Мелкие снежинки тихо разбивались о лобовое стекло. Когда снега налипало слишком много, Глеб Евсеевич включал дворники, и они плавно ходили — вправо-влево. Чем не метроном, неумолимо отсчитывающий назад прошедшие годы? Страшно подумать, как давно все это было! Хорошо ехать по бесконечной дороге, не всматриваясь в очертания, проносящиеся мимо, наслаждаясь их смутной, нечеткой красотой. Хорошо, когда за рулем при этом сидит человек, надежный до мозга костей; хорошо, когда дома тебя любят и ждут… Как он сейчас, как там моя маленькая?

Господи! Прошло почти полтора года, но и сейчас я иногда с трудом могу поверить, что человек, которого я называю мужем, наша дочь и все, что нас объединяет — на самом деле. Я не люблю уезжать, особенно надолго — сразу начинаю скучать, но эта поездка нужна мне как встреча с прошлым, которое я слишком долго гнала и прятала от самой себя. Так долго, что до сих пор не могу привыкнуть к собственному счастью. Порой мне кажется, что я сплю. Зазвонил телефон.

— Здравствуй, родная.

Он что, слышит мои мысли?

— Здравствуй. Как вы там?

— Мы? Просто отлично. Тебя ждем.

Я уловила смешинки в его голосе, тем сильней захотелось обратно.

— Я приеду совсем скоро!

— Даже не думай! Лучше отдохни как следует. Обещаю — у нас все будет хорошо.

— Ладно. Целуй котенка. Я тебя люблю. И уже скучаю.

— Я тоже. Отзвонись, как доедешь.

— Обязательно.

Я отключила мобильник и умиротворенно вздохнула.

— Подъезжаем уже, — сообщил Ясенев.

— Замечательно. Только, Глеб Евсеевич, получается, сдернула я вас с места… Я бы отлично доехала на такси — а обратно с кем-нибудь из девчонок.

— Угу! Это вроде тех, что мы недалеко от Ольгино встретили? — невозмутимо отозвался наш бессменный водитель. — Обижаете, Людмила Прокофьевна! Нет уж, доставлю вас в целости и сохранности. Хоть на душе спокойно будет… Опять же, — он оторвал взгляд от дороги, быстро и лукаво глянув в мою сторону, — если с вами что случится — начальство же с меня голову снимет.

— Ох! — засмеялась я. — Уж прямо так и снимет!

Ясенев недоверчиво покосился на меня:

— А то вы не знаете!

— Спасибо вам, Глеб Евсеевич, спасибо за все.

Он слегка удивился:

— Да не за что, Людмила Прокофьевна.

Я улыбаюсь про себя: есть, Глеб Евсеевич, ох как, есть! Кто знает, что было бы тогда, в памятном сентябре, если б вы не оказались вовремя рядом? Я вспомнила, как он появился на пороге полутемного офиса: «Домой-то едем или как?» Но вот и «Вилла Евы». Оглядев двухэтажный домик (ничего себе «домик»!) в обрамлении елочек, я покачала головой. От Евы я ничего другого и не ожидала. Глеб Евсеевич уехал, пожелав мне хорошо провести время и взяв обещание вызвать его, когда соберусь уезжать. Я не торопилась. Хотелось глотнуть еще тишины — тем более, что засыпанный снегом дом казался стоящим на краю земли…

— Мила!

Вздрогнув, я обернулась. Незнакомая женщина — но удивительно знакомая походка…

— Марианна!

Смеясь, мы обнялись и вместе побежали к дому. Как легко оказалось вернуться в далекую, казалось бы, юность!

Оказывается, собрались уже все, кроме Белки и Василисы, которые умудрились «поцеловаться» вблизи Ольгина — оставалось лишь надеяться, что они появятся позже. Ева принесла камеру — записывать наши откровения «для истории». Гомон и гвалт стояли невообразимые. Десяти лет как не бывало — кажется, сейчас войдет наша строгая Эльга Карловна и приструнит расшумевшихся учениц.

Слегка ошалев от гама, я уютно устроилась в углу дивана. На душе было спокойно и ясно. От того, что мы собрались через столько лет, от того, что и теперь так же остро, как в детстве, пахнет новогодняя елка, от того, что ошибки и страхи прошлого больше не властны надо мной — а если они и пытаются снова поднять голову, рядом есть человек, который поможет мне преодолеть их.

Между тем решался важный вопрос — как определять очередность повествований.

— Вот! Просто и со вкусом, — объявила Чернова, гусарским жестом вливая в себя остатки шампанского и укладывая бутылку на стол. — Русская народная игра «бутылочка»!

Ох, любит Светка на пустом месте делать красивые жесты!

Бутылка двигалась неохотно, словно заржавленный турникет, одну за другой впуская наши истории. Блики звездочками плавали в озаренной свечами полутьме и отражались в затуманенных воспоминаниями глазах недавних девчонок. Как бы ни бежало время, а друг для друга мы, похоже, так девчонками и останемся…

«Заснеженные деревья медленно уплывали назад, исчезая за окном, словно за рамой картины, пропадая из виду, навсегда пропадая из жизни Людмилы Прокофьевны — бесследно, как все, что осталось за спиной. Дом, переставший быть домом, мужчина, переставший быть мужем, и пять лет жизни, пустившие глубокие корни в память, в душу, в планы на будущее — и сейчас, сию секунду нещадно, с кровью выдираемые. Прочь, прочь из отныне и навсегда ненавистного города».

М-да… Эк меня занесло… Как знать, умей я закрывать глаза на очевидные вещи, сколько лет своей единственной жизни убила бы на бесплодные попытки сделаться прекрасной женой, отличной хозяйкой, бледной тенью надутого ничтожества с помпезным именем Игорь Феликсович.

И ведь почти, можно сказать, получилось! «Кто там, в малиновом берете?.. — А, это жена Родионова…» Ни имени-отчества, ни биографии.

Фамилия — и та не своя.

Нет уж! Слава богу, теперь я опять Кулагина. Пусть не самая звучная фамилия, зато своя. Теперь уж никто не посмеет обвинить меня в том, что я сижу на чужой шее, пиявицей присосавшись к «великому человеку». Люди и впрямь ленивы и нелюбопытны — иначе заметили бы, кто на чьей шее сидел предыдущие пять лет. Удивительно, до какой степени может испортить человека первая же ступенька вверх. Но я и сама хороша — за пять лет не заметить, кого на груди пригрела!.. Целого словаря рептилий не хватит, чтобы в самых общих чертах обрисовать вчерашнего «бедного, но честного» правдоборца, а ныне «надежду отечественной политики» — то есть бывшего благоверного супруга. Кто бы мог подумать, что так разожраться и обнаглеть можно буквально в одночасье, ну чем не удав, заглотивший слона!

Осень в Питере ветреная и очень красивая. Впрочем, если по поводу первого вряд ли найдется желающий спорить, то со вторым, увы, согласится далеко не каждый. Вам укажут на утреннюю сырость, промозглые вечера и скупое солнце. Возможно, вы даже прислушаетесь. И уйдете, не обернувшись, — так и не увидев, какой редкой, резкой и больной красотой бывает она прекрасна.

Сама я люблю сочетание этого времени года и уголка планеты. Осень для меня воплощает лучшие воспоминания жизни: раннее детство, начало учебного сезона в школе, а затем и в нежно любимом институте… Словом, осенью как-то особенно хочется жить, и дрожащие от тумана улицы кажутся растворенными во времени.

Вот и сейчас, вглядываясь в легкую хмарь за окном, я невольно жалела о том, что уже ноябрь, и скоро неверный питерский снег затушует мою осеннюю сказку.

Отпуск отца обычно приходился на осень, и мы проводили его все вместе. А нынешняя осень была четвертой с тех пор, как я в последний раз видела родителей. Они звали в гости — но разве тут уедешь? Крутишься как белка в колесе…

Постойте! Белка в колесе?.. Я почувствовала какую-то неувязку — и вдруг со всей отчетливостью поняла, что постыдно живу прошлым. К этой мысли я оказалась не готова.

Поначалу, вытаскивая себя и контору из финансовой ямы, «причиняя реальную пользу реальным людям», ежедневно урабатываясь до полусмерти, я ощущала себя нужной, необходимой и незаменимой. Но сейчас, по прошествии почти трех лет, невзирая на сокрушительные успехи в работе я невольно начала казаться самой себе свадебным генералом и зампредседателем в одном лице. Ибо дело наладилось, бывшее трудовым подвигом стало рутиной, и в мое отсутствие работа в конторе шла так же споро, как при моем номинальном участии.

Размышления прервал телефонный звонок.

— Агентство «Шанс».

— Людмила Прокофьевна?

— Здравствуйте, Борис Артемьевич.

— Как прошли переговоры с «Тарой»?

— Превосходно. Думаю, они больше не рискнут к нам обращаться.

Трубка опасливо и недоверчиво произнесла:

— Вы с ума сошли?

— Нет, Борис Артемьевич.

— Вы внимательно ознакомились с их условиями?

— Полагаю, куда более внимательно, нежели вы. Надеюсь, это с вашей стороны была невнимательность, а не диверсия.

— Жду объяснений, — проговорил мой начальник так отрывисто, будто следом должно было прозвучать «считаю до трех, потом стреляю».

— Я отправила вам факсом копию договора, который вы так настойчиво рекомендовали мне подписать — обратите внимание на помеченные пункты. Думаю, вопросы отпадут сами собой.

— На их условиях да при их объеме намеченных работ…

— Вам нужен скандал многомиллионного масштаба? Препятствовать не смею. Но не через «Шанс». Эта, как вы однажды изволили выразиться, рискованная затея риском даже не отдает — здесь вас ждет верный провал. Гарантирую. Если вы любите риск — давайте поспорим. Вы какой суммой готовы пожертвовать?

Левинскис помолчал.

— Полагаю, за вашей беспримерной наглостью, Людмила Прокофьевна, что-то стоит.

— Крайнее удивление. Условия, предлагаемые этой вашей «Тарой», насторожили бы любого. Не понимаю, как вы это просмотрели? Дело даже не в том, что вы подзабыли специфику региона. Если вам не жалко своего филиала — подумайте о людях, которые на этой сделке потеряют все. Если вам кажется, что я позволяю себе лишнее, — можете меня уволить. Хоть сейчас. Но пока я здесь, контора не будет иметь ничего общего с этой строительной компанией.

— Я вам перезвоню.

— Сделайте одолжение.

Бросив трубку, я усилием воли взяла себя в руки. В солдатиков он не наигрался! Телефон на столе снова заурчал:

— Людмила Прокофьевна, тут звонит Анечка, говорит, что задерживается, там что-то с лавальским клиентом напутали. Спрашивает, приезжать ли с отчетом по результатам.

Нет, дорогие, сегодня все без меня — тем более что вы и сами справляетесь великолепно. Я нажала серую кнопку:

— Не нужно. Завтра придет на работу, тогда все и расскажет. Разумеется, если нет ничего серьезного. На всякий случай пусть ознакомит с результатами Анну Федоровну.

— Хорошо, передам. Ничего больше не требуется?

— Спасибо, Мишенька. Принесите отчет за октябрь, пожалуйста.

Мишенька у нас — «секретарша». Так уж вышло, и хотя он работает у нас больше года, должность его до сих пор служит для всех неисчерпаемым источником веселья.

По негласному правилу, царящему в «Шансе», клиентура поделена между агентами по принципу разумности — кто кого сможет обработать наиболее эффективно. Самые дотошные и недоверчивые клиенты, жаждущие, чтобы им показали и объяснили в документах каждую запятую — епархия Родиона Ивановича Козлова. Он юрист по образованию и человек старой закалки — предельно педантичен и полностью лишен чувства юмора.

Селектор снова зашевелился:

— Людмила Прокофьевна, Аня говорит, что отчет за октябрь еще утром на ваш стол положила.

— Хорошо, я посмотрю.

Ну вот, вместо того, чтобы в окна смотреть и ворон считать, лучше поинтересовалась бы, что лежит у меня под носом!

«Так поинтересуйся, — сварливо вклинился внутренний голос. — Вместо того, чтобы монологи разводить на три акта». Какие три акта? Впрочем, с этим товарищем лучше не спорить.

Я начала неспешно листать файлы. Вот они, мои сотрудники. Отчет — вещь безликая: договоры, документы, квитанции, — а между тем каждая сделка имеет свой почерк, свое лицо. Для меня это лицо агента, который ее ведет.

Вот например: сравнительно недорогая продажа, хотя район приличный — не центр, конечно, но и не дыра. Процент, впрочем, неплохой. Бывает и больше, но для Анны Федоровны это, можно сказать, норма. Дело тут не в низком качестве ее работы, а в специфике клиентуры. Анна Федоровна Лаваль у нас в основном «агент для интеллигентов».

В прошлом Анна Федоровна — преподаватель словесности. Не учитель русского языка и литературы, а именно «преподаватель словесности». Человек она мягкий и крайне благожелательный. Подозреваю, что в глубине души считает всех нас детьми — что, впрочем, позволительно, учитывая ее возраст.

Другая сделка. Тут все серьезно — район, этажность, метраж. Соответственно и проценты агентству зашкаливают. Это Мари постаралась. Маша Завадская, которую в конторе никто, кроме Лисянского, не зовет иначе чем Мари, работает преимущественно по клиентам с деньгами и с гонором. Она легко общается с ними, всегда находя варианты, которые устраивают всех.

Если Анна Федоровна олицетворяет собой век минувший, Мари — само воплощение современности.

Еще одна файловая папочка. Размен: двух- и однокомнатную на трехкомнатную с доплатой. Это, конечно, Лисянский Анатоль Эдуардович. «Агент-универсал», тоже юрист, он одинаково ловко справляется с разными требованиями, и его можно смело поставить в работу с любым клиентом.

Он знает свое дело, виртуозно умеет найти подход к клиенту и убедить его; даже оформление бумаг по его сделкам идет обычно почему-то быстрее, чем у остальных. Кроме того, у Лисянского почти всегда если не прекрасное, то по крайней мере хорошее настроение, он вечно готов шутить. В Лисянском гнездится неистребимый врожденный артистизм: он говорит, словно немного работает на публику. Признаться, поначалу меня это чуточку раздражало, но когда человек так вежлив и внимателен к людям, как наш Анатоль, на него невозможно сердиться.

Кроме агентов, по штату нам полагаются бухгалтер, замдиректора, курьер и секретарша. На должность водителя добровольно переквалифицировался бывший некогда агентом Ясенев Глеб Евсеевич. Глядя на него, можно подумать, что всю жизнь он провел за рулем — однако к тридцати шести годам Ясенев успел перепробовать неимоверное количество профессий.

Ясенев знаменит фразой: «Служебная машина — “лада”. Своя — “жигуль”».

Наш бухгалтер — Ольга Николаевна Ильина — редкий пример женщины, у которой все хорошо. Ей нравится работа, она любит мужа и детей (их у нее двое — мальчик и девочка), и в свои тридцать шесть не разучилась жить необыкновенно ясно.

Далее, а с учетом служебной иерархии даже ранее, следовало бы упомянуть моего заместителя, Снегова Рюрика Вениаминовича — как только у его маменьки язык повернулся эдак назвать сыночка!

Это человек средних лет, средней внешности и редкой работоспособности. Числясь моим заместителем, Снегов фактически совмещает это с обязанностями юриста, и в конторе о нем чаще вспоминают во втором качестве. При крайней необходимости он может работать и с клиентами, но не любит этого по причине замкнутости. Прямой до резкости, а порой даже до бестактности, Снегов, как уже говорилось, необщителен, что вкупе с некоторой угрюмостью делает его человеком довольно неприятным.

