Из вагона он вышел неторопливо и позже других, хотя вполне мог выпрыгнуть первым: прочие были с вещами, а он с нетяжелым дряблым рюкзачком.

— Ну, спасибо, Маруся, — сказал он немолодой проводнице и, пожав ей руку, приятельски задержал в своей. — Может, и увидимся когда.

— В нашем деле все бывает, — согласилась проводница. Она отдежурила полночи, до смены еще оставалось часа два, и в глазах ее стояла терпеливая усталость.

— Днем хоть отоспись, — пожалел он женщину.

— Отоспишься с ними, — отозвалась она, поведя взглядом в глубь комбинированного вагона.

— Тоже верно, — вздохнул он. — Так что там с меня причитается?

Женщина вяло отмахнулась:

— Да ладно…

Она пустила его вечером на узловой станции и вполне могла рассчитывать на пятерку. Но как взять деньги с человека, который до полуночи пил с тобой чай в служебном купе, ел пирожки с картошкой, угощал своими конфетами, а главное охотно слушал и охотно сам говорил, понятно отвечая на все вопросы, будь то про Москву, про политику или про цены на Кавказе.

Перед станцией, на маленькой площади, неровно усыпанной трамбованным щебнем, было тесно от машин. Больше всего стояло бортовых. Но было также несколько самосвалов, панелевоз, газик и даже два автобуса, хотя и без маршрутных дощечек.

Люди, сошедшие с поезда, суетились среди машин, ища нужную, выспрашивая шоферов и рядясь. Он же суетиться не стал. Еще стоя у вагона, оглядел маленькую станцию, понял ее, по слуху уловил направление дороги и теперь сразу же двинулся туда, где крепкая, улучшенная щебенкой грунтовка делала петлю и устремлялась на север.

Ну и судьба, думал он про станцию. Еще небось года два назад была нормальная тишь да глушь, с минусами, конечно, но ведь и с плюсами: спокойные нервы, огородики, разные сезонные радости — грибы, рыбалка, ружьишко, кедровый орех в тугих холщовых мешках, облепиха от всех болезней… Но вот возникла в отдалении стройка и, исходя из своих надобностей, мимоходом приладила тихий поселочек к своей длиннющей хваткой руке в качестве локтевого сустава между двумя дорогами, железной и шоссейной. Вот тебе и спокойные нервы. Рыба ушла, звери разбежались, облепиху ободрали приезжие. Из благ цивилизации — только грохот под окнами…

Хотя, с другой стороны, подумал он и усмехнулся, для местных девок прямо новая эра.

А вообще-то совсем как человек, — пришла к нему новая мысль, — живет, процветает, планы строит, а его вдруг схватит, завертит, хрястнет, хребтиной о стену, и будь здоров, начинай новую, горбатую жизнь. Хоть криком кричи:

«За что?!» — никто даже не услышит.

Так размышлял он о маленькой станции — с оттенком жалости, но в общем равнодушно. Лично к нему она касательства не имела — еще сотня метров, и останется за спиной. Его теперь касалась дорога — грязная, разбитая колесами и гусеницами, в самых тяжелых местах вылезающая на обочины, но до ближайшего бугра терпимая. А что за бугром, пока угадать было нельзя.

Он шел небрежной, неторопкой походкой, перекинув рюкзак через плечо, как студентка сумочку, словно путь намечался квартала в полтора. Его обогнал газик, потом бортовая с людьми в кузове, потом автобус, хоть и без маршрутной дощечки, но набитый битком.

На этот попутный транспорт он не реагировал никак, даже не оборачивался на шум мотора. И, лишь угадав по гулу самосвал, замедлил шаг, огляделся и вскинул руку легким независимым движением, так что непонятно было, чего он хочет: то ли просит остановиться, то ли желает водителю счастливого пути.

Из-за этой неопределенности водитель замешкался, тормознул поздно и потому резко. На грязи самосвал повело, кузов рвануло к обочине, где стоял прохожий. Тот не отпрыгнул, только чуть отстранился и с сочувственным любопытством глядел, как водитель, бледнея, выкручивал руль.

Машину развернуло боком, и водитель, излив душу в длинной фразе, лишь в самом ее конце выкрикнул с искренним недоумением:

— … тебе что, жизнь недорога?

На что прохожий ответил, пожав плечами:

— Да не так, чтобы очень…

После чего оба улыбнулись: водитель потому, что ценил юмор, прохожий потому, что в общем-то сказал правду.

— Куда хоть тебе? — спросил водитель, остывая. Тот ответил:

— А куда хошь. Можно до конца, можно до поворота. Вези, пока не надоем.

Он знал, что самосвальщики с попутных обычно не берут — на стройках не принято. Но здесь было лишь преддверие стройки, дорога, а у дороги свой обычай. Но и у прохожего был свой обычай — за попутки он давно уже не платил. Не хотел. Деньги были, но лишних не было.

— Садись, там разберемся, — бросил водитель, выравнивая машину. — Геолог, что ли?

— Куда мне.

— А кто?

— Я-то? — Прохожий посмотрел на водителя, понял его, устроился поудобней и ответил с удовольствием — Путешественник.

Водителю слово тоже понравилось.

— Подзаработать, что ли?

— Это никогда не мешает.

— Значит, прямая тебе дорога на Колькин ключ.

— Ну, раз советуешь, — сказал путешественник, — можно и на Колькин ключ.

Он как раз туда и добирался.

Дорога пошла ровней, не требовала ежесекундного глаза, и водитель, парень молодой и любопытный, разглядел попутчика повнимательней. На путешественнике были резиновые сапоги, в этих местах неизбежные, старые вытертые брюки, — вроде синие и форменные, но что за форма, не разберешь. Толстый свитер домашней вязки, серый и грязный, а поверх — защитная куртка студенческого стройотряда, выцветшая чуть не до белизны. Но не студент же — лет сорок небось…

Когда закурили и путешественник, пуская дым, повернулся к окну, водитель разобрал буквы на спине куртки.

— В Норильске, значит, бывал?

— Не приходилось.

— А чего ж на спине написано?

Путешественник усмехнулся:

— Так это можно и Париж написать.

Дальше дорога пошла совсем битая, и водитель притих — колея не отпускала.

А путешественник задремал, и во сне его худое моложавое лицо стало старше и угрюмей. В отросших русых волосах, спутанных и грязных, явственно посверкивала проседь. Но щеки были выбриты чисто, до зеркальной гладкости.

Из моряков небось, подумал водитель. Или к бабе торопится.

Путешественник дремал недолго, но проснулся свежий и сразу затеял с водителем разговор о жизни.

— Вот ты чего сюда приехал?

— Надо же мир поглядеть. Ну и тугрики, само собой.

— Много выходит?

— Сотни четыре, если без напряжения.

— С калымом?

— Не, законные. Калым тут слабый, не стоит унижаться.

— Тебя как зовут?

— Михалыч. Со школы кликуха такая, я уж привык.

— А тебя?

— Ну, раз ты Михалыч, значит, я Антоныч.

— Очень приятно, — блеснул воспитанием водитель.

— Значит, четыре сотни?

— Примерно.

— А уходит?

— Думаю, половина. Баба чего-то припрятывает, ну а сколько — это нам с тобой не узнать.

— А скопит?

— Может, машину купим. Или пианино — дочка вон растет. Были бы тугрики, а уж куда деть… Нынче такая эпоха — без денег нельзя.

— Почему нельзя? — спросил Антоныч и вскинул на водителя светлые нахальные глаза. — Я ведь живу.

— Без денег никто не живет, — отмахнулся водитель, — сколько-нибудь, да получаешь.

— Нисколько, — сказал Антоныч.

