастью, была рядом, и «черепаха» быстро описала возле него круг, вобрав в себя все электрические заряды, предназначавшиеся ему, и электрические цветы на глазах поникли, увяли.

Да, разведчиком надо родиться. Вот Степанов им и родился: они учились вместе и вместе были в стольких экспедициях, и за спиной Степанова много открытий, и много безвыходных ситуаций. Но он погубил в себе прирожденного разведчика, став командиром, начальником экспедиций. Начальники экспедиций не дежурят в форпостах, а ведь таких разведчиков, каким был Степанов, немного насчитаешь. Впрочем, возможно, к Степанову он слишком строг Степанов стал прекрасным начальником экспедиций, - но ведь к таким людям, как Степанов, надо применять только высшие мерки оценок, тогда… тогда такие люди, может быть, окажутся способными вернуться в форпосты.

Маккишу вдруг стало весело. Тоже, хорош моралист-судья! А сам о чем мечтает? Разве не хочет он тоже когда-нибудь вернуться в форпосты, чтобы…

Он вошел в жилой отсек, сел за маленький столик и положил перед собой стопку чистых листов. Неужели это свершится когда-нибудь - толстая, объемистая книга, на обложке которой будет его имя. Книга, им написанная, и не о работе разведчика, а о Земле. Ведь столько всего осталось на Земле, что не дает покоя и настойчиво просится в книгу. Потом когда-нибудь он обязательно напишет книгу и о разведке планет, вернее, о людях-разведчиках, но первая книга - о Земле.

Он снова представил фамилию на обложке. Без доли тщеславия, просто так. Маккиш - фамилия редкая. Что, предки были шотландцы? - так его часто спрашивали. Да нет, никаких шотландцев, неизвестно почему и как появилось такое сочетание слогов, ставшее фамилией…

И в этот момент все началось.

Стены форпоста растворились, их не стало. От форпоста вообще ничего не осталось. Были ярко-желтый песок, небольшая рощица деревьев с голубыми листьями, прозрачное небо, красное солнце.

Он был без скафандра, и поэтому чувствовал зной. Он был без скафандра, но, как ни странно, мог дышать. Ноги по щиколотку ушли в вязкий песок, сквозь ботинки можно было понять, как он раскален.

Но удивиться тому, что произошло, Маккиш не успел. Где-то высоко снова раздалтя тот отвратительный клекот, который он слышал в динамике скафандра, и он поднял голову к небу.

Маккиш сидел за столом, и перед ним лежал чистый лист бумаги. Машинально Маккиш провел ладонью по комбинезону. Ткань была цела. Сражения с птицами не было. Все это ему привиделось. Причина очевидна: как и на Данилевского, на него напали галлюцинации. Причем - это он осознал сразу же - точно такие же, те же самые галлюцинации.

Он встал и посмотрел по сторонам. Вот шкаф, вот кровать, вот дверь в кухонный отсек. Все, как должно быть. Да, галлюцинации кончились; и сейчас не время размышлять о причинах - это можно будет сделать позже, - сейчас надо сопоставить галлюцинации, испытанные им и Данилевским. Сопоставление не даст ответа о причине, но, может быть, укажет, где надо искать ответ.

Усевшись за стол с приборами под прозрачным куполом, он уже снова собрался приняться за дневник предшественника, но прозвучал сигнал связи, и на экране появилось крупное лицо командира.

- Данилевский прибыл, прошел обследование, - сообщил Степанов после обычного приветствия. - Врач утверждает: состояние здоровья нормальное. О переутомлении речи нет. Психика в полном порядке. Правда, отмечен эмоциональный спад, вызванный тем, что он, разведчик, был вынужден просить замену. Ну и галлюцинациями.

- Значит, к здоровью галлюцинации отношения не имеют? - поинтересовался Маккиш.

Возникла пауза. Командир вопросительно смотрел с экрана. Потом он спросил:

- Были галлюцинации? Какие?

- Те же, что у Данилевского. Бой с птицами.

- Пока у тебя никаких предположений?

- Никаких.

- Чем ты сейчас занимаешься?

- Сейчас я буду сравнивать свои видения с тем, что видел Данилевский, хмуро ответил Маккиш, и экран после этого погас.

Маккиш включил дневник предшественника.

Вот сведения о работе автоматов-тектоников… нет, о первой галлюцинации дальше… вот выводы Данилевского о цикличности атмосферных процессов… стоп!

Под куполом зазвучал тенор Данилевского. Данилевский явно подбирал слова с трудом. Понятно: не так уж просто здоровому и нормальному человеку описывать посетившие его вроде бы ни с того, ни с сего галлюцинации и причем знать, что с этим описанием потом познакомятся другие люди.

«Еще должен занести в дневник сообщение о странном «случае, неуверенно говорил Данилевский. - Как к нему отнестись, пока не знаю. Вероятнее всего, то, что я испытал, вызвано переутомлением. Впрочем, охотнее я искал бы любое другое объяснение, потому что чувствую себя превосходно…»

«Данилевскому было хуже, - подумал Маккиш, - он вполне мог растеряться и все приписать нервам. А я заранее знал, что галлюцинации могут быть или даже, пожалуй, знал, что они будут…»

Голос с магнитной ленты окреп и обрел уверенность. Разведчик, как полагается разведчику, взял себя в руки и вновь стал хладнокровным исследователем. Маккиш слушал.

Все было точно так же, как у него. Точно так же Данилевский вдруг оказался в песчаной пустыне, без скафандра, и на него напали те же птицы. Точно так же он побежал к роще, отбиваясь на ходу от птиц, и роща тоже исчезла.

Стоп! Дальше было не совсем так. Маккиш прокрутил ленту назад, чтобы прослушать последние фразы еще раз. И тогда тенор Данилевского, уже совершенно спокойный и будничный, сказал:

«Роща исчезла. На меня свалились сразу несколько птиц, и я упал на песок. Птицы терзали тело, я чувствовал боль, но встать не мог, сил уже не было. Мной овладело безразличие ко всему, что происходит. Похоже, что птиц стало еще больше. Я чувствовал, что они рвут меня на куски, у меня мелькнула мысль, что все кончено. И тут же я увидел, что снова сижу за столом под куполом форпоста и, следовательно, ничего этого не было…»

- Так! - сказал Маккиш вслух. - Здесь есть небольшая разница. Но что это дает?

Он задумался.

Ничего это пока не давало. Если предположить, что видения вызваны каким-то веществом или излучением, могли ли у двух разных людей быть одинаковые видения? Излучение или вещество рождает образы, действуя на мозг; вряд ли оно вызовет одни и те же образы. Впрочем, возможно и другое: излучение будит только самые верхние слои памяти, последнюю память. Птицы Лигейи и у него, и у Данилевского должны были оказаться самым последним впечатлением, и вот тогда сходство видений объяснимо. А различные концовки привидевшихся картин можно объяснить разницей темпераментов, характеров…

Он снова обратился к магнитному дневнику предшественника. Любопытно, была ли какая-то периодичность в галлюцинациях, посещавших Данилевского? После первого видения Данилевский, взяв себя в руки, занимался будничными делами. Выпустил «черепах», которые должны были достичь берега океана и вести исследования в его водах. Отдыхал. Обедал. Отправил на работу «черепах»-геологов.

Стоп! Вот запись о второй галлюцинации. Маккиш быстро подсчитал: она случилась через восемь часов двадцать четыре минуты. Сама галлюцинация была точно такой же, и конец видения был столь же печален: разведчик почувствовал, что сопротивляться больше не может, и тогда все прекратилось.

Так, теперь можно перейти к третьей галлюцинации…

Спустя несколько минут Маккиш сделал любопытное открытие. Промежуток между началом второй и началом третьей галлюцинациями составлял те же восемь часов и двадцать четыре минуты. Четвертая повторилась через такой же срок, пятая и шестая тоже… и так далее.

Он вдруг представил, каково это было Данилевскому, тоже, без сомнения, заметившему эту периодичность, раз за разом ждать, когда птицы словно наяву начнут рвать тело, и иллюзия окажется полной, даже боль окажется вполне достоверной. Данилевский пережил ровно двадцать совершенно одинаковых галлюцинаций. Неудивительно, что на «Астролябии» у него нашли психологический спад, а другой, менее подготовленный человек, запросто получил бы нервное расстройство или хуже того.