Впрочем, надо отдать ему должное, профессионализм и ненавязчивость в общении во многом сводят на нет его недостатки, попросту не оставляя им пространства для демонстрации.

К вящему моему неудовольствию, все, кроме разве что Оленьки, называют Снегова не иначе как его нелепым именем-отчеством. Хотя, боюсь, даже если б в один прекрасный день весь коллектив, как сговорившись, дружно стал величать его просто Рюриком, мне пришлось бы остаться в стороне. Ибо служебный этикет гласит: «Чем менее ты расположен к подчиненному, тем более должен быть с ним корректен и официален!» Что поделать, положение обязывает!

Такова наша «старая гвардия». Еще у нас есть курьер — Аня Тетерникова. Тихая, незаметная, патологически молчаливая, она в совершенстве умеет сливаться с ландшафтом. О ней никто ничего не знает, и ее безликие двадцать пять с легкостью могут сойти и за «около двадцати», и за «тридцать с копейками». Но в работе она незаменима.

Вот и вся моя жизнь — девять человек, которых я вижу изо дня в день. Я еще раз бегло просмотрела воображаемый список. Что ни говори, а в маленькой норушке вроде нашей многое на виду — если, конечно, вы не готовы, как Анечка, потратить полжизни на сокрытие малейшей информации.

Что, интересно, сказали бы все эти люди обо мне, доведись им так же на досуге составлять характеристики? Ладно, оставлю это на их совести. А что мне еще остается?

Я захлопнула папку. С отчетом порядок — его смело можно сдавать в архив. Итак, я вернулась к тому, с чего начала: все давно идет как по маслу.

Сбылись мечты идиотки — по крайней мере отчасти. А ведь в этих мечтах присутствовали и другие вещи. Отремонтированная квартира, например. Новый год, который я собиралась встретить лучше всех. Решено! Ремонт — это программа-минимум.

Я спохватилась: до декабря-то осталось всего ничего! Ладно, здесь я все равно не нужна. Еду домой — следует для начала оценить объем работ.

Сунув руки в рукава пальто, я подхватила сумочку и покинула кабинет.

«Секретарша» со своего рабочего места глянул вопросительно.

— Мишенька, если понадоблюсь, ищите меня по мобильнику. И вот что… Если по конторе пойдет гулять легенда: «Это было в тот день, когда директриса строила генерального» — я ни на секунду не усомнюсь, откуда дровишки. Хватит с меня уже дровишек.

Мишенька взирал с ужасом и восторгом. Безнадежно. Этого не переделать.

Выйдя на улицу, я поежилась — не май месяц — и накинула кожаный капюшон. А может… Эх, гулять так гулять! Я поймала такси. И замелькали улицы и деревья, облака, мосты, пешеходы… Так хорошо, так свободно было мне, будто САМОЕ ГЛАВНОЕ притаилось поблизости и ждет, когда я его найду. С минуты на минуту.

Ремонтную бригаду я нашла быстро — всезнающий Глеб Евсеевич посоветовал фирму. Иногда мне казалось, что дело шло даже слишком споро: кавардак стоял жуткий, то и дело приходилось переносить вещи из комнаты в комнату.

Любимый компьютер примостился на кухне, и все свободное время я проводила там же, окончательно пристрастившись, к Интернету. Мне нравилось иногда порыться там просто так, наудачу, играя «поиском» или бродя по ссылкам, но основным местом моей прописки были два сайта, на каждом из которых я откопала себе по собеседнику. Не так уж мало на моем безрыбье.

На сайт историков-реконструкторов меня впервые занесло с абсолютно пустяковым и прикладным вопросом. Помнится, я хотела выяснить, есть ли в оружейных комплексах ну хоть какой-нибудь аналог легендарного молота Тора, главного бога скандинавской мифологии — этот вопрос занимал меня еще со времен Университета. Нет, я понимала, сколь неразумно проводить параллель между материальным оружием и божественным Молотом, которого никто, кроме древнескандинавских богов, в глаза не видел. Тем более что боги почему-то ни молота, ни схемы его не оставили. Понимала — и именно поэтому в толпу виртуальных незнакомцев выплыла робко, словно юный месяц, прикрываясь фиговым листком «сценического образа».

Вспомнив собственный водительский опыт, в котором мне больше всего помогала заведомая снисходительность серьезных дяденек в отношении глупой тетеньки, я выбрала себе имя «Леди». Имена вроде «Сладкой дурочки» или «Неизлечимой блондинки» показались мне слегка нарочитыми. На сайте я, как и ожидалось, огребла немало прибауток на тему «реликтовой общности, известной как советский народ, сражающейся серпами и молотками», образцом каковой объявлялся «андрогинный символ плодородия», прозванный современниками «Рабочий и колхозница».

Но получила (тоже как ожидалось) и вполне дельную, хотя и не без налета усмешки, консультацию некоего Бродяги — как выяснилось позже, официального историка-консультанта сайта. Какового я сердечно поблагодарила, заодно повинившись, что у моего вопроса при всей его некоторой идиотичности вполне уважительная подоплека — моя природная лень и нежелание делать заново то, что уже кто-то за меня сделал. За лень собеседник меня очень похвалил, напомнив, что все основополагающие изобретения были совершены по той же самой причине — мол, не будь в человеках лодырей, мы бы до сих пор трудолюбиво оббивали кремневые голыши. Если б не вымерли, конечно. Далее разговор потек сам собой и прерывался только редкими вопросами неделикатных оружейников, пытавшихся вырвать у меня из когтей собеседника и вновь черным волшебством обратить его в своего консультанта.

В следующий раз я вылезла к реконструкторам (или, вернее, к Бродяге) с вопросом о некоем убойном снадобье, которое простодушные викинги привезли из очередной турпоездки в земли богатых соседей, считая его то ли приворотным зельем, то ли вошегонкой. А возможно, и тем и другим: кто знает, может, истребившие на себе насекомых соплеменники пользовались у холодных красавиц севера повышенным спросом?

В ответ Бродяга назначил мне день и час для встречи в «привате». Сдается мне, приворотная вошегонка в сочетании с моими комментариями сразила его наповал.

После того бурного объяснения, в ходе которого собеседник главным образом заклинал меня не испытывать это ни на ком и вообще не брать в руки, а заодно вскользь коснулся еще десятка тем, все из которых я поддержала либо с энтузиазмом, либо со знанием дела, Бродяга предложил мне постоянные отношения. «В привате». Ибо для сайта реконструкторов, по его мнению, я была слишком хороша, а вот для его личного пользования — в самый раз. Впрочем, не желая выглядеть узурпатором, он порекомендовал мне еще два-три сайта, где компания подобралась не в пример интереснее и полезнее. А далее…

На третьем сайте я прилипла, как пешеход к свежему асфальту. Немногочисленные мифотворцы оказались знатоками фэнтезийных миров и при этом были настолько деликатны, что их невесомые творения вплетались в живое полотно чужого мира органично, не искажая рисунка, но делая его ярче. Не исключено, что добросовестность местных «мастеров» была воспитана здесь же, на сайте — жесткими (суровыми, но справедливыми) аналитическими статьями и безжалостными обсуждениями. Особенно беспристрастны и нелицеприятны — как и наиболее детальны и талантливы — мне показались отзывы некоего Профессора…

Лишь спустя пару месяцев я наконец решилась «подать голос», обратившись сразу и напрямую к Профессору. Мифотворцы знали меня как Туу-тикки.

Состояние счастливого ожидания, в которое приводит меня ремонт, сродни предпраздничной эйфории. Я говорила себе, что следует пригасить восторги и быть сдержанней. Но просыпаясь, смотрела в окно, где на однотонной подложке неба снег падал завораживающе медленно или крутился в порывах ветра — и ничего не могла с собой поделать. Махом съедала нехитрый завтрак (не могу по утрам есть много), запивала чаем и летела на работу.

Как-то утром, пребывая в отличном настроении, я стремительно вошла в офис с радостным «Всем доброе утро!» и получила целую охапку взглядов.

Лисянский, галантно склонившись в полупоклоне: «Людмила Прокофьевна, вы сегодня ослепительны!» — одарил меня взглядом озадаченно-восхищенным. Анна Федоровна, увидев меня, обрадовалась, как если бы я была ее ребенком, который наконец-то начал хорошо кушать. Снегов смотрел тяжело и задумчиво, словно видел меня впервые, и увиденное ему совсем не нравилось. И только Мишенькины глаза выражали привычную преданность. Остальные, слава всем богам Скандинавии, еще не пришли.

Дойдя до кабинета как под обстрелом, я спряталась в его недрах и стянула с себя шапочку. Уф! Сняла пальто, мельком заглянула в зеркало… Что-о? Оттуда неожиданно глянула Мила — так звали когда-то ту меня, о существовании которой я предпочитала не вспоминать. Этого еще не хватало!

События сегодняшнего утра подействовали на меня отрезвляюще. Решив отныне строже следить за эмоциями, я резко расправила плечи, стряхивая налипшую ерунду — мелкие снежинки, головокружение, лишние и неоправданные надежды. Все это мне ни к чему.

В конторах наподобие нашей последний месяц перед наступлением нового календарного года проносится в хлопотах — не обязательно пустых, но утомительных. Тридцать первого декабря мы с чистой совестью могли позволить себе явиться на работу попозже, дабы по быстрому отметить приближение праздника в кругу сослуживцев и уйти пораньше.

Офис был украшен сияющими гирляндами, заботливо припасенными Анной Федоровной и накануне развешанными Мишенькой под чутким руководством женской части коллектива. В общем зале красовалась маленькая аккуратная елочка — ценная добыча бесценного Глеба Евсеевича.

Прошлый (почти уже позапрошлый) год дался нам слишком тяжело и не располагал к празднованиям. Поэтому сегодня я не без любопытства тайком наблюдала за коллегами. Мишенька восхищенно поглядывал на Мари, чья классически-замысловатая прическа вызывающе противоречила зеленоватому цвету волос. Козлов на ту же Мари поглядывал скорее озадаченно и даже обеспокоенно.

Каждого из сотрудников кто-то где-то ждал. Думаю, что им также казалось само собой разумеющимся, что затаенно улыбающаяся директриса после корпоративной пирушки тоже устремится куда-то к кому-то… Я, естественно, не разубеждала.

Удивительно, сколь неодинаково отреагировали на приближение праздника мои сотрудницы. Стремительно изменившая масть, затянутая в зеленую кожу Мари произвела, пожалуй, меньший фурор, чем наложившая легкий, почти незаметный грим Анечка — кроме того, узел волос на голове последней был сегодня чуть изысканнее обычного, а строгий гарнитур юбка-рубашка-жакет оказался выдержан в ослепительно-белых тонах и включал тончайшую кружевную отделку и еле видимую серебряную цепочку. Оленька, казалось, пыталась воспроизвести Анну Федоровну — до того перекликались между собой их нарядные светлые блузки и сдержанных очертаний длинные юбки с узкими пиджачками. Но интересно, что облик Анны Федоровны с головой выдавал в ней невесть как угодившую на пикник школьниц классную даму (строгую, но справедливую, так что школьницам не поздоровится), а практически идентичный силуэт Оленьки казался изысканной маскировкой одной из этих школьниц, самой лукавой и озорной.

Ясенев и Снегов мало чем поступились перед напором новогодья. Оба сохранили свой неизменно строгий и корректный вид. Вот только Глеб Евсеевич тем самым вызвал у меня мысли о надежности и универсальности классики, а Снегов — раздражение. Любопытно… Казалось, Рюрик Вениаминович пребывает в ожидании чего-то тягостного и не особенно склонен скрывать свое настроение. Я ощутила вину. За то, что не люблю его, и даже если захочу, не смогу подойти и спросить, не случилось ли чего и все ли с ним в порядке. А ведь люди, включая, выходит, и меня, не прощают тех, перед кем чувствуют себя виноватыми.

Лисянский, как всегда, был на высоте… Он демонстрировал такую естественность, живость и обходительность, что я как-то далеко не сразу заметила, что сегодня плащом и камзолом ему служат бледно-голубые джинсы в сочетании с жемчужно-серым джемпером и ослепительно-белой рубашкой, кажется, расстегнутой сегодня на одну дополнительную пуговичку — дань то ли излишней духоте, то ли неофициальности мероприятия.

Удивительный все-таки человек! Никогда не думала, что можно совмещать в себе сразу столько положительных черт. За все время совместной работы — ни одного неуместного замечания. Любая интонация сообразна контексту. Мягкое неназойливое чувство юмора. Собеседники подпадают под его обаяние и оказываются в его руках, не отдавая себе в этом отчета. Последнее особенно беспокоило меня: я, естественно, то и дело оказывалась собеседником одного из своих сотрудников и лишь надеялась, что о своем влиянии на меня он не догадывается, а если (от чего избави бог) догадается, то не воспользуется им. По крайней мере, в совсем уж корыстных целях… Впрочем, довольно о Лисянском — сегодня он тут, слава богу, не один. И вообще — не рановато ли меня развозит на лирические измышления? С полубокала-то шампанского?

Все-таки моя работа и я идеально подходим друг другу. Я радостно иду на службу утром и радостно возвращаюсь со службы вечером. Сейчас я дождусь, когда народ потянется на обеденный перерыв, и выйду в сеть. А сама перекушу позже. А то и вовсе попрошу Мишеньку стать мне родной матерью и принести чашечку чаю прямо в кабинет. Он, добрая душа, еще ни разу не отказал распоясавшейся директрисе в чашке чая на основании того, что у нее у самой есть и ручки, и ножки… Не то что некоторые.

Припомнив последний разговор о ручках и ножках, я подавила смешок. Боюсь, этот разговор и стал причиной трехдневного молчания Бродяги. И Профессора. Хотя не исключаю, что с Бродягой мы просто разминулись, а Профессор, глядишь, что и оставил для меня — я же не проверяла…

Тьфу ты… Сама никак не привыкну, что эти двое — «два в одном».

Тишина. Даже за стеной, в кабинете Снегова, больше не слышны шаги.

ЛЕДИ: Привет дебоширам! Как самочувствие?

БРОДЯГА: Спасибо, добрая госпожа, по сравнению с тем, что было позавчера — превосходно.

ЛЕДИ: Поделом вам, старый бродяга! Впредь не пейте во вред здоровью. Берегите себя для ближних.

БРОДЯГА: Я, как правило, так и поступаю…

ЛЕДИ: Особенно третьего дня?

БРОДЯГА: Ох… Не добивайте, если сможете… Если уж вам без этого не обойтись тогда, конечно, добивайте.

ЛЕДИ: И не подумаю! Сами не маленький.

БРОДЯГА: Да и так уже… Примете ли вы мои извинения за все, что я позволил себе в ту роковую ночь?

ЛЕДИ: Вы, к счастью, по причинческим технинам не могли себе особенно много позволить. Вот если бы между нами не было монитора…

БРОДЯГА: Если бы между нами не было монитора, я бы не позволил себе нажраться… То есть, простите, злоупотребить. Меня, в сущности, развезло с непривычки.

ЛЕДИ: Все так говорят, милейший, абсолютно все!

БРОДЯГА: Нет, действительно, Леди, простите, а? Вы вправе потребовать сатисфакции, если захотите. Я вам ее с радостью предоставлю.

ЛЕДИ: О какой сатисфакции речь? Как вы себе это видите, голубчик? Я что же — должна теперь в отместку ваши, что ли, конечности перецеловать?..

