Неизвестный разведывательный самолет почти каждый день курсирует вдоль нашей границы в нейтральной зоне над международными водами. Установлено, что на его борту новейшая радиолокационная аппаратура, с помощью которой он имеет возможность вести наблюдение за работой наших военных объектов. Когда он подходит к границе особенно близко, навстречу ему вылетают наши перехватчики. Разведчик разворачивается и улетает. Нам запрещено подходить к нему на дистанцию действия бортового оружия, был случай, когда перехватчик с соседнего аэродрома, приблизившийся к разведчику, упал в океан. Найти его не удалось, и причина гибели летчика осталась невыясненной. Может быть, его сбил разведчик, а может, что-то случилось иное.

Недавно на предварительной подготовке к полетам между нами, молодыми летчиками-инженерами, зашел горячий спор о том, как отучить этого шпиона заглядывать в чужие окна. «Надо установить барражирование истребителей», — предлагали одни. «Надо отгонять его, имитируя атаки», — говорили некоторые. «Надо поднимать наш самолет с системой помех и забивать его аппаратуру», настаивали остальные.

Надо, надо, надо! Но все эти прожекты имеют существенные недостатки. Ни один из них использовать нельзя. Барражировать — это значит установить дежурство в небе. Бесцельно часами утюжить воздух, жечь топливо, изматывать силы летчиков. А разведчик станет летать чуть дальше, чуть левее или правее от района барражирования. Запас топлива у него на добрый десяток часов. Отгонять, имитируя атаку, тоже нельзя: ложную атаку он может принять за нападение, а это — инцидент. Что же касается создания радиотехнических помех, то это палка о двух концах: помехи в такой же степени будут мешать и нашим летчикам.

Командир полка полковник Мельников спокойно и равнодушно слушал наш спор, а когда мы высказались и затихли, он неторопливо окинул всех взглядом и сказал спокойно, но внушительно:

— Я верю: вы храбрые летчики. Но если кто из вас нарушит мои указания, подойдет к разведчику на выстрел, такого летчика я потом не подпущу на пушечный выстрел к истребителю. Уразумели?

И все же, когда мы вышли на перерыв, Юрка Лаптев, мой однокашник и друг, весело подмигнул мне.

— Раз говорят нельзя, — значит, в этом есть что-то интересное.

Юрка — парень бесшабашный. Он и в училище выкидывал сногсшибательные номера и однажды за это чуть не распрощался с небом. Была у него слабость — девушки.

В 1968 году, незадолго до окончания училища, когда мы чувствовали себя уже летчиками, он ушел в самовольную отлучку. Возвращался в казарму последним, почти пустым автобусом в превосходном настроении, мурлыкая под нос песенку о девушке с голубыми глазами. Вдруг на одной из остановок в автобус вошел майор Потиха, комендант училища, исключительно педантичный и суровый человек. Прибыл он к нам недавно, но уже проявил себя на комендантском поприще, заполнив пустовавшую ранее гауптвахту арестованными.

В училище у нас и до него был строгий порядок. Внешнему виду курсантов, строевой выправке, отданию чести придавалось большое значение. А Потиха, ко всему, установил, чтобы внутри «коробочки» — так мы называли плац между зданиями училища, расположенными квадратом, — курсанты ходили только строевым шагом. Кто нарушал это правило, получал самое строгое взыскание. А с майором Потихой лучше было не встречаться: он всегда мог отыскать изъян во внешнем виде и либо отчитать, либо отправить к дежурному по училищу на работы, а то и похуже — на гауптвахту.

И вот этот майор Потиха вошел в автобус и сразу же уставился на Юрку своими черными глазами, у Юрки похолодело в груди, рука сама собой потянулась было к расстегнутому воротничку. Но он тут же овладел собою, понимая, что ни в коем случае нельзя выказывать замешательства.

Он смекнул, что надо выдать себя за курсанта-отпускника из другого училища. Сделав равнодушный вид, он отвернулся к окну, продолжая мурлыкать песенку.

Потиха долго не отрывал от него вначале сурового, а потом любопытного взгляда.

Шофер объявил остановку: «Училище!» Здесь Потиха должен был сойти, а Юрка решил проехать еще одну остановку и потом вернуться.

— Товарищ курсант, — раздался над его ухом властный голос, — прошу сойти со мной!

Юрка ожидал этого.

— Зачем? — с улыбкой повернулся он к Потихе. — Уже первый час ночи, это последний автобус… Мне потом нечем будет добираться домой.

Шофер переключил скорость, но майор подал ему знак подождать.

— Мы вас доставим, — тоже улыбнулся Потиха.

Юрка соображал. Препирательство могло привести к тому, что майор доставит его прямо в комендатуру, тогда будет хуже. Майору же, видимо, неудобно проверять документы в автобусе. Это и Юрке не на руку.

— Вы отказываетесь сойти со мной? — снова спросил майор.

— Почему? — наивно удивился Юрка. — Если я могу вам быть в чем-нибудь полезен, пожалуйста.

Он встал и вышел вслед за майором. Автобус тронулся.

— Откуда в такой поздний час? — спросил майор насмешливо и сурово.

— Само собой, от девушки, — бесцеремонно ответил Юрка.

— А увольнительная?

— Я в отпуске. Из Качинского училища.

— И давно прибыли в наш город?

— Не только в ваш. Это и мой город. Я здесь родился, — солгал Юрка, соображая, как быть дальше. — Я живу… третья остановка отсюда, улица Гамарника, дом 35, квартира 40. Курсант Пантелеймонов. Заходите к нам в гости, будем рады. Отец у меня тоже был военным. — Юрка входил в раж и готов был рассказывать свою историю, пока майору не надоест слушать.

Но Потиха был не из простачков, которые верят на слово.

— Значит, уже встали на учет в комендатуре? Что ж, зайдемте к дежурному по училищу, позвоним туда, тогда я вас отпущу.

Юрка понял, что влип. О побеге нечего и думать: майор все время настороже.

«Коробочка» наша сообщалась с городом через небольшую проходную.

Потиха пропустил Юрку вперед.

— Этот со мной, — сказал он часовому.

Теперь, когда они вошли в «коробочку», Потиха ослабил бдительность. Он поверил, что курсант не из нашего училища: таких разгильдяев у нас не было. К тому же из «коробочки» он никуда не денется. И тут Юрка рванул к подъезду нашей казармы. Потиха понял свою оплошность, но решил, что курсант далеко не уйдет. И все же погоня началась в ту же минуту. На ноги были подняты все: дежурный по училищу, его помощник, патрули и посыльные.

Потиха увидел, где скрылся Юрка, и устремился за ним. На первом этаже стоял дневальный. Майор к нему:

— Где курсант?

— Видел, товарищ майор, — вытянулся в струнку дневальный. — Побежал выше.

Дневальный на втором этаже сообщил то же, что и первый. На третьем этаже произошла заминка. Дневальный, то ли не захотел выдавать Юрку, то ли на самом деле не видел его, доложил, что на лестничной площадке никто не появлялся.

Потиха смекнул, что кто-то — либо дневальный второго этажа, либо третьего — лжет. Поиски начались сразу же на обоих этажах.

А Юрка тем временем, тяжело дыша, сбрасывал с себя обмундирование. Наши койки стояли рядом, и, услышав торопливую возню, я проснулся. Спросил, что случилось. Юрка в двух словах рассказал о своем приключении, кое-как сложил обмундирование — и под одеяло.

Майор возглавлял поиски на третьем этаже. Наметанным глазом окинув койки и тумбочки с ровными квадратами сложенного обмундирования, он стремительно обошел свободные комнаты и убедился, что нарушителя там нет. Не нашел его и дежурный по училищу на втором этаже. Обе поисковые группы объединились и поднялись к нам на четвертый.

В нашей казарме, широкой и длинной, помимо курсантов-выпускников, размещалась только что сформированная рота из новичков, лишь два дня назад обмундированных. Они располагались по одну сторону казармы, мы по другую. Нас разъединял проход.

— Это, несомненно, от них, — донесся до меня голос майора. — У нас таких разболтанных нет.

И тут мой взгляд упал на кое-как сложенное Юркино обмундирование. Оно сразу выдаст его. Надо как-то выручать друга, пока Потиха не вошел в казарму и не включил свет. Я встал, схватил Юркины брюки, натянул их на себя, гимнастерку положил на свою тумбочку, а свое обмундирование — на его.

Вспыхнул яркий свет. Я натянул сапоги и нарочито сонной походкой отправился в туалет. Дежурный уставился было на меня, но Потиха не задержал даже взгляда: спутать меня с Юркой он никак не мог: я черноволосый и худощавый, а Юрка белокурый и полный, как колобок.

Поиски в нашей казарме затянулись. В роте у новичков оказалось несколько свободных коек. Дежурный по роте стал сбивчиво объяснять, сколько курсантов и где находятся в наряде. Потиха потребовал рапортичку, в которой все было расписано, и выявил одного самовольщика.

На другой день Лаптев как ни в чем не бывало рассказывал однокурсникам о своем ночном приключении. А спустя еще два дня его вызвал начальник училища — генерал. В кабинете сидел майор Потиха.

— Вы знакомы? — выслушав рапорт Юрки, спросил генерал, кивнув на Потиху.

— Так точно! — Лаптев не моргнул глазом. — Комендант нашего училища майор Потиха.

— Это вы три дня назад сбежали от него? — генерал смотрел в Юркины глаза пристально и весело.

— Так точно! — бодро отчеканил Юрка.

Потиха побледнел от такой наглости, а в серых глазах генерала блеснули смешинки. Он помолчал, а потом заговорил назидательно и, как утверждал Юрка, даже ласково:

— За самовольную отлучку вы заслуживаете отчисления из училища. Недисциплинированных летчиков нам не надо. Но, — генерал снова помолчал, мне понравилась в вас одна черта, без которой нет летчика. Находчивость.

— Это дерзость, товарищ генерал! — Черные глаза Потихи горели негодованием.

— Может быть, и дерзость, — спокойно согласился генерал. — Без дерзости тоже нет летчика. Эскадрилья, в которой я служил, в первый день войны не потеряла ни одного самолета. А базировались мы у самой границы. И думаете, почему? Потому что один наш летчик накануне проявил дерзость сбил заблудившегося фашистского разведчика. Так мы и узнали о готовящемся нападении и приняли необходимые меры. Так-то… А за самовольную отлучку, дружок, — генерал повернулся к Юрке, — я вас накажу. На первый раз — трое суток ареста. На раздумья. А в другой раз, я обещаю майору, отчислю из училища. Несмотря на то, что вы мне нравитесь… и на носу государственные экзамены…

Так Юрка отделался легким испугом.

И вот он снова что-то задумал.

— Эх, если бы командиром полка был не полковник Мельников, а наш генерал, — вздохнув, многозначительно сказал Лаптев и подмигнул мне: — Он благословил бы нас на дерзкий поступок…

И Юрка изложил свой план. Когда вылетим на задание и обнаружим разведчика, один из нас пойдет выше, параллельным с ним курсом, чтобы отвлечь внимание, а другой в это время на малой высоте устремится к нему.

Юркин план мне понравился. Мы бросили жребий. Подходить к разведчику выпало мне.

Мы летим рядом, крыло в крыло, чтобы на индикаторе радиолокационной станции разведчика была одна засветка. Пусть летчики принимают нас за бомбардировщик или другой крупный самолет.

Разведчик идет параллельным курсом вдоль границы, выше нас, километрах в двадцати. Но мы не торопимся, чтобы летчики немного привыкли к нам, успокоились. Засветка наша их, несомненно, заинтересует. Пусть ломают голову, что это за самолет и с какой целью бороздит здесь небо. Пусть тщетно ловят частоту работы наших радиолокационных прицелов.

День ясный, спокойный. Под нами океан, синий, безмолвный, без конца и края. Видны мелкие барашки волн, неторопливо бегущих к далекому берегу. Словно их оттуда манит земля. Земля! Древнегреческий герой Антей черпал в ней свою силу. Мы, летчики, подобны тому Антею: когда летим над землей, чувствуем себя спокойно и уверенно. Если что случится с самолетом, можно сесть или катапультироваться, земля примет. Здесь же, над океаном, смертельная бездна. Холод воды проникает, кажется, даже сюда, в кабину истребителя. Откажи двигатель — и на спасение рассчитывать трудно. Даже если удастся катапультироваться. Легче найти иголку в стоге сена, чем человека в океане. Мы с Юркой идем на большой риск. Оправдан ли он? Может, пока не поздно, вернуться? Стоит только сказать Юрке по радио. Тем более на этот счет есть строгое указание командира полка. За такие штучки он по головке не погладит. Но если мы откажемся от задуманного, вернемся домой, в другой раз такой возможности может и не быть, мы не увидим шпионский самолет, не будем знать, что он представляет собой, его летные и боевые характеристики. А может быть, завтра нам придется скрестить с ним свое оружие.

Накануне я хорошо продумал, как и что надлежит делать. Надо выявить систему защиты разведчика, перехитрить его. Стоит только подойти к нему.

…Лаптев качнул крыльями — мы соблюдаем режим радиомолчания, разведчик ничего не должен знать — и стал набирать высоту, а я резко пошел на снижение и на сближение с неизвестным самолетом. Удастся ли наш трюк?

Юрка и разведчик шли прежним курсом. Я удалялся от своего напарника. Слева вверху на фоне голубого неба сверкнул серебристый зайчик. Разведчик. Включаю форсаж, и мой истребитель несется к цели. Расстояние быстро сокращается. Разведчик, кажется, заметил меня и стал разворачиваться, чтобы отдалиться от нашей границы. Но поздно, я уже под ним. Рывком беру ручку управления на себя, и истребитель, словно разгоряченный конь, делает рывок и возносит меня ввысь.

До этого я видел иностранные самолеты только на фотографиях да в киножурналах, разведчика представлял себе несколько иначе: длинным, сигарообразным, как и все современные реактивные машины. Этот же был совсем другой: толстый, с виду неуклюжий, с четырьмя подвешенными к крыльям двигателями. Под фюзеляжем, в носовой части и в хвосте, выглядывали круглые, как лысые головы, радиолокационные антенны. Вместо государственного знака, обозначающего принадлежность самолета, нарисован дельфин. Для чего? Чтобы показать, что самолет занимается поисками косяков рыб? Кто этому поверит? А может, сравнивают свой самолет с дельфином для того, чтобы подчеркнуть свою оснащенность? В последнее время в печати публикуется много статей об этих морских животных. Некоторые ученые утверждают, что дельфины обладают поразительной способностью ориентироваться в пространстве и фиксировать положение живых целей с помощью ультразвуковых сигналов, частота которых колеблется от семисот пятидесяти герц до трехсот тысяч. Кое-кто за границей уже ведет поиски путей использования дельфинов в военных целях.

Что ж, у разведывательного самолета диапазон частот аппаратуры не меньший, чем у дельфина. Но посмотрим, чего он стоит!

Летчики, вероятно, немало были удивлены, увидев вынырнувший снизу, рядом с их самолетом, советский истребитель. Они резко отвернули в сторону, но я удержался рядом. Показал им большой палец — этот знак похвалы понятен всем. Но хвалил, разумеется, я не летчиков и не их самолет. Просто, чтобы успокоить шпионов. И правый летчик (я был справа) улыбнулся мне и тоже поднял большой палец. Он без гермошлема и без кислородной маски. Лицо немолодое, упитанное: такое ответственное задание молодым вряд ли доверят. Для шпионажа подбирают экипаж из опытных, не раз, видно, летавших вдоль нашей границы пилотов.

Затем я показал знаками, что их самолет тихоходный, неуклюжий, а свой похвалил, снова подняв большой палец. Пилот закивал головой. Я показал руками, что сейчас выполню фигуры высшего пилотажа. Не знаю, понял ли он меня, однако согласно кивнул.

Толкаю ручку управления от себя, и истребитель будто проваливается в яму. Разведчик остается где-то позади. Когда истребитель набирает достаточную скорость, ввожу его в петлю Нестерова. Иностранец проскакивает подо мной. Включаю радиолокационный прицел и захожу в заднюю полусферу разведчика. Экран прицела в сплошных засветках. Понять, которая из них от самолета, невозможно. Отворачиваю вправо. Экран чист. Еще раз влево. И снова густая рябь засветок. Едва выхожу из задней полусферы «дельфина», как засветки исчезают. Все ясно — система помех только в задней полусфере нешироким расходящимся лучом, откуда обычно атакуют истребители. Носовая и подфюзеляжные антенны — для других целей.

Настигаю разведчика и захожу теперь слева. Левый летчик, командир экипажа, тоже без маски и гермошлема. На большой лысой голове вижу наушники. Горбоносый, длиннолицый. Наблюдает за мной внимательно, недружелюбно. Чтобы развеять его подозрения, решаю выйти вперед и выполнить пару бочек. В это время в наушниках раздается команда штурмана наведения следовать на свой аэродром.

Круто отворачиваю влево и взглядом ищу Юрку. Его нигде не видно, но потом он внезапно появляется, и мы уходим.

На командном пункте, несомненно, нас засекли, поэтому и приказали вернуться. Будет теперь взбучка.

Но я ошибся. Команда следовать на аэродром была дана нам совсем по другой причине. О ней мы узнали на земле.

На самолетной стоянке никого, кроме нескольких техников, чьи машины находились в небе, не было. Ко мне подбежал Юрка, и мы вместе направились к стартовому командному пункту, где толпились летчики и техники.

— Что-то с самолетом Мельникова произошло. Кажется, отказало управление двигателем, — пояснил нам старший лейтенант Кочетков, Юркин сосед по комнате, спокойный, до флегматичности, летчик. — Сядет, — равнодушно заключил он, пуская в морозный воздух кольца папиросного дыма.

Все с напряжением вслушивались в доносившийся из репродуктора далекий голос Мельникова:

— Не помогает. Обороты прежние…

— Снижайтесь до двух тысяч, — скомандовал Макелян, командир третьей эскадрильи, руководивший полетами. — Видимо, катапультироваться надо, командир.

— Буду садиться. Обеспечь полосу, — спокойно, но властно приказал Мельников.

Посадить истребитель с отказавшим управлением двигателя — дело трудное и рискованное. При снижении произойдет разгон скорости. Надо точно рассчитать, где отсечь двигатель стоп-краном, то есть выключить его. Если произойдет недолет или перелет, исправить положение почти невозможно. А кругом сопки.

Мельникова все знают как опытнейшего летчика. Но бывает, бьются и асы.

Все, кто был на аэродроме, затаив дыхание, следили за опасной попыткой командира спасти непослушную машину. Мельников имел право катапультироваться. Но он не делает этого. И другой летчик на его месте, пожалуй, поступил бы так же. Самолет бросают в крайнем случае, когда нет ни одного шанса посадить его. А здесь есть. Правда, шанс очень незначительный.

Истребитель пронесся над аэродромом со звоном и свистом, как пущенная стрела, и исчез в сероватой морозной дымке.

— Как с топливом? — запросил Макелян.

— На пределе, — ответил Мельников. — Буду садиться.

Круг он сделал маленький и направил истребитель к взлетно-посадочной полосе. Даже невозмутимый Кочетков застыл с папиросой во рту, не отрывая взгляда от дальней приводной радиостанции, откуда стремительно несся истребитель. Посадить его мог только ас, человек, обладающий высоким летным искусством и железной выдержкой.

Обладает ли этими качествами Мельников? За четыре месяца пребывания в полку я убедился, что летает он превосходно, знал, что он участник Великой Отечественной войны, сбил в воздушных боях тринадцать фашистских самолетов, и все же волновался.

Истребитель рос на глазах. Донесся его свистящий гул и тут же оборвался. Кто-то вздохнул, и вздох этот был похож на стон. Я глянул в ту сторону и увидел бледное лицо инженера полка. Он переживает вдвойне: и за Мельникова — друга, с которым вместе воевали на фронте, и за то, что выпустил в полет неисправную машину.

Двигатель смолк слишком рано. Это поняли не только летчики, но и авиаспециалисты.

— Кончилось топливо, — высказал кто-то предположение.

Теперь истребитель «посыплется» вниз и ничем ему уже не помочь. Надо немедленно катапультироваться, пока есть высота.

Но Мельников не катапультировался, истребитель не «сыпался», а планировал прямо к посадочному знаку. Вот он опустил хвост, выровнялся и чиркнул колесами по бетону.

Испуг на лицах наблюдавших сменился восторгом.

Истребитель остановился на середине взлетно-посадочной полосы. Мельников вылез из кабины и направился по снегу напрямую к стартовому командному пункту.

Мы не расходились, поджидали его. Он подошел, раскрасневшийся, спокойный, будто ничего и не случилось, окинул нас взглядом и сказал обычно, ровно:

— Полеты окончены, можете идти отдыхать, — и стал подниматься по ступенькам стартового командного пункта.

Мы провожали его восторженным взглядом, пока он не скрылся за дверью. Да, это настоящий летчик, думал я. Какое самообладание, хладнокровие, мужество! Я завидовал ему и благодарил судьбу за то, что она послала мне такого командира.

Я кружу в зоне, поджидая «противника». Воздух чист и крепок от мороза, на много километров вокруг видны убегающая к горизонту тайга, волнистые, как синие дюны, сопки; лишь самая высокая, Вулкан, островерхая, похожая на конус, выделяется среди них, как великан среди лилипутов. В хорошую погоду она служит нам маяком, но в плохую лучше быть от нее подальше. По названию сопки и наш военный городок именуют Вулканском.

На душе у меня легко и торжественно. Такое состояние я испытываю каждый раз, когда поднимаюсь ввысь. Нежная синь неба ласкает глаз и радует сердце, в голову лезут слова песни: «Небо, небо, небо…», будто их поет двигатель.

Небо. Как можно его не любить! Не зря про него поется в песнях, не зря его назвали Пятым океаном. То синее и бездонное, без конца и края, то серое и непроглядное, затянутое облаками, то черное и безмолвное, усыпанное звездами. То тихое и ласковое, то гневное и беспощадное. Но я люблю его всяким.

Еще мальчишкой, лежа на песке или траве, я часами неотрывно наблюдал за тем, как чьи-то невидимые руки собирали на нем облака и строили из них белоснежные сказочные дворцы, к которым не поднимались даже птицы. И столько во всем было тогда для меня таинств и загадок!

Я хотел раскрыть эти таинства. Когда мне исполнилось восемнадцать, ни уговоры отца, ни слезы матери не поколебали моего решения поступить в летное училище. Четыре месяца назад я окончил его и вот уже нахожусь в боевом полку, учусь сложным полетам. Сегодня предстоит воздушный бой.

Моим «противником» будет Дятлов — старший лейтенант, командир нашего звена, низкорослый, широкоплечий, с гоголевским носом. Весь он будто вырублен из крепкого и сучковатого дерева: руки длинные с толстыми узловатыми пальцами, ноги короткие, как у медведя. Характер — твердый и невозмутимый. Мне предрекали у него в звене нелегкую жизнь, особенно после одной стычки…

Мы выполняли маршрутный полет. Дятлов шел впереди меня и ниже; я его не видел, но знал это из переговоров с командным пунктом. Внезапно под нами появились облака. Я за ориентировкой особенно не следил, надеясь на штурмана наведения: он приведет на аэродром. Но расчет командного пункта увлекся наведением другого перехватчика, предоставив меня самому себе. Правда, аэродром был где-то рядом, и я, чтобы не выдать своей оплошности и не отвлекать других от дела, решил пробить облака и визуально восстановить ориентировку — убедиться собственными глазами, где нахожусь.

Облака оказались не особенно толстыми. Я выскочил из них и увидел слева свой аэродром, а над головой у меня, под самой кромкой облаков, летел перехватчик. Это, несомненно, был Дятлов. Я обогнал его и отвернул вправо.

— Кто прошел подо мной? — раздался в наушниках строгий голос Дятлова. Я не ответил, ушел подальше, чтобы потеряться из поля зрения, а потом запросил разрешение на снижение. Мне дали «добро», и я как ни в чем не бывало стал строить заход на посадку. В небе помимо нас были другие самолеты, пусть попробует разобраться, кто прошел ниже.

Так думал я, но Дятлов был не из тех, кого можно легко провести.

Когда я вылез из самолета, он подошел ко мне, и мы вместе отправились в домик, где летчики ожидали своей очереди.

— Как слеталось? — спросил командир звена, пристально заглядывая в мои глаза. Я понял, что он догадывается, кто нарушил правила по безопасности полетов. Но доказательств у него никаких, а обвинить только по интуиции не рискнет: он из тех людей, которые зря слова не скажут. Будет думать об этом нарушении месяц, год, подозревать меня, но не упрекнет до тех пор, пока не появятся компрометирующие меня факты.

Я не торопился с ответом. А Дятлов уже думал об этом случае сосредоточенно, напряженно. Я решил освободить его от душевных мук.

— Это я пролетел под вами, — сказал я.

Дятлов не поднял головы.

— Я знал, — ответил он. — И думал, признаешься ты или нет.

— Только пусть останется это между нами, — попросил я его.

— Между нами? — Дятлов резко поднял голову и гневно сверкнул глазами. — А если бы ты в меня вмазал?..

На другой день командир эскадрильи майор Синицын дал мне такую взбучку, что я пожалел о своей откровенности. Майор устроил мне настоящие экзамены по штурманской подготовке, заставил решать задачи по самолетовождению, рисовать район полета. И я, конечно, пустил пузыри, засыпался. Комэск дал пять дней на подготовку к повторному зачету.

— И пока не изучишь, к самолету не подходи, — предупредил он.

А слов на ветер майор не бросает.

После нашей «задушевной» беседы подошел Дятлов и спросил, есть ли у меня учебник по самолетовождению. Решил проявить участие.

— Нет! — резко ответил я.

— Зайдешь ко мне на квартиру, я дам.

— Обойдусь!

— А я тебе не билет в кино предлагаю, — повысил тон Дятлов. — Ясно?

— Так точно! — Я щелкнул каблуками и демонстративно вытянулся в струнку: — Разрешите идти?

Он не ответил, круто повернулся и зашагал прочь.

Вот тогда мне и сказали, что Дятлов этого не простит.

Вечером я все же зашел на квартиру к своему КЗ — так мы иногда между собой величали командиров звеньев. Дятлов был дома один, за няньку. Он сидел посередине комнаты и что-то стругал, видимо, мастерил игрушку сыну, который терся около его ног, собирал стружки, прикладывал их друг к другу, оттопыривал губы и гудел, представляя то ли самолет, то ли машину.

Я рассмотрел, что делал Дятлов. Это были волк и журавль. Меня поразила тонкая, я бы сказал, искуснейшая работа. Потом я увидел на комоде ворону и лисицу, кота и повара, волка и ягненка. Комод, сервант, специальные полочки у стен были уставлены резными скульптурками.

— Ого! — не сдержал я восхищения. — Так сказать, полное собрание сочинений дедушки Крылова. Скульптурные иллюстрации.

— А у нас и Гагарин есть, — похвастался мальчики юркнул от отца в угол, где стояло что-то под покрывалом. Мальчик сдернул его, и я увидел белую мраморную статую. Да, это был Гагарин — высокий лоб, открытое простое лицо с обаятельной улыбкой…

— Еще не закончил, — пояснил Дятлов.

— Так вы, оказывается, не только летчик, а и скульптор!

— Занимаюсь понемногу…

— И куда вы думаете ее деть? — кивнул я на статую.

— Ты как Пал Палыч, отец нашей библиотекарши, — усмехнулся Дятлов. — Спросишь еще, сколько дадут за нее.

— Но не в квартире же ей стоять!

— Верно, не в квартире… Может быть, в клубе нашем поставим.

— В библиотеке бюст Чкалова… тоже ваша работа?

— Моя. — Дятлов снова усмехнулся. — Вот о нем Пал Палыч и спрашивал. Зашел как-то, увидел — и: «Батюшки, богатство-то какое. Поди тыщу — не менее стоит». Я ему говорю: «Может, и побольше». Разглядел он все, а потом попросил внука своего поучить. Говорит, мастак он на такие штучки. Внук — сын нашей библиотекарши, ему лет четырнадцать. Пусть, говорю, приходит, учится. И он приходил. А потом, когда я отдал бюст в библиотеку, дед в тот же вечер забрал мальчика. Я удивился: почему? А Пал Палыч: «Пустое дело!» И увел. Потом я выяснил, в чем дело. Когда Пал Палыч спросил у дочери, сколько мне «отвалили», она ответила, что ни копейки. Вот он и разочаровался в профессии скульптора. Так-то, брат, — многозначительно подмигнул Дятлов.

Ушел я от него без злости в душе. Через пять дней сдал экзамен и стал снова летать. Не было на него у меня обиды и теперь. Но все же червячок самолюбия сверлил мозг. «Посмотрим, какой ты в бою, — нашептывал он о Дятлове. — Это тебе не скульптурки выстругивать».

В победе я был почти уверен: я моложе, крепче физически, и в училище воздушные бои у меня получались превосходно.

Внизу показался самолет Дятлова. Он идет с набором высоты, ровно, уверенно. Ложусь на попутно-пересекающийся курс и одним движением ручки бросаю истребитель вниз. Дятлов выдерживает несколько секунд по прямой, но едва я начинаю выравнивать машину для атаки, он резко уходит вправо. Скорость моего истребителя намного больше. Я, чтобы не проскочить мимо Дятлова (тогда он останется у меня в хвосте, и песенка моя будет спета), тяну ручку управления на себя. Истребитель взмывает вверх, меня вдавливает в сиденье. Нет, я не проскочил, но и успеха не добился. За мной осталось преимущество по высоте.

А Дятлов, воспользовавшись тем, что я фюзеляжем и крыльями своего самолета временно закрыл его от наблюдения, дает крен влево и боевым разворотом стремится зайти мне в хвост. Вовремя разгадываю его замысел. Сваливаю истребитель на крыло и камнем несусь к нему. Он, чтобы не потерять скорость, вынужден из боевого разворота перейти в глубокий вираж. Мы носимся по окружности, как два метеора. У меня по-прежнему скорость больше, больше и радиус виража, но никак не могу добиться успеха. Иду на хитрость: выпускаю тормозные щитки. Но Дятлов — стреляный воробей. Он тоже разгадал мой замысел: едва скорость наших самолетов стала уравниваться, перешел на спираль. Я за ним. Мною овладел азарт охотника.

Дятлов набирает скорость. Что он задумал? Я начеку и готов упредить его маневр. Одновременно стараюсь не упустить момент и поймать его самолет в прицельное кольцо.

Витки спирали все увеличиваются в диаметре: Дятлов «отпускает пружину». Вдруг он выравнивает машину и взмывает вверх. И снова глубокий вираж, потом — набор высоты. Нет, и на этот раз я не даю ему возможности оторваться. Мой истребитель будто на привязи. Выше и выше…

Истребитель начинает плохо слушаться рулей, на большой высоте воздух очень разрежен. А Дятлов все набирает высоту. Я до отказа послал вперед рычаг управления оборотами двигателя. Истребитель дрожит от напряжения. Скоро силы его истощатся, и он пойдет только по горизонту. Что задумал Дятлов? Надо сорвать его замысел, навязать ему свою волю. Чуть увеличить крен и уменьшить радиус спирали, а потом можно выравнивать машину. Истребитель Дятлова сам попадет в прицел. Пусть на секунду, этого вполне хватит, чтобы нажать на кнопку фотопулемета.

Увеличиваю перегрузку. Но что это?! Истребитель вдруг заскользил вниз, не слушаясь рулей. Чтобы не сорваться в штопор, я отдаю ручку от себя и вывожу машину из крена. Наконец она снова, хотя и вяло, слушается меня. Ищу взглядом истребитель Дятлова. Его нигде нет. Неужели он успел зайти мне в хвост?

Бросаю истребитель вниз, вправо. Но поздно: Дятлов великолепным боевым разворотом выходит из атаки. Нескольких секунд ему хватило, чтобы решить исход боя.

От обиды я закусил губу. Устремляюсь вслед за Дятловым. У него теперь преимущество и в высоте и в скорости.

А что, если включить форсаж? Правда, по заданию не требуется. Но ведь это же бой, а в бою все методы хороши.

В училище нам часто напоминали о том, что нам, молодым летчикам, предстоит многое сделать в обновлении тактики современного воздушного боя. Когда мне после окончания училища предложили остаться летчиком-инструктором, я наотрез отказался. О какой новой тактике может идти речь в училище, где человека впервые знакомят с самолетом, с небом? Курсанта надо научить управлять машиной, а настоящим военным летчиком он станет лишь в боевом полку, где инициатива, дерзость, творчество являются главными слагаемыми летного мастерства…

Включаю форсаж. Самолет вздрагивает, словно позади разорвался снаряд, и торопливо набирает скорость. Внимательно обшариваю небосвод взглядом. Вот и серебристая «птичка» — самолет Дятлова. Включенный на мгновение форсаж помог мне быстро настигнуть его. Ловлю «птичку» в кольцо прицела и нажимаю на гашетку.

На душе стало легче…

Из истребителя выхожу мокрый, по лицу, шее и спине скатываются капельки пота. Но и Дятлову не лучше: он идет ко мне, вытираясь платком.

— Лучше поздно, чем никогда, — бросает он с усмешкой.

В субботу на построении командир полка объявил, что вечером состоится коллективная поездка в Нижнереченский театр. Наш Вулканск расположен от города в сорока километрах, и бываем мы там нечасто.

— Поедем? — спросил я Геннадия.

— Надо с жинкой посоветоваться, — ответил Геннадий, почесав затылок, словно перед ним была трудноразрешимая задача. — Та вот еще, — хлопнул он рукой по учебнику, с которым не расставался ни дома, ни на службе, — к занятиям надо готовиться…

— Ну как хочешь, а мы с Юркой поедем, — сказал я и пошел разыскивать Лаптева. Геннадий поплелся следом.

Юрку мы отыскали в классе тактики.

— Едем? — спросил я.

— Что за вопрос, — ответил он. — Только вот беда — смуглянке я обещал сегодня прийти.

— Пригласи ее, — посоветовал я.

— Оно, конечно, можно, — чмокнул Юрка толстыми губами. — Но там и без нее девочки будут… Ничего, не обидится, — наконец решил он. — Ты Инну пригласишь?

— Разумеется.

С Инной я познакомился в Нижнереченске, когда ехал к месту своего назначения. Мы вместе летели из Москвы. Но обратил на нее внимание я еще в Домодедовском аэропорту, во время регистрации билетов. Девушку провожал мужчина лет тридцати пяти в модном пальто и черной каракулевой папахе. Он ни на минуту не покидал ее и был чрезмерно внимателен и услужлив. Мне она сразу понравилась: лицо симпатичное, серьезное, большие серые глаза, умные, с небольшой грустинкой.

В самолете мы оказались в разных салонах. Я несколько раз поднимался со своего места, проходил мимо нее в надежде завязать разговор, но девушка либо спала, либо о чем-то думала, закрыв глаза. На коленях у нее лежал журнал «Советская медицина», и я заключил, что она молодой врач, недавно закончила медицинский институт и летит на Дальний Восток по назначению.

Остановившись около пилотской кабины, я закурил и стал наблюдать за незнакомкой. У нее были густые темно-русые волосы, прямой тонкий нос, лицо чуть бледноватое с едва заметной ямочкой около губ. Одета она была не броско, но со вкусом: белоснежная кашмилоновая кофта, черная юбочка и белые с высокими голенищами сапожки; шубка и шапочка у нее тоже были белые, она оставила их в гардеробе.

В Хабаровском аэропорту, пока я получал свой чемодан, симпатичная незнакомка куда-то исчезла Я не надеялся больше встретиться с ней. Но в Нижнереченске, на остановке такси, обернувшись на голос «Вы последний?», я снова увидел ее.

— Да, — ответил я, обрадовавшись. — Вы можете поехать со мной, быстро сообразил я пригласить ее. — Ведь вам до гостиницы?

Она удивленно и несколько холодно посмотрела на меня. О том, что ей надо именно в гостиницу, не трудно было догадаться: будь у нее в городе знакомые или родственники, они непременно встретили бы ее.

Девушка не ответила. Но когда подошло такси, она взялась за чемоданы. Я помог ей уложить их в багажник.

Дорогой после некоторого молчания она спросила:

— Почему вы решили, что я еду в гостиницу?

— У меня бабушка была цыганкой, — обернувшись, с улыбкой ответил я.

— Ну и что же? — В ее глазах не было больше холодности. Она посмотрела на меня с некоторым интересом.

— Да ничего. Наследственность. Или медицина отрицает способность человека угадывать судьбу людей?

— Вот как? — удивленно сказала она. — Что выскажете обо мне еще?

— Могу сказать, что вас хорошо встретят, будут уважать, но вы здесь не приживетесь. Дальневосточный климат не для вас.

Девушка усмехнулась:

— Вот теперь вы ошибаетесь. Либо из-за слабой наследственности, либо из-за того, что были неприлежным учеником у бабушки…

В гостинице мы заполнили листки прибывающих. Вечером ужинали в ресторане за одним столом. Утром она поехала в горздрав за назначением, а я, пожелав ей хорошо устроиться, — в Вулканск.

В первую же субботу после этого мы с Юркой разыскали ее. Инна устроилась работать в городской больнице, ей дали комнату.

Втроем мы бродили по городу, смотрели кино, а вечером пошли в Дом офицеров на танцы.

Наше знакомство продолжалось, но мир ее для меня был загадкой, такой же трудной и интересной, как когда-то небо. Чтобы разгадать небо, нужны были сила, упорство и дерзость, здесь же требовалось что-то другое. Рядом с Инной я чувствовал себя скованно и неуверенно: Инна красива, начитанна, хорошо разбирается в живописи и музыке. У меня же обо всем этом знания не выходят за пределы школьных. В военном же училище нас учили другому. Внешностью я тоже не выделяюсь: среднего роста, чернявый, что и позволило мне выдать себя за внука цыганки, хотя в роду нашем таковых не было. Мешало мне стать на равную ногу с ней и то обстоятельство, что Инна была старше меня на два года. Юрка не раз подтрунивал надо мной:

— Тоже мне перехватчик! Такая цель, такие идеальные условия, а он никак на рубеж атаки не выйдет. Поверь, чтобы добиться победы над девушкой, тоже нужна дерзость. Придется тебе провозные дать.

— Обойдусь без инструктора.

— После пожалеешь. Женщины любят смелых и напористых.

— Не ставь ты Инну в один ряд со своими знакомыми.

— Святая наивность, — усмехался Юрка. — Робость мужчины перед женщиной делает его ее рабом.

Юрка любит похвастаться своим опытом по этой части, щегольнуть фразой. Но я прощаю ему эту слабость: он хороший товарищ и насмешничает беззлобно.

Отъезд в театр был назначен на пять вечера. В половине пятого мы с Юркой зашли за Геннадием с Дусей. Они были уже в сборе. Дуся сияла, как перед венцом: она впервые ехала в театр. Геннадий же хмурился, молчал, а пока надевал шинель и закрывал на ключ дверь, не раз тяжело вздохнул. Наверное, жалеет о затраченном времени. Вот человек, прямо-таки фанатик. За что возьмется или что ему поручат — в лепешку расшибется, а добьется своего. И откуда у него такое упорство, такая старческая расчетливость? Ему, как и нам, двадцать три года, но в выходной мы никак не можем усидеть за учебником, он же просиживает часами.

На наши холостяцкие развлечения он смотрит неодобрительно, словно пора его юности давно миновала и холостяком он никогда не был.

К автобусу, который поджидал нас около клуба, мы пришли одними из первых. На задней скамейке сидели лишь старший лейтенант Кочетков да его ведомый лейтенант Винницкий. Мы с Юркой сели с ними рядом, а Геннадий с Дусей впереди нас.

Потом появился Дятлов со своей женой, такой же невысокой и угловатой, как и он сам, за ними — еще пара и еще. Автобус быстро заполнился. Свободной оставалась первая скамейка. На ней будет сидеть старший — майор Синицын.

Ровно в пять к автобусу подъехал командирский газик. Мельников вошел вовнутрь и окинул нас взглядом. На нем папаха, парадная, стального цвета, шинель, из-под которой видны темно-синие брюки с острыми, как ножи, складками. Несмотря на полноту, он выглядит подтянуто.

По внешнему виду командира можно было безошибочно заключить, что этот человек любит во всем чистоту, аккуратность, порядок. В первый день приезда мы обратили внимание на ровные, очищенные от снега и посыпанные песком дорожки. Вокруг штаба и казарм — покрашенная изгородь, всюду около дверей щетки для обуви. Такого у нас не было даже в училище.

Потом, когда мы увидели Мельникова, поняли, откуда это идет. Костюм на нем был без единой складочки, словно только что из ателье, лицо выбрито до синевы. Таким мы видели его всегда. Таким он стоял перед нами и теперь.

— Все в сборе? — спросил он.

— Синицына нет еще, — ответил за всех Дятлов.

Мельников глянул на часы.

— Начальство задерживается, — сказал он как-то равнодушно. Трудно было понять, осуждает он майора или оправдывает. Он остановил взгляд на первом сиденье и о чем-то задумался.

Кстати, к задумчивости полковника мы привыкли, как и к его отутюженному костюму. Иногда он так задумывался, что становился рассеянным. Рассказывали такой случай. Однажды Мельников после полетов сел в автобус (газик его был в ремонте). Сел на переднее сиденье и задумался. Рядом оставалось свободное место. Пришел комэск третьей, подполковник Макелян, и спросил:

— Разрешите сесть, товарищ полковник?

— Разрешаю, — ответил Мельников. — Доложите, как шасси.

Автобус задрожал от хохота. Летчики решили, что Мельников сострил. Но когда они увидели его недоуменный взгляд, поняли, в чем дело. Смех оборвался.

— Фу ты черт, — выругался Мельников, — совсем зарапортовался. Садись, садись, старина. — И он услужливо подвинулся к стенке.

Видимо, из-за рассеянности при всем его летном таланте и командирском авторитете он выше командира полка не дослужился. Правда, говорили, что рассеянным и задумчивым он стал лет десять назад, когда по его вине произошла катастрофа, но, как бы там ни было, летал он отменно. В небе и на КП, когда руководил полетами, рассеянным его никто не видел.

В автобусе воцарилась тишина. Все с интересом наблюдали за Мельниковым и чего-то ждали. Мне стало жаль командира, хотелось как-то оградить его от очередной оплошности. Но полковник не нуждался в моей помощи. Он поднял голову, еще раз глянул на часы и повернулся к шоферу. Я понял, какое решение он принял. В это время в автобус вошли Синицыны. Мельников пропустил их, не сказав ни слова, вышел.

Жена Синицына, круглолицая красивая брюнетка, извинилась за опоздание. Комэск сел с ней рядом молча. Лицо его было холодно и непроницаемо, и не потому, что испортил настроение полковник: такое выражение было присуще ему, как задумчивость Мельникову.

Синицына командир полка не особенно жалует, несмотря на то, что в их характерах много общего: оба немногословны, открыты, несколько суховаты, знают себе цену. Последнее, пожалуй, и лежало между ними водоразделом. Мельников отличный практик, но не особенно силен в теории. Синицын же наоборот, летает хуже, зато знаний у него — палата. Разборы полетов и постановка задач у нас — это сущие академические занятия. Поэтому не случайно какой-то остряк окрестил нашу эскадрилью академией.

Синицын махнул шоферу рукой, и автобус тронулся.

— Ты уверен, что Инна придет? — обернулся ко мне Геннадий. Он Инну еще не видел, а Юрка так расписал ее, что у него разгорелось любопытство.

Я пожал плечами. Если бы я был уверен в ней! Каждый раз, когда я ехал на свидание, я думал о том, что рано или поздно нашим встречам придет конец. У меня не выходил из памяти мужчина в каракулевой папахе, провожавший Инну в аэропорту. Разговора о нем мы не заводили: Инна не из тех, у кого легко все выведать…

К театру мы подъехали в начале седьмого. Инна должна прийти через двадцать минут. Мороз был невелик, и мы решили подождать ее у центрального входа. Но вскоре у Дуси стали мерзнуть ноги, и они с Геннадием ушли.

Юрка не пропускал взглядом ни одну хорошенькую женщину. В их адрес сыпались то комплименты, то убийственные остроты. И если бы те, к кому они относились, слышали, что он болтает, ему бы несдобровать.

Вот из автобуса вышла Инна. На ней, как и при первой нашей встрече, была белая нейлоновая шубка, белая шапочка и белые, на меху, сапожки.

Мы пошли ей навстречу.

— Здравствуйте, снегурочка. — Юрка первый протянул ей руку. — Вы все хорошеете? Дальневосточный климат вам на пользу.

— Вам тоже обижаться не следует: все поправляетесь, — ответила с улыбкой Инна.

— Откуда? Одни кости остались. — Юрка щелкнул ногтями по ровным белым зубам.

Мы вошли в вестибюль. Геннадий с Дусей поджидали нас. Я представил им Инну.

До начала спектакля оставалось полчаса, и мы отправились в буфет.

Геннадий с интересом рассматривал Инну. Несколько раз он переводил взгляд на Дусю, наверное, для сравнения. Пожалуй, Дуся была красивее: у нее черные с синеватым отливом глаза, такие же черные густые волосы, заплетенные в косы и уложенные на затылке валиком, тонкие, почти сросшиеся у переносицы брови. И все же, несмотря на красоту, ей не хватало той непосредственности, с которой держалась Инна.

Публика медленно заполняла зал. В основном это была молодежь. Юрка успел кого-то присмотреть и улизнул от нас.

— Пойду, закажу по телефону номер в гостинице, — сказал он.

Прозвенел звонок. Мы заняли свои места, а Лаптев все не появлялся. Дуся забеспокоилась.

— Вдруг он ненароком билет потерял и его не пускают? — высказала она свои предположения.

Инна мельком взглянула на меня, и по этому взгляду я понял, что она тоже догадалась, куда исчез Юрка.

— Ничего он не потерял, — сухо ответил Геннадий. Он досадовал на Дусину несообразительность. — Вон сколько свободных мест, сел где-нибудь сзади.

Я давно не был в театре: в училище нас редко пускали в увольнение, из Вулканска тоже не всегда вырвешься в город — то полеты, то дорогу заметет и чувствовал себя теперь особенно хорошо. Глядя на сцену (шла пьеса «Барабанщица»), я полностью ушел в мир героев спектакля. Порою мне казалось, что мы с Инной являемся непосредственными участниками событий, разыгрываемых актерами. Инну я ставил на место Нилы Снижко, советской разведчицы, и, когда отвлекался от сцены, задумывался, а как бы действительно поступила она, окажись в подобной ситуации? Наверное, так же, не посчиталась бы с личным благополучием, с любовью. Ведь поехала же она из Москвы сюда, в медвежий угол. У настоящего человека личное всегда на втором плане. Есть вещи более важные, чем личное счастье.

А я разве не пожертвовал бы своей любовью, если мне сейчас приказали бы вылететь на ответственное задание и, может быть, не вернуться?

Перед тем как зачислить нас в училище, с нами, будущими курсантами, беседовал начальник училища генерал Соколов, тот самый генерал, которому понравилась Юркина находчивость. Мы знали его еще до поступления в училище по книгам и газетам как героя. Каждое его слово было для нас откровением.

— Все вы, — говорил генерал, — решили стать летчиками-истребителями. А задумывались ли вы над тем, что представляет собой летная профессия, чего она требует от вас?.. Красивая форма, симпатия девушек, романтика… Ведь так думают некоторые из вас? Главное ли это? Конечно, нет. Главное: летчик — это человек, способный на самопожертвование. Да, да. Я не оговорился, способный на самопожертвование. Авиация потребует от вас многого: оставить в любое время семью или любимую, жить в жарком Туркестане или на Крайнем Севере, не спать, может быть, несколько ночей подряд — словом, делать все то, что вам прикажут. Полеты — тоже не прогулка, не развлечение. Полеты это труд, тяжелый и опасный. Огромные перегрузки, нервное напряжение, подчинение привычек и желаний разуму, приказу. Вы можете спросить: во имя чего такие лишения, что получите вы взамен? Я отвечаю: во имя самого дорогого — во имя жизни на земле. В ваших руках будет судьба соотечественников, а может быть, — всего человечества. Взамен же вы получите их любовь. Тем, кому этого мало, лучше в авиацию не идти.

Да, прав генерал. Служба наша не из легких. Но мы знаем, во имя чего живем в суровом, далеком краю, во имя чего поднимаемся в небо.

Инна сидела тихо, лицо ее спокойно. Нельзя было понять, нравится ей спектакль или нет. Мне даже показалось, что она думает о чем-то совсем ином.

Когда окончился спектакль и мы пошли в гардероб, Инна внимательно посмотрела на меня и неожиданно спросила:

— Тебе часто приходится летать?

— Когда как, — пожал я плечами.

— Не раскаиваешься, что избрал такую профессию?

— Разве я похож на кающегося? — На душе у меня стало особенно хорошо: я понял, что Инна думала о том же, о чем и я. Мир ее, загадочный и недоступный, впервые показался мне близким и родным. Если бы она заговорила о театре, игре актеров, я, наверное, изменил бы о ней мнение: не люблю людей, щеголяющих начитанностью, эрудицией, подчеркивающих свою образованность. Да и нужно ли болтать об искусстве? Достаточно того, что оно рождает новые мысли, делает человека возвышеннее, благороднее.

К нам подошел Лаптев.

— В гостинице мест нет, — сказал он мне, но так, чтобы слышала Инна.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Дуся. — Веселее будет ехать обратно. Ты расскажешь нам что-нибудь смешное.

— Ничего не выйдет, — возразил Юрка. — Мы останемся здесь, даже если нам придется ночевать на улице. — Он подмигнул мне, и я понял, что места в гостинице есть.

Мы получили свою одежду, и Юрка заторопился.

— Меня там ждут, — кивнул он на дверь, обращаясь ко мне. — Буду по старому адресу. Понял? Квартира двадцать пять.

Это значило, что наш номер в гостинице двадцать пятый.

Инна простилась с Дусей и Геннадием.

— Поезжай и ты, — сказала она мне. — Я сяду на автобус и через пятнадцать минут буду дома.

— Я провожу тебя.

Она пожала плечами.

Мы шли по центральной улице. Над домами плыла большая круглая луна. Свет ее смешивался с электрическим и, дробясь в снежинках, золотыми блестками играл перед глазами. Искристая россыпь была повсюду: на крышах домов, на деревьях, на проводах и даже на сером асфальте. Она плавала в воздухе, будто кто-то сыпал ее перед нами. Легкий морозец приятно освежал лицо.

Улица была многолюдна и оживленна. Гуляли молодые и старые, у подъездов стояли парочки. Дыхание весны донеслось уже и до Нижнереченска, правда, пока еще слабое, но с каждым днем оно крепло и набирало силу.

— Наконец-то зима отступает, — сказала Инна, остановившись у подъезда своего дома. — Я никак не могу привыкнуть к здешним холодам. Помнишь, какой мороз встретил нас в день приезда? Это было пятого января… Я тогда так замерзла! Если бы не холод, мы и не познакомились бы. Я осталась бы ждать другое такси… — Она сделала паузу. — Правда, твои прогнозы заинтересовали меня. Ты тогда, кажется, предсказывал, что я здесь не приживусь, — она лукаво посмотрела на меня. — Теперь уже апрель.

«Инна вспомнила нашу встречу! — подумал я. — Значит, она для нее не какое-то мимолетное, ничего не значащее событие».

Я положил руки на ее плечи. Инна не отстранилась. В ее больших глазах вспыхнули огоньки. Тогда я обнял ее и привлек к себе. Кровь застучала у меня в висках…

Прав Юрка: дерзость нужна не только в бою. Но, как и в том полете с Дятловым, я не чувствовал уверенности. Инна опытнее меня в жизни, одно неверное слово, жест могут привести к отчуждению. А этого я не хотел. Инна нужна была мне, как небо, как полет.

— До завтра, — ласково сказала Инна. Глаза ее горели, волновали меня и дразнили.

— Ты оставляешь меня под открытым небом? — сказал я и почувствовал, как в горле моментально пересохло. — В такой мороз!

— Ты замерз? — Инна сделала шутливо-серьезное лицо и пощупала мои руки, затем лоб. — О-о! Да у тебя температура. Немедленно отправляйся в гостиницу. Выпей таблетку аспирина и — в постель. — Голос ее был насмешлив, но решителен.

— Но в гостинице нет мест.

— Есть. Я ведь тоже обладаю некоторыми телепатическими способностями. Хочешь скажу, какой у вас номер?

Юркин шифр был разгадан.

— Все равно аспирину я там сейчас нигде не достану.

— Замени холодным обтиранием. Еще полезнее. До завтра, если не полегчает, я пропишу тебе другое лекарство.

— Когда мне явиться на прием?

Инна немного подумала:

— Приходи к двенадцати.

Не очень многого я добился своей хитростью, но и поражения не чувствовал. Настроение было приподнятое, радостное.

Юрка спал в гостинице богатырским сном. Он не проснулся даже тогда, когда я преднамеренно грохнул сапогом об пол. А мне так хотелось поделиться с ним своим счастьем! Что поделаешь, его не всегда будила даже самая громогласная команда «Подъем!». Поэтому я бросил свою затею и лег.

Разбудило меня странное пыхтение и кряхтение, будто в комнате возились дюжие борцы. Я открыл глаза. Юрка, упершись головой в коврик, мял и без того свою бычью шею. Я выругался.

— Хватит дрыхнуть, — поднял Юрка свое кумачовое лицо. — Надо ночью спать, а не звезды считать.

— Иди к черту.

Он набрал в стакан воды, плеснул на меня:

— Холодная вода хорошо укрепляет нервы.

Спать больше не хотелось. Я встал.

— Давно бы так, — сказал Юрка. — Давай физзарядкой заниматься.

Он обхватил меня крепкими, как клещи, руками. Маленький, толстый, но упругий, он никак не давал взять себя в полную силу и теснил меня к кровати. Это ему удалось. Он напрягся и швырнул меня на матрац. Падая, я успел поймать его за голову, крутнул под себя. Мы свалились с кровати и покатились по ковру. В дверь забарабанили.

— Что тут у вас происходит? — Дежурная по гостинице пристально смотрела на нас. Мы рассмеялись.

— Это вот он виноват, — свалил на меня Юрка — Ночь гуляет, а днем не добудишься.

— А-а, — поняла дежурная. — А я уже хотела в комендатуру звонить.

Мы позавтракали и договорились, что встретимся в гостинице в три часа дня. Я приду с Инной, а Юрка со своей знакомой. Он сел в такси и укатил. Торопиться было некуда, в моем распоряжении имелся целый час, и я пошел пешком по тем улицам, по которым вчера бродил с Инной, перебирая в памяти наш разговор.

День выдался исключительный: тихий, солнечный, со слабым морозцем. Я шел неторопливо, мысленно представляя встречу с Инной. Теперь я не сомневался, что она любит меня. Ее интерес к моей профессии, беспокойство за мою судьбу, наконец, поцелуй убеждали меня в этом. Я чувствовал себя счастливее Тесея, покорившего гордую Антиопу, царицу амазонок. Ноги сами несли меня по ступенькам.

Вот и дом, в котором живет Инна. Ее комнатка на четвертом этаже. Поднимаюсь по лестнице и слышу, как учащенно бьется сердце. Где-то наверху отворилась дверь.

— Ты не заблудишься в нашем городе? — узнаю насмешливый голос Инны.

— Как-нибудь сориентируюсь, — ответил шутливо мужской голос.

Мои ноги словно пристыли к ступенькам. Мимо меня легкой походкой шагал вниз мужчина в каракулевой папахе. Лицо его сияло от счастья. На меня он даже не обратил внимания.

Все случилось так неожиданно, что я был просто ошеломлен.

До слуха моего явственно доносились удаляющиеся шаги. Скрипнула дверь наверху, затем хлопнула внизу, и все стихло… С минуту я стоял в растерянности, не зная, куда идти, вверх или вниз. Значит, этот мужчина в папахе, о котором я никогда у нее не спрашивал, но который всегда стоял между нами, здесь. Почему же она не сказала мне? А может быть, он приехал утром? Нет, поезда в Нижнереченск приходят только вечером. Знала, что он приедет, поэтому и не позволила мне вчера зайти к ней… Видимо, рано я пришел сегодня.

Я повернулся и зашагал прочь.

К трем часам возвратился в гостиницу. Юрки еще нет. Подхожу к книжному киоску и бесцельно рассматриваю книги. Из головы не выходит встреча на лестнице, в ушах звенит насмешливый голос Инны: «Ты не заблудишься в нашем городе?» Кто он ей? Кто бы ни был, во всяком случае, более близкий человек, чем я. А со мной она забавлялась, как с мальчишкой. Входная дверь распахнулась с треском: Юрка, как всегда, торопился.

— А где Инна? — спросил он, оглядывая вестибюль. — Э-э, да и вид у тебя кислый. Что случилось?

— Ничего особенного.

— Понятно. Я предупреждал тебя, — сказал Юрка. — Все они одинаковы. И все же без них было бы скучно. Не принимай близко к сердцу. Жизнь наша не так уж длинна, чтобы переживать из-за всякой чепухи. Едем со мной.

Мне было все равно, и я согласился.

Около гостиницы Юрку поджидало такси, в котором сидела, кутаясь в чернобурку, крашеная блондинка лет двадцати восьми.

— Мой друг Борис, — представил меня Юрка. — Летчик высшего класса. А это Люся, подруга дней моих суровых. — И, повернувшись к шоферу, скомандовал: — К «Северу».

Через пять минут такси остановилось у ресторана.

— Что мы будем здесь делать? — кокетливо спросила Люся.

— Да, что? — переспросил Юрка и тут же ответил: — Съедим вначале райское яблоко. Кстати, мы с ним еще не обедали, — кивнул он на меня. — А мне не есть никак нельзя: малокровие. Составьте нам, пожалуйста, компанию.

Люся не заставила себя упрашивать, первая поднялась с сиденья.

Почти все столы были свободны. Мы расположились в дальнем углу, в самом укромном местечке.

— Какое вино вы пьете? — спросил Юрка у Люси, протягивая ей меню. — Что будете заказывать?

Люся кокетливо пожала плечами.

— Отлично. Тогда позвольте распорядиться мне. Девушка! — позвал Юрка официантку. — Пишите: бутылку шампанского, три икры, триста конфет «Мишка на Вулкане»…

— Чего, чего? — Официантка недоуменно уставилась на Юрку.

— Простите, опечатка. «Мишек на Севере» триста, три шашлыка, лимон не забудьте и поставьте запятую.

— В следующий раз я вам не доверюсь, — погрозила ему Люся, когда официантка ушла.

— Точно, в следующий раз. А сегодня положитесь на меня.

Юрка болтал без умолку. Я не принимал участия в разговоре, но, чтобы не выдать своего настроения и не портить компанию, поддерживал Юркины тосты. Неужели Юрка прав: Инна такая же, как его Люся? Нет. Инна ни в чем не виновата. Кто для нее я? Случайный знакомый, и только. Она красива, образованна, он — человек ее круга. Доцент, а то и профессор… На что я надеялся?

Юрка был похож на ресторанного завсегдатая, на самом же деле за три года курсантской жизни я ни разу не видел его нетрезвым. Просто такой разбитной человек, которого куда ни посади, он всюду как дома.

Люся мне не нравилась. Я решил избавить Юрку от ее общества и предложил уйти, ссылаясь на службу.

— Соскучился по нашей дыре? — не понял Лаптев. — Или по Синицыну? Успеешь завтра выслушать его нравоучения. Поедем утром.

Спорить с Юркой, когда он заупрямится, бесполезно, да и настроение у меня было не такое, чтобы переубеждать его.

— Как хочешь. Жду тебя в гостинице…

Я простился и ушел. В номере, ожидая друга, прилег на диван и не заметил, как уснул. Утром, глянув на его пустую кровать, я забеспокоился: как бы не опоздал на автобус. В девять мы должны быть в Вулканске на построении, иначе не оберешься неприятностей.

Больше я спать не мог. Встал, сунул голову под кран с холодной водой. Решил освежиться и отправиться на поиски Юрки. Но только намылился, как дверь распахнулась, на пороге появился он сам. У меня отлегло от сердца. Я открыл кран до отказа.

Юрка хлопнул меня по спине тяжелой рукою.

— Поторапливайся, соня…

На улице ветер чуть ли не валил с ног, обжигал лицо. Небо затянуло облаками. Мы стояли на остановке и ждали автобуса на вокзал, чтобы там взять такси. Стояли довольно долго, ноги начали пристывать к сапогам.

Наконец подошел автобус. Он почти пуст. Мы почувствовали облегчение.

На привокзальной площади без труда нашли такси, но шофер, едва услышав про Вулканск, замахал руками:

— Ни за какие деньги. Чтоб зимовать там?

Мы упрашивали, грозили написать жалобу — не помогло!

— Чтоб ты радиатор заморозил, кот ленивый, — пожелал ему Юрка и потянул меня к другой, только что подъехавшей машине. — Сейчас мы уедем, только ты молчи.