Да, все это было любопытно, но по-прежнему ровным счетом ничего не объясняло. Хотя уже позволяло наметить некоторую программу дальнейших действий. Сначала надо было переждать еще одну галлюцинацию, а в том, что она будет, сомневаться, пожалуй, не приходилось. Сравнить первую галлюцинацию со второй. Потом можно будет перебазировать форпост. Если причина явления какое-то вещество, чье месторождение находится поблизости, видения будут слабее или исчезнут совсем. Потом можно будет начать поиски этого удивительного вещества со всепроникающим излучением, хотя автоматы-геологи не нашли ничего необычного.

Вещества, кстати, дающего излучение (если только, разумеется, причина в этом) через строго определенные промежутки времени. Восемь часов двадцать четыре минуты - это… это… И тут вдруг Маккиш понял, что это такое: это ровно две трети суток Лигейи, составляющие двенадцать земных часов и тридцать шесть земных минут с секундами. Почему же именно такой промежуток? Но нет, пока ему не построить разумной гипотезы, надо ждать и собирать новые данные.

И вдруг еще одна мысль молнией вспыхнула в голове Маккиша.

Он надел скафандр и вышел из форпоста наружу. Все было по-прежнему рощица с голубыми деревьями, желтый песок и птицы, перекликающиеся высоко в небе.

Маккиш отошел от форпоста в сторону. Он смотрел в небо. Так и есть, птицы заметили его и приготовились к атаке. Но он не стал включать защитное поле, он поднял вверх руки и ждал.

Это были, наверное, другие птицы, не те, что уже знали, как может больно ударить одежда человека, и поэтому нападали смело. Но первую же из птиц Маккиш на лету схватил за жилистую шею и нажал на пульсирующую голубую жилку. И все было точно так же, как в видении: обмякнув, птица упала к его ногам, а другие поспешили покинуть место сражения.

Маккиш медленно побрел к форпосту, и мысль его словно билась о невидимую преграду. Об ахиллесовой пяте этих чудовищных птиц он не мог знать заранее. В первый раз, во время настоящего нападения, отраженного защитным полем, он даже не разглядел, что на шее этого монстра есть голубая артерия. И если так, значит, во время галлюцинации узнал то, чего никак не мог знать, а ведь видения, даже самые причудливые, всегда основаны на реальном опыте человека.

Красное солнце на глазах поднималось все выше. Когда на несколько мгновений оно застыло в зените, Маккиш увидел, как посреди равнины с голубой травой вдруг прямо на глазах пробились из земли и потянулись к солнцу побеги молодых деревьев. За каких-то десять минут побеги окутались дымкой голубых листьев, и там, где не было ничего, возникла молодая рощица, точно такая же, что возле форпоста. Да, на этой планете было на что посмотреть.

Маккиш постарался представить, как здесь бывает, когда наступает период ураганных ветров. Деревья, конечно, вырываются с корнем, ураган несет их над материком, как спички. Все сметается с поверхности планеты, и только мрачные горные хребты, кое-где поднимающиеся над материком, стоят незыблемо. Наверное, где-то там, в каких-нибудь горных пещерах, и находят убежище хищные птицы Лигейи. А сухопутные зверьки, должно быть, зарываются глубоко в землю, потому что на поверхности спастись невозможно. К тому же, судя по некоторым геологическим находкам, иной раз ветры набирают такую силу, что гонят на материк из океана гигантские волны, заливающие громадные площади. Ничто на поверхности планеты не может противиться стихии, форпост, например, был бы пушинкой сметен.

Но потом стихают суперураганы, палящее солнце высушивает на материке громадные озера океанской воды. Сначала материк, покрытый желтым песком, пустынен, только горы высятся над ним. Но песок покрывается голубой травой, а потом вот так, на глазах, из-под земли пробиваются побеги, полные несокрушимой жизненной силы, и то там, то тут одна за другой возникают рощи голубых деревьев.

Он подумал, что платину добывать здесь будет трудно. Впрочем, можно, наверное, создать подземные поселения и в них пережидать периоды ураганов и наводнений. А возможно, решение будет иным: построить поселения-спутники на орбитах вокруг Лигейи и трижды в год любоваться стихийными бедствиями сверху, из космоса.

Маккиш ждал: восемь часов тянулись медленно. Красное солнце наконец зашло, и наступила непродолжительная ночь. Маккиш дал себе короткий отдых до рассвета. Потом он заполнил первые метры своего дневника и просмотрел информацию, собранную одной из «черепах»-геофизиков. Другие «черепахи» должны были вернуться позже…

Он ждал, и наконец часы показали, что после первой галлюцинации прошло ровно восемь часов двадцать четыре минуты. Маккиш приготовился: вот сейчас снова растворятся стены форпоста, он окажется в пустыне, снова налетят птицы, но, в отличие от Данилевского, он снова выйдет в сражении победителем.

Время прошло. Он по-прежнему сидел за большим столом под прозрачным куполом, и все было по-прежнему.

Маккиш вздохнул и позволил себе расслабиться. Значит, повторной галлюцинации не будет? Он направился в жилой отсек, но не дошел до него, потому что бросил взгляд за пределы форпоста.

В голубом небе двигалось какое-то решетчатое сооружение, отдаленно напоминающее первые земные аэропланы. С решетчатым сооружением происходило что-то неладное: оно двигалось рывками, словно бы кто-то порывисто дергал его за невидимую нить, и то взмывало вверх, то проваливалось вниз. Наконец оно неуклюже ткнулось в островок песка, рядом с которым были три дерева, росших так, что издали они напоминали римскую цифру IV, и на глазах развалилось на части.

Из обломков появился человек без скафандра. Шатаясь, он сделал несколько шагов в сторону от места катастрофы и упал. Обломки за его спиной как-то неправдоподобно неторопливо, словно бы показывали замедленную киносъемку, вспыхнули зеленым огнем. Летательный аппарат, потерпевший катастрофу, разгорался все сильнее, а пилот продолжал неподвижно лежать на песке.

Он пробежал шлюз и оказался за стенами форпоста. Сразу же его снова обжег палящий зной - он выбежал без скафандра. Воздух, ворвавшийся в легкие, был сухим и горячим, и уже через несколько мгновений перед глазами Маккиша поплыли красные круги.

Почему-то было очень тихо. Потом послышались гулкие и частые удары. Некоторое время Маккиш пытался определить их природу и наконец понял: в висках стучала кровь. Он сбавил скорость, стараясь дышать глубже и ровнее. Пройдет несколько минут, он втянется в ритм, и тогда темп можно будет взвинтить.

Маккиш побежал быстрее. Круги перед глазами уже исчезли, и тише становились удары в висках. Яснее были теперь и мысли. Он бежал все увереннее, приближаясь к тому мигу, когда тренированный бегун находит второе дыхание. Еще десяток метров, еще…

И теперь его голова была занята только одной, главной мыслью, которая почему-то пришла только сейчас.

Как, каким образом на Лигейе появился этот летательный аппарат? И этот человек? И кто он? Ничего этого действительно не могло быть - ни пилота, ни летательного аппарата, - если бы на Лигейе была разумная жизнь, не могло быть так, что за все это время на материке не нашлось ни малейших ее признаков. Но в первое мгновение Маккиш не думал об этом, потому что сразу же бросился человеку на помощь. Могло ли все это быть или не могло, в конце концов это вопрос для последующих размышлений, а помощь была нужна немедленно.

Он добежал, остановился и, переводя дыхание, дал себе несколько мгновений отдыха. Рядом с огромным зеленым костром, в который превратились теперь обломки летательного аппарата, жара была совсем нестерпимой. Обжигающий воздух казался плотной стеной, которая не позволяла сделать ни шагу, дальше. Но до пилота оставалось еще несколько метров, и, зажмурившись, Маккиш шагнул в стену.

Он закашлялся, дыхание перехватило, за этой стеной невозможно было дышать. Нагнувшись, он осторожно взял пилота под мышки и, чуть приподняв, стал тащить его по песку.

Человек, одетый в голубой костюм довольно странного покроя, был на удивление мал ростом; если б он встал на ноги, то далеко не достал бы Маккишу и до плеча. Кожа лица была медно-красной, губы толстыми, нос слегка приплюснутым, волосы казались соломенными.

Он взял его на руки.

Купол форпоста сверкал в лучах красного солнца, как драгоценный камень, зрелище было очень красиво, это Маккиш отметил машинально, но до форпоста было не меньше километра. С ношей на плече, в палящий зной, по вязкому песку это займет минут пять-шесть, если не больше…

Он преодолел это километровое пекло за пять минут. Он чувствовал, как с движением секундной стрелки все реже бьется сердце пилота. Зато, казалось, вот-вот вырвется из груди его собственное сердце. Не было времени отдышаться, и, уложив человека на кровать, Маккиш бросился к аптечке. Стимулирующую инъекцию - первое средство - надо было сделать немедленно. Потом раненого надо обследовать с помощью микродиагностика, который определит дальнейшее лечение.