БРОДЯГА: Ой!.. Не смею настаивать… Но отказаться тем более не смею.

ЛЕДИ: Ну нет, покладистый вы мой, этого, полагаю, не произойдет никогда.

БРОДЯГА: Никогда-никогда? Даже если в противном случае небо рухнет на землю?

ЛЕДИ: Да, неслабые у вас возможности!.. Впрочем, пусть его падает, мое, что ли, небо?

БРОДЯГА: Узнаю мою Леди. Непреклонна и нерасчетлива.

ЛЕДИ: Я, конечно, могу ошибаться, но по-моему, ваша давешняя распущенность не так уж вас и тяготит.

БРОДЯГА: Вы не можете судить. Ужасно тяготит. Другое дело, что я невольно приблизился к вам на крохотный шажок и не могу заставить себя удалиться на прежние позиции.

ЛЕДИ: Невольно?

БРОДЯГА: Хм!.. Да, был неправ! Но ведь был нетрезв. Да, уронил честь советского офицера… Ну и пусть себе валяется — моя, что ли, честь? Как выражается одна моя хорошая знакомая.

ЛЕДИ: Ваша знакомая, допустим, выражается совсем иначе. Впрочем… Вы, мой безымянный друг, похоже, и правда не совсем в своей тарелке. Может, если я по всей форме дарую вам прощение, вы переползете обратно в свою тарелку? Договоримся так: я никогда больше не напомню о вашем новогоднем разгуле, если вы не дадите мне повода. Иначе буду напоминать что ни день. А иногда и по ночам.

БРОДЯГА: Спасительница! Поверьте мне на этот раз я вас не подведу!.. А скажите, Тикки не была свидетельницей моего падения?

ЛЕДИ: Так вот что вас больше всего беспокоит! Хорошо же! Если вы не сдержите своего обещания — она будет первой, кому я сдам вас как стеклотару. То есть, естественно, открою на вас глаза. Впрочем, вы с ней разве знакомы? А чтобы в вашем буйстве участвовал Профессор не припомню.

БРОДЯГА: Ну еще бы. Он вообще нелюдим. Его на подобные мероприятия не выманить. А кроме того, этот спесивый, чопорный и рассудочный тип даже в одиночку и по медико-профилактическим показаниям не прибегнет к искусственным стимуляторам.

ЛЕДИ: Боже! Находка, а не мужчина.

БРОДЯГА: Да? Может, мне уйти?.. Впрочем, нет, так легко вы от меня не отделаетесь!

ЛЕДИ: Как вам будет благоугодно, милейший. Кстати, давно ли вы навещали объединивший нас сайт?

БРОДЯГА: Недавно. Там сейчас есть на что взглянуть любительницам посмеяться над пьяными выходками могучих скандинавских воинов. Вы, надеюсь, помните, что настоящие скандинавские пирушки были развлечениями для неслабых духом мужчин?

ЛЕДИ: В каком смысле? Что похвалившись всласть, они тут же, на месте начинали отвечать за свои слова?

БРОДЯГА: И это случалось. Но я имел в виду, что их любимый напиток содержал минимум дурманящих веществ и максимум сивушных масел. Так что напиться допьяна удавалось далеко не сразу и не всегда, а вот жутчайшее похмелье было бедолагам обеспечено. Оно было чуть ли не единственным гарантированным удовольствием от пира.

ЛЕДИ: Как же, припоминаю. Поделитесь своим частным мнением: для чего им это было нужно? Удовольствие-то, что ни говори, сомнительное.

БРОДЯГА: Предлагаю рассматривать «это» как экстремальный вид спорта.

ЛЕДИ: Может, это своего рода наркомания?

БРОДЯГА: Пожалуй, да, эмоциональная наркомания. Как человеку, так и его организму необходимы сильные чувства, необходима возможность выплеснуть невостребованную энергию. Ведь как большинство из нас живет?.. Боже, как большинство из нас живет, для чего и за счет чего!.. Вот вас, друг мой, что поддерживает на плаву? Что придает осмысленность вашей жизни?

ЛЕДИ: Ну, в данный момент — вы.

БРОДЯГА: Спасибо. А в прочее время? Вы любите свою работу? Своих друзей? Вас радуют перспективы?

ЛЕДИ: Если позволите, я вам на эти вопросы чуть позже отвечу. Пока скажу следующее: работу свою я люблю достаточно, чтобы не забывать о ней на весь рабочий день. Ваше общество меня действительно в большинстве случаев радует, но пора и честь знать.

БРОДЯГА: И то правда. Но потом-то вы мне ответите?

ЛЕДИ: Смотря чем и на что… <<улыбающийся смайлик>> А впрочем, конечно, отвечу. До встречи, Бродяга!

БРОДЯГА: До встречи, Леди.

Как хорошо порой определиться! Жаль только, что убаюканные принятым наконец решением, мы от облегчения сплошь и рядом забываем, что его необходимо еще и реализовать. Пока решимость не испарилась окончательно, я ненастойчиво тронула селектор. Он, увы, с готовностью проснулся.

— Мишенька, зайдите ко мне, когда освободитесь.

— От чего освобожусь? Я, собственно, уже сейчас могу зайти.

— Тогда почему мы все еще беседуем по телефону?

— Иду.

Почти сразу Мишенька оказался у меня в кабинете. Закрыл за собой дверь.

— Вызывали?

Я указала одновременно на кресло для посетителей и на неуместность его вопроса:

— О том, что я вас вызывала, слава техническому прогрессу и мощи вашего голоса, знает, по-моему, уже вся контора. Как и о том, что на рабочем месте вы занимаетесь неизвестно чем. С Машей небось болтали?

Миша побагровел: очевидно, я угадала. Забавно, если у них что-нибудь получится. Можно будет звать их «Маша и Медведь». Жаль только, что я этого могу уже и не увидеть. Господи, о чем я думаю! Если уж мои планы не кажутся образцом этичности мне самой, не могу представить, как отреагирует на них Миша, в котором все еще махровым цветом колосится подростковый максимализм. Нервно перебрав несколько формулировок типа «У меня к вам… поручение щепетильного свойства… Тонкого характера… Деликатная просьба…», я вздохнула и, словно кидаясь в омут, начала решительно и беспомощно:

— Мишенька, могу я на вас положиться?

Мне показалось, что Мишенька сразу ощутил себя взрослым и сильным.

— Что я должен сделать?

Вот так. Ни ерничанья, ни застенчивости. Переведя дыхание, я все-таки обреченно выпалила:

— У меня к вам поручение деликатного свойства. Мне совершенно необходимы… сведения об одном из наших сотрудников.

Мишенька подобрался.

— Вы… рассчитываете на компромат?

— Что вы, Миша, какой компромат! — перепугалась я. — Мне нужна совершенно объективная информация — но та, которой не подают в анкетах. Что представляет собой сотрудник за пределами конторы. Как человек, извините за банальность.

Мишенька кивнул.

— И о ком вы хотите узнать?

— О Лисянском.

Поколебавшись, Мишенька сообщил — похоже, опасаясь, что его слова могут быть истолкованы как отказ от участия в объединившем нас деле:

— У меня вообще-то нет опыта в таких вещах.

— Ничего страшного, у меня тоже, — успокоила я. — А рассчитывать нам больше не на кого. Профессиональных диверсантов привлекать не будем — из соображений конспирации. Да и в финансовом плане не потянем. Но неужели, проработав больше года в агентстве, вы все еще не осознаете себя агентом? Способным в непринужденном разговоре за чаем выманить агентурные сведения? — Господи, какую ахинею я несу от неловкости! — Лисянский, насколько я помню, учился в одной группе с Ольгой Николаевной. Попробуйте начать с нее. Если повезет, можете ею и ограничиться. А через пару дней приходите с докладом. Сумеете?

— Н-ну… Только знаете, Людмила Прокофьевна, когда здоровенный обалдуй вроде меня начинает вдруг легкомысленно щебетать и вообще проявлять неуместное любопытство, это выглядит подозрительно. Легко дождаться в ответ встречных вопросов вместо откровенности. Другое дело, если бы это была, — Мишенька преодолел вербальный ступор, — женщина вроде вас. Интересно, какое прилагательное он так неудачно проглотил, что чуть не подавился? Какая женщина?

— Вы, Мишенька, по-своему правы. Женщина вроде меня пошла бы нам на пользу. Я — нет. Когда директор с пытливым интересом ведет в коллективе расспросы о сотрудниках, в неумеренной любознательности его заподозрят в последнюю очередь. Это во-первых. Во-вторых же… За два года в должности я как-то ни разу не беседовала с коллегами на внеслужебные темы. И если сейчас вдруг начну — бдительность собеседника тем самым точно не усыплю. Уж очень оно не будет вписываться в мой сложившийся образ. Боюсь, эффект от моего легкомысленного щебета будет почище грома с ясного неба. Так что от меня как разведчика пользы никакой. Остается уповать на вас.

— Сделаю что смогу, Людмила Прокофьевна… Постараюсь.

— Спасибо, Мишенька.

— Да пока не за что. Вам, кстати, чаю не принести?

— А знаете, давайте. И пока не забыла: узнайте, будьте другом, час рождения Анатолия Эдуардовича… И Снегова.

Неясные надежды и романтический флер новогодья сменились резкими чертами реальности. Звонок гендиректора вернул меня на матушку-землю — пусть не с небес, но тоже из неплохого места, хоть я и не знала его названия. Сделав несколько вялых телодвижений (да и то в основном Мишенькиными руками), я впала в такую тоску, что мстительно развернулась спиной к суровой правде, сделав вид, что мы незнакомы, и с упоением окунулась в простые радости жизни. Живет же на свете такая птица — страус.

Январь прошел под знаком выходных, выкинув из головы все неприятности, я читала вечера напролет, не вылезала из Интернета, по выходным пекла затейливые пироги, а музыка звучала в моем доме почти непрерывно. Словом, ударилась во все тяжкие.

С тех пор, как я разоблачила своих собеседников, отношения наши с Бродягой заметно изменились, став, я бы сказала, более легкомысленными, но, правда, вместе с тем и доверительными. А вот Профессор и Туу-тикки, к моему удивлению, словно бы не заметили произошедшего. Может, лишь чуть теплей стали их зимние монологи — а может, и нет. Жизнь текла легко и приятно — пока однажды в беседе с Профессором я случайно не написала:

И вдруг поняла: а ведь и правда, завтра уже февраль.

Итак, целый месяц я тяну кота за хвост. Бедное животное. С другой стороны, неужели после аврала последних двух месяцев прошедшего года я не имею права на несколько спокойных недель? Утешая себя тем, что Левинскис сам предоставил мне время на раздумья, и пока его более чем достаточно, я вынуждена признать, тем не менее, что с некоторыми вещами дальше тянуть нельзя.

Предстоит сделать выбор. Не очень-то мне помогли собранные сведения и гороскопы, даже наоборот.

Оставлять должность Снегову я не хотела. Хотя понимала, что он достоин ее. Мне был нужен повод, пусть и формальный, для отказа Снегову, и аргументы в пользу Лисянского.

И что же получилось? Как мне и хотелось, я получила подтверждение того, что один буквально состоит из положительных качеств, а доверять другому не стоит, но что дальше?

Лисянский. Я никак не могла выкинуть из головы историю с его матушкой. Кто бы мог подумать? Преданный сын, ухаживающий за больной матерью. Безусловно, это говорит в пользу Лисянского, представляя его в самом выгодном свете. Развитое чувство долга всегда вызывает уважение.

Парадокс в том, что теперь я вдруг задумалась, вправе ли я добавлять ему проблем? Да и с точки зрения рабочих интересов надежнее иметь директором человека, способного посвятить работе большую часть помыслов.

Выходило непонятно. Я узнала что хотела, утвердилась в прежнем мнении, но, невзирая на это, все получается не так, как мне хочется. А с другой стороны, какой у меня выбор?

Ох уж этот Снегов! И надо ж было Ясеневу обронить при нем, что, мол, хорошо бы провести неофициальное мероприятие для вящего сплочения коллектива! И надо ж было мне сказать «Почему бы и нет?» Откуда могла я знать, что он воспримет это как руководство к действию? Но вышло именно так. И вот мы уже полчаса торчим на этом болоте — и одному богу известно, сколько здесь еще пробудем.

А ведь начало не предвещало никаких бед. Поздним субботним утром, ближе к полудню, мы собрались у дверей агентства выспавшиеся, веселые и нагруженные снедью. Все переговаривались, и шум стоял такой, словно под началом у меня как минимум Большой симфонический оркестр — а то и целых два.

Ясенев бойко затормозил у тротуара:

— Автобус подан, господа.

И вот — остался позади город, мелькнули и пропали живописные коттеджи. Потянулись трогательные одноэтажные дачки из выцветших бревен, громоздящиеся на голенастых сваях. «Курьи ножки» уходили порой то в ил, то в стоячее озерцо, украшенное, точно открытка черного глянца, перевернутым изображением домика, неба и облаков. Наиболее длинноногими выглядели избушки, стоящие на суше.

Хорошая весна в этом году, ранняя.

Мелькание свай и телеграфных столбов сменилось мельканием чахлых болотных осинок, а там наконец и настоящий лес побежал вдоль дороги. Ажурные скопления берез с ниспадающими кронами, точно прорисованными на ярко-синем фоне тончайшей тушью; мрачные ельники, пронизанные островками липы, орешника, черемухи; взметнувшие надо всем этим «разнотравьем» корявые ветви столетние дубы. И небо, небо — такое, что поневоле верится: и нас не обойдет едва начавшееся пробуждение природы, а сияющая весна имеет отношение и ко мне, Миле Кулагиной… Руководящему работнику тридцати трех лет. Почему, собственно, нет? Ведь если лето — всего-навсего ожидание осени, то весна — ожидание чуда, чего угодно, всего сразу.

Кажется, жизнь налаживается!

Едва успело отзвучать под сводами моего черепа это опрометчивое до нелепости заявление, как автобус выскочил на заболоченное пространство, экономно декорированное редкими рощицами. Изредка всхлипывая, наш стальной конь протрюхал еще километра три и встал как вкопанный. Ясенев высунулся из кабинки и сообщил:

— Капитанским произволом объявляю привал. При малейших признаках беспочвенной паники буду пускать в ход оружие.

— Ну что вам стоило сломаться в березняке, Глеб Евсеич? — укорил водителя Мишенька. — Там сухо, свежо и с дровами проблем нет. И красиво опять же. Или в соснах. Там…

— И на какой срок рассчитана наша внезапная остановка? — не слишком дружелюбно вмешался Лисянский. — Успеем покурить и оправиться?

— О длительности привала вы узнаете из коммюнике, — сухо отрапортовал Ясенев. — Впрочем, по дружбе могу сообщить: на час рассчитывайте твердо. А то и поболее. Если захотите, успеете разложить костерок.

Народ, по моим наблюдениям, решил еще некоторое время подождать чудесного избавления, а там уж… Лишь Марточка, пятилетняя внучка Анны Федоровны, радовалась внезапной остановке и случаю побегать по осиновой рощице, шурша прошлогодними листьями. Но радость ее была так велика, что понемногу захватила и остальных. Вопли и хохот заполнили рощицу.

Погода меж тем не то чтобы вовсе испортилась, но облачка потихоньку затягивали небо. Вот тебе и ожидание чуда! Почему, интересно, стоит поверить в возможность чего-то лучшего, как тут же напомнят о том, что все хорошее в жизни, как видно, прошло настолько давно и безвозвратно, что глупо надеяться на повторение.