Он спросил, свободна ли машина, и, получив утвердительный ответ, сел как в свою собственную. Я последовал его примеру.

— Поехали, — скомандовал Юрка. — По Речной.

«Волга» помчалась по центральной улице.

— На Невельской свернете направо.

— А теперь? — после поворота спросил шофер.

— А теперь прямо до Вулканска, — невозмутимо ответил Юрка.

Шофер затормозил и остановил машину.

— Да вы что, ребята, смеетесь? — умоляющим голосом сказал он. — Метель вот-вот начнется, как я оттуда вернусь?

— Метель будет во второй половине дня. — Юрка возразил так твердо, что даже я поверил ему. — Ты хорошо заработаешь. — Достав десятку, он втиснул ее в руку шофера. — Да оттуда возьмешь пассажиров. Жми только покрепче. Человек на боевое дежурство опаздывает, — кивнул он на меня.

Шофер включил скорость. И все же мы опоздали: личный состав уже выстроился на линейке. Майор Синицын проводил меня суровым взглядом. Наш командир эскадрильи не понравился мне с первой встречи: сухой и педантичный человек, кроме службы и полетов ничего не желающий знать. Знакомство со мной он начал с проверки, чему меня научили в училище и чему недоучили, сразу же предупредил, что порядки в эскадрилье жесткие, нарушения их он не потерпит. Читал нравоучения, будто первокласснику, впервые пришедшему в школу. Я тогда пожалел, что пренебрег советами и не попросился в третью эскадрилью, которой командует подполковник Макелян.

От Макеляна никто не слышал грубого слова, окрика. С летчиками он живет душа в душу, наказывает редко, предоставив право решать дисциплинарные вопросы своему заместителю и командирам звеньев. С офицерами и солдатами он разговаривает по-товарищески, поэтому подчиненные делятся с ним самыми сокровенными тайнами. Макелян умеет хранить их. В своем кругу летчики называют его Седым за серебристые волосы. Поседел он рано, лет двадцати восьми, и все в полку знали почему.

Однажды, когда Макелян был еще инструктором в училище, к нему на аэродром пришел восьмилетний сынишка и стал просить, чтобы отец покатал его. Макелян должен был лететь на учебном самолете. Посадил он сына в заднюю кабину и стал кружить над полем, где работали женщины. Те озорно помахали ему платками: давай, мол, к нам. Заиграла кровь в Макеляне, пороховым зарядом вспыхнул его южный темперамент. Забыв про все на свете строгий приказ, запрещающий пилотаж на малой высоте, то, что в задней кабине находится сын, не пристегнутый ремнями, — он перевел самолет в крутое снижение. Разогнав машину, у самой земли сделал одну бочку, другую. И вдруг вспомнил про сына. Сердце у него замерло… Обернулся — в кабине пусто. Он сразу пошел на посадку, тут же, в поле. Сел, выключил мотор и, не зная, куда бежать, где искать сына, дрожащими ногами ступил на землю. В это время сын вылез из кабины и как ни в чем не бывало спросил: «Что, пап, прилетели?»

Оказалось, когда отец стал бочки крутить, сын согнулся в три погибели, уцепился ручонками за сиденье и не поднимал головы от страха, пока отец не выключил мотор.

Из того полета вернулся Макелян седым. Эту историю он не скрывал и нередко сам рассказывал ее в кругу летчиков…

Когда строй распустили, Синицын позвал меня в штаб эскадрильи.

— Вот что, товарищ Вегин, — сурово начал он. — С красивой девушкой встречаться, безусловно, приятно, но ночевать надо дома. И если бы сегодня были полеты, вас к самолету я не подпустил бы. Учтите это на дальнейшее.

После занятий ко мне подошел Юрка:

— Ну как?

— Получил предупреждение, что в следующий раз буду отстранен от полетов.

— Серьезно? Синицын?

— А кто же!..

— Вот академик! Говорил тебе, просись к нам. Я, как услышал, что вашу эскадрилью академией величают, сразу понял, в чем дело. А наш Седой только посмеялся. Что, говорит, Лаптев, не выспался?

В комнату вползают сумерки. Ветер бьет в стекло и жалобно скулит. На душе тяжело и тоскливо: я не могу отогнать дум об Инне. Почему она так сделала? Зачем ей надо было затевать эту жестокую игру? Прошло четыре дня с тех пор, когда мы стояли у подъезда ее квартиры, но мне кажется, что я все еще чувствую на губах ее поцелуй и слышу ее дыхание. Почему она так запала мне в душу? Ведь знаю я ее немногим более трех месяцев, а если брать дни, когда мы встречались, их не наберешь и десятка.

Сегодня я встал рано — летал на стрельбы по наземным целям. Готовился старательно, хотелось доказать Синицыну, что не такой уж я мальчишка, как он считает. Но еле вытянул на четверку. Поздно отыскал цель. Ориентиров никаких, а тут еще надо выполнить противозенитный маневр. Третья эскадрилья снова показала лучшие результаты. Почти все летчики отстрелялись на «отлично». Юрка тоже. Он на хорошем счету, командир эскадрильи ставит его в пример. А на меня Синицын все еще смотрит исподлобья и изучающе, никак, наверное, не раскусит. Зато я его раскусил: ему в пехоте учебным взводом командовать бы. Летчики есть летчики.

После полетов лег отдохнуть, думал, забуду все земные неприятности. Но сон так и не пришел.

Инна, Инна! Она стоит у меня перед глазами, тревожит сердце. И все же злость на нее пропала. Я думаю о случившемся с тоской и сожалением: минуты, проведенные с нею, самые дорогие для меня и самые памятные.

За стеной забренчала гитара: Юрка тоже тоскует. Я встал, оделся и зашел к нему. Лаптев полулежит в постели, наигрывает: «И месяц погас, и лучи догорели…» Сосед его, Петр Кочетков, читает книгу. Я поздоровался.

— А, Борис, — Кочетков отложил книгу. — Здорово, здорово. Ну, как мы сегодня вашу «академию» обставили? Неплохо?..

— Заткнись, Петух, — оборвал его Юрка. — В глаза постыдился бы людям смотреть, а он хвастается.

— Это почему?

— Потому. Я говорил тебе. — Юрка был хмурый и задумчивый. Таким я видел его редко, очень редко.

— А ты думаешь, они не так делали? — приподнялся Кочетков.

— Спроси…

— Ты, Борис, сколько заходов на полигоне сделал? — спросил Кочетков.

— Два, — ответил я.

— Холостых?

— Нет, со стрельбой.

— А холостых?

— Холостых у нас никто не делал.

— А теперь скажи, сколько ты сделал? — в упор глянул на Кочеткова Юрка.

— Столько, сколько и ты. — Кочетков, как всегда, был невозмутим. — Мишени надо было посмотреть!

— А им не надо? — Лаптева злила его невозмутимость.

— Так кто ж им не велел?

— Совесть… и сознание, что они учатся воевать, а не оценками козырять. Из нас никто не стал делать противозенитный маневр, а они делали. Все до одного!

— Знаешь, что я тебе скажу, — возразил Кочетков. — В современной боевой обстановке против самонаводящихся ракет этот маневр что мертвому припарка.

— Тогда зачем вообще учиться стрелять, летать? Все равно от нас толку не будет, так, по-твоему?

— Ты недалек от истины, — согласился Кочетков. — По-моему, самолеты в современной войне — неэффективное оружие…

— Точно! — Юрка отбросил гитару, встал. Лицо его было багровым. — Неэффективное. С такими летчиками, как ты. Пойдем, Борис, поужинаем. А то Петух не такие еще песни начнет кукарекать.

Мы шли молча, погруженные в свои думы, не глядя друг на друга, будто во всем виноваты сами. Откровение Кочеткова было для меня большой неожиданностью. Как мог такое позволить Макелян, командир лучшей эскадрильи! А может, прав Кочетков, что время авиации отходит и самолеты станут скоро музейными реликвиями? Ракеты летают быстрее и выше, удары их мощнее. Но разве можно решить ракетами все те задачи, которые выполняет авиация? Конечно, нет. Взять хотя бы разведку вражеских объектов, переброску войск. Нельзя ракетой отыскать малоразмерную цель и тут же поразить ее. А может быть, уже что-то изобретено? Ведь техника ныне развивается такими темпами, что о новинках мы узнаем спустя несколько лет. Что мы знали в школе о счетно-вычислительных кибернетических машинах? А они уже были изобретены. Машины считают, машины прогнозируют, машины решают. Машины, машины, машины… Насколько они облегчают труд человека и насколько усложняют жизнь! Новая техника — новые проблемы…

На пути в столовую нам повстречалась Дуся — нарумяненная морозом, на ресницах и выбившихся из-под пухового платка волосах — иней. Она несла сумку с продуктами.

— А Геннадий где? — с напускной суровостью спросил Юрка, и его глаза, минуту назад злые, засветились лаской.

— У Гены столько работы!.. — заступнически сказала Дуся. — Отдохнул с часик после полетов и за книги. Завтра, говорит, новую тему проходить будут.

— Ах, варвар, ах, троглодит! Так эксплуатировать жену! — Юрка забрал у Дуси сумку. — Ну-ка идемте я поговорю с ним как мужчина с мужчиной.

Дуся смущенно улыбалась, не понимая, шутит Юрка или серьезно готовится устроить Геннадию головомойку за невнимание к ней.

— Он ни при чем, — продолжала она оправдывать мужа. — Это я сама пошла в магазин, чтобы не мешать ему. Понемногу, понемногу и вот целую сумку всякой всячины накупила. И зачем столько, сама не знаю. Мне одной этих продуктов на месяц хватит. Хорошо, что зима, есть где хранить, не испортятся.

Дуся охотно делилась с нами своими заботами, как с близкими подругами, с которыми год не виделась: чувствовалось, что она изрядно наскучалась, сидя одна дома, и рада поговорить с любым знакомым.

Я слушал ее, и в груди моей рождалось какое-то непонятное, необъяснимое чувство. Мне почему-то становилось жаль Дусю, хотя жалеть ее, собственно, причин не было. Геннадий — заботливый муж, хороший семьянин, и Дусю он любил. Я знал, как произошло их знакомство и женитьба. Геннадий во время последнего отпуска гостил в соседнем селе у старшего брата, тот и познакомил их. Восемнадцатилетняя черноглазая девчушка с первого взгляда покорила Геннадия. Незадолго до отъезда в часть он сделал ей предложение. Дуся, как рассказывал потом Геннадий, ничего конкретно ему не ответила, сказала: «Как батя».

Батя — властолюбивый, суровый старик, державший свою большую семью в беспрекословном повиновении, выслушал лейтенанта с гордо поднятой головой, как генерал во время чествования по случаю блестящей победы, и сказал с достоинством:

— Дуська — дивчина гарна. Шестеро их у меня, а она самая послушная и работящая. Да и ты, слыхал, хлопец добрый. Хай буде так, як вы порешили.

Что Дуся работящая, мы заметили уже давно: руки у нее широкие и сильные, как у мужчины, с загрубевшей от постоянного труда кожей. Она, как и Геннадий, с ранних лет познала почем фунт лиха. Но если Геннадия это сделало сильным и волевым, то ее — послушной, покладистой и безвольной. Целыми днями она сидит дома, пока муж на службе (знакомств водить он ей не разрешает, боясь дурного влияния некоторых легкомысленных особ), а вечером он посылает ее вместо прогулки по магазинам, а сам садится за учебники и газеты. И Дуся не только не возмущается своим заточением, она даже оправдывает Геннадия, хотя по тону ее и вот по этой сумке, нагруженной покупками, сделанными не из-за необходимости, а только из-за того, чтобы что-то делать, растянуть время пребывания на воле, видно, что счастье ее призрачное.

О чем могут говорить эти разные люди, думал я, какая общая тема может их интересовать? Геннадий — серьезный и рассудительный, с крестьянской хваткой и практичностью, Дуся — бесхитростная говорунья, доверчивая и наивная, как ребенок. Геннадий любит одиночество, Дуся же — наоборот, не может без людей. А Геннадий не хочет с этим считаться.

Мои размышления прервал Дусин вопрос:

— Ваши начальники не собираются еще раз свозить нас в театр?

— А зачем ждать начальников? — остановился у подъезда Юрка. — Сами собрались да поехали.

— Гену разве вытащишь!..

— А вы без него. Вот со мной, например. А он пусть занимается, ему полезно. Согласны?

— Правда? — вполне серьезно спросила Дуся. — А когда?

— Давайте в субботу.

— Только надо с Геной поговорить.

— Это я беру на себя, — уверенно сказал Юрка и, не спрашивая разрешения, открыл дверь Дусиной квартиры.

Геннадий сидел над конспектом, обложившись журналами и газетами. На секунду поднял на нас глаза.

— А, это вы! — И снова принялся писать.

— О знанье, знанье! Тяжкая обуза, когда во вред ты знающим дано! — процитировал Юрка и поставил перед Геннадием, прямо на конспект, Дусину сумку. — Заруби себе на носу: над Дусей я беру шефство и не позволю больше ее эксплуатировать и держать, как турецкому султану, взаперти. В субботу мы едем с нею в театр, а ты будешь конспект дописывать.

— Ладно, ладно, — согласился Геннадий. — Тебе тоже за книгу треба систы, а не в шефы набиваться. Ось побачу твою учителку и скажу, шоб вона над тобой шефство взяла. А то, мабуть, забув, в каком роци и революция звершилась…

Геннадий говорил хотя и спокойно, но видно было, что он недоволен. А Юрка того и хотел. Теперь он будет донимать его еще пуще. Чтобы положить конец их препирательству, я напомнил об ужине.

На улице было уже темно, и мы гуськом молча шли друг за другом по протоптанной в снегу тропинке. Впереди Юрка, за ним Геннадий и я замыкающим. Я думал о Дусе с Геннадием. Симпатичные, скромные, хозяйственные… В комнате у них чистота и порядок, спокойствие и благополучие. И все же что-то в их благополучии мне не нравилось. Не такого семейного счастья я бы хотел…

— Семнадцатому и двадцать первому — воздух! — раздалась команда в репродукторе.

Дятлов и я бросились к самолетам. Пока мы надевали парашюты, пристегивали кислородные маски, техники подготовили двигатели к запуску. Дятлов начал выруливать на исполнительный старт. Я пристроился ему в правый пеленг. От ураганного рева двигателей содрогнулся воздух, и наши истребители, как две пущенные стрелы, понеслись в небо. Из виду быстро исчезли серая бетонированная полоса, синие купола сопок… Под нами море бескрайнее бледно-голубое поле, сливающееся с горизонтом. Глазу не за что зацепиться, а нам надо ориентироваться, чтобы постоянно знать свое местонахождение. Но не зря Синицын гонял нас по штурманской подготовке на каждом занятии.

Я слежу за радиокомпасом, настроенным на нашу приводную радиостанцию, за скоростью и временем, мысленно произвожу расчеты.

— Двадцать вправо! — Голос в наушниках спокойный, деловитый. Это капитан Пилипенко, начальник командного пункта. Я узнаю его по голосу.

Мы доворачиваем на заданный курс. Навстречу нам бегут белые коготки перистые облака. Высота истребителей быстро нарастает, и облака остаются под нами.

— Разворот на девяносто! — командует Пилипенко.

Наши истребители словно спаренные. Я до метра выдерживаю интервал и дистанцию. Дятлов, как и Синицын, любит чистоту полета. Он хороший парень. Не кичится своим старшинством, справедлив и рассудителен. И не злопамятен, как мне говорили.

Несколько вечеров мы вместе занимались в гимнастическом зале. Дятлов отлично работает на брусьях и кольцах. Мы подружились…

— «Противник» впереди, дальность…

— Вижу, — ответил Дятлов.

Я тоже увидел серебристую точку. Мы увеличили скорость. Расстояние с каждой секундой сокращается. Теперь уже можно определить тип самолета. Это бомбардировщик.

«Противник» обнаружил погоню и перешел на снижение. Внизу облака. Если мы не успеем его атаковать или атакуем неудачно, он нырнет в них. А я еще не получил разрешения на полеты в облаках.

— Берем в клещи! — скомандовал Дятлов. — Отходи вправо.

Мы разомкнулись и с двух сторон устремились в атаку. Дятлов шел первым. Едва он приблизился на дистанцию открытия огня, как бомбардировщик круто отвернул влево. Я был наготове. «Противник» сам подставил себя под фотопулемет. Мне только того и надо. Как только он вошел в прицельное кольцо, я нажал на гашетку. Потом атаковал его Дятлов.

Мы снова сомкнулись и только стали разворачиваться на обратный курс, как Пилипенко дал новую вводную. Где-то недалеко появились новые самолеты «противника». Снова напряглись нервы, обострилось зрение. Вскоре впереди показались две белые ленточки, тянущиеся за самолетами и тут же тающие. Это идут истребители-бомбардировщики.

Сближение проходило значительно медленнее, чем с бомбардировщиком, и я подумал, что наша внезапная атака вряд ли удастся, а истребители-бомбардировщики — не слабый противник.

Однако они по-прежнему шли ровно и беспечно, не меняя ни высоты, ни скорости, ни курса. Мы уже приготовились к атаке, когда преследуемая пара внезапно, будто наскочив на что-то острое, раскололась: ведущий нырнул вниз, влево, а ведомый устремился вверх, вправо. Такой маневр истребителей-бомбардировщиков был настолько дерзок и необычен, что мы на мгновение оказались обескураженными и продолжали лететь по прямой, не зная, как поступить. Атаковать обоих сразу по сложившимся со дня рождения авиации летным законам мы не имели права: ведущий и ведомый — это неразрывная пара, «меч» и «щит». Но если мы атакуем только одного, второй тем временем успеет оторваться от нас, высокая скорость позволит ему достигнуть объекта и нанести удар. На это, по-видимому, и рассчитывали летчики истребителей-бомбардировщиков.

«Воздушный бой требует быстроты, смекалки, инициативы, поисков новых тактических приемов, особенно теперь, когда на вооружении поступают новые, более скоростные и мощные самолеты», — вспомнились мне слова начальника училища, сказанные однажды на разборе полетов. Вот их подтверждение на практике. Смекалка, инициатива, поиски… А почему бы не разомкнуться и нам?

— Семнадцатый, разреши атаковать ведомого? — запросил я.

Дятлов секунду помолчал.

— Атакуй! — наконец решительно сказал он и бросил свой истребитель вниз. Я увеличил обороты двигателя до максимальных, скорость быстро нарастала. Боевым разворотом устраняю преимущество «противника» по высоте и, настигнув его, успешно атакую. Перевожу самолет на снижение.

Дятлов не менее быстро расправился с ведущим. Мы тем же правым пеленгом направились домой.

На аэродроме нас поджидал Синицын.

— Ну, как? — спросил он у Дятлова.

— Хорошо, — ответил старший лейтенант. — Пора в сложных учить.

— Пора так пора. — Синицын достал папиросу. — Готовьтесь, товарищ Вегин, к ночным и облакам. Полетаете — и на боевое дежурство пошлем. Хватит на старичках отыгрываться.

Таких метелей я еще не видел. Снег не падал и не сыпал, он обрушивался лавиной, а ветер ломал деревья, рвал телеграфные провода, бил стекла. Это был настоящий ураган. Он пронесся в воскресенье вечером, нарушив телефонную и телеграфную связь, лишив жителей гарнизона воды и света. Потом ветер снизился до штормового и не утихал несколько дней. Казалось, зима спешила вытряхнуть все свои запасы. Лишь накануне праздника небо очистилось от облаков, ветер утих.

Все, кто был свободен от дежурства и нарядов: летчики и авиаспециалисты — офицеры и солдаты, — вышли на борьбу со снегом. Надо было очистить стоянки. Пока бушевала пурга, днем и ночью на аэродроме не смолкал гул тракторов и снегоочистительных машин. И все же в постоянной боевой готовности содержались лишь главные объекты: взлетно-посадочная полоса, линия предварительного старта, где находились дежурные самолеты, и рулежная дорожка к ней.

Солнце пригревало ощутимо, снег был влажный и тяжелый. Вскоре я взмок в своей меховой куртке. Пришлось ее снять.

Техник приволок откуда-то громадный лист дюраля. Мы резали снег на куски, укладывали их на лист и, впрягшись, оттаскивали за хвост самолета, где курсировал трактор с волокушей.

Во время перерыва летчики собрались в курилке, с наслаждением затягивались дымом и грелись на солнце.

Геннадий подошел последним, вытирая потное лицо.

— Это тебе не с молодой женой спать, — насмешливо сказал старший лейтенант Шадрин, невысокий губастый татарин с черными лукавыми глазами.

— Ничего себе, с молодой, — возразил его друг лейтенант Юсупов. — Четыре месяца женаты…

— Разве это много?

— Конечно! Молодая жена бывает первый месяц. А потом считается домашним комендантом…

Геннадий, не обращая внимания на их реплики, сел рядом со мной.

— Черти, — беззлобно выругался он неизвестно на кого. — Забрали механика какие-то транспаранты развешивать, а мы с техником вдвоем вкалываем.

— Ничего, ты выдержишь, — пошутил я. — Вон… жирком стал обрастать.

— Какой там жирок! Всю неделю ни воды, ни света. А тут, как на грех, дрова кончились. В сарае не повернешься — ни пилить ни колоть. А тут еще Дуся что-то захандрила. Простыла, что ли. Надо после работы в аптеку за лекарством бежать… — Помолчав, Геннадий неожиданно переменил разговор: — Как поживает Инна?

— Больше недели в городе не был.

— Сегодня поедешь?

— Если дорогу расчистят.

— Привет ей передавай от нас обоих. Дуся о ней часто вспоминает. Слушай, давай привози ее сюда, вместе отпразднуем. Юрка придет со своей смуглянкой… Повеселимся, потанцуем.

— Но ты же говорил, что Дуся болеет…

— Не болеет, а приболела. Насморк. А с насморком мы на высоту летаем. Пойдем с Юркой поговорим.

— Идем.

В это время раздался вой сирены. Летчики недоуменно переглянулись.

— Мельников решил перед праздником пошутить, — ухмыльнувшись, высказался Шадрин.

— Скорее всего, кто-либо из начальства приехал, — возразил Юсупов. — Мельников на такие шутки не способен.

— Тогда хуже. — Шадрин бросил в урну окурок и поднялся. — Теперь до вечера торчать тут придется. По местам, что ли?

Заглушая вой сирены и гул тракторов, взревели турбины. К взлетной полосе быстро подрулила дежурная пара. На шутку не было похоже. Летчики бегом припустились к своим самолетам.

Перехватчики с угрожающим ревом унеслись в небо. На стоянку примчались тягачи и топливозаправщики. Аэродром загудел, как встревоженный улей. Самолеты подцепляли к тягачам, вытаскивали из снега и увозили на линию предварительного старта. Там их встречали техники и механики по вооружению. К пушкам подводились набитые снарядами ленты.

Прибежал Синицын, лицо вспотевшее, озабоченное.

— Дятлов, Шадрин! — крикнул он. — Приготовиться к взлету!

— А что случилось? — спросил у Синицына инженер эскадрильи.

— Границу пересек неизвестный самолет, — коротко бросил Синицын.

Весть о нарушителе мгновенно облетела аэродром. Одно это слово согнало с лиц улыбки, сделало людей сосредоточенными и молчаливыми. Все с нетерпением ждали новых сообщений. В душе я завидовал летчикам дежурной пары. У меня даже мысли не возникало, что их могут сбить или они не справятся с заданием. Я уже представлял себе, как один наш перехватчик выходит вперед разведчика и покачиванием крыльев дает знак следовать за собой, а второй держит его в прицеле. Мне хотелось быть на их месте. Я даже завидовал Дятлову и Шадрину: у них есть надежда пойти на помощь товарищам… А вдруг за нарушителем следует второй, третий и в их люках атомные бомбы? По спине у меня побежали холодные мурашки.

На аэродроме затих гул тракторов и машин, смолкли человеческие голоса. Лица у людей суровые, полные ожидания. Известий — никаких.

Я забрался в свой истребитель и включил радиостанцию. Послышался слабый треск, а затем спокойный голос: «Сорок третий и сорок четвертый, наберите максимальную высоту!»

Голос Пилипенко. Уж он-то наведет! Я был уверен в нем. Не раз мне приходилось летать на перехват. Когда за индикатором радиолокационной станции находился Пилипенко, я чувствовал себя уверенно и всегда справлялся с заданием.

Юрка рассказывал, что Пилипенко раньше был летчиком-истребителем, но его списали по состоянию здоровья. Знание тактики и возможностей летчика позволяли ему умело выводить перехватчиков на цель.

— …Курс сто девяносто! — командовал Пилипенко.

«Нарушитель еще над морем», — прикинув, догадался я.

Ко мне по стремянке поднялся техник.

— Ну, что? — спросил он.

— Идут на сближение…

— Сорок третий, курс девяносто, — дал новую команду Пилипенко. — Включи форсаж.

— Вас понял, — ответил ведущий.

— Нарушитель дает тягу, — высказал я предположение технику.

— Сорок третий, видите цель?

— Цель не вижу. Что-то случилось с локатором, — тревожно доложил летчик.

— Смените частоту!..

— Бесполезно…

— Ищите визуально!..

— Иду в облаках.

«Перехватчик попал в радиолокационный луч «дельфина», — мелькнула у меня догадка.

— Атакуй сбоку!.. — крикнул я и осекся. Я не имел никакого права вмешиваться в этот ответственный момент в разговор.

— Ты с ума сошел! — ужаснулся техник и выключил радиостанцию. — Ну, будет теперь дело.

— Какое дело! — Я сорвал с головы шлемофон. — Доучились. Над нашей землей вражеский самолет, а мы сделать ничего не можем.

— Зато восьмой год премии за безаварийность получаем, — вздохнул техник.

Вернулась дежурная пара. Она пронеслась над аэродромом плотно, как на параде, но ни у кого не вызвала восторга.

Летчики собирались группами. Все говорили об одном — о нарушителе и о причинах неудачного перехвата. Еще никто не видел летчиков дежурной пары их сразу вызвали на командный пункт, — но все утверждали, что пролетал не кто иной, как разведчик. Возможно, тот самый «дельфин», к которому мы с Юркой подходили.

Более точную информацию должны были дать вернувшиеся, да и то едва ли: ведь они так и не увидели самолет-нарушитель из-за помех. Но никто не расходился с аэродрома, поджидая летчиков.

Юрка сегодня был неузнаваем. Лицо сосредоточенное и задумчивое, будто у него случилось большое горе. Правда, у других тоже настроение было не лучше. Всех волновали одни и те же мысли.

— Дайте закурить, — подошел к нам Кочетков.

Геннадий протянул ему папиросы.

— Вот сволочи! — выругался невозмутимый Кочетков. — Перед самым праздником.

Юрка поднял голову:

— А ты думал, они оповестят о своем визите? Это тебе не на полигоне, где по пять холостых заходов можно делать!

— А я при чем? — удивился Кочетков. — Чего ты на меня взъелся? Если бы не отказал во время того полета прицел…

— Да летчики поумнее, — вставил Лаптев. — Дошурупить не могли, что из луча выйти надо. Привыкли, когда хвост подставляют… Так садануть можно было…

— А может, и саданули, — высказал предположение Кочетков. — Команда летчикам была — прекратить преследование. Притом, знаешь, не нам с тобой судить о таких вещах. Слишком мы маленькие начальники для этого.

— Нет, нам, нам! Привыкли, чтобы за нас все время кто-то думал. Скажет командир: изучите вот это — изучаем, сделайте вот то — делаем; а не скажет, забудет, мы никто не напомним… Зачем утруждать себя!.. Разве мы не знали, что надо уметь перехватывать в условиях помех? Почему не подсказали командиру, не потребовали?

— Ха, — усмехнулся Кочетков, — не потребовали. Гляди… какой прыткий! Почему же ты не потребовал? Герой…

— Я бы потребовал, если бы не было таких, как ты. Помнишь, когда на разборе стрельб я сказал насчет очковтирательства? Вы зашипели на меня, как на предателя…

Спор прервала команда «Строиться!»

Нас повели в клуб.

На сцене висела крупномасштабная карта Дальнего Востока. Мельников подошел к ней с указкой.

Мне показалось, что я вижу совсем другого человека. Он не был похож на того уставшего, чем-то озабоченного полковника, каким мы привыкли его видеть. Лицо Мельникова было сосредоточенно, брови нахмурены, из-под них смотрели не задумчивые, вызывающие сочувствие глаза, а холодные, как зимнее небо.

— Неизвестный самолет — облегченный разведывательный вариант, — начал полковник, как всегда, спокойно, но голос его был хриплым, будто он надорвал его или простудился, — пересек нашу границу вот в этом месте. Указка нацелилась на точку в море. — Наша радиолокационная станция обнаружила его вот здесь. — Указка переместилась немного восточнее. — Я хочу особо подчеркнуть работу расчета. Пилипенко здесь? — Голос вдруг окреп, хриплость исчезла.

— Нет, он на КП, — поднялся начальник штаба полка.

— Напишите приказ, объявите ему и всему расчету благодарность. Ставлю всем его в пример. Вот так надо служить, товарищи офицеры. Радиолокационная станция давно выработала свой срок, надо было отправлять ее на капитальный ремонт, на это пошло бы немало средств. Пилипенко попросил разрешения отремонтировать ее своими силами. Я разрешил. И вот видите, какие дала результаты станция! Точнее, не станция, а люди. Пилипенко мастерски навел летчиков Назарова и Кудашова. Здесь они?

— У них еще не кончилось дежурство, — сказал, встав, командир третьей эскадрильи подполковник Макелян.

— Какое дежурство?! — Кустистые брови полковника поднялись вверх. Впервые в его голосе я услышал недовольство. Он не повысил голоса, но в нем зазвучали железные нотки. — Я приказал снять их.

— Сняты, товарищ полковник, — снова поднялся начальник штаба. — На их место назначены летчики из второй эскадрильи.

— Вам, товарищ Макелян, — командир полка ткнул указкой в сторону подполковника, — этот случай непростителен. Как слепые котята оказались ваши летчики. — Он перевел взгляд на начальника штаба. — Третьего мая назначаю полеты. Будем учиться перехватывать в условиях радиопомех. — Полковник поставил указку и вышел.

Я не сумел позвонить Инне и предупредить, что не приеду.

Думы, думы… О чем только не передумал я за эти дни, показавшиеся мне целой вечностью!

В камере нас три человека: я, лейтенант-артиллерист и капитан-танкист. Лейтенанта посадили за опоздание на дежурство, капитана — еще за какие-то погрешности. На два часа нас ежедневно выводят на улицу, во двор, отрабатывать строевой шаг, остальное время находимся в камере. Лейтенант и капитан не унывают. Они из хлеба сделали шашки, на бумаге нарисовали доску и с утра до вечера сажают друг друга в сортир.

Я в игре не принимаю участия. Либо хожу из угла в угол, либо, облокотившись на подоконник, смотрю сквозь решетку во двор комендатуры.

Думы, думы… Я ни на минуту не мог избавиться от мыслей о происшедшем. Образ Мельникова стоял у меня перед глазами, а его хрипловатый равнодушный голос звучал в ушах, и порою гнев и отчаяние распирали мою грудь. Вот каким оказался мой кумир, этот красивый, подтянутый полковник, завидно невозмутимый, пунктуальный и аккуратный во всем, располагающая внешность — и холодная бесчувственная душа. С каким спокойствием и равнодушием он объявил мне пять суток!

Но не за арест меня душила обида… Наказал меня Мельников справедливо: уехать из гарнизона во время учений — все равно что покинуть в разгар сражения поле боя. Поступил я безрассудно, а за ошибки надо платить. Обидно было за свою незрелость, самонадеянность. Я-то считал: класс покажу на учениях, жалел, что не мне довелось атаковать «дельфина»… Всюду ошибки.

Мельников оказался совсем другим человеком, каким представлялся нам поначалу. Его консерватизм в тактике воздушного боя рано или поздно должен был сказаться на боеготовности. И сказался: «дельфин» ушел безнаказанно, на летно-тактических учениях атакован свой самолет. Разные случаи, происшедшие в разное время с разными людьми. А причина одна — недоученность. Конечно, если бы на перехват «дельфина» взлетел сам Мельников или, скажем, Синицын, нарушитель, несомненно, был бы сбит. Но на то Мельников и командир, чтобы учить подчиненных тому, чему научили его. А он ко всем, кроме себя, относится с недоверием, особенно к нам, молодым. Когда я высказал мнение насчет «меча» и «щита», он не пожелал даже говорить на эту тему: яйца курицу вздумали учить. Или мой ночной перехват. Мельников был против того, чтобы молодые летчики участвовали в летно-тактических учениях. Он не доверял нам и, когда меня подняли на перехват, решил послать еще один истребитель для гарантии. Вот и поплатился за недоверие. Правда, больше всех поплатился пока я, но, по всей вероятности, Мельникову это тоже даром не пройдет. Члены комиссии видели, как проходили учения, и многое, наверное, поняли. Интересно, понял ли свои ошибки Мельников? Судя по последним событиям, он настолько самоуверен, что свои действия и решения считает непогрешимыми, а все неудачи полка объясняет ошибками других.

С гауптвахты я вышел в субботу. Когда уходил туда, не везде еще растаял снег, а теперь — весна в разгаре. На газонах зеленеет травка, почки набухли и лопаются, вот-вот покажутся листики. Солнце висит высоко над крышами домов и печет по-летнему. Я несу шинель на руке, на голове шапка. Чувствую себя не совсем приятно: на меня оглядываются прохожие, смеются мальчишки. Но ничего не поделаешь! На душе по-прежнему муторно. Стараюсь заглушить прошлое думами о встрече с Инной. Время — двенадцать часов. Она кончает работу в три. Я решил подождать ее. Переночую в Нижнереченске, а в Вулканск поеду завтра вечером.

Клуб наш стал для меня местом пыток, и я возненавидел его больше, чем гауптвахту. Здесь меня обвинили чуть ли не в трусости, арестовали на пять суток, здесь я предстал перед судом чести.

Зал заполнен. Перед сценой за длинным столом, застланным красной скатертью, сидят члены суда. Рядом слева стою я. Сотни глаз устремлены на меня. Одни холодные, другие равнодушные, третьи сочувствующие. У меня горит лицо, сердце, кажется, остановилось. Я еще никогда не испытывал такого позора и унижения.

Суд офицерской чести… Председатель суда просит рассказать, как я докатился до такой жизни.

А что рассказывать? Мне надоело повторять одно и то же.

Всю неделю по нескольку раз в день я давал объяснения — и командирам, и замполиту, и комсомольскому бюро, а затем комсомольскому собранию, и военному дознавателю, и просто товарищам. Каждому я должен был подробно и точно рассказать, как все было, с чего началось. Устно и письменно. По комсомольской линии мне объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. В личное дело вложат протокол суда. Так сказать, путевка на всю жизнь.

И мне предлагали повторить все сначала. Еще раз вывернуть себя наизнанку. Мне стало все постылым и безразличным.

— Что рассказывать? — Я не узнал своего голоса. Он стал глухим и хриплым, будто после длительной болезни. — Все правильно.

— Признаете вы себя виновным?

— Признаю.

— Что вы скажете суду и своим товарищам?

Я молчал.

— Неужели вам нечего сказать?

— Нет.

— Ну, что ж… У кого какие будут вопросы?

— Разрешите? — Я узнал баритон Синицына. — Почему вы, товарищ Вегин, не хотите сказать товарищам, как вы думаете служить дальше?

Я мельком глянул на него. Серовато-зеленые глаза внимательны и насторожены.

— Опозданий на службу и дежурство больше не будет. Не будет, безусловно, и нарушений в воздухе.

Вопросов больше не было.

— Кто желает высказаться? — спросил председательствующий.

Встал Синицын. Глянул на меня сурово, кашлянул и заговорил:

— Вот вы, товарищ Вегин, на мой вопрос, как думаете служить дальше, ответили, что опозданий на службу и на дежурство больше не будет, не будет и нарушений в воздухе. Значит, как я вас понял, вы признаете свою вину только в этом?

Я молчал.

— А разве и этого мало? — продолжал Синицын после короткой паузы. — Вчера вы опоздали в строй, сегодня опоздали на дежурство, а что будет завтра? Опоздаете в бой? Вы можете возразить: к чему, мол, такие крайности? Но такова закономерность падения. Вспомните первые дни своей службы в нашем полку. Вы были исполнительны, старательны и точны. Скажу без преувеличения, я возлагал на вас большие надежды. А что получилось? Стали нарушать дисциплину, мало интересуетесь военной литературой, вопросами тактики. Кстати, это касается не только вас. У нас и некоторые командиры живут старым багажом. А современная техника этого не прощает, мы убедились на горьком опыте. — Он снова сделал паузу. — В душе вы, наверное, возмущаетесь, почему мы так строго спрашиваем с вас. Я отвечу. Потому, что воинская служба, а летная в особенности, не допускает расхлябанности и несерьезности. Мы не можем оставить ваши проступки безнаказанными, и не только ваши, а каждого, кто вздумает нарушать армейские порядки.

Потом выступил Дятлов. Говорил долго и красноречиво, как заправский оратор. Мысль та же, что и у Синицына: за проступки надо платить. Еще бы — его ученик и поклонник!

Слово попросил Геннадий. Я насторожился. Накануне у меня с ним произошел спор. Он тоже хотел убедить меня, что моя вина настолько серьезна, что не судить меня будто бы нельзя. Что он скажет теперь?

— Вегин мои друг. Мы вмисти учились в училище, вместе с ним стажировались. — Геннадий волновался, и его украинский акцент звучал сильнее обычного. — Вмисти жили здесь в одной комнате. И все же я не могу его защищать. Майор Синицын прав: Вегин пошел не по тому пути…

У меня зазвенело в ушах. Геннадий говорил что-то о законе дружбы, о современном бое, о дисциплине в воздухе и на земле. До моего сознания доходили лишь обрывки фраз. Он осуждал меня… Генка, мой друг!

Встал Юрка. Лицо красное, на широком носу и лбу видны капельки пота.

— Вегин и мой друг, — голос его дрожит, — такой не бросит ни в бою, ни в беде. В этом я уверен. И я не могу равнодушно слушать, как некоторые, говоря о службе и дружбе, думают прежде всего о том, как угодить начальникам.

Председатель суда постучал карандашом о графин.

— Прошу без намеков.

— А я без намеков. Вот тут выступающий до меня товарищ говорил о законах воинской службы и дружбы. Я согласен: они суровы и не допускают компромисса. Но чем нарушил их Вегин? Тем, что с разрешения командира вышел из строя, чтобы не дать возможность второму самолету «противника» прорваться к объекту? Или тем, что ночью, в сложнейшей обстановке, сделал все, чтобы атаковать цель? Да, он атаковал свой самолет. Но разве это только его вина?

— Товарищ Лаптев, вы уклоняетесь от основного вопроса, не говорите по существу дела, — сделал новое замечание председатель суда.

— Нет, я говорю по существу, — не уступал Юрка. — Или тем, что пришел на помощь товарищу, на которого напали хулиганы? Да, мы опоздали на дежурство. Но разве это было умышленно или из-за разгильдяйства? Нет. Так за что же вы судите Вегина? В чем он виноват? — Юркины глаза горели негодованием, он бросал вызов всем, и это только подлило масла в огонь. Едва он сел, как поднялся Мельников и с такой холодной яростью и железной логикой стал доказывать мою виновность, что суд офицерской чести принял решение ходатайствовать перед командующим о снижении меня в воинском звании на одну ступень.

Из клуба я вышел как пьяный. Стыдно было смотреть товарищам в глаза. И я не смотрел. Рядом справа шел Юрка. Мне хотелось плакать. Но слез не было. Они комом застряли в горле.

На плечо легла рука. Я не поднял головы.

— Послушай, Борис, — услышал я голос Геннадия.

— Убери руку, — спокойно, но требовательно сказал я, не глядя на него.

Геннадий повернулся и не сказал больше ни слова.

Кругом, вверху и внизу, блещут звезды. Большие, как электрические лампочки. Истребитель будто застыл в каком-то громадном звездном шаре. Лишь стрелки приборов говорят о его стремительном полете.

Внизу подо мной облака, плотные и черные, как океан, и звезды отражаются в них, словно в зеркале, Я возвращаюсь на свой аэродром после перехвата учебной цели. Изредка с командного пункта поступают команды штурмана наведения. Он отлично меня видит — радиолокационная станция на КП теперь новая, работает превосходно. Невольно приходит в голову пословица: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Гром прогремел.

Командиром полка у нас теперь полковник Щипков — немолодой, высокий и сутулый. Глаза умные, проницательные. Он уже проводил предполетную подготовку, полеты и разбирал их. В вопросах тактики, аэродинамики и техники разбирается отлично. От него не ускользнет ни малейшая ошибка. При перехватах «противника» некоторые летчики из третьей эскадрильи действовали по старинке. Щипков, просматривая фотопленки, обнаружил, что они атаковали шаблонно, огонь вели с дальней дистанции.

— Вы учитесь не фотографировать, а уничтожать противника, — отчитывал он провинившихся летчиков. — Почему вы атаковали только с задней полусферы, на попутных курсах? Легче так? А в бою тоже будете выбирать положение?.. Современное оружие позволяет бить врага под любым углом, и надо учиться этому…

Синицын наш — заместитель командира полка, а командиром эскадрильи стал капитан Дятлов. Теперь все на своих местах. И учение пошло интереснее. Только нет с нами Юрки. Месяц назад он уехал в Москву. Провожали его почти все летчики третьей эскадрильи; разумеется, и мы с Геннадием. С нами были Инна и Дуся. Юрка шутил, смеялся, а в светло-серых глазах его была тоска, глубокая и неизгладимая. Он думает устроиться на завод и учиться в юридическом институте. Не представляю себе, каким Юрка будет судьей или прокурором…

— Двадцать первый, увеличьте скорость и высоту полета, аэродром закрыт туманом.

Такие явления здесь не редкость. Коварный океан часто устраивает нам испытания.

— Двадцать первый, как у вас с топливом? — запрашивает через несколько минут Синицын. Сегодня он особенно озабочен.

Я смотрю на топливомер. Стрелка недалеко от нуля. Поблизости есть аэродромы, но они восточнее нашего, и туман закрыл их раньше.

— На пределе, — докладываю я.

— Внимательно следите за высотой, — советует Синицын. Голос его спокоен и властен. — Строго выполняйте наши команды.

Значит, туман опередил меня.

— Займите эшелон шестьсот… Разворот на девяносто влево. Снижайтесь до четырехсот… Выполняйте третий…

Третий разворот. Начинается самое трудное. Аэродрома не видно. Надо точно выйти в створ посадочных знаков, правильно рассчитать и выдержать линию снижения, не потерять преждевременно скорость и высоту. Кругом сопки. Туман окутал их и запрятал, как море подводные рифы. Малейшая ошибка — и поминай как звали. Но думать об этом некогда. Все внимание — приборам.

Четвертый разворот. Отсюда обычно хорошо видны два ряда посадочных огней. А сегодня кругом чернота, будто земля залита тушью. В кабине тускло мерцают приборы. Высота триста метров. В последний раз мигнули звезды и исчезли в непроглядной пелене тумана. Я держу стрелки радиокомпаса и гирополукомпаса на нуле — точно по посадочной полосе. Высота уменьшается метр за метром.

— Двадцать первый, идете левее, — сообщает руководитель посадки.

«Что-то он ошибается, — смотрю я на стрелки. — Приборы не обманывают».

В этот момент пелена оборвалась, внизу, в мощных лучах прожектора, я увидел полосу. Но доворачивать поздно. Энергично увеличиваю обороты двигателя, беру ручку на себя. Истребитель с ревом снова врезается в пелену.

«В чем дело? — пытаюсь я понять свою ошибку. — Все сделано правильно, приборы показывали…»

— Проверьте ГПК[1] по компасу, — советует Синицын.

Точно! Перед третьим разворотом я не сличил показания ГПК с компасом, расхождение в пять градусов. Команды руководителя посадки были правильными.

Повторяю заход. От напряжения по лицу льет пот.

Зазвенел звонок ближайшей приводной радиостанции. И ни одного огонька!

— Идете правильно, — как бы поняв мое беспокойство, подсказал руководитель посадки.

Стрелка высотомера отсчитывает последние метры. Как они дороги в этот момент летчику!

Расплывчатый свет врывается в кабину. Передо мной посадочная полоса. Убираю обороты двигателя. Колеса будто прилипают к бетонке и, шурша, катятся вдоль огней.

Земля. Как она мила и как бывает порой беспощадна!

С аэродрома мы идем втроем: я, Геннадий и Дятлов. Теперь мы живем в одном доме: мне дали отдельную комнату. Инна переехала ко мне, она перешла работать в районную больницу.

Еще издали вижу свет в окне, Инна поджидает меня. Придется отругать: два часа ночи, а ей рано вставать на работу. И так вот всегда. Но на душе у меня тепло и радостно.

— Твоя опять не спит, — кивает на окно Дятлов. — Так и не расписался с ней?

— Нет.

Мы действительно все еще не расписались: никак не выберем свободного времени. То Инна занята, то я.

— Романтики, — ворчит Дятлов беззлобно. — Все хотят по-новому. Вроде и своя и чужая, — острит он. — Вот я ей завтра скажу, что ты специально перед командировкой не расписываешься, холостяком хочешь там слыть.

— А скоро поедем? — спрашивает Геннадий.

— Пятого августа.

— Через пять дней? Вот здорово! — Геннадий обрадовался, как мальчишка, уезжающий в пионерский лагерь.

— Только жен своих и… девушек, — он искоса глянул на меня, предупредите, чтобы не носились с этой новостью по соседям.

Квартира наша на третьем этаже. Я через ступеньку шагаю по лестнице. Чем ближе к дому, тем быстрее несут меня ноги. И так всегда, как бы я ни устал.

Инна открывает дверь, когда я делаю последний поворот на лестнице, и с улыбкой смотрит на меня. В коридоре она прижимает свои теплые ладони к моим щекам.

— Устал? На улице туман. Тебе трудно было?

Она уже знает, когда мне бывает нелегко.

Истребители летели плотным правым пеленгом. Длиннотелые, с короткими крыльями, они больше походили на ракеты, отлитые из серебра. На их гладкой поверхности играли ослепительные солнечные блики. Я с восхищением смотрел на самолеты, будто видел их впервые, хотя знакомство с этой новой машиной произошло три месяца назад. Мы изучали ее конструкцию, учились управлять ею и теперь возвращаемся на свой аэродром. Вот это настоящая машина! Могучая, грозная, стремительная. Словно стальная стрела, пущенная гигантской рукой в небо.

Мы летели на огромной высоте. Сопки проносились под нами, как волны за кормой быстроходного катера. На душе было радостно. То ли от сознания своей человеческой силы, то ли от предстоящей встречи с Инной. Три месяца я не был в Вулканске, истосковался по ней. Мы прожили вместе больше двух месяцев, но я никак не мог привыкнуть к мысли, что она моя жена. Да и она вряд ли это чувствовала. Мы так и не расписались с ней. Перед отъездом в командировку собрались было пойти в загс, но Инну вызвали к больному. Вернулась она поздно…

— Успеем, — сказала она. — Все равно это ничего не изменит.

Действительно, если она разлюбит меня, ее не удержит ничто. Не смог же удержать Олег. А с ним ее связывало многое — Москва, институт травматологии, блестящие перспективы. Правда, она говорила, что с Олегом у нее произошла ошибка, что чувства уважения и благодарности он принял за любовь. Но не ошиблась ли и она в чувствах ко мне? От таких мыслей у меня холодело в груди. Я отгонял их, старался думать о другом, но они возвращались снова. Да, я мало знаю Инну, не могу понять ее до конца. Она все еще остается для меня загадкой. Может быть, это и влечет меня к ней человек всегда стремится к неразгаданному.

У Геннадия все просто: он любит Дусю, верит ей, и ничто его не волнует. Дуся регулярно, каждую неделю, посылала ему письма. Я почти уверен, что в каждом письме она говорила о том, что скучает и ждет его не дождется. Иннины письма были короткими и сдержанными, будто она берегла свою ласку. Я тоже много ей не писал: жив, здоров, дела идут неплохо. А вот Геннадий… Он часами просиживал за своими посланиями. Лишь однажды, получив письмо, он прочитал его и нахмурился.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Та, — махнул рукой Геннадий. — Дуся в самодеятельность записалась. И, помолчав, сказал примирительно: — Хай поет.

— Конечно, хай, — решил подтрунить я над ним. — Человек — как птица: поет либо от радости, либо от тоски.

Геннадий холодно посмотрел на меня.

— Деревенськи девушки далеки от высоких материй и любят намертво, — сказал он твердо.

Да! Геннадий был уверен в Дусе…

Больше на эту тему мы разговор не заводили.

Внизу мелкие гряды сопок сменились более крупными и величественными, кое-где на их вершинах уже лежал снег. Мы приближались к Вулканску. Я начинал испытывать нетерпение. Если бы разрешили включить форсаж, я бы сделал это.

Истребитель Дятлова качнул крыльями: пора снижаться.

Сопки заметно росли. Теперь уже никак нельзя было принять их за волны. Некоторые, наиболее приметные, я узнавал. Здесь мы летали не раз.

А вот и Нижнереченск. Белые игрушечные кубики домов вытянулись рядами вдоль реки. Милый, родной город!

Я хотел отыскать улицу, на которой жила Инна. Но где там! Под нами был уже Вулканск. Мы пронеслись над нашим поселком на малой высоте звеньями, крыло в крыло. Представляю себе, как зазвенели стекла в домах, как кинулись к окнам жены и дети.

Пока мы делали круг над аэродромом, садились, заруливали на стоянку и сдавали техникам машины, у проходной собралась толпа.

День был тихий, безоблачный. Стояло позднее бабье лето. Солнце, хотя и перевалило за полдень, почти не грело. Кое-где в низинах виднелась изморозь, по ночам уже изрядно подмораживало.

Мы молча шли втроем: Дятлов, Геннадий и я. Не доходя до проходной, сквозь решетку ворот увидели, как от толпы отделились Дуся и жена Дятлова с трехлетним мальчиком. Инну я пока не видел. Сердце у меня зачастило. Быстро прошли проходную. Дуся обхватила Геннадия за шею и громко поцеловала. Дятловы встретились более сдержанно: улыбнулись друг другу. Иван взял сына на руки, чмокнул его в розовую пухлую щечку и прижал к себе. Я взглядом окинул женщин. Инны среди них не было.

— Инну Васильевну, по-видимому, вызвали к больному, — сказала жена Дятлова. — Она ждала вас.

«Мою Инну называют по имени и отчеству. Значит, уважают ее», — с гордостью подумал я.

Мы миновали толпу и вышли на дорогу. Дуся, обеими руками уцепившись за руку Геннадия, увлекла его вперед. Она прижалась головой к его плечу и о чем-то весело рассказывала. Дятлов нес на руках сына и разговаривал то с ним, то с женою. Я шел рядом, но чувствовал себя лишним. Отстать тоже было неловко.

Геннадий, видимо, вспомнил обо мне и остановился.

— Ты чего отстал? — крикнул он. — Или к начальству поближе?

Я догнал их. Дуся подхватила меня под руку.

— Да ты не расстраивайся, — с веселой улыбкой сказала она, — никуда твоя Инна не денется. Работа, что же ты хотел!

Дуся шла между нами, бодрая и веселая. Только теперь я обратил внимание на ее новое, цвета морской волны, демисезонное пальто с нежной отделкой из норки; на голове — зеленая, с коричневой лентой, Шляпка. Вместо длинных волос у Дуси теперь короткая прическа. А давно ли она приехала в Вулканск в темно-синем пальто, сшитом без всякого вкуса, в тупоносых черных валенках, покрытая серым пуховым платком, тихая и застенчивая. А теперь рядом со мной шла изящно одетая женщина.

— Ты знаешь, — повернулась она ко мне, — мы сегодня в честь вашего прилета даем концерт. А потом танцы. Приходите с Инной. А то я знаю вас, мужиков, наскучались там…

Нет, Дуся изменилась только внешне.

Едва я переступил порог комнаты, как на меня дохнуло теплом и уютом, знакомым запахом «Красной розы». Эти духи любит Инна, и я к ним привык, как к чему-то родному. Все мои сомнения и терзания улетучились вмиг. На столе в хрустальной вазе стояли живые цветы, огромный букет георгинов, а около него лежала записка. Крупными буквами Инна написала:

Я ходил по комнате, трогая руками каждую вещицу, словно не был дома век. На туалетном столике рядом стояли два небольших портрета, Иннин и мой. Когда она успела их заказать?!

У соседей заиграла радиола.

Это у Александра Романова, моего однокашника. К нему жена приехала незадолго до нашей командировки. Нелегко было ей одной. Нигде не работает, знакомых завести не успела. А когда человек не занят делом, одиночество переносить особенно тяжело. Это я прочувствовал на гауптвахте. Да, трудная жизнь у наших жен, не зря мы зовем их боевыми подругами. Не каждая выносит такую долю. Как чувствует себя Инна, какое у нее настроение? Нижнереченск все же город, там большая больница, операции. А что здесь? Прослушивание сердца и легких, измерение температуры и выписка рецептов. Не раскаивается ли она?

Я так задумался, что не слышал, как поднялась по лестнице Инна. Она открыла дверь и вошла в комнату, улыбающаяся и счастливая, но, как всегда, сдержанная. Поставила чемоданчик в прихожей, подошла ко мне и, прижавшись, уткнулась лицом в мою грудь. Потом долго смотрела на меня своими ласковыми глазами.

— А ты похудел, — сказала она, как, бывало, говорила мне мать после долгой разлуки. Но, помимо материнской теплоты, в голосе Инны было что-то еще, переполнившее меня счастьем.

— А ты стала еще красивее, — сказал я, снимая с ее головы голубенькую шляпку, ту самую, которую она купила весной, когда мы не были еще женаты, и которая мне очень нравилась.

— Я так тебя ждала!..

Как быстро бежит время! Вот и еще год остался позади. В жизни моей никаких изменений не произошло, если не считать, что я досконально изучил и освоил новый самолет, стал летчиком второго класса и допущен к боевому дежурству. «Дельфин» по-прежнему нередко появляется у нашей границы, и мы вылетаем ему наперерез. Но границу он больше не нарушает. Наши летчики ведут себя с ним осторожно, помня случай с Лаптевым.

Юрка изредка пишет. Учится в юридическом институте и с тоскою вспоминает о полетах, о Дальнем Востоке.

Геннадий теперь командир звена, и я у него в подчинении. Он стал еще серьезнее и будто постарел на десять лет: всегда озабочен чем-то, внимателен и вездесущ. Он первым узнает, кто из солдат был в самовольной отлучке, кто имел замечание в увольнении, кто из молодых летчиков допустил в воздухе ошибку… Дятлов на него не нарадуется, но кое-кому из старых летчиков такое усердие не по душе, и они острят по этому поводу. Геннадий не обращает на это внимания. Почти все свободное время он пропадает на службе — либо в казарме среди солдат, либо в библиотеке за учебниками. На полеты приходит первым и уходит последним…

Мы с Геннадием лежим рядом на койках в дежурном домике. На нас летное обмундирование и противоперегрузочные костюмы. Напротив домика в полной боевой готовности стоят наши «ласточки». На стене перед нами висит динамик. В нем слышатся слабые шорохи, изредка откуда-то издалека доносятся короткие доклады и команды. Где-то идут полеты. Стоит только услышать нам «Двадцатый и двадцать первый — воздух!», как мы пулей вылетим из домика и в считанные секунды поднимемся в небо. Но такие команды бывают не всегда. Сегодня вряд ли нас побеспокоят: день на исходе, через два часа придет смена.

Я поглядываю на Геннадия и думаю о нем. В последнее время с ним творится что-то неладное: ходит задумчивый и хмурый, сильно похудел, под глазами появились темные круги. Не помогла и недавняя поездка в Сочи. На этот раз он ездил с Дусей, у нее тоже ни с того ни с сего разболелись поясница и ноги. Сейчас Дуся чувствует себя хорошо. Про нее и про Игоря Винницкого в гарнизоне ходят нехорошие слухи, но, скорее всего, это сплетни. Возможно, кто-то, как и я, заметил, что Дуся при встречах с Винницким смущается, а может быть, он когда-то проводил ее домой после репетиции, их увидели, вот и пошло… Как бы там ни было, Дуся теперь в самодеятельности не участвует, и Геннадий с нею почти нигде не показывается.

Дружба наша с Геннадием тоже начала затухать. Правда, на службе мы говорим по-приятельски, но в гости друг к другу не ходим. То ли он считает, что командиру не следует быть с подчиненными запанибрата, то ли тому причиной Дуся, которая почему-то стала избегать Инну.

Как-то я спросил у Инны, в чем дело. Она испытующе посмотрела на меня, подумала, а потом ответила загадкой:

— Людей сближают общие интересы и взгляды на жизнь. Видимо, так лучше для Дуси — не встречаться, особенно теперь…

Она чего-то недоговаривала, а я допытываться не стал: если не хочет говорить, зачем принуждать ее?

К дежурному домику подъехала легковая автомашина. Мы встали. Вошел полковник Щипков. Геннадий отдал ему рапорт. Щипков поздоровался и посмотрел на часы.

— Наверное, домой уже настроились? — улыбнулся он.

— Никак нет, — ответил Геннадий. — Еще два часа дежурить. Можно не раз подняться в воздух.

— Это верно, — согласился полковник. — В наше время и минута — срок немалый. Ну-ка, дайте вашу карту.

Геннадий отстегнул наколенный планшет, достал полетную карту. Щипков развернул ее.

— Вот здесь, — он указал пальцем точку неподалеку от крупного города, — на большой высоте летит шар. Запущен он с одной из военных баз, вот с этого острова. Проследите путь его движения. — Щипков прочертил линию от нашей южной границы. — Как видите, маршрут получается довольно удачный. Шар ни в коем случае не должен вернуться к тем, кто его запустил. Понимаете, ни в коем случае… Ракетчики просят доверить это дело им, но командующий разрешил испытать наши «ласточки». Надо не подкачать. Вам первым выпала такая ответственная и, скажу прямо, трудная задача…

Полковник проинструктировал, как действовать в воздухе, и мы побежали к своим самолетам.

День стоял погожий. В сентябрьском небе плыли редкие перистые облака. Истребители наши глотали высоту сотнями метров. Я не ощущал ни меняющегося давления, ни перегрузки, все было сконцентрировано в едином желании отыскать и уничтожить шар-шпион. С командного пункта дали нам курс и смолкли. Скорость набора высоты стала падать, истребители приближались к практическому потолку. С каждой минутой самолеты становились все менее послушны. Приходилось работать рулями плавно и осторожно. Надо было выдержать место в строю (мы шли фронтом), не потерять друг друга из виду, чтобы не принять засветку от своего самолета за цель: ракета не разбирает, свой это или чужой, стоит только выпустить ее.

Будильник разбудил меня в четыре утра. Сегодня полеты предстояли особенно интересные и сложные — воздушные бои в стратосфере. Большие высоты, скорости, перегрузки…

Я снова лечу в паре с Дятловым. Давно мы не мерились силами. Теперь я на его удочку не поддамся. Посмотрим кто кого.

Я быстро собрался и в столовую пришел одним из первых. Следом Геннадий. Прошел мимо меня и не поздоровался. Видно, встал не с той ноги. А может быть, считает, что первыми должны здороваться подчиненные?

Я посмотрел на него. Нет, в лице не было ни надменности, ни высокомерия; наоборот, оно было каким-то подавленным и изможденным. Перед Геннадием стояла тарелка со вторым, к которому он не притронулся, и стакан с какао.

«Что с ним происходит?» — недоумевал я.

Рассвет наступил незаметно. «Воробушки», наши прежние машины, стояли уже без чехлов. Воздушный бой мы будем проводить на них. На «ласточках» это почти невозможно: слишком велика скорость. Одним словом — перехватчики: настиг, увидел, атаковал. Если же первая атака почему-либо сорвется, второй может и не быть: небольшой отворот займет столько времени, что противник успеет уйти за пределы захвата радиолокационного прицела, надо снова будет наводить с земли.

На предварительной подготовке к полетам некоторые летчики высказали мнение, что воздушный бой при современной технике — отжившее понятие, что нужны другие тактические приемы, незачем устраивать воздушную карусель. Дятлов дал этим летчикам отповедь. Действительно, что, как не воздушный бой, развивает у летчика дерзость, смекалку, мастерство, военную хитрость и быстроту реакции?..

На утреннем построении мы снова встретились с Геннадием. И снова он не поздоровался. Но теперь вид его был не таким подавленным. Он проверил у нас карты, спросил, как подготовлены истребители, и дал последние напутствия. Говорил кратко, спокойно и деловито. И все же вид у него был необычный: глаза нервно поблескивали, под ними залегли темные круги.

Поговорить с Геннадием мне так и не удалось. С построения он сразу отправился на самолет и забрался в кабину. Ему взлетать первому в паре с Пальчевским — молодым летчиком, самоуверенным и ершистым.