— Уволился, что ли?

— Да уж три года.

— И чего делаешь?

— Мир гляжу, — с ухмылкой сказал Антоныч, — тебе надо, и мне хочется.

— А живешь на что?

Антоныч ответил косвенно:

— Ты в своей жизни много померших с голоду видел? Вот и я не встречал.

Подождал возражений, не дождался и заключил твердо:

— Все живут. Честные, жулики, трудяги, тунеядцы — все живут.

— А семья? — спросил водитель.

— Холостяк! — сказал Антоныч с некоторым даже злорадством.

— Тогда другое дело, — обрадовался водитель, найдя оправдание странному человеку, — тебе легче. А у меня дочь. Куда от нее денешься?

Он явно хотел разойтись мирно.

Но Антоныч гнул свою линию:

— Ну и что — дочь? Много на нее надо? Ты вот вдумайся, в чем твоя жизнь заключается? Сперва зарабатываешь, потом тратишь. На хрена тебе это колесо?

— Ну, а чего делать? — растерялся водитель.

— А плюнь. У бабы небось на пять лет скоплено. Вот и живи пять лет в свое удовольствие. Мир посмотри. Помрешь — назад не пустят.

— Бичевать, что ли?

— А хотя бы. Зачем-то ведь люди бичуют. Тоже себе не враги.

На этот раз водитель думал долго и ответил серьезно:

— Нельзя. Избалуюсь. Я за баранкой восемь лет, с армии. Всего две аварии, и то не я виноват, меня стукнули. Так что водить умею. А больше мне себя уважать не за что.

— Ну раз так, — пожал плечами Антоныч и не окончил фразу — потерял интерес к разговору.

— Мир поглядеть — оно, конечно, ничего, — проговорил водитель. — Только ведь надо человеком остаться.

Антоныч выслушал это равнодушно и не возразил. Он уже был человеком. Отработал. Хватит.

На развилке самосвал повернул к карьеру, а Антоныч сошел и оказался в поселке дорожников. Поселок был небольшой, домов на тридцать, но при всех атрибутах населенного пункта: среди изб и бараков стояли магазин, столовая и даже парикмахерская.

В столовой было четыре блюда. Антоныч пообедал винегретом и борщом, хлеба взял побольше, а на гуляш с компотом тратиться не стал.

Выйдя на улицу, посмотрел на небо — до темна оставалось часа четыре. Пока попутка, пока дорога… Приезжать на новое место вечером он не любил.

Он медленно оглядел поселочек, понял его и, почти не колеблясь, сделал выбор между магазином и парикмахерской. Заодно и постригусь, подумал он и усмехнулся старому, еще школьных лет, анекдоту.

Парикмахерше было лет тридцать пять, глаза робкие, не по профессии. Он повесил рюкзак на вешалку, расстегнул куртку и спросил:

— Сессон делаете?

— Чего? — испугалась парикмахерша.

— Сессон, — повторил он, — самая мода, весь Копенгаген носит.

— А это когда уши закрыты?

Он посмотрел на парикмахершу, понял ее и сказал:

— Да черт с ним, с сессоном. Стриги, как умеешь, и не мучайся.

— Я ж не знаю, как вам нравится.

— Как сделаешь, так и понравится. Он сел в кресло и прикрыл глаза. Руки у женщины были легкие и бережные, хорошие руки.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила она.

— От удовольствия…

А забавно, думал он, ведь как пострижет, так и выпадет жить дальше. Сюда пришел вроде как бичом. Оставит гриву подлинней — придется хипповать. Оболванит — значит, только из заключения, тоже неплохо: мужики опасаются, бабы жалеют.

— Голоду помыть?

Он кивнул, и женщина принесла железный кувшин с горячей водой. Ручка была обмотана тряпкой.

— Сервис у вас тут, — сказал он, — как в Амстердаме.

Женщина постригла коротко, но не оболванила: лицо в зеркале выглядело уверенным и даже красивым — густые брови, волосы от пробора крутой волной, длинный шрам на худой щеке.

А ничего, подумал Антоныч, годится. Следователь по особо важным делам. Или аферист.

— Молодец, — сказал он женщине, — как для себя старалась.

И глянув ей прямо в глаза:

— Может, и вправду для себя?

— Да нет уж, для кого другого, — ответила женщина и покраснела.

Ночевал он у нее.

Утром женщина готовила завтрак, а он лежал в постели, курил и без особого любопытства, больше из вежливости, спрашивал, чего она подалась на восток из своей Костромы.

— Жизнь так сложилась, — ответила женщина.

— Замуж думала выйти?

— И это тоже, — просто согласилась она. Горечи в голосе не было — видно, привыкла принимать жизнь такой, какая есть.

Работала она без сменщицы и ушла рано, показав, куда прятать ключ. Рубашку, свитер и портянки она ему выстирала с вечера. Хорошая баба, думал он, добрая. Надо уходить.

Он натянул еще влажный свитер, сунул ключ в условное место и ушел.

На стройку он подгадывал к обеду, но не вышло: на малой речке пополз берег и перекосило временный мост. Один торопливый шоферишко все же рискнул — машину завалило набок. Остальные пошли в объезд, что было дольше и неприятней, ибо несколько раз машину приходилось толкать.

Так что в Колькин ключ Антоныч добрался поздно, в сумерки, причем в мокрых портянках, и это было хуже опоздания, поскольку временем он был очень богат, а портянок запасных не имелось.

Он вышел там, где вышло большинство, хотел поставить рюкзак у ног, но сухого места поблизости не оказалось: новый асфальт был весь загваздан ошметками глины в рубчатых вмятинах.

— Центр, что ли? — полюбопытствовал Антоныч у худенького паренька.

— Тут центра вообще нету, — ответил тот не без удовольствия и, выждав паузу, объяснил: — Центр по проекту у реки. Вот лет через пять тут будет…

Парень был смешной, хрупкий, совсем молоденький, со светлыми глазами и почти бумажной белизны волосенками. Он старался держаться старожилом, но его типовая зеленая спецовка еще не обносилась и на спине свежо белела единственная надпись «Новотайгинск».

Антоныч посмотрел на парня, понял его и спросил без дальних подходов:

— Ну, и что тут у вас вечерами творится?

— А! — махнул рукой парень и улыбнулся. — Кто во что горазд.

— А ты во что?

— Я? Сегодня, например, костер.

Костер Антонычу был ни к чему, но на всякий случай поинтересовался:

— Далеко?

— Вон, на берегу, — показал парень. — Видно будет. Только вправо не идите, там асфальт плавят. А если по берегу идти, обязательно наткнетесь.

— И далеко этот берег тянется?

— Берег-то? — переспросил парень. Он опять выждал паузу и ответил с неумелой небрежностью: — Да не так чтобы очень. Примерно до Северного Ледовитого океана.

Молодец, усмехнувшись, подумал Антоныч, хорошую фразу запомнил.

Он узнал, где столовая, и сразу двинул туда, потому что время шло к закрытию.

Успеть-то он успел, но на раздаче было пусто — даже хлеб убрали.

— Ну хоть что-нибудь да есть, — убежденно сказал Антоныч.

Раздатчица развела руками:

— Закрылись уже. Вот котлета осталась, но ведь холодная и без гарнира.

— Компот, — сказал Антоныч и взял с подноса последний стакан. — Норма! Как в Букингемском дворце.

Он поел быстро и с удовольствием, хотя котлету пришлось облагородить столовой ложкой горчицы. Губы он утер салфеткой, добыв ее из стаканчика на соседнем столе. После чего со вздохом сказал раздатчице:

— Вот говорят — ужин отдай врагу. У меня врагов до черта, а ужин свой никто ни разу не отдал!