Марточка затеяла игру в догонялки. Мишенька, Анечка и Мари вовсю носились меж деревьев, бессовестно подыгрывая девочке. Было трудно разобраться, кто кого догоняет. Остальные от души забавлялись, наблюдая за ними.

Как ни банально, я почувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Мне захотелось побыть в тишине, там, где никто и ничто не будет с такой бесхитростной очевидностью указывать на мою ненужность и чужеродность.

Я потихоньку побрела по едва заметной тропинке в сторону от дороги. Невеселые мысли вяло брели вслед за мной. Почему, интересно, ни Анна Федоровна (которая, кстати, гораздо старше меня), ни Козлов со своим ревматизмом, ни даже зануда Снегов не ощущают себя, в отличие от меня, такими безнадежно бессмысленными и искусственными, как кофейный напиток?

Что ни говори, даже будучи сильной женщиной, тяжело сознавать, что никому, никому нет до тебя дела. Куда ни глянь — пустота, пустота вокруг… Никого. Вся жизнь — одна работа — и ничего больше. А что работа? Что коллектив? С этими людьми я провела два года, плечом к плечу, день за днем. А дни-то были разные, ох, какие трудные и тревожные дни чередой шли в первый, беспросветный год! Из какой дыры вытянули мы это чертово агентство, как колотились! Как праздновали первые робкие успехи, а потом все более прочные достижения! В какие только ситуации не попадали, видели друг друга со всех, казалось бы, сторон. Разве все это не должно было нас сроднить? И что же? А ничего. Ни-че-го. Вокруг меня милые, приятные, но чужие люди. Абсолютно чужие. Вот оступлюсь сейчас, попаду в бочажину какую-нибудь — отряд, небось, и не заметит потери бойца. Да уж, хорошо я дело наладила! И жизнь свою тоже отменно построила, нечего сказать!

Нет, а правда интересно: заметит кто-нибудь мое отсутствие? И если да, то когда? Сдается мне, я теперь до конца жизни могу брести и брести по этой тропке, брести и…

Стоп! Тропка? Я огляделась: место было совсем незнакомое. То есть это, конечно, нормально, оно и не могло быть знакомым, я же здесь раньше никогда не была. Гораздо хуже, что тропка, похоже, закончилась давным-давно, и я понятия не имела, в какой стороне не только автобус, но и дорога.

Стало не по себе. Все сомнения, только что так горько терзавшие душу, вмиг показались надуманными и смешными. Нет, ну на самом-то деле они же будут меня искать? Ну хоть для галочки? Должен же кто-то вспомнить, что был у них директор!

«Да! — вдруг зазвенел внутри меня истеричный голосок. — Был директор и нет директора! Нет директора, нет проблемы!»

Прекратить! Подберите сопли, товарищ Кулагина! Вы ведь взрослый человек, в конце-то концов!

Взяв себя в руки, я выпрямилась, отрывая взгляд от хрупкой коричневой листвы под ногами, подняла голову и чуть не подпрыгнула. Прямо передо мной, неуместно реальный на фоне чахлых сосенок и осинок, стоял Снегов.

Стоял, не сводя с меня тяжелого взгляда, неотвратимый, как ангел смерти. И на лице его бушевала такая гамма чувств, что мне снова стало страшно.

Снегов шевельнулся. Опасаясь представить, что он сейчас способен наговорить, если успеет начать, я бросилась в бой.

— Что вы себе позволяете, Снегов?! Вы что, следите за мной, что ли? Или я уже не имею права шагу ступить, чтобы за мной кто-нибудь не крался? У вас, может, собственной жизни нет, что вы в чужую вмешиваетесь так беспардонно? Почему человек не может хоть недолго ото всех вас отдохнуть? В конце-то концов… Да я… Вы… Что вы себе позволяете?..

Тут я осознала, что повторяюсь, и замолчала. Снегов тоже безмолвствовал, видимо, ожидая продолжения. Подождав с минуту, устало спросил:

— Все?

Взгляд его был полон такой терпеливой укоризны, что вместо запланированной порции упреков я неожиданно для себя издала долгий нечленораздельный всхлип и сама не заметила, как оказалась уткнувшейся лицом в необъятный свитер своего заместителя — куда-то между плечом и подмышкой.

Говорят, что многие мужчины не знают, как вести себя с плачущей женщиной. Снегов, по-видимому, знал. Ни слова не говоря, он, чуть приобняв, погладил меня по голове, потом осторожно взял под локоть и повел к автобусу.

Когда он наконец заговорил, голос его был ровным и благожелательным. Этим-то голосом Снегов и сообщил мне, что сейчас все, за исключением Анны Федоровны и Ясенева (она при ребенке, он — при автобусе), плутают по болоту, разыскивая блудного директора. Почему? Потому что он, Снегов, пересчитав наличный состав по головам, обнаружил отсутствие одной из них, судя по дальнейшим событиям, самой хитроумной.

— Так что все ваши разоблачения разделите на семь. И подумайте о людях, которые еще не знают, что вы живы, целы и здоровы… — Тон моего собеседника становился все более резким. — Что вам просто захотелось пройтись… Невзирая на то, что вы — руководитель. Что вы, в конце концов, взрослый человек! К тому же при исполнении.

После всех глупостей, измышленных мной в течение последнего получаса, нарисованная Снеговым картина вызвала у меня резкую вспышку недовольства собой — настолько болезненного, что я автоматически огрызнулась:

— И вовсе не при исполнении! Во-первых, сейчас выходные. А во-вторых, это не я — это вы, между прочим, организовали нашу поездку, и вы же затеяли ту «зарницу» на болотах, которую пытаетесь поставить мне в упрек. И не я, а вы отвечаете за происходящее.

— Именно! Поэтому я и сам как лось носился по лесу, разыскивая вас, и людей гонял. К слову, думать об окружающих можно не только по долгу службы. Или как частное лицо вы о людях вообще не думаете?

— Отчего же, думаю!.. В том-то и дело… Но это едва ли вас касается.

Договорив, я почувствовала себя абсолютно выдохшейся. Поэтому не нашла в себе сил сопротивляться, когда Снегов вдруг с любопытством уточнил:

— Простите, я, кажется, недопонял. Что значит «в том-то и дело»?

Я вздохнула:

— Вы тут напомнили мне о возрасте… Так вот, на протяжении всей своей долгой жизни я ни разу не имела повода усомниться в следующем: нет в этом мире сволочи, которая бы обо мне испереживалась.

— Да?.. Хм… А о сволочах не от мира сего вы подумали?

Это было настолько неожиданно, что я не нашла что ответить. До автобуса мы дошли молча.

— Как успехи, Глеб Евсеич? — немного скованно обратилась я к ногам, торчащим из-под автобуса.

— Ничего! — бодро отозвались ноги. — Вот только починиться никак не могу!

Пока я в растерянности переваривала ответ, показались, обогнув кабину, Анна Федоровна с девочкой.

— Людмила Прокофьевна! Вы отыскались!

Тем временем выкарабкался Ясенев:

— А вы разве терялись?

Вместо ответа я начала багроветь, и слава богу, что вмешалась Анна Федоровна:

— Не важно, что терялась, важно, что нашлась. Хорошо бы теперь и поисковые группы собрать.

— Что ж вы мне сразу-то не сказали? Я бы посигналил, не было бы и нужды искать.

Мы со Снеговым оторопело переглянулись. Анна Федоровна, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, начала давиться смехом.

— Посигнальте, Глеб Евсеевич, — суховато попросил Снегов, развернулся и отошел.

Я проводила его взглядом. Какой только ерунды не напридумаешь с перепугу! Откуда, скажите, взяла я этого «ангела смерти»?!

Еще раз этот вопрос я задала себе чуть позже, когда все наконец собрались, и я начала сбивчиво извиняться за невольно причиненное беспокойство — Снегов, не дав мне договорить, от лица коллектива ответил, что никто не держит на меня зла, обязал больше не пропадать и отправил всех разжигать костер.

Весна ворвалась в город, сокрушительно взламывая лед. Время, очнувшееся от зимней спячки, понеслось так стремительно, что я едва успевала понять, что происходит.

В начале лета молодежь ринулась в отпуска. Я начала подумывать, что ближе к августу неплохо бы последовать их примеру.

Дни пролетали незаметно, и должно было случиться что-то хорошее — или плохое — чтобы выделить хотя бы один из этого сплошного потока.

Ох, недаром говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо». Как это у англичан — «Don't trouble trouble, until trouble troubles you»? Дословно: «He тревожь тревогу, пока тревога не потревожит тебя». Есть в этом переплетении некая стройность.

Стоило мне перед Новым годом посетовать, что жизнь стала чересчур спокойной, как позвонил Левинскис, и весь мой покой пошел прахом. За последовавшие полгода я так устала от неопределенности и нервотрепки!

Я хотела в отпуск. Вот когда спокойная и налаженная работа агентства сослужит мне добрую службу — можно смело оставить все дела заместителю и на целый месяц забыть обо всем.

Но не тут-то было! Стоило принять заманчивое решение, как события снова не заставили себя ждать.

Понедельник восемнадцатого августа начинался обыденно. В офисе было малолюдно. Все говорило о том, что день обещает быть тихим и ничего примечательного произойти не может.

Незадолго до полудня в офисе раздался звонок. Мишенька, бывший в тот день «барышней на телефоне», снял трубку и привычно отбарабанил: «Агентство недвижимости “Шанс”, добрый день, слушаю вас». В течение следующих пятнадцати минут говорить ему не довелось, зато выслушать пришлось немало. Время от времени он вставлял вежливые «да?», «мнэ-э…» и прочие междометья. Еще через двадцать минут, записав информацию и пообещав перезвонить в течение часа («Не беспокойтесь, мы во всем разберемся!»), Мишенька ворвался в директорский кабинет, плотно прикрыл за собой дверь и выпалил:

— Атас, Людмила Прокофьевна! У нас… это… ЧП!

Впоследствии эту историю мне пересказывали столько раз, что она до сих пор, кажется, во всех подробностях стоит у меня перед глазами…

Во вторник, будучи вызван на ковер, Анатолий Эдуардович, похоже, совершенно растерялся и только клятвенно уверял, что документы по сделке передал Снегову лично. Положил на стол в присутствии Снегова — правда, тот, кажется, в этот момент был занят чем-то другим, но объяснения выслушал и какие-то подтверждающие социальные звуки издал. Забирал папку Лисянский тоже сам. Зная дотошность нашего юриста, он не допускает и мысли, что бумаги могли остаться непроверенными. Готов понести любое наказание, но уповает на мою справедливость и божится в полной непричастности.

Подтвердить его слова, впрочем, тоже некому. Кроме, может быть, Снегова. Который слово уже имел, но использовал вовсе не для реабилитации Лисянского.

Пат.

— Людмила Прокофьевна, мне нужно с вами поговорить.

— Заходите, Рюрик Вениаминович.

Снегов был более обычного угрюм. Я ощутила смесь удивления и разочарования: неужели за аферой и впрямь стоит он? С таким видом, наверное, в милицию сдаваться приходят. И все-таки странно… Что-то не сходится.

Снегов, конечно, субъект непростой, так сразу в нем не разобраться, и за последние месяцы он показал себя весьма неоднозначно… Но ни в одном проявлении я не могла увидеть человека, способного на обман. Собственно, главным доводом против него было отсутствие доводов «за». В нашей ситуации по-другому и быть не может… Я не знала, кому из запятнанных подозрением тяжелее. Потому что не понимала, кто виноват. Такая вот абсурдная логика вещей: тому, на ком, помимо тяжести подозрений, лежит еще и тяжесть вины, могло быть легче. Тот же, кто знал о своей невиновности — и при этом об абсолютной невозможности оправдаться… Едва ли чистая совесть способна полностью утешить человека, увязшего в омерзительной и унизительной беспомощности.

Вот мы и пришли к тому, с чего начали: угнетенный вид юриста мог объясняться чем угодно. Он между тем занял кресло для посетителей и посматривал на меня с привычным неодобрением.

— Слушаю вас.

— Людмила Прокофьевна, я тут подумал о ситуации с семейством Перовых.

— Неудивительно… Я вот тоже о ней думаю.

— Наша часть проблемы распадается на несколько частей помельче. У агентства, как мы оба знаем, сейчас нет достаточных резервных средств. Но денежная компенсация клиента и не устроит. Перову в качестве возмещения ущерба надо предоставить другую квартиру.

— Рюрик Вениаминович, голубчик, да где ж мы ее возьмем! — Я раздраженно всплеснула руками. — Будь у меня собственная «левая» квартира, про запас, так сказать, я бы уже и ее с радостью отдала! Даже если б у нас нашлись нужные средства — страшно представить, сколько времени уйдет на поиск подходящего варианта и оформление документов! А Перов в отчаянии, у него со дня на день семья приедет, ему срочно нужно куда-то вселить четверых человек плюс он пятый, понимаете — сроч-но!

Снегов тяжело вздохнул.

— Видите ли, Людмила Прокофьевна… — сказал он, хмурясь. — Я подыскивал жилье… Мои обстоятельства… Впрочем, они тут не при чем. Словом, у меня есть в данный момент квартира. Моя собственная, пока пустующая, в состоянии ремонта. Правда, однокомнатная, — но в совокупности она и двухкомнатная Гловача по цене равны четырехкомнатной, указанной в договоре. Если ситуация настолько критична — а она, насколько я понимаю, именно такова, — мы можем вселить семейство клиента туда, а бумаги оформить позже. Возможно, этот вариант устроит их даже больше — ведь там, насколько я помню, родители… Это позволит растянуть решение проблемы во времени. Клиент получит недостающую жилплощадь, чем инцидент будет исчерпан. А финансовый вопрос, таким образом, можно будет решать по частям.

Чем дальше, тем интереснее. Что и говорить, предложение Снегова — сущее спасение, просвет в окружающем мраке. Если, конечно, я на него соглашусь… А что — у меня есть выбор? И все-таки, что стоит за этим самопожертвованием? Муки нечистой совести, попытки загладить причиненный ущерб — или гипертрофированное чувство долга? В первом случае, приняв предложение Снегова, мы в итоге из своего кармана оплатим его небрежность… Или его преступление?.. Нет, едва ли. Во втором же — к понесенным им моральным убыткам присоединятся еще и финансовые. Прямо даже и не знаю, в каком случае мне следует чувствовать себя хуже.

— Хорошо, Рюрик Вениаминович, я подумаю…

Зазвонил телефон. Характерный призвук — межгород. Как не вовремя!

— Извините, Рюрик Вениаминович. — Я сняла трубку. — Слушаю вас.

— Ладочка?

Ладочка? Кровь гулко бухнула в ушах, уводя пол из-под ног. Так меня звали только родители, там, в теплой глубине детства. В трубке между тем уже в голос рыдали:

— Ладочка, девочка моя!.. Я не знаю… У нас такое, такое…

— Мама? — Господи, что у нее с голосом! — Что случилось?

— Ладушка, ты только не пугайся, все устроится, все образуется…

Да, мама, — но она, очевидно, плохо понимает, что говорит — слова были совершенно не ее.

— Деточка, ты понимаешь, отец тут все ездил… Лада! — голос сорвался. — Он умирает!

Слова как-то разом оставили меня. Я только дернулась, крепче прижав трубку к щеке. Но мама и не услышала бы меня — горе и страх переполняли ее.

— Слышишь, умирает! Ладочка, что же теперь? Как мы будем жить? Как, что я без него?! — И вдруг отчаянно: — Ты приедешь, правда, приедешь?