Через несколько минут в воздух поднялись и мы с Дятловым. Бой у нас получился затяжным и безрезультатным, и мы, пробыв в зоне положенное время, взяли курс на аэродром. А когда сели, услышали потрясающее известие — разбился Геннадий.

К вечеру прилетела комиссия для расследования причины происшествия. Два дня она собирала остатки самолета, исследовала их, но толком ничего не могла установить. А на третий день к нам пришла опухшая от слез Дуся и заявила, что во всем виновата она.

Мои подозрения подтвердились. Оказалось, Дуся действительно полюбила Винницкого, и они встречались. Об этом узнал Геннадий, накануне между супругами произошло объяснение. Дуся во всем призналась. Геннадий не спал всю ночь. И вот… То ли он потерял сознание на перегрузках, то ли умышленно не стал выводить истребитель из пикирования… Тайна осталась с ним.

…Геннадия мы похоронили у подножия Вулкана. Какой был сильный и напористый человек, но каким оказался слабым в минуты душевного потрясения!..

Дуся после похорон уехала в Нижнереченск. Ей дали там квартиру. Оставаться в гарнизоне ей было бессмысленно — все здесь напоминало о Геннадии, а кое-кто из жителей смотрел на нее с презрением, догадываясь об истинной причине гибели Геннадия.

А жизнь течет своим чередом, несмотря ни на что.

В субботу, перед самым уходом со службы, Дятлов объявил всем летчикам и техникам, входившим в состав дежурных расчетов, чтобы никто никуда из гарнизона не выезжал. Причина ясная: приехала инспекция, в любое время могут объявить тревогу.

— Ждешь, ждешь этого воскресенья, — недовольно заворчал молодой летчик лейтенант Пальчевский, — месяц в городе не был.

— Не умрешь, — ответил ему Дятлов. — Да и делать там нечего. В кино здесь сходишь.

— В кино! — усмехнулся Пальчевский. — Тоже занятие…

Домой я не пошел: Инна еще не вернулась с работы, а без нее я чувствую себя как неприкаянный. Направился в клуб, в бильярдную. Вечером там всегда, полно народу, не дождешься очереди сыграть. А сейчас, наверное, никого нет…

Недалеко от клуба меня догнал лейтенант Пальчевский и вызвался в партнеры.

Едва мы сыграли партию, как в бильярдную вошли полковник Щипков и Синицын. Он уже подполковник.

— Вот кто тут гремит шарами, — улыбнулся Щипков. — Вы пообедать-то успели?

— А как же, — ответил Пальчевский. — Какая игра на пустой желудок! Вы как раз вовремя пришли. Пожалуйста, кий. Самоклад.

Щипков и Синицын играли молча и сосредоточенно. Оба спокойные, неторопливые, они обдумывали каждый удар, словно снайперы, следя за зеленым полем стола и выжидая, когда шар выйдет в ударное положение.

Синицын чаще бил дуплетом… и неплохо. Щипков это преимущество компенсировал умением удерживать ударный шар у борта. Противники были равны. Мы с интересом наблюдали за их поединком. Но доиграть им не удалось. В бильярдную быстро вошел дежурный по части и доложил Щипкову, что в воздухе снова обнаружен шар и командующий приказал уничтожить его нашим дежурным истребителям.

— …Самолеты уже вылетели, — продолжал докладывать дежурный. — На командном пункте начальник штаба.

Но Щипков уже шел к двери, на ходу надевая шинель. За ним направился Синицын.

Я некоторое время стоял будто оглушенный. «Шар снова в воздухе», звучало у меня в ушах. Как я жалел в эту минуту, что не мне выпала доля дежурить! Ведь я так готовился к этому дню. С тех пор как мы с Геннадием пропустили шар, наверное, не было такого дня, чтобы я не думал о нем и не мучился мыслью, что не сумел выполнить такое ответственное задание. Но вот шар снова в воздухе. «Кто сегодня дежурит? — подумал я. — Кажется, капитаны Демченко и Сергеев из второй эскадрильи. Хорошие летчики…»

Нашу ошибку с Геннадием разбирали со всеми, потом проводили занятия по моей теории уничтожения воздушных шаров. Но теория есть теория. Сумеют ли Демченко и Сергеев доказать ее на практике? Дело это довольно сложное и трудное, требующее точности, выдержки и большого искусства. Отражающая поверхность шара неэффективна, и ракета, оторвавшись от самолета, может не поразить цель. Надо что-то предпринять… По той же самой причине она может и не разорваться, даже если точно попадет в шар и прошьет его. Поэтому момент пуска ракеты с самолета надо рассчитать так, чтобы разорвалась она вблизи шара, только тогда будет достигнут эффект.

Я схватил с вешалки фуражку и почти бегом направился на КП. Остановился перед дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен», чтобы перевести дыхание, и тут только подумал: а зачем я пришел? Не покажусь ли я командирам слишком назойливым, не подумают ли они, что я считаю себя умнее их? Мне стало стыдно, но уйти обратно я не мог.

Я ходил по коридору взад-вперед, ожидая, когда кто-нибудь выйдет и расскажет, как обстоят дела в воздухе. Но никто не выходил, а из-за двойной двери, обшитой дерматином, не было слышно ни звука. Прошло не менее получаса, когда дверь открылась и в коридор вышли Щипков, начальник штаба и Синицын. По их довольным, улыбающимся лицам я понят, что полет закончился успешно. Я отступил к стене, давая им дорогу.

— Ты тоже здесь? — остановился рядом Щипков, глядя на меня тепло и ласково. — Молодец, товарищ Вегин! — Он протянул мне руку. — Поздравляю вас со сбитым шаром. Это ваша победа. Вы верно рассчитали. Сбивать эти шары нашими самолетами можно и должно. — Он помолчал и повернулся к Синицыну: — Завтра же представьте на него материал на снятие взыскания и на восстановление в звании.

Воскресенье. Утро морозное, безветренное. Все покрылось белым инеем. Лето пролетело незаметно. Скоро опять подуют ветры и забушуют метели. Жаль расставаться с золотой порой. Я после километрового пробега и гимнастики стою около подъезда нашего дома и смотрю на восток, ожидая, когда из-за сопки покажется размытое легкой дымкой солнце. Небо у горизонта багрянится, и вершины сопок, отливая бронзой, похожи на шлемы сказочных великанов; к подножию сопок цвет переходит в темно-фиолетовый, сквозь него еле просматриваются контуры построек и деревьев; но небо с каждой минутой светлеет, багрянец поднимается выше и выше, тени редеют и уползают в низины. Занимается заря…

Не зря, видно, поэты в своих стихах воспевают утренние зори. Сколько в них красоты и таинственной силы, вливающей в тело бодрость, а в душу волнующие чувства! Никто, наверное, не встречает столько зорь, сколько мы, летчики, и каждый раз я смотрю на занимающийся пожаром небосклон зачарованно, как будто вижу его впервые.

Из-за угла вывернулся Дятлов — в шинели, побритый, начищенный.

— Где это вы так рано успели побывать? — полюбопытствовал я.

— В казарме, на подъем ходил. — Он постоял около меня молча, о чем-то задумавшись. — Да, — наконец продолжил он, — мало еще офицеры бывают в казарме, особенно летчики. Возложили воспитание солдат на старшину да на сержантов, а сами устранились. — Снова помолчал. — Вот тебе первое партийное поручение, — он пристально заглянул мне в глаза. — Прочитаешь в среду солдатам политинформацию о происках империалистов на Ближнем Востоке.

Вчера я попросил у Дятлова рекомендацию для вступления в партию. Он обещал подумать, и вот первое поручение.

— Рекомендацию я дам, — сказал он и вошел в подъезд. — Да, повернулся он уже около лестничной площадки, — чем вы сегодня думаете заняться?

— Не знаю. Чем-нибудь займемся. Инна сегодня обещает быть дома.

— Можете сходить на рыбалку. Только далеко не забирайтесь. Идите к утесу. В случае чего я пришлю за тобой посыльного…

Я бегом поднялся по лестнице. Инна хлопотала на кухне, готовя завтрак. Она раскатывала тесто, справа под жерлом прикрученной к столу мясорубки в тарелке лежал фарш.

— Эх, как некстати ты занялась этим делом, — с сожалением сказал я.

— А что случилось? — Инна подняла на меня тревожные глаза.

— Ничего особенного. Просто мы пойдем сейчас с тобой на рыбалку.

— Правда? — обрадовалась Инна. — Вот хорошо. А как же с пельменями?

— Оставим их на вечер. Найдется у тебя что перекусить?

— Найдется. Есть колбаса и рыба.

Через двадцать минут мы шагали к реке. Инна несла спиннинги, а у меня за плечами висел рюкзак с едой. Мы решили пробыть на реке весь день, если, конечно, меня не вызовут.

И вот мы на берегу реки. Здесь трава была невысокая, сильно утоптанная, и мы пошли рядом. Лицо Инны от ходьбы разрумянилось и стало совсем юным, как у шестнадцатилетней девчушки.

Неподалеку от утеса она остановилась, залюбовавшись красками противоположного берега; он весь зарос высоким ивняком с еще зелеными и неопавшими листьями. Чуть дальше начинались сопки. Ближние — тронутые дымкой, с пятнами осеннего багрянца, и дальние — синие, похожие на раскинутые палатки неведомых туристов. Река текла неторопливо и почти бесшумно, будто дремала. На небольших мелких заводях поблескивал серебром тонкий ледок.

Мы подошли к утесу — громадному черному камню, за которым влево от основного русла уходила неширокая, но довольно стремительная протока. Течение возле утеса было слабое, и на ровной, почти без ряби поверхности то и дело всплескивала рыба.

Я показал Инне, как действовать спиннингом. Инна замахнулась, свистнуло удилище, и катушка завертелась. Инна не успела затормозить ее пальцем, и леска свилась в клубок.

— «Борода», — сказал я, указывая на спутанную леску. — Это так рыбаки называют.

Инна склонилась над катушкой, но запутала леску еще больше. Я стал помогать ей. Мы возились минут пятнадцать. Наконец спиннинг был настроен.

— Давай я буду забрасывать, — предложил я и направил блесну туда, где только что всплеснула рыба. — Крути!

Инна взяла удилище и стала крутить катушку. А я сделал заброс своим спиннингом. Но рыба почему-то не брала. Я сменил белые блесны на желтые.

— Давай я буду сама забрасывать, — попросила Инна. — Все равно не ловится, так хоть научусь бросать.

— Учись, — согласился я. — Только не стремись бросать далеко. — И вот снова заброс. Я вел блесну у самой поверхности воды — верхогляд хватает рыбешек наверху, поэтому и зовут его верхоглядом.

— Есть, Боря! — вдруг радостно крикнула Инна.

Я увидел в ее руках изогнутое удилище и натянутую леску.

— Помоги, я, наверное, не сумею вытащить.

Я бросил свой спиннинг и кинулся к ней. Через несколько минут на берегу бился красавец верхогляд килограммов на пять. Инна вся сияла от счастья.

А через час у нас в садке плавали девять красноперок и шесть верхоглядов.

— Может быть, пойдем домой? — предложил я.

— Что ты, — возразила Инна. — Такой день!

День действительно был чудесный. Солнце давно расплавило льдинки и высушило изморозь. Стало тепло, как ранней осенью, хотя была середина октября. Инна сняла куртку и, бросив ее на траву, развязала рюкзак. Достала небольшую скатерку и выложила на нее бутерброды, консервы, яблоки. Я наблюдал за ней, любуясь ее плавными движениями.

— Давай сварим уху, — глянула на меня Инна и удивленно приподняла брови. — Ты почему на меня так смотришь?

— Давно не видел.

Она потянулась ко мне губами. Но, едва коснувшись моих губ, отстранилась и лукаво погрозила пальцем.

— Не отвлекайся от дела. Оставь поцелуи до восхода луны.

Домой вернулись уже в сумерках.

Ночью с моря подул теплый ветер, и аэродром наш окутало туманом. Вот уже двенадцатый час дня, но в дежурном домике полумрак, и мне кажется, что все еще утро. О вылете на перехват в такую погоду мы и не думали; поэтому я, не раздеваясь, прилег на кровать подремать, а мой напарник Сизов, высокий, тощий лейтенант, похожий на артиста Филиппова, играл с техником самолета в шахматы.

Ночь прошла у меня неспокойно. Во втором часу Инну вызвали к больному, и я долго потом ворочался в постели, а когда уснул, вернулась Инна. Хотя она тихонько открывала дверь, чтобы не разбудить меня, я проснулся и снова около часа мучился от бессонницы. Встал утром с тяжелой головой. Не помогла и гимнастика. Вот я и решил отдохнуть, пока ничто не тревожило.

Я задремал, когда в динамике раздалась команда:

— Двадцать первый и двадцать второй, приготовиться к вылету!

Сна будто не бывало. Через минуту я и Сизов уже бежали к самолетам. Техники помогли нам пристегнуть парашюты и подготовить оборудование к запуску. Мы доложили о готовности к взлету.

— Ждите, — ответили нам с КП.

Я не думал, что в такую погоду нас пошлют на перехват. Просто, по-видимому, прибыл кто-то из проверяющих: решил убедиться, как мы несем боевое дежурство. Конечно, при необходимости можно взлететь и при таком тумане, но садиться тогда придется на другом аэродроме.

Прошло пять… десять… пятнадцать минут. Команды на взлет не поступало. Я совсем было уверился, что команда дана для проверки, когда сквозь туман увидел на рулежной дорожке командирский газик, мчавшийся к нам.

Щипков остановился у моего самолета. Я открыл фонарь кабины и почувствовал, как напряглись нервы в ожидании чего-то важного.

Щипков легко поднялся ко мне:

— Вашу карту.

Я отстегнул наколенный планшет.

— Вот здесь, — Щипков пальцем указал точку на карте, — неизвестный самолет нарушил нашу границу. Видимо, наш старый знакомый «дельфин». Идет в этом направлении, — палец незначительно переместился к юго-западу, — на довольно малой высоте. Приказываю вам уничтожить его. — Голос полковника звучал глухо и сурово. — Близко не подходить. Огонь открывать с максимальной дистанции. Ясно?

— Так точно!

— Садиться будете на запасном аэродроме.

Только я успел запустить двигатель, как раздалась команда:

— Двадцать первому, воздух!..

Гудело небо, вздрагивала приборная доска. Истребитель, распарывая серую непроглядную пелену, несся за нарушителем. Самолет-шпион постоянно менял курс, шел над сопками невдалеке от городов. Наверное, фотографировал их с помощью радиолокационного прицела. Видимо, пилоты неизвестного самолета рассчитывали, что в туман за ними не будет погони. Однако удаляться от границы на большое расстояние побаивались, держались ближе к побережью, надеясь в случае чего улизнуть в нейтральную зону. Что ж, посмотрим, как теперь это им удастся. Я сжимал ручку управления истребителя и щупал большим пальцем колпачок, под которым находилась кнопка пуска ракет. «Дельфин» это или другой самолет — все равно близко к нему подходить не потребуется, ракета достанет его за несколько километров. И радиолокационный прицел на нашем новом перехватчике такой, что помехи шпиону не помогут. Хотя не слишком ли я переоцениваю свои возможности? Ведь иностранная разведка тоже не сидела сложа руки. Полтора года назад нашу границу нарушил их самолет, чтобы испытать на деле систему защиты. Какую цель он преследует теперь? Может быть, на самолете-шпионе новое оружие или незнакомая нам система помех? Надо быть начеку, чтоб не застигла врасплох какая-нибудь неожиданность. Атаковывать стремительно, но до последнего момента не показывать, что я готовлюсь к атаке. Не спешить с включением радиолокационного прицела.

— Двадцать первый, курс сто десять! — скомандовал Пилипенко.

Я развернул истребитель влево и несколько минут летел этим курсом. По моим расчетам выходило, что я нахожусь над береговой чертой. Значит, шпион уже обнаружил меня и дал тягу.

— Двадцать первый, дальность до цели…

Я включил прицел, и на индикаторе вспыхнули бледно-зеленые блестки. Их было много, но новый прицел позволял легко отыскать среди них нужную.

— Захват, — передал я на КП.

Все тело сжалось в комок, напряглись нервы. Передо мной был враг, лишивший Юрку мечты и чуть не погубивший его. За мной он тоже следит, ждет удобного момента… Либо он меня, либо я его.

«Птичка» — отметка цели появилась вверху прицела. Значит, разведчик идет выше меня. Набираю высоту, и «птичка» плывет к центру. Вдруг она, словно ударившись обо что-то, резко уходит вниз! Инстинктивно отдаю ручку управления от себя и тут же удерживаю ее: самолет не мог так резко пойти на снижение — высота незначительная, легко врезаться в воду. Что-то шпион мудрит, готовит сюрприз…

А «птички» уже не было в сетке прицела. Достаточно было чуть изменить режим, как самолет вышел из радиолокационного луча. Шпионский экипаж превосходно знает свое дело. Если так будет продолжаться дальше, через несколько минут он будет над нейтральными водами. А на его борту ценные разведданные. Ну, нет!..

Готовлюсь к пуску ракет и меняю резкость изображения на индикаторе. Пилипенко дает курс. И вот она, «птичка», снова в кольце! Нажимаю на гашетку. Истребитель вздрагивает, из-под крыльев, оставляя огненные хвосты, вырываются две ракеты. Они тут же исчезают в туманной дымке. Слежу за ними по индикатору. Но что это?! «Птичка» опять скользнула вниз.

Так вот какой сюрприз приготовил шпионский экипаж! Он применяет какие-то новые помехи…

Что же предпринять? Думай, Борис, думай! Ведь у «дельфина» была защищена только задняя полусфера. Узкий, направленный луч… Командиры учили нас атаковывать не только с задней полусферы. Трудное это дело поймать цель в кольцо при большом угловом перемещении на попутно-пересекающемся курсе, но возможное.

— «Чайка», наведи с ракурсом в две четверти, — попросил я Пилипенко, отворачивая в сторону.

— Понял, — ответил Пилипенко. — Пройди курсом восемьдесят. Так. Теперь сто семьдесят пять…

Выравниваю перехватчик и начинаю поиски. Самолет-разведчик идет попутно-пересекающимся курсом, надо не прозевать, когда он попадет в луч истребителя, сразу же произвести пуск, иначе опять придется дело иметь с помехами. Надо быть готовым ко всему. Могут быть еще сюрпризы.

И вот она, коварная! Теперь «птичка» яркая, чистая, без малейших посторонних засветок.

Нажимаю гашетку. И молния распарывает облака.

Мысленно отсчитываю секунды, не выпуская «птичку» из кольца. Даже если ракета пройдет недалеко от самолета, взрыватели сработают, и этого вполне будет достаточно, чтобы его уничтожить.

Индикатор прицела вспыхивает одним сплошным бликом и тут же рассыпается искрами. Засветки так же быстро исчезают, как и появляются. Что это, новый сюрприз?..

Включаю «захват». Индикатор чист. Делаю отвороты вправо, влево, вверх, вниз. Та же картина.

— Молодец! — раздается в наушниках голос Пилипенко. — Идите на посадку на точку «восемь». Курс двести двадцать. Эшелон — восемь тысяч!

Голос у Пилипенко торжествующий.

Уж на что быстро растет скорость наших перехватчиков — перевалила за скорость звука, — а время… оно, кажется, бежит еще быстрее. Вот и еще промелькнуло пять лет. Я уже капитан, заместитель командира эскадрильи. Сегодня, едва мы с Инной появились в гарнизоне после отпуска, меня вызвали на службу, хотя отдыхать мне еще положено полмесяца. Полковник Синицын (он теперь у нас командир полка) приказал готовиться принимать эскадрилью. Мой комэск майор Вологуров представлен к повышению по службе на должность инспектора по технике пилотирования. Как только приказ будет подписан, он уедет, а я стану командиром первой. А пока… пока я стою на командно-диспетчерском пункте и наблюдаю за полетами. Погода весенняя, май, и начались так называемые выноса́: с океана из-за сопок ползут тяжелые облака, окутывая вершину Вулкана.

Сложные метеоусловия для нашего командира прямо-таки дар небесный — он решил и молодых летчиков вывести в первоклассные — и вот теперь все силы бросил на полеты. Три года назад наш полк стал отличным, и Синицын делает все, чтобы удержать это звание. Служба наша если и раньше не казалась медом, то теперь и вовсе не сладкая — от темна до темна либо в классах, либо на аэродроме, и прозвище «академия» автоматически перешло с эскадрильи на полк вместе с назначением Синицына. Зато у начальства мы на хорошем счету. Осенью прошлого года нас проверяла комиссия из Москвы. Проверяла, как говорится, по всем статьям, на боевую зрелость и на моральную выдержку. Нам пришлось перехватывать воздушные цели днем и ночью при сильных радиолокационных помехах, вести бои с истребителями «противника», прикрывающими бомбардировщиков. Нам и раньше доводилось осуществлять подобные перехваты, но тогда оценку мы, можно сказать, давали себе сами, а тут — такая высокопоставленная комиссия!

Мы изрядно поволновались: допусти промашку, и ославишься на все Вооруженные Силы! Один Синицын, кажется, не сомневался в нашей выучке и оставался спокойным, ровным, твердым. Правда, трудился он в те дни как вол, не зная отдыха, и поразил не только членов комиссии, но и нас: против истребителей сопровождения он разработал новый тактический маневр, благодаря которому мы не пропустили ни одной воздушной цели и в «боях» вышли победителями. Многих летчиков за эти учения наградили ценными подарками, а полковника Синицына представили к ордену. Сегодня утром пришел Указ о награждении.

Синицын сидит у пульта руководителя полетов с микрофоном в руке. По его лицу никак не скажешь, что он рад этой награде — у переносицы залегли глубокие складки, глаза задумчивы, наверное, мысленно занят расчетами своего нового маневра, который, по его мнению, должен внести существенное изменение в тактику боя с малоскоростными воздушными целями. А может быть, всецело отдался руководству полетами: облака опускаются все ниже, самолетов в небе много, и надо глядеть в оба.

Полковник заметно изменился, постарел; рыжие волосы стали почти сивыми, из уголков глаз и губ разбегаются тонкие морщинки, а на лбу, у переносицы, залегли две глубокие складки. Зеленые глаза внимательно следят за взлетающими и заходящими на посадку истребителями, и как только самолеты исчезают из поля зрения, я замечаю в глазах командира печаль. А возможно, мне просто кажется, потому что каждый раз, когда я вижу полковника, невольно вспоминается его черноглазый сынишка Вова, который мечтал учиться на шестерки и стать вначале солдатом, а потом летчиком. Год спустя после нашей с ним беседы Вова попал под машину. Изуродованный и искалеченный, он жил более суток. Представляю, что творилось на душе у Синицына. Но горе не сломило его. Он не позволил себе расслабиться; как всегда, приходил на службу, а распоряжения его были ясными и четкими. А вот жену его едва спасли от инфаркта. С того дня и стала она вянуть, как разбитое грозой дерево: похудела, почернела, и часто у нее бывают сердечные приступы. Каждый год Синицын возит ее в санатории, но лечение плохо ей помогает.

И еще одно: в гарнизон вернулась Дуся. Ее привез Синицын. Полтора года назад, возвращаясь из отпуска, он встретил ее в Нижнереченске. Гибель Геннадия сильно встряхнула Дусю, заставила о многом передумать и начать жить по-новому: она работала на рыбоконсервном заводе и одновременно училась в вечерней школе. Однако из-за постоянной сырости у нее снова разболелись руки и ноги, и когда ее увидел Синицын, она была в отчаянии: другую работу подыскать не удавалось, а тут еще не набрала проходного балла для поступления в институт.

Синицын привез Дусю в городок и устроил работать в нашей гарнизонной библиотеке. Теперь она училась в институте на заочном отделении. А три месяца назад вышла замуж за старшего лейтенанта Октавина, летчика из нашей эскадрильи.

Ветер крепчает. Он налетает порывами, и с такой силой налегает на окна командно-диспетчерского пункта, что кажется, они не выдержат. Шторм приближается. Утром по радио передавали, что над Японией пронесся тайфун. До нас докатилась его волна. Облака тяжелеют и косматятся еще больше. Синицын все чаще поглядывает на часы и на небо. Шестой час вечера. Скоро полеты закончатся, и начальство, к которому отношусь теперь и я, пойдет на квартиру к командиру отмечать его награду. Меня Синицын пригласил не потому, что я без пяти минут комэск — из командиров эскадрилий у него будет лишь майор Вологуров, — а из-за Инны. Ей часто приходится оказывать помощь Наталье Гордеевне, и они подружились. Авторитет Инны как врача в городке растет, где бы что ни случилось, зовут ее, и мне иногда становится досадно: мы почти не видимся — то я на службе, то она у больных. Вот только в отпуске и были неразлучны.

На КДП поднялся Дятлов. Теперь он подполковник, заместитель Синицына по политической части. Растут люди! Тоже «академик», занимается психологией, над чем постоянно подтрунивает командир.

Дятлов остановился позади командира и стал смотреть в сторону дальней приводной радиостанции, куда был направлен взгляд Синицына. На посадку заходил самолет.

— Какие кренделя выписывает, чертова ворона! — недовольно проворчал Синицын.

— Кто это? — спросил Дятлов.

— Октавин, — отозвался Синицын и тут же забасил в микрофон: — Тридцать третий, держите постоянный угол снижения и не рыскайте по курсу.

Я подошел ближе к окну и увидел снижающийся самолет. Да, глиссада его была далеко не безупречна.

— Увеличь угол снижения! — властно прикрикнул Синицын. — Так, хорошо. — Самолет пролетел над ближней приводной. — Теперь выводи… Выводи! Ручку на себя, черт побери!

Самолет опустил хвост и пошел над взлетно-посадочной полосой, медленно снижаясь. Приземлился он далеко от посадочного знака. Синицын проводил его взглядом до самой заправочной.

— Сел, Тридцать третий?

— Так точно, сел, — ответил Октавин.

— А теперь вылетай из кабины к едреной бабушке! — рявкнул Синицын.

— Есть, вылетать из кабины к едреной бабушке, — грустно повторил Октавин.

— Правильно понял. Передай командиру эскадрильи, пусть на КДП явится. — Синицын отдал микрофон подполковнику Макеляну, руководившему полетами, и встал с вращающегося кресла.

— Отстранил? — спросил Дятлов. В голосе его звучало явное неодобрение.

— На тренажер перевел, — усмехнулся Синицын. — Безопаснее.

— Под горячую руку?

— Послушай, адвокат, а не боишься сам под горячую руку попасть? Не посмотрю, что мой заместитель, быстро в строй поставлю.

— Не боюсь, Александр Иванович, — спокойно ответил Дятлов. — Держать равнение на грудь четвертого человека легче, чем равнять весь строй.

— Так ты помогай равнять, а не мешай, — мягче и примирительнее сказал Синицын.

Несмотря на разницу в возрасте и в служебном положении, они разговаривают на «ты». Дятлов перед командиром не заискивает и свою точку зрения отстаивает без уступок. Оба крепкие орешки.

— По-моему, в этом вопросе ты без помощников отлично справляешься, — сказал Дятлов. — Но нынче мало научить держать равнение в строю, снайперски стрелять и бомбить. Грош цена асу, если он не явится по тревоге на аэродром или бросит в бою товарища.

— У тебя есть основания жаловаться, что у кого-то из нас низка сознательность?

— Нет, хотя благородства явно кое-кому не хватает.

— Благородства? — Брови Синицына взметнулись вверх.

— Да, благородства, я не оговорился, — подтвердил Дятлов. — Очень жаль, что это слово у нас не в почете. Без высокой нравственности не бывает и высокой сознательности.

— И что ты предлагаешь? Создать при гарнизоне университет нравственного воспитания?

— Они давно созданы где надо. Что же касается нас, то нынешнюю молодежь — пилотов в том числе — интересуют не только самолеты, а и искусство.

— Тогда давай закроем полеты и поедем в Нижнереченск прелюд Рахманинова слушать или выставку смотреть.

— На твоем месте я так бы и поступил, — серьезно сказал Дятлов и взглядом показал на Вулкан. — Облака вон за сопки цепляются.

— Вот когда будешь на моем месте, тогда с подчиненными хоть балет разучивай. А мне позволь командовать как умею и как совесть подсказывает. Почему ты Симоняна в город отпустил?

— Ты же знаешь обстоятельства. Человек сам не свой ходил.

— Скажи, трагедия какая! Да на кой черт мне такой летчик, если он из-за женской юбки нюни распустил!

— Надо психику человека учитывать.

— Брось, Иван Кузьмич. Слишком много нынче психологов развелось. — Синицын помолчал. — Психику в полете надо проверять, там лучше всего характер виден.

Спор командира и замполита прервало сообщение Вологурова: на большой высоте он обнаружил шар. Снова беспилотный шпион шарит в нашем небе. Синицын взял микрофон и стал командовать. Теперь у нас есть опыт борьбы с этими тихоходными, невидимыми с земли целями. И все же дело оставалось по-прежнему сложным и трудным. На самолете Вологурова ракет не было, зато имелся полный боекомплект к пушке, снаряд которой делает довольно внушительное отверстие, однако и шары-шпионы усовершенствуются и становятся более живучими.

Не успел Вологуров доложить о первой атаке, как наши операторы обнаружили и неизвестный самолет. Он шел далеко от нас над нейтральными водами параллельно границе. Вскоре выяснилась и цель его галсирования: наши радисты засекли радиосигналы, которые подавались с шара-шпиона. По всему, он фотографировал, засекал наши радары и передавал сигналы в эфир, а самолет ретранслировал их дальше хозяевам — слишком далеко они находились от шара-шпиона, чтобы принимать такие слабые сигналы.

Синицын доложил об этом, и ему приказали во что бы то ни стало уничтожить шар.

Вологуров сделал несколько безуспешных атак, топлива на перехватчике оставалось в обрез.

— Ну как там? — спросил наконец Синицын.

— Вроде бы сбил, — отозвался неуверенно Вологуров.

— «Вроде» не устраивает. Посмотри внимательнее.

— Смотрю… Нигде не видно. Наверняка срубил.

— Ну-ну. — Синицын повременил, раздумывая, и приказал: — Возвращайся на точку.

Через несколько минут Вологуров приземлился. Синицын кивнул в сторону катившегося самолета и обратился к Дятлову:

— Видал, как притер? Нет, брат, Вологуров, и никто другой, должен быть инспектором. И не спорь со мной.

— А я и не спорю. Он мне не нравится как человек.

— Тебе не на крестины с ним идти.

— Вот именно. Талант летчика, как говорят, от бога, талант быть Человеком — от самого себя. А это важнее.

— А мне важнее, чтобы меня прикрывал летчик, на которого я мог бы положиться. Мы учимся не цветочки выращивать.

— Тем более…

Командир и замполит снова скрестили клинки, и теперь их не остановить. Я люблю слушать их перепалки: доводы обоих всегда такие убедительные, что разобраться поначалу, кто из них прав, не всегда удается. Сегодня каждый из них тоже по-своему прав.

— Надо не только учить хорошо летать, надо воспитывать. А мы три месяца вечер молодых офицеров не можем провести.

Тут я полностью был на стороне замполита. Наш полк почти наполовину укомплектован молодыми летчиками, а кроме занятий да полетов с ними, можно сказать, пока никакой другой работы не ведется, хотя людей еще надо воспитывать да воспитывать.

— Вечер не уйдет. А погоду такую не всегда поймаешь.

Синицын тоже говорил правду. Весенние выноса длятся всего несколько дней, а это наилучшая погода для отработки техники пилотирования в облаках — ни грозы, ни туманы не мешают.

— Мы любую погоду ловим — и облака, и вёдро. — Дятлов помолчал. — Женщины сегодня приходили. Возмущаются: забыли, когда с мужьями в кино ходили.

Тоже верно.

— А ты поменьше баб слушай, а то и не заметишь, как они тебя подомнут.

Вошел майор Вологуров и доложил о выполнении задания. Командует эскадрильей он третий год, прибыл к нам из академии. Работать под его началом мне было легко. Летает он отменно, дело знает, людьми руководит твердо и с подчиненными обходителен. Однако близко мы с ним не сошлись. Причиной тому, пожалуй, его жена, Эмма Семеновна, слишком властолюбивая женщина. Вологуровы ни с кем, кроме Синицына, не дружат. Удивляюсь, как Эмме Семеновне удалось подобрать ключик к Наталье Гордеевне. Видимо, немало тому способствовала болезнь: Наталья Гордеевна вынуждена находиться дома, одиночество угнетает ее, вот этим и воспользовалась Эмма Семеновна — стала навещать ее, коротать с ней время. Однако дружба Вологуровых с Синицыными ни в коей мере не отражается на службе: полковник спрашивает с майора за малейшие упущения сполна. Вот и теперь доклад Вологурова о выполнении задания и о сбитом шаре не смягчил сурового выражения на лице командира.

— Думаешь, поздравлять вызвал? — спросил он строго.

— Никак нет. — Вологуров вытянулся, догадываясь, о чем пойдет разговор. Худощавый и стройный, с волнистыми смоляными волосами и тонкими, дугами, бровями, он был красив, мой комэск. И жена его — Эмма Семеновна — тоже красива: голубоглазая, белолицая, крашеная блондинка. Но что-то в их красоте было холодное, неприятное…

— Ты проверял, как твои подчиненные подготовились к полетам? — Тон был явно недружелюбным.

— Так точно, проверял.

— А почему тогда они на посадочном кренделя выписывают? Тебе доложил Октавин?

— Так точно, доложил.

Оба замолчали. Наконец лицо Синицына смягчилось, и Вологуров сразу оживился.

— Жаль Октавина, — вздохнул он. — Так старался… Еще один полет в облаках, и на первый класс сдавать…

— Вот это и есть ему экзамен на класс — пусть сидит в классе, занимается.

— Так-то оно так… Да жди потом погоду.

— Ничего, подождет. Потом семь потов из него выжмем.

Вологуров чему-то улыбнулся.

— Уж очень вы строги, Александр Иванович, — сказал он скорее одобрительно, чем осуждающе. — А еще хотим всех мастерами боевого применения сделать. — Он помолчал. — Один Октавин со вторым классом остался. Весь полк тянуть назад будет.

Синицын не отозвался.

— Провозные потом ему давай, топливо жги без толку, — активнее наступал Вологуров. — И ошибка-то — зашел на полосу неточно. В такую погоду и опытные летчики почище номера откалывают.

Синицын нахмурился, но головы не повернул.

— Будет без толку по аэродрому шляться. А в плане — дырка.

На этот раз Вологуров рассчитал точно. Синицын повернул голову, глянул на командира эскадрильи, потом на меня. Он терпеть не мог бездельников.

— А завтрашний комэск почему молчит? Помогай адвокату. Теперь это твои подчиненные, ты за них в ответе.

— Думаю, майор Вологуров прав, — сказал я. — Перестарался Октавин, вы же знаете его.

Синицын помолчал.

— Перестарался, говоришь? — переспросил он.

— С кем не случается, — нарочито беспечно ответил я. — И на старуху бывает проруха.

— Ну-ну, — сдался Синицын, — посмотрим. Но если и на этот раз он фортель выкинет, месяц к самолету не подпущу. И не просите потом. — Он круто повернулся к Макеляну: — Тридцать третьего по плану.

Вологуров подмигнул мне. Это не ускользнуло от взгляда Синицына.

— Что подмигиваешь? Думаешь, уговорили? План уговорил. Пусть благодарит бога, что погоду такую послал, а то бы походил он у меня вокруг самолета.

Октавин был наготове: видно, Вологуров предупредил, что пошел хлопотать за него, — самолет с хвостовым номером «33» тут же порулил на старт. Макелян дал команду на взлет, и истребитель помчался по бетонке. Оторвался он, пожалуй, рановато, и Синицын сверкнул на Вологурова сердитыми глазами.

— То слишком старается твой протеже, то торопится.

— Ничего. Нормально, — весело ответил Вологуров.

Он был доволен, а я чувствовал себя так, словно пошел на сделку с совестью. Конечно, мне хотелось, чтобы все летчики в эскадрилье были первоклассные, но Октавин за посадку только что получил двойку, и я сожалел: рановато вступился за него. Синицын был прав, отстранив старшего лейтенанта от полетов: в авиации есть неписаный закон — не уяснив ошибку первого полета, не делай второго. Октавин посадил самолет очень плохо. Может быть, и в самом деле он перестарался. Но ему от этого не легче: ошибку-то не разобрали, и он не уяснил, как ее исправить. С другой стороны, когда Синицын спрашивал меня, выпустить Октавина в полет или нет, вопрос этот был им уже решен — я хорошо знал полковника, — и если бы я высказался против, командир просто не понял бы меня, а Вологуров мог истолковать мои слова превратно. Теперь же меня мучили угрызения совести.

На командно-диспетчерский пункт вошел подполковник Ганжа, инспектор. Он прибыл к нам из вышестоящего штаба вместе с полковником Мельниковым, нашим бывшим командиром, ныне старшим инспектором. Не зря говорят, гора с горой не сходится… Тесен мир человеческий. Вот и сошлись снова наши пути-дорожки. И с Мельниковым, и с Ганжой.

После отъезда Мельникова я почти не вспоминал о наших с ним стычках — не люблю вспоминать плохое прошлое. Тем более не вспоминал о Ганже и не думал, что когда-либо встречусь с ним.

С Ганжой я познакомился шесть лет назад, когда отдыхал вместе с Геннадием в Сочи. Тогда он был для меня просто Петром и наше знакомство я считал мимолетным эпизодом, не заслуживающим внимания, теперь же у меня мелькнула мысль, что та встреча непременно сыграет какую-то роль в моей жизни, и мне невольно вспомнился мой первый офицерский отпуск, проведенный на Черноморском побережье.

Мы прилетели в Адлер рано утром. Небо было чистое и праздничное, кругом зеленели кипарисы, каштаны, самшит, и не верилось, что всего десять часов назад мы в зимней одежде дрогли от холода, ожидая посадки в самолет. А здесь была теплынь. И на душе сразу стало тепло и празднично. Я уложил пальто в чемодан (я был в штатском), Геннадий перекинул шинель через руку, и мы пошли на остановку такси. Там стояло всего два человека — мужчина и женщина.

— В Сочи? — обратился к Геннадию мужчина, когда мы подошли.

— Туда, — кивнул Геннадий.

— В санаторий Министерства обороны?

Геннадий снова кивнул.

— Значит, вместе. Будем знакомы, — мужчина протянул Геннадию руку, — Петр. А это моя жена.

Женщина приветливо улыбнулась и назвала себя:

— Варя.

Худенькая, одетая в белую гипюровую кофточку и песочного цвета чесучовую юбку с широким поясом, она выглядела изящной и молоденькой, хотя по лицу ей можно было дать за тридцать. Мужу ее было за сорок, одет элегантно. На нем модный светлый костюм, белая нейлоновая рубашка с широким галстуком. Сам он полный, лицо широкоскулое, с двойным подбородком, руки большие, крепкие. Во всей его плотной фигуре, во взгляде темно-карих навыкате глаз, которыми он, казалось, просматривал человека насквозь, чувствовалась внутренняя сила и твердая воля. Такие люди мне нравились, и я охотно назвал себя.

Подошло такси. Варя села впереди, а мы втроем еле втиснулись на заднее сиденье — Петр занял добрую половину. Судя по его солидности и седым вискам, я предположил, что он уже не менее чем полковник, но, когда мы разговорились, выяснилось, что он всего-навсего майор, тоже летчик, командир эскадрильи, служит в Группе войск в Германии.

Оформляли нас долго, заставили читать правила поведения в санатории, распорядок дня, заполнять какие-то бланки, принять душ. У Петра (отчества своего он не захотел называть) была только одна путевка, жене он рассчитывал купить путевку на месте, и пока дежурная занималась с нами, он сбегал к начальнику санатория, но вернулся с пустыми руками.

— Даже курсовок здесь не продают, — недовольно сказал он.

— Я к этому была готова, — усмехнулась Варя. — Хорошо, что мы гостиницу заказали. — Она взяла свой чемодан. — Вы тут до вечера, наверное, будете оформляться, а я пошла.

— Давай, — одобрительно кивнул Петр. — Устроишься, приезжай.

Варя ничего не ответила, крутнулась на своих каблучках-шпильках и пошла к выходу.

Мы попросили дежурную поселить нас троих вместе.

После завтрака мы сразу же направились к морю. Петр оказался свойским человеком, и мы чувствовали себя о ним на равных.

— Поклонимся Посейдону и посмотрим, каких русалочек он вам приготовил, — пошутил Петр.

Мы спустились на пляж. Море было синее и спокойное, как чистое небо, и, казалось, дремало, дыша глубоко и ровно: волны лениво вздымались и так же лениво катились к берегу, шурша по гальке. Вдали маячили лодки, у самого горизонта дымил пароход.

— Н-да, русалочки того, с пенсионным стажем, — продолжал острить Петр. — Скучно вам тут покажется.

Я окинул пляж взглядом. Народу было немало, но в основном мужчины. Женщины объединились двумя небольшими группками, человек по пять, одни лежали, другие сидели на деревянных лежаках, подставив просоленное морской водой тело солнечным лучам. Ни одной среди них не было молодой.

— А мы сюды приихалы не амурничать, — вполне серьезно ответил Геннадий, не поняв шутки. — У нас дома жинки остались.

— Правда? — усмехнулся Петр. — И как же вы не побоялись их одних оставить?

— А они не дуже грамотни, не сбегут, — перешел и Геннадий на шутливый лад. Но Петр почему-то замолчал, и мне показалось, что по его лицу пробежало облачко. Однако он быстро согнал его.

— Этой грамоте долго учиться не надо, — сказал он и снова помолчал. — А вообще-то правильно поступаете, что с первых дней не балуете их. Женщин надо держать в руках.

— А свою отпустили, — не утерпел, чтобы не подпустить шпильку, Геннадий.

— Моя никуда не денется. Мы с ней десятый год живем. К обеду будет в санатории…

Мы разделись и пошли купаться. Вода была не очень холодная, и когда тело немного попривыкло, вылезать не хотелось, и я испытывал настоящее блаженство. Петр нырнул и долго был под водой. Показался он шумно, держа в поднятой руке небольшого краба.

— Вот подарок Варюхе своей приготовил, — сказал он и поплыл к берегу.

А мы с Геннадием еще с полчаса барахтались в воде: то гонялись друг за другом, то состязались, кто дальше нырнет, то просто лежали, отдавшись ласковым волнам.

Когда мы вышли из воды, Петр уже приготовил карты. К нам четвертым партнером подсела женщина лет сорока пяти, полнотелая, с ярко накрашенными губами и подведенными глазами. Играла она азартно и безошибочно, чувствовалось, что за таким занятием провела не один день. Петр пересыпал игру анекдотами и выспрашивал у женщины, кто она и откуда. Она назвалась Капой, женой капитана первого ранга, полгода находившегося в плавании. На нас она смотрела, как на мальчишек, а Петра бесцеремонно склоняла к «экскурсии» в ресторан. Петр хитро посмеивался, не отвергая предложения и не давая согласия.

Время до обеда пролетело незаметно. Петр поднялся первым.

— До встречи, старушка, — помахал он своей знакомой. — Дас фатум.

— Чего? — не поняла Капа.

— Рок, — пояснил Петр. — Молодая жена ждет.

— Эх, Петя-петушок, — разочарованно вздохнула Капа. — Врешь, поди. Молодая… В твои-то года пора понимать толк в женщинах.

Мы оделись и поднялись на фуникулере к корпусу. Петр рассчитывал, что жена уже ждет его, но ее не оказалось.

— Вечером придет, — сказал Петр беспечно, однако по глазам его я заметил, что он расстроен.

Варя не пришла ни вечером, ни на следующее утро.

— И вы не знаете, где жинка? — удивился Геннадий.

— Не затеряется. — Петр по-прежнему старался казаться веселым, но это ему уже не удавалось. На пляже он рассказывал анекдоты без прежнего огонька и в карты играл рассеянно. По глазам было видно, что он обеспокоен, но попыток разыскать жену или что-то узнать о ней не предпринимал.

Варя появилась на пляже около двенадцати часов. Мы о Геннадием плавали, она отыскала нас взглядом и весело поприветствовала своей изящной ручкой. Потом подсела к Петру на лежак, достала из сумки полиэтиленовый мешочек с виноградом и позвала нас. Она выглядела много симпатичнее, чем в день знакомства. А когда разделась и осталась в одном купальнике, с соседних лежаков на нее уставилась не одна пара мужских глаз.

Петр сразу оживился и, уплетая виноград, снова начал сыпать анекдотами. Теперь он перемежал их остротами в адрес жены, из которых мы узнали, что Варя устроилась в гостинице «Сочи» и успела побывать в ресторане, где познакомилась с моряком. Варя лишь посмеивалась и обещала мужу еще не так расплатиться за его «заботу».

Мы снова купались, плавали, загорали и болтали о всякой чепухе.

Так побежали наши отпускные денечки. После обеда мы строго соблюдали мертвый час, а вечером шли либо в кино, либо на танцы. Карты и анекдоты нам скоро наскучили, и я взял в библиотеке «Бремя страстей человеческих», а Геннадий решил все-таки одолеть «Капитал». Петру врач предписал радоновые ванны, и он стал раньше уходить с пляжа, оставляя на наше попечение свою Варюху. Варя была компанейская женщина, откровенничала с нами на любые темы и подшучивала над нашим целомудрием. Но чаще всего она подшучивала над мужем, намокая на какие-то давние его грехи и грозясь расплатиться за них. Из их, казалось бы, безобидных перепалок я понял, что Варя мужа не любит, а Петр, делая вид, что не особенно привязан к ней, все же всячески старался удержать ее. Каждый раз, возвращаясь с радоновых ванн, он привозил жене разные безделушки — сувениры из ракушек, разрисованные камешки, медальоны, — и Варя радовалась им, как ребенок новой игрушке, но так же, как ребенок, забывала о них на другой день.

Однажды Петр купил жене миниатюрные, словно с ноги Золушки, белые босоножки. Варя была от них в восторге.

— Сегодня мы идем на танцы! — торжественно объявила она.

Вечером, когда мы вышли из столовой, она уже поджидала нас на лавочке, наряженная и сияющая, словно перед свиданием с принцем. Мы направились к танцплощадке, откуда доносилась музыка.

Вдруг Варя споткнулась, глянула себе под ноги, ахнула: «Золушкины» туфельки расползались, каблук осел и поморщился, тесемки-паутинки отклеились и вылезли из-под стелек.

— Где ты купил это?! — воскликнула Варя, придя в себя и чуть не плача от досады.

— У одного парня… симпатичного, — виновато ответил Петр.

— Симпатичного, — передразнила Варя и сняла босоножку. — Посмотри, они на клею и подошва из картона.

— Ну, подожди, он у меня заплатит за это, — негромко, но убедительно пригрозил Петр.

Настроение было испорчено, и мы вернулись. Петр повез Варю в гостиницу, а мы с Геннадием отправились в кино. Через неделю это маленькое происшествие забылось, и никто о нем не вспоминал.

В воскресенье Петр пригласил меня прогуляться. Варя обещала прийти к нам только вечером, Геннадий читал, и мы отправились вдвоем.

Петр вел меня по незнакомым узеньким улочкам и переулкам с низкими, совсем не городского типа домами, стоявшими в окружении садов и виноградников, пока мы не вышли к рынку. Через широкие, раскрытые настежь ворота бесконечным потоком вливались люди. Только теперь я обратил внимание на портфель в руках Петра и догадался, куда и зачем он меня привел. Он решил разыскать того, что всучил ему эти туфельки.

— Сейчас ты увидишь возмездие, — заговорщицки подмигнул Петр.

Мы влились в людской поток, и Петр стал внимательно всматриваться в лица мужчин.

Чем здесь только не торговали: платьями и блузками, плащами и шубами, сапогами и туфлями и многим другим. «В такой толчее отыскать человека, которого видел один раз в жизни, напрасные труды», — подумал я. Но у Петра, кажется, и сомнения не возникало относительно своего плана. Он пробирался сквозь толпу, выставив вперед плечо, и я шел за ним, как суденышко за ледоколом.

Мы пересекли базарную площадь один раз, второй, третий, осматривая стоявших за прилавком торговцев, но того, кого искал Петр, не было. Поиски мне надоели, и я высказал пожелание уйти.

— Подожди еще немного, — попросил Петр.

— Вы хоть помните, за каким прилавком он торговал?

— Какой там прилавок! Я купил у него на улице, недалеко отсюда. А сегодня он обязательно должен быть здесь: где еще можно сбыть свой негодный товар, как не на толкучке?

— Махните вы рукой на эти босоножки. Что с воза упало, то пропало.

— Ну нет, — усмехнулся Петр. — И дело тут не в деньгах, а в принципе. Не могу простить себе, что меня надул какой-то молокосос. Это ему даром не пройдет.

В том, что Петр не жаден, я убедился раньше, по тем же самым безделушкам, покупаемым ежедневно, и по тому, как он сорил деньгами налево и направо, когда мы посещали магазины. А теперь мне открылась еще одна черта его характера — злопамятность, и это было для меня откровением.

— Вот он, — тихо сказал Петр, указывая взглядом на высокого парня, стоявшего в группе таких же длинноволосых верзил. Этому «молокососу» было не менее двадцати: загорелый, смуглолицый, с симпатичными голубыми глазами. А среди его дружков были такие, которые годились ему в отцы.

— В разговор не встревай, — предупредил меня Петр и протиснулся к компании. Остановился он около низкорослого небритого мужчины, державшего в руках дамские лакированные туфли.

— Какой размер? — поинтересовался Петр.

— Какой нужен? — на вопрос вопросом ответил небритый.

Петр бесцеремонно взял туфлю, повертел в руках и вернул обратно.

— А белые босоножки есть?

— Какой размер? — снова спросил низкорослый.

— Тридцать пятый.

— Отойдем немного.

Они стали пробиваться к деревянному домику, где народу было поменьше. Низкорослый нес большую разбухшую хозяйственную сумку. От компании отделился еще один мужчина и пошел следом за ними. Он остановился возле угла дома, за которым скрылись Петр с низкорослым. Я прошел мимо него, давая понять, что мой приятель тоже не один. Компания мне не нравилась, и я был настороже.

Небритый показал Петру белые босоножки, тот бегло взглянул на них и сказал, что ему нужны не такие, а с тонкой сеткой-паутинкой. Мужчина достал вторую пару, третью, но все они были другого фасона.

— Не то, — с сожалением сказал Петр.

— Других нет.

И небритый зашагал обратно, а к Петру подошел тот, что стоял возле угла, и достал из-за пазухи белые босоножки. Но и эти оказались не «Золушкины». Мы вернулись к компании. Петр остановился рядом с голубоглазым.

— Не то, — огорченно повторил он, глядя на своего знакомого, который то ли не узнавал его, то ли не хотел в этом признаться.

— А какие вы хотите? — поинтересовался голубоглазый.

— Белую паутинку.

— Сейчас сделаем, — пообещал парень и юркнул в толпу.

«И поминай как звали, — подумал я. — Он, конечно, узнал Петра и решил улизнуть подобру-поздорову».

Однако Петр оставался спокойным. И не напрасно. Минуты через три голубоглазый привел к нам еще одного обладателя белых босоножек, фасон которых походил на те, которые так неудачно приобрел Петр. Но и эти босоножки не отличались тем изяществом, с каким были сработаны прежние, и Петр долго вертел их в руках.

— Нет, и это не то. Грубая работа, — обращаясь к голубоглазому, сказал он. — Мне нужны такие же, какие я купил у вас. Помните, неделю назад? Отослал их жене, а у нее подруги… Вот и сделал услугу на свою голову. Просят точно такие же. Завтра я уезжаю и хотел бы приобрести пары четыре.

— Я знаю, какие вам нужны, — оживился парень. — Шота! — позвал он своего дружка. — Пойдем к дядюшке Сатико.

К нам присоединился коренастый, с короткой боксерской шеей парень лет двадцати трех, флегматичный и угрюмый.

Голубоглазый повел нас по той же улочке, по которой мы только что шли с Петром, затем свернул в еще более глухой переулок. Минут через десять мы остановились у высокого забора из металлических прутьев, оплетенных густыми колючими стеблями неизвестного растения, и Шота постучал в массивную железную калитку. Залаяла собака, и немного спустя послышались чьи-то шаркающие шаги. Калитку открыла худая морщинистая старуха с натруженными узловатыми руками. Шота сказал несколько обрывистых фраз на своем языке, и она впустила нас во двор. Цыкнула на рвавшуюся к нам собаку, и та неохотно полезла в свою будку.

Старуха повела нас по выложенной кирпичом дорожке к большому дому, проглядывающему сквозь зелень.

На веранде нас встретил усатый великан, бритоголовый, широкобровый — настоящий Ибрагим-оглы, нарисованный моим воображением после прочтения «Угрюм-реки», — жестом хозяина пригласил сесть.

— Покажи им босоножки, белую паутинку, — сказал ему голубоглазый.

— Какой размер? — спросил Сатико.

— Две пары тридцать пятый и две — тридцать шестой, — ответил за парня Петр.

Сатико ушел в комнату и вскоре вернулся о точно такими же, какие купил Петр, босоножками. Петр внимательно осмотрел их.

— Да, это то, что нам нужно. Ваша работа? — глянул он в глаза могучему дядьке.

— Конечно, — гордо выпятил грудь Сатико.

Петр усмехнулся и, открыв портфель, вытащил оттуда расползшиеся «Золушкины» туфельки. Вызывающим жестом протянул их великану:

— Возьмите. За такую работу морду бьют. — И повернулся к голубоглазому: — Особенно вот таким соплякам, которые в восемнадцать лет продают свою совесть.

Я был ошарашен дерзостью Петра: затевать скандал в чужом доме с этим верзилой! И он не один: Шота с боксерской шеей и толстыми волосатыми руками; голубоглазый, длинный и гибкий. Глухой переулок, высокий забор… Все это молнией промелькнуло у меня в голове. Я смотрел на Сатико, который даже рот приоткрыл от удивления. Но постепенно он приходил в себя, и на лице его выступили красные пятна, глаза налились кровью.

— Эй, ты! — угрожающе зарычал он. — Кто ты такой, что ругаешься в моем доме?

Шота, как по сигналу, отступил к двери, преграждая нам путь к выходу. Петр словно не заметил этого.

— Ругаюсь? — переспросил он. — Нет, ругаться не в моих правилах. Таких, как вы, словом не проймешь. А проучить вас надо бы. Очень надо…

— Уходи! — рявкнул Сатико и бросил ему под ноги босоножки. — Забирай свое барахло и вылетай отсюдова, пока я тебя не вышвырнул!

— Оставьте себе на память, — пнул Петр носком туфли босоножки и, повернувшись к голубоглазому, властно, как выстрелил, потребовал: — Деньги!

Парень растерянно уставился на Сатико.

— Послушай, — после небольшой паузы заговорил великан, чуть не скрежеща зубами, — ты забываешь, где находишься.

— А ты — где можешь оказаться со своими подручными. — И он снова повернулся к голубоглазому: — Так что ты ответишь насчет денег?

— Но у меня сейчас нет, — виновато промямлил парень.

— Вечером принесешь. К санаторию. Ровно в двадцать ноль-ноль. Понял?

— Понял.

Напористость Петра обескураживала противников, и они терялись перед ним, пасовали. Даже Сатико обмяк, и гнев на лице его сменился озабоченностью. Петр победоносно глянул на него, обвел взглядом веранду и повернулся к двери, где стоял Шота.

Широкие брови «боксера» сошлись у переносицы, голова втянулась, как у черепахи, в могучие плечи, кулаки сжаты.

— Разреши, дядя Сатико, поговорить с ними мало-мало? — Он занял стойку для нападения.

Мускулы мои мгновенно напряглись, я приготовился к схватке. Трудно будет, но другого выхода нет. Надо защищать себя.

— Ты хочешь испытать крепость своего лба? — спросил Петр и с ухмылочкой опустил руку в карман брюк.

И странное дело: Шота, словно ягненок под гипнотическим взглядом удава, обмяк и отступил от двери.

— Так-то благоразумнее, — сказал Петр и неторопливо направился к выходу.

— Подожди. — Голос Сатико стал заискивающим. — Возьми вот эти босоножки, они сделаны на совесть. — Он протянул Петру другую пару.

— Нет, — не согласился Петр, — доверие, как и жизнь, теряют единожды.

— Хорошо. Забери деньги. — Сатико достал из кармана две двадцатипятирублевки. — Стоит из-за такой чепухи портить отношения.

— Найдется ли сдача? — Петр забрал деньги и полез в карман.

— Э-э, пятнадцать рублей, какие это деньги, — повеселел Сатико. — В другой раз отдашь.

— Не люблю быть должником. — Петр отсчитал три пятерки, и мы пошли.

Сатико провожал нас до калитки, крутя головой и причмокивая губами:

— Вай, вай, смелый ты человек. И умный: «Твоя работа?» — «Конечно!» Так обвести Сатико… Ты в разведке работаешь?

— Не важно где, но если еще попадешься…

— Что ты, что ты! Это чертенок Мишка. Хотят все побыстрее да полегче. — Он открыл нам калитку.

— Ну и ну! — только и сказал я, когда мы отошли за угол.

Петр засмеялся:

— Учись жить, дружище. Спуску наглецам давать нельзя, затопчут…

Этот эпизод еще выше поднял его в моих глазах, и я чуть не привязался к нему, если бы не одно обстоятельство…

Ганжа увидел меня и протянул руку. Мы поздоровались. О том, что к нам прибыли инспекторы полковник Мельников и подполковник Ганжа, я слышал, когда шел на аэродром. Но что это тот самый Петр, с которым мы отдыхали в Сочи, я и предположить не мог. И вот мы стоим друг против друга. За шесть лет Ганжа стал еще солиднее и держался теперь совсем по-другому — строго и официально, как и подобает начальству.

— Вот где мы обитаем, — сказал он, тоже немного удивленный неожиданной встречей. — И меня, как видишь, к вам прислали. На укрепление дальневосточных рубежей. Ну, мы еще поговорим об этом. Встретимся после полетов. — И он отошел к полковнику Синицыну. — Погодка — сам черт шею сломает. Какая-нибудь «Лора» или «Флора» рядом бродит.

Синицын не ответил, отвернулся к взлетно-посадочной полосе, словно не к нему обращались. Чем-то не пришелся ему по душе инспектор. Ганжа, однако, не смутился, тоже стал смотреть в сторону посадочной полосы. Выручить из неловкого положения его взялся майор Вологуров, завтрашний его коллега.

— Интересно, почему тайфунам дают такие красивые имена? — спросил он, обращаясь ко всем присутствующим.

— И обратите внимание, только женские, — вставил Дятлов.

— Да, и только женские, — повторил Вологуров.

— Потому что они так же коварны, как и красивые женщины, — ответил Ганжа.

Синицын повернулся и, чуть прищурив глаза, спросил с иронией:

— Неужели, Петр Фролыч, на горьком опыте эту истину познал?

Синицын как в воду глядел. А может быть, он знает сочинскую историю? Не подумает ли Ганжа, что это я посвятил командира в его интимную жизнь? Мне стало неловко. Но Ганжа умел держать себя, он и на этот раз не подал виду, что командир угодил в самом больное место.

— Кто из нас не грешен? — пошутил Дятлов, не догадываясь, как близок к истине.

— Вот уж никогда не думал, что встречу грешного комиссара, — парировал Ганжа.

— Это он ради психологического эксперимента согрешил, — перенес Синицын огонь острот на Дятлова.

— Не полк у вас, а прямо-таки академия, — перешел в наступление инспектор. — Командир новые тактические приемы разрабатывает, замполит — психологию.

— А за инструкторов приходится инспекторам летать, — съязвил снова Синицын. — Кстати, как слеталось?

— Неплохо. Шадрина проверил, Кочеткова. Толковые летчики.

— Само собой — из первой эскадрильи, — отозвался Вологуров.

— Не хвастайтесь, Борис Борисович, — повернулся к нему Ганжа. — Есть у меня претензии и к первой.

— Не может быть, — возразил все тем же шутливо-ироническим тоном Вологуров.

— Может. — Улыбка исчезла с лица Ганжи. — Ваши командиры звеньев при оценке полетов подчиненных не учитывают данные приборов объективного контроля.

— Откуда такие сведения? — Глаза Синицына стали строгими.

— Я нашел в каптерке несколько фотопленок. Почему они не подшиты к полетным листам?

— Наматывай на ус, Борис Борисович, как надо работать летчику-инспектору. — Синицын отошел к пульту управления. — Каптерку, мусорный ящик не пропустить. Глядишь, там не только прошлогодняя фотопленка попадется, а и какая-нибудь разглашающая военную тайну бумажка.

— Кому-то надо и этим заниматься, если люди истины не хотят понять. Сколько директив спущено…

Нет, это был совсем не тот Петр, любитель острых ощущений, с которым я познакомился в Сочи, это был подполковник Ганжа, требовательный, серьезный и педантичный инспектор, суровый страж летных законов.