Раздатчица была молодая, некрасивая и замкнутая. Вникать в ее суть Антоныч не стал и лишь спросил, уже подняв свой рюкзачок:

— Ну и где же здесь Колькин ключ?

— Как где? Вот это и есть Ключ, — ответила она с некоторым недоумением.

— Да знаю, — отмахнулся Антоныч, — сам ключ где? Ну, родничок. От которого название пошло.

— Не знаю, — сказала она, пожав плечами, — у реки, наверное.

Антоныч вышел на улицу, угадал направление, обошел по отмостке ближний дом и увидел пустое пространство, где изрытое, где заросшее кустами, метрах в двухстах оборванное рекой и вновь возникшее в отдалении. Он перебросил рюкзачок через плечо и пошел к берегу.

Там над обрывом пологой горкой лежали бревна. Он подошел и сел на толстый, плохо ошкуренный ствол.

Он вдруг почувствовал пустоту и усталость. Ехал, старался, все же цель была. Теперь достиг. Вот он, Колькин ключ. Все.

Антоныч посмотрел на довольно широкую реку, в сумерках тугую и темную, на тяжелую черноту тайги вдали, привычным медленным взглядом прошелся по стройке, чтобы разом охватить ее и понять, и вдруг резко обернулся к реке.

Стройка как стройка, сказал он себе. Чего ее понимать? Вот тебе река, вот лес. Природа. Туда и смотри.

Он ценил в себе жесткую хватку взгляда, рентгеновскую точность оценки — это пришло недавно, стоило дорого и теперь помогало жить. Вокзалы, попутки, ночлеги — там просто необходима была трезвая пронзительность, понимание с первого взгляда. Но здесь — другое. Может, и не пересадка, может, жить придется. Берлога. Нора. Прийти в себя, встать на ноги. Надо! А то, глядишь, и отпуск кончится, подумал он и усмехнулся.

Два года назад судьба подкинула ему это название:

«Колькин ключ». Месяц назад вдруг решился, двинулся в путь и вот добрался — ловко, умело, можно даже сказать, красиво, ни разу, как и было задумано, не потратившись на билет. Необходимости в столь строгой экономии не было, зато удлинился путь и создавались ежедневные трудности, которые приходилось преодолевать: эти временные стимулы, при всей их игрушечности, удерживали на плаву. Теперь игра кончилась.

Он свел брови, снова отпустил. И этим движением лицевых мышц как бы смахнул с себя простоватую покладистость, так помогавшую в чужих домах, в поездах и кабинах машин, покладистость, позволявшую легко и сразу включиться в мысль собеседника — он даже думать начинал чужими словами…

Ладно, сказал он себе, добрался, и слава богу. Может, что и получится. Завтра поглядим.

Между тем стемнело. Он медленно выкурил сигарету, поднялся и пошел вдоль берега. Проблема ночлега не волновала: в городе, где столько общежитий, на улице не спят. Просто стало холодновато, а ему вроде бы обещали костер. Где-то здесь, поблизости. На берегу. Не доходя Северного Ледовитого океана.

Он услыхал голоса и сквозь кустарник вышел к кострищу. Слабо пахло гарью. На довольно высоком берегу вокруг пепельного круглого пятна собралось с десяток ребят и девушек. Каждый был занят своим.

Рослый парень в красивой нейлоновой куртке выкладывал хворост по-особому, домиком, а помогавшая ему девушка в модненьких, черного вельвета брючатах, худая и лохматая, сворачивала газету в жгут.

Две другие девушки хозяйничали — мыли картошку, резали хлеб и колбасу на бутерброды. Кто-то у реки шумно споласкивал ведро. Кто-то хрустел сушняком в кустарнике.

А возле кострища на самодельной лавочке недавний знакомец — тощенький, с белесыми волосенками парнишка — решал личную проблему: пытался пристроиться к мясистой девчонке, толстощекой, с неприступно поджатыми губами. Уже по просительной интонации ясно было, что малому не светит.

— Свободно? — спросил он, хотя уже сидел рядом с ней.

— А тебе какое дело?

— Да нет, если ты думаешь…

— Не думаю и думать не собираюсь, — с достоинством ответила девчонка и еще больше надулась.

Кубышка, подумал Антоныч, с какой стороны ни глянь, кубышка, а ведь тоже кому-то нужна.

Он сел на край лавки, сел удобно, нога на ногу, под локоть приспособив рюкзачок. Ему тут понравилось. Понравилась и деловая компания, и груда хвороста, ждущая спички, и картошка, ждущая золы, и растущая горка бутербродов. Хорошее место Колькин ключ!

Те двое заметили рядом незнакомого человека. Белесый парнишка при свидетеле вовсе замолчал.

Антоныч спросил, подмигнув:

— Нарушил компанию?

Кубышка смерила его взглядом:

— А у нас, к вашему сведению, никакой компании нет. К вашему сведению, просто сидим на лавочке.

— Ну-ну, — сказал Антоныч. Потом обратился к белесому пареньку: — Видишь, вот и пришел на ваш костер.

— И правильно! — одобрил тот с преувеличенным воодушевлением: после жалкого разговора с кубышкой ему было приятно хоть что-нибудь произнести решительным тоном.

— По этому случаю не худо бы познакомиться, — сказал Антоныч, — а? Как твое мнение?

— Тут почти все наши, — зачем-то объяснил белесый. — Вот эти вот, у костра, — Олег и Даша. С бутербродами — Раиса. Я — Павлик. А она, — он кивнул на кубышку, — Маша.

— Ну, раз она Маша, — сказал Антоныч, — то и я Коля.

— А отчество? — процедила Кубышка, презрительным тоном отодвигая непрошеного знакомца на положенное его возрасту отдаленное место.

Коля миролюбиво развел руками:

— А отчества в данный момент нет.

— Куда же оно девалось?

Он посмотрел на ее надутую физиономию и позволил себе малость поразвлечься:

— Куда все девалось, туда и отчество. Без него жить легче — вроде еще молодой, все впереди. А то копишь всю жизнь — отчество, деньги, чины, вещички, репутацию, а накопил — глядишь, уже на столе и руки крестом. Без отчества спокойней.

Парень с ведром воды вернулся от реки. Девушки наделали бутербродов. Одна из них крикнула костровому:

— Ну, скоро ты там?

Голос был громкий, начальственный.

— Перебьешься, — ответил парень, возившийся с костром.

Коля негромко посоветовал:

— Шалашик повыше сделай. И к ветру повернись спиной.

Тот, не оборачиваясь, спросил:

— Еще указания будут?

Девушка в вельветовых джинсиках сказала:

— Олег, не заводись. Человек говорит, значит, знает. Ей парень не ответил. Насвистывая демонстративно и зло, он снял куртку и стал махать ею, раздувая пламя. На этот раз прутики взялись, костер, хоть и медленно, разгорался.

Коля спросил белесого Павлика:

— Земляки, что ли?

Тот кивнул:

— Ага. Мы вот трое — я, Даша и Олег. Еще подойдут. Каждый четверг тут собираемся.

— Пикничок?

Парнишка снисходительно усмехнулся:

— Не, у нас сухой закон. Даже вино только по праздникам… Песни поем, разговариваем. Картошку печем.

Кубышка так и сидела между ними, разговор шел как бы сквозь нее. Как вести себя в такой ситуации, она не знала и на всякий случай презрительно оттопырила губы.

Коля спросил:

— А посторонних погреться пускаете?

Павлик ответил, прикрывая гордость будничной интонацией:

— А у нас тут нет посторонних. Пришел — значит, свой. Картошки на всех хватит!