«Она, как ребенок, боится остаться одна в темноте», — машинально отметило что-то на краю моего сознания.

— Буду.

Трубка легла на место, и вопреки обещанию я, кажется, перестала быть. Плотная чернота сгустилась вокруг.

Время спустя сквозь нее пробился звук, похожий на тиканье часов — но он словно задел во мне потаенную струнку, заставил шевельнуться. Потом я услышала, что меня вроде бы зовут, и окончательно пришла в себя.

Я сидела за рабочим столом, положив руки перед собой и уставившись в столешницу. Только что звонила мама. Надо ехать. Сделала движение встать — и почувствовала, что меня держат за руку (пальцы у меня, оказывается, ледяные). Подняла голову. Снегов. Ах да, Снегов. Кажется, он только что спрашивал, что со мной. Ища слова, способные объяснить все сразу, я решительно поднялась было — но он настойчиво усадил, не слушая возражений.

— Нет, Людмила Прокофьевна, все потом. Сначала вам нужно прийти в себя.

Нажал кнопку селектора:

— Миша, пожалуйста, принесите Людмиле Прокофьевне чаю. Желательно с молоком.

Сил действительно не было, но я сделала попытку:

— Все в порядке. Мне надо в аэропорт, срочно!

Снегов категорически отмел мои возражения:

— Десять минут потерпит любое дело. Выпьете чаю, успокоитесь, и Глеб Евсеич вас отвезет. Хотите, я позвоню в справочную?

— Хочу. — Я слегка клацнула зубами и добавила: — С… Спасибо.

Спустя пять минут, сидя на диванчике для гостей с чашкой душистого горячего чая (даже не предполагала, насколько это было мне сейчас необходимо), я слушала телефонные переговоры Рюрика Вениаминовича, а еще через десять — уже ехала домой в сопровождении Ясенева и все того же Снегова. Рейсов на сегодня все равно не было, и они настояли, чтобы я до завтра передохнула.

По дороге мелькание деревьев, зданий и машин не давало сосредоточиться, но дома я села на диван и в тишине наконец осознала происшедшее. Вернее, происходящее — наверняка ведь ничего не известно. В комнату заглянул Снегов. Надо же, а я и не обратила внимания, что он вошел в квартиру вслед за мной.

Он протянул мне кружку, и я послушно сделала глоток. Молоко с медом. Теплое. Таким мама поила меня в детстве, когда я болела. Мир был тогда теплым, как молоко, и надежным — а центром его был отец.

Большую часть года отец проводил в разъездах, без конца мотаясь по проектам. Мама же была рядом почти все время, изо дня в день. Если он задерживался более, чем на полтора месяца, она дней на десять оставляла меня у бабушки и ехала к нему.

У меня было хорошее детство, полное солнца, папиных шуток и всевозможных маминых придумок. Она проводила со мной очень много времени: рассказывала на ночь сказки, играла, шила платья моим куклам, пекла необыкновенно вкусные пироги, каких я ни у кого больше не пробовала. Конечно, я любила маму, но, видимо, подспудно слишком хорошо чувствовала, что она может исчезнуть в любой момент, бросившись за отцом, куда бы он ни позвал. Потом, став взрослой, я не могла отделаться от мысли, что была для нее лишь игрушкой, возясь с которой она старательно заполняла то время, когда его не было рядом.

Отец же и в отъездах оставался неизменен и никогда никуда исчезнуть не мог. Как ни странно, именно те четыре-пять месяцев, которые он был дома, давали мне ощущение надежности и покоя. С его приездом все словно становилось на свои места, жизнь приобретала устойчивость.

В детстве я принимала это как данность, не задумываясь о причинах.

Гораздо позже пришло понимание: мама просто любила его несоизмеримо больше, чем кого бы то ни было — в том числе и меня. Иногда мне казалось: случись с ним что-нибудь, она может и не вспомнить о дочери.

И теперь это «что-нибудь» случилось. Давным-давно я не жила с родителями, даже вспоминала о них редко — и только теперь поняла, что привычно незримое присутствие отца оставалось той основой, что до сих пор держала меня на плаву.

Абсурдно, но забытая, детская часть меня не могла не отметить с затаенной радостью: а все-таки мама обо мне вспомнила. Судя по всему, первое, что она сделала — это бросилась звонить мне.

И вот я глотаю молоко, заслоняясь от настоящего привкусом детства. Но рано или поздно все кончается — закончилось и молоко.

Снегов забрал у меня стакан.

— Людмила Прокофьевна, — мягко заговорил он. — Вам бы сейчас отдохнуть, выспаться, а когда проснетесь, будет уже другой день.

С усилием вникнув в смысл сказанного, я покачала головой:

— Нет, уснуть я сейчас не смогу.

— Тогда хотя бы полежите.

— Да, пожалуй.

Почти механически я пошла в спальню, переоделась, достала необъятный пушистый плед. Вяло подумала: а если бы мне сейчас сказали, что надо повязать, потому что вязание успокаивает нервы — я достала бы спицы и обложилась клубками?

Вернувшись в комнату, я застала Снегова сидящим в кресле возле стеллажа, с книгой в руках. Казалось, он полностью погружен в чтение. Закутавшись в плед, я с ногами забралась на диванчик. Уют и тепло обволакивали, становилось немного легче.

Снегов перевернул страницу. Я скосила глаза: что он читает? И с удивлением узнала корочку: Эрленд Лу, «Лучшая страна в мире». Кто бы мог подумать?

Прислонившись к диванной спинке, я сидела, перебирая неясные блеклые мысли, больше похожие на расплывающиеся образы. Медленно, как в калейдоскопе, сменялись картины детства, учебы, замужества… Отъезд родителей. Все это виделось отстраненно, как не свое…

В глубине души я понимала маму. В такие дни лучше не быть одной. Даже если чье-то присутствие раздражает, это все-таки лучше, чем неприкаянным волком ходить из угла в угол. Однако прислушавшись к себе, я обнаружила, что присутствие Снегова вовсе не раздражает меня — скорее напротив.

Было только грустно, что в самый тяжелый час рядом со мной оказался человек почти чужой. Вот когда довелось понять, что такое одиночество.

Впрочем, Снегову я была благодарна. Более того, втайне боялась, что сейчас он закроет книгу, скажет: «Людмила Прокофьевна, вижу, вам уже лучше», — встанет и уйдет, оставив меня наедине с тишиной. Прикрыв глаза, вслушивалась я в успокаивающее шуршание страниц.

Я тоже боюсь оставаться одна в темноте.

Возможность выговориться, долгий сон и душистые травки сделали свое дело: в понедельник я была готова с новыми силами встретить рабочую неделю. Усевшись за родной стол, я принялась пересматривать свежую стопку бумаг, принесенных Мишенькой. Первый же документ вызвал мое недоумение. Не вникая как следует, я для начала вызвала своего секретаря.

— Объясните, Миша, что это?

— Документы по квартире на Грызуна, — осторожно ответил Миша.

Мне не понравилось, как он при этом посмотрел на меня.

— Где? — Что за дурацкое название…

— Ой, ну то есть на улице солдата Корзуна.

Такой сделки я не помнила.

— А почему не указано, кто занимается?

Мишенька испуганно уставился на меня.

— Так… Людмила Прокофьевна… Это же по сделке с Перовым квартира. Вы же сами вчера, то есть в пятницу… долговое обязательство подписали…

— Что-о?!

— И оф-формить велели…

Долговое обязательство? Я пробежала документ глазами. Да, действительно, выдано агентством «Шанс» Снегову Рюрику Вениаминовичу. Подпись моя. Та-ак… Хотелось бы знать, что еще я тут наработала.

— Миша, мне нужны все документы за пятницу. И пусть меня никто не беспокоит.

Слава богу, больше никаких особенных сюрпризов я не обнаружила. Зато через пару часов позвонила мама. Отец пришел в себя, и врачи обещают, что дело медленно, но верно идет на поправку. Можно жить дальше.

ЛЕДИ: Здравствуйте, милейший!

БРОДЯГА: Здравствуйте и вы. Помнится, в феврале я обещал вам признания.

ЛЕДИ: Да уж! Помню как сейчас — речь шла о двух днях отсрочки. Что-то долгонько вы вспоминали о своем обещании — а посему, я думаю, в этом нет уже необходимости. К тому же мы, вроде бы, уже тогда разобрались с этим вопросом.

БРОДЯГА: Э, нет! Я человек слова, обещал — значит сделаю.

ЛЕДИ: Мне уже страшно. Хорошо, раз вы настроены столь решительно, что с вами поделаешь! Начинайте свои разоблачения.

БРОДЯГА: Начинаю. Иногда, идя по городу, я боюсь, что могу пройти мимо вас, но в этот момент случайно посмотреть в другую сторону — и разминуться.

ЛЕДИ: <<смеющийся смайлик>> Вряд ли вы узнали бы меня, даже если б столкнулись лицом к лицу.

БРОДЯГА: Вам-то откуда знать? А я узнаю вас даже с закрытыми глазами.

ЛЕДИ: Это как же, интересно?

БРОДЯГА: По интонациям.

ЛЕДИ: Вот и гадай после этого — сделали вы мне комплимент или отпустили колкость! Но вы ведь не знаете — может, мы живем в разных городах?

БРОДЯГА: Опять же: почему вы думаете, что не знаю?

ЛЕДИ: По крайней мере, полгода назад точно не знали — вы сами говорили об этом.

БРОДЯГА: Ошибочка-нестыковочка. Обознались, дорогая. Это, может, Профессор не знал (а может, уже и он догадался). Нет, Леди, интонации этого города, как и ваши, моя бесценная, не спутать ни с чем.

ЛЕДИ: Ну, если вы так уверены назовите его.

БРОДЯГА: О нет… <<смайлик-улыбка>> Я-то уверен абсолютно, но куда приятней оставить вас в сомнении относительно моей осведомленности.

ЛЕДИ: Ничего себе признания! И как прикажете вас понимать?

БРОДЯГА: Снова и снова: как вам будет угодно!..

ЛЕДИ: Бродяга, прекратите! Вы меня пугаете!

БРОДЯГА: Ну что вы, Леди! Поверьте, я далек от этого как никто другой. Ваше спокойствие мне дороже всего — примите это как еще одно признание.

ЛЕДИ: Благодарю. Не многовато ли на сегодня, если мое спокойствие вам так дорого?

БРОДЯГА: Неужели оно страдает оттого, что кому-то небезразлично?

ЛЕДИ: А вы думали! Конечно, страдает. Как специалист по эмоциям вы должны знать, что спокойствие вообще крайне легко спугнуть.

БРОДЯГА: В таком случае не смею тревожить вас более.

ЛЕДИ: Что совсем? Вообще-то я не хотела зайти так далеко.

БРОДЯГА: <<смеющийся смайлик>> Как уже неоднократно упоминалось, легко от меня не отделаться.

ЛЕДИ: Рада.

БРОДЯГА: Но сейчас-то вы позволите мне откланяться?

ЛЕДИ: А что я могу вам запретить?

БРОДЯГА: Можете. Но ведь не запретите?

ЛЕДИ: Нет, разумеется. До встречи, Бродяга.

БРОДЯГА: До встречи.

Неделя выдалась ужасно длинная и тягостная. Близился квартальный отчет: подошло время «подбирать хвосты» — время бюрократической волокиты и нудной бумажной работы. Мелкие и незначительные дела отнимали уйму времени.

Забыть о воскресном происшествии не получалось. Напряженность, возникшая между мной и моим заместителем, сильно мешала работать. И не только.

Возвращаясь домой, я спешила закончить хозяйственные дела, упасть и забыться сном. Но время, как назло, шло медленно-медленно, и не было никаких вешек, за которые оно могло бы зацепиться. Только привычные переходы «подъем — офис — дом — отбой». Хотелось бы знать, сколько таких одинаковых дней я выдержу?

Начиналась осень, но ее приход отличался особой безрадостностью. Во вторник похолодало, зарядили мелкие унылые дождички. Упорство, с которым они царапались о жестяной карниз, наводило на мысль, что золотой осени, которую я так люблю, в этом году не будет вовсе.

Скрасить будни было решительно нечем.

Воскресный инцидент имел еще одно неприятное последствие: после него я не могла заставить себя выйти в Интернет. Просто ли из-за общей муторности не хотелось ни с кем общаться, или работа выматывала так, что не оставалось сил…

Нет, усталость тут ни при чем. В глубине души я отлично знала причину. Я чувствовала смутную вину перед Бродягой. Можно ли вообще использовать слово «измена» по отношению к виртуальному — не подумайте плохого — собеседнику? Не знаю. Как бы ни было, а «изменницей коварной» я себя ощущала. И не потому, что у меня чуть не произошло что-то со Снеговым… Из-за другого: вспоминая тепло его рук, я с небывалой ясностью осознала глубину пропасти между реальным событийным полем и виртуальным. Меня потрясло, как в несколько секунд отодвинулось все, решительно все! Одно почти случайное прикосновение совершенно заслонило два года… человеческого общения.

Так что же, черт возьми, происходит?

Я вспомнила, сколько раз Бродяга поддерживал меня, когда я готова была совсем опустить руки. И Профессор тоже… А теперь мне кажется, что я чуть ли не придумала их обоих!

Снегов же… Думать о Снегове не хотелось. Очень уж разные ощущения готовы были, всколыхнувшись, прорваться наружу. Было там и смущение, и недоверчивость… И головокружительное замирание… И недоумение… Беззащитность и страх… И, запрятанное глубже всего, — сожаление, что сродни разочарованию.

Нет, лучше не думать. Слишком болезненно даются попытки понять хоть что-нибудь.

Народ потихоньку расползался по домам — и чем меньше оставалось людей, тем страшнее мне становилось. Весь день в голове крутились строчки: «Боже! Решение все-таки принято, дьявол его забери».

Вчера все выглядело ясным и правильным, но теперь, оказавшись перед реальной угрозой претворения своего плана в жизнь, я заколебалась. А что, если я все же ошибаюсь? Если это не он, если мне все показалось, приснилось, придумалось?.. Что тогда скажет Снегов? Я услышала его участливый голос: «Людмила Прокофьевна, у вас крыша поехала?» Как знать, Рюрик Вениаминович, как знать — может, и поехала.

А пусть даже и он — что тогда? О чем буду я с ним говорить? Оказавшись моим виртуальным собеседником, он не перестанет от этого быть Снеговым. И еще неизвестно, между прочим, как он отреагирует, узнав, что его Тикки зовут столь прозаично: «Людмила Прокофьевна».

«Так! — оборвала я себя. — Хватит клеить отмазки! Коль скоро Снегов и есть Бродяга, он наверняка понял все гораздо раньше тебя. То есть меня. И вообще: все это ты уже говорила. Вчера. И раз уж решила — иди». Легко сказать «иди». А если мне страшно? Одно дело обличать Бродягу на форуме, когда ты надежно отгорожена своим семнадцатидюймовым монитором — и совсем другое вот так, когда нельзя в любой момент выйти из Нета, и спрятаться в случае чего тоже некуда.

Как решительна была я тогда! «Вот вы и попались, Штирлиц»; «Двойной жизнью живете, товарищ!» А сейчас? Внутри что-то непрерывно дрожит. Ах, была не была, не до утра же мне тут вести диалоги с внутренним голосом!

Остальные уже разошлись. Чувствуя себя преглупо, я зачем-то сделала вид, что собираюсь и ухожу. Заперла кабинет, строевым шагом прошагала до входа, хлопнула дверью. Подождала, затаившись (нет, идиотизм все-таки!), сделала пару шагов и снова остановилась.