Шприц готов, осталось обнажить руку, чтобы сделать укол. Маккиш вдруг заметил, что у пилота не пять пальцев, а шесть. Но об этом не было времени размышлять, и Маккиш сделал укол; потом, подумав, сделал еще один. Вот теперь можно положить на грудь пострадавшего микродиагностик, и прибор начнет работу, которая всегда казалась Маккишу чуть ли не сверхъестественной. Ну как в самом деле это может быть, чтобы маленькая коробочка, помещенная рядом с человеком, тут же выдавала самую полную информацию о состоянии его здоровья, а если человек болел, еще и указывала, какие нужны препараты.

У человека, неизвестно каким образом и откуда попавшего на Лигейю, вдруг дрогнули губы. Несколько мгновений спустя лицо начало розоветь, к нему возвращались краски жизни. Маккиш бросил взгляд на индикаторы микродиагностика и ничего не понял: появившиеся там показатели были совершенно невероятными, они не имели ничего общего с привычными параметрами; но так и должно было быть, потому что человек, лежащий сейчас на кровати в форпосте, не был человеком.

Лишь только теперь Маккиш - он удивился этому - допустил до своего сознания мысль, казавшуюся столь простой и очевидной. Лигейя обитаема, только по какой-то совершенно необъяснимой причине до сих пор это не обнаружено. И вот на его глазах пилот-лигейянин потерпел аварию у форпоста, и он, Маккиш, сумел спасти его от гибели.

«Нет, нет, нет! Не так мы себе представляли самую первую встречу», как-то отстранение, словно бы это касалось не его, а кого-то другого, подумал Маккиш, и в этот момент у пилота дрогнули веки.

Маккиш застыл на месте, всматриваясь в лицо инопланетянина. Лицо снова было медно-красным, живым. Грудь пилота стала ритмично опускаться и подниматься, теперь он дышал полно и глубоко. Веки продолжали трепетать, и наконец пилот открыл глаза.

Из-за иссиня-черного цвета они казались бездонными. Но еще некоторое время глаза все еще были неживыми, ничего они не выражали. Мысль возвращалась в них постепенно, какими-то скачками, и Маккиш следил за этим, затаив дыхание и боясь пошевелиться.

А в следующий момент пилота-инопланетянина не стало, как, впрочем, не стало и микродиагностика, и шприца, да и самого жилого отсека.

Маккиш все еще стоял под прозрачным куполом; неподалеку от лабораторного стола. Здесь все было по-прежнему: приборы, экран видеосвязи, письменный стол. Он растерянно огляделся по сторонам.

За стенами форпоста все было по-прежнему: деревья, трава, песок, птицы, три дерева в виде римской цифры IV. Обломков летательного аппарата, костра, конечно, нигде не было.

Он потер ладонями лицо. Обломков, как и самого летательного аппарата, и не могло быть, потому что точно через восемь часов двадцать четыре минуты его снова посетила галлюцинация. Правда, совсем не такая, как в первый раз. У Данилевского таких не было.

Ну, так что все это значит?

За спиной Маккиша раздался голос Степанова. Он обернулся: лицо командира на экране было встревоженным.

- Ну, наконец-то, - сказал Степанов. - Что происходит?

- А что было? - спросил Маккиш.

- Ты несколько минут стоял совершенно неподвижно. Смотрел в одну точку. Ничего не слышал. - Степанов помедлил. - Галлюцинация? То же самое?

- Есть существенная разница…

Очень быстро, так, словно решение было принято им уже давно, Степанов сказал:

- Я буду у тебя через девять часов. Вылетаю прямо сейчас. Но… может быть, ты хочешь вернуться?

Маккиш покачал головой и коротко ответил:

- Нет! Я тебя жду.

Здесь и в самом деле нужен был опыт еще одного человека, подумал Маккиш, и, наверное, даже не одного; здесь происходило что-то такое, чего не переживал еще ни один из разведчиков. Хорошо, что здесь будет именно Степанов, потому что как ни говори…

Экран погас. Маккиш снова остался наедине с непонятным. Теперь ненадолго. Впрочем, если все будет по-прежнему, еще одну галлюцинацию он переживет в прежнем одиночестве. Третью.

Сначала Маккиш занес рассказ о том, что происходило, в магнитный дневник. Потом надел скафандр и вышел из форпоста наружу.

Ветер, заметно усилившийся, гнул ветки с голубыми листьями и поднимал маленькие барханы на островках песка. Красное солнце поднималось в зенит, и причудливо колыхавшиеся тени деревьев заметно укорачивались. Проходя мимо одного из деревьев - оно было остроконечным, - Маккиш подумал о том, что тень его похожа на стрелку компаса: показывает как раз на то место, где растут в виде римской цифры IV три дерева и где, как привиделось ему во время галлюцинации, упал летательный аппарат. Он шел и думал о том, что галлюцинация оказалась поразительно реальной - местность перед ним была точно такой же, в самых мельчайших деталях, как и увиденная им во время… во время чего? Он знал, что там, куда показывает указательная тень-стрелка, он, конечно, не найдет ничего, и все-таки продолжал идти вперед; и снова его мысль словно билась о невидимую преграду.

Он дошел наконец до места, где росли три приметных дерева, и остановился. Это было поразительно: совпадение галлюцинации и реальности оказалось абсолютным. Это было невероятно, невозможно, и все-таки было именно так. Вот клочок голубой травы, запомнившийся потому, что он был идеальной треугольной формы, словно так и задумал какой-то неведомый садовник; вот сломанная порывом ветра упавшая с одного из деревьев ветка, вертикально воткнувшаяся в песок… И разница была только в одном - в видении, которое посетило Маккиша некоторое время назад: вот здесь, рядом с равносторонним треугольником травы, лицом к нему лежал человек, которого он хотел спасти; и у подножия трех одиноких деревьев дымились обломки его летательного аппарата.

Он медленно побрел назад, к форпосту.

Так что же все это могло значить?

И прежде всего почему вторая галлюцинация так отличалась от первой, в то время как галлюцинации Данилевского были все одинаковы? Данилевский все время сражался с птицами и терпел поражения.

А он, Маккиш, победил.

Он резко остановился.

Он победил, и поэтому вторая галлюцинация была у него другой. Данилевский терпел поражения, и поэтому был обречен снова и снова сражаться. А если бы Данилевский тоже хоть раз победил?.. Но он проигрывал раз за разом, и галлюцинации у него повторялись. Повторялись, как будто кто-то ждал, когда же он все-таки найдет оружие против птиц, а решение было таким простым, требовалось только немного воли, стойкости, мужества.

Маккиш помотал головой. Нет, это все-таки было невозможно Но… ничем другим это тоже невозможно объяснить… Значит какой бы невероятной она ни казалась, надо достроить эту гипотезу до конца. Итак…

Он опустился на песок и, чувствуя, как сильно бьется сердце стал развивать эту невозможную, невероятную, фантастическую и вместе с тем все объясняющую мысль.

Галлюцинации - искусственного происхождения. Они вызываются, например, каким-нибудь излучением. Испытуемому дается задача - сначала бой с птицами. И, хотя испытуемый остается во время вызванной галлюцинации в неподвижности, в мозгу его происходит работа, которая кем-то и как-то фиксируется и оценивается. Мозг принимает решение, определяющее поведение человека в заданной ситуации. Разные люди ведут себя по-разному. Мозг Данилевского никак не мог решить предложенную задачу, и поэтому задание все время повторяли. А он, Маккиш, победил, и тогда ему дали другое задание.

Но кто и зачем?

Зачем? Да просто для того чтобы узнать цену существу, появившемуся вдруг на Лигейе. Для того, чтобы определить, чего от него можно ждать, достоин ли он внимания…

Данилевский испытания не выдержал, а сам он решил задачу с первой попытки. Возможно, ему просто повезло, возможно, у него лучше реакция, больше выносливости, чем у Данилевского, и это определило те решения, которые принимал его мозг во время вызванной галлюцинации. Вероятно, первое испытание - бой с птицами - было испытанием на смелость и находчивость. Тогда второе - на доброту, сострадание, готовность помочь…

Он снова покачал головой. Если галлюцинации действительно были испытаниями, не слишком ли жестокими они оказались? Данилевскому они измотали нервы… хотя, возможно, он сам виноват, раз так быстро сдавался. И почему, собственно, испытания были жестокими? Ведь на самом деле ни Данилевскому, ни ему самому не грозило никакой опасности. Все было воображаемым, все было похоже на тренировочный полет, когда для курсанта имитируются различные экстремальные ситуации, а на самом деле он работает на тренажере.