— Только один вы и боретесь за безопасность, — перебил инспектора Синицын. — Что бы мы делали без вас? Пойдем-ка лучше покурим, чтобы не мешать тут.

Они вышли. Да, Ганжа явно чем-то не нравился нашему командиру, и было похоже, что полковник осведомлен о его личной жизни.

— А к замечаниям стоило бы прислушаться, — сказал Дятлов, когда Синицын и Ганжа вышли на балкон. — Придется на парткоме об этом разговаривать.

— Сразу на парткоме? — встал на защиту командира Вологуров. — Странную привычку вы взяли, Иван Кузьмич. Разве не прав Александр Иванович? Полк такую работу проделал, за четыре месяца полугодовую программу выполнил, а Петра Фролыча, видите ли, какие-то фотопленки волнуют. Все недостатки выискивает.

— Успехи не дают права нарушать указания, — стоял на своем Дятлов.

— Бросьте, Иван Кузьмич, мы и так свободной минуты не видим. А если дешифровать каждую фотопленку, летать некогда будет.

Раньше Вологуров не вступал в спор с замполитом, зная, что Дятлова в полку уважают и что подполковник не особенно благоволит к майору. Теперь же, когда вопрос о переводе решен, комэск не побоялся встать в оппозицию. Вообще-то в нашем полку между офицерами стычек особых не наблюдается, хотя подшучивания, подначки любят многие. Синицын умеет держать людей в руках и, если видит, что кто-то пускает в ход недозволенные приемы, быстро охлаждает его пыл, не останавливаясь даже перед такой мерой, как изгнание из коллектива. Перевод в другую часть считается у нас самым суровым наказанием. Но, несмотря на это, подводные течения все же существуют, вот и сейчас одно из них стало пробиваться наружу. Не знаю, чем бы закончился спор командира эскадрильи с замполитом, если бы в это время оператор не доложил, что внезапно исчезла засветка от самолета Октавина. Дятлов вышел на балкон и позвал Синицына. За ними вошел и Ганжа. Полковник взял микрофон в руки.

— Тридцать третий, вызываю на связь, — потребовал он властно. Но ответа не последовало. — Тридцать третий, наберите высоту… Высоту наберите.

Минуты две мы ждали в мертвой тишине. Лишь в динамике изредка слабо потрескивало, будто где-то далеко догорал костер.

— Когда и как это произошло? — спросил Синицын.

— Только что, — ответил Макелян. — Октавин вышел к побережью, стал снижаться, и засветка исчезла.

«Неужели что-то случилось?» — мелькнула у меня тревожная мысль, но я тут же стал успокаивать себя: когда истребитель выходит к побережью, других засветок на экране не просматривалось, так что сбить Октавина не могли. С того времени, как я сбил «дельфина», в нашем воздушном пространстве больше не появлялся ни один иностранный самолет-нарушитель. А тот, что ретранслировал передачи с шара, находился слишком далеко. Об отказе двигателя Октавин непременно сообщил бы. Скорее всего, он снизился за грядой сопок над океаном — там безоблачно — и локатор его не видит, а радиостанция не слышит. Такое случалось не раз.

Синицын дал команду летчикам, находящимся в воздухе, идти на посадку. Как назло, ветер завыл еще громче, еще ниже опустились облака, окутав Вулкан почти до подножия. Но все сели благополучно. А Октавин молчал. Теперь я не сомневался, что с ним что-то произошло: запас горючего на самолете исчерпан.

Зазвонил телефон дальней связи. Синицын снял трубку. Все, кто находился на КДП, затаили дыхание, вслушиваясь в разговор.

— Какой самолет? — спросил Синицын. — Я имею в виду тип… Да, похоже, что мой.- — Он с минуту слушал, потом глухо сказал «до свидания» и положил трубку. Глаза его сразу как-то потускнели. — Дай команду на взлет вертолету и Ил-четырнадцатому, — приказал он Макеляну. — В квадрате 25—40.

Взгляды всех метнулись к карте. Квадрат 25—40 — у самого берега. Приводнил Октавин самолет или… Но никто не задал этого вопроса.

— Разрешите и мне? — обратился к Синицыну майор Вологуров. Лицо моего комэска было спокойно, но полно решимости. — Если удастся найти, я передам координаты на вертолет.

— Погода резко ухудшается. — Синицын думал. — И сумерки уже.

— Тем более, — настаивал Вологуров. — На истребителе я быстрее облечу район.

— Только повнимательнее, — согласился Синицын. — И особенно не снижайся.

Вологуров приложил руку к фуражке и быстро вышел. По лестнице застучали его торопливые шаги. Синицын снял трубку телефона, чтоб доложить о происшествии начальству.

— Докладывает полковник Синицын. В квадрате 25—40, в море, в километре от берега, упал самолет… Пограничники позвонили. Есть предположение, что это мой, старший лейтенант Октавин… Выслал… Трудно сказать… Полковника Мельникова нет, а подполковник Ганжа здесь. — Полковник кивком головы подозвал Ганжу и передал ему трубку.

— Слушаю. Так точно… Есть. — Ганжа положил трубку и окинул всех таким взглядом, словно перед ним находились виновники происшествия. — Прошу с этой минуты к полетной документации не прикасаться, — сказал он повелительно. — Все передать мне. — И он тут же забрал у Макеляна плановую таблицу полетов, хронометраж, журнал, где записывались ошибки и замечания.

Мы шли на квартиру к Синицыну молча. Впереди командир с замполитом, позади я с Вологуровым. Горе сближает людей, и мы думали, наверное, об одном и том же, одинаково тяжело переживая утрату. Вологуров вернулся ни с чем. Он бороздил пространство над океаном, вдоль побережья, пока не кончилось топливо. Но ни лодки, ни человека не обнаружил. Правда, увидеть средь вздымавшихся волн красную точку спасательной надувной лодки — дело нелегкое. Но он надеялся. Надеялись и летчики с Ил-14 и вертолета, искали, пока непроглядная ночь не окутала землю.

Ветер ревел, будто взлетали одновременно на форсаже все самолеты нашего полка, и мы с трудом преодолевали порывы, которых не сдерживали и стоявшие по обочине дороги деревья. Молоденькие, еще клейкие листья срывало с тополей и больно стегало ими по лицу. Кругом все выло и стонало, и от этого на душе было еще тяжелее. Как сообщить о гибели Октавина Дусе? Переживет ли она вторую трагедию? К Геннадию она была равнодушна, а Октавина, по-моему, любила. Они все свободное время проводили вместе и, когда бы я их ни видел, ворковали, как голубки. Меня порой это даже раздражало: Октавин так был упоен своим семейным счастьем, что ко всему остальному начал относиться с прохладцей. Правда, ни я, ни Вологуров не могли предъявить к нему каких-либо определенных претензий. Все, что от него требовалось, он исполнял: летал ровно, но, как говорил Синицын, без божьей искры, которая так необходима настоящему перехватчику. Он был пунктуален, инструкцию знал назубок, и это никак не вязалось с тем, что он ничего не сообщил на КДП. По предварительному анализу, который мы сделали после полетов, выходило, что Октавин снижался около пяти минут, и если бы отказал двигатель, времени сообщить об этом было предостаточно. Но Октавин не обмолвился ни словом. Выходило, что двигатель не отказывал. Тогда почему он снижался? Команды на это ему никто не давал. По заданию он должен был отработать пилотаж в зоне и пройти по маршруту за цель. Из зоны пилотирования со средней высоты он начал снижение. Штурман наведения, занятый другими перехватчиками, которых следовало вывести на цель, не заметил поначалу этого, а потом было уже поздно. Пограничники видели, как падал самолет, и засекли место падения. Однако выслать туда катер не могли, не позволял шторм.

Да, дважды чудеса не повторяются. Это Юрка спасся каким-то чудом, у Октавина же на это шансов, видно, было меньше. И Юрка — не Октавин. Тот из воды выходил сухим, а скромный и тихий Октавин за себя не умел постоять. Всегда над ним подтрунивали товарищи, а он лишь молчал и посмеивался, не реагируя ни на какие подначки. Неужели он не среагировал и на приближающуюся опасность?..

Эти мысли не давали мне покоя всю дорогу, пока шли мы на квартиру к Синицыну. Дуся, наверное, уже там — Октавины тоже приглашены на торжество, — и я позвонил Инне, чтобы она прихватила свой докторский чемоданчик. Инна даже не спросила зачем, посчитала, что может потребоваться для Натальи Гордеевны.

Первое, что бросилось нам в глаза, когда мы вошли в квартиру, так это накрытый стол.

— Наконец-то, — недовольно встретила нас Эмма Семеновна. — Заждались вас тут.

Мы топтались в прихожей, не решаясь идти в комнату, где стояла Дуся, устремив на нас тревожный, вопросительный взгляд.

— Ну, чего не проходите? — прикрикнула на нас Муся, телефонистка штабного коммутатора, жена летчика, уехавшего учиться в академию и не пожелавшего взять с собой свою благоверную за сварливый характер. Непонятно было, что у Натальи Гордеевны с ней общего, просто, наверное, пригласила помочь готовить ужин. Инны еще не было, и мы тянули время, поджидая ее.

Дзинькнул звонок. Я открыл дверь и пропустил вперед Инну. Мы пошли за ней.

— А Леша где? — несмело и чуть слышно спросила Дуся, бегая по нашим лицам пристальным взглядом. Мы молчали. Дуся подошла к Синицыну и умоляюще протянула руки. — Что с Лешей? Он жив? Не молчите же!

— Наберись мужества, — глухо ответил Синицын и опустил голову.

Дуся слабо вскрикнула, прижала руки к груди и покачнулась. Я и Синицын подхватили ее и усадили на диван. Инна быстро достала нашатырный спирт и стала приводить ее в чувство. Синицын вызвал санитарную машину, и Дусю отвезли домой.

Зазвонил телефон. Синицын неохотно подошел к нему и снял трубку.

— Слушаю… Что ж, берите, если приказали… Дайте трубку начальнику штаба… Василий Иванович, выдайте подполковнику Ганже летную документацию, которая его интересует. — И положил трубку.

— Ганжа? — сочувственно спросил Вологуров.

— Он.

— Некстати вы сегодня так резко с ним…

«Это уж точно, — подумал я. — Ганжа обид не прощает».

Инна уехала с Дусей и осталась у нее до утра. Я долго лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть, и думал о Дусе, о ее нескладно сложившейся жизни и гадал о причине падения самолета, но ни к какому выводу так и не пришел.

Утром в штабе дежурный передал мне, что меня спрашивал Ганжа. Желания видеть своего сочинского знакомого я не испытывал, однако то, что я мог потребоваться ему в связи с происшествием, заставило меня пойти к нему.

Подполковник находился в кабинете замполита, который инспекторы заняли временно для работы, и рылся в большой кипе бумаг. Увидев меня, он бросил свое занятие и крепко пожал мне руку.

— Вчера нам не удалось поговорить. — Он жестом хозяина пригласил сесть. — Я рад, что встретил тебя здесь. Ну, как ты тут?

— Ничего, служу помаленьку.

— Слыхал, слыхал, как ты разведчика иностранного срезал. Вологуров доволен тобой. Вот покомандуешь эскадрильей с годик, и тебя к себе заберем. Засиделись у нас старички. Мельников в этом году уходит. — Он помолчал. — Вот приказали разобраться в происшествии, а дело, сам понимаешь…

Он снова замолчал, обдумывая, видно, как деликатнее задать вопрос. Потому так доверительно и говорил со мной, чтобы вызвать на откровенность. Но чем я могу помочь ему, когда ничего не знаю и предположить даже не могу, что там стряслось в небе? Хочет знать мнение об Октавине как о летчике? Это ему исчерпывающе изложит Вологуров. Тем более что месяц я отсутствовал. Скорее всего, будет интересоваться методикой обучения, тут он рассчитывает найти корень зла — ведь обнаружил он неиспользованные фотопленки.

Но Ганжа не спешил переводить разговор на главную тему. Он стал рассказывать о службе в Германии, о том, какой идеальный порядок был в полку, в котором он служил. Но я его почти не слушал, думал о том, с чего он начнет свой допрос и что ему отвечать.

Выручил меня полковник Мельников. Старший инспектор поздоровался со мной за руку и пошел к креслу, приволакивая ногу и держась рукой за поясницу. Его еще накануне скрутил радикулит, но неотложные дела по расследованию происшествия заставили встать с постели.

— Ну и погодка! — посетовал Мельников. — Ветер с ног валит. Представляю себе, что в океане творится. Вот и попробуй найти его, когда корабли из бухты носу не высовывают. И это по крайней мере дня на три. Самолеты тоже на приколе сидят, так что подкрепления нам ждать пока неоткуда.

— Обойдемся как-нибудь, — сказал Ганжа, и в голосе его прозвучала уверенность.

— Тебе что-нибудь удалось выяснить?

— А тут особым провидцем быть не надо. Спешка никогда к добру не приводила.

— Ты так думаешь?

Ганжа протянул полковнику тетрадь в зеленом картонном переплете.

— Вот посмотрите.

Это была рабочая тетрадь техника самолета. Каждый раз перед полетами мы расписывались в ней, если не обнаруживали неполадок.

Мельников изучал тетрадь с минуту.

— А теперь взгляните сюда. — И Ганжа, раскрыв толстый журнал, указал ему на какую-то запись: я отдал бы многое, чтобы узнать, что там написано. И хотя лицо Мельникова было непроницаемо, по тому, как долго он не отрывал глаз от записей, не трудно было понять — Ганжа вскрыл что-то важное.

— Не разговаривали с техником? — спросил Мельников.

— Нет еще. Приказал дежурному вызвать, а его найти нигде не могут. — Ганжа нажал на кнопку динамика: — Разыскали Парамонова?

— Так точно, — ответил голос в динамике. — Вот в дежурке сидит.

— Давайте его сюда.

Мельников встал и, взявшись за поясницу, прошелся по кабинету.

— Отлетал я свое, отбегал, — сказал он с сожалением. — Быстрее бы разобраться с этим происшествием, и списываться буду. Так что входи в курс дела. Многое будет зависеть от того, как мы тут справимся.

— Ваш портфель меня меньше всего волнует. — Ганжа вздохнул: — Человек погиб. По чьей-то вине…

В дверь несмело постучали.

— Разрешите? — чуть приоткрыв дверь и заглянув, спросил старший лейтенант Парамонов.

— Заходи, заходи. — Мельников остановился посреди кабинета и протянул руку технику.

Полковник был верен своей привычке. Мне невольно припомнилась первая встреча с ним, его подкупающее гостеприимство и речь на суде офицерской чести. Но, странное дело, я не испытывал обиды: наоборот, мне было почему-то жаль полковника, то ли из-за его поясницы, то ли из-за того, что не летать ему больше. А может быть, просто из-за его внешнего вида. С того дня, как Мельников уехал из Вулканска, мы не виделись с ним. Он здорово изменился, радикулит нарушил его былую стройность и состарил; лицо пополнело и несколько обрюзгло, глаза утратили блеск; прежними остались его спокойная уверенность в себе да аккуратность — костюм на нем был все так же отутюжен, без складочки, и все это вызывало к нему уважение.

— Поговори вот с подполковником, — кивнул Мельников на Ганжу и заковылял к креслу. Он, казалось, не собирался принимать участия в расследовании: тяжело опустился в кресло и, откинувшись на спинку, прикрыл глаза рукой.

Ганжа усадил Парамонова у стола напротив себя и задал первый вопрос:

— Куда это вы исчезли? Все утро вас не могли разыскать.

— Да вот… Туда надо, сюда, — замялся техник.

— Постойте. — Ганжа вдруг резко встал и подошел к Парамонову: — Да от вас, никак, водочкой попахивает?

— Ну и что? — вызывающе ответил техник и нахохлился, как петух перед дракой. — У меня отгул, имею право кружку пива выпить.

— Это какой еще отгул?

— Обыкновенный. Командир дал выходной за досрочный ввод в строй самолета с консервации.

— Вот как? И за сколько вы ввели его?

— За два дня… если не считать ночей.

— Значит, вы и ночью работали?

— Так надо ж.

— Н-да. — Ганжа глянул на Мельникова, но полковник не отнимал руки от глаз, и было не понять, слушает он или дремлет. — И это вы по своей инициативе?

Парамонов скользнул по мне взглядом, и я понял, что мое присутствие мешает ему откровенничать. Я встал.

— Сиди, сиди, — махнул рукой Ганжа. — Тебе полезно послушать своего подчиненного. Не стесняйтесь, говорите все как было и что думаете, — сказал он Парамонову.

— Очень мне надо. Командир полка приказал. — Техник опустил глаза.

— Та-ак. — Ганжа сел за стол и что-то записал. — Вы давно работаете техником?

— Пятнадцатый год.

— Солидный стаж. Скажите, пожалуйста, после консервации обязательно надо менять топливный фильтр низкого давления?

— А как же! — Парамонов приходил в себя, и ответы его зазвучали увереннее. — Самолет долго стоит, ржавчина там всякая может образоваться, мелкие частицы, — добросовестно пояснил он.

— Понятно. — Ганжа оживился: — А засорится фильтр, не будет поступать в двигатель топливо…

— Конечно, — подтвердил Парамонов. — Может, и не совсем, но обороты упадут.

— Так. — Большие выпуклые глаза Ганжи сфокусировались на технике, словно он хотел прожечь его насквозь. — А вы успели заменить фильтр? — вдруг строго и резко спросил он.

— А как же! — удивился Парамонов.

— Когда вы это сделали? — поспешил задать очередной вопрос Ганжа, не давая опомниться технику. Парамонов снова растерялся и ответил без прежней твердости:

— Двадцатого. Об этом в рабочей тетради записано, — для чего-то пояснил он.

— Вот в этой? — Ганжа достал из бумаг тетрадь и показал ее Парамонову. Техник утвердительно кивнул. Ганжа полистал тетрадь и стал читать: — «Замена топливного фильтра низкого давления. Двадцатого мая». Верно. Ошибки здесь не могло быть?

— Никак нет.

— Да, ошибиться трудно, — согласился Ганжа. — Двадцатого, то есть позавчера. — И он взял журнал, который показывал Мельникову. — А вот здесь записано, что на складе фильтр вы взяли двадцать первого, то есть вчера. И роспись ваша стоит. Вчера, как известно, были полеты и вы не успели заменить фильтр.

— Никак нет! — вскочил Парамонов. — Я успел. Вчера получил со склада и сразу заменил. Ведь летали во вторую смену. И я успел. А записал еще позавчера.

— А почему сразу не сказали?

— Так… Простите, я подумал… посчитал — такая мелочь.

Ганжа снова напомнил мне сочинскую историю. Какой железной хваткой держал он тогда дядюшку Сатико с его компанией и как ловко поймал в свои сети техника теперь! Не зря, видно, увлекался он Сименоном, и не зря поручили расследование происшествия именно ему.

Я наблюдал за Парамоновым и видел, как менялся он в лице — то бледнел, то краснел, и на лбу у него выступили бисеринки пота; он беззвучно шевелил губами, словно ему не хватало воздуха. Я невольно восторгался Ганжой, как и тогда, когда он заставил трепетать компанию жуликов, и досадовал на себя. Дятлов, мой уважаемый командир и наставник, не раз повторял, что в нашей командирской работе на первом месте стоит проблема изучения людей. Мне казалось, я достаточно хорошо знал своих подчиненных. Увы, я глубоко ошибался. С Парамоновым ни много ни мало я служу седьмой год и до сегодняшнего дня считал его честным человеком и отменным специалистом, пунктуальным и исполнительным, несмотря на то что в личном деле у него имелось «черное пятно» — выписка из протокола суда офицерской чести. Меня тоже в свое время судили. Бывает всякое стечение обстоятельств, и, судя по протоколу и дошедшим до меня слухам, повод напиться у Парамонова тогда был. После окончания училища он пять лет служил безупречно, мечтал поступить в академию, и ему обещали. Но пришла разнарядка на одного человека, и предпочтение отдали другому претенденту. Вот Парамонов и напился. На суде чести за него вступился Синицын, непосредственный в то время его командир. А уж он-то зря не вступится. С тех пор прошло почти десять лет, и за всю службу в Вулканске я ни разу не слышал нареканий на Парамонова. Неоднократно вставал вопрос о выдвижении его на должность техника звена, но кадровики не соглашались — старый проступок и плюс к этому не имеет высшего образования. Однако в прошлом году, когда Парамонов попал под мое начало, я уломал кадровиков. Тут заупрямился сам Парамонов. «Зачем мне это? — заявил он. — Категория та же — старший лейтенант, а забот втрое больше. Притом не гожусь я в начальники — ростом не вышел».

Действительно, он был маленький, щуплый, с тонким мальчишеским голоском. Однако я не сказал бы, что он из робкого десятка: когда кто-то из товарищей пытался острить в его адрес, он умел дать отпор. Не пасовал он и перед начальством. Как-то, года три назад, на его самолете должен был лететь в зону на тренировку придирчивый и привередливый полковник. Когда он садился в кабину, колпак вдруг упал ему на голову. Полковник выскочил из самолета зеленый от негодования и стал распекать техника. Парамонов и глазом не моргнул, спокойно выслушал его, а потом назидательно сказал: «Надо, товарищ полковник, знать технику, на которой вы летаете. Перед самолетом все равны — и начальники, и подчиненные. Вы задели рычаг закрытия колпака, вот и погладил он вас».

Полковник приказал найти Синицына. Однако наш командир не только не поддержал инспектора, но и посоветовал ему извиниться перед старшим лейтенантом.

Парамонов был тогда героем дня. А теперь… теперь он выглядел далеко не героем. Лицо испуганное, растерянное. Неужели он действительно не заменил фильтр? Мне почему-то не верилось в это, хотя факты были налицо… Может быть, он чувствует вину за выпивку?

Ганжа по-прежнему не отрывал от техника взгляда. В эту минуту он был похож на инспектора уголовного розыска из одного кинофильма, который довелось мне видеть, этакого сверхчеловека, взглядом своим заставлявшего трепетать преступников и сознаваться во всем. Да, пожалуй, из Ганжи вышел бы неплохой инспектор уголовного розыска.

— Значит, мелочью посчитали? — спросил после небольшой паузы Ганжа и тут же сам ответил: — Вот за такие мелочи, товарищ Парамонов, и расплачиваются кровью.

— Так это ж в журнале! — воскликнул старший лейтенант с дрожью в голосе.

— Оно всегда так — вначале в журнале, а потом на самолете, — вздохнул Ганжа.

— Я заменил фильтр! Честное слово, — умоляюще произнес Ганжа.

— Честное пионерское? — с издевочкой спросил Ганжа. — А чем докажете?

Парамонов беспомощно пожал плечами.

— Вот видите. Надеюсь, теперь правду будете говорить?

— Я не вру. — У Парамонова, казалось, иссякли силы, и мне стало его жаль. На какой-то миг я поверил в его невиновность и глянул на Мельникова. Что думает он? Ведь Парамонова он знал не хуже меня. Полковник сидел, не поднимая головы, и хотя теперь рука его была опушена, глаз видно не было.

— Хорошо, — наконец смягчился Ганжа. — Допустим, вы сейчас сказали правду: вначале сделали запись, а на другой день произвели замену фильтра. А куда вы дели старый?!

— На склад отнес.

— Вот вы и снова попались, — пристукнул рукой по папке Ганжа, словно желая разбудить Мельникова. Но старший инспектор не пошевелился и на этот раз. — Посмотрите, вот журнал кладовщика, тут все записано. А о вашем фильтре — ни слова.

— Но я лично из рук в руки передал фильтр кладовщику. И видел даже, где он положил его. Хотите, я принесу?

— А как вы докажете, что это с вашего самолета? Ведь на нем номера нет. Хотите всучить нам первый попавшийся? Не выйдет. Здесь простачков, товарищ Парамонов, нет. На вашем месте я бы во всем честно признался. У вас есть смягчающие обстоятельства: самолет не ваш, вам приказали подготовить его в ограниченное время.

— Но я все сделал как положено. — Парамонов умоляюще повернулся к Мельникову: — Товарищ полковник, вы же меня знаете. Поверьте, я ни в чем не виноват.

Мельников распрямился, посмотрел вопросительно на Ганжу и, болезненно поморщившись, махнул технику:

— Ступай, мы тут разберемся. — Тон его был дружелюбным.

В глазах у техника блеснула надежда, он встал и переминался с ноги на ногу, не решаясь выйти.

— Иди, иди, — подтвердил Мельников, и Парамонов, неуклюже повернувшись, торопливо засеменил к двери.

Мельников поднялся. Придерживая рукой поясницу, он прошел к столу, постоял и поднял на меня глаза.

— А что думает по этому поводу командир? — спросил он как-то иронически.

Я встал.

— Сиди, сиди. Это я от радикулита разминку делаю.

Он выжидающе смотрел на меня, и в его вопросе и взгляде мне вдруг почудился какой-то подвох. И мне снова припомнился суд, обвинение в том, что я бросил в «бою» командира звена. Теперь он хочет узнать, как отнесусь я к подчиненному, оказавшемуся в трудном положении, протяну руку помощи или постараюсь откреститься, предоставив решать его судьбу инспекторам. Теперь, когда в кабинете Парамонова не было, уверенность моя в его невиновности поколебалась; достаточно и того, что вступился вчера за Октавина! Однако высказаться против Парамонова, когда дело еще неясно, тоже непохвальная поспешность.

— Надо бы прежде поискать самолет, — сказал я.

— Мудро, — усмехнулся Мельников. — А мы тут, дураки, голову ломаем.

Нет, полковник Мельников не забыл наших распрей, и мои капитанские погоны не возвысили меня в его глазах. Что ж, так оно и должно быть — хорошее забывается быстро, а плохое занозой сидит в сердце. А кто знает, как бы я разговаривал с ним, если бы меня уволили тогда из армии и мы встретились на гражданке. Меня и сейчас кидает в жар при одном воспоминании, что я чуть не распрощался тогда с небом.

— Вегин был в отпуске, — вступился за меня Ганжа. — Его только вчера отозвали — Вологуров-то должен перейти к нам.

— Поговори тогда с командиром эскадрильи. А я пройдусь немного, — сухо оказал Мельников и заковылял к двери.

Я облегченно вздохнул, словно допрашивали не Парамонова, а меня.

— Скрипит старик, — сочувственно сказал Ганжа, когда полковник вышел, и, нажав кнопку динамика, попросил дежурного прислать к нему Вологурова. Не прошло и минуты, как комэск явился.

— Здравствуйте, Петр Фролыч, — дружески протянул он руку инспектору, словно уже давно работал с ним вместе. Потом поздоровался со мной. — Что-нибудь удалось выяснить?

На его красивом лице не было и следа переживаний, будто не в его эскадрилье произошло происшествие и погиб близкий ему человек. Лишь в глазах временами вспыхивал нервный блеск, выдававший его обеспокоенность за свою судьбу, но не переживание за товарища.

— Кое-что. Скажите, Борис Борисович, какого вы мнения о старшем лейтенанте Парамонове?

— Хороший специалист. — Вологуров насторожился и замолчал. — Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. — Ганжа помолчал. — Если не считать, что ваш хороший специалист с утра пивом подзарядился. А может, чем и покрепче. Но это еще не самое страшное — ему, видите ли, командир полка отгул дал, а вот то, что он фильтр низкого давления не заменил на самолете, это уже пострашнее.

— Неужели? — удивился комэск. — И есть доказательства.

— Разумеется. Подойдите сюда, — пригласил он нас к столу. Но взял не журнал техника, а скрученную в рулон кальку и расстелил перед нами. — Вот, посмотрите на схему проводки. Это цель, — ткнул он пальцем в петляющую черную линию. — А это Октавин. — Красная линия была более ровная. Ганжа повел рядом с ней синим карандашом. — Истребитель шел с набором высоты. Вот работа в зоне: виражи, развороты. Вот полет к цели. А вот отсюда он стал снижаться. Обратите внимание на глиссаду. Она не так уж крута. Значит, он не падал, а планировал. У земли совсем небольшой угол. Видно, боролся за машину, хотел спасти.

Доводы Ганжи были убедительны, он имел основание подозревать Парамонова. Схема проводки показывала, что самолет из зоны пилотирования после непродолжительного прямолинейного полета вдруг начал снижаться. Команды ему на то никто не давал. Сам Октавин не рискнул бы нарушить заданный режим. Значит, что-то случилось с двигателем.

— Похоже, упали обороты, — подтвердил мои мысли Вологуров.

— Вот именно, — прихлопнул Ганжа рукой схему. — Потому что засорился фильтр.

— А может, и не фильтр, — вмешался в разговор я. — Октавин летал на этом самолете. И облетывал его кто-то. Все было нормально.

— Верно, — согласился со мной Ганжа. — А кто облетывал самолет? — спросил он у Вологурова.

— Я, — ответил майор. — Двигатель работал хорошо.

Ганжа подумал.

— Ничего удивительного. Фильтр такая штука, постепенно засоряется.

И все же мне не верилось, что причиной этого тяжелого происшествия явился фильтр. Если бы двигатель стал давать перебои или упали обороты, Октавин непременно доложил бы на КДП.

Вернулся Мельников. То ли он видел Вологурова, то ли настолько задумался, что не обратил на него внимания и не поздоровался. Прошел в угол к своему креслу и, опустившись в него, поднял голову.

— Побеседовали? И что думает командир эскадрильи?

Вологуров вытянулся.

— Возразить тут трудно. Петр Фролыч, пожалуй, прав.

— Н-да. — Мельников задумался. — А что скажешь об Октавине?

— Хороший был летчик. — Вологуров вздохнул, — Скромный, дисциплинированный. Подготовлен до уровня первого класса.

— Твоя эскадрилья отличная?

— Третий год.

— И все летчики первоклассные?

— Один Октавин не сдал еще экзамен.

— Он летал хуже?

— Никак нет. Просто так обстоятельства сложились. В отпуске он был, когда погода благоприятствовала.

— А как ты думаешь, что могло произойти?

Лицо Вологурова сосредоточилось. Майор не торопился с ответом.

— Судя по схеме проводки самолета, вполне вероятно, что дело в фильтре, — сказал он после длительной паузы.

Мельников ничего не ответил, опустил голову. Похоже было, что он чем-то остался недоволен.

— Об этом говорят документы. — Ганжа взял рабочую тетрадь Парамонова и журнал кладовщика и потряс ими.

— Документы, конечно, вещь серьезная, — согласился Мельников скорее с самим собой, чем с Ганжой. — Кстати, там, — он поднял голову и указал рукой на папку, — есть еще одна любопытная бумажка: полетный лист старшего лейтенанта Октавина за двадцать пятое апреля. Дай-ка его майору.

Ганжа нашел лист и протянул Вологурову. Тот долго изучал его.

— И что вас в нем заинтересовало? — спросил Вологуров.

— Подойди сюда, — подозвал его Мельников и, когда майор приблизился, взял у него полетный лист. — Вот эта закавыка, — показал он пальцем. — По-моему, «сто тринадцать» исправлено на «сто пятнадцать».

Вологуров снова стал изучать полетный лист.

— Может быть, Октавин ошибся и потом исправил запись? — высказал он предположение. — Или так пятерку пишет?

— Может быть, может быть, — задумчиво повторил Мельников. — Сто тринадцатое упражнение — это перехват в простых метеоусловиях, сто пятнадцатое — в облаках. По какому летал Октавин?

— Надо посмотреть в графике.

— Я ходил, смотрел. — Мельников помолчал. — По сто пятнадцатому.

— И что из этого? — Вологуров разговаривал свободно я невозмутимо, хотя, конечно, отлично понимал, куда клонит полковник. Он подозревает, что в эскадрилье занимаются очковтирательством, и Октавин, не выполнив сто тринадцатое упражнение, был допущен к перехватам в облаках, чтобы быстрее получить первый класс. Нарушение методики обучения и явилось одной из причин происшествия. Если это так, Вологурову не поздоровится. Потому, видимо, Мельников и вызвал командира эскадрильи, а не стал вести разговор об этом со мной.

На вопрос Вологурова Мельников не ответил, и стало ясно, что ответить на него должен сам комэск: этого ждет полковник.

— Может быть, на маршруте все же были облака, — высказал предположение Вологуров.

— Нет, — категорично возразил Мельников. — И на маршруте облаков не было, я справлялся на метеостанции.

— Вы полагаете, что старший лейтенант Октавин был недоучен и не справился с пилотированием в облаках? — прямо спросил Вологуров.

— Разве такое исключено? — Мельников глянул на Вологурова чуть прищуренными глазами. Нет, полковник не спал, когда Ганжа допрашивал Парамонова. У него было свое на уме, своя версия. Он уже тогда знал о полетном листе, но молчал. И делает вид, что только предполагает, а я уверен, что он убежден в своей правоте не менее, чем Ганжа в виновности Парамонова. Кто же из них прав?

У меня голова шла крутом. Если Вологуров выпустил Октавина без достаточной подготовки в облаках, тот и в самом деле мог потерять пространственное положение. В тот день Октавин летал плохо, очень плохо, за что Синицын и отстранил его от полетов. А я сунул свой нос куда не следовало. И сердце у меня снова защемило.

— Судя по схеме, почти исключено, товарищ полковник, — решительно возразил Вологуров. — Октавин снижался около пяти минут. Если бы он потерял пространственное положение, времени оценить обстановку было предостаточно, и он катапультировался бы.

Убедительно. Мне нравилась твердость и уверенность Вологурова. Он не спускал настороженных глаз с Мельникова, словно готовясь отразить неожиданный выпад.

— Н-да, — неопределенно промычал Мельников и погрузился в размышления. Потом посмотрел на Вологурова и разрешил ему уйти.

— Что бы там ни было — фильтр или недоученность, — ясно одно: причина — в организации. — Ганжа стал складывать бумаги в папку. — Погоня за классностью, за славой. Вот вам и отличный полк.

Мельников не ответил. Казалось, он снова дремлет.

— Надо доложить о наших выводах начальству, — предложил Ганжа.

Мельников открыл глаза и, опершись руками о подлокотник кресла, встал.

— Торопиться с выводами не будем, — сказал он таким тоном, как будто этот вопрос давно уже решен и не требует обсуждения. — Пройдусь немного. Сидеть еще хуже.

— «Торопиться с выводами не будем», — грустно повторил Ганжа, когда за полковником захлопнулась дверь. — Ему куда торопиться. А с меня спросят… Строит свои догадки на кофейной гуще, когда все ясно. И еще назад оглядывается — как бы чего не вышло! — Ганжа завязал папку и сердито швырнул ее в сейф. — Не рвусь я на его место, но если назначат — все переверну. Пора кончать с этой рутиной. Всех этих стариков разгоню. — Он подошел ко мне вдруг повеселевший и по-приятельски тряхнул за плечи. — Вот таких, как ты, наберу. Горы свернем!

Я усмехнулся и встал.

— Знаете, Петр Фролыч, — я специально назвал его по имени, чтобы напомнить сочинское — то, что, по-моему, заставляло его заискивать передо мной, — один мой приятель, по имени Геннадий, утверждал, что в глаза хвалят только дураков. Я с ним вполне согласен. — И повернулся, чтобы уйти, но Ганжа схватил меня за рукав:

— Ну что ты, что ты! Я с тобой по-дружески. Откровенно. Ты сомневаешься, что заберу тебя? — Я отстранил его руку. — Хорошо, хорошо, не будем об этом. Но ты мне нравишься, в самом деле. Еще там, в Сочи, я первый протянул тебе руку. Помнишь?

Еще бы! Я помнил не только это.

Однажды Петр вернулся с радоновых ванн и заявил, что покончил с лечением и приступает к развлечениям. Варя, сидевшая с нами на пляже, усмехнулась:

— Кажется, радон на пользу тебе пошел?

— На десять лет помолодел, — согласился Петр, обращая насмешку в шутку. Он умел разряжать обстановку, и за это я тоже уважал его. — Я вам сюрприз приготовил. — Петр открыл томик детектива, который читал в перерывах между картами и анекдотами, и достал четыре билета. — Завтра едем на экскурсию, посмотрим сказочную Рицу. Говорят, там неплохой ресторанчик…

Мне уезжать от моря не хотелось, и я сказал, что не поеду.

— Почему? — удивилась Варя.

— Другие планы.

— Ну, если планы, — Петр развел руками, — ломать, конечно, их нельзя.

Геннадий тоже начал было отказываться, но Петр его уговорил.

Они встали рано утром, и Петр сразу позвонил жене в гостиницу. Однако Варя сказала, что у нее разболелась голова, и просила ехать без нее. Петр не стал менять решения, и они уехали с Геннадием.

Целый день я провалялся на пляже, загорал и читал, а вечером, едва вышел из столовой, меня окликнула Варя.

— Моя мигрень прошла, и я решила развеяться, — сказала она, мило улыбаясь. — Пройдемся немного?

Мы направились по малолюдной и неширокой аллее к морю. Вечер был тихий и прохладный, деревья источали сильный аромат, волнующий и навевающий приятные воспоминания. Мы молчали, думая каждый о своем. Я вспоминал Инну, первые с ней встречи и жалел, что нет ее рядом.

— Зайдем в ресторан, — прервала молчание Варя. — Я еще не ужинала.

Я заколебался: сидеть в ресторане с чужой женой — приятного мало.

— Одной неудобно, и пристают всегда, — пояснила Варя.

Пришлось согласиться. Мы заняли столик в самом дальнем уголке, и Варя, предупредив, что будет за хозяйку, и не спрашивая моего согласия, заказала коньяку и закусок. И пила она как хозяйка, требуя следовать ее примеру. Вскоре она захмелела и разоткровенничалась.

— Замужество мое — большая ошибка, — говорила она, — Петр не тот человек, которого рисовало мое девичье воображение. Я не люблю его. Ко всему, у нас нет детей. Он обвиняет меня, а я уверена в обратном. — Она отхлебнула коньяку. — Вот так и живем. Никаких общих интересов, никаких планов. Собираем деньги от отпуска до отпуска и пускаем их на ветер. Разве это жизнь?..

Я сочувствовал ей, но чем я мог ей помочь?

— Сходите к врачу, — посоветовал я. — Может, он поможет.

— Может, и поможет, — усмехнулась Варя и стала смотреть на меня сквозь стекло рюмки дразняще, чуть прищуренными глазами. Она была пьяна.

— Идемте отсюда, — предложил я.

— Ты все еще со мной на «вы». Давай выпьем на брудершафт, чтобы покончить с этой официальщиной.

Я покачал головой.

— Не надо выставлять напоказ то, что заслуживает осуждения.

— Правильно, — согласилась Варя. — В таком случае идем. — Она открыла сумочку и, достав пачку двадцатипятирублевок, отделила две.

— Это с каких пор в ресторанах расплачиваются дамы? — спросил я.

— С тех самых, когда дамы стали приглашать.

— Вы хотите, чтобы я вернул вам долг по почте?

— Ну, пожалуйста, пожалуйста. — Она сердито спрятала деньги. — Видишь, я повинуюсь тебе во всем. Пусть все будет по-твоему.

Я позвал официанта и расплатился. На улице Варя бесцеремонно взяла меня под руку.

— А вечер какой! Как тут о любви не заговоришь?

Вечер действительно был хорош: прохладный и тихий, но о любви мне говорить не хотелось. Мы прошли к набережной. Море было спокойное, исполосованное сотней огненных дорожек, тянувшихся к нам от кораблей, дремлющих у причалов. Варя увидела свободную лавочку и направилась к ней. Я решил до конца перетерпеть ее капризы, чтобы поглубже понять психологию этой женщины. Что руководит ею — любовь или желание поиграть на нервах у мужа?

Мы сели. Варя прижалась к моему плечу и осторожно шутливым тоном спросила:

— У тебя жена красивая?

— Мне нравится, — так же шутливо ответил я.

— А почему ты уехал отдыхать один?

— Жена не могла, работает.

— Кто она по специальности?

— Врач.

— Я так и думала. У летчиков жены либо врачи, либо педагоги.

— Ничего удивительного — самые распространенные женские профессии.

Варя помолчала, вздохнула и продолжала:

— Счастлив тот, кто любит. Но как трудно полюбить. За Петю я вышла потому, что он летчик: с детства неравнодушна к летчикам. Разве знала я тогда, что вы тоже неодинаковы.

— По-моему, с вашей красотой ошибку не так трудно исправить.

— Это по-твоему. — Она снова помолчала. — Вашего брата крутится около меня немало. И теперь живет в гостинице один морячок. Симпатичный, интеллигентный. Рассказывает, год назад жена умерла. Все в театр меня приглашает. А мне другой нравится. — Она обхватила мою шею руками и потянулась к губам.

— Пойдем отсюда, — сказал я. — Люди кругом.

— Никого здесь нет. А эти, что бродят, такие же, как и мы.

— Все равно. Нам пора.

Она все же чмокнула меня в губы и рассмеялась:

— Для начала. — И встала. — Идем. Я совсем забыла, что мужчины любят более интимную обстановку.

Мы шли к гостинице. Я молчал, а Варя старалась вовсю, сыпала остротами, желая поднять мое настроение. У подъезда, когда остановились, она подняла на меня глаза и промолвила негромко, но в голосе ее мне почудились и мольба, и просьба, и повеление:

— Зайдем ко мне…

— Поздно уже, — твердо возразил я.

Простившись с Варей, я поехал в санаторий.

Весь следующий день я пропадал на пляже соседского санатория, не желая встречаться с Варей, а после ужина, выйдя из столовой, юркнул на тропинку и кружным путем отправился в кино. Вернулся уже в половине одиннадцатого и застал Геннадия в постели. Перед ним на тумбочке горела настольная лампа, а он, прикрыв лицо газетой, храпел на всю палату. Петра не было. Я разделся и на сон грядущий взялся за «Бремя страстей человеческих» — роман как раз соответствовал своим названием обстоятельствам и моему настроению.

Около двенадцати вернулся Петр. Он пошатывался, но глаза его были скорее озабочены, чем пьяны.

— Дрыхнете, сурки, — невесело сказал он и, разувшись, запустил туфлю через всю комнату в угол.

Геннадий проснулся.

— Чего разбушевавсь? Не послухався меня, а жинка тут сидила, ждала.

— Ждала? — недоверчиво уставился на Геннадия Петр. Подошел к его кровати и сел с ним рядом. — И что ты ей сказал?

Геннадий повернулся на другой бок, подставив Петру спину.

— Сказал, что ты пийшов ужинать, — буркнул он после небольшой паузы. — Ложись спать, — И натянул на голову одеяло.

Но Петр не ложился, сидел, опустив голову на грудь, о чем-то задумавшись. Потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и повернулся ко мне!

— А ты ее видел?

— Вчера, — ответил я.

— И как ее голова? — Он не скрывал иронии. — Прошла?

Я, чтобы успокоить его, прикинулся простачком.

— Наверное. Я видел ее вечером.

— Не скучала без меня? — В его чуть прищуренных глазах сквозило подозрение.

— Слез, во всяком случае, не лила.

— Верно, — согласился Петр и протопал в одной туфле ко мне. — Не будем мы с ней жить, — с сожалением сказал он, опускаясь на кровать. — Не понимаем друг друга. И детей у нас нет.

— Возьмите в детдоме.

— Она доказывает, что сама родить может. Пока на словах. И на деле грозится. — Он испытующе глянул на меня. — Может, и докажет.

Это было уж слишком.

— Ну, знаете… На эту тему с женой говорите, а мне устраивать допрос постыдитесь.

Петр посидел еще немного молча, потом похлопал меня по плечу.

— Не обижайся. Это я так.

И поплелся к своей кровати.

Таким я помнил сочинского Петра. Но там мы были на равных, здесь же передо мной стоял представитель вышестоящего штаба, инспектор, которому поручено расследовать причину гибели моего подчиненного. И он отлично понимал, какую ответственность на него возложили, и держался с подобающим достоинством. Объясниться нам в «симпатии» друг к другу помешал приход Синицына.

— Зачем тебе понадобились мои расчеты? — грозно спросил он у Ганжи.

— Мне приказано забрать все, что имеет отношение к полетам, — подчеркнуто твердо ответил Ганжа.

— Они никакого отношения к полетам не имеют. Это мое, личное.

— Личное хранится дома. А я забрал бумаги в секретной части.

— Я их там оставил, чтобы не таскать с собой. Сейчас они мне нужны.

— Нам тоже.

— Я не успел их закончить. Теперь есть время.

— Скажите, а не мог Октавин ваш этот маневр испытать на практике?

Это уже походило на допрос, и Синицын побагровел.

— Мог. — Полковник выдержал паузу. — Если бы знал о нем.

— Все равно, вернуть я вам ничего не могу, — категоричным тоном заключил Ганжа и скрестил на груди руки, давая понять, что разговор окончен.

Синицын круто повернулся и пошел из кабинета.

— Вот такие пироги, — усмехнулся Ганжа. — Только что орден получил, а тут такое…

Он открыл сейф и стал рыться в бумагах, видимо озаренный какой-то идеей.

Вернулся Мельников. «Что-то он больно часто делает разминки», — подумалось мне. Скорее всего, снова ходил уточнять что-то. Эта старая лиса себе на уме и, видно, идет к цели иным путем.

— Синицын заходил, — сообщил старшему инспектору Ганжа. — Очень расстроен, что чертежи и расчеты его нового маневра к нам попали. Уверяет, что они ему позарез сейчас нужны.

— Надо бы вернуть их.

— Вернуть? Удивляюсь я вам, Николай Андреевич. — Он назвал полковника по имени и отчеству. Такой фамильярности раньше, насколько мне известно, Мельников не терпел. Теперь же он сделал вид, будто не слышал. — На это получен приказ.

Мельников ничего не ответил, опустил голову и прошел к своему излюбленному креслу. В дверь несмело постучали. Заглянул Парамонов.

— Разрешите, товарищ полковник?

Мельников кивнул. Парамонов в руке держал фильтр.

— Вот он. — Он протянул фильтр полковнику. — Кладовщик просто забыл записать.

К технику подошел Ганжа, взял фильтр, тщательно его осмотрел и отдал Мельникову. Подождал, пока осмотрит полковник.

— Чем вы можете доказать, что это с вашего самолета? — Выпуклые глаза Ганжи смотрели на техника гипнотизирующе.

— На нем вон и смазка после консервации, — ответил Парамонов.

— Его можно было при желании и сливочным маслом смазать.

— Спросите тогда у кладовщика.

— Я спрашивал. — Мельников вернул фильтр Ганже. — Оставь пока у себя. — И к Парамонову: — Мы тут разберемся, батенька, ступай.

«Батеньку» Мельников обычно употреблял, когда был расположен к человеку. Значит, Парамонову он верит. Однако техник не уходил.

— Но… — мялся он, не смея спросить еще о чем-то.

— Ступай, ступай, — доброжелательно махнул рукой Мельников. — Я сказал, мы разберемся. Попроси зайти сюда дежурного метеоролога.

Парамонов благодарно закивал головой и вышел из кабинета.

— Кладовщик подтверждает, что он сдал фильтр, — сказал Мельников.

— Ну и порядочки! — возмутился Ганжа. — Один пишет в рабочей тетради совсем не то, что делает, другой вообще не записывает. Отличный полк!

— Похоже, что они не врут, — не слушая Ганжу, продолжал Мельников. — Если бы случилось что-то с двигателем, Октавин сообщил бы на землю. Об этом не молчат. — Мельников скорее рассуждал с самим собой, чем убеждал другого.

— Думаете, не справился с пилотированием?

— Погода уж очень скверная была.

— По схеме проводки не похоже на потерю пространственного положения.

— Схема не фотография, многое не рассмотришь.

Мельников прав. Рассмотреть на схеме, что было с летчиком и с машиной, просто невозможно. Если Октавин потерял пространственное положение, он, разумеется, молчал — позор для иных страшнее смерти, а Октавин относился именно к таким людям. Он мог понадеяться, что выведет самолет из падения. Но тут же мои мысли возвратились к схеме проводки. Пологая и довольно ровная красная линия, подчеркнутая синим карандашом Ганжи. Нет, это не падение. Хотя… так прямо линию мог вывести планшетист. Но так долго не падают… Что же тогда могло случиться?..

Вошел метеоролог и расстелил карту на столе. Он долго и подробно объяснял, откуда и с какой скоростью движется циклон, где его эпицентр, как будет он развиваться дальше. Я слушал его, а мысли были об Октавине. Что произошло в небе, почему упал самолет и кто в том виноват: Парамонов, потому что не подготовил как следует самолет к полетам, или я с Вологуровым, потому что недоучили летчика?

— Долго он тут будет еще кружить? — спросил Мельников метеоролога про циклон.

— Суток двое-трое продержится.

— Вы знали о его приближении? — спросил Ганжа.

— Само собой. Мы следили за ним, как только он образовался.

— И накануне докладывали командиру?

— А как же. Вот прогноз, можете почитать. — Метеоролог открыл журнал и подал Ганже. Подполковник склонился над ним. Мельникова тоже заинтересовала запись в журнале.

— И как командир отнесся к вашему прогнозу? — Ганжа дочитал первым и распрямился.

— Положительно, товарищ подполковник, — ответил весело метеоролог. — Для Александра Ивановича чем хуже погода, тем лучше.

Дочитал и Мельников. Но вопросов не задал. Пошел к своему креслу.

— Вы свободны, — сказал он метеорологу. Тот быстро собрал карты, скрутил их трубкой и вышел. Пора было уходить и мне, но тут снова вошел Синицын. Не глянув на Ганжу, он прошел к Мельникову.

— Ко мне Парамонов заходил. Ты же знаешь его. Не мог он такое допустить.

Мельников не ответил. Стал тереть пальцами свой широкий лоб.

— Разрешите узнать почему? — бесцеремонно вмешался в разговор Ганжа.

— Потому, что Парамонов добросовестный офицер, — не поворачивая головы, ответил Синицын. — И специалист первоклассный.

— Добросовестный, примерный, первоклассный. Ортодокс. И по утрам вместо чая пиво предпочитает.

— Не знаю. Из чужих стаканов не пробую, кто что пьет.

— И пробовать не надо, когда от вашего примерного, как из пивной бочки прет, — сказал Ганжа глухо, не скрывая раздражения.

Синицын недоверчиво стрельнул в инспектора глазами, глянул на меня и понял, что Ганжа пользуется достоверными сведениями.

— Пива, может быть, и выпил, — сказал он. — После полетов. Но за качество подготовки самолета я ручаюсь.

— Видите ли, товарищ полковник, — заговорил Ганжа с сарказмом, — у нас тут не общественное собрание и нам нужны не поручительства, а доказательства. А они пока говорят не в вашу пользу. Парамонов нарушил порядок заполнения документации — это факт, значит, мог нарушить и порядок подготовки самолета к полетам.

Логика Ганжи была железная, и тут возразить Синицыну было нечего. Мельников заерзал в своем кресле, лицо его скривилось, но, пожалуй, не от боли в пояснице; на скулах Синицына буграми вздулись желваки. Он повернулся, чтобы уйти, но Мельников остановил его.

— Подожди, Александр Иванович. Ты извини нас, такое дело, сам понимаешь. — Он помолчал. — Скажи, что это вот за исправление? — Он протянул Синицыну полетный лист Октавина. Командир глянул на него и тут же вернул.

— Надо у Вологурова спросить.

— Вологуров не помнит.

— Разберусь.

— Первая эскадрилья у вас лучшая?

— Да.

— Заслуга командира эскадрильи? — Мельников явно подозревал, что все наши успехи липовые, еще раз убедился я.

— Майор Вологуров — отличный организатор и летчик, — твердо ответил Синицын.

— А человек? — Мельников встретился взглядом с Синицыным.

— По-моему, хороший летчик не может быть плохим человеком.

— По-вашему, у вас все ангелы? — вставил реплику Ганжа.

— Не жалуюсь.

— А человека убили.

— Надеюсь, вы найдете виновного.

— Можете не сомневаться, — ответил Ганжа.

— Желаю успеха.

— Еще один вопрос, Александр Иванович, — снова остановил Синицына Мельников. — Ты частенько бываешь на разборах полетов в первой?

— Я вам уже сказал, я верю командиру эскадрильи.

— Доверие, конечно, дело хорошее, — мягко согласился Мельников, и я понял, что далее последует подвох: таков уж этот человек — вначале размягчит, потом бьет, чтоб чувствительнее было. — Но вот тут есть еще одна любопытная запись. — Он протянул Синицыну журнал руководителя полетов. — Прочитайте на тридцать пятой странице. Синицын раскрыл журнал и прочитал вслух:

— «Капитан Мсхиладзе. Перелет. Выкатился с взлетно-посадочной полосы». — Синицын посмотрел на Мельникова. — Наверное, за свою летную службу и вы не избежали подобной ошибки?

— Разумеется, — согласился Мельников. — Но оценку в летную книжку мне ставили такую, какую я заслуживаю. А посмотрите, какая стоит у Мсхиладзе.

Синицын начал листать летную книжку Мсхиладзе. Мельников наблюдал за ним из-под своих широких, чуть нахмуренных бровей. И я еще раз убедился — нет, не дремлет Мельников и не смотрит сквозь пальцы на случившееся перед уходом на пенсию, в вопросах соблюдения летных законов он не менее педантичен, чем Ганжа, только более хитер и тонок, и превосходно знает свое дело. Не упустить из виду такую, казалось, пустяковину — ошибку летчика. Но в версии Мельникова она имеет немаловажное значение — еще один факт очковтирательства. Да, о Вологурове у Мельникова сложилось определенное мнение, и у него есть все основания подозревать командира эскадрильи в приписках.

— Помню этот случай, — оказал Синицын. — Аэродром внезапно снежным зарядом закрыло. На другой аэродром летчика посылать — топлива не хватит. Рискнул я. Мсхиладзе посадил самолет. Хоть и с перелетом, я похвалил его. Вот он и поставил себе пятерку.

Синицын говорил правду. Я тоже вспомнил этот случай.

— Ну и память у вас, — сыронизировал Ганжа.

— Не жалуюсь, — в тон ему ответил Синицын. — А у кого плохая, надо рыбу есть, говорят, очень помогает.

Синицын вернул летную книжку Мельникову и пошел из кабинета. Я последовал за ним.

По небу, чуть ли не касаясь крыш домов, неслись хмурые косматые облака. Окружающая природа и поселок казались от этого угрюмыми, словно придавленными несчастьем. Шквалы ветра обрушивались из-за сопок, ломая деревья, срывая крыши домов, обрывая провода. Вой и стон стояли вокруг, словно на похоронах, терзая и без того растревоженную душу. Такого шторма здесь давненько не видывали.

Я шел домой, с трудом преодолевая ветер, и в памяти всплывал весь разговор, свидетелем которого я оказался: иронические вопросы Ганжи, короткие, как строки телеграмм, с долей яда ответы Синицына, реплики Мельникова. Я пытался осмыслить их, понять истину. Подполковник Дятлов учил нас в любых случаях принимать во внимание настроение человека. Сам я не раз подмечал, что с плохим настроением летчик в полете действует намного хуже, чем с хорошим. И на себе убеждался — иногда настроение задавало всему тон. А если это так, то почему бы не попытаться развязать узелок происшествия, используя не только факты, но и психику людей? Ганжа нашел верные нити, но распутать их до конца, на мой взгляд, ему мешает предвзятость. У него еще до происшествия сложилось мнение, что в полку много нарушений и отступлений от летных законов — найденная в каптерке фотопленка, полеты в сложных метеоусловиях, когда рядом бушевал тайфун. А уж если что засядет ему в голову, не так-то просто потом заставить его изменить мнение. В этом я убедился еще в Сочи.

Утром, пока Петр спал, мы с Геннадием сбегали на физзарядку, поплескались в прохладной водице, и когда пошли на завтрак, Геннадий с усмешкой спросил, с кем это я вчера так допоздна загулял. Видимо, он что-то знал, и я рассказал ему о ночных приключениях с Варей и ее прозрачных намеках.

— А чого, жинка она гарна, — засмеялся Геннадий. — Може, и в самом деле с Петром породничаетесь?

— Вот и займись ты, если такое желание появилось. И на папашу ты больше похож.

— Ни, — захохотал Геннадий, — она к тебе льне. — Он помолчал. — А вообще, Петр — добрый парень. Вчера всю дорогу байками нас веселил, а на душе у него было невесело. Вот и напился потому вечером.

После завтрака мы снова собрались на пляже. На этот раз Варя привезла сочных золотистых груш, угостила нас и, поглядывая с усмешкой на Петра, справилась, как он съездил на Рицу.

— Хорошо, — бодро ответил Петр. — Только дорога очень извилистая. Так укачало, что голова до сих пор трещит.

— Вечером я тебя полечу, — пообещала Варя. — Приглашаю вас всех на мой юбилей: сегодня исполнилось десять лет, как я преподаю музыку.

Несмотря на большую внешнюю несхожесть, у Петра и Вари было что-то общее — в характере, в склонностях, — видно, это и сблизило их, но не сроднило.

— Ты сегодня молодчина, — похвалил Петр жену. — Давно пора вытащить этих целомудренных однолюбов. А то прокисают они в палате. — Петр смотрел на жену испытующе, желая, видно, по выражению лица удостовериться в своих предположениях. Но Варя не клюнула на его крючок, тогда он подбросил новую приманку: — Может, ты им подружек подыщешь?

— Если б они хотели, давно сами нашли б. — То ли она не поняла его намека, то ли не подала виду.

— Это точно, — согласился Петр. — А правда, хорошие мальчики?

Я встал и пошел в воду. Геннадий — за мной. Минут пять спустя ко мне подплыла Варя.

— Одобряешь мое предложение?

— Зачем это тебе? Петр тебя любит.

— Пожалел… От его любви у меня синяки на душе. Вечные подозрения, ревность… Так пусть хоть не напрасно.

— Не напрасно?

Варя не ответила.

— Для этого ты и устраиваешь ужин?

— Нет. У меня в самом деле юбилей. И… я хочу побыть с тобой, потанцевать. Ведь мы скоро разъедемся. — Она помолчала. — Или ты хочешь, чтобы я в любви тебе объяснилась?

Только этого мне не хватало!

— Не пойму, на кого ты больше похожа, — с подчеркнутой насмешкой сказал я, — на ветреную амазонку или на расчетливую куртизанку.

Варя не обиделась.

— Потом поймешь. Разве плохо, когда женщина — загадка? Попытайся разгадать ее.

У меня была Инна, и разгадывать чужие женские души мне было ни к чему. Мы с Геннадием в ресторан не пошли. А на следующее утро встретили Петра, хмурого, с мешками под глазами, словно он не ложился еще спать. Он поздоровался и повернулся ко мне с виноватым видом.

— Прости, — сказал он глухо. — Я на тебя грешил, а она, оказывается, с моряком путалась… Укатили куда-то.

Вечером уехал и Петр. Так закончилось наше сочинское знакомство.

Инна еще не пришла, и я сидел дома один, погрузившись в размышления. Итак, Ганжа, несмотря на свою прозорливость, путался, по-моему, в своих подозрениях из-за предвзятости точно так же, как шесть лет назад, когда заподозрил жену в связи со мной. Тогда он тоже опирался только на факты: раз я был с ней, значит, не может быть и сомнения относительно нашей близости, хотя знал, как я отношусь ко всякого рода пляжным знакомствам. Вот и в истории с фильтром он не только не брал во внимание характер техника, его старательность и опыт, он не хотел учитывать и показания кладовщика, считая, что тот лжет, выгораживая сослуживца. Я же к этим фактам старался подойти, как учил Дятлов, с психологической точки зрения.

Парамонов в беседе с Ганжой и Мельниковым вел себя очень странно — нервничал, путался и даже сказал неправду относительно срока замены фильтра. Все это говорило не в его пользу. Но нельзя было не учитывать и другое: впервые за службу, можно сказать, у него на глазах погиб человек, тот, с которым он накануне разговаривал, шутил, докладывал ему о готовности самолета; тот, которого он провожал в полет. Не у каждого хватит выдержки и хладнокровия. Парамонов, несомненно, переживал случившееся, искал в этом долю своей вины, ломая голову, где и в чем он мог допустить ошибку. И нервы его не выдержали, вечером он напился так, что не смог утром явиться на построение. И тогда он решил самостоятельно взять обещанный командиром выходной. Вызов Ганжи еще больше встревожил его. Потому и запинался он, как нашкодивший мальчишка.

Но мог ли опытный авиаспециалист не заменить на самолете фильтр? Записать накануне, а на следующий день из-за спешки забыть? Мог. И в этом случае Парамонов конечно же не сдал бы на склад старый фильтр.

Ниточка уводила на склад, к старшине Лиходееву. Ганжа, разумеется, мог заподозрить техника и кладовщика в сговоре. Но не мог заподозрить этого я. И опять-таки подходя к этому вопросу с чисто психологической точки зрения. Я хорошо знал характер Лиходеева: он-то и за родного брата в трудную минуту не вступится. Мне припомнился такой случай. Начальнику технико-эксплуатационной части присвоили очередное воинское звание. Отмечал он это событие в ресторане, пригласив своих коллег — авиаспециалистов, в числе которых оказались старшины Лиходеев и Шаповалов, земляки и однокашники. Земляки изрядно набрались и вместе со всеми обратно не поехали, решив побродить по городу. Вернулись они очень поздно, и ревнивая жена Шаповалова устроила мужу такой скандал, что дело чуть не дошло до развода. Шаповалов вынужден был обратиться к Лиходееву с просьбой подтвердить, где они были. «Нет уж, — категорически отказал Лиходеев. — Выкручивайся сам, а меня в эту историю не впутывай».