Дверь кабинета Снегова полуоткрыта. «Решайся! — А вдруг это не он? — Решайся!» Я помедлила, потом тихонько подошла (хорошо, что полы у нас не скрипят) — и замерла в дверях, опершись о косяк и не в силах перебороть волнение.

Снегов не заметил моего вторжения. Он сидел за столом, неспешно что-то чертил на листе бумаги (ручаюсь, это не имело к работе даже отдаленного отношения) и вдумчиво созерцал результат. А на лице его было выражение мягкой печали… Нет, это был не Снегов — это был Бродяга… или Профессор… или они оба. И как этого я раньше не видела? Совладав с непослушным голосом, я еле слышно позвала:

— Профессор!.. — На «Бродягу» у меня не хватило смелости.

Он даже не пошевелился, просто поднял глаза:

— Здравствуй, Тикки.

Спокойный, ласковый взгляд — и затеплившаяся в глубине нежность. Несколько секунд — или минут? — не было ничего, кроме этого взгляда, заполнившего собой все. Потом я пришла в себя — и удивилась его безмятежности.

— Ты знал?! — Неведомо откуда взялось это «ты».

— Конечно.

— И… давно?

Он встал из-за стола, подошел ко мне близко-близко (я не могла шевельнуться, будто приросла к косяку), посмотрел непонятным, пристальным взглядом. Так вглядываются в знакомое до боли, но долго не виденное.

— Давно, Тикки. Очень… Очень давно.

И обнял — так, будто мы вправду сто лет не виделись. Прошептал куда-то в макушку:

— Тикки, родная… Я нашел тебя.

Я почему-то ужасно смутилась, спрятала лицо в плотную шерсть жилетки, вдохнула запах — такой знакомый и теплый… И словно наконец попала домой.

Вдруг всплыло: лес, пасмурное небо, чахлые сосенки. Тогда я так же щекой ощущала колкую шероховатость. И ничто не дрогнуло, не подсказало!..

Я тихо засмеялась: если бы весной кто-нибудь сказал мне, что осенью я буду стоять на пороге кабинета в объятиях Снегова и думать, что это счастье… Да я бы, наверное, просто отправила бедолагу… к врачам!

Внутри шевельнулось опасение: не была ли я права тогда, а не сейчас? А, неважно. Я блаженно закрыла глаза. В любом случае еще одну маленькую вечность можно ни о чем не думать, а просто ощущать тепло и покой.

И все-таки, что дальше? Снегов будто услышал мой вопрос, позвал:

— Тикки…

Я подняла лицо. Он отвел прядь с моего лба, поймал взгляд, чуть улыбнулся. Я потянулась к нему.

Как это уже было однажды, мир стал медленно заворачиваться. Оставалось только ощущение его губ и рук. Мы целовались и не могли оторваться друг от друга. Поцелуи его были нежны, а то и дело прорывающаяся страстность заставляла меня забыть обо всем на свете.

Снегов мягко отстранился.

— Пойдем, провожу тебя домой.

Всю дорогу мы шли пешком. Улицы, каналы и скверы миражами проплывали мимо. Сначала я боялась заговорить, и только исподтишка рассматривала его, стараясь не делать этого слишком нарочито (по-моему, Снегов замечал мои маневры, но не подавал вида). Прямого покроя длинный плащ и намотанный в несколько оборотов шерстяной, но тонкий и совершенно невесомый шарф делал его похожим на сказочного персонажа.

Иногда мы и заговаривали — оказалось, что «живьем» говорить с ним совсем не страшно. Уж во всяком случае, не страшнее, чем с Бродягой на форуме.

— Что же это получается? — спросила я. — Мы два года перестукивались через стенку между кабинетами, воображая, что пишем в неизвестные дали?

Снегов рассмеялся:

— Выходит, что так.

— И ты, нет, вы, вы знали все и молчали? Как не стыдно? Трое мужчин на одну беззащитную женщину…

Снегов шевельнул бровью.

— На одну?

Настала моя очередь смеяться.

— И как мне теперь всех вас называть?

Он серьезно заглянул мне в глаза.

— Меня зовут Рюрик.

— Ну уж нет, бродячий профессор Рюрик, с окончательными выводами я пока подожду.

Чуть позже Снегов заметил:

— Между прочим, Бродяга был сильно озадачен твоим подарком.

— Что такое? Ему не понравилось?

— Очень понравилось. Только показалось, что подарок пришел слегка не по адресу.

— Ну да, все правильно, — как ни в чем не бывало, пояснила я. — Леди сначала присвоила Тиккин стиш, а потом переделала и подарила Бродяге.

— Остроумно. Ну, а на самом деле?

Я приостановилась, подняла на него счастливые глаза.

— Мы писали его втроем. А… кого ты сейчас во мне видишь?

Он на секунду задумался.

— У тебя глаза Тикки, повадки Леди, а все остальное от Людмилы Прокофьевны, — сказал он, целуя меня в сомкнутые вовремя веки.

— Наверное, сложнее всего поцеловать повадки Леди, — рассудительно заметила я.

Он тихо рассмеялся.

— Я не боюсь трудностей.

Когда мы подошли к моему дому, было поздно. Уже у двери квартиры Рюрик привлек меня к себе и легонько поцеловал.

— Спокойной ночи.

Я удержала его руку.

— Уже поздно. Метро не работает.

— Ничего. Я поймаю такси.

— Куда ты сейчас пойдешь? Домой, к маменьке?

Такая мрачная тень легла на его лицо, что я больше не раздумывала.

— Ты никуда не пойдешь. Я не отпущу тебя в такой час. Уж как-нибудь найдем, где разместиться. Гостевую комнату ты уже освоил…

Я говорила, он отвечал, звучали правильные слова, но оба мы знали, что они не имеют значения, все происходит само и будет так, как должно быть. Отперев дверь, я вспомнила:

— Опять же мосты… Их наверняка развели…

До развода мостов оставалось по меньшей мере два часа, но Снегов не стал на это указывать. Он спрятал усмешку и прошел внутрь.

Закрыв входную дверь, он убедился, что замок защелкнулся, и обернулся ко мне. В следующий момент я оказалась в его объятиях, и мы неудержимо целовались.

Оторваться друг от друга было совершенно невозможно, и все же я, приподнявшись на цыпочки, потерлась щекой о его щеку, шепнула, не открывая глаз:

— Может, все-таки дать тебе тапочки?

— Непременно… — Звучавшая в его словах ирония была столь же убийственна, сколь хорошо замаскирована.

Как мы умудрились выбраться из верхних шкурок и обуви, практически не выпуская друг друга? Его шарф показался мне нескончаемым. Пытаясь размотать и стянуть, я так запуталась, что Снегов, подавив смешок, осторожно отнял хвосты («Нет, ничего личного… Просто не хочу быть задушенным») и высвободился, другой рукой придерживая меня — словно боялся отпустить даже на миг.

Чуть не зажмурившись от смущения, я потянула его в спальню. Перешагнув порог, он обвел комнату внимательным взглядом, замечая, казалось, каждую деталь, потом взял мое лицо в ладони, нежно провел пальцами по щекам, по контуру бровей, коснулся нижней губы…

Дрогнув, я прижала к щеке его ладонь. Склоненное надо мной лицо приближалось завораживающе медленно; темно-карие глаза казались нездешне огромными. Не выдержав, я сама подалась навстречу, заходясь в поцелуе. Снегов встретил мой порыв такой страстностью, что я на мгновение оробела, но тут же забыла об этом, увлекаемая жаркой волной.

Я толком не помню, как мы оказались в постели и уже без одежды; замирало сердце, сознание заволакивало пеленой. Только помню, что когда впервые целиком соприкоснулась с ним всем телом, пронзило ощущение настолько острое, что меня буквально бросило ему навстречу.

Остатки застенчивости растворились в чувственном наплыве. От его поцелуев на груди оставалось легкое покалывание, он слегка царапал кожу подбородком, ощущение было необыкновенно волнующим. Я обмирала от каждого прикосновения, изнывая от нежности, целуя его лицо, осторожно дотрагиваясь губами до бьющейся жилки на шее, прикасаясь к плечам, груди… и всему остальному.

Теперь уже не было ничего естественней, чем обнаженность — наши тела казались продолжением друг друга; прижимаясь к нему, я задыхалась не только от страсти, но и от ощущения чего-то необыкновенно родного — от резкой морщинки между бровей до кончиков пальцев ног.

Его руки то медлительно интимно бродили по моему телу, едва касаясь, то ласкали безудержно и настойчиво, так, что я плавилась в его прикосновениях; оставалось только ощущение одновременной гладкости и шероховатости кожи и силы, которую излучало его тело.

— Рюрик!.. — выдохнула я.

Он судорожно всхлипнул, прижал меня к себе так, что я едва могла шевельнуться, стал быстро целовать мое лицо: нос, щеки, губы… Шептал:

— Тикки, Тикки…

От звука его голоса я задохнулась, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

А потом меня выбило за пределы физической реальности, и я перестала ощущать себя, проваливаясь в пульсирующее пространство…

Проснулась я, наверное, очень поздно. Невесомая дрема еще накатывала мягкими волнами, и выбираться из нее не хотелось. В доме стояла какая-то особенная, субботняя полуденная тишина, нарушаемая только легким дыханием. Не открывая глаз, я всем существом ощущала тепло спящего рядом мужчины. По всему телу разливалось истомное блаженство. Испугавшись, что все исчезнет, я попыталась поглубже зарыться в сон.

Эффект был обратный: старания разогнали остатки сна. Проснувшись окончательно, я шевельнулась, удобнее устраиваясь в его объятиях, и мечтательно улыбнулась.

Открыв глаза, я первым делом увидела медленное перемещение пылинок, вспыхивающих на солнце. Тяжелые гардины были задернуты неплотно. Широкая полоса солнечного света, минуя складчатые потоки тюля, сбегала на пол, пятная его, и взбиралась по покрывалу.

Чуть повернув голову, я перевела взгляд. Профиль лежащего возле меня человека был одновременно превосходно опознаваем — и абсолютно незнаком. Видимо, потому, что прежде мне никогда не доводилось видеть его спящим.

Значит, не приснилось…

Осторожно, стараясь не разбудить, я выбралась из-под обнимавшей меня руки, села рядом и склонилась над безмятежным, смягченным лицом со слегка приоткрытыми губами. Господи!.. Память охотно отозвалась: «Спящий мужчина — зрелище, над которым плачут ангелы». До сих пор, не находя этому подтверждения, я не относила себя к ангелам. Что в целом не удивительно. Но сейчас, когда лицо моего Бродяги утратило все свои маски, доспехи и прочую бутафорию… Разглядывая беззащитного, не готового к моему любопытному вниманию Снегова, я с ликованием убеждалась: нравится! Мне не требуется прилагать ни малейших усилий к тому, чтобы принять его, что называется, во плоти. Более того: пожалуй, я в восторге от того, что он во плоти. Он кажется мне не идеальным, но единственно правильным, единственно возможным здесь и сейчас. Одновременно я знала наверняка, что не смогу сказать ему об этом. И с неожиданным беспокойством думала о том, что он видит во мне и думает обо мне.

Странно. Ночью у меня этого и в мыслях не было. Впрочем, ночью у меня и мыслей-то особенно не было.

Он открыл один глаз, потом другой.

— Не пора ли нам наконец познакомиться, Рюрик Вениаминович? Повод у нас вроде бы уже есть? — Поразительно, насколько ласково может прозвучать хамский, в сущности, вопрос. Не ожидала от себя.

Нечего сказать, интересно начался день у моего чудесного гостя…

— Здравствуй… — Он привлек меня к себе и поцеловал, видимо, желая дать еще один веский повод для знакомства. Меня такое развитие событий более чем устроило.

Дальнейшее запомнилось мне словно бы вспышками. Помню, что в разговоре порой возникали перерывы, почему-то совершенно не мешающие его плавному течению. С трудом отрываясь друг от друга и отвлекаясь на технические нужды (в основном на чаепития различной протяженности), мы вновь возвращались к отставленной ненадолго теме.

На службе мы вновь совершенно естественно вернулись к прежней манере общения. По крайней мере, нам так казалось, что вернулись и что естественно. Однако порой я ловила на себе заинтересованные взгляды сотрудников, заставлявшие сомневаться в успешности нашей незатейливой маскировки.

Впрочем, день прошел достаточно спокойно. Вечером Снегов отправился домой, предстояло убедить мать, что неявка домой на выходные естественна для мальчика его возраста. По-моему, дело было заведомо безнадежным. Не знаю уж, что и как он сказал своей матушке в прошлый раз и спрашивать об этом не собираюсь.

Мне же следовало разгрести дела, которые я, признаться, в последнее время подзапустила. В частности, давно пора было начать работу над квартальным отчетом. Когда в дверях появился Лисянский, я вздрогнула. Не ожидала, что в конторе остался хоть кто-то, кроме меня.

— Вы нынче припозднились, Анатолий Эдуардович.

— Удивлены?

— Не особенно. — Я недоумевающе пожала плечами. Что-то в его поведении настораживало. — У вас ко мне дело?

— Я почему-то так и подумал, что вы не очень удивитесь.

Лисянский, усевшись в кресло, обдал меня таким взглядом, будто знал обо мне нечто предосудительное, если и не дающее ему власть надо мной, то позволяющее испытывать превосходство. Под этим взглядом я неведомо почему смутилась и почувствовала беспокойство. Может, он догадался об изменившемся характере наших со Снеговым отношений?… Ну и что с того? Ему-то какое дело? Мы оба давно совершеннолетние.

Но и под натиском рациональных доводов тревога не отступала. Что ему наконец нужно?

Лицо Лисянского отобразило гамму противоречивых чувств. Выдержав долгую томительную паузу, он заговорил:

— Дело? Да, пожалуй.

— Слушаю вас, Анатолий Эдуардович. — Я старалась если не быть, то хотя бы выглядеть спокойной.

— Видите ли, Людмила Прокофьевна… — Лисянский вскочил и начал расхаживать по кабинету. — Дело мое такого свойства, что изложение его совершенно не подразумевает, я бы даже сказал, исключает, наличие посторонних.

Что ж, начало многообещающее. Как ни странно, витиеватая формулировка успокоила меня. Не прерывая, я выжидающе следила за перемещениями Лисянского. Его всегда безупречные манеры сегодня вызывали в памяти пластику хищников семейства кошачьих, грация и скрытая агрессивность.

— Последние события, — продолжал между тем Лисянский, — недвусмысленно показали, что в прецеденте с фальсификацией документов вы определили свою позицию, сделав выводы, весьма для меня нелестные.

Он вдруг уселся на край стола и, склонившись ко мне, с промелькнувшей болезненной гримаской объявил:

— Вы меня считаете виновным, Людмила Прокофьевна. — Не дав мне возразить, он продолжил: — И в свете вашего решения я вижу для себя только один выход из сложившейся ситуации — а именно покинуть контору. Лишившись вашего доверия, я не нахожу возможным далее оставаться возле вас.

Легко спрыгнув со стола, он снова заметался, затем упал в кресло напротив меня, вздохнул и добавил:

— Но питая к вам, Людмила Прокофьевна, глубокое уважение… Больше, чем уважение… Чего вы, разумеется, не могли не заметить… Я, как бы неприятно мне ни было говорить вещи, способные вас задеть, не могу, уходя, не поставить вас в известность относительно ряда моментов.