И все-таки… И все-таки, если какая-то цивилизация встречает представителей другой цивилизации, нужны ли вообще какие-то испытания? Ведь такие встречи, должно быть, невероятно редки, у землян, во всяком случае, не было еще ни одной такой встречи…

Он усмехнулся и, как маленький мальчик в песочнице, стал струей сыпать на ладони песок. А как, собственно, вели бы себя мы сами, если б на Землю вдруг прилетел разведывательный корабль из неизвестно каких далей вселенной? Бросились бы к ним с радостью, как об этом чаще всего писали, представляя себе такой момент, писатели-фантасты, или же все-таки прежде всего проявили бы разумную предосторожность? Последнее, наверное, было бы вернее…

Ну а что же теперь? Второе, испытание, надо полагать, он тоже выдержал. Придя на помощь неизвестному, он, по-видимому, показал ИМ, что он, пришелец, способен на доброту и понимание.

Он встал. И тогда сразу же маленькое окошко в сплошной стеклянной преграде на пути его мысли вдруг снова захлопнулось. Потому что то, о чем он думал, было невозможно. Лигейя была пуста, автоматы не могли не заметить хоть каких-нибудь признаков разумной жизни. Две другие планеты системы тоже были необитаемы, и, значит, некому было проверять земных разведчиков галлюцинациями.

Маккиш медленно возвращался в форпост, и под ногами мягко шуршал раскаленный песок. На мгновение красное солнце закрыла тень: в небе, громко перекликаясь, спешили куда-то несколько четырехкрылых птиц.

Когда очередной восьмичасовой отрезок времени стал подходить к концу, Маккиш понял, что начинает нервничать. До этого он работал: встретил вернувшихся «черепах» и выпустил на работу других. Занимался микробиологическими исследованиями. Внес собранную автоматами информацию в магнитный дневник. Но за полчаса до того, как, судя по всему, должен был начаться третий сеанс наваждений, Маккиш поймал себя на том, что третий раз диктует в дневник одну и ту же фразу. Тогда он резко нажал клавишу и остановил ленту.

Степанов был теперь совсем близко. Пройдет час, может быть, чуть больше, и его космокатер опустится рядом с форпостом. Правда, это будет уже после нового сеанса галлюцинаций, которые или все прояснят, или запутают все еще больше.

Лицо Степанова появилось на экране, как только Маккиш подумал о нем, командир словно был наделен даром телепатии. Лицо Степанова казалось хмурым и озабоченным, но, приглядевшись, Маккиш заметил в нем и какие-то неуловимо новые черты, каких на корабле никто никогда не видел. И он вдруг понял: да ведь Степанов попросту рад, что летит на работу в форпост и что его ждет загадка, с какой, пожалуй, еще никто из разведчиков не сталкивался.

- Идеи есть? - спросил Степанов.

- Есть, - отозвался Маккиш. - Планета населена, и галлюцинации - это проверка нас на то, кто мы такие и стоит ли вступать с нами в контакт. Ставя перед нами разные задачи, они каким-то образом понимают, как бы мы поступили в данной ситуации. Есть, правда, одна загвоздка. - Маккиш заставил себя улыбнуться. - Население планеты, должно быть, совершенно невидимо. И невидимо все, что ими возведено, сооружено, построено. Невидимы корабли, летательные аппараты, заводы, энергоустановки… Это цивилизация невидимок.

В глазах Степанова появились огоньки.

- Если ты можешь выдвигать такие гипотезы, - сказал он, - дела с тобой обстоят не так уж плохо.

- Да я не шучу, - сказал Маккиш и вдруг почувствовал неожиданную обиду. - Не шучу, - повторил он упрямо.

Степанов улыбнулся широко и открыто.

- Ладно, еще немного, и мы с тобой во всем разберемся. Я уже почти долетел.

Экран погас. Степанов остался один, в своем космокатере, подлетающем к Лигейе. А он; Маккиш, один остался в форпосте.

И вдруг каким-то необъяснимым чутьем он понял, что действительно не шутил сейчас, что сказал Степанову истину, хоть и кажется она невероятной и невозможной.

Маккиш встал. Ему вдруг стало легко и просто. За несколько последних часов он трижды отвергал пришедшую к нему после второй галлюцинации безумную мысль и трижды снова к ней возвращался, потому что… Потому что не мог найти ничего другого. Но для того чтобы принять гипотезу, не хватало доказательств и не было необходимых объяснений. И вот теперь, когда он попытался ответить на вопрос командира не очень веселой шуткой, все вокруг словно встало на свои места. Это было озарение, и, возможно, оно было составной и необходимой частью _испытания_, которое ему пришлось держать и которое он, похоже, выдержал. Он представил, как сейчас кто-то внимательно следит за ходом его мысли, возможно, его рассуждения, как прежде его галлюцинации, проецируются на каком-то экране; и он стал додумывать все до конца.

Трижды в год на Лигейю обрушиваются ураганы, сметающие все на своем пути. Здесь не осталось бы ничего, любое из сооружений человеческих рук было бы опрокинуто, сдуто, сметено. Но проходит пора урагана, и вновь появляются деревья и трава, снова воздух рассекают птицы, нашедшие где-то убежище, из каких-то потайных нор выползают животные и греются в теплых солнечных лучах. Так неужели человек не нашел бы в таких условиях самого простого, но гениально простого решения? Да ведь сам он, размышляя о том, каково будет здесь работать землянам, решил задачу, причем даже двумя способами.

А испытание?

Действительно ли оно было необходимо для того, чтобы люди одной планеты протянули руку людям другой? Наверное, если б форпост был развернут на Лигейе чуть позже, все было бы по-другому. Но у НИХ была возможность испытать существо, появившееся у них дома неизвестно откуда и с неизвестными целями, и ОНИ испытали его, чтобы убедиться в том, что он храбр, добр, находчив. И пока все говорит о том, что он вел себя так, как ОНИ этого ждали от него. От чего это зависело? От его подготовки, тренированности? Возможно. А Данилевский? Что ж, и он в конце концов решил бы, вероятно, задачу. Человек должен был бы решить ее, пусть не с первой попытки, но с десятой, с сотой. Наверное, так будет всегда: чтобы подняться на следующую ступень, человек всегда должен будет пройти испытание, показать кому-то, и прежде всего самому себе, что он, человек, может все.

Маккиш ходил под прозрачным куполом форпоста. Теперь время тянулось медленно, а ему хотелось, чтобы оставшиеся минуты пронеслись мгновенно. И теперь он уже почти наверняка знал, что ему будет показано во время третьего сеанса испытания. И не ошибся.

Стены форпоста в назначенный час вновь растворились. Он снова стоял на песке без скафандра и смотрел, как на безжизненной и безлюдной до этого равнине один за другим поднимаются из-под земли странные решетчатые и ажурные сооружения, которые были, вероятно, домами, заводами, энергостанциями, уходящими с помощью каких-то специальных механизмов на время ураганов глубоко в недра планеты; он слушал, как наполняется воздух гулом голосов. Ему навстречу шли люди, шестипалые, в серебристо-голубых одеждах, делающие на ходу знаки приветствия: руки скрещиваются над головой и раскачиваются взад и вперед. И он тоже сделал такой же знак и пошел к ним.

Все, видение тут же кончилось, он снова был в форпосте, один.

Направляясь в шлюзовую, Маккиш улыбался. Вот сейчас произойдет то, чего никогда еще не было ни с одним человеком, но он не чувствовал волнения, ему просто было хорошо. Вот сейчас он наденет скафандр и выйдет на поверхность Лигейи. Минут через тридцать здесь, рядом с форпостом, опустится космокатер Степанова. Но еще до этого, должно быть, он, разведчик Маккиш, наяву увидит, как появляются на поверхности планеты дома Лигейи, наяву услышит, как воздух наполняется голосами людей Лигейи, и он пойдет им навстречу.

Маленькие космические катера, выстроившиеся на серых плитах посадочной площадки, были совершенно одинаковы, друг от друга они отличались лишь номерами и цветом. При жеребьевке Маккишу достался ярко-красный катер за номером «семь», и он счел это счастливым предзнаменованием. До этого по какой-то случайности, почти невозможной по теории вероятностей, ему трижды подряд выпадала фиолетовая «четверка», и все три раза он даже собственного рекорда не мог на ней повторить, не то, чтобы завоевать Кубок.