Он не захотел помочь своему товарищу, ничем не рискуя. А чтобы он пошел на выручку подозреваемому чуть ли не в убийстве человеку, понимая, чем это грозит ему: ну нет, Лиходеев не из таких!

Вот и выходило — дело вовсе не в фильтре.

Вторая версия принадлежала Мельникову. Он предполагал, что Октавин не справился с техникой пилотирования в облаках. Но свои доводы он строил тоже только на фактах: помарка в полетном листе, завышенная оценка за плохую посадку. А я знал кое-что и другое…

По мнению Дятлова, человек лучше всего раскрывается в непринужденной обстановке, когда на него никто не оказывает давление. Я был единомышленником замполита и любил наблюдать за подчиненными, когда доводилось встречаться с ними в городе или в нашем клубе, на рыбалке или дома за праздничным столом, и столько нового и интересного открывалось мне в каждом из них.

Как-то в наш клуб привезли новую картину «Белорусский вокзал», и посмотреть ее пришли со всех окрестных сел. Я стоял в фойе, поджидая задержавшуюся у больного Инну. Недалеко от меня хороводились молоденькие лейтенанты, летчики-инженеры, недавно прибывшие в полк из училища. Среди них были мои подчиненные, лейтенанты Владимир Тарасов и Алексей Октавин. Вот за ними я и наблюдал. А они — за местными девицами. Верховодил Тарасов. Начитанный и острый на язык, компанейский парень и способный летчик, он пользовался авторитетом у нас, командиров, и у своих товарищей. Он что-то говорил, и лейтенанты, внимательно слушая и следя за его кочующим с одной девицы на другую взглядом, весело хохотали.

Из библиотеки вышла Дуся. Она тоже вернулась в гарнизон недавно и с лейтенантами была незнакома. Тарасов замолчал. Я видел, как загорелись его глаза и с каким интересом рассматривал он Дусю. Вот он что-то спросил у Октавина, тот пожал плечами. Тарасов поправил выбивающийся из-под фуражки пшеничный чуб и подошел к Дусе. Что-то ей сказал, она несмело кивнула. Еще слово, и лицо Дуси озарилось улыбкой. Да, Тарасов умел поговорить, а внешность его располагала к доверию. Через минуту они мило о чем-то беседовали. Лейтенанты подошли к ним. Завязался общий разговор, но не трудно было заметить, что внимание Дуси всецело отдано Владимиру. У меня шевельнулось чувство обиды за Геннадия, но я тут же отогнал его: жизнь есть жизнь, не сидеть же Дусе затворницей до последних дней своих. Она молода, а в молодости раны заживают быстро. И наверное, это хорошо. Иначе большинство людей увядало бы раньше времени — ведь очень многим приходится терять близких, испытывать горе, разочарование.

Для Дуси гибель Геннадия была большим ударом. Но она выдержала, выстояла и словно расцвела во второй раз: черные волосы заплетены в косу и туго уложены сзади под полями темно-бордовой шляпки, глаза блестят весело и радостно, как в первый месяц, когда она приехала в Вулканск; она немного похудела, и черты лица стали более выразительными, что делает ее серьезнее, женственнее. И держится Дуся смелее, увереннее, за словом, как бывало раньше, в карман не лезет. На ней недорогой, но со вкусом сшитый серый костюм — длинный приталенный пиджачок с закругленными отворотами на высокой груди, узенькая юбочка с небольшими разрезами по бокам, как бы заставляющими обратить внимание на ее стройные ножки. Дуся совсем не похожа на украинку, у нее смоляные волосы, агатовые глаза, тонкая талия, и внешне она скорее напоминает черкешенку.

Лейтенанты говорили наперебой, стараясь завоевать внимание Дуси, но она предпочтение отдавала Тарасову, и им ничего не оставалось как удалиться. Не ушел лишь Октавин.

«И этот туда же, — мысленно усмехнулся я. — Нет, брат, не по Сеньке шапка».

Невысокого роста, худощавый и узкоплечий, Октавин рядом с атлетически сложенным Тарасовым выглядел прямо-таки невзрачно. Проигрывал он не только по внешним данным, но и красноречия за ним я не замечал. Что же касается летных способностей, то по сравнению с Тарасовым он был юнцом, хотя и вместе окончили училище. Тарасов смел, дерзок, ловок. Октавин же какой-то чрезмерно осторожный, даже, пожалуй, медлительный. На первых порах, будь моя воля, я бы порекомендовал ему перейти в другой род авиации, где не требуется столь быстрая реакция. Но в дальнейшем, узнав его поближе, я увидел в нем немаловажные качества: упорство и настойчивость. Чем больше я делал Октавину замечаний, чем острее высказывал свое недовольство, тем упорнее он брался за дело. Правда, сдвиги в технике пилотирования отмечались у него весьма незначительные. И не раз я ловил себя на мысли, что тяну его зря, что не каждому дано быть асом, по все откладывал разговор.

Прозвенел звонок, и публика хлынула в открывшиеся двери зрительного зала. К моему удивлению, Октавин прошел в зал вместе с Тарасовым и Дусей. Из клуба они тоже вышли втроем.

На следующий день я полетел с Октавиным на спарке в зону. Истребитель круто лез вверх. Выше и выше, где уже вычерчивал на голубой глади белые петли другой самолет — «противник», с которым Октавин должен был помериться силами. Воздушный бой. Больше всего я любил это упражнение. И когда сам крутил боевые развороты, петли и полупетли, и когда это делали другие, а я сидел в задней кабине за инструктора и внимательно следил за действиями летчика. Воздушный бой — это своеобразный рентген. Если характер человека наиболее ярко проявляется в минуту опасности, то качества летчика — в воздушном бою. Здесь он весь как на духу, и не надо слов, не надо никакой регистрирующей аппаратуры, чтобы зафиксировать, как учащенно забилось его сердце от восторга или замерло от тревоги. Инструктор все видит, все чувствует по поведению истребителя.

Октавин должен атаковать первым. Его противник — Дятлов, мастер стремительных и неожиданных атак. Это в полку знали все. Знал и Октавин. Что он противопоставит замполиту, какую тактическую сметку проявит в поединке? Правда, на предварительной подготовке к полетам они все обговорили и расписали, где, кто и как атакует, но инициативу или пассивность, дерзость или чрезмерную осторожность планом не предусмотришь.

Октавин набрал заданную высоту и положил истребитель в разворот, следом за самолетом-целью. Началось сближение. «Противник» делал отвороты влево, вправо, «закручивал» спираль неторопливо, осторожно. А Октавин будто старался скопировать «почерк» Дятлова, плелся в хвосте, как на поводке, плавно вводя истребитель из одной фигуры в другую.

Мне это действовало на нервы, и я от нетерпения покусывал губы. Мною овладел азарт, так хотелось взять ручку управления в свои руки и рвануться за целью! Но я сдерживал себя и молчал.

Наконец Октавин доложил, что атаку произвел, и сразу же цель круто и энергично пошла влево.

— Берегитесь, теперь атакуют вас, — предупредил я. Но и «берегитесь», сказанное специально для встряски, мало повлияло на летчика: он пилотировал старательно, чисто, но вяло. И я не выдержал. — Смотрите, — оказал я и взял на себя управление, — истребитель должен чувствовать силу вашей воли и повиноваться с намека.

От перегрузки зарябило в глазах. Солнце молнией сверкнуло в кабине, и самолет пошел «закручивать» тугую пружину, уходя от преследования.

Из кабины Октавин вышел мокрый, как из бани, а глаза восторженно горели. Он с благодарностью посмотрел на меня. Подошел Дятлов, тоже вспотевший.

— Вот это да! — похвалил он Октавина. — Все соки из меня выжал.

Октавин смутился, но я подмигнул ему:

— Вот так и надо. Самолет, он что конь резвый, признает сильных…

Спустя месяца два я снова в клубе увидел Дусю и немало удивился: она была с Октавиным. Судя по тому, как мило она ему улыбалась, я понял, что положение лейтенанта намного упрочилось по сравнению с прошлым разом. Дятлов, стоявший рядом, перехватил мой удивленный взгляд.

— Готовь, командир, подарок, подчиненный жениться решил, — усмехнулся замполит.

— Одного его решения для этого мало, — ответил я.

В это время в клубе появился Тарасов. Окинув фойе гордым, чуть насмешливым взглядом, он увидел издали Дусю и поздоровался с ней кивком головы. «Сейчас подойдет к ней, и Октавину придется ретироваться», — подумал я. Но Тарасов остался с товарищами. Да, видно, позиции его на сердечном фронте сильно пошатнулись.

— Вот и пойми этих женщин, — подосадовал я. — На кого такого орла променяла?

— Ты так считаешь? — не согласился Дятлов. — Мало мы, Борис Андреевич, психологией занимаемся.

— За модой не угонишься.

— Дело не в моде… Внешность, эрудиция и даже летный талант — далеко не полные данные, характеризующие человека.

Я тогда не придал значения этим словам. Вспомнил о них почти через год, когда полк наш прибыла проверять московская комиссия.

…Едва смолк вой сирены, а аэродром кишел уже, как муравейник перед ненастьем: авиаспециалисты расчехляли самолеты, подвозили боезапасы, летчики тут же у самолетов прокладывали маршруты на картах. Члены комиссии во главе с немолодым полковником педантично записывали все в свои блокноты.

Вся наша эскадрилья была в сборе, за исключением старшего лейтенанта Тарасова. Я нервно посматривал на часы и на дорогу, ведущую из городка на аэродром. Неужели он мог без разрешения уехать в город? Или проспал?

Я решил было идти звонить в гостиницу, где жил Тарасов, но в это время увидел знакомую высокую фигуру, вынырнувшую из-за поворота. Тарасов шел неторопливо, играючи помахивая «тревожным» чемоданчиком.

А летчики уже докладывали о готовности к вылету. В груди у меня все кипело. Вот тебе и отличный пилотажник, весельчак и эрудит! Ему наплевать на честь коллектива, на авторитет командира.

Тарасов увидел меня и полковника — председателя комиссии — и тогда лишь затрусил к своему самолету.

— Ваш? — спросил председатель комиссии.

— Мой, — ответил я.

— Не хотел бы я иметь такого ведомого, — резюмировал полковник и что-то записал в свою красную книжицу.

Я готов был провалиться от стыда сквозь землю. Полковник посмотрел на часы и широким шагом зашагал к командно-диспетчерскому пункту. Вскоре поступила команда на взлет.

Истребители один за другим уносились ввысь и растворялись в дымчатом мареве. С моря ползли слоистые облака, и небо было пепельно-серого цвета. На душе у меня было муторно. Проводив своих летчиков (из нашей эскадрильи были подняты четыре самолета), я шел на КДП, испытывая такое чувство, будто меня вываляли в грязной луже.

Руководил полетами сам Синицын. Рядом с ним стоял председатель комиссии, наблюдая за взлетом. Казалось, он был доволен: истребители взлетали безукоризненно, парами, крыло к крылу.

Вдруг в динамике тревожно прозвучало:

— Товарищ командир, на взлете у одного истребителя вроде оторвалось колесо.

«Этого еще не хватало!» — пронеслось у меня в голове.

— Всем пройти над стартом с выпущенными шасси, — тут же скомандовал Синицын, и я позавидовал еще раз его спокойствию и мгновенной реакции. Это было единственно правильное решение.

Самолеты сделали круг и, разомкнувшись, пошли над нами. У первого все в порядке, у второго… А у третьего стойка колеса торчала, как костыль инвалида.

— Тридцать третий, — назвал свой позывной летчик.

Октавин! Судьба явно издевалась надо мной в то утро. А недалеко, мозоля глаза, расхаживал Тарасов, отстраненный от полетов. Но было не до него. Как посадить Октавина? Эту машину еще никто не сажал на две точки. Посадочная скорость большая, этот костыль сразу же при касании бетонки создаст вращательный момент, и самолет перевернется.

Сажать с убранными шасси? На взлетно-посадочную полосу нельзя. Бетонка высечет сноп искр, и пожар неизбежен. На грунт? Нужно высокое искусство. А откуда оно у Октавина? Малейшая неточность, и истребитель скапотирует… Внизу подвешены ракеты…

Летчик ждал команду. Самолет выполнял первый разворот.

— Уберите шасси и идите на полигон. — На лице Синицына не дрогнул ни один мускул, и голос его был самым обыденным. — Выполняйте задание по плану.

На КДП тишина. Томительно тянется время.

— Тридцать третий задание выполнил, — наконец доложил Октавин. Голос его тоже был спокоен. Это хорошо. Но одного спокойствия для того, чтобы посадить неисправную машину, недостаточно. Что предпримет Синицын? Прикажет катапультироваться? Самое верное решение: летчик молодой, самолет новый. Новый… Сколько в него вложено труда, средств…

Синицын нажал кнопку микрофона:

— Тридцать третий, будете садиться на грунт с убранными шасси.

— Понял, командир, посажу, — бодро ответил Октавин.

— А я и не сомневаюсь, — весело сказал Синицын.

И мои сомнения тоже развеялись. Октавин, конечно, посадит самолет. И ничего с летчиком не случится. Но в данной ситуации просто посадить — этого мало. Самолет без шасси. Его надо «притереть»: малейший крен при выводе из угла планирования — и поломки не избежать. Нужны искусство ювелира, выдержка и хладнокровие спартанца. Много раз я летал с Октавиным, стараясь выковать в нем эти качества, и кое-чего добился, но обрел ли он то чутье, без которого нет настоящего летчика? Многие пишут стихи, но немногие становятся поэтами. Каждого можно научить летать, но стать асом…

Я неотрывно следил за снижающимся самолетом и мысленно готовил летчику приговор: если он допустит поломку, будет повод перевести его в транспортную авиацию на самолет, где два летчика.

Истребитель заходил на посадку ровно, и не было похоже, что летчик подозревает о неисправности и волнуется. Синицын держал микрофон наготове. Самолет пронесся над границей аэродрома, поднял нос. Видно было, как гаснет его скорость. Хвост опустился, коснулся земли. Истребитель плавно лег на брюхо и, пробороздив немного землю, остановился.

Ситуация тогда была очень сложная, и Октавин вышел из нее победителем. Действовал он исключительно хладнокровно и грамотно: ни одной ошибки, ни малейшего замешательства… Нет, не мог он потерять пространственное положение. Тут что-то произошло другое. Но что?!

Зазвонил телефон, и Ганжа шутливо-приказным тоном потребовал немедленно явиться к нему в номер гостиницы. Я хотел было тем же шутливым тоном послать его ко всем чертям, но мысль о том, что он мог что-либо выяснить, сдержала меня, я оделся и пошел к нему. Но дорогой у меня возникли сомнения: откуда Ганжа мог почерпнуть какие-либо новости, когда лишь два часа назад покинул штаб? Шторм не утих, корабли на поиски не выходили… Что-нибудь хочет выведать у меня? Как-никак он считает меня другом, откровенничает со мной и посвящает во все подробности расследования. Все это он делал, видимо, с определенной целью. Что-то ему нужно и от меня, иначе не стал бы он вызывать к себе.

Ганжа сидел в кресле перед журнальным столиком, на котором стояли чайник, стаканы, тарелочка с тонко нарезанными ломтиками лимона и сыра.

— Пришел? — оторвался подполковник от газет и кивнул на стоявший напротив стул. — Садись.

Я сел. Ганжа заботливо пододвинул ко мне тарелочку.

— Не обессудь, ресторана в вашей гостинице по штату не положено. А в Нижнереченск ехать, машину надо иметь. — Он посмотрел на меня испытующе, и я понял, что в этой фразе скрыт какой-то смысл. Личную машину у нас в гарнизоне имеет только Синицын. Но чтобы командир увлекался ресторанами… Нет, тут что-то другое.

— Да, если бы у нас была своя машина, — мечтательно сказал я, решив подыграть Ганже, — мы нашли бы куда махнуть. Только пришлось бы отказаться от делового разговора.

— Ради интересного дела можно и отказаться, — усмехнулся Ганжа и снова пристально заглянул мне в глаза.

— Можно у командира попросить служебную. Сейчас она ему не потребуется.

Ганжа рассмеялся. Он понял, что я раскусил его я валяю дурака.

— Ладно, — сказал он. — Тем лучше. Поговорим начистоту. — Он налил чай в стаканы. — Ты, говорят, хорошо знаешь жену Октавина.

— Раз говорят, — пожал я плечами, окончательно поняв, почему его заинтересовала личная машина Синицына и какую связь улавливает он между нею и Дусей.

— Смазливая бабенка? — подтвердил мое предположение Ганжа.

— Не родись красивой, родись счастливой, — ответил я. — Ей здорово не повезло в жизни.

— Да, трагическая история, — сочувственно вздохнул Ганжа. — Ты дружил с ее первым мужем?

— Да. Вы тоже его знали. Помните Геннадия, который отдыхал вместе со мной в Сочи?

— Тот самый Геннадий? — удивился Ганжа. — Такой симпатичный… Не установили причину?

— Нет.

— И после этого случая жена его уехала из гарнизона?

— Ее нетрудно понять. Здесь все ей напоминало о муже.

— А чем тогда объяснить ее возвращение?

— Она попала в затруднительное положение, и командир привез ее сюда.

— Как он узнал об этом?

— Случайно увидел ее на автобусной остановке.

— Случайно? Не слишком ли много случайностей?

Я молчал.

— А вчера ты видел жену Октавина? Ты, кажется, заходил к Синицыну после полетов?

Ганжа хорошо обо всем осведомлен. Кто информировал его? К Синицыну заходили Дятлов, Вологуров и я. Правда, там еще были Эмма Семеновна и Муся.

— Эмма Семеновна? — спросил я.

Ганжа понял мой вопрос.

— Не только, — усмехнулся он. — Значит, верно, что жена Октавина, как только вы вошли, бросилась к вам и спросила, что с ее Лешей?

— Иногда человек предчувствует несчастье.

— Давно ты веришь в предчувствия?

— Да как вам сказать, лет шесть назад, когда меня однажды пригласили в ресторан, я почувствовал недоброе и не пошел. И оказалось, правильно сделал, иначе попал бы в нехорошую историю.

— В такое предчувствие и я верю. Кстати, там тоже началось с ресторана. — Ганжа сосал лимон и смотрел мне в глаза, чего-то ожидая. Я молчал. — Что ты знаешь еще кроме поездки в ресторан? — не выдержал он.

— Вы про Синицына с Дусей?

— Да, кажется, ее так зовут.

Я усмехнулся и встал:

— Потрясающие сведения. И они достоверны?

— Абсолютно.

— Чепуха! — И я пошел к двери. Ганжа не стал меня удерживать. Но когда я взялся за ручку, он сказал предостерегающе:

— Не чепуха, товарищ Вегин. Дело пахнет трибуналом.

Ганжа искал факты, и ему было легче — вон сколько он их наскреб, — меня интересовала истина. Свои версии я строил на психологической основе, исходя из характеров людей. Благодаря этому я сразу отмел подозрения от Парамонова. А вот теперь… Теперь в душе моей росло сомнение. Дуся не из тех женщин, за которых можно поручиться. Изменила же она Геннадию. Правда, Винницкий не чета Синицыну, он красивее, моложе. Но попробуй пойми этих женщин, за что они влюбляются в мужчин: сегодня им нравятся красивые, завтра — мудрые. Синицына есть за что любить, тем более Дусе — сколько он для нее сделал. Но пошел бы на эту связь сам Синицын, этот мудрый, душевный и благородный человек, обладавший завидной силой воли? Говорят, любовь ломает и сильные натуры. Может быть. Но у меня это как-то не укладывалось в голове.

Инна была уже дома и немало удивилась, что я так поздно. Но ничего не спросила. Достала из холодильника бутылку кефира и налила в стакан. Милая, родная Инна, чуткая и заботливая! Когда заезжал к нам Юрка и мы, оставшись вдвоем, заговорили о самом сокровенном, он спросил:

— И как бремя супружества?

— Терпимо, — шуткой ответил я. — Почему ты спрашиваешь?

— Так, на всякий случай, — усмехнулся Юрка. — Вдруг и сам попадусь на крючок. Ведь как говорят: достоинства любимые ищут один в другом лишь до брака, а после брака — только брак…

Мы с Инной живем семь лет, а я открываю в ней все новое, милое и дорогое. Ей уже за тридцать, а как нежна кожа ее рук, которыми любит она теребить мои волосы, как чувствительны припухлые губы маленького рта, как добры ее большие серые глаза! Все мне нравится в ней: и внешность, и одежда, и медицинская аккуратность во всем, и ее увлечение музыкой. Каждый раз, бывая в городе, она покупает пластинки и в свободные вечера, что бы она ни делала — стирает, гладит, стерилизует инструменты или готовит ужин, — включает радиолу. Особенно нравятся ей песни Пахмутовой «Надежда» и «Нежность». Поначалу мелодии казались мне грустными и унылыми, но постепенно я стал улавливать удивительные звуки, трогающие душу, и полюбил эту пластинку.

По воскресеньям мы отправляемся либо на рыбалку, либо на лыжные прогулки, либо просто бродим по лесу. Нам никогда вдвоем не бывает скучно, и мы не испытываем тягости друг от друга.

Внешне Инна выглядит неженкой, очень хрупкой, но ее трудолюбию завидую даже я, а ее сила воли, смелость порой просто поражают меня. Полгода назад, в декабре, она возвращалась из Вулканска от больной. Автобуса ждать не стала — зимой они ходили редко и частенько запаздывали — и пошла пешком, решив, что так будет полезнее и для нее, и для будущего ребенка, которого мы ждали. Километрах в двух от гарнизона ей повстречались два парня, подвыпившие, развязные. Инна, не подозревая ничего плохого, спокойно шла им навстречу — о хулиганстве у нас и слуху до этого не было. И когда парни преградили ей дорогу, она даже не возмутилась.

— Вы что, мальчики, обознались? — спросила с укоризной.

— Ни-ичего подобного, — пьяно ответил один. — Как раз ты нам и нужна. Скажи, сколько времени?

У Инны на руке были золотые часы, но она сразу поняла, к чему этот вопрос.

— У меня нет часов, — ответила она.

— А что в чемоданчике? — поинтересовался парень.

— Медицинский инструмент. Я врач, иду от больного.

— Это хорошо, что врач, — усмехнулся парень.

— Шубка на ней классная, — сказал второй.

— Да, — согласился приятель. — И сама ничего.

Дорога была пустынна, и ждать помощи не от кого. Инна мгновенно приняла решение, отступила на шаг и одним движением открыла чемоданчик. В руке у нее блеснуло лезвие скальпеля.

— Ого! — удивился парень. — Это мне нравится. Но мы тоже не лыком шиты. — И он достал из кармана складной нож, открыл лезвие и двинулся на Инну. — Заходи сзади, — скомандовал он дружку, и тот полез в снег, на обочину.

Инна остановилась.

— Ну что ж, подходи, — сказала угрожающе. — Отметину я такую оставлю, что и под землей вас найдут.

Это подействовало на парней отрезвляюще.

— А ну ее к черту! — сказал тот, что заходил сзади. — Разве не видишь, что она чокнутая, еще и в самом деле пырнет.

— Ладно, — сказал зачинщик, пряча нож и уступая дорогу. — Шуток не понимаешь…

У Инны хватило сил дойти до дому, но потрясение было столь велико, что у нее начались преждевременные роды. Потеря ребенка оставила свой след — она похудела, стала задумчивой, но я ни разу не слышал от нее жалоб, не видел ее в угнетенном состоянии. Просто она еще больше ушла в работу, еще внимательнее и заботливее стала относиться ко мне. Вот и теперь, увидев, что я пришел уставший, достала бутылку кефира, налила стакан и подала мне:

— Пей. Это очень полезно.

Я благодарно улыбнулся ей и взял стакан. Инна смотрела с сочувствием и сожалением. И я понял, о чем она думает. Считает, что нервы мои сдали.

— Я друга встретил, — объяснил я Инне.

— Почему же не пригласил его домой?

— Он не такой друг, которого приглашают. Он — начальство. Инспектор. Расследует происшествие.

— И ты с ним разговаривал о происшествии?

— Как с другом. Мы познакомились в Сочи шесть лет назад. И он не забыл.

— Что его интересовало?

— Мнение о Дусе.

Инна задумалась.

— Всякое о ней говорят, — сказала она после небольшой паузы.

— Что именно?

— Наверное, то же, что сказал тебе твой друг инспектор.

— А как ты думаешь? — спросил я.

Инна налила мне еще кефиру и убрала бутылку.

— Жалко на нее смотреть. То сидит как изваяние, то бредит. Говорит, знала, что такое случится, и просила его не летать в тот день.

— Вот как? А не объяснила почему?

— Мне тоже иногда не хочется пускать тебя в полет.

— О Синицыне она не вспоминала?

— Нет. Он заходил к ней… И ты поверил?..

Я пожал плечами. Если б я не верил! Да и Инна вряд ли поручилась бы за Дусю. Ведь было же у нее с Винницким…

Уже лежа в постели, я думал и думал, пытаясь докопаться до истины, мысленно перебирая и оценивая то, что видел и знал, что прямо или косвенно имело отношение к гибели Октавина.

Утром я вместе с Инной пошел к Дусе. Истину надо искать, сама она не выявится, и я решил выпытать кое-что у Дуси, заглянуть ей в глаза и, быть может, прочитать в них раскаяние, притворство или невиновность.

Дуся сидела на кровати, поджав под себя ноги, и, когда мы вошли, посмотрела на нас пустым, отсутствующим взглядом. Я поздоровался и подошел ближе. Дуся не ответила и не изменила позы. Вид у нее был ужасный: глаза глубоко запали, нос заострился, лицо вытянулось. Наверное, она не спала и вот так просидела всю ночь.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Инна и взяла ее руку, чтобы послушать пульс.

— Хорошо, — ответила Дуся, пошарила вокруг взглядом и остановилась на мне. — Не нашли самолет? — В глазах ее появилась осмысленность. Сердце у меня дрогнуло и сжалось от жалости.

— Пока нет, — ответил я. — Штормит все еще.

— Этот ветер, — пожаловалась Дуся, — гудит и гудит. — Она помолчала и вдруг, словно вспомнив что-то, оживленно спросила: — Он к берегу дует, да?

Я понял, что ее волнует.

— К берегу, — ответил я.

— Он сел, я знаю, — уверенно сказала Дуся. — Алеша находчивый и смелый. Добрые всегда смелые, ведь правда?

— Правда, — согласился я. Но слово «добрый» застряло у меня в мозгу. Что она подразумевает под ним? Может быть, то, что Октавин узнал о поездке жены в ресторан и не только не устроил сцены, но и не стал упрекать ее? А может, даже и простил. Вернее, сказал, что прощает. Такие люди, как Октавин, умеющие сдерживать свои эмоции, особо чувствительны. Он ничем не выдал своей боли и задумал такую развязку…

— И самолет не мог сразу потонуть, ведь он легкий, правда? — продолжала после небольшой паузы Дуся.

— Правда.

Я лгал. Не знаю, виновата ли она в случившемся, но мне было ее жаль, и я не хотел разрушать ее надежду. Пусть думает, что самолет сел, что он держался на воде, пока ее Алеша выбирался из кабины в лодку. Этой надеждой она живет. А что с ней будет, когда достанут самолет и она узнает правду?

— Может быть, послать телеграмму твоим родным? — спросил я.

— Телеграмму? — переспросила Дуся. — Зачем? А-а, — тут же поняла она. — Нет, нет, ты ошибаешься. Алеша сел. Там, за сопками. А локатор его не увидел. Так и Александр Иванович говорит.

— Он был у тебя?

— Вот только что перед вами.

Пока мы разговаривали, Инна приготовила шприц и сделала ей укол.

— А теперь ложись и поспи, — назидательно, как ребенку, сказала Инна. — Заставь себя уснуть.

Дуся непонимающе посмотрела на Инну, на постель и тут только обнаружила, что сидит в такой неприличной позе. Поправила платье и встала. Сознание ее, кажется, окончательно прояснилось, и я задал заранее обдуманный вопрос:

— Алексей накануне много писал, я нашел его бумаги в шкафу, где он хранил кислородную маску и гермошлем. Что с ними делать? — Я наблюдал за глазами Дуси. Они оставались прежними, угольно-черными, не теряя блеска, и вдруг из них хлынули слезы.

— Он… он, — спазмы мешали ей говорить, — он так хотел помочь Александру Ивановичу… Все грозился опередить его. — Спазмы прорвало, и она, зарыдав, уткнулась лицом в грудь Инны. — Всю жизнь беда ходит за мной, будто я про́клятая… Зачем, зачем я живу?

Она так и не сказала, что делать с бумагами, и спрашивать еще раз было бы жестоко. Но бумаги, под которыми я подразумевал предсмертное письмо, не испугали Дусю. Это главное. Я простился и взялся за ручку двери.

— Подожди, Боря, — остановила меня Дуся. Она подошла к письменному столу и достала из тумбы пачку исписанных, с набросками каких-то схем листов. — Я совсем забыла про них, когда приходил Александр Иванович. Леша все же опередил его… Хотел еще раз проверить, а тогда уж отдавать. — Она протянула мне листы. — Передай Александру Ивановичу.

Мало сказать, что я был удивлен, я был поражен: Алексей Октавин занимался разработкой нового маневра! А я-то считал, что его, кроме Дуси, ничто не волнует.

— Когда он закончил их?

— В ту ночь, перед полетами.

И новые мысли хлынули и голову: Октавин сидел за расчетами в то время, когда Дуся находилась у Синицына. Если бы он подозревал ее, разве в эти минуты пришло бы к нему творческое вдохновение и стал бы он сидеть за бумагами? Чепуха!

Я оставил Инну и поспешил в штаб. В коридоре меня остановил дежурный.

— Тебя инспектор-подполковник искал.

Ганжа стоял над столом, широко расставив руки, прижимавшие края большого ватманского листа, на котором была вычерчена схема атаки истребителем вертолета.

— Привет, — улыбнулся он и протянул мне руку. — Убедился, что я был прав?

— Для этого нужны веские доводы. А где они?

Он глянул на меня насмешливо:

— Темнишь? А ведь твоя жена была вчера у Октавиной. И ничего не узнала?.. Так вот, зато мы кое-что узнали. И то, как ваш командир уговаривал по телефону Октавину приехать по старому адресу, видишь, адресок даже имеют; и то, что мужа ее информировали об этом. А ревность, поверь мне, штука серьезная. Убедительные доводы? Или другие привести?

— Давайте другие.

— Пожалуйста. — И Ганжа ткнул пальцем в схему: — Полюбуйся на эти художества.

Схема была вычерчена аккуратно, без единой помарки, чувствовалось, что над ней трудились с душой. Сбоку строчка за строчкой бежали колонки цифр — расчеты. Я изучал их, сопоставляя с расчетами Октавина, которые я бегло, по пути в штаб, просмотрел. Старший лейтенант использовал другие формулы. Я ничего не сказал о них Ганже: будет новая улика против Синицына — инспектор может заподозрить, что Синицын проверял маневр на практике.

— Здорово! Этот маневр позволяет атаковать повторно, не упуская цель из виду.

— Гениально. — Ганжа не скрывал иронии. — Но об этом потом. А сейчас скажи: кто, ты думаешь, так разрисовал схему?

Вот к чему он клонит! Ну что ж!

— Синицыну помогала жена Октавина.

— И тебе это ни о чем не говорит?

— Нет. Дуся учится в технологическом, неплохо чертит. И почему бы ей не помочь? Тем более что и Синицын немало для нее сделал.

— А для чего ему потребовались эти расчеты, эта схема?

— Вы думаете, так просто сбить вертолет? — Я вспомнил, как мы с Геннадием гонялись за шпионским шаром а скольких трудов стоило нам потом теоретически обосновать и овладеть способом борьбы с ним. А вертолет помимо этого еще и маневренная и маловысотная цель, сбить его посложнее.

— Не просто, — согласился Ганжа. — А из пушки в воробья легко попасть? Тоже трудно. И потому стреляют в него из простого дробовика или из мелкашки. А истребитель разве предназначен для борьбы с вертолетами? Да этих летающих кенгуру из карабинов будут щелкать, как куропаток. Недавно в газете писали, что один пацан в Америке или Канаде сбил вертолет из рогатки. Вот тебе и «здорово». Из пушки по воробьям намеревается учить стрелять вас товарищ Синицын.

Я был обескуражен. Почему мне самому не приходила в голову такая простая мысль? Слова возражения застряли у меня в горле, будто я проглотил сухую корку. Меня удивило и другое: возможно, что я еще неопытен в таких делах, но как другие приверженцы Синицына не додумались до этого раньше? Ведь все так просто: вертолет в бою будет использоваться как вспомогательное средство, то есть второстепенное, и, конечно же, он не будет являться объектом для наших сверхзвуковых перехватчиков. Сверхзвуковые бомбардировщики, ракетоносцы, ракеты — вот наши цели. Но сам Синицын, этот мудрый и дальновидный человек, неужели не знал этого? Я обязательно спрошу у него при первой же возможности.

Ганжа заметил мое смятение и прибавил пылу:

— И ты думаешь, он не понимал этого? Отлично понимал. И эти расчеты, схемы он не для вас делал, а для нее. Такую дуреху можно либо толстым кошельком взять, либо гениальностью.

Меня покоробил цинизм Ганжи, но и теперь я возразить ему не мог. Мне невольно вспомнились Винницкий, его длинная прическа и тонкие, бегающие по клавишам пальцы, Дусины восторженные глаза. Да, Ганжа был хотя и циник, но женщин знал, так сказать, по собственному опыту. Но откуда такие познания женской психологии у Синицына?

— Кстати, — продолжал Ганжа, — в достижении цели он использовал и твои труды. — Он открыл папку и протянул мне листы с моими выкладками и набросками схемы атаки шара. — Видишь, твои формулы ему помогли.

К сообщению, что Синицын использовал и мои расчеты, я отнесся равнодушно.

— Формулы не мои, а Ньютона, — ответил я. Мне захотелось уйти, немедленно, не объясняясь, не спрашивая разрешения. В это время дверь открылась и вошел полковник Мельников. Поздоровался со мной, окинул взглядом стол, но ничего не спросил и пошел к своему креслу.

— Из штаба звонили, — сказал Ганжа, когда полковник уселся.

— И что ты доложил? — спросил Мельников, выжидательно глядя на своего помощника.

— Доложил обо всем, что успели сделать.

— А конкретнее?

— И о фильтре, и о полетном листе. — Ганжа сделал паузу. — И об этой любовной истории.

— Ну зачем же, батенька? — заерзал Мельников в кресле и скривился как от боли. — Еще ничего не ясно, а ты…

— Почему не ясно, Николай Андреевич? — настойчиво возразил Ганжа. — Картина вырисовывается довольно определенная.

— Я лучше тебя знаю Синицына.

— Ах, Николай Андреевич, — сокрушенно вздохнул Ганжа, — всем нам кажется, что мы хорошо знаем знакомых нам людей. До поры до времени. Жизнь есть жизнь…

— Ты слишком торопишься с выводами, — сердито перебил Мельников. — В наших руках человеческая судьба, и ошибиться мы не имеем права.

«Тот ли это Мельников?» — удивился я. С каких это пор он стал рассуждать так вразумительно и проявлять чуткость к людям? Потому что Синицын бывший его подчиненный или прошлый урок пошел впрок? Несмотря на прошлую мою с ним стычку, Мельников был мне сейчас куда больше по душе, чем Ганжа.

— Медлить мы тоже не имеем права. — Голос Ганжи зазвучал твердо. — Пока мы не разберемся, самолеты будут на приколе стоять. — Он одним движением убрал со стола бумаги. — И мне на этот счет даны твердые указания. — «Мне» так резануло слух, что Мельников опустил голову и согнулся, словно на плечи ему бросили мешок песка, придавивший его к креслу. Так он сидел с минуту, потом распрямился, поднял голову.

— Тебе или мне, но без доказательств… — В его голосе зазвучали знакомые мне железные нотки, но тут он, видимо, вспомнил, что в кабинете они не одни, покосился на меня и сбавил тон: — Мы тут не в бирюльки играем.

Я понял, что мешаю им выяснить отношения, и попросил разрешения выйти. Ганжа кивнул мне головой, и я удалился. В коридоре меня поджидал дежурный по штабу.

— Зайди к Синицыну, — сказал он так, будто Синицын уже не командир и не приказывает, а просит, и моя воля — пойти к нему или нет. Откровенно говоря, мне видеть его не хотелось: слова Ганжи заронили в душу сомнения. Но я пошел.

Картина, которую я увидел, изменила мое настроение и чуть не рассмешила. Синицын тоже стоял перед схемами, разостланными на столе. Разница была лишь в том, что эти схемы не отличались чистотой и аккуратностью, были исполнены простым карандашом, за исключением моей, лежавшей в сторонке. Синицын стоял с карандашом в руке, всецело погруженный в проверку расчетов. Он скользнул по мне рассеянным взглядом, сказал «здравствуй» и кивком головы указал на стул. Наконец, отодвинув схему, Синицын глянул на меня.

— Я вот зачем пригласил тебя, — сказал он. — На твою схему наткнулся, а легенда к ней у Ганжи. Черновика у тебя не сохранилось?

Сердце мое сразу оттаяло. Не зря я равнодушно воспринял сообщение инспектора о «плагиате». Синицын использует мои расчеты для общего дела, ищет наиболее эффективный способ борьбы с вертолетами. Но тут мне припомнились доводы Ганжи.

— Копию расчетов я храню, но так ли страшны вертолеты, чтобы посылать против них ракетоносцы?

— Э-э, брат, надо внимательно следить за событиями. Почитай в газетах, как используются вертолеты на Ближнем Востоке. Это не только транспортная машина, но и летающий танк, более сухопутного маневренный, который может быть оснащен более мощным вооружением. Вот и представь себе, что он может натворить над полем боя. От танка можно на дне окопа укрыться, гранатой его подорвать. А попробуй от вертолета. — Синицын глубоко вздохнул. — Мы должны уметь поражать их.

И снова, как и в первый раз, когда я был у Синицына на квартире, он заставил меня проникнуться к нему уважением за мудрость и дальновидность, за то, что в эту трудную минуту, когда над ним нависла угроза трибунала, не пал духом, работал и работал. Только за это я простил бы ему его грехи, если они у него и были, в чем я все больше сомневался.

Я достал бумаги Октавина, переданные мне Дусей, и расстелил листы перед Синицыным. Он впился в них глазами, пробежал до конца и схватил меня за плечи.

— Ты закончил?!

Я еле высвободился из его объятий.

— Не я, Октавин.

— Октавин? — Командир был поражен не менее, чем я. Он задумался и опустил голову.

В это время в дверь несмело постучали и вошел Парамонов, виноватый, раскаивающийся, отчего и вовсе показался мне маленьким и тщедушным. Синицын оторвал взгляд от бумаг и нахмурился.

— Что, за разрешением пришел выходной догулять? — строго спросил он. — Иди допивай свое пиво или что там у тебя осталось.

— Простите, товарищ полковник. — Парамонов остановился у самой двери, опустив голову. — Виноват… Уснуть не мог, вот…

— А думаешь, я спал без задних ног? Или вот он? — указал на меня полковник. — Или командир эскадрильи? Спроси у них. Но как ты мог в такой момент отгул себе устраивать? Ну скажи, есть у тебя после этого совесть?

Парамонов вдруг насупился и поднял голову. Лицо его стало решительным.

— Не надо мою совесть трогать, товарищ полковник, — глухо и требовательно попросил он. — Я всю ночь не спал, думал…

— О чем? О совести?

— И об этом тоже. Я пятнадцать лет служил. Недосыпал, с личным временем не считался. Вкалывал как проклятый. И что я выслужил?

— Выходит, недооценили твои заслуги?

— Я не об этом. Чины и награды меня не волнуют. И не подумайте, что я завидую вам. Нет. — Парамонов замолчал, видно взвешивая, стоит ли выкладывать все, что накипело у него на душе.

— Я слушаю, — напомнил Синицын, и Парамонов заговорил еще запальчивее:

— Да, я не завидую вам, вашей жизни. И вам самому, наверное, не раз приходила мысль, стоит ли терпеть такие лишения ради вот этой железки. — Он потрогал рукой свой значок техника первого класса. Синицын стиснул челюсти, но промолчал. Парамонов заметил это и поправился: — Может, и не приходила. Я тоже до сегодняшней ночи не задумывался над этим. Спешил получить первый класс, стать отличником, старался содержать самолет в образцовом состоянии. И когда требовалось, не спал по нескольку ночей подряд. И в последний раз — за два дня ввел самолет в строй. Вы пожали мне руку, командир эскадрильи, инженер. Слава мне! И вдруг — бац, нет ни самолета, ни летчика. И нет тех моих пятнадцати лет безупречной службы. Но это еще не самое страшное, я в лучшем положении, переживу. И вы переживете, вы — кремневый. А Октавин?.. Вот теперь и ответьте мне, что важнее человеку: слава, за которую приходится расплачиваться жизнью, или бесславная, но спокойная и красивая жизнь?

— И ты выбрал красивую? — не выдержал Синицын.

— Да, я выбрал красивую, — вызывающе ответил Парамонов. — Я решил уйти из армии. Не надо мне славы. Я буду после работы ходить в кино, по выходным ездить на рыбалку, по праздникам с друзьями собираться за столом. И никто не упрекнет меня.

— А если упрекнут? Потомки. За то, что ты не оставишь им ничего.

— Какая разница Октавину, что о нем будут говорить потомки?

— Вот как? — Синицын смотрел на Парамонова такими удивленными глазами, будто впервые увидел его. — Скажи, а где твой отец?

— Погиб. Под Курском.

— И тебе все равно, что о нем говорили бы?

Парамонов не выдержал взгляда командира, и голова его снова начала клониться.

— Ты пожалел, что не спал две ночи подряд, что в театре не бываешь, что с друзьями за рюмкой редко встречаешься, — теперь горячо говорил Синицын. — А ты спрашивал у матери, сколько ночей она не спала во время войны, сколько недоедала, сколько выплакала слез по погибшим родным и близким? Спроси, если сам забыл. — Полковник нервно стал шарить по столу, открыл ящик и достал оттуда несколько стандартных листов. — Легкой жизни, видите ли, ему захотелось. А я-то отстаивал его. На, пиши рапорт. — Он протянул технику чистый бланк. — Ходи по театрам, на рыбалку езди, спи спокойно. Мы будем охранять твой сон. И можешь не беспокоиться, если потребуется, жизни не пожалеем. Можешь считать как хочешь, во имя славы это или во имя жизни.

Синицын замолчал, все еще держа руку вытянутой. Парамонов, не принимая листка, затравленно взглянул исподлобья.

— Разрешите… — Он запнулся. — Я подумаю.

— Ступай думай. Только не ночью за рюмкой. — Синицын бросил бланки в ящик и что-то стал там искать. Парамонов, воспользовавшись паузой, неслышно выскользнул из кабинета.

— Видал? — кивнул ему вслед полковник. Он устало провел ладонью по лицу и тяжело опустился в кресло. — К сожалению, так думает не он один. Им слава, видите ли, ни к чему. Им подай красивую жизнь. А после них хоть потоп. — Полковник помолчал. — А ведь это страшно. Очень страшно. — Он развернул чертежи, смотрел на них, но думал совсем о другом.

Я сказал, что нельзя слова Парамонова принимать за чистую монету, что пессимизм его легко объясним — такое обвинение на него возвели, но Синицын покачал головой.

— Плохо, очень плохо, когда человек пасует перед первым серьезным испытанием, — сказал он. — Это не делает ни ему, ни нам, командирам, чести.

Вошел Мельников. Вид у старшего инспектора был хмурый и недовольный. Исподлобья глянул на схемы и на Синицына.

— Упрямый ты, — сказал он укоризненно. — Подождать не можешь? Вернем твои схемы и расчеты.

— Спасибо. — Синицын тоже нахмурился. — Я могу подождать. Только время не ждет. Американцы вон своих летчиков через Вьетнам спешат пропустить, боевой опыт им дать.

— Ты на американцев не гляди. У них разбился Джон, — значит, хреновый летчик он. А мы так не можем. Надо выяснить причину аварии, чтобы с другими не повторилось.

— Мои расчеты отношения к аварии не имеют.

— Как сказать, — многозначительно возразил Мельников. — Ну-ка, покажи свои ребусы. — Он подошел к столу и стал изучать схемы. — Мудреное что-то.

— А что в нашем деле не мудреное? — Синицын наблюдал за лицом Мельникова.

— Кажется, уразумел. По-моему, здорово… Но… чертовски сложный трюк. — И хотя Мельников говорил без эмоций, по блеску его глаз не трудно было понять, что он восхищен. — А как перегрузка, не великовата?

— В пределах допуска. — Синицын повеселел. — Да, дело не простое, с наскоку не возьмешь. Но для того мы и учимся. Кстати, это не мои расчеты.

— Его? — кивнул на меня Мельников.

— Нет. Старшего лейтенанта Октавина.

Мельников недоверчиво посмотрел на командира, потом на меня.

— Когда это он успел тебя обставить? — повернулся он к Синицыну.

— Накануне своего последнего полета.

— А не мог он проверить этот маневр на практике?

— Думаю, что нет, — ответил Синицын. — Октавину было не до экспериментов: погода сложная и полет загружен до предела.

— Ты всегда так загружаешь летчиков?

— Полеты не прогулка, и топливо дается не для того, чтобы без толку утюжить небо.

Наступила тягостная пауза.

— А как с тем полетным листом, выяснили, что за исправление?

— Выяснил. Да, это исправление. Только не со сто тринадцатого на сто пятнадцатое, а наоборот. Погода была безоблачная, и я заставил Октавина слетать по сто пятнадцатому в другой раз. Посмотрите, в папке есть еще один его полетный лист.

Мельников постоял в своей неуклюжей позе еще немного и, не сказав ничего, вышел. Какое у него сложилось мнение относительно новой улики, понять было невозможно.

Синицын проводил его вопросительным взглядом, о чем-то подумал и, махнув рукой, стал проверять расчеты Октавина.

В динамике зашуршало, и голос дежурного по штабу сказал, что подполковник Ганжа просит командира зайти к нему.

— Занят я, — резко ответил Синицын и отпустил кнопку микрофона. — Скоро вызывать станет. — Цифры еще быстрее побежали из-под его руки.

Заглянул, приоткрыв дверь, Дятлов и, убедившись, что командир на месте, вошел.

— Снова за расчетами? — невесело сказал замполит. — А я места себе не нахожу. — Он помолчал. — Не послушался меня. Лучше б вечер провели.

Синицын не отреагировал.

— Я Шадрина и Мсхиладзе в город отпустил, — как бы между прочим сказал Дятлов.

Синицын перестал писать и поднял голову. Глаза его недобро сверкнули.

— Опять за роль благодетеля?

— При чем тут благодетельство? Им надо было.

— А ты слышал, что я приказал всем заниматься в классах?

— Шадрин и Мсхиладзе знают теорию не хуже нас с вами, и ничего страшного не случится, если они один раз пропустят лекцию о подъемной силе самолета, о которой им твердят с первого дня, как они попали в авиацию.

— Позволь заметить тебе, дорогой мой заместитель, что пока полком командую я, и я никому не позволю отменять мои приказания, даже своим заместителям. Ясно?

— Ясно, товарищ полковник. Разрешите в таком случае задать один вопрос? — перешел Дятлов на официальный тон. — Вас не шокирует, что наш полк академией величают?

— Это мне импонирует, дорогой замполит, — усмехнулся Синицын. — В академиях учатся.

— Я ценю твою волю, твой талант, — Дятлов окончательно остыл, — твои разработки новых приемов борьбы с воздушными целями, несомненно, большой вклад в тактику…

— Я не институтка. Не распыляйся на комплименты, — прервал его Синицын.

— Это прелюдия. А теперь послушай главное. Ты вывел полк в отличные. Это хорошо. Добился, что почти все летчики первоклассные. Здорово. Мечтаешь, чтобы все стали мастерами боевого применения. Великолепно. И я за это. Но я против тех средств, которыми ты добиваешься цели. Современная техника, сам знаешь, насколько сложна, и не мне объяснять тебе, какого физического и морального напряжения требует каждый полет. Нужна разрядка. А ты передохнуть людям не даешь…

— Ага, значит, и ты устал? Может, и тебе, как Парамонову, захотелось по театрам ходить, на рыбалку ездить, за бутылкой с дружками сидеть?

— Не юродствуй. Речь идет о гибели человека.

— Ты считаешь, что Октавин не выдержал напряжения?

Дятлов опустил глаза. Значит, думает так. Еще одна версия.

— Он больше летал, чем мы с тобой? Или больше, чем другие? — спросил Синицын.

— Нельзя всех под одну гребенку…

— Нет, я в тебе не ошибся, комиссар, — грустно вздохнул Синицын. — Сейчас ты еще раз убедил меня, что я правильно ответил, когда спрашивали мое мнение о тебе: рано тебе командовать полком. Зелен ты еще, Иван Кузьмич. Очень зелен.

— Вот как? — Дятлов удивленно и недоверчиво посмотрел на командира. — А я и не знал, что меня хотят выдвинуть.

— Теперь знай. И догадываешься, почему я так ответил?

— Нет.

Синицын скрестил на груди руки и в задумчивости прошелся по кабинету.

— Помнишь моего старшего брата?

— Помню, — ответил Дятлов.

— Знаешь, почему он прикован к кровати?

— Он рассказывал.

— Рассказывал… — В голосе Синицына послышалась грусть. — Да не все так, как было. — Он помолчал. — Да, его сбили в бою. Но ни одного фашиста он не завалил. Его подстрелили, как желторотого птенца, в первом же воздушном бою. И знаешь почему? Потому, что командир у них был такой же добренький, как ты. Все на эстетику нажимал. Самодеятельностью летчиков развлекал вечерами. Пикники каждое воскресенье устраивал. А воевать как следует не учил. — Синицын остановился напротив замполита и дружелюбно глянул ему в глаза. — Это была та война, в боях доучивались. Сегодняшняя война, случись, такой роскоши нам не позволит. И я стараюсь делать все от меня зависящее, чтобы мои ведомые не погибли в первом бою… Ты прав, современная техника сложна, напряжение летчики испытывают в полетах большое. Но не упрощением полетных заданий, не уменьшением нагрузки можно сбавить напряжение без ущерба для боеготовности. Вот почему я заставляю летчиков сидеть в классах, на тренажерах, сосредоточиваю внимание на сложных видах боевой подготовки. И я убежден: тот, кто пройдет мою «академию», сумеет постоять за себя и в бою.

Дятлов слушал, низко опустив голову, и не пытался возражать. Да и что тут возразишь?

Ветер заметно слабел, Вулкан сбросил свою косматую шапку, и на фоне посветлевших облаков, обагренных заходящим солнцем, он походил на великана в черной бурке, склонившего в трауре голову… Вулкан… Только он знает, сколько пролито слез у его подножия, где покоятся вечным сном дети неба! Завтра корабли выйдут на поиск в океан. Найдут они самолет или нет, но у подножия Вулкана поставят еще один памятник.

Тяжело, очень тяжело было у меня на душе. Мысль о том, что я причастен к гибели Октавина в той же мере, как и Синицын с Вологуровым, не давала мне покоя. Я должен, обязан был сказать, чтобы Октавина не пускали в полет, тем более что желание у меня такое было. Дважды судьбу не испытывают, это неписаный, но доказанный жизнью закон. У Октавина в тот день не ладилось с полетами, и неважно из-за чего, из-за перенапряжения или из-за нервного расстройства, хотя, откровенно, ни в одну из этих версий я не верил. Не укладывалось у меня в голове и то, что Синицын мог так низко пасть, использовать свое служебное положение в корыстных целях. Да и Дуся. Разве не послужила для нее уроком гибель Геннадия?..

Перед моим уходом из штаба к Синицыну снова заходил Мельников. О чем они говорили, я не знал, но, видимо, о чем-то очень важном — просидели вдвоем часа полтора, приказав дежурному по штабу никого в кабинет не пускать. А у Ганжи в то время сидел майор Вологуров и вышел от инспектора с таким выражением на лице, словно его посвятили в великую тайну. Потом Ганжа снова вызвал Парамонова, инженера полка, инженера эскадрильи и многих офицеров, прямо или косвенно причастных к последним, полетам. Побывали у него и Эмма Семеновна с Мусей. Вот и попробуй отыскать даже крупицу истины в такой каше.

Я стоял около нашего дома, поджидая Инну. Она позвонила, что выходит из больницы и лишь на минутку заскочит к Дусе. Может быть, принесет что-нибудь новое она? Инна умная и смекалистая, она отлично поняла, зачем я заходил утром к Дусе, хотя я и словом не обмолвился о своих подозрениях. Я пошел на явную авантюру, вынужден был пойти на это, чтобы вырвать признание любым путем. У меня были и другие вопросы к Дусе, но я чувствовал, что каждое мое слово будет для нее пыткой, и пощадил ее. Зато получил расчеты Алексея, и они-то еще больше запутали меня. Все версии рассыпались, как карточные домики от дуновения ветра, и я злился на себя, сознавая свою беспомощность.

На дорожке, ведущей из штаба, показался Дятлов. Я подождал его. Он подошел: лицо озабоченное, расстроенное, плечи опущены, и тужурка висит на них, как на сломанной вешалке.

— Синицына отстранили от должности, — не переводя дыхания, сказал он. — Ганжа, видно, перехлестнул. Командование приказали принять мне. Надо что-то предпринимать.

— А пытались объяснить?

— Пытался. Да какое там…

Мы все знали крутой нрав нашего начальства. Под горячую руку лучше не попадать, а Ганжа умел создать настроение.

— Идем к Мельникову, — предложил Дятлов. — Все же он наш бывший командир, знает Александра Ивановича. Пусть позвонит и все объяснит.

«Мельников, разумеется, позвонит, но начальства, судя по тому, что поручило вести расследование Ганже, а не старшему инспектору, видно, не особенно-то благоволит к нему и вряд ли станет менять решение», — подумал я.

— Надо узнать, о чем и как доложил Ганжа. У него в это время был Вологуров.

— Думаешь, Борис Борисович скажет? — усомнился Дятлов.

— Он друг Синицына.

Дятлов молча пошел за мной. На наш звонок дверь открыла Эмма Семеновна. Она была так удивлена, что стояла, загородив проход и не пропуская нас в комнату.

— Кто там? — донесся из глубины квартиры голос Вологурова.

— Мы с Иваном Кузьмичом, — отозвался я. — По важному делу.

Эмма Семеновна, кажется, опомнилась, пожала плечами, усмехнулась: «Если по важному…» — и пропустила нас.

Вологуров перед зеркалом завязывал галстук. На нем были чистая отутюженная сорочка и светлые штатские брюки, на Эмме Семеновне — бледно-голубое кимоно, поверх которого она подвязала передник. На кухне что-то шипело и шкворчало, и оттуда шел вкусный запах жареного. В комнате стол был застлан столовой скатертью. Вологуровы поджидали гостей, а вернее, гостя, и не трудно было догадаться, кто он.

— Видишь, мы кстати, — пошутил я, толкнув в бок смутившегося замполита.

Вологуров смотрел на нас через плечо и не знал, что сказать.

— Этот чертов галстук, — наконец нашелся он и снял его со своей длинной шеи. — Разучился завязывать, узел какой-то косой получается.

Пришла в себя и Эмма Семеновна.

— Проходите в комнату, — с улыбкой предложила она. Но глаза были такие холодные, что я пожалел о своем намерении.

— Мы на минутку, — успокоил я ее. — К Борису Борисовичу.

— А-а, — многозначительно протянула она, поняв мои слова как намек удалиться. — Не буду вам мешать. — И она скрылась за кухонной дверью.

— Синицына отстранили от должности, — сказал я Вологурову, нервно вертевшему в руках галстук. Однако новость не произвела впечатления на майора, он даже не повернул головы и сделал вид, что полностью занят проблемой завязывания узла. — Вы знали об этом? — Я не удержался от резкости.

— Откуда? — пожал плечами Вологуров. — Хотя этого следовало ожидать.

Дятлов заморгал недоуменно и вопросительно глянул на меня, желая убедиться, не обманул ли его слух. Вологуров опередил меня.

— Как-никак Ганжа представитель вышестоящего штаба, и ему поручили расследование, — пояснил он свою мысль. — А Александр Иванович… и с начальством начал тем же тоном разговаривать. Вот и…

Значит, я не ошибся. Ганжа при Вологурове докладывал в штаб. Синицын, видно, не стал выслушивать незаслуженных обвинений и от начальства, наговорил резкостей. Это на него похоже. Но Вологуров-то, Вологуров! Так быстро изменить свою позицию. Притом Синицын не просто командир, он друг ему… Может быть, я чего-то не понимаю?

— Надо выручать командира, — сказал я. — Идемте в штаб, там Мельников. Посоветуемся, может, позвоним командующему.

Вологуров медлил с ответом. Из кухни вышла Эмма Семеновна. Наверняка она слышала наш разговор и поспешила мужу на выручку.

— Александра Ивановича от должности отстранили, — сообщил ей новость Борис Борисович, все так же не поворачивая головы от зеркала.

— Еще бы! — воскликнула Эмма Семеновна, и мне показалось, что в ее голосе зазвучало злорадство. — За это не только отстранять, судить надо!

— За что? — сурово спросил Дятлов.

— А вы не знаете? — усмехнулась Эмма Семеновна, поправляя свои обесцвеченные, коротко подстриженные волосы. — Или вы считаете, что если его орденом наградили, так ему все позволено?

— Зачем вы так, Эмма Семеновна? — укоризненно покачал головой Дятлов. — Разве Александр Иванович в чем-то виноват?

— А кто виноват? Борис Борисович? — распалялась Эмма Семеновна. — В том, что за других как вол тянул? А теперь, видите ли, Октавин — подчиненный майора Вологурова. Значит, он виноват?

Вот оно что! Эмма Семеновна, а скорее, сам Вологуров боится, как бы вину за происшествие не свалили на одного командира эскадрильи.

— Мы все в какой-то мере виноваты, — сказал я. — Что ж, теперь всех судить…

— Вот-вот, — подхватила Эмма Семеновна, — берите все на себя, а Александр Иванович пусть продолжает с чужими женами развлекаться.

— И вы поверили этой сплетне? — попытался урезонить Эмму Семеновну Дятлов.

— Сплетня?! Да я сама видела, как они поехали в тот день в город. Рядком сидели, как муж с женой. А раньше? То по грибки, то по ягоду… то еще кое за чем. Ишь, нашел помощницу. Жена-то больная…

— Не ожидал я этого от вас. — Дятлов понял, что спорить бесполезно.

— А чего вы-то за него горой стоите? — с новым жаром набросилась на замполита Эмма Семеновна. — Он здорово о вас заботится? Ты рассказал ему, Борис, что Александр Иванович ответил, когда хотели назначить его командиром полка?

Вологуров пожал плечами:

— Как-то повода не было. — Он все еще стоял лицом к зеркалу, но внимательно наблюдал за нами по отражению.

— Быть большим командиром не каждому дано, Эмма Семеновна, — проникновенно и убедительно заговорил Дятлов. — И Александр Иванович нрав. Рано мне еще. И я не собираюсь принимать полк. Даже временно. Так пойдемте, Борис Борисович? — повернулся он к Вологурову.

Комэск снова пожал плечами и долго смотрел на часы.

— Рабочий день уже кончился, — невнятно пробормотал он.

— Мельников и Синицын еще в штабе, — повторил Дятлов.

— А к чему спешка? — Вологуров обрадовался новому доводу. — Утро вечера мудренее, как говорят умные люди. Вот и подождем до утра. Завтра в спокойной обстановке обо всем и поговорим.

— Идемте, Иван Кузьмич, — взял я Дятлова за руку. — В такой дружеской услуге наш командир не нуждается.

Едва мы вошли в штаб, дежурный сообщил нам, что пограничники нашли сбитый шар-шпион. Такое известие мне было особенно приятно — в этом деле есть и моя заслуга. Откровенно говоря, когда Вологуров доложил, что «вроде бы сбил», я усомнился в достоверности только из-за его личной неуверенности, а другого повода, к сожалению, у меня не имелось. Потом я отогнал эту мысль, посчитав, что мною руководит неприязнь к командиру эскадрильи. И правильно сделал. Как человек, Вологуров не на высоте, в этом мы только что убедились, но летные и организаторские достоинства у него не отнимешь.

— Где командир? — спросил у дежурного Дятлов.

— У себя.

Дятлов направился в кабинет Синицына, а я решил навестить своего сочинского «приятеля».