Лисянский исподлобья бросил на меня вопросительный взгляд. Видимо, он ждал реакции, но я безмолвствовала, решив дать ему высказаться до конца.

— Речь пойдет о временах относительно отдаленных, — не дождавшись ответа, вновь заговорил он. — Итак… Нас с небезызвестным вам Снеговым Рюриком Вениаминовичем (или Юриком, как называли его в университете) объединяет общее прошлое. Можно даже назвать нас друзьями детства. — В его интонациях появилась язвительность. — Вот только, скажу вам, странная это была дружба. Долгое время я ничего не замечал… Но потом обнаружилась прелюбопытнейшая закономерность. Стоило мне чего-то по-настоящему захотеть, полюбить, потянуться, как Снегов жестом фокусника изымал объект моих устремлений буквально из смыкающихся пальцев. Причем в подавляющем большинстве случаев само по себе перехваченное не представляло для него интереса.

Он перевел дыхание.

— Особенно памятна мне история с бывшей женой Рюрика. Леночкой… — Глаза его недобро блеснули. — Это был на удивление скоропалительный и недолгий брак. Именно тогда я со всей однозначностью понял, что происходит. Понял, что уже давно являюсь объектом пристального внимания и маниакальной зависти своего однокурсника. Это не укладывалось в голове — но многочисленные факты говорили сами за себя…

Следующей паузы я не выдержала:

— И зачем вы мне все это рассказываете?

— Думаю, вы прекрасно понимаете, зачем я вам это рассказываю, — почти перебил Лисянский.

— Вы закончили? — Собрав все свое самообладание, я, кажется, сумела сохранить невозмутимый вид.

— Уже заканчиваю. Вы сделали свой выбор, Людмила Прокофьевна. Мне остается только смириться с ним и пожелать вам счастья… И хотя, учитывая мое к вам отношение, мне бы хотелось верить в искренность намерений этого человека, но в контексте вышесказанного мне трудно не опасаться за ваше благополучие.

— Мое благополучие вас не касается, Анатолий Эдуардович, — холодно проронила я.

— Разумеется. — Его губы скривила горькая усмешка. — Я не вправе давать вам советы — но и бесстрастно наблюдать за происходящим невыносимо. Потому я прошу избавить меня от этой необходимости и позволить мне уйти.

— Сейчас вы можете идти, Анатолий Эдуардович, — без выражения ответила я. — Что же касается увольнения — не горячитесь. И я бы попросила вас впредь постараться не смешивать работу и личные эмоции.

Лисянский посмотрел на меня, недоверчиво изогнув брови. Затем церемонно склонил голову и быстро вышел. Хлопнула входная дверь.

С минуту я сидела, не двигаясь, затем уронила лицо в ладони и заплакала. Сама не знаю, как мне удавалось держаться во все время разговора с Лисянским. Вероятно, я слишком привыкла считать его только сотрудником, и привычная выдержка сослужила мне верную службу. Теперь же, наедине с собой, освободившись от необходимости быть «железной леди», можно расслабиться.

От слез становилось легче. Постепенно уходило напряжение, вызванное разговором, но боль, напротив, становилась сильнее.

Боль? Постойте… От неожиданности я перестала плакать. Меня совершенно озадачила простая мысль: а о чем, собственно говоря, все эти горькие рыдания? Обдумав произошедшее, я окончательно убедилась, что поводов для отчаяния нет и не может быть.

Безусловно, я находилась в перепутанных чувствах. Я затруднялась ответить на вопрос, какие мотивы руководили Анатолем — но выдвинутым против Снегова обвинениям я не то чтобы не поверила… об этом даже и речи быть не могло.

Все, что я знала о нем — как раньше, так и теперь, — весь мой опыт, все мои представления о людях в один голос заявляли: это попросту невозможно. Ни суховатый, прямолинейный Снегов, которого я знала вот уже два года, ни заботливо-страстный незнакомец, открывшийся мне недавно, не могли поступить с человеком так, как о том говорил Лисянский. И уж вовсе это было не в духе Профессора или Бродяги.

Относительно же обиняками высказанных заверений в каких-то там нежных чувствах, будто бы питаемых ко мне Лисянским, я вовсе терялась, не зная, что и подумать. Мне было странно представить себя объектом серьезного внимания со стороны такого человека; его легкое ухаживание всегда казалось мне не более чем привычкой. С другой стороны, чего только не бывает на этом свете! Можно ли чему-нибудь удивляться после событий последних недель?

Разумеется, я прекрасно уловила намек на то, что нужна Снегову не сама по себе, а лишь как нечто, дорогое Анатолю — он говорил более чем прозрачно. Конечно, не очень-то приятное чувство: мне ненавязчиво давали понять, что я лишь пешка в сложной мужской игре. Но, к моему удивлению, это не особенно меня задело — видимо, потому, что я ни на минуту не усомнилась в Снегове. Царапало скорее намерение причинить мне боль — если то было осознанным намерением.

И все-таки что-то во всем этом определенно было не так — и мне никак не удавалось ухватить суть несоответствия. Тревожила даже не степень участия Рюрика в этой игре, а то смутное, что маячило где-то на краю сознания.

Что толкнуло Лисянского на подобную откровенность? Насколько правдива его история и представленные им мотивы? На что он рассчитывал и какого эффекта добивался? В самом ли деле он считает бывшего однокашника чудовищем и хочет лишь оградить меня? И если слова его — намеренная клевета, то кого она имела целью — меня или Рюрика?

Вопросы теснили друг друга, а главная загадка оставалась в стороне. Понять Лисянского не представлялось возможным и это почему-то пугало. Словам его я не верила, но не было похоже и на то, что он говорит заведомую неправду — выглядел он очень убедительно. Разве можно сыграть ненависть, сквозившую в его словах! С какой желчью он говорил, какая застарелая вражда читалась в каждом взгляде!

Несомненно, Лисянский ненавидел Снегова. Но почему тогда до сих пор ненависть эта не проявилась ни словом, ни взглядом? Опять не сходится! В этой задаче для меня слишком много неизвестных. И как минимум одно из них явно фальсифицировано.

Голова раскалывалась, мысли разбегались. Почувствовав, что больше так не могу, я решила считать происшедшее чем-то вроде недоразумения — тем более, что так оно, скорее всего, и есть. В любом случае иных, более убедительных объяснений пока не предвиделось.

Пребывая в замешательстве, я не сразу заметила глубоко притаившееся где-то глубоко внутри отчаяние, природы которого не понимала.

Об отчете не могло быть и речи.

На работу я пришла с опозданием. Контора оживленно гудела. Была чудесная солнечная пятница, и работать никто не хотел. На угловом диванчике расположилась скульптурная группа «Козлов пропагандирует саженцы». За столом Мишенька с Мари и Ясеневым разгадывали кроссворд.

При моем появлении все подняли головы, поздоровались и, убедившись, что немедленных репрессий не последует, вернулись к своим занятиям.

Кивнув, я прошла в кабинет. Жить не хотелось. Впереди был пустой, бессмысленный день. «Привыкай, лапочка! — пропел внутренний голос. — Теперь все дни будут такими». Я почувствовала, как слезы подступают к горлу, и поспешно включила компьютер. Разумеется, не ради работы.

Интернет пуст — Снегова нет и там. А если бы и был — что тогда? Я отключилась от сети. Перелистала ежедневник. О, черт! Мало того, что все из рук валится (как он говорил: «небо рухнет на землю»?), так сегодня еще и последний день подачи квартального отчета. Совсем о нем забыла.

Хорошо. Сейчас приму чаю («от всех недугов лечит») — и за работу. Мишеньку беспокоить не хотелось. Вернувшись с чашкой, я долго-долго размешивала сахар, вслушивалась в глухое позвякивание ложечки о стенки.

За перегородкой заливисто хохотал Мишенька:

— Представляете, читаю сейчас. «Транспортное средство Санчо Пансы». Четыре буквы, первая «о», последняя — «л». И тут меня заклинило… «Мул» не подходит, ишак — тоже. Я уж было решил, что этого доходягу звали Орел!..

Ответ Ясенева потонул в разноголосом смехе.

Я мученически возвела глаза и отхлебнула.

Какая гадость! Чай был несладкий.

Оставаться на месте стало выше моих сил. Я вернулась на кухню и вылила чай в раковину. Села.

— Людмила Прокофьевна! — обрадовался заглянувший Козлов. — Я же еще вам саженцев не предложил! Может, возьмете?

Вот только саженцев мне сейчас и не хватало.

— Какие саженцы, Родион Иванович? У меня и дачи-то нет.

— Не беда! Их и на балконе держать можно. Они знаете какие неприхотливые! Главное — им очень наш климат подходит. Где-нибудь, скажем, в Подмосковье они бы и не прижились, а у нас же как в Прибалтике — Гольфстрим недалеко…

Козлов разливался соловьем. Неужели это никогда не кончится?..

— Хорошо, Родион Иванович.

Он просиял:

— А может, вы тогда уж отпустите Глеба Евсеевича? Мы бы съездили сразу и развезли их по сотрудникам. А то завтра заморозки обещают.

— Конечно, Родион Иванович.

Козлов рассыпался в благодарностях и исчез. Господи… Спасибо и на том.

Спустя несколько минут меня по дороге в кабинет перехватил Мишенька. Сообщил, что положил на мой стол конверт, оставленный Снеговым. Я ускорила шаг.

Конверт был из серой плотной почтовой бумаги. Почему-то стало страшно. Подержав его в руках, я решительно извлекла на свет сложенный вдвое лист и развернула его.

Заявление об уходе. Сверху канцелярской скрепкой пришпилен зеленоватый бланк, долговое обязательство, выданное агентством «Шанс» Снегову Р. В.

Вернув бумаги в конверт, я ринулась к Мишеньке.

— Когда? — Я взмахнула конвертом.

— Ч-что «когда»? — ошалело переспросил Мишенька.

— Когда он это оставил?

— Да еще вчера вечером зашел.

— Ключи!

Он, не глядя, нашарил в ящике связку и протянул мне.

Открыв дверь, я ворвалась в кабинет. Он оставался вроде бы прежним, но при этом казался пустоватым. Исчезли мелочи, придающие помещению индивидуальность, делающие его «норой» Снегова. Со стены исчез небольшой зимний пейзаж — я так и не разглядела его как следует. Опустела книжная полка — раньше там стояли личные справочники. Не было ни его темной глиняной кружки, ни обуви на подставке.

На краю стола примостилась невысокая стопочка — должно быть, последние личные вещи Рюрика в конторе. Я растерянно постояла, потом торопливо перерыла ящики стола. Там лежало несколько рабочих папок.

Сев за его стол, я оживила селектор:

— Мишенька, вы не в курсе, Снегов никому дела не передавал?

— Н-не знаю… Вроде они с Козловым на днях сидели над документацией… — припомнил Мишенька.

— Козлов там далеко? Отправьте его ко мне, я у Снегова в кабинете.

— Да, я знаю, сейчас.

Родион Иванович подтвердил худшие мои опасения: в среду Снегов, ничего мне не объясняя, сдал ему дела.

— Так он же вроде уехать хотел, разве он вам не сказал?

— И надолго?

— Ну… — протянул Козлов. — Не знаю… Но мне показалось, что да.

Снова оставшись одна, я села в кресло. Его кресло.

Все…

В голове было пусто. Перебрала стопку: папки, книги… В самом низу — тетрадь в зеленых корочках. Машинально начала листать перекидные страницы. Я не вникала в смысл, просто всматривалась в строки, написанные его рукой. Не знала, что для меня настолько важно ощущать себя сопричастной ему — хотя бы так.

А ведь все было в моих руках! Господи, что я натворила!

Вспомнилось, что первые полгода, а то и больше, Снегов был, образно говоря, главным гвоздем в моем ботинке. Весь его облик выражал уверенность, компетентность и спокойствие, которых так не хватало мне. Как и остальные, Снегов прекрасно понимал всю иронию ситуации: директором конторы оказался человек, абсолютно не разбирающийся в специфике ее работы — единственный из сотрудников! Правда, продолжалось это недолго — но ведь было же, было…

Внезапно я отчетливо осознала: Снегов с самого начала нравился мне. Не образующие его характер отдельные черты (какими я их себе видела), а сам он, в целом. Что-то подсказывало мне: за внешними проявлениями было другое, составляющее его истинную сущность. Вот только я не слышала подсказок.

Слишком сильно меня уязвляло его невнимание. Да! Похоже, казенная вежливость Снегова и была тем, что настроило меня против него.

Что же это за сволочная особенность у нас Овнов!.. Среди множества бедолаг, предпочитающих на нас плевать, все-то мы норовим выбрать того, кто предпочитает на нас вместо этого не плевать и глаз отвести не можем! Вот только я нетипичный Овен, оказывается. Вместо того, чтобы кинуться завоевывать объект внимания, я предпочла выстроить защитную стеночку.

Перевернув очередную страницу, я ощутила смутное беспокойство: что-то там, две-три страницы назад, зацепило мое внимание. Я отлистала и увидела текст, разбитый на строфы.

Сердце превратилось в горячий комок и, подпрыгнув, застряло в горле. Я задохнулась.

«Профессор, мне плохо». Однажды я позвала — и он пришел. Сейчас плохо ему. Он — не позовет.

Я пошла к себе, намотала шарф, накинула плащ, вернулась к столу, негнущимися пальцами затолкала конверт в тесноватую для него сумочку. Спохватившись, вернулась, попыталась разомкнуть на тетради тугие кольца. Они не поддавались. Черт с ними! Выдрала испещренный строфами лист, спрятала в тот же конверт.

Бросив на бегу: «Миша, меня нет!», покинула контору.

До угла проспекта Ветеранов и партизана Германа я добралась на одном дыхании. Взбежала на второй этаж, позвонила. Кнопка звонка показалась мне раскаленной — все чувства были перепутаны.

С каждой секундой становилось все очевиднее, что дома его нет. Когда его матушка наконец открыла, я уже знала, что она скажет. Плохо было другое: я не сразу сообразила, что и она захочет узнать, что скажу я.

— Людочка! — заулыбалась было Кассандра Антониновна, но осеклась. — Что-то случилось?

— Здравствуйте. Мне срочно нужен ваш сын.

— Рюшик? А его нет дома. Я думала, он на работе.

Кассандра Антониновна требовательно и выжидательно уставилась на меня, но я решительно выпалила:

— Как только появится — пусть немедленно позвонит мне. Очень вас прошу, проследите за этим. Извините, мне пора.

На лице моей собеседницы медленно проступало подозрение. Но я, не отвечая на него, кивнула, развернулась и кинулась вниз по лестнице.

Выбежав из дома, я остановилась. Достала мобильник, выбрала номер Снегова. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Идти было некуда и незачем. «А отчет?» напомнил внутренний голос. «Отчет? — тупо переспросила я. — Ах да». И поплелась на работу.

Побелевшими пальцами я намертво держала его, раскачиваясь и порой пытаясь встряхнуть. Борясь с желанием одновременно придушить и зацеловать насмерть, я плохо понимала, что говорю:

— Я тебя никуда больше не отпущу. Слышишь? Никуда! Ни на шаг! — Рыдания подступали к горлу и прорывались наружу вперемешку с выкриками. — Как ты мог? Эти два дня… Я тебя искала… Ты где вообще был? Ты обо мне подумал? О себе подумал? Как ты без меня… Я тебе… Я тебя…

В голос зарыдав, я вжалась в него лицом. И только тут ощутила, что меня давно уже бережно обнимают его руки.