Стоя напротив открытого люка, Маккиш внимательно разглядывал свою «семерку». Конечно, все эти спортивные юркие корабли, как и требуют правила, совершенно одинаковы, и все-таки… Существовали ли когда-нибудь две машины, схожие абсолютно во всем? Пусть они идентичны до винтика, пусть технология изготовления всех деталей автоматизирована донельзя, все равно рано или поздно у любой машины проявится свой собственный норов. У любой! Ведь так было всегда и во все времена, выпускал ли человек швейные машины, или паровозы, или автомобили, самолеты и т. д.

Маккиш бросил взгляд на высокого белокурого Александра Гостенина, нынешнего владельца Кубка. Тот также внимательно разглядывал доставшийся по жребию космокатер, словно разгадывал его характер. Все перед стартом похожи друг на друга, все словно бы взвешивают скрытые возможности своего спортивного снаряда - и рекордсмены, и новички.

Новичков, к слову, в этот раз было трое, и никого из них Маккиш не знал.

Перед строем космокатеров появились главный судья и его помощники. Значит, прямой репортаж о начале соревнований уже начался, смотрят его во всех ста тридцати четырех планетных системах, освоенных человечеством, на множестве научных станций и кораблей, разбросанных по Вселенной, и в бесчисленном множестве разведывательных форпостов, развернутых на не изученных еще планетах. Правда, сами соревнования начнутся попозже, когда все космокатера долетят до планеты Кларенса, лягут на круговые орбиты, и вот тогда…

Маккиш, как и все остальные девять участников, забрался в кабину, закрыл за собой люк, уселся в кресло пилота. Ожили приборы, засветились экраны обзора. На левом экране был виден замерший перед стартом судейский космокатер. Прошло еще несколько долгих минут.

- Первый - старт! - послышался из динамика голос судьи-диспетчера - Второй - старт! Третий - старт!..

Услышав свой номер, Маккиш нажал пусковую кнопку…

Катер летел со сверхсветовой скоростью. И уже несколько часов спустя на центральном экране засветился темный, упругий на вид шарик планеты Кларенса.

Во все времена, вплоть до соревнований на Кубок Кларенса, спортсмены, как известно, настраивались на предстоящую борьбу по-разному. Если одним были необходимы тишина и покой, сосредоточенность, то другим - остросюжетные фильмы или бодрые, подстегивающие музыкальные ритмы. У каждого вырабатывается какой-то психологический стереотип. У Маккиша он тоже был: каждый раз, когда он приближался к планете Кларенса, то старался во всех подробностях представить, как все это было в самый первый раз, когда планету открыл капитан Дональд Кларенс.

Кларенс сам рассказывал об этом: мемуары капитана хорошо известны. Но писал он их много лет спустя, и, конечно, многое уже притупилось в памяти; в общем, тончайших оттенков всего того, что пришлось ему пережить, до читателя он уже не мог донести. Да и был он прекрасным космопилотом, человеком смелым, предприимчивым, спортсменом, исследователем, но вот писателем явно не был.

Итак, как же это было в самый первый раз?

Дональда Кларенса, англичанина по происхождению, судьба забросила в этот район Вселенной двадцать восемь лет назад. Он совершал обычный транспортный рейс, курс пролегал по пустынным местам, границе мира, освоенного людьми. Было известно, что в этом районе есть маленькая, ничем не примечательная звезда. Но Кларенс открыл рядом со звездой крошечную планету, о существовании которой никто и не догадывался. Планету, в соответствии с кодексом космофлота, надлежало исследовать. И на маленьком разведывательном боте Дональд Кларенс попытался высадиться на ее поверхность.

Тогда и начались чудеса.

Планета словно бы отталкивала бот от себя. Ее прозрачная атмосфера оказалась упругой и непреодолимой преградой. Причем характер сил отталкивания, причины, какими они вызывались, нельзя было выявить никакими приборами. Невидимая преграда существовала, и все тут. Капитан Кларенс не прекращал попыток добраться до поверхности. Тогда и выяснилось, что кое-где в атмосфере существовали своеобразные узкие «каналы», по которым можно было спуститься чуть ниже. Но затем бот вновь упирался в невидимую преграду, и приходилось возвращаться назад.

В самой планете не было ничего примечательного - поверхность ее была сплошной пустыней, ни растительности, ни животного мира. Но сам необъяснимый феномен заслуживал внимания.

Кларенс сделал еще несколько попыток. На ощупь, наугад, проникая то в один, то в другой невидимый канал, капитан смог пробиться в глубь атмосферы на какую-то сотню метров. И только!.. Ему удалось, правда, выяснить, что сеть этих «каналов» внутри атмосферы довольна сложна, они пересекаются, изгибаются, разветвляются.

Может быть, среди них есть и дорога к самой поверхности планеты?

Упрямый капитан Дональд Кларенс явился сюда позже со специальной экспедицией. Феномен заинтересовал ученых, появились разного рода гипотезы. Но и новую экспедицию ждало поражение: приборы ровным счетом ничего не показывали, никаких аномалий, а проникнуть в глубь атмосферы было невозможно. «Каналы», прорезающие ее, походили на некий пространственный лабиринт, каждый ход которого заканчивался тупиком. Правда, из этого лабиринта всегда можно было выбраться, потому что компьютер исследовательского корабля, естественно, запоминал все изменения направления движения, и электронная память служила «нитью Ариадны».

Маккиш представлял, что должен был испытывать Кларенс, когда его корабль из раза в раз наталкивался на невидимую стену. Из иллюминаторов корабля атмосфера просматривалась насквозь, поверхность планеты, казалось, была совсем рядом, но словно бы чья-то невидимая сильная рука останавливала корабль. Маккишу тоже не раз случалось испытывать то же самое, но у Кларенса, несомненно, все было, конечно, гораздо острее. Человек, сумевший залететь так далеко от Земли, повелитель сложнейших механизмов, вдруг ощутил себя совершенно беспомощным. Это было похоже… да, это было похоже, например, на муху на оконном стекле, которая никак не может пролететь сквозь него.

Загадку планеты Кларенса экспедиция так и не разгадала. Предположение об искусственном происхождении планеты отпадало, потому что поверхность ее была явно природной. И планета, получившая имя Дональда Кларенса, пополнила длинный список необъяснимых загадок, которых уже немало преподнесла людям Вселенная.

Но капитан Кларенс еще несколько раз возвращался сюда. Как и в любом англосаксе, в нем была спортивная жилка. Пусть не удалось разгадать феномен планеты, названной его именем, но можно было хоть попытаться опуститься к ее поверхности чуть ближе.

Вот так и появился новый вид спорта, потому что у капитана нашлись смельчаки-последователи. Каждый из них был вооружен предыдущими знаниями: ведь количество сведений о ходах-каналах удивительного атмосферного лабиринта росло, каждый старался продвинуться в атмосфере дальше другого. Давным-давно на Земле люди старались подняться на Эверест, высочайшую вершину, отступали, но предпринимали все новые попытки, пока наконец они не увенчались успехом. Спорт XXII века соответствовал уровню технических возможностей времени. Беспорядочные попытки сменились организованными соревнованиями, которые проходили раз в год, в них принимали участие люди, имеющие хоть какое-то отношение к космосу и владеющие космической техникой.

Он сам, Маккиш, был разведчиком-исследователем, работавшим в форпостах не изученных еще планет, Гостенин был космобиологом… Каждый надеялся выиграть Кубок Кларенса, который учредил в конце концов бравый капитан-первооткрыватель; чтобы его выиграть, надо было проникнуть в атмосферу планеты дальше всех. И сейчас Кубок был у Александра Гостенина…

Планета Кларенса росла на центральном экране. По правилам соревнований, космокатера стартовали к ней со специально созданной рядом со звездой второй планеты, на которой были базы, ремонтные мастерские, космогостиницы. За розыгрышем Кубка Кларенса следили все, потому что оставалась загадка, потому что человек не мог не идти вперед, потому что любую преграду надо было ему преодолеть.

А сам Кубок Кларенса? Ничего не было примечательного в этой статуэтке из золотисто-розового камня, добываемого на планете Крама из системы ТГ-79-029 и изображающей космопилота, держащего на ладони прозрачный шар, изрезанный ходами пространственного лабиринта.

И каждый год после соревнований, когда космокатера возвращались на стартовую площадку, кто-то брал статуэтку в руки и поднимал высоко над головой, чтобы Кубок Кларенса в руках нового победителя мог увидеть весь мир.