Ганжа, как и следовало ожидать, сидел за столом перед кипой бумаг и что-то писал. Лицо у него на этот раз было озабоченное, и кажется, мой визит пришелся ему не по душе. Но я сделал вид, что не заметил этого, прошел к столу и сел напротив, не ожидая приглашения. Я еще не знал, о чем буду с ним говорить, но был уже накален и искал повода выпалить распиравший мою грудь заряд негодования, высказать в глаза все, что накопилось у меня на душе.

Ганжа, то ли заметил мое воинственное настроение, то ли у него родился вдруг какой-то план, бросил писать и, глубоко вздохнув, сказал грустно, словно желая меня разжалобить:

— Докладную вот готовлю. Погода пошла на улучшение, завтра надо ждать прилета начальства, а шеф на дыбы встал, решил свое старшинство показать, ни с одним моим доводом не соглашается. Правда, его не трудно понять: Синицын — бывший его подчиненный, он его тянул.

Я хотел было возразить, но дверь отворилась и вошел Мельников, чуть прихрамывая, но не в расслабленной болезнью позе, а расправив плечи, словно шел в бой.

— Ты подумал, какой сюрприз может преподнести нам «дельфин»? — резко спросил он, пронзая Ганжу холодными как сталь глазами и не обращая на меня внимания. — Отстранить в такой момент командира! Лучшего командира!

— Начальству виднее. И потом, незаменимых людей нет, Николай Андреевич, — спокойно, но твердо возразил Ганжа. — Вам жаль Синицына, а мне Октавина.

— Жалость тут ни при чем. Это я когда-то жалел своих летчиков, оберегал от трудностей, пока они с нарушителем не встретились и не оказались из-за этого воронами…

«Да, нарушитель преподнес нам суровый урок, — подумал я, — и хорошо, что Мельников сделал правильные выводы. Признать свои ошибки не каждый способен. Это под силу только мудрым, волевым и честным людям». Я проникся к полковнику уважением.

— Не будем ворошить прошлое, — сказал Ганжа. — Настоящее не менее сложно, и мы должны смотреть беспристрастно, отбросив эмоции.

— Знаешь, что самое страшное в нашем деле? — Мельников глянул на своего помощника уничтожающим взглядом, но у Ганжи не дрогнул ни один мускул. — Предубеждение. Не трудно обвинить человека, трудно потом вернуть ему веру в справедливость.

— А вы не задумывались над таким вопросом, почему люди нарушают летные законы? — Выпуклые глаза Ганжи чуть прищурились. И он ответил сам: — Потому, что слишком много у нас сердобольных начальников, таких, как вы, всепрощающих. А за такое судить надо!

— Судить, говоришь? — Мельников опустил голову и прошел к своему креслу. — Было время, судили. — Он сел, о чем-то задумавшись. — В сорок первом мой товарищ предложил посадить в штурмовик стрелка и сконструировал для него кабину. Но при испытании самолет потерпел аварию. Летчика отдали под суд…

— Вы опять берете прошлое. А я приведу вам более свежий пример, — возразил Ганжа. — Перед моим отъездом из Группы войск в нашей части случилось такое: у одного летчика в полете заклинило управление. Ему приказали катапультироваться. А парашют не раскрылся. При расследовании выяснилось, что техник самолета забыл в кабине инструмент, он и заклинил управление. И забыл выдернуть предохранительную чеку парашюта. Вот и считайте, кто дороже заплатил.

— Позже, примерно через год, — продолжал Мельников, не придав значения рассказу Ганжи, будто и не слышал его, — кабину стрелка на штурмовике все-таки установили. И потери уменьшились втрое. Так-то…

— Синицын, может быть, и талантлив, — согласился Ганжа, — я не спорю. Но талант — не причина для оправдания преступления. Перед законом все равны.

— Ты уже занес Синицына в разряд преступников?

— Всякое нарушение законности, приведшее к гибели человека, есть преступление.

— У тебя есть неопровержимые доказательства?

— Да, есть. Я даже сбрасываю со счетов моральную сторону вопроса, к которой причастен полковник Синицын, — это не наша компетенция. Перенапряжение — вот его главный бич. За полтора года он решил научить молодых летчиков летать в сложных метеоусловиях.

— И научил с первой атаки поражать цели, — вставил Мельников.

— Мы говорим о разных вещах, Николай Андреевич. — Тон Ганжи стал примирительным. — Нам приказали установить не степень боеготовности полка, а причину происшествия. Надо смотреть правде в глаза: полковник Синицын хороший летчик, методист. Но кто приказывал ему взять самолет с консервации и сократить сроки подготовки к полетам почти вдвое? Кто велел усложнять полетные задания и заниматься всякими экспериментами? А на этот счет есть строгие указания — от инструкций и наставлений ни на шаг.

— Ни на шаг, — досадливо вздохнул Мельников. — А как же с тактикой? Кто ее будет двигать вперед?

— Это не Синицына забота. Для того академии существуют.

— Значит, академии и академики. А мы, практики, должны слепо следовать их указаниям. И кого мы будем готовить? Истребителей или роботов?

— Летные законы кровью писаны, и кто их нарушает — кровью расплачивается. — Ганжа хорошо усвоил фразу, которую без устали твердит каждый обучающий. — А погибнуть летчик имеет право только в бою. — Это уже было его собственное изречение.

— Нет, не имеет права погибнуть! — Мельников резко поднялся с кресла, забыв про свой радикулит, и заходил по кабинету. — Он должен победить! А для этого его надо учить. Сегодня. Завтра будет поздно. — Мельников остановился напротив Ганжи. — Кстати, знаешь, что обнаружили в контейнере шара-шпиона?

— Догадываюсь.

— Более тысячи метров фотопленки. Заснято все побережье по пути следования шара. А радиоаппаратура шара синхронно засекала наши радары и частоту их работы и передавала на свой самолет. Вот он и ныне курсирует вдоль границы, чуть сюда не рвется. Наши не стали отключать радиомаяк шара, и летчики кружат невдалеке. Вероятно, шар должен был где-то тут приводниться, а Вологуров приземлил его. — Мельников помолчал. — Вот тебе и интенсификация…

Дверь внезапно резко распахнулась, и в кабинет без стука и разрешения ворвался Парамонов с горящими, возбужденными глазами. Я вспомнил его откровения у командира и невольно забеспокоился: какой еще он выкинет номер?

— Товарищ полковник, явился с повинной! — выпалил он. — Во всем виноват я. Да, я не заменил на самолете фильтр, забыл.

Он смотрел в глаза Мельникову, но не подавленно, как в первый раз, а скорее облегченно. Старший инспектор смотрел на техника недоуменно, а глаза у Ганжи стали круглыми, как у судака, заглотившего крючок.

— Ты… вы не заменили фильтр? — Голос подполковника осип от неожиданности.

— Так точно! — Парамонов отвечал не как преступник, а как человек, гордый тем, что сам признался в совершенном проступке.

— Да он опять пьян?! — осенило Ганжу, и он шагнул к технику с напрягшимися лицом и мускулами.

— Никак нет! — Парамонов не дрогнул. — Я не пьян. — И когда Ганжа приблизился, дыхнул на него. Видимо, техник говорил правду. Напряжение с лица инспектора сошло.

— А как же тот фильтр, что на складе? — грозно спросил подполковник.

— Тот? — Парамонов опустил глаза. — Как вы и думали, я смазал и отнес.

Ганжа досадливо ударил кулаком в ладонь и, круто повернувшись, пошел к сейфу.

— Когда ты это сделал? — спросил Мельников. Я глянул на полковника и понял, что он не верит Парамонову. Техник опустил голову и почти прошептал:

— Когда проводил самолет.

И я все понял. Нет, не мог Парамонов уйти на склад, когда выпустил самолет в полет: на это потребовалось бы минимум полчаса, а он не настолько легкомысленный человек, чтобы не понимать ситуации и не оценить метеоусловия — самолет мог вернуться в любую минуту. К тому же я знал, что, когда самолет упал, Парамонов находился на стоянке. Значит, он просто решил выручить командира, взять на себя чужую вину. Видно, и до него дошли слухи, что Синицын отстранен.

Ганжа достал из сейфа какой-то лист и пробежал его глазами.

— А показания кладовщика? Тоже ложь? — Он швырнул лист на стол. Парамонов не поднимал головы. Ганжа долго смотрел на него, потом рванулся к нему и схватил за плечи: — Синицын уговорил взять на себя вину?

— Никто меня не уговаривал, — резко отстранился Парамонов. — Я говорю, как было на самом деле.

— А вы понимаете, чем это может кончиться для вас?

— Понимаю.

Ганжа помолчал.

— Надеетесь, что командир вас выручит?

— Командир тут ни при чем.

Мельников подошел к Парамонову и заслонил его от Ганжи.

— Вот что, — сказал он тихо и сочувственно, — твое самопожертвование тут не нужно. Не запутывай того, что и без тебя запутано. А командир и без твоей помощи обойдется. Иди.

Парамонов помедлил и, не поднимая головы, направился к выходу.

— Что вы теперь скажете, Николай Андреевич? — спросил Ганжа.

— Только и скажу, что Синицына в полку любят.

— Любят, — усмехнулся Ганжа. — Еще один маневр. Отвлекающий… Между прочим, это очень хорошо. Теперь мы окончательно убедились, что Парамонов ни при чем. Можно и черту подводить. — Ганжа пристально смотрел на Мельникова, ожидая, видимо, вопроса, но полковник молчал, глядя себе под ноги и о чем-то думая, и тогда Ганжа продолжил: — Итак, фильтр отпадает. Исправление в полетном листе, а значит, и недоученность — тоже. Остается одно. — Он снова выждал и снова не дождался ни вопроса, ни возражения. Однако от него не ускользнуло, как посуровело лицо Мельникова. — Не надо хмуриться, Николай Андреевич, — мягко сказал он. — Давайте рассуждать логически. Скажите, как бы вы чувствовали себя, если бы узнали, что ваша жена уехала с другим в ресторан?

— У меня нет повода не доверять жене, — отрезал Мельников.

— Но у Октавина, мы-то знаем, повод был.

Мельников повернулся и, не поднимая головы, медленно пошел из кабинета.

— Вот и попробуй с таким сварить кашу, — сказал Ганжа, когда за полковником закрылась дверь и мы остались вдвоем.

— Он хорошо знает Синицына, — возразил я.

— Все мы психологи… Я тоже знал свою Варюху, пока она мне рога не наставила.

— И вы после этого никому не верите?

— Я имею на то моральное право. Но не думай, что я злоупотребляю им. Я руководствуюсь фактами.

— Какими?

— Брось! Ты не хуже меня знаешь Синицына. Он преуспевал во всем и считал, что ему все дозволено. — Ганжа вдруг впился в меня своими выпуклыми глазами: — А у тебя что, есть аргументы в его пользу?

— Полковник Синицын — честный человек, — твердо сказал я.

Ганжа скептически скривил лицо!

— Блажен, кто верует! — И он взглянул на часы. — Утро вечера мудренее. Завтра разберемся. — Он стал складывать в папку бумаги. Я понял, куда он торопится, и не стал ему мешать.

Полк строил Дятлов. Вечером он звонил в штаб, но, как я и предполагал, вверху не стали отменять своего приказа, сказали, что прилетят сюда и во всем разберутся. Синицын находится в штабе, и те, кто еще не знает о его отстранении, ничего особенного в подмене командира не усматривают — Дятлову и раньше приходилось замещать Синицына. А происшествие, понимал каждый, принесло полковнику новые заботы.

Раньше, несмотря на высокую требовательность Синицына к строю, в рядах все же иногда раздавались то реплики, то шушуканье, теперь же строй словно замер. На лицах летчиков и техников залегла печать траура. Построились молча и разошлись по классам без слов. А я, все еще пользуясь положением отпускника (приказ о том, чтоб я приступил к исполнению служебных обязанностей, все еще не подписан — не до меня), направился к Ганже. Теперь я знал кое-что такое, чего не знал еще инспектор. Инна догадалась, что меня интересует, и расспросила Дусю обо всем, что имело отношение к версии Ганжи. Но я решил до поры до времени карт не раскрывать: Ганжа не из тех людей, которые легко меняют свою точку зрения. Его версию можно опровергнуть лишь фактами, а их следует еще раздобыть. Я могу это сделать и представлю такие доказательства, которые ошеломят инспектора и не позволят ему сманеврировать.

То, что я узнал, отводило от Синицына главное подозрение, однако оставалась еще интенсификация. Командир наш действительно всеми силами нажимал на сложные виды боевой подготовки, тут факты налицо. И если Ганжа узнает, что не прав, он быстро сориентируется и станет обвинять Синицына в том, что тот выпустил в такую плохую погоду молодого пилота без достаточной закалки и натренированности. А силу воли Октавина к делу не подошьешь. Поэтому торопиться мне со своими сведениями никак нельзя. Выдержка и еще раз выдержка. Надо помочь нашему командиру. Он все делал для нас, и на сложные виды боевой подготовки нажимал не ради славы, а во имя боеготовности, ради нашего летного мастерства. Такое нынче время, плестись в хвосте никак нельзя.

У меня из головы не выходил его рассказ о брате, сбитом в первом воздушном бою и навеки прикованном к постели. Это наглядный урок, и Синицын помнит о нем и думает больше, чем другие, острее чувствует боль ран, нанесенных прошлой войной. А современная война будет, несомненно, еще сложнее и ожесточеннее, тут Синицын абсолютно прав. Прав он оказался и в оценке вертолетов: недооценил Ганжа «летающие кенгуру». Не такая это безобидная винтокрылая машина, как кажется на первый взгляд, и не так просто сбить ее с земли: она бронирована, сверху превосходно видно все — и цель, и откуда ведется полней огонь, — можно легко и быстро сманеврировать. А попробуй маневрировать на землю с пушкой или даже с пулеметом!

К Ганже я шел без особых намерений, просто хотелось взглянуть ему в глаза: не передумал ли он, не изменил ли своего решения после того, как мы побывали у Вологурова — комэск несомненно поставил его об этом в известность. Да, Вологуров просто поразил меня. Не зря говорят, о человеке можно безошибочно судить только смотря по тому, каким он был, когда на весах судьбы лежала его жизнь или честь. Жизни Вологурова, правда, ничто не угрожало, а вот назначению в инспекторы — да. И он поступился своей честью и совестью. Не только бросил командира в трудную минуту, а даже утаил правду, которая могла ему помочь. Инна мне рассказала, что накануне того злосчастного полета Дуся при Вологурове просила Синицына поехать с ней в город, и комэск знал зачем, но умолчал. Умолчал лишь потому, что отлично понимал: если версия самоубийства будет развенчана или даже окажется под сомнением, как замена фильтра, тогда останется лишь одна — перенапряжение или недоученность, а за это спросят и с него, и тогда инспекторской должности ему не видать как своих ушей. Вот почему так легко он отрекся от Парамонова, не дрогнувшей рукой поставил крест на дружбе с Синицыным.

Версия самоубийства из-за ревности более запутанна — о Дусе в гарнизоне шли всякие пересуды, — и тут он почти ничем не рисковал. Однако действовал он тонко и осторожно. Поначалу я не обратил внимания на то, откуда Ганжа узнал Дусину биографию и о ее поездке в ресторан, не придал значения и тому, как оказались Муся и Эмма Семеновна в качестве свидетелей. Теперь я знал это.

Раньше я был убежден, что Эмма Семеновна крутит своим мужем как хочет, что он послушный и безропотный, и это считал главной причиной своего нерасположения к комэску — такие мужчины мне не по душе; и лишь вчера вечером зеркало в квартире Вологурова отразило и показало мне истинное лицо моего командира эскадрильи. «Александра Ивановича отстранили от должности», — сказал он жене, когда Эмма Семеновна вышла к нам из кухни. Он знал, как она воспримет это и что станет говорить. Он ее устами посвящал нас в позиции старшего начальства, решив запугать. «А кто виноват? Борис Борисович? В том, что за других как вол тянул?» Этим вопросом Эмма Семеновна прояснила многое. Нет, не сама она пошла к Ганже, не жажда справедливости толкнула ее на это. Ее послал муж… А Ганжа только греб факты.

Интересно, что предпринял бы дражайший Борис Борисович, если б узнал, что замысел его раскрыт? И как поведет себя Ганжа, когда прилетит начальство и я докажу, что его версия — фикция?

У двери кабинета я остановился и перевел дыхание. Сердце учащенно билось, нервы были наэлектризованы, и я боялся, как бы не разрядиться преждевременно, если Ганжа заденет за живое. Надо выдержать, подождать еще немного.

Ганжа сидел в своей обычной позе, над бумагами, придерживая левой рукой раскрытую папку, правая лежала на исписанном листе, нацелившись карандашом в незаконченную строку.

— А-а, это ты, — оторвался он от своего занятия и протянул мне руку. — Что нового принес? — Настроение у него было хорошее, видно, чувствовал свою уверенность и рассчитывал, что начальство останется им довольно.

— Новое все у вас. Вон как папка разбухла от вещественных доказательств.

— Кое-что есть, — согласился Ганжа. — Только твой бывший шеф кочевряжится, все чего-то ему недостает. Вот-вот прилетят наши, а он в бумагах ковыряется, как жук в навозе. Приходится одному возиться — докладную готовить.

— Одному и слава достанется.

Ганжа уловил насмешку.

— Слава… Это ты прославился, когда нарушителя рубанул. А я приказ выполняю, во всяком дерьме ковыряюсь. — Он расстегнул тужурку и вытер платком шею.

— Капитан Вегин, зайдите к подполковнику Дятлову, — раздался голос в динамике.

— Начальство требует, — усмехнулся Ганжа. — Освободишься, заходи, потолкуем.

К Дятлову я намеревался зайти попозже, когда он покончит со срочными делами, накопившимися за ночь, чтоб отпроситься в город за «вещественными» доказательствами и представить их прямо к прилету начальства. Но план мой рухнул: подполковник Дятлов посылал меня к пограничникам за фотопленками, снятыми с шара-шпиона. А это часа три в один конец, дай бог вернуться к вечеру. Я стал было объяснять Дятлову, что нужен буду здесь, но он и слушать не стал.

— Успеешь. Если б погода позволяла, мы послали бы вертолет.

Через десять минут я был в пути. Газик мчался по неширокой асфальтированной дороге, вдоль которой тянулись тополя вперемежку с черной даурской березой; а там, где шоссе огибало сопки, к нему вплотную подступал густой колючий кустарник, переплетенный какими-то вьюн-травами. Ветер все еще бесновался и гнал по небу рваные облака, отчего все вокруг казалось печальным и серым. Под стать состоянию природы хмуро было и у меня на душе.

Шофер, молоденький белокурый солдат, гнал машину, не переключая с четвертой скорости даже на крутых поворотах, благо дорога была пустынна. Мне нравилась быстрая езда, и я смотрел вперед, погрузившись в размышления.

Из рассказа Инны я узнал, что накануне полетов после обеда Дусе нежданно-негаданно позвонил Винницкий, Теперь он служил где-то на Севере и по пути в отпуск завернул в Нижнереченск, чтобы забрать Дусю: оказывается, он понял (наконец-то!), что любит ее и не может без нее жить. Хозяйка, где он раньше снимал комнату, сообщила ему о Дусином замужестве, однако Винницкого это не остановило: он был уверен, что и Дуся любит его по-прежнему, и позвонил ей. Дуся от встречи отказалась, тогда он пригрозил, что приедет в гарнизон и явится к ней на квартиру. Одно его появление вызвало бы кривотолки и сплетни. Дуся понимала это и знала — ей припомнят все. И пошла посоветоваться к Наталье Гордеевне. Синицын как раз собирался по делам в город и забрал ее с собой, чтобы она объяснилась с Винницким и раз и навсегда положила конец прошлому.

Разговор Винницкого с Дусей велся по телефону через наш гарнизонный коммутатор, где как раз дежурила Муся. Она все слышала, но не все поняла, а когда увидела машину Синицына и в ней Дусю, заключила, что это полковник так требовательно настаивал на встрече. Все это стало известно Ганже, потому он о такой уверенностью и держался своей версии.

Октавину, находившемуся на службе, Дуся ничего, разумеется, не сказала, и не собиралась говорить: он никогда не расспрашивал о ее прошлом, видно, кое-что знал и не желал причинять ей неприятное; тем более не хотела причинять неприятность ему она. Муся не удержалась от соблазна раскрыть тайну, разыскала Октавина по телефону и сообщила все, что слышала, и даже посоветовала, как и где найти жену, если желает посмотреть, чем она занимается в его отсутствие.

Октавин жену разыскивать не стал, он был из тех мужчин, которые умеют сдерживать чувства и эмоции, однако когда Дуся вернулась вечером из города, то сразу заметила его подавленное настроение. И она все ему рассказала.

— Не то плохо, что ты поехала на эту встречу, а что не предупредила меня и дала повод для новых сплетен, — хмуро заключил Октавин.

Ужинали они молча.

Синицын просил Дусю вечером прийти к ним домой, чтоб завершить работу над чертежом, она хотела отложить это на другой день, но Алексей настоял, чтоб она пошла.

— Мне тоже нужно поработать, — сказал он. — И один я лучше сосредоточусь.

Вернулась Дуся в третьем часу ночи, так и не закончив дела — работа у нее не клеилась, зато муж встретил ее сияющий и сообщил, что он добился успеха. Они с полчаса еще поговорили и легли спать, забыв о размолвке. Однако утром Алексей ушел на полеты, впервые не поцеловав жену, и это расстроило Дусю. Она о нетерпением ожидала окончания полетов и не находила себе места. Раньше времени пришла к Синицыным на торжество, чтобы хоть немного развеяться.

Ее предчувствие беды, резкая перемена настроения Октавина, его творческий всплеск и «кренделя» на посадке были для меня трудными загадками, которым я не мог найти объяснения. Но именно здесь где-то была собака зарыта, так подсказывала интуиция, и потому я снова и снова ворошил в памяти эту историю, надеясь отыскать ключик к тайне.

Несмотря на быструю езду и на не очень затянувшиеся формальности при передаче мне шпионских фотопленок, заключенных в два небольших контейнера, Вулкан мы увидели уже в вечерних сумерках. Здесь дорога расходилась: основная вела в Нижнереченск, а проселочная сворачивала к нам, в Вулканск. Шторм все еще не угомонился, прилета начальства ожидать не следовало, и я приказал шоферу ехать в город.

Замысел мой, возникший еще накануне, когда Инна рассказала о Винницком, заключался в том, чтобы доставить этого донжуана в наш гарнизон перед самым прилетом начальства и представить его «пред грозные очи» инспектора как свидетеля защиты. Это будет мой сюрприз Ганже. Посмотрим, за какую версию он начнет цепляться после такого сногсшибательного факта. Не вздумал бы только Синицын показать ему расчеты Октавина, ведь это явится новой уликой против него: Ганжа станет непременно нажимать на то, что Октавин проверял этот маневр на практике. А может, действительно так?.. Нет. Старший лейтенант Октавин был не из тех летчиков, кто самовольничал, не зря же он хотел отдать расчеты Синицыну.

В Нижнереченске на одной из узких улочек мы отыскали дом, в котором когда-то снимал комнату Винницкий. Я предполагал, что он остановился здесь. Но хозяйка, худенькая седая старушка, сказала, что «Игорек» только навестил ее, подарочек привез, а живет в гостинице с приятелем.

Мы поехали в «Север», лучшую гостиницу в этом городе: Винницкий любил показать себя, с одной стороны, интеллектуалом, а с другой — приверженцем старых гусарских обычаев, любил пустить пыль в глаза.

Вот и гостиница, высокое, с большими окнами, залитыми светом, здание. Мы с Юркой тоже не раз снимали здесь номера, чтобы переночевать, и у меня в груди приятно защемило. Трудные были годы, но прекрасные: знакомство с Инной, встречи, любовь… Сейчас все вошло в привычную колею и чувства приглушены. А тогда… Это были лучшие годы моей жизни.

Администратор, сердитая полная женщина, полистала журнал проживающих в гостинице и, захлопнув его, сообщила, что Винницкий выбыл из гостиницы утром.

Я постоял с минуту, раздумывая, как быть, и решил заглянуть в ресторан: не может быть, чтобы Винницкий уехал так скоро, не добившись успеха у одной и не утешившись с другой; здесь у него были и другие знакомые женщины, незамужние, и он мог перебраться к одной из них, а время коротать в ресторане.

Народу в зале немного, почти все столики пусты, и мой взгляд сразу уперся в человека в военной форме. Но он один, и, конечно, не Винницкий: приземистый, полный, с толстой короткой шеей и большой квадратной головой, склоненной к столу. Он сидел ко мне спиной, но я сразу узнал его: Ганжа! Как он оказался здесь? Что заставило его в столь ответственный момент покинуть гарнизон, где к нему стекались все улики?

И я догадался что: осечка!

Перед Ганжой стояла наполовину опорожненная бутылка сухого вина, закуска, но он не ел, сидел, подперев голову рукой, и курил, курил.

— Кого я вижу! — воскликнул я, заставив Ганжу выйти из задумчивости и поднять голову. — Железного инспектора, сурового стража летных законов. А как же с завтрашними полетами? Я отличную погоду предсказываю.

Ганжа посмотрел на меня устало и равнодушно. Лицо у него было осунувшееся, глаза тусклые, и весь он был какой-то придавленный, надломленный. Значит, что-то произошло.

— А, это ты, — сказал он таким тоном, словно меня он только и поджидал. — Садись, кудесник, — кивнул он на стул рядом.

Я сел. Ганжа взял бутылку и налил мне вина.

— Погоду ты предсказал, а вот предскажи, что с Октавиным произошло?

— Это по вашей части.

— Хоть на кофейной гуще погадай. — Ганжа взглядом указал на рюмку и допил из своей.

— Вот завтра выйдут корабли в океан, и тогда прояснится. — Я специально подзадоривал инспектора, чтобы выведать у него, что случилось в гарнизоне, пока я отсутствовал.

— «Прояснится»! — криво усмехнулся Ганжа. — Наивные младенцы! Океан не то что люди, умеет хранить тайны.

«Это верно», — подумал я, но сказал другое:

— А вы знали, какой ресторан выбрать.

— Знал, — кивнул Ганжа и снова усмехнулся. — В точку попал.

— И опоздали.

Ганжа глянул мне в глаза и, убедившись, что я знаю, зачем он приехал сюда, кивнул:

— Опоздал.

— Теперь убедились?

— Убедился… И все равно…

— И все равно не верите?

— Смерть без причины не бывает.

Я не ошибался: Ганжа не из тех, кто легко отказывается от своих убеждений.

— Это верно, — сказал я. — Мой дедушка, когда занедужил, на соленый огурец грешил. Потом, после вскрытия, оказалось, не ошибся: желудок у него был как папиросная бумага.

— Отсюда мораль?

— Огурец — вредный продукт.

— Философ, — грустно ухмыльнулся Ганжа. — Мудрствуешь? Раньше меня узнал и молчал?.. Или позже?

— Смотря что.

— Опять мудришь? Раз уж мне все рассказала сама Октавина, то твоей жене и подавно.

Вот оно что! Значит, Дуся была у Ганжи. Узнала, наверное, что Синицын отстранен, и пошла.

— А скажи, — Ганжа впился в меня своими глазами, — за что вы все Синицына любите?

— А вы, вынося приговор, не поняли, что это за человек?

— Я не судья, чтобы выносить приговоры. Мне приказали установить причину происшествия, а разбираться в человеческих достоинствах и недостатках — для этого у вас замполит есть.

— Чтобы объяснить поступок человека, надо понять его характер и душевное состояние, учит нас Дятлов.

— Гениальное изречение. Вот ты и объясни мне, что за человек Синицын. Только не словоблудием: строгий, но справедливый, требовательный, но заботливый. Это я уже слышал. Фактами докажи, фактами.

— Значит, фактами… То, что Парамонов решил взять на себя вину, факт?

— Факт. Но почему он пошел на это?

— Потому что Синицын из него человека сделал… А Дусю привез к себе больную, не факт?

— Факт.

— А разработка нового варианта атаки? — Я сделал паузу, но Ганжа не среагировал на вопрос, значит, о расчетах Октавина он еще не узнал. И я продолжал: — Нашего командира и враги уважают. И боятся. Думаете, почему разведчик шарит вдоль побережья, а сунуться сюда не решается? А было время, совался. И уходил безнаказанно. Синицын отучил. Вот вам и факты.

Ганжа молчал. Потом уставился на меня:

— А Октавин? Кто виноват? Кто?

Утром, не дожидаясь построения, я пошел в штаб, в кабинет к инспекторам. Меня волновал Ганжа: какие планы созрели у него за ночь? что доложит инспектор? Вчера, пока мы ехали в Вулканск из Нижнереченска, всю дорогу Ганжа изливал мне душу.

— Знаешь, что сказала мне жена Октавина? — говорил он, и голос его был жалостливым, чуть ли не слезливым. — Что я сам вынудил Варюху бежать с другим. Своей мнительностью, подозрениями… И она права…

Я верил в раскаяние Ганжи, и мне искренне было его жаль. Вот ведь как сложен человек: то доверчив и откровенен, то подозрителен и скрытен, то упрям и непримирим, то беспомощен и жалок. И дело, оказывается, не в характере, а в сложившихся обстоятельствах, в моральном состоянии человека. Варя, видно, здорово потрепала Ганже нервы, и он стал ревновать ее к каждому, а ее бегство с другим породило в нем недоверие и злость ко всему женскому роду, потому он и был непоколебим, подозревая Синицына в связи с Дусей.

Что он скажет сегодня?

Ганжа выглядел по сравнению со вчерашним просто хорошо: чисто выбрит, без мешков под глазами, однако во взгляде его была все та же пустота и отрешенность. Он поздоровался со мной и устало провел по лбу.

— Голова болит? — посочувствовал я.

— Что голова, — вздохнул инспектор. — Как видишь, на месте. А вот душа… Плохо, брат, когда там пусто.

И снова разговор наш прервали: вошел Мельников, сосредоточенный, но не воинственный, как в прошлый раз.

— Начальство вылетело, — сообщил он. — Подготовил докладную?

— Вот рапорт подготовил. — Ганжа взял со стола лист и протянул старшему инспектору. Тот пробежал его глазами.

— Быстро ты крылья опустил.

— Судьба играет человеком. — Голос Ганжи звучал покаянно. — Такие факты были… И все рассыпалось, как карточный домик. Тайфун и тут злую шутку сыграл.

— После тайфуна прояснение наступает, — многозначительно сказал Мельников. — Ты не смотрел в столе папку? Нет? Посмотри.

Ганжа открыл ящик стола и достал оттуда папку. Едва он развязал тесемки, я сразу узнал расчеты Октавина. Синицын отдал их… Иначе он и не мог поступить.

Ганжа листал их сначала медленно, потом быстрее и быстрее.

— Чья это работа?

— Старшего лейтенанта Октавина.

Ганжа даже присвистнул.

— И когда он успел обставить командира?

— В самый канун полетов. — Мельников помолчал. — А перед самыми полетами Октавин заходил на метеостанцию и интересовался ветрами на высотах.

— Вы считаете, он проверял их на практике? — В голосе Ганжи звучало недоверие.

— А ты хочешь возразить?

— Откуда эти расчеты?

— Их передала Синицыну жена Октавина.

— Так. — Ганжа сосредоточенно думал. — Интересовался ветрами на высотах, — рассуждал он вслух. — Думающий летчик и в хорошую погоду интересуется этим. — Он помолчал. — Нет, товарищ полковник, это не довод.

— Не довод… А что предлагаешь ты?

— Высказать такое предположение — значит обвинить Октавина в недисциплинированности.

— Он уже понес наказание.

— А если он этого не делал?

— Ты жаждешь возмездия?

— Нет, Николай Андреевич. — Ганжа назвал полковника по имени и отчеству, и трудно было понять, чего в голосе больше, теплоты или грусти, — Достаточно одного урока.

— И что мы доложим?

— Что не справились. Вам все равно на пенсию, а мне — не по Сеньке шапка оказалась…

Дверь отворилась, и в кабинет вошли Синицын и Дятлов, а секунду спустя за ними неслышно проскользнул Вологуров.

— Машина у подъезда, Николай Андреевич, — сказал Синицын.

Ганжа взял расчеты Октавина.

— А что по этому поводу думает командир? Мог Октавин заняться проверкой этого маневра?

— Думаю, что нет, — спокойно и лаконично ответил Синицын.

— На этот раз я с вами согласен. — Теперь в голосе Ганжи не трудно было уловить примиренческие ноты.

— Пора, Николай Андреевич. — Синицын не обратил внимания на тон инспектора.

Зазвонил телефон, и Мельников взял трубку.

— Слушаю. Полковник Мельников… Так… Так. — Он вдруг оживился и радостно взглянул на Синицына. — Где?.. Хорошо… Хорошо… Спасибо, батенька! Спасибо! Сейчас вертолет вышлем. — Он положил трубку. — Октавина нашли, — выдохнул он, словно сбросил с плеч тяжелую ношу. — Геологи. Жив, жив, бродяга. Шара-шпиона срезал. Своим новым маневром. Вынужден был применить его, чтобы не упустить. Потом решил проследить, куда упадет, да не подрассчитал. Шар разрушился, и в двигатель, видно, попал кусочек оболочки. Пришлось катапультироваться. Ветром Октавина в тайгу отнесло.

На минуту все онемели от такого потрясающего известия.

— Но почему он не доложил, когда увидел шар? — спросил наконец Синицын скорее у себя, чем у нас.

— Ясно почему, — ответил Дятлов. — Не хотел командира эскадрильи подводить: ведь Вологуров доложил, что сбил шар.

— Я весь боекомплект израсходовал, — виновато пролепетал Вологуров. — И нигде больше его не видел.

— Поднимай, Александр Иванович, вертолет, — напомнил Мельников, — Октавин ногу подвернул.

— Разрешите мне, товарищ командир? — встрепенулся Вологуров, заискивающе глядя в глаза Синицыну. — Я виноват… очень виноват. Но я искуплю свою вину.

— Нет, Борис Борисович, — задумчиво, но твердо ответил Синицын. — Искупить вину — не таблетку горькую проглотить. Да и таблетка не каждому помогает. А мне летчики нужны здоровые, надежные, чтоб в бою не бросали. — Полковник повернулся к Дятлову: — Ты прав, замполит: талант быть Человеком — от самого себя. А это важнее.

Ранняя осень — самая прекрасная пора на Дальнем Востоке. Небо — от горизонта до горизонта — как первозданная лазурь, без пятнышка и крапинки. Воздух, напоенный едва уловимыми запахами горного кедрача, черемухи, дикой яблони и других таежных растений, недвижим; и все вокруг — и деревья, и пожухлая, в рост человека, трава, и даже речка, — кажется, дремлет в благостном умиротворении, навевая сладостные воспоминания, раздумья…

Мы с Инной любили бродить в такую погоду по тайге, сидеть на берегу речки с удочкой, блеснить, а потом варить уху, вести всякие разговоры о делах, о друзьях — строили планы, мечтали… И все опрокинулось, оборвалось разом… Надо было пять лет назад, когда мне предложили замену в Белорусский военный округ, уехать, но Инна не захотела и уговорила остаться… Если б знать, где упасть…

Истребители летят журавлиным клином, звеньями, весь полк. Возвращаемся с полевого аэродрома, откуда ходили на полигон на отработку стрельб по наземным мишеням и на перехват скоростных целей — радиоуправляемых мишеней. Непростые и нелегкие упражнения. Особенно уничтожение скоростных целей. Малая высота, большие скорости, строго ограниченное время… Американские военные стратеги возлагают на низколетящие цели большие надежды, поставили производство на конвейер, оснащают их совершенной радиоэлектронной аппаратурой, начиняют мощными ядерными зарядами…

Снова вдоль нашей границы летают разведчики, в Японском море и на Тихом океане, недалеко от берегов Камчатки и Сахалина, курсируют американские авианосцы и подводные лодки…

Снова неспокойно в мире. Снова то там, то здесь поднимаются в небо облака войны…

Полк наш и по наземным и по воздушным мишеням отработал отлично. Правда, стрелять по низколетящей цели боевыми снарядами довелось лишь старшему лейтенанту Черенкову — остальные довольствовались кинопулеметом, — но справился он с задачей по-снайперски: с первой атаки разнес мишень в клочья…

Полк ведет командир подполковник Лесничук, прибывший к нам два с лишним года назад из академии. Синицын ушел в запас — устарел для современной техники. За мое многолетнее пребывание на Дальнем Востоке мы уже дважды переучивались на новые самолеты. И теперь у нас не те длиннотелые стреловидные красавцы «миги», на которых мы гонялись за шарами-шпионами, а на первый взгляд неуклюжие и несуразные, похожие скорее на утюги, чем на самолеты-перехватчики: толстые, короткие, с квадратными по бокам фюзеляжа воздухозаборниками, и не серебристые, а серо-матовые, из особого металла, способного выдерживать высокие нагрузки и температуры и быть плохо видимым для радиолокационных лучей вражеских радаров.

Мы полюбили эти самолеты и окрестили их громовержцами: когда они взлетают или проносятся на небольшой высоте, земля содрогается от грохота турбин, как от громового раската. Скорость — за 3М[3], поистине «миги»: не успеешь глазом моргнуть, как его и след простыл. Вооружение — ракетно-пушечное. Пушки — на всякий случай; ракеты нынче такие, что бьют без промаха за много километров. Сумей только произвести «захват» цели радиолокационным прицелом и упредить противника в пуске ракеты. И снова приходится искать новые тактические приемы воздушных боев, отрабатывать новые способы перехватов, борьбы с воздушными и наземными целями. Стрельба на полигоне, которую полк только что завершил, — как бы предварительная итоговая оценка нашей летной работы за год. Предварительная потому, что впереди полк ожидают летно-тактические учения. Вот там уже будет подведен окончательный итог тому, как мы учили летчиков и чему их научили…

Журавлиные клинья настолько ровны и симметричны, что самолеты будто скреплены невидимыми нитями и составляют единое целое, управляемое одной рукою. И, глядя на этот строй и судя по результатам стрельбы на полигоне, я невольно начинаю испытывать гордость и уверенность, что и на учениях летчики не подкачают. Сил мы, командиры, вложили немало: за три года из молодых, прибывших из училища лейтенантов вырастили первоклассных летчиков. Бывали дни, когда я все стартовое время от звонка до звонка не вылезал из спарки: давал молодым провозные в зону или по маршруту, обучал взлету и посадке ночью, принимал зачеты. Когда был рядовым летчиком, думал: командиру что — требуй да повелевай, вот и все заботы. А когда стал сам командиром, понял: чем больше должность, тем и забот, ответственности больше. Три с половиной года назад Синицын назначил меня своим заместителем по летной подготовке, а когда уходил в запас, хотел и в командиры полка выдвинуть. Не получилось. Хоть и высшее у меня образование, а академию я не заканчивал, и возраст — тридцать семь — старик! Может, не подошел и по другим причинам.

Подполковник Лесничук моложе меня на четыре года, энергичный, целеустремленный человек, временами горячий, временами удивительно хладнокровный, но всегда бескомпромиссный и знающий, чего он хочет. Ниже среднего роста, широкоплечий, кряжистый, похожий статью на Дятлова, лицом он намного симпатичнее: голубоглазый, чуть курносый, с русыми вьющимися волосами. И жена у него, Светлана, очень милая и приятная женщина. Не скажу, что она красавица, точнее, даже далеко не красавица: широкоскулая, с большим ртом и раздваивающей подбородок ямочкой. И одевается буднично и просто: ситцевые или льняные платьица, неяркие, сшитые без фантазии. Когда я впервые увидел ее — командир пригласил нас в гости по случаю своего назначения и для знакомства, — невольно подумал: вот еще одно несоответствие. Но Синицын — мужчина, и у него были другие достоинства, за которые его уважали и любили: ум, умение разбираться в людях, твердый и в то же время добрый характер. А чем покорила Лесничука Светлана? Понял я это несколько позже…

Впереди на фоне горизонта обозначился знакомый контур сопок с возвышающейся посередине крутобокой и обрезанной макушкой Вулкана. У подножия его приютился наш родной военный городок Вулканск. Сейчас мы пронесемся над ним плотным красивым строем, возвещая грохотом турбин о своем возвращении. Из домов повыскакивают первыми детишки, за ними их матери, наши жены, с радостными, счастливыми лицами, потом придут встречать нас к аэродромной проходной… Меня никто не придет встречать. Раньше как-то так получалось, что в час прилета Инну вызывали к больным или еще куда-нибудь. Но я знал, что она скоро придет и скажет ласково: «Здравствуй!» От нее будет веять приятным ароматом духов и комната от ее присутствия наполнится солнечным светом. Так было в прошлом, позапрошлом годах… Теперь этого не будет. Не будет никогда.

Вулканск промелькнул под нами как интересный и волнующий кинокадр: белокаменные многоэтажные дома — с прибытием Лесничука у нас началось строительство благоустроенных, с центральным отоплением и горячей водой, домов, — стройные, с еще не пожелтевшими листьями березки вдоль дорог и дорожек, возвышающаяся на окраине, как часовой, водонапорная из красного кирпича башня.

Правда, увидеть выбегающую из домов детвору нам не довелось: самолеты скрылись из виду раньше, чем их услышали.

Мы произвели посадку, и я, дождавшись, когда все летчики уйдут и техник осмотрит мой самолет и зачехлит его, тоже не спеша отправился домой. Но напрасно я искал уединения: за проходной меня перехватил посыльный и передал приказание Лесничука идти в штаб, где уже собрался весь руководящий состав.

— Там начальник политотдела прибыл, — объяснил посыльный, — и журналисты из окружной газеты.

«Начальник политотдела, журналисты — не по моей части, — обрадовался я, — значит, долго в штабе не задержусь». Но я ошибся…

— Вот мой заместитель по летной подготовке подполковник Вегин, — представил меня командир журналистам, майору и молодому человеку в штатском с фотоаппаратом на боку, видимо, фотокорреспонденту. — Он вам все расскажет и покажет, в пределах, разумеется, дозволенного. Борис Андреевич, — обратился ко мне Лесничук, — вот товарищи из газеты прибыли, чтобы обобщить и распространить наш опыт обучения и воспитания молодых летчиков. Введи их в курс дела.

— Так это ж по части замполита, — возразил я.

— А-а, — с сердцем махнул рукой командир. — Он с начальником политотдела дискутирует, достоин или не достоин наш полк выступить в новом учебном году инициатором соревнования. Его, видите ли, больше устраивает тишь да гладь, божья благодать…

Дятлов и Лесничук не поладили с первого дня. Как говорят, нашла коса на камень: оба уверенные в себе, настойчивые, упрямые и в то же время очень разные. Дятлов — немногословный, сдержанный, не любит быть на виду; Лесничук, наоборот, как говорит замполит, «работает на публику», стремится во всем быть первым. «Быть — так быть лучшим» — его любимый девиз.

Я в этом не усматривал ничего предосудительного: а разве все мы не стремимся быть лучшими? И разве Лесничук только о себе печется? Вон какие дома личному составу выбил! Теперь у нас в гарнизоне все летчики и авиаспециалисты живут в отдельных квартирах с горячей водой и газом, правда привозным, зато бесперебойным и недорогим, доставляемым созданной (тоже по указанию Лесничука) при домоуправлении службой быта. И стремление командовать не хуже Синицына, вернуть полку звание отличного — хорошее, закономерное стремление. Что в этом Дятлов заподозрил зазорного, понять не могу. Правда, полк наш обновился почти наполовину: одни ушли с повышением, другие по замене, третьи поступили в академию. Особенно много молодых летчиков прибыло к нам недавно, и нам приходится с ними много работать. Интересная и разнообразная публика — и по характеру, и по подготовке. Одни дисциплинированные, исполнительные, другие с большим самомнением, третьи с этаким ветерком в голове. Им по двадцать пять, разница с нами в возрасте чуть более десяти, но, помню, мои сверстники были намного скромнее, податливее и уважительнее к старшим. В общем, нам, командирам, достает от «золотой молодежи» лиха. И все-таки сделали мы многое: подтянули дисциплину, укротили строптивых, подняли уровень летной подготовки молодежной группы до основного состава; лишь один летчик не сдал экзамен на первый класс. Правда, не обошлось и без потерь: двоих списали с летной работы — одного за пристрастие к рюмке, другого за воздушное хулиганство…

Почти два часа я рассказывал корреспондентам о том, как мы учили и как воспитывали молодых, пока подполковник Лесничук не вошел в класс тактики, где мы вели беседу, и не прервал нас.

— Хватит на сегодня, а то на завтра ничего не останется, — сказал он с нарочитой сердитостью. — Три часа всем на отдых, на туалет, и в девятнадцать ноль-ноль прошу ко мне на торжественный ужин по случаю успешной работы на полигоне. А завтра — коллективный выезд на рыбалку. Если дела не торопят и есть желание, можете поехать с нами, — предложил командир журналистам. — Удочками обеспечим, остальное — приправа и прочее — за нами.

Журналисты охотно приняли предложение.

На выходе из штаба нас поджидал лейтенант Супрун, тот самый летчик-инженер, отлученный за воздушное хулиганство от неба, о котором я только что рассказывал журналистам.

— Разрешите обратиться, товарищ командир? — четко бросил он руку к фуражке, называя Лесничука не по званию, как положено по уставу, а по должности, уловив, видимо, что «командир» звучит для Лесничука более приятно, чем «подполковник»; подполковников у нас в полку трое — Лесничук, Дятлов и я, — а командиров — он один.

Похоже, отлучение сыграло свою благотворную роль: еще полгода назад Супрун держался так вызывающе, словно отстранили его от летной работы не за нарушение безопасности полетов, а за открытый им новый тактический прием, в корне меняющий динамику воздушного боя.

Если быть объективным, так оно примерно и было: Супрун с его неуемной энергией и фантазией, подкрепленными незаурядными летными способностями, на собственный страх и риск взялся за разработку вертикального маневра, суть которого заключалась в том, чтобы, оказавшись в воздушном бою атакованным, перейти неожиданно для противника в атакующего. Эксперимент, несмотря на, в общем-то, верную теоретическую подоплеку, чуть не кончился катастрофой.

Случилось это ровно год назад. Я хорошо помнил тот летный день и отчетливо представлял, что тогда произошло в небе.

Лесничук и я живем в одном доме, только в разных подъездах. Квартиры получили в прошлом году, когда еще у меня была Инна. Две небольшие, светлые и уютные комнаты, с холлом, с большой кухней. Инна так мило все обставила: купила спальный гарнитур, в гостиную — книжную стенку; на окна повесила тяжелые охристо-золотистые гардины.

Дятлов беззлобно подсмеивался над нами: «Вот с чего начинается заболевание вещизмом. Теперь захочешь иметь машину, дачу».

Не знаю, может это и заболевание, но мне приятно было приходить домой в красиво обставленные комнаты, спать на роскошных кроватях, в выходной день порыться на книжных полках, почитать на сон грядущий что-нибудь соответственно настроению. Не прочь бы я приобрести и машину, и дачу, да вот беда — времени для них нет.

Да, я очень любил возвращаться в свою квартиру, когда знал, что меня ждет моя Инна. Теперь же, поднимаясь по ступенькам, я почувствовал, как с каждым шагом тяжелели ноги и замедлялись шаги. И я понял, что мое хорошее настроение улетучивается, а вместо него грудь заполняется грустью, безысходной тоской.

Моя любимая Инна! Только теперь по-настоящему я осознал, как любил ее, как она была мне дорога. И каждый раз, когда я возвращаюсь домой, воспоминания обрушиваются на меня тяжелой, неподъемной глыбой. Прошло полгода, как ее не стало, но переживания мои не ослабевают, а тоска, кажется, еще более усиливается. Иногда просто хочется уйти, убежать из дому, но что-то удерживает, влечет туда. В квартире все напоминает Инну. Здесь столько вещей, которых касались ее руки! Смотрю на них и вспоминаю Иннину походку, ее плавные движения, какие-то слова, дорогие мне и поныне…

Ее нет полгода, а запах ее любимых духов «Красная роза» все еще витает в комнатах, напоминая о ее мягких как шелк волосах, нежной, бархатистой коже… Все лето форточки в квартире открыты, а днем я открываю окна: запах действует на меня сильнее всего, порою не дает спать, — и все равно он не улетучивается, живет здесь, словно нетленный дух Инны. Никто его не чувствует, а я вот и теперь, едва открыв двери, уловил тонкий, чуть сладковатый аромат, будто роза цвела под окном и запах доносило в комнату легким летним сквознячком. А может, ничего того страшного, что терзает постоянно душу, не было — просто приснился кошмарный сон? И Инна в комнате, одетая в свой красивый японский халат, ждет меня? Выйдет навстречу, обовьет шею тонкими руками, заглянет ласково в глаза и спросит: «Устал?» А я подхвачу ее на руки, прокружу по комнате и отвечу весело: «Ты же чудесная колдунья, от твоего прикосновения и взгляда мои силы удесятеряются…»

Я вошел в прихожую, снял тужурку, ботинки. Тишина. Аромат «Красной розы» дохнул из зала, как дуновение ветерка, и исчез. Но только я встал с галошницы, он снова защекотал ноздри. На цыпочках — сам удивляюсь, почему так, — я двинулся в одну комнату, в другую. Улетая на полигон, я кое-как набросил одеяло на свою кровать, а Иннина как была аккуратно заправлена, так и осталась. Нет, чудес на свете не бывает. Бывают кошмарные сны и не менее кошмарные яви.

Лесничук сидел за рабочим столом и читал «Красную звезду». Я поздоровался.

— А-а, рыбаки-охотники… Кто-то службу несет, а кто-то на лоне природы развлекается, — съязвил он. — По своим собакам стреляете? Эх вы, горе-охотники!

— Не повезло, — поддержал я разговор. — Метили в утку, а попали в собаку.

— Читал сегодняшнюю газету? — неожиданно сменил тему Лесничук. И, не дожидаясь ответа, прочитал: — «Соединенные Штаты форсируют подготовку к войне в космосе. Как сообщает близкий к Пентагону журнал «Авиэйшн уик энд спейс текнолоджи», 1 октября в США приступит к исполнению своих обязанностей военно-морское космическое командование. Его главной целью, отмечает журнал, является «централизация управления космическими операциями ВМС».

В ведение нового командования войдут контроль над осуществлением разведывательных операций из космоса, а также координация действий американских флотов в различных районах мира при помощи спутниковых систем коммуникации и навигации…» Понял? Новое командование еще не вступило в свои права, а над нами уже «Феррет» висит, к берегам авианосец типа «Энтерпрайз» пожаловал.

— Может, их наши летно-тактические учения заинтересовали? — высказал я предположение.

— Может. Все может… Чувствую, накроются мои пятнадцать суток оставшегося отпуска. Так надо в Москву слетать! Ну да ладно, живы будем — не умрем. Готовь плановую. Старичков — на перехват, молодежь — на пилотаж. Ты с Супруном, два по кругу и один в зону, я — ночью с Дровосековым.

Вошел Дятлов. Поздоровались.

— А-а, комиссар, — протянул замполиту руку Лесничук. — Хоть и сердит я был на тебя за позавчерашнюю симуляцию, спасибо вчерашней рыбалкой себя реабилитировал. — Командир был настроен примирительно, и это обрадовало меня — их конфликт создавал дополнительные трудности в решении полковых проблем, сказывался и на наших отношениях: никому не хотелось становиться по какую-то сторону, а занимать нейтральную позицию не всегда удавалось и порой отдавало беспринципностью. — Видал своих подшефных? Очень довольны. Кстати, как ты воспринял идею выступить инициаторами соревнования за полк мастеров боевого применения?

Дятлов сразу насупился, ощетинился и после небольшой заминки — видимо, он не ожидал такого прямого вопроса — ответил негромко, но категорично:

— Рано.

— Рано? — переспросил с усмешкой Лесничук. — Ложка, говорят, дорога к обеду… А завтра будет поздно.

— Тем более зачинателями такого ответственного дела выступать не нам.

— Это почему же?

Усмешка с лица Лесничука слетела, губы плотно сомкнулись, обозначившись тонкой ниткой.

— Потому что кишка у нас тонка, — непоколебимо стоял на своем Дятлов. — Не с кем эту лямку тянуть. А очки втирать… увольте.

— Так… — Лесничук угрожающе встал из-за стола и пронзающе уставился на своего заместителя по политической части. — Значит, у нас не летчики, а дерьмо? Вот не знал, что комиссар такого мнения о своих товарищах-однополчанах.

— Не надо передергивать, Григорий Дмитриевич. — Голос Дятлова хоть и осип, но в нем зазвенели металлические нотки. — Я знаю цену нашим летчикам, и, смею вас заверить, знаю лучше вас. При мне и шары-шпионы сбивали, и воздушного разведчика подловили, и полк в отличных три года ходил. Но это было давно, и от тех летчиков осталось процентов пять, не более. А с кем вы нынче собираетесь пример боевого мастерства показывать? С Неудачиным, Мнацоконяном? Смею вас заверить, из них не только за год — за три мастеров не сделаете.

— У нас есть вот Вегин, — кивнул на меня Лесничук, и в его мимолетном взгляде, мне показалось, я уловил призыв к поддержке, — командир отличной эскадрильи Октавин, снайпер капитан Дровосеков.

— Ну, еще три-четыре фамилии вы можете назвать, — сиплость и металлический звон в голосе Дятлова пропали, и он зазвучал глуше, спокойнее и убедительнее, — а это, считаю я, для инициаторов мало. Слишком это высокая ответственность — становиться правофланговым всех Военно-воздушных сил.

— Ответственности испугался? — Губы Лесничука дернулись в нервной усмешке.

— Не ответственности — срама. Давайте заглянем в перспективу. Два года назад у нас один слабак был, Кураслепов. Теперь уже… — Дятлов поднял руку и пересчитал по пальцам: — Раз, два, три, четыре, пять. Объяснить, откуда они взялись? Думаю, сами знаете. В этом году еще человек пять по замене пришлют. И смею заверить, двое из них, минимум, «на́ вам, боже, что нам не гоже»; это раньше к нам отличники рвались, а теперь почему-то больше на исправление присылают.

Дятлов говорил правду: Кураслепов, Мнацоконян, Неудачин, Супрун прибыли к нам с нелестными характеристиками; первые двое трудно поддавались обучению, двое последних — воспитанию. Да и понятно: кто из командиров отдаст лучших? Мы тоже стараемся при замене в первую очередь освободиться от слабаков и недисциплинированных, а хороших летчиков держим до последнего, пока сами не запросятся. Но от Кураслепова, Мнацоконяна, Неудачина и Супруна так просто не избавишься — они молодые, и на любые наши доводы вышестоящие начальники парируют: «На то вы и командиры, учите, воспитывайте». Так ответил Дятлову и Лесничук:

— На то и щука, чтоб карась не дремал. Будем учить, воспитывать. Ну а самых… Кстати, ты же первый и за Супруна вступался, и за Неудачина.

— Я и сейчас не против них, — отрубил Дятлов. — И не против обучения и воспитания. Я — против авральных, галопных методов. Для обучения и воспитания они не подходят. А ваше предложение, оно заранее, хотим мы того или нет, закладывает порочность.

— Слыхал? — повернулся ко мне Лесничук. — Мы тут с тобой ломаем голову, как повысить боеготовность полка, как поднять мастерство летчиков, а комиссар нам уже и ярлык приготовил: порочный метод. — Лесничук молниеносно распрямился и рубанул ладонью по столу: — Хватит! Дискутировать на собрании будем. Посмотрим, кого личный состав поддержит, тебя или меня.

— Если все объяснить…

— Агитировать? Только попробуйте. Если и впредь вы будете ставить палки в колеса, не посмотрю на ваши прежние заслуги.

Я испытывал такое состояние, какое было однажды, на суде офицерской чести. Но там обвиняли меня, и я, как мог, оправдывался и отбивался. А здесь… Мне были дороги и Дятлов, и Лесничук, оба мои приятели, товарищи по оружию. И главное, оба в какой-то мере правы. Да, выступать инициаторами такого важного и ответственного дела вряд ли мы имели моральное право. То, что полк отстрелялся на полигоне на «отлично», два года не имеет серьезных предпосылок к летным происшествиям, грубых нарушений воинской дисциплины, мало о чем говорит. И Дятлов, и я, да и Лесничук знаем, что предпосылок мы избежали благодаря тому, что таких, как Кураслепов, Неудачин, водим за ручку — при чуть усложненной обстановке самостоятельно в полет не пускаем.

С другой стороны, почему бы не попробовать? Долг инициаторов обяжет каждого служить лучше, ответственнее относиться к делу. Пусть за год мы не сумеем сделать всех летчиков мастерами боевого применения, но большинство из них наверняка могут достичь этого уровня, а остальных дотянем на второй год, греха тут особого нам не припишут…

— Только не надо пугать меня, Григорий Дмитриевич. Разрешите выйти?

— Видал? — кивнул вслед Лесничук, вышел из-за стола и нервно прошелся по кабинету. — Гусь лапчатый! — Лесничук вернулся за стол, но не сел, переложил с одного места на другое газету, бросил на меня сердитый взгляд: — А ты чего молчишь, мой боевой заместитель? Может, согласен с замполитом — рано нам становиться правофланговыми?

А я еще так и не пришел ни к какому выводу и ответил уклончиво:

— Вы оба кипятились и говорили на высоких тонах, а вопрос очень серьезный. Надо подумать, хорошенько все взвесить. И если Дятлов возражает, к его голосу следует прислушаться: замполит у нас — мудрый человек.

— «Мудрый»! — усмехнулся Лесничук. — В Америке говорят: «Если ты умный, почему ты не богатый?» И если он мудрый, почему же до сих пор подполковник?

Вон куда хватил мой командир! Видно, и впрямь он разошелся. Но последняя его фраза задела и меня за живое: значит, и я ничего не значу в его глазах. И я не стал его успокаивать, ответил с не меньшим сарказмом и насмешкой:

— Если бы генеральское звание давали только за ум, у нас бо́льшая половина личного состава полка ходила бы с лампасами. По твоему же умозаключению: разве можно с дураками лезть на правый фланг?

Лесничук опешил. Уставился на меня округленными глазами, то ли не веря услышанному — до сего дня у нас не было с ним разногласий и я, не злоупотребляя дружбой, опытом, не допускал резкости, даже когда был с ним в чем-то не согласен, — то ли обдумывал, как повести себя в подобной ситуации. Видимо, последнее: желваки на скулах вздулись буграми. И он вдруг расхохотался, чем озадачил меня основательно.

Хохотал он довольно долго, с минуту. Потом так же внезапно смолк, сел за стол и, перебросив еще раз газету с места на место, помотал головой:

— Один — ноль. Врезал ты мне. — И с грустинкой: — Конечно же, звание тут ни при чем. — Сбросил газету со стола на стул, достал чистый бланк плановой таблицы. — И все-таки за правый фланг мы поборемся. Согласен?

— Попытаемся, — ответил я утвердительно.

— А теперь звони соседям, договаривайся о взаимодействии. Обламонов все хвастался, что, если они применят помехи, мы их днем с огнем не сыщем. Что ж, посмотрим.

Соседи — истребительно-бомбардировочный полк. Обламонов — его командир. Они, Лесничук и Обламонов, нередко встречаются на различных совещаниях, на командирских сборах, подтрунивают друг над другом. Что-то разделяет их, и чувствуется, что они относятся друг к другу с неприязнью. Вот и эта просьба: обычно командиры договариваются сами, как говорится, на высшем уровне, а Лесничук перепоручил это мне. Правда, ничего в том предосудительного нет — он и другие обязанности нередко перекладывает на меня: «Зачем сам, когда есть, зам», и я привык к роли всеумеющего, всеисполняющего заместителя.

Тут же из кабинета Лесничука позвонил Обламонову. Тот поздоровался приветливо, как всегда, с юморком:

— Привет, привет, стражи неба. Как там Пятый океан, не оскудел еще от звезд? А то слухи тут прошли, что некие неизвестные перехватчики охотиться стали за ними.

Намек понял: месяца два назад Кураслепов, преследуя ночью цель, для верности перешел на визуальное наблюдение и… принял за аэронавигационные огни самолета звезду; гнался за ней до тех пор, пока штурман наведения на земле не понял, в чем дело, и не завопил благим матом: «Ты куда смотришь, Сто тринадцатый? Цель давно позади, а звезду тебе и на форсаже не догнать!»

Случай стал известен соседям, и вот Обламонов подтрунивает.

— Ничего, для астронавигации вам останутся, — отплатил Обламонову я той же монетой: не так давно у них тоже был случай, когда экипаж потерял ориентировку и произвел вынужденную посадку не на своем аэродроме.

— Тогда все в порядке, — захохотал Обламонов. И перешел на деловой тон: — Слушаю, Борис Андреевич. Чем могу служить?

— Собираетесь завтра работать? — спросил я, под словом «работать» подразумевая полеты.

— А мы всегда работаем, иначе нам жалованье не платили бы, — сострил сосед. — Что тебя интересует конкретно?