— Ну что ты, маленький, что ты… — Голос был бесконечно заботливым и усталым.

— Я… — всхлипывая, непослушными губами силилась выговорить все сразу. — Я…

— Тихо, родная, тихо… — Он крепче прижал меня к себе, поглаживая по голове. — Все хорошо, успокойся…

— Правда? — Я подняла голову, с надеждой вглядываясь в его лицо.

Он отвел прядку с моего лба:

— Правда.

Я закрыла глаза.

— Прости меня.

Невесомые горячие прикосновения к сомкнутым векам, к одному, к другому. Прерывистый шепот:

— Тикки… За что?

— За все…

Он тихо рассмеялся. Я удивленно открыла глаза: сквозь измученное лицо, на котором тенью лежала вся тяжесть предыдущих дней, явственно проступала мягкая ирония Бродяги.

— Нет, малыш, так не пойдет… За все — это слишком много. Давай сделаем по-другому: за половину всего я прощу тебя сразу, а за остальное ты отчитаешься по пунктам. Потом. Если захочешь… А там уж видно будет.

Счастливо засмеявшись, я, все еще всхлипывая, начала:

— По некоторым пунктам очень хочу отчитаться прямо сейчас. Можно? — Он кивнул. — Во-первых, твое заявление я, разумеется, не подпишу. Во-вторых, раз уж ты доверил мне на хранение настолько важный документ, как долговое обязательство, я решила, что теперь у тебя нет от меня секретов, и устроила в твоем кабинете обыск. Стихи — извини — реквизировала.

Рюрик резко покраснел, заморгал, затем поднял на меня глаза и, стремительно бледнея, спросил:

— И?..

Я притянула его к себе, бесконечную секунду смотрела в глаза.

— Я люблю тебя.

Мы оба застыли. И все вокруг словно остановилось. Даже время… Нет, время вообще перестало существовать.

Потом Рюрик преодолел разделяющие нас пару сантиметров и начал целовать меня. Я ответила — так, словно он вот-вот должен исчезнуть, истаять струйкой тумана. Его руки, как когда-то, были сомкнуты за моей спиной — я снова была «в домике».

Сквозь ощущение полной растворенности пробивался легкий дискомфорт. Чуть отстранившись, я поняла, что по-прежнему держу лацканы его пиджака сведенными пальцами. И не могу выпустить.

Рюрик проследил за моим взглядом, высвободил одну руку, другой продолжая обнимать меня, и, ласково улыбаясь, осторожно, по одному, отцепил мои пальцы. Я немедленно обвила его освободившимися руками и прижалась щекой к влажной рубашке:

— Хочешь, я выйду за тебя замуж и рожу тебе целый выводок Рюриковичей?

Он глубоко, от сердца вздохнул, прижался щекой к моей макушке и со счастливой обреченностью прошептал:

— Леди Тикки, вы не оставляете мне выбора.

Понедельник — великолепный, лучший в мире понедельник — начинался на удивление буднично.

С утра я позвонила Левинскису.

— Борис Артемьевич? Здравствуйте! Вас беспокоит Людмила Прокофьевна Кулагина. Впрочем, последнее ненадолго. Дело в том, что я выхожу замуж и по семейным обстоятельствам, уж извините, остаюсь в Питере. Характер нашего дальнейшего взаимодействия предоставляю определить вам — меня вполне устроит любое ваше решение.

Я выслушала сбивчивые поздравления Левинскиса, поблагодарила и распрощалась.

Зашедший Козлов поинтересовался, как мне понравились его саженцы — оказывается, это были черенки чайной розы.

После этого я вызвала к себе Снегова. Лисянский сегодня на работу не вышел — он позвонил и нетвердым голосом сообщил, что слегка прихворнул. Правда, это было несущественно, по возвращении его все равно придется уволить. Так или иначе, а пришлось временно перепоручить Рюрику все не законченные Анатолием Эдуардовичем дела. Принимая из моих рук весомую стопку документов, Снегов тяжело вздохнул. Покосившись на него, я не без лукавства заметила:

— Не надо было моих сотрудников калечить. Особенно об декоративные столики.

Рюрик вздрогнул и опустил бумаги на стол. Понимание отразилось на его лице.

— Ты… Ты была здесь? И все слышала?

— Да.

Он замолчал и на глазах стал сникать, словно покрываясь ледяной корочкой. Но на этот раз я сразу поняла ход его мыслей.

— Нет! — Я покачала головой. — Ты снова все понял не так!

Подойдя, я обняла его. Горло сразу перехватило, голос сделался глуховатым:

— Господи, ты что, решил, что я только из-за этого тебе поверила? Я с самого начала чувствовала, что это не можешь быть ты. Вот только… Доказательств не было. Мне-то они были не нужны. Я и так знала. А толку?..

Я потерлась носом о его плечо. Жалобно добавила:

— Я весь день тебя искала. В офисе караулила, домой ездила, звонила тебе как бешеная! А ты, между прочим, телефон отключил! Пожалуйста, никогда больше не делай поспешных выводов. Лучше уж никаких не делай! Лучше я сама их сделаю!

Лицо его снова просветлело. Он приподнял бровь:

— Поспешные выводы?

— Именно.

Улыбка его стала ироничной и снисходительной.

Мы соприкоснулись лбами.

— Рюрик! — с нежностью прошептала я. — Милый, глупый Рюрик!

— Ну, если уж ты умудрилась полюбить мое имя, значит, мне нечего больше опасаться!

Его объятия стали крепче, он зарылся лицом мне в волосы, вдохнул и замер. Когда я снова увидела его глаза, они словно помолодели на несколько лет. Будто наконец ушло его настороженное «неужели?»

— Ты только никогда не называй меня Рюшиком, — попросил он и поцеловал меня. — И все у нас будет хорошо.

И знаете, он оказался прав. Все было хорошо. В дальнейшем разногласий между нами практически не было.

Если не считать хронического несходства мнений по длинному списку пунктов.

Но чтобы всерьез? Нет, не было…

Наступала зима…

Женщина-Овен, охраняемая планетой Марс, имеет решительный характер, отважна в своих поступках и редко сомневается в принятых решениях.

Не встречался ли вам на днях исключительно дружелюбный человек с энергичными движениями, крепким рукопожатием, лучезарной улыбкой и готовностью тут же броситься на защиту справедливости? Если да, то можете быть уверены — это Овен. Он не побоится вступить в спор с полицейским или вооруженным бандитом, не думая о последствиях, хотя, возможно, и пожалеет об этом.

Если вы — Овен, вы прекрасно знаете: вы исключительно доверчивы и не умеете лгать. Хитрость, лукавство, скрытность — это не про вас. Порой вы беззащитны и ранимы как дети. Овны — вы самые добрые и сердечные люди в Зодиаке!

Женщины-Овены необычайно прямолинейны, им не присущи такие качества, как ложь и изворотливость. Но при всей их откровенности и прозрачности они часто проявляют почти детскую непосредственность и наивность, что часто может им навредить.

Она пунктуальна, патологически честна и справедлива. Но ее открытая дружелюбная улыбка способна обезоружить и сгладить впечатление, вызванное ее резким высказыванием или излишней прямотой.

Ей присущи внезапные вспышки гнева, но они проходят так же быстро, как и начинались, — женщина-Овен незлопамятна. Сгоряча она может обидеть, но после всегда готова принести искренние извинения. Политик из нее плохой: она не очень умеет скрывать от окружающих свои намерения, мысли и чувства, — да и не особенно стремится к этому.

Женщину знака Овена иногда трудно понять — она может казаться далекой, холодной и недоступной. Но в мгновение ока она способна превратиться в темпераментную особу, окутывающую собеседника облаком эмоций, обаяния и шарма. Женщина-Овен — великая актриса.

В женщине-Овене удивительным образом сочетаются реалистичный и идеалистический подход к восприятию мира. Насколько ее интересует день сегодняшний и момент настоящий, ежесекундный, настолько она готова отдаться романтике — женщину-Овена порой привлекают к себе поэтичность, сентиментальность, вера в чудеса.

Из-за привычки быстро принимать решения женщина-Овен порой может казаться слишком легкомысленной. Но это не так, просто она — человек действия. Ее активность заражает и привлекает, но иногда ее темперамент играет со своей хозяйкой дурную шутку: ее поспешные суждения нередко обижают людей.

Женщина-Овен, как правило, стремится сделать себе карьеру и обычно преуспевает в этом не хуже иного мужчины. Если у мужа возникнут проблемы с работой, она будет готова взять заботы по содержанию семьи на себя — временно, так как по большому счету считает, что ее избранник должен зарабатывать больше, чем она.

Из всех знаков Зодиака женщины-Овены легче всего обходятся без мужчин. Но не надо думать, что у этой женщины не существует идеала: он есть, просто практически никто из окружающих ее представителей противоположного пола не соответствует в полной мере. К тому же женщина-Овен в глубине души, даже обретя спутника жизни, все равно будет уверена в том, что сама может справиться с любой задачей.

Эта женщина Овен предпочитает быть лидером во всем — и в любви тоже. Мужчина, не проявляющий к ней должного, по ее мнению, внимания, интригует ее и способен серьезно заинтересовать; если она захочет добиться его, то совершит, все возможное и невозможное. Женщина-Овен всегда окружена кучей поклонников, но душа ее часто стремится к единственному недоступному мужчине.

Она отличается крайне стойкой натурой и никогда не унывает. Она может остаться одна, без чьей-либо поддержки, ее мечты рухнут, а планы потерпят фиаско — она не сдастся и переживет и это. Оптимизма и энергии ее хватит на десятерых.

Несмотря на сильные эмоции, женщина-Овен считает себя человеком разума и с радостью откликается, если обращаются к ее интеллекту. При общении с ней главное помнить, что не следует диктовать правила и ставить условия, и в этом случае она всегда готова понять, помочь или пойти навстречу.

Что касается карьеры, то женщины-Овены находят себя в бизнесе и созидательном творчестве. Трезвый взгляд и уравновешенный характер может помочь женщине-Овену стать хорошим организатором и даже большим начальником. Она достаточно честолюбива. В достижении своих целей эта женщина, находящаяся под покровительством Марса, не остановится ни перед чем — она в принципе не способна признавать поражение.

Справиться с независимым духом женщины-Овена может только сильный незаурядный мужчина. Но помыкать и командовать собой она никому никогда не позволит. Иногда партнеру проще согласиться с ней — женщина-Овен очень упряма и любит, чтобы все шло по ее сценарию.

Можно сказать, что женщина, опекаемая планетой Марс, влюблена в любовь и воспринимает секс как одно из бесподобных жизненных удовольствий.

Когда она полна желания, то может предаваться занятиям любовью где угодно и когда угодно — на заднем сиденье автомобиля, на диване в офисе или кухонном столе. В интимной жизни ей нравится делать нечто шокирующее, запретное, она обожает откровенное белье. Когда женщина-Овен воплощает свои заветные сексуальные мечты в жизнь, партнер ее находится на вершине блаженства.

Женщины-Овены хорошие матери, но они не отличаются сентиментальностью. Их дети всегда здоровы, умыты и чисто одеты, но с малых лет приучены к строгой дисциплине и не избалованы излишней родительской опекой.

Женщина-Овен неутомима во всем. Музыку она предпочитает быструю и энергичную, часто имеет превосходный аппетит, любит заниматься спортом. Лыжи, теннис, хождение на яхте, долгие пешие прогулки, танцы до упада — всем этим они занимаются с завидным удовольствием.

Женщину-Овена можно встретить там, где много народу; она любит людей, шумные пестрые вечеринки, веселые компании, песни у костра и необычные экскурсии.

Женщина-Овен чрезвычайно женственна, но это глубоко скрыто под внешним сильным и самоуверенным видом. Ее легко ранить, и ее постоянная улыбка — лишь маска, придающая ей сил в трудные минуты.

В этом союзе каждый постарается стать лидером, и это может создать атмосферу ссоры и недоверия друг к другу. С другой стороны, сильная женщина-Овен нуждается в сильном мужчине, каковым в большей степени и является мужчина-Овен.

Расчетливость мужчины-Тельца, который редко делает что-то импульсивно, может порой раздражать женщину-Овена. Но его внимательность, надежность и верность не могут не импонировать ей. Тем более что мужчина-Телец тот — с кем можно чувствовать себя финансово защищенной, а это важно для женщины-Овена.

Этот союз может оказаться чудесным, поскольку оба знака активны, энергичны и склонны к познанию. Изобретательный и постоянно меняющийся мужчина-Близнец способен сгладить такую черту женщины-Овена, как желание доминировать. К тому же мужчина-Близнец не имеет сексуальных предрассудков, и в постели с женщиной-Овеном его ждет полное удовлетворение всех его самых смелых фантазий и ожиданий!

Отношения обещают быть бурными, но интересными. Острожный мужчина-Рак долго и кропотливо выбирает женщину, которая будет верной женой и заботливой матерью. Несоответствие темпераментов сильной женщины-Овена и романтичного мужчины-Рака, как ни странно, может привести к весьма устойчивому союзу.

Женщина-Овен и мужчина-Лев агрессивны, стремятся к лидерству и поклонению. Если в этой сфере будет найден консенсус, отношения обещают быть пламенными, взрывными и ни в коем случае не скучными!

Сдержанный мужчина-Дева может быть слегка фраппирован самоуверенностью женщины-Овена. С другой стороны, такие особенности характера Девы, как выдержка, дисциплина и ответственность, не могут не покорить здравомыслящую женщину-Овена. В данном случае уместна присказка о том, что противоположности часто притягиваются друг к другу.

У этой пары возможны конфликты из-за того, что мужчина-Весы страстно любит давать советы, а женщина-Овен не приемлет того, чтобы ей объясняли, как ей следует поступать. Легкое отношение к жизни мужчины-Весов должно смягчить «мужской» характер женщины-Овена, тем более что оба знака — любители сексуальных удовольствий.

И мужчина-Скорпион, и женщина-Овен обладают неуемной физической энергией, решительны и действие предпочитают разговорам. Проблема в том, что оба они слишком независимы и не выносят контроля. Разногласия в этой паре подвергнут испытанию феноменальную способность обоих знаков уметь разделять страсть партнера. Главное в этом союзе — поиск и обретение компромисса!

Потрясающий оптимизм и отличное чувство юмора женщины-Овена способны преодолеть склонность Стрельца к унынию и внесут в отношения момент игры. Взаимопонимание, достигнутое в спальне, создаст благоприятную среду для отношений. Мужчина-Стрелец любит честно, а это как раз то, что нужно женщине-Овену.

Союз строится на противоположных чертах женщины-Овена и мужчины-Козерога. Она — властная, беспокойная, страстная, он — сдержанный, скрытный, строгий. Однако мудрый мужчина-Козерог в силах разглядеть истинную натуру женщины-Овена: за ее силой и уверенностью порой скрывается безоружность и уязвимость, нуждающиеся в поддержке.

Мужчина-Водолей по природе пассивен, и женщина-Овен может доминировать. Однако ей понадобится весь ее такт, чтобы справиться с этим крайне эмоциональным мечтателем. Связь хороша также и тем, что оба знака не зацикливаются на семье и доме — для них в мире еще так много нового и интересного!

Глубокая интуиция поведения мужчины-Рыбы может чрезвычайно сильно заинтриговать женщину-Овена, а ее живой эмоциональный нрав поможет мужчине-Рыбе перестать быть застенчивым и скрытным. Необыкновенные фантазии мужчины-Рыбы поразят любительницу всего нового женщину-Овена и привнесут в отношения шарм и обаяние.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.