Он хмыкнул, будто вспомнил смешное:

— Раз охотник пришел, совсем оборвался в тайге. Мы ему сапоги дали. Потом девушка — смысл жизни искала.

— Нашла? — поинтересовался Коля.

— Вроде все нормально, в столовой работает… Не, многим помогли. А как про наш костер в многотиражке написали…

— Да вранье все это, — уверенно бросил парень в красной куртке, Олег. Он все же разжег костер и стоял теперь во весь рост, длинной палкой пошевеливая хворост, — ладный, плечистый, тело как пружина.

— Что вранье? — переспросил Павлик и весь подобрался.

— Да все, — сказал Олег. — Многотиражка. И вообще вся эта благотворительность. Надо же где-то собираться!

— А что, кому-нибудь в чем-нибудь отказали? — с вызовом спросил белесый.

— Олег, хватит, — негромко проговорила девушка в джинсиках.

— Нет, ты скажи — отказали? Тунеядец приходил — в общагу устроили? Сам же, кстати, устраивал! — уличил он.

— Свистнул одеяло и сбежал, — сказал Олег.

— Но ведь устроили?

— Но ведь сбежал?

— Постой-ка, — отвлек Коля Павлика. — Так у вас что, вроде месткома?

— Зачем? Мы сами по себе, — возразил тот, остывая. — Просто если человек голодный, или денег нет, или ночевать негде…

Коля сказал:

— Тогда я вам самый нужный клиент. И голодный, и денег нет, и ночевать негде.

Павлик усмехнулся:

— Ну, если только это — вполне в наших силах. Раз пришли к костру…

— Я смотрю, у вас тут не костер, а прямо гордый символ.

Олег, повернувшись к ним спиной, поворошил хворост.

— Стараемся, — сказал Павлик и покраснел.

Коля спросил:

— А нельзя ли, пока самые торжества не начались, у вашего гордого символа портянки посушить?

Кубышка презрительно фыркнула, но промолчала. Павлик растерянно пожал плечами:

— Пожалуйста…

Коля улыбнулся ему и снова подмигнул:

— Ладно уж, не будем осквернять святыню. А то отскочит уголек — и ходи потом на босу ногу.

Павлик заулыбался в ответ и опять начал объяснять:

— У нас еще дома одна компания была. Все рядом жили. В волейбол вместе, за город вместе. И сюда вот — тоже вместе… А вы издалека?

— С запада, — сказал Коля.

— А город у вас какой?

— Города у меня, к сожалению, нет. Ни города, ни дома, ни профессии. Человек без определенных занятий.

Рослый Олег сказал не оборачиваясь:

— Сплошная романтика. Не иначе как вор в законе.

Самолюбивый парень, подумал Коля без обиды, даже с симпатией. Не умеет быть вторым. Пять минут и то не умеет.

Так подумал, а вслух сказал:

— Воры без денег не бывают. Как раз профессия, и выгодная.

— Но ведь и вы, наверное, что-нибудь можете? Алюминиевая тарелка с бутербродами пошла по рукам, и Павлик взял три ломтя с кружками колбасы — один себе и два соседу. Коля кивнул в благодарность, откусил, прожевал и лишь тогда ответил:

— Что-нибудь каждый может.

— В очко играть? — спросил Олег.

Вот и обживаюсь на новом месте, подумал Коля, уже врага приобрел. Он и сейчас не чувствовал неприязни к Олегу, скорее жалость. Уж очень ставки были не равны. Парень изо всех сил утверждал себя, старался перед приятелями, перед лохматой девчонкой в вельветовых брючатах. Мог выиграть, а мог и проиграть. А Коля — чем он рисковал? Сегодня сюда, завтра отсюда. Если, конечно… А, ладно!

— Так уж сразу и в очко, — сказал он благодушно, — У меня профиль широкий. Мысли угадывать, судьбу предсказывать… Вот ты небось спортсмен?

Штаны на Олеге были шерстяные, тренировочные, синие с красным кантом.

— Допустим, — сказал Олег.

— А спичку с земли подымешь?

— Зубами, что ли?

— Ну, зачем зубы пачкать! Потом чистить придется…

Коля дожевал бутерброд и буднично уточнил:

— Взглядом. Взглядом — и в воздух.

Стало тихо. Ребята вытянули шеи, и даже Кубышка повернула к Коле щекастое лицо.

— А вы поднимете? — спросил Олег.

В ответ так же буднично прозвучало:

— А я подниму.

Белесый Павлик не выдержал — прервал повисшую паузу:

— Бывает, я читал. Йоги так делают. Передвигают предметы силой воли.

Олег сказал с вызовом:

— Йоги много чего делают. Они вон и стекло едят, и водку не пьют.

Возразить Коля не успел — в кустарнике зашуршало, и к костру шумно вышел новый человек. Ему было лет сорок. Шагал он крупно, и сам был крупный, и, еще не разглядев сидящих, спросил весело и громко:

— Ну что, молодые люди, к огоньку пустите?

— Костер для всех, — сказала девушка в джинсиках и подвинулась.

— Демократия? — уточнил тот и бросил на землю темный плащ. — А что, демократия мать порядка…

С легкостью, странной в крупном человеке, он сел на плащ и, достав сигарету, прикурил от уголька:

— Заодно и спичку сэкономим.

Раскрытую пачку он пустил по кругу. Олег отказался, худая и лохматая Даша закурила, а Павлик сигарету взял, но закуривать не стал — так и держал в руках. Чуть наклонившись к Коле, он спросил:

— Так как вы спичку-то?

И опять тот не успел ответить, потому что пришедший громко проговорил:

— А выпить не имеется?

Олег ответил с ехидной вежливостью:

— Видите ли, у нас в Ключе сухой закон. А законы — они для всех. Даже для начальника стройки.

Коля наклонился к Павлику:

— Начальник, что ли?

Тот кивнул:

— Ага. Викентьев.

Вот оно что, подумал Коля. Значит, начальник. Большой человек.

— Ну и как начальствует? Не обижает?

Павлик улыбнулся:

— Не… Шикарный мужик.

— А в чем его шик?

— Умный. Юморной.

— Это хорошо, — кивнул Коля, — эпоха такая, без юмора нельзя.

Парнишка ему нравился, соглашаться с ним было приятно.

Между тем Викентьев полулег на плаще, оперся о локоть и расположился с большими удобствами. Пожалуй, в костюме было холодновато, но, видно, начальник привык от погоды не зависеть.

— Значит, сухой закон? — переспросил он, — Жаль, что такие строгости. Сегодня я бы этот закон с наслаждением нарушил.

Ему протянули крупную, в обугленной кожуре, картофелину. Начальник покатал ее в ладонях.

— Золотая вещь! И сыт, и руки не зябнут. Он говорил негромко, внимания окружающих не искал, но ребята молчали и слушали, словно все, что он может сказать, заведомо интересно и важно, даже суждение о печеной картошке.

— Нарушил бы закон, — повторил он мечтательно, — уж больно повод подходящий. Вы вот у костерчика греетесь, а скоро вашим романтическим костерчикам конец. Тепло сегодня дали! Горячая вода пошла. Нынче проба, а с понедельника — все, служба. Так что, молодые люди, впредь греться будете у батарей центрального отопления. А в костерчиках только картошку печь… На теплоцентрали никто не работал?

Он обвел ребят веселыми глазами, и Павлик, на котором взгляд начальника задержался, пожал плечами:

— Вроде никто…

— Все равно молодцы, — щедро похвалил Викентьев, — сегодня мы все молодцы.

— Горячая вода это здорово, — поддержал Павлик. Но прежний оборванный разговор, видно, так и сидел в нем занозой. Он повернулся к Коле — Значит, как, вы говорите, йоги? Ну, со спичкой?