— Маршруты, понятно. Хотелось бы с вами повзаимодействовать, посмотреть, как вы умеете от атак уклоняться.

Обламонов помолчал.

— А хозяин твой где? В отпуск укатил?

— Да нет, вот рядом… — Я уже хотел было отдать Лесничуку трубку, как Обламонов с ехидцей заключил:

— Заработался, значит. Кстати, я тоже чрезмерно занят. Вот с моим замом договорите и решите все вопросы…

Вот так-то. Каждый сверчок знай свой шесток… Вздумал вопросы взаимодействия решать за командира с… самим командиром. Не думал и не гадал я, что Обламонов, этот громадного роста человек, у которого на лице нарисована сама доброта, любитель беззлобно позубоскалить по любому поводу, способен на подобную чванливость. Или это оскорбленное самолюбие, амбиция? Что бы там ни было, по чести ему не делало, и уважение мое к нему сильно пошатнулось…

— Здравствуй, Борис Андреевич, — прервал мое замешательство голос майора Старичевского, заместителя Обламонова, с которым мы были хотя и не на дружеской ноге, но питали друг к другу симпатию и уважение. — Так что тебя волнует?

— То же, что и вас: боеготовность, — ответил я без обиняков — взаимодействие и им приносило не меньшую пользу. — Мы будем искать и ловить вас, а вы — отражать атаки. Притом без всяких послаблений, с помехами, с маневрами.

Старичевский долго молчал, видимо, советовался с командиром, потом виновато замямлил:

— Видишь ли, завтра такой день, у нас много своих задач…

— Ну и решайте свои задачи! — не выдержал я. — Ведь это все попутно. Только включите помехи и, когда обнаружите нас, маневрируйте, уходите. В общем, делайте все то, что делали бы в настоящем воздушном бою. Что вас не устраивает?

— Все устраивает. Но завтра не получится, завтра у нас особые полеты, — стоял на своем Старичевский. — Звони в другой раз…

— Ну и черт с ними! — рубанул сердито ладонью воздух Лесничук, слышавший весь наш диалог. — Попросить надо, в ножки поклониться. Дудки! Без них обойдемся…

— А помехи?

— И помехи придумаем. Над сопками будем перехватывать. Там такие местники, почище твоих помех…

По уговору ли Лесничука с редактором окружной газеты или просто по совпадению, но именно в день собрания, когда намечалось обсудить вопрос, выступать полку инициатором соревнования или нет, пришли газеты с подборкой статей о наших делах и достижениях. Корин не пожалел красок, так расписал наши успехи, что стыдно было: и перехваты мы осуществляем без ошибок, и техника у нас работает безотказно, и летчики дисциплину не нарушают. Даже посчитал нужным Неудачина похвалить: целый рассказ сочинил, как они с Супруном рыбу спасали. А о том, что первый вместо стрельбы из пушек нажал на кнопку сброса подвесных баков, а второй вверх брюхом к земле штопорил, умолчал.

Не знаю, профессия ли накладывает на характер людей отпечаток или люди выбирают профессию соответственно своему характеру, только я не раз убеждался, что летчики — люди незлобивые и нетщеславные: когда их ругают, не обижаются; когда хвалят, не торжествуют, если хула или похвала справедливы. Вот и на этот раз: газета вызвала у многих лишь ироническую усмешку, беззлобно пошутили они друг над другом и забыли о статьях. Но перед самым собранием, когда все собрались в клубе, к Неудачину подошел Мнацоконян и, не скрывая ухмылки, спросил:

— Каким, Степа, записался выступающим? Публика жаждет послушать своих героев.

— Вот и выступи, а то у тебя язык давно чешется, — парировал Неудачин.

— Я бы с удовольствием, — скорбно скривил лицо Мнацоконян. — Да кто же меня, отстающего, слушать станет? А ты у нас теперь — ни в небе не горишь, ни в воде не тонешь.

Лицо Неудачина вспыхнуло негодованием и обидой, он шевелил губами, но ответа не находил; мне же было жаль его, и я хотел уже прийти ему на помощь, как меня опередил Лесничук. Командир широко шагнул к офицерам и по-дружески взял Неудачина под руку:

— А вы действительно возьмите да выступите, Степан Владимирович. Вам теперь есть чем похвалиться. — И взгляд клинком сверкнул в Мнацоконяна. — А чем вот вы можете похвалиться, товарищ обиженный отстающий? Тем, что в должности не повышают? Спросите. А я всенародно отвечу.

— Лучше не надо, товарищ подполковник, я ж пошутил, — дал задний ход Мнацоконян, мгновенно сменив иронический тон на елейно-заискивающий.

— В другой раз знайте, где шутить и над кем, — смягчился и Лесничук.

Секретарь парткома прошел на сцену, и офицеры стали рассаживаться в кресла. Мы с Лесничуком сели рядом поближе к сцене.

Я искоса посмотрел на командира, и лицо его, несмотря на внешнее спокойствие, показалось мне напряженным, сосредоточенным. Конечно же, не из-за инцидента с Мнацоконяном. Хотя заступничество за Неудачина порадовало меня: наконец-то командир признал в нем летчика. И поделом отчитал Мнацоконяна. Озабоченность же на командирском лице была вызвана другим…

Месяц назад, когда на парткоме обсуждался вопрос, кому выступить на партийном собрании с докладом об инициативе полка бороться за звание мастеров боевого применения, и Лесничук предложил Дятлова, я изумился: замполит — противник почина, разве ему можно доверить? Секретарь парткома тоже недоуменно поднял брови и, подумав, что ослышался, переспросил:

— Дятлова?

Лесничук утвердительно кивнул:

— Кому ж, как не замполиту, зажигать словом людей?

И я понял его стратегический замысел: обязать Дятлова выступить с докладом — значит обязать его выступить за почин. Не станет же замполит с трибуны высказывать свое несогласие с командиром.

Но Лесничук успел убедиться — Дятлов не из тех, кто быстро отступает от своих убеждений, от него можно ждать всякого, потому и был озабочен, в напряжении ожидал начала собрания.

Нас избрали в президиум, мы сели рядом, и я заметил, как нервно затикала жилка на виске у командира, когда замполит, пошел на трибуну.

Дятлов тоже волновался, это видно было по тому, как тяжело шел он к трибуне, как говорил — замедленнее, чем обычно, глуше, даже чуть сипловато.

Начал он издалека, с международной обстановки, напомнил о решении американского конгресса увеличить ассигнования на военные расходы, в частности на развертывание авиации на базах ВВС, расположенных в Японии и в Южной Корее, на усиление милитаризации космического пространства, и лишь после такой длинной вводной перешел к конкретному вопросу.

— Сегодня вы все, наверное, читали газету о делах нашего полка. Расхвалили, прямо скажем, больше чем следовало. Но будем считать, что это авансом. Теперь у нас один выход — доказать делами, какие мы и на что способны. Все вы знаете, в полку я более пятнадцати лет и пережил многие моменты — и взлеты его, и падения. Совсем недавно, пять лет назад, полк наш носил звание отличного. Долго шел он к этой вершине, а вот продержаться на ней сумел всего лишь три года. Почему? Потому что один человек, я повторяю, один человек не успел качественно подготовить самолет к полету, не заменил фильтр тонкой очистки. Всего-навсего. Решил — заменю после полетов. А после полетов оказалось поздно: в воздухе случилось ЧП, заглох двигатель. И громадный труд большого коллектива пошел насмарку. Кое-кто из вас, наверное, рассуждает: зачем этот ракурс в прошлое? Кто старое помянет, тому глаз вон. Есть такая пословица. Но она дополняется: а кто старое забудет, тому оба вон… Сегодня мы с вами собрались обсудить очень важный и ответственный вопрос: можем ли мы, имеем ли моральное право выступить инициаторами соревнования за право называться мастерами боевого применения? Отвечу сразу: да, имеем. Полк снова на подъеме, и, судя по последним показателям стрельб на полигоне и перехватов воздушного противника в усложненных условиях, мы добились неплохих результатов. Но называться мастером боевого применения, товарищи, это не только отлично стрелять по мишеням, уничтожать воздушные цели с первой атаки в любых метеоусловиях днем и ночью, — это и летать без аварий и происшествий, не нарушать воинскую дисциплину, служить примером высокой нравственности на службе и в быту. Может ли каждый сидящий здесь, в зале, сказать: «Да, я выполню эти требования». Сомневаюсь, товарищи. Мы уже более месяца изо дня в день обсуждаем в кулуарах эту родившуюся в нашем полку интересную идею. Раз обсуждаем, выходит, уже созрели для этого. А что изменилось с тех пор? Может, товарищ Мнацоконян выпивать стал реже или товарищ Кураслепов к полетам стал готовиться добросовестнее? Увы! Можете возразить: два-три человека погоду в полку не делают. Делают, товарищи. У нас уже сейчас имеют право называться мастерами боевого применения многие летчики. Многие, но не все. А мы говорим за весь полк. Вот и давайте по-партийному, по-деловому обсудим, реальны ли наши возможности, не рано ли мы начинаем трубить о наших успехах и не придется ли нам краснеть через год.

Последняя фраза очень не понравилась командиру, он заерзал на стуле, готовясь, видимо, выступить сразу за замполитом, но сдержался, понимая, что афишировать разногласия вряд ли стоит.

Председательствующий спросил, какие будут вопросы к докладчику. Вопросов не было, и Дятлов сел.

— Кто желает выступить? — Председатель обвел зал взглядом.

Тишина не предвещала ничего хорошего, и Лесничук начал нервно выбивать пальцами дробь по столу.

— Смелее, товарищи, и не все сразу, — пошутил председатель.

Наконец в задних рядах несмело потянулась рука, встал Мнацоконян.

— Разрешите с места?

— Почему же? Давайте сюда, чтоб все вас видели, слышали, — пригласил председатель, указывая на трибуну.

В зале загудели, требуя Мнацоконяна на сцену. И лейтенант неохотно поплелся по проходу. Но на трибуну взошел бодрее, тая на лице ухмылочку, и в зале притихли, ожидая от полкового юмориста очередной сногсшибательной выходки.

— Хорошо говорил замполит, — начал Мнацоконян своим насмешливым голоском. — Замечательно говорил. — Сделал паузу. — Может, верно говорил. — В зале уже хохотали, и это еще более раззадоривало Мнацоконяна. — Кому не ясно, что надо хорошо летать? Всем ясно. Кому не ясно, что надо хорошо стрелять? Всем ясно. Кому не ясно, что надо хорошо себя вести, соблюдать предполетный режим и тому подобное? Всем ясно. Все хотят быть асами. Но одно дело хотеть, другое — уметь или мочь. Как говорил мудрец: «Я хочу иметь машину. Но не имею возможности: денег у меня разве что на ишака хватит. Я хочу иметь любовницу, но не имею возможности: меня терпит только моя уродливая жена… Так давайте же уважать друг друга такими, какие мы есть».

Председатель постучал по графину, призывая к тишине, и предупредил Мнацоконяна:

— Товарищ Мнацоконян, ближе к делу.

— Так и я ж о деле. Спросите у любого: кто не хочет стать асом? Нет таких. Но не все могут. И не все от нас зависит. Тут и погода мало-мало роль играет, и наши способности, и взаимоотношения — симпатии и антипатии. Потому как можно сказать, когда я стану мастером боевого применения? Ведь это не уголька нарубить, не сена накосить… Потому не ясно мне — зачем этот почин, зачем обязательства? У нас есть программа, ее не обойдешь, не перепрыгнешь. А станем мастерами — честь нам и хвала. Тогда в газете пиши, по радио хвали.

Мнацоконян сошел с трибуны. И как ни прискорбно было слушать, у него нашлись последователи: зачем почин, обязательства, когда есть программа…

После третьего оратора Лесничук не вытерпел и попросил слова. К трибуне он шел, как на ринг, стремительно, воинственно.

— Значит, зачем? — спросил он негромко, глухо, обводя вал суровым взглядом. — Зачем обязательства, зачем соревнование, зачем новый почин? Вот тут товарищ Мнацоконян байку про молодца и мудреца рассказывал. Я продолжу ее. Так вот, молодец тот многого хотел: и богатым быть, и красивым, и сильным. Но деньги у него не водились, женщины его не любили, одолевал его любой заморыш. И тогда молодец пошел к тому мудрецу, который советовал уважать друг друга такими, какие есть, пал ниц и взмолился: «Научи меня, мудрейший из мудрых, как стать богатым, красивым и сильным». Подумал мудрец и дал такой совет: «Если хочешь быть богатым, красивым и сильным, надо вставать с зарею, умываться росною водою и трудиться по шестнадцать часов в сутки». — Лесничук еще раз обвел зал взглядом, убеждаясь, что присказка его произвела не менее благоприятное впечатление, чем Мнацоконяна. — Так вот, молодец, разумеется, знал эти три заповеди. Но не выполнял их. И некоторые наши летчики хорошо знают программу, помнят присягу, наставления, однако не всегда следуют им. Новый почин — это не совет мудреца, это цель на будущий год, новый рубеж. То, что зависит от нас, командиров, мы сделаем, а вы сделайте все зависящее от вас. Вот зачем обязательства, соревнование, почин…

С трибуны Лесничук уходил под гром аплодисментов. Судьба голосования была предрешена, и я еще раз убедился, как был не прав в отношении психологических способностей командира: он не только отлично разбирался в людях, но и умел в критических ситуациях подчинить их волю своей.

После командира выступило еще пять человек, и все говорили о том, что полк может и должен быть инициатором почина за звание мастеров боевого применения. Завершающим был майор Пахалов. Он, как и командир, решил блеснуть познаниями, пересыпал свою речь афоризмами и авиационными заповедями, но люди уже устали и слушали его невнимательно. И я пожалел об этом: несмотря на веселый тон речи, в афоризмах и заповедях немало было намеков на то, что с принятием такого важного решения торопиться не следует — все-таки он прислушался к мнению Дятлова. Правда, намеки были слишком завуалированы, и утомленным людям было не до того, чтобы разгадывать их второй смысл. Даже Лесничук пропустил их мимо ушей, уверенный, что одержал победу.

От заключительного слова Дятлов отказался. Он ушел сразу же после собрания, не разделив торжества командира.

А Лесничук сиял. Он не упрекнул меня в том, что я сомневался в его идее. Мы возвращались домой вдвоем, он взял меня под руку и мечтательно произнес:

— Подожди, мы еще не такие дела с тобой завернем.

На другой день к нам пожаловала целая группа журналистов во главе с Кориным. Но вдруг позвонил начальник политотдела и дал указание от выступления полка с почином воздержаться до окончания летно-тактических учений.

У меня на душе сразу полегчало; я и не догадывался, что идея командира, мысленно признанная мною и одобренная, сердцем не воспринималась.

Значит, Дятлов в чем-то был прав…

Воскресенье. Уже кончили передавать программу «С добрым утром», а я все лежу в постели: за неделю так намаялся, что никак не отосплюсь; не пошел и на завтрак. Лесничук в отпуске, командир разрешил ему догулять остаток, и он укатил в Москву, потому мне пришлось одному и командовать, и проверять технику пилотирования летчиков: до летно-тактических учений осталось полмесяца и надо всех подтянуть до нужного уровня, чтобы могли выполнять любые задания — днем и ночью, в простых и сложных метеоусловиях.

Учения предстоят весьма серьезные: противник то ли в пику нам, то ли по каким другим соображениям подтянул к Курильским островам авианосец типа «Энтерпрайз», и он курсирует в Тихом океане с севера на юг, с юга на север; с Гавайских островов на полигон Хигаси-Фудзи переброшены подразделения из состава сил быстрого развертывания. Самолеты противника участили полеты вдоль нашей границы…

Но лежи не лежи, а вставать надо: стол вон слоем пыли покрылся, пол давно немыт, в прачечную пора собрать белье.

Я встал, размялся гимнастикой и только успел умыться, как звякнул звонок. Я открыл дверь. В проеме стояла улыбающаяся Светлана.

— Только встал, засоня? — ласково пожурила она меня. — А говоришь, совсем в отшельники записался… Хоть в комнату пригласи.

— Проходи, пожалуйста.

Светлана прошла в комнату и села около стола. Я почувствовал, как загорелись от стыда щеки: Светлана насмешливым взглядом осматривала все вокруг и, чтобы окончательно уничтожить меня, провела пальцем по столу.

— Эх, мужчины, мужчины! Что бы вы делали без нас? Не зря Гриша наказывал не оставлять тебя без присмотра, приходить, помогать. — Она встала и сбросила плащ. — Где у тебя взять тряпку?

— Я сам все сделаю, — запротестовал я.

— «Сам», — усмехнулась Светлана. — Если бы Гриша увидел, задал бы мне трепку. А как к тебе попадешь, когда днем тебя нет, и вечером несколько раз заходила, не дождалась. — Она пошла в ванную, открыла кран и вернулась с мокрой тряпкой.

Я попытался отнять у нее тряпку.

— Ты в самом деле считаешь меня таким беспомощным? Приходи через час, увидишь, на что мужчины способны.

Но Светлана отстранила меня. Рука у нее была тугая, сильная, как у спортсменки. Да и вся она была сбитая, мускулистая, как цирковая акробатка, которой ежедневно приходится заниматься гимнастикой. И шея ее, короткая, крутая, могуче держит несколько крупноватую для женщины голову. Да, сложена Светлана превосходно, а вот красотой лица природа явно ее обделила: широкие скулы, массивный подбородок…

— Ты что так рассматриваешь меня? — нахмурила Светлана брови.

— А что, нельзя? — Я понял, чего она испугалась, и решил этим воспользоваться, чтобы не дать ей заняться уборкой. — Твой Гриша здорово рискует, посылая такую симпатичную женщину к одинокому мужчине.

— Гриша знает меня, — за чистую монету приняла шутку Светлана и посерьезнела еще больше.

— Сомневаюсь, — возразил я. — По утверждению классиков — а они были великими психологами, — женщину ни бог, ни дьявол не поймет.

Светлана совсем растерялась, положила на стол тряпку.

— А ты? — невнятно выдавила она. — Неужели ты…

— А что я? Я тоже человек, — продолжал я мстить ей за след от пальца на столе. — Да и дело не только во мне. Один раз ты зашла ко мне, другой. А все знают, что муж-то в отъезде.

Лицо Светланы побледнело, глаза стали круглыми.

— Гриша все равно не поверит…

— Как сказать! Отелло тоже поначалу не верил.

— Отелло был дурак. — Светлана, кажется, уловила в моем голосе шутку. — А Гриша… Он сам велел приходить к тебе, убирать…

Святая простота и наивность! Светлана напоминала мне сейчас Дусю. И для той и для этой муж — непререкаемый авторитет.

— Григорий тебя очень любит?

Светлана пожала плечами, подумала.

— Зато он знает, что я его люблю.

— От любви до ненависти — тоже по утверждению классиков — один шаг. А я не хочу, чтобы между вами возникла хоть капля недоверия, — довершил я свой замысел.

Светлана взяла плащ.

— Я совсем не подумала. — Накинула плащ и попятилась к двери. — Тогда я пойду?

Я проводил ее.

Я закрыл дверь, сел на диван и задумался: что за всем этим? Почему Лесничук так доверчиво посылает жену ко мне? Действительно ли уверен в ней или просто не любит ее? Я бы этому не придал значения, если бы в жизни моей не произошел однажды такой случай…

Первого мая, после демонстрации на центральной площади города, где мы, курсанты, прошли строевым шагом мимо возведенной городскими властями трибуны, на которой стоял и наш начальник училища, меня вызвал командир роты. Не очень-то охотно я шел к нему в кабинет, ломая голову, зачем я понадобился этому суровому капитану, который понапрасну слов не тратил и за малейшие провинности наказывал, как он подчеркивал, «на всю катушку».

Капитан же встретил меня чуть ли не с распростертыми объятиями: вышел из-за стола и крепко пожал мою руку:

— Поздравляю! Поздравляю за отличные успехи в учебе и с днем рождения! Хоть он у тебя завтра, поздравляю сегодня — завтра, надеюсь, ты проведешь его в более приятном обществе. У тебя родственники здесь есть?

Я отрицательно покачал головой.

— Ничего, — утешил капитан, — найдешь, куда пойти и с кем провести. Вот тебе увольнительная до завтрашнего отбоя.

Я был ошеломлен неожиданно свалившимся счастьем: ожидал нагоняя, а получил благодарность и увольнительную более чем на сутки. Завтра у меня, оказывается, день рождения, я, наверное, и не вспомнил бы об этом, если бы не капитан.

— Спасибо. Большое спасибо, — поблагодарил я командира роты, стоя перед ним навытяжку, как истукан. Радость захлестнула меня и подняла в голове такой ералаш, что я почти ничего не соображал; мысли мелькали обрывчато, несвязно: «Куда пойти? В городе у меня никого знакомых… С кем — одному скучно и неинтересно… Больше суток буду свободен — куда захочу, туда и пойду, что захочу, то и буду делать; днем непременно побываю в парке, посмотрю кинофильм, а вечером… вечером можно в театр… или на танцплощадку…»

— Что ж, ступай, — одобрительно кивнул капитан. — Желаю встретить хорошую девушку.

И я осмелел, и тут же пришла хорошая идея.

— Товарищ капитан, пустите со мной в увольнение и Лаптева.

— Лаптева? — Капитан согнал с лица улыбку, насупился. — Твой дружок?

— Так точно. И учится он хорошо…

— Знаю. Не раз попадался мне твой дружок без строя на пути в столовую. — Помолчал, почесал подбородок. — Ну ладно, в честь твоего дня рождения. Только предупреди: попадется еще раз, на всю катушку врублю.

Капитан вернулся к столу и выписал Юрке увольнительную.

…Мы шли по улице города, не чувствуя под собой ног, хохотали по всякому поводу и без повода, острили, подначивали друг друга, шутили с встречавшимися девушками; короче говоря, мы чувствовали себя на седьмом небе. Нас радовало все: и праздничные транспаранты, и развешанные всюду флаги, и красочные плакаты, и поистине праздничная погода — синее, без единого облачка, небо, ослепительное солнце, не знойное, а по-весеннему ласковое, теплое, пробуждающее в душе что-то сладостно-волнующее.

Из переулка вышла стройная девушка с длинной черной косой и пошла впереди нас метрах в пятидесяти. Юрка толкнул меня в бок и многозначительно подмигнул. Мы прибавили шагу.

Девушка была невысокого роста, крутобедрая, крутоплечая, одетая в светло-серый твидовый костюм; короткая юбочка едва доставала до чашечек колен, обнажая красивые ноги в модных, тоже светло-серых, туфельках. Юрка подошел ближе и замедлил шаг, рассматривая девушку с ног до головы. Поднял большой палец. Кивнул мне вправо, а сам пристроился слева от девушки.

— Извините, пожалуйста, — сказал он так ласково и проникновенно, что даже у меня, знавшего Юрку как циника и грубияна, пробудилось к нему благоговение, — вы не подскажете, как пройти на площадь Благоденствия, где состоится сегодня бракосочетание мэра нашего города с Софьей Зарецкой. — Юрка даже на часы посмотрел, будто бы проверяя, не опаздываем ли.

Девушка широко открытыми удивленными глазами посмотрела на Юрку, потом на меня. У Юрки и мускул не дрогнул, а я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Благоденствия? — переспросила девушка, сомневаясь, не ослышалась ли.

— Да, — подтвердил Юрка. — Мы первый раз в увольнении и не знаем, где тут какие улицы, площади. — Он снова посмотрел на часы. — А до бракосочетания остается двадцать минут.

— Я тоже в городе живу недавно и о такой площади не слышала, — извинилась незнакомка.

— Ну как же, — наступал Юрка, — и сегодня по радио утром передавали, и вчера. Очень хочется посмотреть на Софью Зарецкую, говорят, красавица.

Девушка опять недоверчиво покосилась на Юрку, но лицо у него было серьезно как никогда.

— Зарецкая, — повторила девушка и неопределенно пожала плечами. Видимо, эта фамилия ей ни о чем не говорила.

— Восходящая звезда балета, — уточнил Юрка. — Не так давно по телевидению ее показывали. Не видели?

— Видела. И слышала, — кивнула девушка. — И чем прельстил ее наш город? Ведь здесь театра балета нет.

— Зато есть красавец и умница мэр, с которым и Соломон вряд ли бы сравнился, — врал безбожно Юрка. — Не видели его?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Вот и мы не видели. А очень интересный, любопытный исторический момент. Хотите посмотреть?

Девушка дернула плечиком:

— Собственно… мне все равно. Муж дежурит, и я вышла прогуляться.

— Вы замужем? — вытянулось от удивления Юркино лицо.

— Да, — усмехнулась девушка, довольная произведенным эффектом. — Не похоже?

— По-моему, в таком возрасте еще не расписывают, — схитрил Юрка, решив выведать побольше.

— Ну что вы, мне уже двадцатый, — наивно поддалась на Юркину хитрость девушка. — И мужа моего вы, наверное, знаете. У него на погонах такие же птички.

Лицо Юркино вытянулось еще больше.

— Он служит у нас в училище?

Девушка еще радостнее кивнула.

— Санта Мария! — Юрка на итальянский манер воздел руки к небу. — Первый раз встретил девушку, которую полюбил с первого взгляда, и — проклятье! — она, оказывается, замужем. Нет, неправда!

— Правда. — Девушке нравились Юркины шутки, и она посматривала на нас уже без прежней робости, заинтригованно и с любопытством.

— Кто он? Я убью его! — входил в раж Юрка.

— Старший лейтенант Левин. Попробуйте.

Это сообщение поразило нас, пожалуй, больше, чем то, что она замужем. Старшего лейтенанта Левина мы действительно хорошо знали — командир соседнего взвода, вторая после Потихи одиозная личность в училище, которого курсанты обега́ли за полкилометра.

У Юрки даже пропал дар речи, и он, словно поперхнувшись, глотал воздух открытым ртом и ничего не мог вымолвить. У меня, несмотря на то что девушка понравилась своей простотой, наивной доверчивостью, появилось желание побыстрее от нее отделаться.

Юрка наконец проглотил застрявший ком и помотал головой:

— Нет, старшего лейтенанта Левина и пробовать не буду.

— Ага, напугались! — восторжествовала девушка. — Хоть и мал он, да удал.

В ее глазах он выглядел героем. И мы знали, какой героический подвиг он совершил, чтобы завоевать сердце девушки.

Два месяца назад старший лейтенант Левин, сдав патрульное дежурство по городу, зашел в кафе поужинать. Время было позднее, и только за одним столиком сидели трое парней и одна девушка. Парни были пьяные и приставали к девушке, чуть ли не силой заставляя ее пить с ними. Она просила их уйти из-за стола, пыталась сделать это сама, они не пускали. На официантку, которая хотела их утихомирить, не обращали внимания. Приход офицера на какое-то время заставил парней поутихнуть, но прошло немного времени, и они принялись за свое.

У девушки на глазах были слезы, и она умоляюще посмотрела на старшего лейтенанта. Левин понимал: с троими ему не справиться, — и пожалел, что сдал пистолет. Но на ремне у него висела кобура, и он решил рискнуть. Подошел к хулиганам и властно потребовал:

— А ну прекратите и убирайтесь отсюда!

— А ты что нам за указ? — распрямился лет семнадцати юнец, с опаской поглядывая на кобуру.

— Нос вытри, чтобы тыкать старшим, — осадил его Левин.

Задвигали стульями и дружки юнца, поднялись. Они были ненамного старше первого, но здоровее, внушительнее.

— Скользи мимо, старшой, — угрожающе набычил шею стоявший ближе всех к Левину парень. Левин для острастки положил руку на кобуру. — И пушкой своей нас не пугай, вместо нее там, — кивнул он на кобуру, — в лучшем случае, кусок колбасы…

Печально бы окончилась эта «героическая эпопея» для Левина, если бы в кафе не зашли дружинники. Хулиганы вмиг присмирели и подались восвояси. А Левин с победным видом пересел к девушке. Они познакомились, и в тот же вечер лихой комвзвода предложил черноокой красавице руку и сердце.

О своем подвиге и женитьбе Левин рассказывал чуть ли не каждому встречному, рассказ дошел и до нас…

— Вовсе нет, — возразил Юрка. — И чтобы вы убедились, что мы не из трусливого десятка, будем за вами ухаживать. Более того, приглашаем вас в кафе на чашку крепкого кофе. У моего друга, — Юрка кивнул на меня, — день рождения. Юбилей — двадцать лет, пора возмужания и дерзания. Кстати, познакомьтесь: Борис Вегин, сын собственных родителей, восходящая звезда современной истребительной авиации.

Черноглазая с любопытством протянула мне руку:

— Надя.

Юрка почти вырвал у меня ее руку:

— Юрий Лаптев. Уже взошедшая звезда. Ас, каких не знала еще авиация, но скоро узнает…

Так нежданно-негаданно мы стали соперниками нашего командира взвода, точнее, не мы, а я, так как в скором времени Юрка, уловив, что симпатии Нади всецело отдаются мне, под каким-то предлогом улизнул.

После кафе мы с Надей сходили в кино, а вечером она потащила меня в городской парк на танцы. Там, к моей радости, мы снова встретили Юрку — он лихо отплясывал с белокурой толстушкой, но к нашей компании присоединиться не пожелал, шепнув мне на ухо: «Жми, старик… Ребята тебе спасибо скажут, если Гномику (такую кличку курсанты дали Левину) рога наставишь».

Надя, кажется, догадалась, на какой путь наставлял меня Юрка, и, как только он со своей блондинкой исчез, сказала:

— Мне пора.

Я проводил ее домой и к отбою вернулся в училище.

Больше мы с ней не встречались. Я вскоре забыл бы о столь мимолетном знакомстве, если бы однажды Юрка не предупредил:

— Левин откуда-то узнал о твоих шашнях с его женой. Подозревает, что вы встречаетесь. Просил своего помкомвзвода Витьку Бирюкова выпытать у меня, как далеко у вас зашло и когда ты собираешься на свидание…

Потом я и сам убедился, что Левин заподозрил меня серьезно: каждый раз при встрече пронзал испытующим взглядом. «Пусть бесится», — не придал я тогда значения. И напрасно.

На седьмое ноября у нас увольнительные отменили, якобы в связи с эпидемией гриппа. А Юрка накануне договорился с двумя студентками пединститута о встрече. Они должны были подойти после ужина к проходной училища.

Нарушать обещание было не в наших правилах, и к назначенному времени мы вышли за проходную. Немного спустя подошли и девушки. Поскольку увольнительных у нас не было, мы пригласили их в училищный Дом офицеров в кино.

Девицы были так себе, ни умом, ни внешностью не блистали, но Юрке белокурая толстушка (та самая, с которой он познакомился в парке) нравилась, и он сыпал комплиментами, как заправский ловелас.

После кино пришлось идти их провожать — не подводить же Юрку, — и я еле успел к отбою.

А 9 ноября утром меня вызвал заместитель командира батальона по политической части и ошарашил вопросом:

— С какой радости или с какого горя вы, товарищ Вегин, напились седьмого?

У меня глаза, наверное, стали квадратными и челюсть отвисла — я не мог вымолвить ни слова. А замполит, приняв мое молчание за признание своей вины, продолжил:

— Мы-то о вас — гордость нашего училища, отличник, сфотографирован при развернутом знамени! Так-то нас отблагодарили в честь праздника?

— Вы ошибаетесь, — выдавил наконец я. — Не пил я седьмого.

— Может, восьмого? — усомнился замполит.

— И восьмого не пил. И шестого, и пятого.

— Но не будет же дежурный офицер оговаривать вас напрасно!

— Старший лейтенант Левин? — вспомнил я, что в тот вечер он был у нас в казарме и наблюдал, как мы строились на ужин.

— Да, старший лейтенант Левин. Он доложил мне, что вы вернулись в казарму незадолго до отбоя пьяным, играли на гармошке и пели похабные частушки.

Мне было и смешно и грустно.

— Я не умею играть на гармошке. И не пел.

— Не мог же Левин спутать вас с кем-то!

Я очень хотел взглянуть сейчас в глаза старшему лейтенанту. Говорят, если очень хотеть, то желание обязательно сбудется. Наверное, я очень хотел.

В дверь постучали, и в проеме во всем «величии» своего полутораметрового роста появился Левин.

— Разрешите, товарищ майор?

— Заходите. — Похоже замполит обрадовался приходу Левина. У меня же внутри все клокотало, и я, не дожидаясь вопроса майора, задал его сам, предварительно получив разрешение обратиться к старшему лейтенанту:

— Товарищ старший лейтенант, скажите, пожалуйста, вы видели меня седьмого вечером пьяным? — Я еще надеялся, что произошла какая-то ошибка, что Левин спутал меня с кем-то.

— Ну, товарищ Вегин, — развел руками комвзвода, — разве не вас я уговаривал лечь, а вы растягивали гармошку и сквернословили?

Такая несправедливость настолько возмутила меня, что я не сдержался и наговорил Левину резкостей, а майору признался в том, что до отбоя в казарме не был, провожал домой девушку.

Позже, сидя на гауптвахте, я проанализировал случившееся и понял, что толкнуло на такую подлую клевету Левина: он в тот вечер искал меня повсюду и уверился, что я с его женой; разговор же с замполитом мог вырвать у меня признание, за тем и явился он в кабинет майора…

Да, ревность — штука серьезная. Какой же повод дала Светлана (за собой такого греха я не чувствовал) мужу ревновать ее ко мне? Или что-то за этим крылось другое?..

Золотая дальневосточная осень кончалась. Оставшиеся на деревьях листья пожухли и ждали первых штормовых ветров с моря, которые обычно налетали в начале ноября и ставили тихим погожим дням точку, уносили листья в далекие неведомые края. А сегодня было еще тихо и безоблачно, утренний морозец посеребрил на газонах траву и запоздалые, не успевшие увянуть цветы, выращенные заботливо офицерскими женами, — морозец хотя и обесцветил их, но почти не умалил красоты, а пушистая серебряная каемка придавала им особую прелесть — так и хотелось притронуться к ним, словно к живым существам.

Солнце только всходило, и на фоне синего с фиолетовым оттенком неба гряда сопок, опоясывающая наш Вулканск, казалась могучим, неприступным сооружением, какие рисуют в сказках; не хватало только белокаменного дворца с высокими резными колоннами да мраморными львами перед входом. Хотя чем не дворец наш Дом офицеров? Правда, не из белого камня, но белый — из железобетонных панелей, тоже с колоннами, с красивым восточным орнаментом на фасаде.

Когда я прибыл в Вулканск, гарнизон походил на захудалую деревушку; за пятнадцать лет он стал маленьким современным городком — с многоэтажными домами, со скверами и даже с Домом офицеров. И все-таки мне больше нравились естественные сооружения: сопки, поросшие кедрачом, карликовыми березками, дубками, наша речка Тунгуска, быстротечная и чистая, как родник, богатая рыбой, долины, пестреющие летом ослепительными цветами. Уйти бы сейчас туда, в сопки, с ружьишком или на речку со спиннингом. Но… кончается не только золотая осенняя пора, кончается и наша размеренная обыденная летная учеба — сегодня к нам прибывают представители из округа, значит, на днях начнутся учения..

Лесничук уже поджидал меня. Он был деловито-возбужден, энергичен, словоохотлив. Поездка в Москву подействовала на него благотворно: вернулся он сияющий, еще более уверенный в себе, подобревший и счастливый, будто по меньшей мере получил генеральский чин. В тот же день пригласил к себе домой и, гостеприимно усадив за стол, сказал загадочно:

— Ну, боевой зам, быть тебе командиром.

Значит, я не ошибся — генеральский чин у него не за горами: в Москве ему пообещали повышение. Хотелось спросить: «А тебя куда?» Но Лесничук не из тех, кто так просто выдает тайну. И потому я ответил уклончиво:

— А мне и в замах не худо. Власть — штука серьезная: ответственность большая, а почет… бабушка надвое сказала: либо будет, либо нет.

— Не прибедняйся. Мне уже доложили: и Супруна ночью выпустил, и из Неудачина аса сделал, и с Дятловым за мое отсутствие дипломатические отношения восстановил.

Об отношениях с Дятловым вряд ли кто-то ему докладывал: они оставались сугубо официальными — замполит никак не мог простить, что я не поддержал его, когда решался вопрос, возглавлять нам почин или нет. Лесничук просто прощупывал, как мы тут, не объединились ли против него. И я не стал его переубеждать — к Дятлову я действительно относился по-прежнему с уважением.

— Старался, как учили, — только и сказал я.

— Вот и отлично, — одобрил командир, наливая кофе, — Тебе работать с ними, карьеру делать. — Он чему-то усмехнулся, поставил передо мной чашку, дымящегося напитка и продолжил: — Заместителем, конечно, не худо. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. А тебе еще служить да служить. Покомандуешь полком, потом… — Он отхлебнул кофе. — Потом, если все произойдет, как мне обещали, я тебя не забуду.

И, то ли опьяненный предложением Москвы, то ли еще чем, он открыл мне свою тайну: в Главном штабе ВВС ему предложили должность инспектора службы безопасности полетов; на свое место он рекомендовал меня и якобы убедил начальника, который вел с ним беседу, что, кроме меня, более достойной кандидатуры нет.

— Только, сам понимаешь, пока об этом не распространяйся, — предупредил он. — И Светлане, — она была в другой комнате, — ни слова.

Последнее меня несколько озадачило, но в своей семье — свои порядки…

Лесничук встал из-за стола — он был обложен бумагами, — вышел мне навстречу, протянул руку:

— Привет, привет, боевой заместитель. Некоторые тут уже пупок надрывают, а он в холостяцкой постели нежится, — усмехался он беззлобно. — Не иначе с какой-нибудь красоткой залетной? Говорят, ты и Инну из Москвы от какой-то знаменитости умыкнул?

Упоминание об Инне с таким пошловатым подтекстом резануло по сердцу, и я ответил резко, не скрывая иронии:

— Что-то после Москвы ты о красотках заговорил, уж не повстречалась ли таковая на твоем боевом пути?

И Лесничук, показалось мне, смутился, крутнулся на каблуках и пошел вальяжной походкой на свое место, приговаривая с улыбкой:

— А что? Мы такие, мы все могем. Ничто человеческое нам не чуждо.

Я еще не знал, что попал пальцем в небо. Он сел за стол, пододвинул к себе большой исписанный лист, и лицо его стало серьезным, деловым.

— Сейчас, боевой зам, у нас одна задача. Вернее, две: встретить окружное начальство и провести летно-тактические учения на высшем уровне. От этого будет зависеть многое.

С тех пор как не стало Инны, я не люблю дальневосточные позднеосенние ночи; длинные, непроглядные, они навевают на меня тоску и безысходность — ухудшается сон, настроение, и я рад этим летно-тактическим учениям, захватившим всецело, закружившим стремительным водоворотом. Не успели мы прилететь на аэродром и поужинать, как завыла сирена, призывая нас снова на аэродром, к истребителям. Поступила команда: взлет поэскадрильно согласно боевому расчету — и курс на запасной аэродром, что расположен на острове; командир взлетает первым, я — замыкающим.

С волнением наблюдал я с земли, как уносятся в черное небо огненные кометы, как быстро сгорают у них хвосты, превращаясь в звездочки; звездочки невдалеке от аэродрома описывают полукруг и исчезают за сопками на востоке, где начинается море. Оттуда, с запасного аэродрома, мы будем вести перехваты бомбардировщиков «противника», наносить бомбовые и ракетные удары по наземным и морским целям.

Зря все-таки напросился Лесничук на первую роль, думаю я, вспоминая перепалку с Обламоновым. Хотя Гайдаменко мог и без его желания и согласия поднять наш полк первым: мол, коль хотите стать инициаторами соревнования, надо делом доказать право на это.

На душе почему-то неспокойно. И погода не радует — небо чистое, полный штиль, видимость — миллион на миллион. А звезды помаргивают как-то печально, зябко. Ночь холодная, мороз градусов пять, к утру будет не менее десяти — последние осенние погожие ночки-денечки, скоро задуют ветры и циклон за циклоном поползут с юго-юго-запада на северо-северо-восток, вдоль побережья, распуская над нашей грешной землей космы слоистых, перистых и других, без названия, непроглядных облаков, туманов с дождем и снегом, чтобы закрыть от нас горизонт и землю, не пустить в небо.

Но вот подходит и мой черед, я запускаю двигатели и выруливаю на старт. Как только впереди летящий самолет отрывается от взлетной полосы, я даю обороты двигателям, и мой истребитель срывается с места.

В небе тихо, спокойно, не то что летом, когда болтанка швыряет самолет на десятки метров; двигатели поют ровно и в унисон; стрелки приборов отсчитывают скорость, высоту и все другие необходимые для летчика параметры полета.

Гряда сопок (это я определяю по стрелке радиовысотомера) проскакивает под самолетом, и вот я лечу уже между двумя океанами. — Пятым и Тихим, а точнее, это еще не океан, предокеанье — Японское море, но мы привыкли величать его именно так, потому что острова тут мало что значат, да и лететь до них считанные минуты, и повадки у моря точно такие же, как у океана: штормы, тайфуны, цунами…

Звезды надо мною крупные и яркие, рассыпаны по всему небу. Лишь к горизонту, который я не вижу, а чувствую интуитивно, они бледнеют и группируются более хаотично, чем над головой, да впереди две красные и две зеленые — аэронавигационные огни — уходят то влево, то вправо — самолеты Дровосекова и Неудачина. Рыскают вправо, влево, видимо, чтобы погасить скорость: каждый должен произвести посадку в строго рассчитанное время. Радиообмен с КП и между собой строго запрещен — в боевой обстановке так оно и будет, чтобы не дать противнику раскрыть свой замысел и обнаружить себя.

Я тоже делаю змейку — даю рули вправо, влево, — в истребитель мой, точно верный, послушный конь, бросается вправо, влево, небо будто опрокидывается, россыпь звезд падает под одно крыло, потом под другое, небо снова распрямляется над головой; и вот внизу уже мелькают ровные огоньки — улицы небольшого города, а справа нетрудно определить гавань с портовыми сооружениями, подъемными кранами и иллюминаторами кораблей.

Слева вдали вспыхивают прожекторы — командир группы подполковник Лесничук заходит на посадку.

Эфир оживает, в наушниках звучит команда:

— Ноль двадцать первому посадку разрешаю…

А я уже над океаном — черным, непроглядным, притаившимся. Вспоминаю Юркино купание, и по спине пробегает холодок.

Аэронавигационные огоньки самолетов Дровосекова и Неудачина круто уходят влево, я тоже делаю разворот и иду к острову на посадку.

Нас разместили в небольшом деревянном домике с тремя рядами двухъярусных кроватей. Каждый летчик занимал место по порядку приземления, и Лесничук оказался на одном конце, а я на другом, рядом с Неудачиным. Когда я пришел в профилакторий — так летчики назвала домик, — старший лейтенант (всех молодых летчиков недавно повысили в звании) уже был в спортивном костюме и готовился к вечернему туалету: из «тревожного» чемоданчика доставал бритву, одеколон, зубную пасту. Когда он потянул из чемоданчика махровое полотенце — вафельное, что висело на спинке, его не устраивало, такой уж он был чистюля, что пользовался только своим, — на пол упала и рассыпалась пачка фотографий. Неудачин стал быстро их подбирать. Одну, упавшую к моим ногам, я поднял. На ней была запечатлена такая сценка: медведь, с раскрытой пастью и ощеренными зубами, на задних лапах шел прямо на фотографа. А у лап его лежали растерзанные кабан и тигр.

— Откуда это у вас? — поинтересовался я.

— Да так, — замялся Неудачин. — В прошлую зиму подвернулся.

Я слыхал, что Неудачин помимо поэзии увлекается еще фотографией, но чтобы сделать такой снимок…

— Это ваш?

Он кивнул.

— И вы один? — не верилось мне.

— Вообще-то в тайгу мы пошли вдвоем, с майором Шостиным. Напали на след кабанов, целое стадо, — начал рассказывать Неудачин. — Решили сфотографировать их. Пошли по следу. По разрытой земле было ясно, что кабаны недалеко.

— У вас оружие-то было? — Я вспомнил, что прошлая зима была многоснежная и морозная, а из-за того что тайга летом не уродила, многие медведи не залегли в берлоги и бродили по тайге в поисках пищи.

— А как же? — отозвался Неудачин. — Без хорошего винтореза в тайге делать нечего. Хотя, скажу откровенно, человека любой зверь боится. Стоило нам заночевать где-то, на другое утро вокруг километрах в трех ни одного живого существа не встречали. А первую ночь я ой как дрейфил, думал: ну что за убежище от волка или медведя палатка? А Шостин дрыхнул как убитый. Потом и я привык, когда убедился, что от человека все бегут. Так вот, идем мы, значит, по следу, ждем, когда стадо на корневища съедобные нападет: голодные, они и о бдительности забывают, все набрасываются на еду и могут подпустить на полсотню метров. Вдруг смотрим, к кабаньим следам прибавился медвежий. А через некоторое время следы разделились надвое, одни влево пошли, по балке, другие вправо, на бугорок. Шостин, знаете, охотник старый, каждую балочку, каждый бугорок на сотню верст помнит. Это, говорит, они медведя учуяли и разделились, чтобы с панталыку его сбить: сильные на взгорок подались, а молодые и слабые — понизу; примерно через километр они сойдутся. Вот и ты, говорит, помоложе, давай поверху, а я, потяжелее, тут за ними приударю. Так и сделали. Только, не успел я на бугорок взобраться, смотрю, еще след прибавился — теперь тигровый. Откровенно говоря, под ложечкой у меня засосало: тигр — не медведь, может из-за куста или с дерева на плечи прыгнуть. Вернуться — Шостин засмеет, да и попробуй его теперь догнать. Ну, думаю, была не была, загнал патрон в патронник — и айда по следу. Не знаю, сколько прошел, с версту или более, вижу — снег словно бульдозером взрыт и кровь на снегу. Я чуть было и про фотоаппарат не забыл. Покрутил головой — Шостина нигде не видно. Я поближе к кустарнику и потихоньку вперед. Верчу головой на сто восемьдесят, как курсант в полете на выпускном экзамене, и вот вижу сквозь кусты: медведь тигра потрошит, а рядом кабанья туша распластана. Вот когда я пожалел, что чуть опоздал. Эх и зрелище было, представляете? Тигр с медведем схватились! Раньше я думал, что тигр сильнее. А оказалось, наоборот. Медведь оскальпировал тигра. Видно, когда он прыгнул тому на шею, медведь и подцепил его своими когтищами.

— Ну, Степа! — захохотал вдруг Дровосеков. — Никогда не думал, что ты врать так здоров.

— Ничего не вру, — смутился Неудачин. — Вот посмотрите. — Он выбрал из пачки еще три фотокарточки и протянул капитану. — Это вот я щелкнул его, когда он справлял победную тризну. Это вот — когда услышал, видно, щелчок затвора фотоаппарата и повернул ко мне голову. А это вот — уже увидел меня и приготовился броситься.

— И как же было далее? Конечно, догнать такого спортсмена медведю не под силу.

— Вас точно догнал бы, — отрезал с издевочкой Неудачин. — А у меня на шее карабин висел, и я успел медведю три пули в грудь влепить. Вот тому подтверждение.

Дровосеков повертел фотокарточку. Я протянул к ней руку, и он молча отдал. На снимке действительно рядом с тушами кабана и тигра лежал медведь.

— А что было потом? — спросил я.

— Ничего особенного, — смущенно пожал плечами старший лейтенант. — На выстрелы мои примчался Шостин. Мы разделали тушу, сварили шурпу из медвежатины. Никогда не ели? Неимоверная вкуснятина. А шкуру я домой приволок. Кто не верит, можете прийти посмотреть.

— А скажешь, сколько заплатил? — снова подначил Дровосеков.

— Скажу, приходите, — не растерялся Неудачин. Убрал фотокарточки и пошел бриться.

Несмотря на то что мы встали ранее обычного и весь день были на ногах, немало истратили сил и нервов при постановке задачи и ответе генералу Гайдаменко, я долго не мог уснуть. Вспоминал рассказ Неудачина и думал о нем. Вот ведь какое откровение — все считают его белоручкой, интеллигентиком, а он на медведя с фотоаппаратом пошел. Я ставил себя на его место и ломал голову, как бы поступил; скорее всего, схватился бы за карабин, а не за фотоаппарат. А Неудачин молодец. Не зря я отстаивал его, и не напрасно инструктор в училище втолковывал нам одну из летных заповедей: о летчике судят не по внешнему виду и годам, а по летному почерку и делам.

Первой на вылет получила команду первая эскадрилья. Ей поручалось произвести разведку военно-морского порта «противника» и нанести по нему ракетно-бомбовый удар. Поскольку эскадрилья находилась под моей опекой, на разведку решил лететь сам. А для отвлечения ПВО «противника» послать пару Пальчевского.

По условиям задачи порт охраняется истребителями и ракетами класса «земля — воздух». Надо как-то обмануть «противника», выйти на объект незаметно, сфотографировать его и уносить ноги.

Мы с Пальчевским обсудили детали полета. Он взлетит позже и пойдет над морем вдоль острова строго на север. Потом разворачивается, подходит к материку и идет вдоль побережья на малой высоте, прикрываясь засветками от сопок, до самого порта. Конечно, вряд ли паре истребителей удастся пройти над морем, хотя и под прикрытием сопок, незамеченно. Но другого, лучшего варианта вроде бы и нет. И «противник» должен клюнуть, сосредоточить все внимание на этой паре. А я тем временем, пройдя сотни полторы километров на юг, устремлюсь в глубь материка (тоже на предельно малой высоте), развернусь над рекой на сто восемьдесят градусов и пойду вдоль реки, затененной с обеих сторон сопками, до траверза порта. А там, по долине, маневрируя между сопок, выскакиваю на цель. Взмываю ввысь и на кабрировании фотографирую ее. Сразу же сваливаюсь на крыло, чтобы не сбили ракетами, и ухожу тем же маршрутом, срезав его невдалеке от слияния долины с рекою, домой.

Сверили часы, и я пошел к своему истребителю.

Утро только занималось, легкая изморозь размазывала горизонт и подножия сопок, дальние постройки и лесные массивы — все казалось серовато-голубым, каким-то нереальным, нарисованным. Снова вспомнилась Инна — в такие осенние морозные утра мы любили с нею бродить по окрестностям нашего Вулканска, рыбачить на Кривой протоке, у самого впадения ее в Тунгуску. Очень мне не хватает моей любимой, единственной женушки, и порою тоска до боли сжимает сердце, гонит меня черт-те куда, но нигде не нахожу я места. Лесничук — тонкий психолог — сразу же догадывается о моем состоянии и все грозится найти зазнобу получше Инны. Нет, лучше не бывает, и никого я полюбить так не смогу, потому и избегаю всяких знакомств. Трудно одному, но еще труднее будет мучиться самому и мучить другого…

Техник доложил, что самолет к полету готов. Я проверил заправку топливом, осмотрел несколько неуклюжего, с двумя горбами, моего конька-горбунка и невольно ласково погладил его по холодной стальной обшивке. Он остался моим единственным верным другом, кто, кажется, понимает меня, сочувствует. Есть, разумеется, еще друзья — Григорий Лесничук, Иван Дятлов, я с ними обсуждаю все житейские и служебные проблемы, но чего-то в наших отношениях не хватает, и между нами существует какая-то невидимая непреодолимая грань, не позволяющая распахнуть настежь душу, как, скажем, было у меня с Юркой. Нет, я ничего не утаиваю ни от Лесничука, ни от Дятлова, но поделиться с ними самым сокровенным желания и охоты нет.

Кабина встретила меня знакомым приятным запахом эмалевой краски, специфическим, чисто самолетным запахом, действующим на меня, как эликсир бодрости, и я, забыв обо всех земных печалях, запустил двигатели. Полет, утреннее заревое небо развеяли окончательно мою хандру, и мысли, как подойти к объекту «противника» незамеченным, обмануть его ПВО и выполнить задание, заполнили голову.

Бреющая высота. Давно ли ее считали запретной, и летчика, позволившего себе «брить» над землей, называли воздушным хулиганом и строго наказывали. Наверное, правильно делали: незачем подвергать себя риску, когда в том нет необходимости. Раньше, когда были только зенитные орудия, пулеметы, летчики стремились забраться повыше: не всякий снаряд долетит и вероятность попадания уменьшается. Теперь чем выше, тем легче ракете попасть, вот и вынуждены летчики жаться к земле-матушке, укрываться ее сопками и буграми.

Остров исчез из виду, и над морем я летел буквально считанные минуты. Метеоролог дал точный ветер — на долину я вышел в строго намеченном месте. Убавил обороты двигателей: видимость над материком хуже, над долиной висит туман, а она петляет то вправо, то влево, сопки появляются по курсу полета неожиданно, чуть зевнешь — и, как говорил Юрка, «полный рот земли обеспечен», потому приходится жертвовать скоростью. Нагоню над рекой: точный выход на цель по времени — девяносто процентов успеха в решении задачи.

Чем глубже на материк, тем плотнее туман, он поднимается все выше, заставляя меня увеличивать высоту полета. Шурую ручкой управления и педалями, отворачивая то влево, то вправо; каменистые вершины сопок проносятся под крыльями, грозя временами острыми зубьями распороть брюхо самолета. Хорошо, что солнце только начинает всходить и не прогрело еще воздух, иначе болтанка заставила бы меня попотеть покрепче, хотя и без того я чувствую соль на губах, пощипывание глаз — капельки пота скатываются со лба и с переносья, взмокли шея и спина. Усмехаюсь над собой: экая принцесса на горошине, комфорт захотел в боевой обстановке! Вечно было и будет: «хочешь жить — умей вертеться», думай не о неудобствах, а о том, как обхитрить «противника».

Отжимаю ручку от себя, и космы тумана хлещут по кабине, рвутся неощутимо, разлетаются в разные стороны.

Вот наконец и река. Круто разворачиваюсь вправо, снижаюсь почти до самой воды — тумана здесь нет, лишь легкая дымка между сопок, заковавших с обеих сторон неукротимый и неиссякаемый поток.

На берегах кое-где сидят рыбаки — время самое клевое; то там, то здесь проносятся моторные лодки, оставляя на воде клиновидные борозды.

Лететь над рекою веселее и интереснее — на то ты и человек, чтобы жить среди людей — одиночество угнетает.

А вот и вторая долина, по которой лежит мой маршрут к объекту. Тут надо смотреть в оба: радары «противника» на сопках крутят антеннами во все стороны, просматривая каждый клочок неба; могут появиться и перехватчики. Смотреть в оба тоже недосуг: успевай работать рулями, чтобы не врезаться в сопку; значит, смотри только вперед. И я успеваю, бросаю истребитель с крыла на крыло, проскакиваю между сопок, как слаломист между вешек.

Бросаю мимолетный взгляд на часы. До цели остается семь минут лету. На земле это мгновение, а в небе время измеряется совсем по-иному, здесь секунды порой кажутся вечностью.

Долина однообразная: сопки, речушки и снова сопки. Изредка попадаются небольшие нанайские селения; чем далее на север, тем белее иней на траве и деревьях. И чем ближе к морю, тем выше и скалистее сопки. Долина несколько расширилась, стала ровнее и перед самым ответственным моментом дает мне возможность передохнуть, приготовиться к противоракетному маневру и фотографированию цели.

Увеличиваю обороты двигателей. Деревья на сопках, речушки, озерца — все сливается в единую серую ленту, стремительно уносящуюся под крылья истребителя.

Теперь из бокового зрения не выпускаю и стрелку самолетных часов. Все рассчитано до секунды. Пальчевский со своим ведомым должны уже уходить от цели, и «противник» прикован к ним. Мое время Ч — ровно 9.00. Секундная стрелка бежит по окружности. 8.55, 8.56… Резко беру ручку на себя, и истребитель свечой взмывает ввысь. На заданной высоте делаю секундную площадку, которой вполне хватает, чтобы фотоаппарат зафиксировал все то, что подо мною, сваливаю истребитель на крыло и крутым разворотом уношусь от объекта, не дав «противнику» времени прийти в себя. Даже если он и выпустит ракету, что маловероятно, она пойдет, как говорят стрелки, за молоком.

О том, что наш тактический замысел оказался верным, узнаю после посадки: Лесничук поздравил меня с успехом.

— Посредник передал: пэвэошники «противника» только и видели твой хвост. Увлеклись парой Пальчевского, которую, разумеется, «сбили», а тебя проморгали. — Командир был весел и доволен. Он тоже сделал вылет на перехват бомбардировщика, нашел его без всяких помех и «сбил» с первой атаки. — Почин, как говорится, сделан. Надо постараться все учение провести на таком уровне. Можешь идти отдыхать. Ночью развернутся основные события.

Отдыхать я не пошел, пока не узнал результатов разведки. Фотоаппарат сработал безотказно, и все, что нужно было сфотографировать, отчетливо запечатлелось на фотопленке.

Не уходил и Лесничук. То ли случайно, то ли преднамеренно он пришел в фотолабораторию, и мы увиделись с ним снова. Просмотрев кинопленку, он еще раз поздравил меня и, взяв под руку, повел к профилакторию.

— Знаешь, давно хочу посоветоваться с тобой по одному очень серьезному, сугубо личному и строго секретному делу, — доверительно и таинственно начал он, — да все как-то времени не хватало. — Он замолчал, и лицо его действительно показалось мне озабоченным, погрустневшим. Я ждал, мысленно стараясь угадать, какую тайну решается доверить мне командир. Может быть, что-то относительно предстоящего его назначения, или какую-нибудь новость о Дятлове. Лесничук поднял голову, пристально посмотрел мне в глаза и продолжил: — Ты друг мне, Борис, и эту тайну я доверяю только тебе. Может, ты меня осудишь, но все равно иначе я поступить не могу, назрел такой момент, когда я должен принять решение. — Он снова замолчал, глядя себе под ноги. До профилактория оставалось не так уж много, и я поторопил:

— Я слушаю.

— Так вот, — начал свою историю Лесничук, не поднимая головы. — Ты считаешь, что семья у меня вполне благополучная и я вполне счастлив. Да я никогда и не давал повода думать иначе. Но, к сожалению, увы, все далеко не так. Светлана — изумительная женщина, добрая, заботливая, и я в свое время думал, что лучшей жены не найти. Так поначалу мне казалось. Но не так давно я словно прозрел и понял, что никогда ее не любил и не полюблю. Плохо это? Наверное, плохо. Но сердцу не прикажешь…

Мы повернули обратно от профилактория, шли медленно к аэродрому. Лесничук неторопливо и обстоятельно рассказывал о своем увлечении другой женщиной…

На выпускной вечер в академии Лесничук шел с плохим настроением: днем он позвонил в Полтаву к родителям, куда уехала беременная, на шестом месяце, Светлана, чтобы не мешать мужу сдавать экзамены, и узнал печальную весть: жена в больнице, чувствует себя уже неплохо, но ребенка у нее не будет и врачи вообще не рекомендуют ей рожать.

А он так мечтал о сыне или хотя бы о дочурке! Ему уже и сны снились, как он нянчит и ласкает малыша.

Он был сильно расстроен, не хотелось идти на вечер, но там должны были вручать золотые медали и дипломы окончившим академию с отличием, в число которых входил и Лесничук. Событие волнующее, радостное, если бы не случай с женой. Ему искренне было жаль Светлану, которая тоже мечтала о ребенке и теперь будет тяжело переживать.

После торжественной церемонии вручения медалей и дипломов и поздравительной речи Главкома ВВС — он прибыл, чтобы поздравить выпускников и сказать напутственное слово перед службой в частях, — боль в душе Лесничука утихла и место ее заняло торжество: он, Григорий Лесничук, в тридцать два года подполковник, золотой медалист, командир полка! Правда, Наполеон в двадцать три стал генералом. Но когда это было. Лесничук тоже станет генералом. Пусть в сорок, в сорок пять, но станет! — в этом он твердо убежден. Повеселевший, разгоряченный и возбужденный заманчивыми перспективами, он шагнул в клуб, откуда доносилась музыка. А когда увидел в роскошных нарядах девушек, красивых, стройных — их словно отбирали на этот торжественный вечер, — у него запело в душе и его так повлекло туда, в гущу этих милых красоток, будто он впервые видел их. И в самом деле, разве не впервые? В училище он бывал на танцах, но что за девицы приходили туда? С ними и поговорить было не о чем, и заботило их одно — как бы побыстрее выскочить замуж за какого-нибудь «летуна». Светлана, разумеется, к ним не относилась, но что она по сравнению с этими москвичками? Обыкновенная, простая девушка, не выделяющаяся ни внешностью, ни умом. И он только теперь ясно и отчетливо осознал, что женился на ней из жалости. И впервые усомнился: а правильно ли он поступил? Да, он сделал Светлану счастливой. А себя? Не потому ли она так быстро наскучила, не волнует его даже после долгих разлук? Виду он, разумеется, не подает, соблюдает все приличия и обязанности любящего мужа. Но что это за жизнь — каждый день лицемерить! И он вспомнил, с какой радостью отпустил ее рожать к родителям и как легко и свободно чувствовал себя после ее отъезда.