Космокатера легли на исходные орбиты. Они были совершенно одинаковы по параметрам, только расположены в разных плоскостях. «Входов» в атмосферный лабиринт было известно уже так много, что никто из участников соревнований не получал преимущества перед другими, как бы ни пролегала его орбита. Всем были известны и «проверенные» уже тупики; второй раз в них никто не упрется. Но в любой точке атмосферного пространства мог открыться новый канал-ход, и можно было попытать счастья… до нового тупика. А затем, возвращаясь назад, снова искать неизвестные ходы, чтобы потом опять упереться в тупик. После каждого соревнования число открытых и занесенных в память вычислительных машин каналов все увеличивалось, и лабиринт становился еще запутаннее и загадочнее.

Поглядывая на разноцветные точки на экране дальнего обзора космокатера-соперники, - Маккиш ждал. Эти последние минуты перед сигналом главного судьи, который тоже сейчас крутился вокруг планеты Кларенса на судейском корабле, были самыми тяжелыми, по опыту Маккиш хорошо это знал. Даже более тяжелыми, чем те четыре часа, что отводились участникам на попытку прорвать атмосферу. Надо было психологически настроить себя, стать как бы частью своего маленького корабля, чтобы корабль был послушен малейшему движению пальцев, лежащих на пульте, мгновенно угадывал желание пилота. Это был очень болезненный процесс - слить свой ум, волю с мерным рокотом двигателей, молниеносной работой компьютеров, свечением циферблатов на пульте.

Но в момент старта это неимоверное напряжение разом снималось и пилот словно получал от корабля дополнительный заряд энергии. Однако потом физическая усталость все возрастала от беспорядочных блужданий в лабиринте - направо, налево, вверх, вниз, - и так все четыре часа, отведенных на соревнование. Четыре часа это предел, на самом деле смертельно устаешь еще раньше, и кое-кто прекращал борьбу задолго до истечения срока.

Правда, тот, кто сдавался раньше времени, не скоро потом будет вновь допущен к соревнованиям. Многие мечтали выиграть Кубок Кларенса, и для отбора девяти участников - оптимальное число, учитывая небольшие размеры удивительной планеты, - приходилось проводить предварительные испытания.

На шкале сравнительного высотомера засветились девять разноцветных точек. Прибор не будет фиксировать все сложные перемещения космокатеров, он отметит только глубины погружения в атмосферу каждого из участников состязаний. Тот, кому удастся опуститься ниже всех, станет на этот раз победителем. Толщина атмосферы планеты Кларенса невелика - всего-то около ста километров, но даже нынешний показатель Гостенина составляет пока лишь 22 783,04 метра.

Пропел мелодичный сигнал готовности. Томительная пауза перед стартом подходила к концу. И мгновение спустя, едва на приборной панели зажглась стартовая лампочка, Маккиш рванулся вперед, и сразу же вздрогнули, пришли в движение все девять разноцветных огоньков на шкале сравнительного высотомера.

Два часа пятнадцать минут спустя он дал себе короткую передышку. Руки, ноги, спина, шея уже налились свинцовой тяжестью, голова кружилась от этих постоянных рывков космокатера вверх-вниз, вправо-влево, вперед-назад.

А достижения за это время были весьма скромными: даже до повторения личного рекорда оставалось ни много ни мало 2019 метров.

Впрочем, этот рекорд как раз легко можно было повторить. Ведь его маршрут хранится в памяти компьютера, и надо лишь дать команду к исполнению. Можно даже при желании повторить и победное достижение Гостенина. Но в том-то и дело, что любой рекорд кончается тупиком, а надо искать новые пути… и открывать новые тупики.

Закрыв глаза, Маккиш чувствовал, как отступает понемногу усталость. Правда, вместе с ней уходило и время. Он снова открыл глаза.

На шкале высотомера прыгали вверх-вниз разноцветные точки. Ниже всех опустилась пока зеленая - космокатер номер два. Красная «семерка» Маккиша находилась пока где-то на среднем уровне.

Зеленая точка поднялась вверх, застыла как бы в в раздумье, поднялась еще чуть выше, и вдруг она резко ушла вниз и снова остановилась. Тотчас же ускорили движение вверх-вниз и все остальные точки. Каждый из пилотов не спускал глаз с высотомера, удача любого из них тут же подстегивала остальных.

Все! Отдых кончился и для Маккиша.

Он резко бросил космокатер вперед по коридору, в котором остановился, и через пару минут, как и следовало ожидать, снова наткнулся на преграду. Резко натянулись пристяжные ремни на груди. Короткая остановка, потом задний ход, отступление назад. При этом космокатер идет не ровно, а как бы стучится все время о стенки канала, пробуя, не откроется ли где-нибудь новый ход.

Космокатер провалился вниз - вот он, еще один канал. Маккиш развернул свой спортивный снаряд и помчался по новому ходу. Впрочем, чем больше скорость, тем ощутимее будет и удар о новую преграду.

Теперь на высотомере резко устремилась вниз красная точка, подстегивая пилотов других космокатеров. Канал был извилистым, на поворотах космокатер, прижимаясь к невидимым стенкам, слегка тормозил, а потом, ускоряясь, вновь устремлялся вперед.

Ярко-красная муха, сумевшая-таки проникнуть в структуру прозрачного стекла и ошалело мечущаяся по его капиллярам, стремясь вырваться наружу с другой стороны…

На этот раз удар был очень ощутимым, у Маккиша даже потемнело в глазах. Медленно, осторожно он повел космокатер назад, ощупывая им стенки.

Вот он, новый канал, уходящий вправо. Но там же и новый тупик. Вот еще один ход… Маккиш помчался по нему, развив еще большую скорость. И спустя две минуты снова с размаху ударился о невидимую преграду.

Он опять дал себе короткий отдых, удар снова был чувствительным.

А зеленую точку красная пока так и не догнала.

Любопытно, где фиолетовая точка рекордсмена? Оказывается, Гостенин сильно отстал, пропустив вперед не одного-двух, а сразу шестерых соперников.

Назад, вправо, влево, вверх, вниз. Новый ход… Теперь он вел вверх, и, повторяя его изгибы, катер описал кривую и снова пошел в глубь атмосферы. Конечно, новый удар не заставил себя ждать.

Минут двадцать спустя Маккиш снова остановил космокатер. В этих соревнованиях неминуемо настает момент, когда все начинает казаться бессмысленным. Пробиться к поверхности планеты невозможно, об этом нечего и думать. Да и зачем? Что могло ждать человека на этой плоской равнине, даже если он найдет ход? Только сознание того, что в памяти компьютера теперь будет маршрут, по которому добраться сюда сможет каждый желающий. Нелепыми были бесконечные шатания космокатера взад-вперед, вверх-вниз, вправо-влево, нелепым был Кубок Кларенса, нелепой была и сама открытая капитаном планета с атмосферой, изрезанной каналами. Несуразный природный феномен, только и всего. Существует он, и ладно, надо было зафиксировать его существование и тут же об этом забыть.

Маккиш блаженно вытянул гудящие ноги, расслабил тело и несколько минут сидел неподвижно. Сейчас он еще немного отдохнет и поведет космокатер назад. Вот, кстати, желтая и голубая точки на шкале высотомера уже были наверху, на исходных позициях: умницы-пилоты «шестерки» и «четверки» раньше всех поняли всю нелепость происходящего, почему-то раньше ускользавшую от сознания, и теперь, конечно, никогда уже не будут участвовать в соревнованиях на Кубок сумасброда Кларенса.

А лучше всего вообще их отменить.

Он, Маккиш, тоже никогда не будет в них участвовать. Пускай другие стучатся на своих космокатерах в прозрачные стенки, испытывают головокружения, перегрузки и ни с чем не сравнимую усталость. Физическую усталость, которая в конце концов многократно помножается на тяжелую усталость от сознания нелепости всего происходящего.

Маккиш двинулся назад. Правда, совершенно машинально он продолжал простукивать стенки канала. И довольно скоро открыл новый ход, он резко уходил вниз. Мгновение помедлив, пилот повернул космокатер.

Ход свернул вправо, потом влево. Понемногу Маккиш увеличивал скорость, а ход никак не кончался. Он был самым длинным из всех, по каким приходилось сегодня двигаться ярко-красной «семерке».

Скорость космокатера возросла. Летели мгновения. Красная точка на высотомере поползла вниз, пошла к зеленой, обошла ее. И Маккиш вдруг почувствовал, как спадает то напряженное ожидание удара, которое раньше никогда не отпускало его.

Все! Теперь сомнений не оставалось. Ему несказанно повезло: он именно он! - нашел наконец единственно правильный ход. Доказательством этому служит хотя бы то, что еще ни разу никто не открывал в атмосфере канал такой длины. Доказательством былой ощущение того, что удара больше не будет: ведь интуиция для космопилота такое же необходимое условие, как реакция, мастерство.