Коля сказал уклончиво:

— Йоги-то? Йоги люди серьезные. Они не то что спичку — сами в воздухе висят.

— Как висят? — изумился Павлик.

— Плашмя, — ответил Коля.

— И долго висят?

— Не полчаса, конечно, но висят. Фото было в журнале. А так бы и сам не поверил.

— Йоги под грузовик ложатся, и ничего, — поделился информацией кто-то из темноты.

Викентьев пожертвовал удобствами — сел на своем плаще и даже подался вперед.

— Любопытно, — проговорил он, — любопытно. Вы что же, молодые люди, все новички?

Спрошено было негромко, как бы даже с ленцой, но фраза вышла жестковатой.

— Почему же новички? — за всю компанию возразил Олег. — Зимовали.

— Так ведь и мерзли, небось?

— Естественно.

— А тогда где же восторги по поводу горячей воды? Это прозвучало благодушно, начальник пошучивал, но воспитанный Павлик на всякий случай примирительно заговорил:

— Нет, горячая вода, конечно, здорово…

— Однако как йоги висят, все же интересней?

— Одно другому… — рассудительно начал было Павлик, но Олег перебил:

— Да ладно тебе мямлить! Конечно, интересней. Понимаете, Виктор Васильевич, горячая вода у меня и дома была. А вот плашмя в воздухе там никто не висел.

Он говорил напористо, даже нахально, явно нарываясь — вот только на что? Колю внезапно возникший спор касался лишь краешком, результат не волновал, так что вполне можно было наблюдать его и слушать со стороны. Коля и слушал, причем с удовольствием. Забавно было глядеть, как вежливо сцепились два самолюбивых мужика, один в самой поре, другой мальчишка, один начальник, другой никто, но тем не менее неизвестно, у кого на лапе козыри. Пожалуй, начальнику даже потрудней — ему проигрывать не положено. Хотя, с другой стороны, и мальчишке не хочется — девочка в черных брючатах хоть и худа, хоть и лохмата, а хороша. Есть что-то в лице… порядочное, что ли…

Видно, и Викентьев обратил на нее внимание — повернулся именно к ней:

— И вам йоги интересней?

Девочка чуть помедлила:

— Во всяком случае, в словах Олега есть доля истины. За чем бы мы сюда ни ехали, но уж никак не за горячей водой.

— Так, так, — поощрил Викентьев, — умница. Понимаю и поддерживаю. Но разрешите все же поинтересоваться: а за чем вы сюда ехали?

Девочка замялась, и Олег пришел на выручку:

— Вероятно, каждый за своим.

Викентьев как бы отодвинул его добродушным движением ладони:

— Это само собой…

Худая девочка решилась:

— Дело в том, что я не столько сюда, сколько оттуда.

Начальник кивнул:

— Вполне разумное решение. Уж если бежать из родимого дома, то лучше на молодежную стройку… Ну а еще какие причины? А, ребята?

Он явно нашел в споре какую-то свою линию, твердо на ней стоял, и теперь разговор ему тоже доставлял одно удовольствие. Держался он хладнокровно и весело. Как в бильярд играет, подумал Коля.

Ребят несложный вопрос Викентьева все же озадачил. Кто-то сказал неуверенно, что хотел посмотреть тайгу. Еще один — себя проверить. Вытолкнули Павлика — он смутился:

— А что я? Я с ребятами поехал. Все едут, а я рыжий?

Умненький спокойный паренек, вежливо улыбаясь, объяснил, что приехал на стройку ставить свой личный эксперимент: можно ли работать честно, без приписок и халтуры.

— Холостой? — спросил Викентьев.

— Холостой.

— Тогда экспериментируй.

Он поднялся, а плащ бросил через плечо. Хоть и крупный, стоял он легко и красиво, в неспешных жестах чувствовалась щеголеватая уверенность дровосека, нашедшего топор точно по руке.

Коля следил за дискуссией не слишком внимательно. Больше всего ему нравилось в происходящем собственное положение: беспроигрышная позиция наблюдателя, для которого нет ни победы, ни поражения, а одно только зрелище. Разговор шел вполне равный, молодежь не поддавалась, порой, наоборот, уступал начальник, но за словами Коля явственно просматривал другое: взрослый мужик играется с ребятишками.

Тактика Викентьева была понятна: в иные времена Коля сам вот так же баловался с молодняком, подначивал, дразнил, злил даже, а сам прикидывал, что за парни и на что годны. Одно было неясно: вот здесь, у костра, какой толк Викентьеву приглядываться к случайной компании? Завтра небось и в лицо никого не узнает…

Работает начальник, подумал Коля сочувственно, надо не надо, а работает — машина запущена, инерция, попробуй останови…

Сам он, слава богу, в эти игры отыграл, дорожка пройдена и вся видна, от старта до финиша. Тут уж старайся не старайся, конец один. Сколько ни лезь в гору, потом все равно с горы. Выше залезешь — ниже скатишься…

Девушку, резавшую бутерброды, тоже вытащили на свет. Она подошла недовольно ворча.

— Раиса? — удивился Викентьев. — И ты тут?

— И я. Привет, Виктор Васильевич.

— Они с начальником по-приятельски поздоровались за руку.

Коля разглядел ее: невысокая, плотненькая, на крепких коротковатых ногах. Глаза черные, большие, вообще мордашка ничего, но уж очень уверенно смотрит. Такая в любом доме хозяйка.

С характером бабенка, подумал Коля, и грубоватое это слово хорошо к ней пришлось. Бабенка. Молодая, а бабенка.

— Давай, — потеребил ее за рукав Олег, — выкладывай, чего дома не сиделось.

— Так тебе всё и скажи! — усмехнулась она. Потом повернулась к Викентьеву. — А чего интересного? Как все, так и я. Город строить, Новотайгинск.

Тот сказал:

— Ну-ка дай руку.

— Зачем? — спросила она недоверчиво.

— Ну дай, раз человек просит, — усмехнулся Олег. Он держался в компании главным.

Начальник обнадежил:

— Не бойся, я обратно отдам. На худой конец, другая останется.

— Пожалуйста! — двинула плечами Раиса и протянула Викентьеву руку.

Тот ее почти торжественно пожал:

— Молодец. Утешила. А то, смотрю, у всех личные сложности! Слава богу, хоть одна приехала просто строить город.

Глаза его откровенно смеялись.

— Ищем героев, а они среди нас, — сказал умненький экспериментатор и обнял Раису за плечи. Она стряхнула его руку и брезгливо дунула на плечо.

Характер, снова подумал Коля.

Олег сказал Викентьеву:

— Жаль. Значит, и я не гожусь.

— Тоже личные проблемы?

— Сугубо. Абсолютно эгоистическая цель — приехал делать карьеру.

Сказано было без интонации: шутка не шутка, как хочешь, так и понимай.

Викентьев так же, без интонации поинтересовался:

— Ну и как, удается?

— Мастер — ведущая фигура на стройке.

— Что ж, для начала…

Олег нахально возразил:

— Нет, даже для начала мало. Молодежными стройками должны руководить молодые. Ребята заулыбались. Викентьев, словно подначивая, покачал головой:

— Н-да… Странно делаете карьеру. Начальству полагается льстить, а вы…

Олег невозмутимо объяснил:

— Не та эпоха. Это в ваше время льстили. А нынешний карьерист ходит в рваных джинсах, поет под гитару блатные песни и хамит начальству. Вот вы, например, в конце концов поймете, что единственный способ от меня обезопаситься — это дать мне шанс… Я вас еще не уговорил?

Тот чуть подумал, как бы прикидывая:

— А что, карьеристы люди полезные. Если, конечно, работают, а не интриги плетут.