Вначале он рассматривал танцующих. Коллеги его не растерялись, разобрали лучших. Потом скользнул взглядом по группке девиц, выстроившихся вдоль стены. Нет, там тоже такие — глаз не отвести. Особенно златокудрая, в кружевном декольте с блестками, с изумрудным медальоном на длинной шее и такими же изумрудными серьгами в ушах, стройная и грациозная, как сама богиня. Она стояла одна и тоже смотрела на танцующих как-то вызывающе, с превосходством. К такой и подступиться было боязно. Но когда она взглянула на Лесничука и он понял, что выдал свое любопытство, отступать было равносильно трусости и он шагнул к ней:

— Разрешите?

Она чуть заметным кивком, с достоинством поблагодарила его и положила на плечо руку.

Танцевала она, как пушинка, и в глазах ее, показавшихся ему тоже изумрудными — столько в них было блеска, — озорных и задорных, он без труда прочитал, что произвел на нее хорошее впечатление.

Она первая завела разговор, смело, непринужденно, как со старым знакомым:

— Разрешите поздравить вас с успешным окончанием. Представляю, как надоели вам аудитории, лекции, семинары.

— По себе судите? — посочувствовал и он ей, гадая, в каком же вузе учится она. Кто-то из офицеров говорил, что на выпускной вечер пригласили девушек из медицинского института. Похоже, она медичка: руки белые, ухоженные, без маникюра, на безымянном пальце перстень с изумрудом…

— Что вы! — развенчала она его догадку. — Я уже забыла, когда отвечала последний раз преподавателям.

Он внимательнее посмотрел на нее. Лицо без единой морщинки, у носа, под глазами по нескольку едва приметных веснушчатых крапинок. Если бы не уверенная манера держаться, непринужденность да вот эти изумруды, дорогое платье и Золушкины туфельки на золотом каблучке, она, наверное, выглядела бы девчушкой лет восемнадцати, а так ей можно было дать двадцать два, не более. Он решил уточнить:

— Вы хотите сказать, что давно стали самостоятельным человеком?

— Вот именно. Пятый год тружусь.

— Серьезно? — не поверил он. — Наверное, не очень-то охотно идут к вам пациенты.

— Интересно, — насмешливо протянула она, — это по каким же признакам вы определили, что я врач?

— А у вас на лице написано, на руках.

— Ах вон оно что! — Она посмотрела на кончики своих пальцев. — Разрешите в таком случае огорчить вас — вы ошиблись. Я не врач, а почти ваш коллега — авиационный инженер. Окончила МАИ. Работаю в одном очень интересном НИИ. Так что мы, возможно, еще не раз с вами встретимся.

— Буду очень рад. Только туда, куда я еду служить, вряд ли вы согласитесь отважиться в командировку.

Он ожидал, что она спросит, куда именно, но она пожала плечиком:

— В таком случае вы к нам пожалуете.

— Это может быть. И я обязательно вас разыщу.

Она рассмеялась искренне, заразительно.

— Не правда ли, смешно: еще не познакомились, а уже договариваемся о встрече.

— Это хорошее предзнаменование. А познакомиться долго ли? Григорий.

— Елена…

Они танцевали весь вечер, обмениваясь шутками, комплиментами. Григорий был покорен своей новой знакомой, ее остроумием, обаятельной непосредственностью, простотой и в то же время недоступностью. Стоило ему чуть допустить вольность, она тут же строгим взглядом ставила его на место.

В половине одиннадцатого она, взглянув на часики, вдруг засобиралась домой.

— Я вас провожу, — сказал он.

— Нет, нет, — категорично запротестовала она. — Вы еще потанцуйте. У меня срочные дела.

— Как же так? — Он не отпускал ее руку. — Только познакомились, договаривались встретиться…

— А мы и встретимся. Вы завтра свободны?

Завтра он собирался ехать к родителям за женой, побыть там денька три и отправляться в назначенный полк. Но ради этой златокудрой девушки он конечно же останется.

— Свободен. Где и когда прикажете?

— «Влюбленные встречались, как обычно, у памятников, в парках, у метро…» — с улыбкой продекламировала она. — Хотите посмотреть украинский балет? Завтра, кажется, «Черевички».

— С удовольствием. Но с билетами, наверное, не просто.

— Это я беру на себя — у меня подруга работает в театре. — Она нежно пожала ему руку: — Итак, до завтра. В восемнадцать ноль-ноль, в скверике напротив Большого театра.

Ее рука неслышно выскользнула, и пока он раздумывал, как ему поступить — подчиниться не очень-то категоричному приказу или настоять на своем, пойти проводить ее и отвезти на такси домой, — Елена исчезла.

Что-то в ее поспешности ему не понравилось, даже как-то неприятно заныло сердце, словно она ушла к другому, и вот это новое, еще ни разу не испытанное им чувство толкнуло его следом за ней. Но шел он осторожно, прячась за колоннами, как последний жалкий ревнивец.

Он увидел ее сразу, едва пересек фойе, — улица перед подъездом Дома офицеров была залита электрическим светом громадных шарообразных плафонов, — она легко, вприпрыжку сбегала по ступенькам к черной «Волге».

От неожиданности и досады он прикусил губу: «Вот так невинное создание! С одним флиртует, а с другим…» Кто же он, этот состоятельный и не иначе высокопоставленный соперник? Генерал, может, один из начальников кафедр, у которого учился Григорий?

Елена нагнулась к окошечку машины, что-то спросила и, разочарованная, распрямилась, стала смотреть в сторону фойе. Григорий вынужден был встать за колонну. Недавней радости, распиравшей грудь, будто не бывало. Ее сменили обида, оскорбление: а он, простофиля, принял все за чистую монету! Она, скорее всего, лишь утешала свое уязвленное самолюбие; может, поссорилась с мужем или еще что. Посмеялась над ним, как над мальчишкой. И поделом! Сколько раз слышал он рассказы товарищей о высокомерии и коварстве московских красавиц, сам предостерегал: не доверяйтесь этим ветреным попрыгуньям. И влип, как муха в сладкую приманку.

Из подъезда к «Волге» шел солидный, невысокого роста генерал. По одной походке было видно, что ему под шестьдесят. «Может, отец? — обрадованно шевельнулась мысль. — К отцу вряд ли она так торопилась бы, — тут же опровергло логическое суждение. — Нынче, говорят, генералы — самые модные женихи у красавиц».

Григорию было противно и стыдно подсматривать за случайной, мимолетной своей знакомой, но уйти раньше, чем отъедет машина, он не мог.

Генерал что-то сказал, Елена улыбнулась и сама открыла себе заднюю дверцу. Генерал сел на переднее сиденье.

«Не жена, — облегченно вздохнул Григорий. — Перед такой женой этот старый пень расшаркивался бы поэнергичнее молодого — не только бы открыл и закрыл дверцу, на руках бы посадил…»

Григорий не уехал ни на второй, ни на третий день. Елена водила его по музеям, по художественным выставкам, по театрам. С ней было интересно и весело, время пролетало незаметно. О том, что Григорий понял, кто она, он не признался, и она не особенно распространялась о себе: работает инженером в авиационном НИИ, живет с родителями, простыми и добрыми людьми. Вот и вся ее биография. К себе его не приглашала, к нему в гостиничный номер пойти наотрез отказалась.

О себе он тоже не стал откровенничать. Окончил академию, попросился на Дальний Восток. Просьбу его удовлетворили. Через неделю должен явиться в часть.

Он видел и чувствовал — пришелся Елене по душе, и хотя держала она себя с ним подчеркнуто строго, вспыхивающие при встрече или при случайном прикосновении изумрудные глаза выдавали ее волнение.

Поцеловались они лишь в день его отъезда. Обещали друг другу писать, и она писала ему до востребования часто, длинно — о новостях на работе, о том, где побывала, что видела. Чувствовалось, что она хочет поделиться с ним своими впечатлениями, думами, скучает по нему.

Осенью дали ему отпуск, и он впервые поехал один, убедив жену, что резкая перемена климата может плохо повлиять на ее не окрепшее еще после преждевременных родов здоровье.

По пути в Крым он залетел в Москву, встретился с Еленой и уговорил ее взять за свой счет отпуск и поехать с ним. Там, под южным солнцем, где еще цвели розы, лилии, гладиолусы, где все было наполнено спокойствием и благополучием, где все проблемы, заботы и волнения оставлены на потом, а то и совсем забыты, где земля, небо, море и все живое и неживое дышало любовью, они переступили последнюю, разделяющую их черту. И, добившись признания, что она любит его и согласна последовать за ним на край света, он открылся, что женат. Он ждал негодования, бурной сцены и стал объяснять, почему совершил ошибку; к своему удивлению, увидел, что Елена слушает его с олимпийским спокойствием. И не обиделась, не огорчилась. Лишь досада промелькнула на ее лице — то ли из-за того, что с ним случилось, то ли из-за того, что длинно и не по-военному рассказывает. Помолчала немного.

— Надеюсь, это единственная тайна, которую ты скрыл от меня, — сказала как-то невыразительно, и он не уловил, чего больше в интонации — осуждения или насмешки. — Я догадывалась, — продолжила она тем же бесцветным голосом. — Такой красавчик и пай-мальчик не мог не побывать до тридцати двух годов в женских сетях. Что ж, все закономерно. Сия участь не миновала и меня — я тоже была замужем. Выскочила на первом курсе МАИ, обалдев от любви к известному журналисту, взявшему интервью у подающих надежды инженеров-конструкторов. Отец и мать отговаривали, а мне казалось, жизнь без него — не жизнь. Прожили год, и я возненавидела его как самое страшное ничтожество. Он и в самом деле был ничтожеством: пил запоями, таскался со всякими шлюхами. И знаешь, я предчувствовала, что второй брак у меня будет именно таким — уведу у кого-нибудь понравившегося мне человека…

На второй год Лесничук разбил отпуск надвое и оба раза провел его в основном в Москве. В последний раз она сообщила ему ошеломляющую новость: у них будет ребенок. Он поначалу даже растерялся, хотя не раз думал об этом и ломал голову, как тогда поступить. В душу, правда, закралось сомнение: а не испытывает ли она его? И он, подавив смятение, сказал весело:

— Вот и настало время принять решение.

Она кивнула.

— Я обещала родителям представить тебя…

Отец, тот самый генерал-лейтенант, которого он видел у Дома офицеров, принял его холодновато: поздоровался и удалился в свой кабинет, оставив будущего зятя в обществе женщин, начавших накрывать на стол, и Григорий почувствовал себя в дурацком положении. Усевшись в кресло около журнального столика, он машинально стал просматривать газеты, а в голове вертелся один вопрос: как себя вести дальше, что говорить? Он не знал, сказала Елена родителям, что он женат, или скрыла.

К счастью, женщины возились с сервировкой недолго — видно, все было приготовлено заранее, — и генерал на их зов вышел будто бы подобревший и повеселевший.

— Прошу без церемоний, — повелительным жестом указал он Лесничуку место за столом и сел. Лесничук несмело опустился рядом с Еленой. — Хотя вы, молодежь, нынче сами с усами, но послушайте и нас, стариков. То, что вами уже сделано, не поправишь. А чтобы вы не наделали новых глупостей, вот вам мой наказ. Хотите жениться? Извольте. Но Елена из Москвы никуда не поедет. И не потому, что мы хотим до старости держать ее под своим крылышком. Ей надо бы проветрить мозги, посмотреть, как там живут люди, на периферии. Но это надо было сделать раньше. Теперь поздно: и работа у нее здесь приличная, и по другой, тебе известной причине, — колюче стрельнул он взглядом на Григория. — Поэтому придется подождать.

— Мы уже второй год ждем, — недовольно буркнула Елена.

— Невелик срок, — отрезал отец. — Мать твоя четыре года ждала меня.

Елена зло, по-отцовски, зыркнула на Григория: чего молчишь, выставляй свои доводы-предложения. И Григорий, сбиваясь и путаясь под пристальным взглядом генерала, пролепетал, как школьник, плохо приготовивший урок:

— Война, она само собой… А нам ждать нельзя. В гарнизон, я понимаю, ехать не следовало бы. — Он обретал уверенность. — Потому я готов служить где угодно и кем угодно.

— Понятно, — недовольно дернул плечами генерал. — Тебе теперь и море по колено. А родить и растить детей, думаешь, все равно где? Жена твоя знает о твоем намерении?

Его колючие глаза, казалось, пронзали насквозь, и у Григория на лбу выступил холодный пот. Он понял, что генерал знает о нем больше, чем он сам о себе, и признался:

— Пока нет. Вот вернусь, и все решим.

— А если она не захочет дать развод? И как к этому отнесутся твои начальники? Пока тебя, к чести, считают толковым командиром и хорошим семьянином. Но, сам знаешь, это только в присказке говорится — лежачего не бьют. А стоит споткнуться, столько шишек посыплется…

— Думаю, со Светланой мы решим все по-мирному.

— Ну-ну, — неопределенно произнес генерал.

Мать Елены, все время испуганно смотревшая то на мужа, то на дочь, то на будущего зятя, сразу преобразилась и стала ухаживать за мужем, подкладывая ему на тарелку то салата, то ветчинки.

— В общем, все зависит от тебя самого, — заключил генерал, — и как с женой прежней уладишь, и как коммунисты посмотрят на это, и какую начальники дадут аттестацию. За местом дело не станет. Я уже говорил с кадровиками. Нам сюда, в штаб, требуется инспектор службы безопасности полетов, человек из войск, знающий и понимающий службу. Ты вполне подходишь. Но, еще раз напоминаю, все зависит от тебя самого…

Вечером по небу поползли белые раскосмаченные облака, и хотя они были на большой высоте, хорошо виделось, как быстро двигаются они с юга на север, застилая все небо и сгущаясь. Наш кудесник погоды — метеоролог капитан Огурцовский доложил, что над Филиппинами свирепствует тайфун со скоростью ветра в эпицентре до двухсот километров в час; к нам он пожалует на следующие сутки, по предварительным расчетам, часам к 12 дня. Значит, учения к утру закончатся и нас отправят на свой аэродром.

Едва стемнело, как поступила команда на вылет пары майора Октавина и старшего лейтенанта Супруна.

Лесничук напутствовал летчиков:

— Действовать, как учили. Без кинопленки, подтверждающей вашу победу, не возвращаться.

Дятлов недовольно дернул своим длинным носом — чем-то ему напутствие не понравилось. Я не придал этому значения: такой уж он человек, что на многое смотрит критически. Лесничук старается. В профилакторий отдыхать не пошел, а ходил по самолетной стоянке, придирчиво осматривая каждую машину, побывал на основном и соседнем командных пунктах, поговорил с расчетами, предупредив их о возможных неожиданностях со стороны «противника».

Мне тоже уснуть не удалось. Мысли о Лесничуке, о его жене, обо всем, что уже случилось и что должно произойти, роились в голове, вызывая тревогу и боль за людей, которые были мне небезразличны. Не во всем я соглашался с Лесничуком по служебным вопросам, но всегда мы находили общий язык; были и у Лесничука недостатки — а у кого их нет, — в целом-то он человек положительный: волевой, решительный, грамотный, думающий, летчик — милостью божьей, командир, повелевать рожденный. А то, что в генералы метит, трудно сказать, хорошо это или плохо: без мечты и отделенным не станешь.

И все-таки за Светлану я его осуждал: разве знала она, что предложение он сделал не любя, из жалости? Не приняла бы она такую жертву. Он умилялся ее заботливостью — ухаживает, как за ребенком, — держал ее чуть ли не как Геннадий Дусю, а ведь мог бы позаботиться о ее будущем, посоветовал хотя бы окончить курсы кройки и шитья — какая-никакая профессия. И в том, что детей у нее не будет, разве она виновата? Может, так я рассуждаю, не испытав чувства неудовлетворенности в супружеской жизни, любви к другой женщине? И кто дал мне право судить командира или миловать, решать за него, как лучше поступить — сохранить семью или развестись? Пытался я уже, притом ие однажды, повлиять на сознание людей — на Геннадия, на Ганжу, — ничего из того хорошего не вышло. Пусть и Лесничук во всем сам разберется, поступит так, как подскажет ему совесть.

Мы покрутились какое-то время на КП, ожидая новых вводных и вполуха прислушиваясь к переговорам штурмана наведения с Октавиным и Супруном — обстановка развивалась довольно вяло и по давно известному сценарию: «Курс… дальность… курс… дальность…» Похоже, Обламонов только грозился, а существенных мер против перехватчиков применить не может.

Истребители уже вышли в зону барражирования, бомбардировщики держали прямой курс к охраняемому нами объекту. Операторы на большом плексигласовом планшете вели линии: синим — противника, красным — перехватчиков.

Лесничук стоял позади штурмана наведения, не спуская глаз с индикатора кругового обзора, но в команды не вмешивался. Вот бомбардировщики пересекли треть индикатора, и командир не выдержал.

— Пора, — подсказал он штурману наведения. Тот кивнул и нажал на тангенту микрофона:

— Сто сороковому и Сто сорок пятому — курс девяносто.

— Понял. Сто сороковой.

— Понял. Сто сорок пятый.

И только произнесли они это, как экран радиолокационной станции зарябил, будто по нему рассыпали фосфоресцирующие блестки.

Досмотреть, чем закончился поединок между нашими перехватчиками и бомбардировщиками, нам не удалось: поступила команда на взлет первой эскадрилье. Ведущим группы летел я в паре с Неудачиным.

Любой бой — с воздушным или наземным противником, — как и игра в шахматы, не допускает повторения ходов, потому действовать по прежнему варианту, который мы использовали утром, было нельзя: «противник», несомненно, сосредоточит свои усилия на западном направлении и будет следить за долиной, откуда я появился, в оба ока. И мы разработали новый вариант: я с Неудачиным иду прежним маршрутом на средней высоте, чтобы «противник» обнаружил нас наверняка; высота не должна его удивить: ночь и надо прежде всего позаботиться о безопасности полета. В определенном временном интервале за нами будет следовать группа Пальчевского — группа уничтожения радиолокационных средств «противника», а за нею — основная ударная группа для уничтожения портовых сооружений и кораблей, находящихся в порту. За несколько минут до открытия огня «противником» мы с Неудачиным резко снижаемся, прячемся за сопки, и «противник», потеряв нас из виду, вынужден будет ввести в действие если не все, то, во всяком случае, большинство своих средств обнаружения воздушных целей, что и требуется нам. Группа Пальчевского засекает их и уничтожает. Остальные самолеты, в том числе и наша пара, развернувшаяся в долине на триста шестьдесят градусов, наносят удар по конкретным целям.

Ночь темная, малозвездная; перистые облака затянули почти все небо, лишь на севере да на востоке тускло мигают созвездия Малой Медведицы и Лиры. Внизу и вовсе чернильная чернота — ни дорог, ни речек не видно. По нашему маршруту ни больших городов, ни малых нет, а поселки да деревушки уже спят: сельские труженики встают и ложатся рано.

Время тянется медленно, и по мере приближения к цели глаза все чаще косят на циферблат часов. Мы летим изломанным маршрутом, меняем высоту и скорость, а на самом последнем этапе, когда «противник» начинает прицеливание, бросаем истребители вниз. Долина в этом месте довольно широкая, в низине мы разворачиваемся круто на сто восемьдесят градусов, летим некоторое время назад, давая возможность группе подавления радиолокационных средств выйти вперед и пустить неотразимые ракеты по радарам.

Увеличиваю обороты двигателей и свечой взмываю ввысь. Стрелка высотомера энергично бежит по окружности. Последняя тяжесть на плечи, чуть заметное движение ручкой управления, и истребитель послушно переходит в горизонтальный полет, снимая с плеч и со всего тела перегрузку. Самолет Неудачина неотрывно следует за мной, вижу справа красный аэронавигационный огонек, не отстающий от зеленого, — левое крыло истребителя Неудачина и правое моего. Нет, не зря я воевал за старшего лейтенанта — летчик что надо: не просто днем так искусно удерживать интервал и дистанцию, а ночью тем более.

Впереди справа и слева вспыхивают красные хвостатые огни, метеоритами устремляющиеся к земле: ракетный удар по радиолокационным станциям наносят истребители группы Пальчевского. Буквально через считанные секунды загорается осветительная бомба: внизу по курсу самолета из темноты выплывают портовые краны, пирсы, корабли. Пикируем на них. Нажимаю на гашетку и чувствую, как вздрагивает самолет от рванувшейся вперед ракеты. За ней уносится вторая, третья, четвертая — все в длинное и неподвижное тело макета военного корабля. Строгое выдерживание скорости и времени помогло нам выйти точно на полигон.

После боевого разворота видим над полигоном изумительную по красоте картину: к земле тянутся целые гирлянды разноцветных огней, пунктирных — трассирующих снарядов, — точечных, кометных со шлейфами; за нами на цель пришли вертолеты и «обрабатывают» объекты «противника» разным оружием.

Возвращаемся домой в превосходном настроении, почти уверенные, что ракеты «противника» нас не поразили: те, которые уцелели от удара группы Пальчевского, вряд ли что-либо могли противопоставить в такой ситуации нашим противоракетным маневрам.

Но на земле нас ожидало другое сообщение.

Едва зарулили на самолетную стоянку, как ко мне подошел возбужденный и злой Дятлов. Ничего не объясняя, набросился на меня:

— Досоглашался, доподдерживался! Теперь не с почином, а с ЧП прославимся на все Военно-воздушные силы.

— С каким ЧП, объясни, пожалуйста, — не придал я особого значения его словам, зная, что он теперь любую малейшую промашку Лесничука будет считать чрезвычайным происшествием.

— А ты что, с луны свалился? — продолжал наседать на меня замполит, словно виновником случившегося был не кто иной, как я.

— Почти, — съязвил я. — Как видишь, не на земле сидел. Говори, что тут стряслось.

— А то и стряслось, что следовало ожидать. Ты же видел, какие помехи дал Обламонов.

— Ну и что? Эка невидаль — помехи! И некогда мне было досматривать их.

— Вот-вот! И Лесничук считал: эка невидаль! А как поставил их Обламонов, ни КП наш, ни летчики ничего рассмотреть не могли. — Дятлов помолчал, давая время осмыслить случившееся и предугадать последствия.

— Не тяни ты! — прикрикнул я.

— Лесничук, как всегда, решил схитрить, — продолжил рассказ Дятлов. — Приказал Октавину и Супруну действовать, как учили, то есть отработать друг по другу. А топлива было уже только на обратный путь — почти полчаса они утюжили воздух в зоне барражирования. Поскольку Супрун был позади, ему Октавин и скомандовал работать. Да и стыдно, наверное, самому было очки втирать начальникам. А тут команда — курс домой и снижаться. Супрун передал, что цель видит — «захват» — и исчез. Ни на экране, ни на связи. Минут пять молчал. Думаю, либо он попал в струю самолета Октавина и его так швырнуло, что он падал чуть ли не до земли, либо при развороте потерял пространственное положение.

Когда Дятлов сказал, что самолет исчез, у меня мелькнуло точно такое же предположение — Супрун потерял пространственное положение и падал, пока не восстановил его, И все-таки хотелось верить в лучшее.

— А что Супрун говорит?

— Молчит. Только пожимает плечами. Видно, Лесничук предупредил его — он с ним разговаривал раньше меня.

— Не станет же он скрывать ЧП?

— Как сказать, как сказать, — многозначительно усомнился Дятлов. — Супрун атаковал ведущего не по своей воле — разговор записан на магнитофонной пленке.

— Если он действительно падал, это легко установить по бароспидограмме.

— Вот я и хотел это сделать, а командир запретил. Сказал, что разберемся дома. Кстати, получено штормовое предупреждение — движется тайфун, и полк должен к утру перебазироваться на свой аэродром.

Поговорить о неудавшихся перехватах и о пятиминутном исчезновении Супруна мне до отлета с острова так и не удалось ни с Лесничуком, ни с Супруном: надо было организовать перелет не только истребителей, но и транспортных самолетов, доставивших на запасной аэродром технический состав и всевозможное техническое оборудование, необходимое для работы в полевых условиях. И вся эта забота легла на мои плечи: Лесничук находился рядом с посредниками на КП и командовал оттуда.

На рассвете все экипажи, в том числе и два транспортных самолета, приземлились на нашем стационарном аэродроме Вулканска. Лесничук дал команду летно-тактическим учениям «Отбой», зачехлить машины и после завтрака идти на отдых; в 13.00 — обед и в 14.00 — построение.

Спал я, несмотря на нервное переутомление, мертвецким сном. Даже ничто мне не снилось. Зато проснулся в половине двенадцатого бодрым и вполне отдохнувшим. Принял холодный душ, побрился и первым делом отправился к дешифровальщикам.

К моему удивлению, бароспидограммы с самолета Супруна у них не оказалось. Была и кинолента, отчетливо зафиксировавшая мастерскую атаку летчика, правда, с очень короткой дистанции, и магнитофонная пленка с записью переговоров, и барограмма скоростей, перегрузок, кренов, в общем, всех данных объективного контроля, за исключением бароспидограммы — указателя высоты полета самолета.

Сержант-дешифровальщик ничего вразумительного сказать об исчезновении бароспидограммы не мог: вроде бы была, вроде бы забрал то ли Лесничук, то ли Октавин, то ли сам Супрун.

Ладно, думаю, раз Лесничук был в комнате дешифрирования, он ее и забрал, чтобы никуда не исчезла и не было всяких кривотолков. Но опытному глазу нетрудно было заметить кое-что и по барограмме кренов и перегрузок: как раз на завершающем этапе атаки они превышали допустимые. Похоже, Дятлов прав: Супрун подошел к Октавину настолько близко и точно в хвост, что попал в спутную струю ведущего и его швырнуло вниз. И не побывай Супрун в подобной ситуации прежде, кто знает, чем бы кончился этот полет… Правда, Супрун может отрицать такое умозаключение: крен и перегрузку, мол, создал преднамеренно при выходе из атаки. И вот в этом случае показания высотомера ой как нужны…

В столовой я дождался Лесничука и спросил у него о бароспидограмме. Он отрицательно покачал головой — не брал и не видел. И тут же успокоил меня:

— Никуда она не денется, разберемся.

Мы пообедали и вместе отправились в штаб.

— Что с перехватами? — поинтересовался я.

Лесничук пожал плечами:

— А ничего. Только пару и подняли. А потом — штормовое предупреждение.

— Это нас и спасло? — прямо глянул я в глаза командиру.

Он отвел взгляд.

— Вообще-то Обламонов подсунул нам большую свинью. Но ничего, мы тоже не лыком шиты.

— А с Супруном как?

— Дался тебе этот Супрун! — Лицо командира стало злым и суровым. — Сам за него ходатайствовал… А если подтвердится то, что Дятлов предполагает, выгоню к чертовой матери навсегда и бесповоротно.

Он заявил так решительно, что я не сомневался — он сдержит угрозу даже в том случае, если Супрун попал в сложную ситуацию не по своей вине.

— Ты убедился — Супрун настоящий летчик, — напомнил я.

— Тогда поменьше слушай Дятлова! — резко отрубил Лесничук.

Договорить не удалось — мы подошли к штабу, где нас ожидали посредники во главе с общевойсковым генералом, начальники служб и командиры эскадрилий.

— Готовьте донесения, — кивнул мне на комэсков Лесничук и удалился в свой кабинет с генералом и полковником.

В 14.00 я провел построение, дал летчикам и всем, кто принимал участие в летно-тактических учениях, задание написать донесения о сделанном, увиденном с выводами, замечаниями и предложениями и, распустив строй, подозвал Супруна к себе.

— Докладывайте, что вы там натворили, — сказал нестрого, чтобы расположить старшего лейтенанта к откровенности.

— Все в порядке, как учили, — с улыбкой ответил летчик. Правда, улыбка показалась мне вымученной, грустной.

— Значит, «противника» успешно атаковали и вернулись с победой?

Супрун потупил взгляд и молчал.

— Что же вы молчите?

— А что говорить, товарищ подполковник, вы все знаете.

— Все, да не все. Куда девалась бароспидограмма с вашего самолета?

— Вот это уж я не знаю, — искренне пожал плечами Супрун. — САРПП[4] снимали авиаспециалисты, сам Лесничук при том присутствовал.

Второй раз называют фамилию Лесничука. И на мой вопрос командир ответил довольно спокойно: «Никуда она не денется…» Вероятно, ему известно, где бароспидограмма находится, но до поры до времени — до отъезда посредников — он решил шума вокруг этого дела не поднимать. Если все так, как предполагает Дятлов, командиру несдобровать. Да и нас с Дятловым не обойдут — на то мы и командиры-воспитатели, чтобы отвечать за поступки своих подчиненных. Получать выговор, а то и более строгое наказание, разумеется, не хотелось, но правду я должен был знать.

— Что у вас случилось в воздухе?

Супрун снова опустил глаза. Я ждал.

— Зачем вам это? — наконец поднял он глаза, и в них было столько мольбы и раскаяния, что у меня дрогнуло сердце. Но слишком серьезно завязывалось, чтобы к нему относиться так легко.

— Как зачем? Разве я не командир для вас?

— Командир. Но лучше вам не знать… Когда двое дерутся, третьему не мешаться, потому, обижайтесь на меня, не обижайтесь, ничего я вам не скажу.

Вот так! «Двое дерутся»… Уже подчиненные знают, что командир и замполит конфликтуют, и тоже, наверное, заняли позиции.

— На чьей же вы стороне? — сделал я обходный маневр.

Супрун грустно усмехнулся:

— Я не хочу, чтобы меня во второй раз отстранили от летной работы.

Все ясно. Дятлов прав. Генеральский пьедестал Лесничука угрожающе закачался. Но мне почему-то стало жаль командира. «Почему?» — задал я тут же вопрос, словно поймал себя на подленькой мыслишке: а не потому, что стремишься занять его командирский пьедестал? Чего греха таить, ведь хочешь? Хочу, ответил я своей совести. Но только по чести, без обмана и укрывательства всего, что было и что случилось на учениях. А как же в таком случае с Лесничуком?.. С Лесничуком сложнее. Но я уверен, он искренне сожалеет о случившемся. Разве он мог предположить, что Супрун свалится в штопор? Мелькни у него такая мысль, он не допустил бы его до летно-тактических учений. А зачем он дал команду: «Действовать, как учили»? То есть атаковать друг друга, чтобы привезти заснятую пленку с пораженным «противником»? Понятно зачем: очень уж ему не хотелось упасть в грязь лицом перед сухопутным генералом. Думаю, не больше. За то, что летчики не перехватили бы цель, Лесничука не наказали бы, и вряд ли этот факт сыграл бы отрицательную роль в его переводе в Москву. Значит, ты оправдываешь Лесничука? Нет. Но и не осуждаю. Просто я сочувствую ему. Ага, все-таки личные интересы заслоняют моральную сторону? Значит, и ты в своей командирской практике будешь пользоваться теми же методами? А почему бы нет? Не такие плохие были они у Лесничука. Кое-что, правда, придется пересмотреть, может, повременить с инициативой борьбы за звание полка мастеров боевого применения, поднажать на перехваты в условиях помех, установив доброжелательные отношения с бомберами. Но, думаю, и Лесничук сделает это, если останется в полку… А тебе все-таки хочется, чтобы он уехал? Да. Но не из-за его должности — мне стыдно смотреть в глаза Светлане, зная, что она нелюбима и рано или поздно Лесничук оставит ее. Пусть уж лучше он уедет. И чем раньше, тем лучше.

Этот спор с самим собой и вновь сделанное открытие — почему мне хочется, чтобы Лесничук уехал, — что я в какой-то степени становлюсь его соучастником, горечью разлились внутри. Мне стало стыдно и перед стоявшим передо мной Супруном, и перед Дятловым, и перед всеми остальными офицерами и солдатами, стыдно за свою позицию, за свои мысли. Но как поступить иначе, я пока не знал.

Отпустив Супруна, я пошел в штаб, надеясь выбрать, время и поговорить с Лесничуком, разобраться во всем, и прежде всего в себе.

Командир до позднего вечера занимался с посредниками — изучали донесения, показания приборов объективного контроля. Но я дождался его. Проводив в гостиницу гостей, мы вместе отправились домой.

— Как дела? — поинтересовался я.

— Более или менее, — неопределенно ответил командир. — Разбор завтра, в штабе. — Его тон и лицо были непроницаемы.

— А как с Супруном?

— Потом, потом, — отмахнулся Лесничук недовольно. — Сами разберемся, сами решим — казнить его или миловать. А теперь дай мне хоть ты отдохнуть ото всех дел — голова пухнет.

Я не стал больше докучать ему вопросами. На том и расстались.

Заснул я не скоро, противоречивые мысли крутились в голове. И прав ли я, заняв нейтральную позицию? Скорее всего, нет, не прав. Симпатии мои склоняются больше в сторону замполита: летно-тактические учения показали, что он глубже и серьезнее смотрит на наше ратное ремесло, тоньше разбирается в насущных вопросах обучения и воспитания, в обстановке. Но Лесничук молод, его надо учить, поправлять. Начальник политотдела, когда узнал о происшедшем между замполитом и командиром конфликте, так и сказал:

— Вы старше, опытнее, вот и учите, воспитывайте его — на то вы и политработник. А если не уладите конфликт, не сработаетесь с командиром — значит, плохой вы политработник, и мы снимем вас, а не его…

Дятлова такая постановка вопроса, разумеется, обидела. Но он не из тех людей, чтобы подсиживать, мстить, потому, наверное, и не идет ва-банк, не докладывает посредникам о случившейся на летно-тактических учениях серьезной предпосылке к летному происшествию. Рассказал мне и буравит теперь своими пронзительными глазами: убедился, мол, что за гусь твой приятель, как теперь ты поступишь?

Может, действительно мне следовало бы поставить вопрос ребром: «А ну-ка, товарищи Лесничук и Супрун, доложите посредникам, что произошло у вас при перехвате цели?» И что из этого получится? Оценят сослуживцы такой «подвиг»? Не исключено, что часть личного состава расценит такую «принципиальность» как подсиживание, стремление занять командирское кресло. А Лесничук, Супрун как на меня посмотрят? Нет, с такой «принципиальностью» стыдно людям в глаза будет смотреть…

Мне снились кошмары: то за мной гнались какие-то чудовища, то дрался я в небе с фашистскими летчиками, то кто-то пытался убить меня ультразвуком. И этот звук был настолько противным, давящим на уши, что я проснулся.

Надрывно звонил телефон. Я снял трубку и услышал голос Лесничука:

— Ну и спишь ты! Послушай, Борис, там, на КП, хреновина какая-то происходит. Смотайся туда, разберись в обстановке и прими решение. У меня зубы что-то разболелись. Газик я выслал.

Для военного человека, привыкшего к быстрым сборам по тревоге, чтобы одеться в летное обмундирование, много времени не требуется. Минуты через три я уже был на улице. По лицу хлестнуло холодным и мокрым воздухом. Ветер гремел железом балконов, свистел в подъездах, шумел ветвями деревьев. Мокрые снежинки стремительно проносились в световых пятнах. Было черным-черно, холодно и неуютно.

Уже в машине я взглянул на часы — первый час!

— Что там? — спросил я у шофера.

— Где? — не понял он. — Я только что из гаража.

Ну да, он ведь тоже отдыхал.

— Давай быстрее на КП.

Газик рванул с места. Лучи фар скользнули по намокшей, блестящей дороге, как по льду, высвечивая трассирующие полосы крупных снежных хлопьев.

На КП все находились на своих рабочих местах, и никто не оторвался от экранов радиолокаторов при моем появлении. Здесь был и начальник КП майор Пилипенко, он и доложил мне обстановку: с северо-востока к нашим островам приближается неизвестный самолет, по параметрам, скорости и радиосигналам похоже, что это новейший разведчик системы АВАКС. На перехват его поднята дежурная пара — Дровосеков и Неудачин.

— Почему именно наши летчики? — спросил я у начальника КП.

— Потому что на острове нелетная погода, — пояснил майор, — и, кроме нас, задачу выполнить некому. Звонил сам командующий. Приказал держать его в курсе событий и в случае нарушения границы принять все меры…

— Почему такая обеспокоенность? Разведчик и ранее летал по этому маршруту, особенно во время учений.

— По этому, да не совсем, — возразил майор. — Посмотрите, — указал он взглядом на планшет, — прет прямо на остров. Знаете почему?

Я догадывался. Недавно на острове началось строительство аэродрома для гражданской авиации, собственно, даже не строительство, а ремонт взлетно-посадочной полосы, возведение вокзала, КДП и других необходимых построек. А поскольку жилье у строителей было неблагоустроенное, они летом натащили подвесных баков и настроили из них души — за день налитая в баки вода нагревалась на солнце, и вечером строители с удовольствием плескались под теплой водой. Как-то я пролетал над этим местом, и сверху длинные серебристые баки очень походили на ракетные установки. Возможно, они и заинтересовали разведчиков: что за новое оружие готовят русские на своем восточном форпосте? Но это только предположение. Вероятнее всего, у разведчиков более серьезное задание, если выбрали такую ненастную погоду и прилетели за полночь — время воров и убийц.

— Общая обстановка?

— В районе Охотского моря, вдоль западного побережья островов, курсирует гидросамолет; южнее Алеутских островов, в квадрате 16—26, по-прежнему находится разведчик. — Пилипенко указал точки на карте.

Нет, не только ради появления новых «ракет» на острове летит разведчик, убедился я. Возможно, и «Чэлленджер» запущен для той же цели. Во всяком случае, во время учений он не раз пролетал над районом действий наших войск.

С какой целью летит к нашим берегам разведчик? Какую новую провокацию задумали империалисты? Обстановка далеко не «хреновина какая-то», как охарактеризовал ее Лесничук.

Наши перехватчики шли навстречу разведчику, расстояние быстро сокращалось. Разведчик, казалось, и не думает отворачивать, а с его сильнейшей радиолокационной аппаратурой пора бы заметить наших истребителей, несмотря на то что шли они ниже.

— Дальность…

— Цель вижу, — сообщил Дровосеков.

Я стал позади штурмана наведения, чтобы видеть обстановку на экране. Едва Дровосеков доложил, как отметка цели от разведчика резко изменила направление и пошла на северо-восток, параллельно островам. Старый, испытанный прием. Может, еще и включат систему помех? Но пока экран чист.

— Сто пятидесятый и Сто пятьдесят третий, двадцать влево… Так держать!

Две зеленовато-желтые точки, почти слившиеся друг с другом, направились к отметке цели попутно-пересекающимся курсом. А засветка от гидросамолета взяла курс к острову. Уж не собирается ли этот тихоход преподнести какой-нибудь сюрприз? Вряд ли. Наши истребители в случае чего легко перекроют ему путь к отходу. Тут что-то другое. А разведчик все энергичнее уходит на северо-восток, понемногу уклоняясь западнее, к району, где режет воды авианосец типа «Энтерпрайз».

— Давайте команду на возвращение, — подсказал я штурману наведения.

— Сто пятидесятый и Сто пятьдесят третий, разворот на сто восемьдесят, курс домой!

— Понял. Сто пятидесятый.

— Понял. Сто пятьдесят третий.

И в это время совсем неожиданно почти рядом с засветками от местников появилось еще маленькое пятнышко, движущееся на северо-запад.

— Цель с юго-востока, высота тысяча, скорость восемьсот, удаление… В общем, уже в нашем воздушном пространстве, — доложил штурман наведения. — Вторую пару будем поднимать или эту перенацелим?

— Наводите Дровосекова и Неудачина. Второй паре — тоже готовность.

Вторую пару не имело смысла поднимать по двум причинам: во-первых, Дровосеков и Неудачин уже в боевом настрое, возвращаются обратно, как раз наперерез нарушителю; во-вторых, неизвестно, как еще поведут себя разведчики; да и нет гарантии, что таким же манером не появится еще одна цель. Короче говоря, вторую пару я решил придержать на всякий случай.

Нарушитель перевалил гряду гор и на малой высоте продолжал идти к острову. Куда он пойдет дальше? Скорее всего, повернет над Сахалином на север. И я дал команду Дровосекову и Неудачину взять несколько правее, но не настолько, чтобы в случае ухода нарушителя влево истребители остались бы далеко позади.

По скорости полета и засветке, которая просматривалась еле-еле, было похоже, что это тоже разведчик, в крайнем случае бомбардировщик, тоже оборудованный самой современной шпионской аппаратурой.

Как я и предполагал, нарушитель вышел к центру острова и развернулся на север.

Позвонил командующий. Он находился на КП соседей и был в курсе событий. Предупредил:

— Ракетчиков задействовать не будем. Работает только ваш КП. Постарайтесь вначале посадить нарушителя.

— Топлива маловато, — прикинул я, во что могут обойтись лишние развороты, повторные атаки.

— Понимаю. В общем, действуйте по обстановке. Я на вас надеюсь…

Командующий надеялся. А я, получив указание или рекомендацию, равносильную приказу — «постарайтесь вначале посадить», — встревожился: как? Небо затянуто облаками, ни нарушитель не увидит наши самолеты, если они пройдут даже в десятке метров, ни Дровосеков с Неудачиным — нарушителя. По радио уже пытались связаться с ним — ни на одной из волн шпионы не отвечали.

И все-таки надо было что-то предпринять.

Пока штурман наведения строил маневр для атаки, у меня созрел план: Дровосекова вывести вперед нарушителя, дать несколько очередей трассирующими снарядами и, включив посадочные фары, повести разведчик за собой. Разумеется, насколько позволит видимость. Если нарушитель не подчинится команде, Дровосекову крутым маневром уйти в сторону, а Неудачину завершить атаку.

Так распланировал я…

Но не зря говорят, что человек предполагает, а судьба располагает. И распорядилась она совсем не так, как я задумал.

Летчики-шпионы, видно, отлично знали рельеф местности, и на их самолете была аппаратура, позволяющая все видеть в эту непроглядную ночь в облаках, спустившихся до самой земли. На траверзе большого города, когда штурман наведения стал выводить Дровосекова и Неудачина в хвост нарушителю, засветка цели вдруг пропала.

— Резко снизился и спрятался за горы, — успокоил я занервничавшего было штурмана наведения. — Выводите истребителей вдоль железной дороги. Нарушитель никуда от этой долины не уйдет.

Штурман наведения так и сделал. Истребители Дровосекова и Неудачина вышли вдоль железной дороги с юга на север и изготовились к атаке.

— Ищите цель по курсу, — передал летчикам Пилипенко, севший сам за индикатор обзора.

Прошла минута, другая.

— Сто пятидесятый. Цель не вижу, — доложил Дровосеков.

— Увеличьте скорость, смотрите внимательнее, — спокойно и твердо командовал Пилипенко. Я вспомнил, как он тринадцать лет назад наводил меня. Тогда тоже было нелегко, нарушитель применял помехи. Но не ушел. Не уйдет и теперь.

А экран северного полушария по-прежнему был чист, не считая засветок от местников — гористой местности да барражировавшего севернее гидросамолета.

— Может, не подрассчитал да в сопку врезался? — высказал предположение штурман наведения.

Ему никто не ответил. Да, это было бы здорово, и каждый из нас, наверное, пожелал, чтобы так случилось. Но и каждый понимал — не такие летчики-шпионы слабаки, чтобы похоронить себя запросто из-за глупой ошибки.

Минут пять в напряженном молчании мы не отрывали глаз от экрана радиолокационной станции, всматриваясь в бледно-зеленые всплески, бежавшие за разверткой. Еще никогда в жизни не были так мучительно длинны для меня эти минуты. Истребители Дровосекова и Неудачина уже миновали отметку, откуда следовало атаковать, но летчики по-прежнему ничего не видели. Может, нарушители применили новую систему маскировки? Не раз я читал в журналах, что американские военные специалисты работают над созданием самолетов-невидимок, обладающих низкими демаскирующими признаками для радиолокационных, инфракрасных, акустических и других систем обнаружения. Но в таком случае мы не видели бы этот самолет или видели много хуже. А он исчез только на траверзе большого города. Выбросил какое-нибудь новое вещество, маскирующее самолет? Вряд ли — на экране радиолокационной станции обязательно появились бы всплески или отметки.

Нет, чудес на свете не бывает. Вероятнее всего, вражеские летчики снизились на предельно малую высоту и идут над самой землей, и как только кончится гряда сопок, Дровосеков и Неудачин увидят нарушителя. Лишь бы не проскочили его. Я дал команду Пилипенко передать летчикам, чтобы уменьшили скорость. И в это время недалеко от береговой восточной черты острова на экране вспыхнула отметка. Вот он, нарушитель! Обогнул гряду гор на малой высоте и удирает на полных оборотах на восток.

— Сто пятидесятый, курс сто двадцать, увеличьте скорость! — скомандовал Пилипенко.

Увеличить скорость — значит включить форсаж. Только так можно успеть не дать нарушителю уйти в нейтральную зону. Но форсаж требует максимального расхода топлива, которого в баках истребителей осталось лишь на обратный путь. Что же делать? Что? Пусть даже Дровосеков или Неудачин после катапультирования благополучно опустятся на воду. А сколько они продержатся при температуре, близкой к нулю? Во всяком случае, не до утра. А такой ночью даже предпринимать поиски бесполезно. Значит…

— Увеличить скорость — включить форсаж? — переспросил Дровосеков.

— Правильно поняли, — резко ответил Пилипенко. — Долго соображаете, а время идет.

— А топлива?! — почти завопил летчик. — Ты знаешь, сколько его осталось?

— Прекратите разговоры! — оборвал его Пилипенко.

И я не выдержал, выхватил у майора микрофон:

— Сто пятидесятый и Сто пятьдесят третий, отставить форсаж. Курс двести десять, следуйте домой.

— Понял. Сто пятидесятый.

— А нарушитель? — узнал я взволнованный и мало похожий голос Неудачина. — Нельзя, командир. Разрешите, я догоню?

— Отставить разговоры, Сто пятьдесят третий! — прикрикнул я на летчика. — Выполняйте приказ!

Не успел я прийти домой и переодеться, как в дверь позвонили. Я открыл. Передо мной стояла Светлана, совсем непохожая на прежнюю, спокойную и счастливую, жену Лесничука. Лицо бледное, губы подергивались и были до неприятности синими, щеки впали, ярче обозначив скулы, массивный, далеко не женственный подбородок.

— Прости, Боря, — сказала она чужим голосом, — тебе, наверное, не до меня, но мне надо с тобой поговорить.

— Входи. — Я пропустил ее в комнату и помог снять пальто.

Она села на стул и, переведя дыхание, заговорила:

— Я все знаю, что у вас произошло. — Сглотнула мешавший говорить комок. — И с тобой. — На глазах у нее заблестели слезы, она опустила голову, хрустнула пальцами и, поборов волнение, снова посмотрела на меня. — Но вначале о себе, по порядку, чтобы ты кое-что понял. Когда вы улетели на учения, я убирала комнату, протирала книги Григория, из одной выпало письмо. Не знаю, какой черт дернул меня читать его — ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь в дела мужа и никакой перепиской его не интересовалась. А тут взяла да и прочитала. — Она открыла сумочку и протянула мне листок. — Прочитай и ты.

— Ну зачем же? — отказался я.

— Тогда послушай. — И она начала быстро, без пауз на точках и запятых, читать: — «Милый, родной Гриша, если бы ты знал, как жду я тебя! И она ждет, наша крошка, наша родная кровинушка, которая все настойчивее постукивает у меня под сердцем. Быстрее приезжай, и будем решать о твоем переводе. Папа договорился, место тебе есть. Только как вот быть с твоей хохлушкой? Отдай ей все, что у тебя есть, денег не жалей, и пусть она катится на все четыре стороны…»

— Хватит! — остановил я Светлану — у нее снова начались в горле спазмы, — и она послушно сложила письмо и спрятала в сумочку.

— Да, хватит, и так все ясно… Вот… Я чуть сразу не покончила с собой. Ты ведь знаешь, как я вышла замуж и кем для меня был Гриша. Без него я не представляла себе жизни. Удержало меня только то, что где-то в глубине души я на что-то еще надеялась: мало ли как это получилось, Гриша не бросит меня. И я, обливаясь слезами, ждала его. — Она достала платочек и вытерла глаза. — И вот он прилетел. Я видела, как он устал, и пересилила себя, не сказала ему ни слова, дала выспаться и отдохнуть. Он даже не заметил, как я измучилась за эти дни, что на мне лица нет. Хотел идти в столовую обедать, но я не пустила. Набралась сил и положила перед ним письмо. Он сделал вид, что смутился, но я поняла — он подсунул его мне преднамеренно, чтобы я начала разговор: сам трусил. У него давно уже был продуман план развода, и он не стал ни выкручиваться, ни оправдываться, сказал, что все это так, что он случайно встретил свою школьную любовь и ничего поделать с собой не может. Стал уговаривать меня дать ему развод и предложил, как советовала его москвичка, откупного: забрать все, что пожелаю, и три тысячи денег. Я ответила ему, что любовью своей не торгую и что мне ничего, кроме него, не надо. Но ни мои мольбы, ни слезы не тронули его сердца. Все равно мы жить не будем, заявил он, и напрасно, мол, ты все усложняешь. И я решилась. Если у тебя были трудные минуты, ты поймешь меня и не осудишь. Купила на ужин дорогого коньяку, шампанского, приготовила его любимые грибы в сметане и шашлык из тайменя — пусть, думаю, на всю жизнь останется ему на память если не я, то хоть вот этот ужин. И наточила, как бритву, его десантный нож — чтобы одним махом. Он удивился богатому столу. Спросил, в честь чего это. Я ответила, что в честь нашей любви и разлуки, что решила дать ему свободу. Он обрадовался, назвал меня умничкой, пообещал на всю жизнь остаться другом и помогать во всем. Я сказала, что мне ничего не нужно, и с трудом сдержала себя, чтобы не разрыдаться. Мне не хотелось умирать, и жить брошенной тоже не хотелось. Решила, как только он уснет, полоснуть себя по горлу. Налила по рюмке. А тут телефонный звонок. Если б ты видел, как он изменился в лице после разговора. А потом вдруг сказал, что у него разболелись зубы, и позвонил тебе. Я спросила, что случилось. Он ответил, что ерунда, ничего особенного, но пить не стал и все время нервно ходил у телефона. Видно, хотел позвонить еще кому-то и не решался. Я впервые видела его таким расстроенным и озабоченным… Ты знаешь, он всегда был для меня полубогом, человеком, в котором сочеталось все: и ум, и смелость, и воля, и благородство. А тут будто его подменили. Но я его еще любила, и мне было его жаль. «Что случилось?» — спрашивала я, а он лишь отмахивался: «Потом, потом».. Мы не ложились спать, пока перед рассветом он не позвонил на командный пункт Пилипенко и не успокоился. Не совсем, но прежняя забота будто свалилась с плеч. Он даже сказал сам себе: «Я оказался прав».

Светлана посмотрела мне в глаза, желая узнать, догадался ли я.

— Я тоже понял. — И повторил любимую присказку Лесничука: — Зачем сам, когда есть зам.

— Да, днем, когда все стало известно, я убедилась, что не ошиблась. Но уже в то время моя любовь будто испарилась из сердца и ее сменила ненависть. Я видела перед собой не сильного и смелого, волевого и благородного человека, а низкого и подлого, лицемерного и трусливого. Он всем лгал и не дорожил ни друзьями, ни близкими, заботился только о своей карьере. И к тебе он посылал меня, чтоб был повод обвинить нас… И умирать за такого подонка мне расхотелось.

Как сложен и трудно постижим человек! Сколько раз я ошибался в людях, вот и Лесничука распознать не сумел. И не только я, Светлана жила с ним бок о бок, что называется, читала его мысли, а раскусила только в последний момент, и то совершенно случайно.

— Где он? — Я был полон решимости найти его, посмотреть ему в глаза и спросить: «Как твои зубы, командир?» И дополнить: «Больные зубы, говорят, дурно пахнут, и боюсь, это очень не понравится твоей москвичке, генеральской дочке». За ужином у Лесничука был такой вид, что виноватым себя он нисколько не чувствовал, и со мной вел себя так, словно я не знал его тайны. Значит, он либо заручился чьей-то поддержкой, либо был уверен, что я ничем помешать ему не могу и инспекторская должность у него уже в кармане. Что ж, посмотрим.

— Не знаю, — ответила Светлана. — Он утром как ушел, так и не приходил.

— Хорошо, я найду его.

Светлана встала. Я помог ей одеться и проводил до лестничной площадки. Вернулся, позвонил дежурному по полку.

— Подполковник Лесничук на КП, — сообщил мне дежурный. — Там снова обстановка усложнилась, и я только что хотел звонить вам, Борис Андреевич. Боюсь, как бы командир не наломал дров.

«А я-то при чем?» — чуть не сорвалось у меня с уст. И хорошо, что не сорвалось. Мстительный запал погас мгновенно: только час назад я упрекал Дятлова, что напрасно тратим силы на войну между собой, и чуть было сам не заслонился мелкой обидой от ответственного дела.

— Подошлите мне машину, — попросил я.

— Есть! — обрадованно крикнул дежурный.

У самого КП в свете фар я увидел коренастую, приземистую фигуру в летном обмундировании. Дятлов. Он остановился, подождал, пока я вышел из машины.

— А, это ты, — обрадованно произнес он, хватая меня под руку и увлекая к двери КП. — Твой прогноз оправдался, разведчик снова объявился.

— Знаю. Потому и мчусь сюда.

Мы вошли в окутанное полумраком и тишиной помещение. Казалось, здесь никого нет, и лишь голубоватый свет от экранов да темные силуэты людей около них говорили о напряженной обстановке.

Я подошел к экрану, за которым обычно сидел штурман наведения, и, к своему удивлению, за спиной майора Пилипенко — начальника КП я узнал сразу — рассмотрел генерала Гайдаменко. Когда он прилетел? Видно, совсем недавно, на вертолете, и видно, обстановка не менее серьезная, чем вчера.

Генерал поприветствовал нас кивком и взглядом указал на планшет: посмотрите, мол.

Я взглянул на громадную плексигласовую перегородку, иссеченную черными и красными линиями. Да, обстановка, пожалуй, посложнее вчерашней: с севера на юг по-над самым побережьем шел разведчик, параллельно ему, как эскорт, — пара наших перехватчиков; а с юга на север в Охотском море летел гидросамолет, огибая Дальневосточное побережье. Его тоже сопровождала пара истребителей. А над точкой 5 появилась еще одна цель, низколетящая, более скоростная, чем разведчик, и еще неопознанная. Курс ее лежал к нашему побережью.

— Кто в небе? — спросил Дятлов штурмана наведения капитана Селезнева, место которого занял Пилипенко.

— Пары майора Октавина и капитана Черенкова.

— Кто в готовности?

— Пара майора Журавлева.

Хорошая, слетанная пара, отметил я. Но у ведущего и ведомого метеоминимум не соответствует погоде: облака цепляются за сопки и не видно края аэродрома; потому, наверное, и тянет генерал с командой на взлет. А не лучше ли перенацелить пару Черенкова, сопровождающую гидросамолет? Этот тихоход никуда не уйдет — его успеет перехватить любой наш истребитель. Но, взглянув на цифры, показывающие время взлета и прохода различных отрезков пути, я понял — Черенкова перенацеливать нельзя: топлива у него осталось немного и минут через десять генерал даст ему команду возвращаться. У майора Октавина времени на полет чуть больше, но не настолько, чтобы посылать его на преследование.

«А где же Лесничук?» — вспомнил я и посмотрел влево, где располагались другие экраны радиолокационных станций. И увидел его. Лесничук стоял в углу, опустив голову, безучастный, безмолвный; по-моему, он даже не воспринимал происходящее. О чем он думал? Или о ком? Об упущенных шансах попасть в Москву, о генеральской дочке или о Светлане? Вернее всего, думал он о себе, о том, как он несчастен и как судьба жестоко подшутила над ним; лицо жалостливое, отрешенное.

А мне жаль его не было: можно простить многое — ошибки, вспыльчивость, заблуждение, — но простить предательство нельзя; а Лесничук ради собственной карьеры поставил на карту все: честь, дружбу, семью, коллектив…

Чтобы не мешать генералу и штурману наведения, я отошел к индикатору контрольной радиолокационной станции, за которой сидел оператор, и стал из-за его плеча наблюдать за всплесками на экране. Они просматривались довольно четко, за исключением цели, появившейся с севера, которая обозначалась размытым, еле заметным пятнышком.

Вот разведчик стал уклоняться к востоку, затем к северо-востоку и развернулся на обратный курс. Истребители тоже развернулись на сто восемьдесят градусов и пошли параллельно на север, слева от разведчика, ближе к нашему берегу. Разведчик все сильнее уклонялся к острову, и вдруг за разверткой по всему экрану замерцали блестки, словно кто-то сыпанул пригоршни фольговой крошки. Они засыпали отметки чужих и наших самолетов.

— На запасную! — скомандовал генерал, и рука Пилипенко тут же упала на кнопку переключения станции. Но блестки лишь чуть-чуть притухли, и разыскать среди них отметки от самолетов было очень сложно. Пилипенко стал менять каналы частот, однако и это помогало слабо: видно, на разведчике была применена новая мощная станция помех.

Пилипенко каким-то чутьем угадывал движение самолетов и продолжал уверенно давать команды нашим истребителям.

— Не вижу только северного, — не поворачивая головы, доложил он генералу.

— Поищите еще. Повнимательнее, — спокойно посоветовал Гайдаменко.

— Не вижу. Может, назад ушел?

— Вряд ли. Скорее всего, за сопками прячется.

Я тоже так подумал: не для того летчики разведчика — я был почти уверен, что это вчерашний нарушитель, — держали минимальную высоту, чтобы повернуть обратно; и главную скрипку в сегодняшней ситуации, видно, играл этот самолет.

— Надо поднимать очередную пару, — сказал Гайдаменко и повернулся ко мне, взглядом спрашивая, можно ли надеяться на Журавлева и его ведомого.

Я подошел ближе к генералу.

— А если посадить вначале пары Октавина и Черенкова и поднять наш шумовик? — предложил я. И пояснил: — Создадим помехи противнику и под их прикрытием выведем наш истребитель вот сюда, — указал я точку севернее острова. — Шпионов интересует именно этот объект, вокруг которого они и вчера крутились, и видно, что-то не досмотрели. Вот и повторяют трюк, только другим тактическим приемом.

— Пожалуй, — согласился генерал и спросил у Пилипенко: — Шумовик в готовности?

— Так точно.

— Поднимайте.

— А на перехват разрешите мне, — опередил меня Дятлов.

Я заметил, как напряглось и сосредоточилось лицо замполита, брови сошлись у переносицы, губы плотно стиснуты. Он понимал, на что идет. Это не учебный перехват, не стрельба по безответной мишени… Юрка чудом уцелел. Но тогда был день, и погода не такая… У Дятлова трое детей, жена часто прихварывает… Генерал, похоже, тоже подумал об этом.

— Почему не Журавлева?

— У него метеоминимум не соответствует погоде.

Гайдаменко снова посмотрел на меня. И я решился:

— Справедливее всего, товарищ генерал-лейтенант, этот перехват доверить мне. Я вчера напортачил, мне и исправлять. И соображения на этот счет у меня кое-какие имеются.

Генерал подумал.

— Ишь ты, «напортачил»… Говоришь, соображения имеются? — И, не дожидаясь ответа, повернулся к Дятлову: — Как, комиссар, доверим?

Дятлов пожал плечами: воля, мол, ваша.

— Не обижайся. У него ж «соображения», — пошутил генерал. — А тебя в другой раз пошлем…

Радость в один миг вытеснила из груди моей горечь вчерашней неудачи, обиду на Лесничука, разочарование. Я благодарен был генералу за то, что он не таил зла за вчерашнее, хотя ему, пожалуй, влетит не меньше, чем мне. И уж сегодня я его не подведу, сделаю все возможное и невозможное. Попросил оператора:

— Рассчитайте время выхода нарушителя в эту точку. И время взлета нашего истребителя с расчетом на перехват в этой точке.

Оператор застучал клавишами счетно-вычислительной машины. По ее экрану побежали цифры. Я прочитал: 23.37 — время выхода на объект нарушителя, 23.03 — время взлета истребителя. Что ж, вполне достаточно для подготовки.

Пары Октавина и Черенкова уже шли к нашему аэродрому. Пилипенко своими прямо-таки кошачьими глазами разглядывал засветки от их самолетов в хаотическом свечении экрана и вел их нужным курсом. Разведчик удалялся на северо-восток, гидросамолет держал курс на Японию. Нарушителя по-прежнему видно не было.

Зазвонил телефон. Гайдаменко снял трубку:

— Слушаю… Так… Понятно… Спасибо. — И положил трубку. — Соседи сообщили, что нарушитель — все-таки это он, как я и предполагал, — идет к югу вдоль гряды гор. Прошел отметку 10.

Планшетист нанос данные на планшет и провел линию от гряды гор к точке. Нарушитель держал курс на остров.

— Разрешите идти к самолету? — обратился я к генералу.

— Давай. Ни пуха ни пера! — Генерал дружески хлопнул меня по плечу.