Космокатер продолжал забираться в атмосферу планеты Кларенса все глубже.

А потом он ударился о невидимую преграду с такой силой, что лопнул один из ремней, привязывающих Маккиша к креслу, и пилот на несколько минут потерял сознание.

Когда он пришел в себя, все было по-прежнему. Надсадно ревели двигатели космокатера, а сам он стоял на месте, упираясь в невидимую преграду и дрожал всем корпусом.

Маккиш пошевелился, машинально потрогал лопнувший ремень, покрутил головой. Голова гудела, и перед глазами плыли разноцветные круги. Нет, на этот раз действительно хватит! В конце концов у него есть работа исследователя-разведчика, где тоже немало разнообразных загадок, причем решаются они, как правило, чисто логическим путем, и для этого вовсе нет необходимости каждый раз разбегаться, чтобы удариться с размаха лбом о невидимую стену.

На планете Пандейра, например, он сумел разгадать загадку происхождения минерала та-ча-ка-фа-на, ставившую в тупик геологов. На Итаке выследил загадочное невидимое существо, присутствие которого человек чувствовал каким-то шестым чувством, а самые точнейшие приборы ничего не фиксировали.

Исследователь-разведчик, работающий в форпостах на разных планетах, это ученый широкого профиля, а вовсе не каскадер, участвующий в головокружительных трюках, чтобы позабавить других людей.

Сейчас он повернет назад и постарается навсегда забыть о самом существовании планеты Кларенса. Вот и оранжевая «единица» благоразумно перестала гнаться за невозможным и лежит теперь на стартовой орбите, дожидаясь, пока все остальные последуют ее примеру.

Вот, сейчас…

А все-таки интересно, куда он забрался на этот раз? Побил ли рекорд Гостенина?

Маккиш запросил компьютер космокатера, и на экране дисплея засветился пройденный маршрут.

Несколько долгих минут Маккиш тяжело смотрел На его очертания. Потом он провел рукой по глазам, как будто хотел снять с них пелену. Потом даже провел по линиям пальцем, словно не верил глазам.

Можно ли было поверить тому, что он увидел?

В голове Маккиша прыгали обрывки бессвязных мыслей. Наконец они стали определеннее, и он снова взялся за клавиши дисплея. Интересно было узнать, какими были маршруты других космокатеров.

И тут же Маккиш сделал любопытнейшее открытие, которое почему-то так долго никому не давалось. В атмосферу планеты Кларенса космокатера входили, следуя одними и теми же линиями маршрута, пусть они даже начинались в разных ее точках. А потом начинался хаос. Рекордный маршрут Гостенина был очень сходен с тем, который только что проложил он сам на своей «семерке». Вернее, до известного места. Потом «линия Гостенина» тоже утрачивала смысл. Сам же он, Маккиш, случайно продолжил эту линию, так, как надо, но потом, совсем недавно, тоже сбился с пути.

Теперь Маккишу даже стало смешно. Таким простым оказалось решение, а чтобы найти его, нужны были годы, и даже новый вид спорта понадобился. Но теперь-то он знает, что надо делать!

Он еще немного помедлил. Атмосферу теперь он пройдет, в этом сомнений почти не было. А что ждет его на поверхности планеты?

Он ввел в компьютер программу дальнейшего полета. Компьютер сам поведет космокатер: сначала немного назад, а потом от некой точки вперед. Сложный, замысловатый маршрут проделает он, прежде чем опустится на планету.

Космокатер двинулся назад, дошел до обусловленной точки, остановился. А потом двинулся вперед маршрутом, который Маккиш ввел в память компьютера.

Скорость корабля понемногу увеличивалась, сейчас, по программе, он должен был резко свернуть влево, описать замысловатую кривую, потом пойти по прямой. Должен был… если, конечно, Маккиш все решил правильно.

А может быть, космокатер вот-вот снова с размаху ударится о невидимую преграду?

За мгновение до поворота Маккиш покрепче уселся в кресле. Все-таки теперь остался только один пристяжной ремень… Но космокатер повернул, описал кривую, пошел дальше…

Маккиш отстегнул ремень. Он больше не понадобится. В душе пилота поднималась теплая волна радости. Он сумел разгадать то, что ускользало от других. И впереди ждет награда, которая, конечно, много ценнее Кубка Кларенса.

Потому что космокатер шел по маршруту, который в точности повторял написанную неведомой рукой формулу достижения сверхсветовой скорости. Те, кто создавал эту планету, словно бы закрыли ее на ключ, и попасть на нее мог только тот, кто достоин этого.

Достойны этого, очевидно, только цивилизации, достигшие самых высоких ступеней развития, знавшие в том числе и эту формулу. Физические законы Вселенной всеобщи, принцип достижения сверхсветовой скорости один и тот же для любого разумного существа. Простой ключ, но надо было проявить еще немного наблюдательности, чтобы найти его.

Как и почему эта формула «вписана» в атмосферу с помощью земных математических символов, в конце концов дело десятое. Может быть, сама эта атмосфера как бы читает мысли любых разумных существ, постигает их язык и на ходу перестраивает свою структуру?

Космокатер сделал еще несколько виражей, выписывая в атмосфере очертания огромных размеров формулы.

Планета пуста, на ее поверхности нет ничего, что можно было бы считать созданием чьих-то чужих рук…

Но ведь не зря же хозяева ее так тщательно закрыли вход. Простая мысль: они хотели вступить в контакт или передать что-то лишь тем, кто способен вступить с ними в разговор.

Космокатер уже одолел большую часть маршрута. Должно быть, с недоумением, неверием, непониманием следят сейчас за красным огоньком на своих высотомерах пилоты восьми остальных космокатеров. А «семерка» вот-вот коснется поверхности планеты Кларенса.

Автоматика не подвела: включавшиеся по приказу электронного мозга локаторы выбрали хорошее место, потом мозг, сделав молниеносный расчет, включил тормозные двигатели, и тут же в рубке зазвучала мягкая, приятная музыка, под которую, как давно установили космофизиологи, легче переносятся перегрузки. Затем, в тот самый миг, когда это было нужно, из днища корабля выдвинулись девять металлических ног-опор, снабженных амортизаторами. Теперь поверхность планеты была совсем близко… И несколько минут спустя амортизаторы мягко погасили скорость, звездолет замер в неподвижности, и спинки кресел членов экипажа тут же автоматически поднялись. Все, полет окончен!

Командир, как ему и полагалось, был более сдержан. Он не бросился к иллюминаторам, как это мгновенно сделали Навигатор, Исследователь и Бортинженер, а занялся приборами. Приборы показывали, что за бортом плюс двадцать пять по Цельсию и что воздух по химическому составу почти не отличается от земного - ну хоть прямо сейчас выходи без скафандра. Установив это, капитан и сам мог бы теперь выглянуть в иллюминатор, но по какой-то необъяснимой конструкторской прихоти иллюминаторов в рубке было только три, хотя членов экипажа - четыре. Командир кашлянул, выдержал паузу и наконец сдержанно спросил:

- Ну и что там?

- Пока все как на Земле, - ответил Навигатор, и в его голосе отчего-то прозвучало разочарование.

- Большое ровное поле, - прокомментировал Исследователь. - Вдали лес. Да ты сам посмотри. Я подвинусь…

Да, звездолет стоял точно в центре большой поляны, поросшей зеленой травой, а вдали, на горизонте, темнела полоска леса. Ничего больше вокруг не было, и это казалось странным. Командир озадаченно почесал затылок. Но на то он и был Командиром, чтобы не теряться в любой ситуации, и он тут же принял решение.

- Выпустить зонды-разведчики!

Зонды исследовали местность в радиусе в сотню километров. Вокруг лежали поля, леса и совершенно земные болота. Ничего больше не было, и в сердца членов экипажа начало заползать сомнение. Но не могло же…

- Нет, этого не может быть! - твердо сказал Командир. - Ошибиться на Земле не могли, и, значит, мы прилетели туда, куда надо.

- Конечно! - хором ответили Навигатор, Исследователь и Бортинженер.

Ошибки действительно быть не могло. Расшифрованная информация, содержащаяся на борту инопланетного корабля-автомата, некоторое время назад залетевшего в Солнечную систему (сколько же времени, сил, труда потребовала расшифровка!), позволила установить, что корабль был послан именно отсюда, с третьей по счету планеты одной из ближайших к Солнцу звезд, что на этой планете есть высокоразвитая цивилизация и что она уже тысячи лет посылает к Солнцу направленные информационные передачи, которые почему-то никто не улавливал. Кстати, почему? Здесь была какая-то загадка, но ее и нужно было разгадать экспедиции землян. Экспедиции, которой впервые в истории человечества предстояло встретиться с людьми другого мира.