— Не по моей части, — холодновато успокоил Олег.

— Что кончали-то? — словно мимоходом полюбопытствовал начальник.

— Строительный, факультет механизации.

— Угу…

Что-то в разговоре неуловимо изменилось, он начал набухать серьезностью. И Олег смотрел на Викентьева напряженно, будто ждал. И начальник смотрел на парня, будто оценивая.

— Ну что же, — сказал он наконец — шанс так шанс. Карьер у Горелой сопки знаете?

— Бывал. Это где Запасов?

— Был Запасов. Слишком оказался компанейский человек. Мало, что сам запил, еще и подчиненных привлек для душевной теплоты. Кончилось тем, что бетонный завод простоял полдня… Вам нужен шанс? Пожалуйста! Место что надо: девять километров от города, народ разный, дисциплины никакой. Романтики навалом, грязи еще больше. Самый трамплин для карьеры.

Ого, подумал Коля, цепкий мужик.

Олег молчал, хмуро сведя брови. Потом спросил:

— Отвечать сейчас?

— Ну, зачем. Дело серьезное.

— И сколько можно думать?

— Хоть всю ночь, — разрешил начальник. — Дал бы и побольше, да бетон нужен. Завтра в восемь утра у меня планерка. А без четверти восемь жду с положительным ответом. Ради отказа не стоит подметки трепать.

Олег покусывал нижнюю губу — колебался.

— И людей придется менять?

— Вот этого не знаю, — сказал Викентьев, — кадровые вопросы будет решать начальник карьера.

— А какие у этого начальника будут права?

— Какие возьмет, — было отвечено с усмешкой. Теперь Коля посочувствовал Олегу. Попал малый в ситуацию! Должность-то явно не сахарная. Но и отказаться с его самолюбием… Тем более тощенькая смотрит во все глаза…

Видимо, и Олег понял, что отступать некуда, на усмешку начальника ответил своей:

— Ну что же. Раз так, то и ради положительного ответа не стоит подметки трепать. Могу согласиться прямо сейчас.

— Вот это разговор! — похвалил Викентьев. Но тут же добавил деловито: — Зайти все же придется, есть детали. Недели три будете исполнять обязанности. А там решим…

Словесные забавы кончились, тайные пружины вышли наружу, каждый получил, что искал. Придется малому дело вытягивать…

— Эй! Картошку берите, остынет, — громко проговорила Раиса и пошла вокруг огня с той же алюминиевой миской. Кто-то похвалил Раису, кто-то картошку. Разговор приувял. И в эту полупаузу теперь уже настойчиво вклинился белесый мальчик:

— Ну а йоги — они все же как это делают, а? Со спичкой?

От костра дышало теплом, мягкий жар печеной картошки плавно перетекал в пальцы, а разговор, забавляя, не беспокоил. Жаль было отпускать эту уютную минуту, и Коля ответил белесому мальчику негромко, показывая прочим, что у них беседа своя, на двоих:

— Вот этого не знаю. Делать делал, а объяснить не могу.

Но Викентьев эту интонацию не понял, а может, и понял, да не принял во внимание. Переспросил:

— Что делал?

— Да вот товарищ взглядом спичку поднимает, — охотно объяснил Павлик, — как йоги.

Олег уточнил:

— Говорит, что поднимает. Угадывает судьбу и взглядом поднимает спичку. Наш простой советский чудотворец.

— А-а, — протянул Викентьев, — я-то думал, у вас йоги абстрактно возникли. Ну, раз так — другое дело.

Он окинул Колю медленным взглядом, от резиновых сапог до студенческой, с чужого плеча, куртки, кивнул раза два и пожевал губами — видно, составил впечатление.

Бич, подумал Коля за начальника, явный бич. А то и аферист. Тем более с такой прической.

— Значит, спичку — взглядом? — проговорил Викентьев. — Ну, ну.

Лохматая Даша вдруг сказала:

— А я, например, верю, что так может быть.

Олег холодновато поинтересовался:

— И основания для веры имеются?

— Не. Никаких. Просто — хочется. Хочется, чтобы было, и все. И телепатия, и морской змей, и снежный человек, и летающие тарелки.

— И любовь на всю жизнь? — спросил Олег.

— Ага. И любовь на всю жизнь.

Коля посмотрел на обоих, понял их и подумал, что лохматой придется тяжело.

И опять белесый мальчик вклинился в паузу:

— А сейчас вы можете поднять? — Голос был просящий, даже жалобный — видно, парня здорово забрало.

— Тут настроение нужно, — объяснил Коля.

— А в данный момент его, естественно, нет, — со скрытым торжеством сказал Олег худенькой.

— Ну вы хоть попробуйте, вдруг выйдет, — возбужденно умолял белесый. — А не выйдет, так в другой раз.

— И темно сейчас.

— Да увидим!

— Если будет что видеть — увидим, — наслаждался Олег.

Загоняют, подумал Коля и про себя усмехнулся: как зверя обложили. Хлебом не корми, дай поглядеть на чужой позор.

Он помолчал, уже без всякой мысли, просто вслушиваясь в себя. Вокруг продолжали галдеть, но это пролетало мимо. Потом он хрипло проговорил.

— Ладно. Тогда тихо. Совсем тихо. Должен сосредоточиться.

— А как же, — сказал Олег.

Лохматая резко бросила:

— Сделай милость, помолчи!

Коля встал с лавки, подошел к костру и, согнувшись, осмотрел землю под ногами. Выбрал место почище и поровней. Затем достал из кармана коробок, вынул одну спичку.

Кто-то из ребят посветил фонариком.

— Не надо, — сказал Коля, и фонарик погас. Встав на колени, он положил коробок на землю, сверху — спичку.

— Значит, так, — пробормотал он и, убрав руки за спину, наклонился над коробком…

Минуты три спустя он встал, сунул коробок в карман, отер пот с лица и вновь услышал, как потрескивает костер. Стали долетать слова:

— Да…

— Слыхал, но чтобы своими глазами…

— А писали — противоречит физике…

Олег взял его за рукав:

— Стоп! Как вы это делаете?

Коля молчал, приходя в себя.

— Правда — как?

Он не ответил — развел руками.

Павлик глядел вокруг, блестящими глазами:

— Здорово, а? Здорово, правда? Его взгляд остановился на Викентьеве, и тот лениво проговорил:

— Такие эксперименты лучше ставить без меня.

— Почему? — не понял белесый.

— Зрение хорошее.

— Ну и что?

— Жаль разочаровывать компанию, — сказал Викентьев и, повернувшись к Коле, добродушно спросил: — Нитку выбросили? Или съели?

Коля не ответил.

— Какую нитку? — спросил белесый, и голосок его подрагивал, как бы в предчувствии беды.

— Которая в зубах была. Тоненькая черная ниточка. Днем видна, а в сумерках ее как бы и нет.

— Фокус? — разочарованно спросила лохматая.

Павлик жалобно посмотрел на Колю:

— Правда, нитка была?

— Ну, раз товарищ с его-то зрением… — сказал Коля. Ему было все равно — скука и опустошенность.

— Не было? — с надеждой вскинулся паренек.

— А ты ее видел?

— Я? Нет.

— Ну, вот и соображай.

Коля опустился на лавку, закурил. Павлик подчеркнуто сел рядом, плечо к плечу. Хороший малый, подумал Коля, и как жить будет? Он пожалел белесого, но одернул себя. Что толку? Как получится, так и будет жить. Глупое дело — жалеть. На всех жалости не хватит, на себя бы хватило.

Олег восхищенно сказал Викентьеву:

— И как вы ее в такой темноте углядели!

Коля автоматически уловил интонацию и так же автоматически понял, что этот самолюбивый парень весь вечер хотел польстить начальнику, но так, чтобы достоинство не страдало. Вот и удалось. И слава богу. Викентьев ответил:

— А я не углядел. Я просто знал, что она должна быть. Нитка, а еще лучше — волосок. К спичке приклеивается.

Коля докурил, вялым движением швырнул окурок в угли и встал. Павлик тоже вскочил.

— Да, — сказал Олег без злорадства, просто констатируя факт, — факир был пьян, и фокус не удался.

— Оставь человека в покое! — с досадой попросила Даша и грустно усмехнулась. — Так хотелось поверить… Ну что ж, мальчики, гасите костер.

Коля перебросил рюкзачок через плечо и пошел от костра в сторону домов. Сразу же его догнал Павлик и, тронув за рукав, сказал:

— Вы ведь к нам, да?

— А не затрудню?

Его не слишком тянуло пользоваться этим гостеприимством. Не злился и не стеснялся, а просто компания не задалась. Бывает так. Можно, конечно, поусердствовать, повернуть колесо. Только стоит ли? Компаний много — не та, так эта.

— Нас в комнате двое, — сказал Павлик, — я да Жорка. А койки три.

— Ну, гляди.

В общем-то все равно. Без разницы.

— Помочь? — спросил Павлик и протянул руку к рюкзачку.

— Я не инвалид, — отказался Коля.

— Здесь тропка, — сказал Павлик и пошел быстро вперед.

Но тут сзади окликнули:

— Эй!

Коля обернулся. Их догоняла Раиса. Он молча ждал.

— Постой! — сказала она.

— Стою.

— Угадай-ка мне судьбу.

Коле фраза не понравилась, а еще больше не понравился тон — уверенный, почти приказный. Видно, к отказам не привыкла. За последние годы Коля приспособился ко многому, в том числе и к приказному тону. Но любить его так и не стал.

— Зачем тебе? — спросил он не сразу, лениво и пренебрежительно, своей интонацией кроя ее тон.

Начальственная бабенка, подумал он, и это неприязненное словцо малость его успокоило, хотя и не было произнесено вслух.

Но и усмешку его, и интонацию Раиса пропустила мимо.

— А так, — сказала она.

— Ну, и чего ты хочешь знать?

— А все равно.

Лицо у нее стало малость растерянным и даже глуповатым, и до него дошла простая вещь: бабенка эта хотела вовсе его не унизить, а даже наоборот — поддержать. Но интонация разговору была задана, и он спросил все так же пренебрежительно, только глаза глядели повеселей:

— Ну-ка, давай конкретно.

— Конкретно? — она пожала плечами. — Ну, когда замуж выйду.

Коля посмотрел внимательней, понял ее и сказал честно, как увидел:

— Совсем не выйдешь. А выйдешь, так разойдешься. Одна будешь жить. Она поразилась:

— А как ты узнал!

— Не верно, что ли?

— Похоже, верно.

— Смотреть надо уметь.

Помедлив, она спросила:

— Ночевать у Пашки будешь?

— Если пустит.

— Да я ж сам зову! — возмутился тот.

Павлик жил в типовой панельной пятиэтажке, временно отданной под общежитие. Внизу, в особом загончике, сидела вахтерша. Павлик внушительно произнес:

— Под мою ответственность!

Вахтерше было под шестьдесят — уже не мамаша, еще не бабуся. Она недавно заступила, днем отоспалась и теперь искала случая размяться перед дремотным однообразием ночного дежурства.

— Это под какую твою ответственность? — возразила она. — Ишь ты! А случись что?

— Я член совета общежития!

— Ах ты! — похвалила вахтерша, и глаза ее заблестели от удовольствия.

Пустит, подумал Коля.

— А он тебе кто?

Коля сунулся было сказать, что родственник, но благополучный этот вариант сорвался, ибо Павлик успел ответить свое:

— Товарищ.

— Товарищ? — в голосе вахтерши появилось сомнение. — Это где же ты себе таких товарищей нашел?

…Хотя может и не пустить…

— Есть порядок, — поскучневшим голосом сказала вахтерша, — вот возьмет завтра пропуск, как положено, тогда пускай. А так… Чего ему на ночь глядя тут делать?

Коля досмотрел на вахтершу, понял ее и сказал весело, подыграв не скучным ее словам, а скрытому настроению:

— Что люди добрые ночью делают! Чайники с кухни воруют!

Та подумала немного и сказала Павлику:

— Смотри — под твою ответственность!

Еще поднимались по лестнице, а Коля уже почувствовал теплую усталость и покой. Незадавшийся вечер не слишком его беспокоил: не поняли — ну и черт с ними. Зато здесь, в этой общаге, все было нормально: и вахтерша, и затертая подметками казенная лестница. А когда Павлик открыл дверь, Коля увидел на полу в прихожей груду обуви, и груда эта тоже была нормальная, лучше нормы на свете ничего нет, ибо в равнодушном мире каждому человеку нужны собственные поплавки. В данный момент у Коли на земле своего было мало, но достаточно — все, что он понимал. А эту груду обуви он понимал хорошо. Пар двадцать, и все по делу. Резиновые сапоги — ясно. И ботинки на байке — ясно. И нарядные туфли для праздника. И кеды для малой грязи. И тапочки…

— Бери тапочки, — сказал Павлик.

Тапочки тоже были по делу, и, значит, на полу в прихожей никакой свалки не было, а царил разумный порядок.

Павлик жил хорошо и просторно — однокомнатная квартира и всего три койки. На одной спал парень — когда зажегся свет, он не проснулся.

— Жорка, — сказал Павлик, — шофер, у него смена с пяти.

И комната была нормальная: три тумбочки, три стула, общий стол посередине, а на столе, в бутылке из-под кефира, еловая ветка.

— Гранд-отель, — сказал Коля, но без выражения, потому что устал. Не ноги, не тело, а что-то внутри стерлось и обвисло, как сношенная портянка. Душа, что ли?

— Вот это вот койка Рустама, — показал Павлик, — он на курсы уехал, а у окна моя. Где хочешь?

— Где скажешь, — ответил Коля. Ему было без разницы, и проще было лечь на пустую. Но он решил побыть гостем, чтобы дать Павлику возможность побыть хозяином.

— Ложись на мою, все же у окна, — решил Павлик. — Есть хочешь?

— Кто ж по два раза в вечер ужинает, — отказался Коля. Картошкой он не насытился, но сработало правило — с первого момента вести себя независимо, чтобы не ты просил, а тебя. Тогда и дальше станут просить и радоваться, если согласишься.

Разделись и легли почти молча. Правда, Павлик попытался утешить гостя:

— Ты не обращай внимания, что так вышло… не огорчайся…

Но Коля удивился:

— Я-то?

И тем пресек разговор.

Уже когда легли и погасили свет, Павлик вдруг позвал:

— Коль!

— Ну?

— Можно тебя спросить?

— Давай, — без охоты согласился Коля. Сегодня он говорил много, больше не хотелось.

— Коль, вот ты спичку поднял, да?

— Ну, поднял.

— А правда, была там нитка или нет?

Он отозвался не сразу:

— А тебе как надо?

Павлик мужественно ответил:

— Да нет, как есть. Правду.

— Правду, значит?.. Но смотри — только тебе.

— Само собой.

— Ты и я, без трепа.

— Что я, баба?

А голосишко-то увял, отметил Коля. В голосе Павлика было еще не разочарование, а как бы предчувствие разочарования.

— Так вот, если честно, — сказал Коля, — если совсем честно — не было. Никакой нитки там не было.