- Увеличьте радиус поиска! - распорядился Командир.

На разведку отправились зонды дальнего действия. Но они еще не успели вернуться, как случилось нечто необъяснимое. У всех четырех членов экипажа одновременно разболелись зубы, причем все тридцать два. Это было невозможным, невероятным - кто же не знает, что в дальние экспедиции уходят только идеально здоровые люди, - но все-таки случилось.

Иных слов здесь не подберешь: разведчику О Ши с планеты Там-Та, что обращается вокруг звезды Аникволог, на этот раз повезло, сказочно, невероятно повезло. Он только что развернул свой наблюдательный пункт и тут же обнаружил чужую жизнь. Редчайшая удача! Ведь разведчик всегда обосновывается на новой планете наугад, там, куда принес его луч-транспортер, и уж только потом, в случае необходимости, наблюдательный пункт переносится на другое, на третье место.

Теперь О Ши оставалось узнать, что собой эта жизнь представляет, насколько разумны жители планеты, на какой стоят ступени развития и какова их научно-техническая оснащенность. Все это - для того чтобы понять, достойна ли цивилизация приема в Великое Межзвездное Сообщество Развитых Форм Жизни.

Понятно, что О Ши невидим был для местных жителей. Невидима была и его аппаратура, многочисленные датчики, приборы, записывающие и фиксирующие устройства. Невидимым наблюдательный пункт делала особая оболочка вокруг него. А находился пункт неподалеку от большого сооружения явно искусственного происхождения, к нему вела длинная тропа явно искусственного происхождения. По тропе двигались местные жители - к искусственному сооружению и от него.

О Ши наблюдал.

Местных жителей было много. В общем-то, они были схожи между собой, но - небезынтересная особенность - отличались друг от друга цветом, причем цвета были самыми разными. Но это не было особенно удивительным. О Ши знал, что на Ангольде-Ватране, например, разумные обитатели просто-напросто меняли цвет в зависимости от посещающего их и быстро меняющегося настроения. Ангольдцев-Ватранцев уже приняли в Великое Межзвездное Сообщество, которое позволяет всем его членам, обогащаясь взаимным опытом, быстро шагать по ступеням прогресса. Так что же ждет жителей этой новой планеты?

Разведчик работал: наблюдал, взвешивал. Первое впечатление, внесенное в журнал наблюдений, было таким: местные жители достаточно подвижны, обладают хорошей координацией движений. Второе впечатление - внешний вид их приятен. Как знают все члены Межзвездного Сообщества, во Вселенной существуют самые разнообразные внешне формы жизни, наделенной разумом. Но этим, наблюдаемым, были свойственны весьма пропорциональные, радующие взгляд линии. Видимо, чтобы придать аборигенам - так обычно называют местных жителей - именно такую форму, эволюции потребовалось немало времени. Но, как быстро понял разведчик, научно-технический уровень цивилизации этой планеты был крайне невелик. То есть он отсутствовал начисто. Ни один из аборигенов не имел никаких инструментов. Некоторые из них несли на себе - на себе! - какую-то поклажу.

В кабинете Писателя-фантаста длинными рядами теснились книжные шкафы. Сквозь стекла были видны корешки десятков тысяч книг. На почетном месте стоял шкаф с произведениями самого хозяина кабинета. Писатель сидел в кресле, за рабочим столом, а Журналист, берущий у маститого автора интервью, напротив. Календарь на столе показывал 24 ноября 2055 года.

- …Уэллс? - без всякого выражения переспросил Писатель. - Вы сказали - Уэллс?

- Ну, конечно же, Уэллс! - воскликнул Журналист.

Несколько мгновений, удивленно глядя на собеседника, он словно бы прислушивался к тому, что происходит у него в голове, сам пораженный этой неожиданной мыслью.

- Ну, конечно, Уэллс! - повторил Журналист. - И как только я не замечал этого раньше. Ну ведь правда! Кто придумал Машину Времени?

- Уэллс, - сказал Писатель без всякого выражения.

Он зачем-то тронул рукой объемистую папку с рукописью своего нового романа, лежащую перед ним на столе, немного подумал и добавил:

- Теперь, правда, сами знаете, Машину Времени надо считать не фантастической идеей, а лишь гениальным предвидением. Ведь после того, как на самом деле был открыт способ путешествий во времени, описанием экскурсий в прошлое никого больше не удивишь. Вы и сами, наверное, обращались в Бюро Демонстрации Истории?

- Я был на открытии Колумбом Америки, на поле битвы при Ватерлоо, в верхнем палеолите, а также на рыцарском турнире в Эшби-ле-суази-пре-Клер, - нетерпеливо отозвался Журналист. - Ну, хорошо! А кто впервые использовал в фантастике идею Человека-Невидимки?

- Уэллс, - ответил Писатель без всякого выражения и посмотрел на шкаф с книгами.

- А Нашествие Марсиан? - спросил Журналист. - А смежные миры? Ну, какие еще фантастические ситуации используются писателями до сих пор?.. Вторжение Прошлого в Будущее или Будущего в Прошлое… Смотрите-ка, и в самом деле! Нет, спорить тут нельзя! Все, абсолютно все ситуации, применяемые фантастами до сих пор, и вами… - он запнулся, мгновение поколебался, но потом твердо проговорил: - Все ситуации, применяемые фантастами до сих пор, и вами, кстати, тоже, были придуманы еще Уэллсом!

Фантаст устало выпрямился.

Владимир Малов родился в 1947 году. Учился в Московском институте инженеров землеустройства, довелось ему побывать в геодезических экспедициях. Но, как это нередко бывает, однажды заговорила в нем жилка иной профессии. Нельзя сказать, что этот зов оказался для него неожиданным: первый свой рассказ Владимир написал еще в школе. Теперь же, после экспедиций и института, потребность писать стала осознанной.

И он круто меняет профессию - становится журналистом. Работает в журналах «Юный техник», «Вокруг света», газете «Комсомольская правда», оканчивает Литературный институт имени М. Горького.

Он автор нескольких книг: «Академия «Биссектриса» (фантастика), «Затерянные экспедиции», «Легенды ведут к открытиям», «В. Арсеньев» (эти книги историко-географического плана).

«Форпост «Надежда» - первая книга писателя в серии БСФ.

При издательско-полиграфическом объединении ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» создано Всесоюзное творческое объединение (ВТО) молодых писателей-фантастов. Оно имеет уже девять региональных отделений, практически охватывающих всю страну. Объединение построено на принципе полной самоокупаемости, со своими финансами и своим штатом сотрудников. Года три назад о такой возможности можно было только меч-тать. И вот результат: за год подготовлено к изданию более десяти сборников. Рассмотрены произведения более 350 авторов. Темпы, прямо скажем, журнальные.

Регулярно ВТО собирает региональные творческие семинары, где на секциях под руководством известных писателей-фантастов, членов Союза писателей, проходит обсуждение рукописей молодых авторов. Готовые произведения рекомендуют к публикации. Те, что можно «дотянуть», отдают авторам на доработку. Отдельные вещи доводятся до ума с редакторской помощью.

Одна из самых представительных творческих встреч молодых писателей «Борисфен-88» прошла в октябре 1988 года неподалеку от Днепропетровска в Орловщине. Так называется живописное место на Самаре - притоке Днепра. (Кстати, Борисфеном древние греки окрестили Днепр.) Собралось более 80 пишущих фантастику молодых людей самых разных профессий, а те, кто не смог приехать, прислали свои рукописи.

Демократизм обсуждений, объективность оценок сразу же создали творческую атмосферу. Были открыты новые имена, которые читатель в скором времени встретит в «Румбах фантастики» (под такой «шапкой» выходят сборники ВТО).

В издании молодых без риска не обойтись. Читатели понимают, какое это нелегкое дело - селекция талантов: В их поиске можно даже решиться и на такую крайность, о которой сказал известный критик и писатель Ал. Михайлов: «И если хоть одна из ста первых книжек через сто лет станет реликтом, музейным экспонатом выдающегося художника слова, поступок издательства тоже войдет в историю литературы».

Литературные процессы развиваются по своим внутренним законам, определяемым ходом развития общества, его состоянием. Сейчас в фантастике как никогда нужны смелые конструктивные идеи будущего. Удачно сказал об этом писатель-фантаст Артур Кларк в своем пожелании к читателям газеты «Советская Россия» (1988, 27 ноября): «Фантазируйте, фантазируйте и фантазируйте. Самые смелые фантазии обязательно станут явью. И верьте, что это так и будет».