— Я так и думал, — обрадовано выдохнул Павлик. — Честное слово, так и думал… Коль, а насчет судьбы?

— А это, профессор, уже второй вопрос, — ответил Коля. — Спи.

Он повернулся на живот, и сон охватил его, как теплое море, даль вскипала барашками, а сквозь пробитую солнцем толщу туманно виделось дно. Он сделал медленный выдох в воду, наполнив ее бисерными пузырьками, и развел руки в плавном гребке. А может, и не развел, может, это было во сне.

Утром он встал вместе с Павликом. Жорки уже не было. Коля прошел в ванную, долго мылся холодной водой (горячую еще не пустили), а потом, уже в комнате, деловито обтирался жестким полотенцем, добытым в рюкзаке. Тело у него было сухое, крепкое и, как ни странно, темное от загара.

— Когда это ты успел? — удивился Павлик.

— С осени держится, — объяснил Коля.

— Долго жарился?

— Все лето.

— Где?

— Где умные люди загорают? В Сочи, естественно.

Павлик с готовностью засмеялся.

— Уходить будешь — ключ под половик, — сказал он.

— А убегу? Сопру вон твою джинсу — и видали вы меня.

Павлик снова засмеялся и ушел. Везет малому, подумал Коля, плохих людей не встречал. До девяти оставалось с полчасика. Коля посмотрел в окно, но оно выходило на пустырь, огороженный и изрытый. На Жоркиной тумбочке лежал какой-то журнал, посередке заложенный перочинным ножом. Коля открыл заложенное место и стал читать: «Уже несколько дней, с той поры как начальником участка назначили Колесова, в котловане не слышалось шуток, смеха, веселых возгласов, которыми обычно подзадоривали друг друга во время работы молодые энтузиасты. Некоторые упрекали Абатурова, что он заодно с новым начальством. Но не он назначил Муравьева, и не ему учить Петрухина. Да разве же Барабаненко отпустил бы от себя Легоцкого, если бы не Чугунов?»

Вконец запутавшись в фамилиях, Коля произнес вслух:

«Красиво пишут!» — и закрыл журнал. Потом напился из-под крана, сунул ключ под половик и ушел.

Если кто однажды перетрясет половики в общежитиях — богатым человеком станет!

Было как раз девять, самое время, все конторы открываются. Но приходить одним из первых Коля не любил — суета к добру не приводит. Поэтому ближайшие полчаса он потратил на то, чтобы осмотреться в городе.

Впрочем, слово «город» к тому, что виделось, подходило мало. Коля уже бывал на стройках, четырех или пяти, и сразу понял, что теперешний период в жизни Новотайгинска самый неприглядный и, на внешний взгляд, бестолковый. Будущий город был осилен примерно на четверть. Но поднимали его не улицами, не кварталами, а объектами: вон дом, вон баня, вон котельная, вон еще дом. И все это торчало вразброс, и никакая грядущая гармония в нынешнем беспорядке не угадывалась. Вид был такой, словно запасливый великан купил в ларьке сразу на трояк великанских спичек да и поскользнулся со своей авоськой как попало, расшвыряв коробки…

Лишь в отдалении, где поднимались цеха будущего комбината, улавливалась система: четыре корпуса строились одновременно, были подведены под крышу, и коричневые каркасы уже одевались светло-серыми панелями.

Тайга от стройплощадки была отброшена, ближняя кромка ее выглядела скомканной и грязной — рыжие подтеки апрельских дорог, канав и всяких необходимых проплешин подползали вплотную к деревьям, а то и вовсе терялись меж стволами или переходили в грубо пробитые просеки. Кусок тайги выгорел — черные лиственницы торчали, как обгорелые спички.

А что делать, с пониманием думал Коля. Стройка смотрится в палаточную пору, когда природная красота еще не потеряна, смотрится перед концом, когда город уже набрал собственную красоту. А посередке все определяет текущая возможность и надобность.

Довольно быстро Коля вышел на единственную уже сформированную улицу, которая при всей своей скромности — сплошь панельные пятиэтажки — была для города как бы временным центром. Первые этажи отсвечивали витринами, даже над обычными жилыми подъездами кое-где темнели казенные вывески.

Потому что никуда не деться, думал Коля, сто лет стоит город или год, а человеку все равно свое надо. И продуктовый нужен, и промтоварный, и столовая, и сберкасса, и милиция.

Милиция и ему была нужна. Зайдя, он спросил адресный стол. Дежурный позвал:

— Михеев!

Полный лысоватый Михеев велел обождать, вышел минут на пять — не Москва, не Чита, не так уж полны ящики — и лихо отчеканил, что гражданка Пантюхова Инна Михайловна, года рождения приблизительно пятидесятого, в городе Новотайгинске в данный момент не числится.

— Нет — значит, убыла, — вслух рассудил Коля и сочувственно развел руками, словно новость эта могла огорчить не его, а лысоватого лейтенанта.

— Уж это точно, — весело согласился тот, и оба остались довольны: лейтенант — что быстро и ловко выполнил свою служебную миссию, Коля — что с ходу, с полуфразы нашел общий язык с малой властью.

Особого разочарования он не почувствовал. Нет — так ведь и не очень ждал. Месяца четыре собирался написать, тянул, а бросил письмишко — без ответа. Под Новый год послал открытку с дедом-морозом — и опять как в колодец.

Ладно, дело прошлое, подумал он. За два года не то что любовь — спирт выдыхается.

Коля прошел дальше по улице, до самого ее конца, верней, до той грани, за которой грязный асфальт переходит в грязь без асфальта, и медленный его взгляд автоматически вбирал совсем еще сырой городской быт.

Вот базарчик — два прилавка под серым небом, соленые огурцы, маринованная черемша и какая-то сушеная таежная травка. Вот новая, с витринными окнами, столовая, а рядом, между домами, длинный дощатый барак с такой же вывеской — «Столовая». Не торопятся сносить, и разумно: лишняя харчевня никому никогда не мешала.

Коля повернул назад, вновь прошелся улицей и сделал еще несколько наблюдений над окружающей действительностью. Но какая-то жилка под ключицей все же подрагивала и ныла.

Конечно, ни на что особое он не рассчитывал. Ну, было когда-то, так ведь когда? Да и многого ли теперь хотелось? Поговорить, посоветоваться? Но о чем? Годы прошли, все нитки порваны. Так — посидеть рядышком, помолчать, чаю попить.

Не могла же она два года ждать, пока он соберется с ней чаю попить!

Юмор все это был, один юмор…

И все же возникло и не проходило знобящее ощущение пустоты и потери. Будто два года таскал в тайном кармане заначку — не много, трешник какой-нибудь, но вот понадобилось, полез, а в подкладке дыра…

А могла и фамилию сменить, подумал он вдруг. Странно, раньше в голову не приходило. Вполне ведь могла. Так что, может, еще столкнутся вот на таком тротуарчике. Уж тут-то она на нем отоспится — какой был дурак и что в жизни упустил.

Напротив почты стояла доска Почета с двумя лавочками по бокам. Коля сел на лавку и полез за пазуху — к рубахе изнутри был приколот булавкой мешочек с паспортом и деньгами. А в паспорт было заложено письмо.

За два года оно порядком обтрепалось, хотя перечитывалось нечасто, раза четыре, в последний раз Коля развернул его перед Новым годом. Теперь перечитал заново.

Письму было уже два года. Но только сейчас он прочел его трезво, без иллюзий: и то, что в строчках, и то, что за.

Прочел и успокоился.

Письмо как письмо, всего понемногу. И симпатии, и досады, и правды, и хитрости. Подпись резанула фальшью — что говорится лежа, в других случаях не звучит…

Они познакомились лет пять назад, вышло что-то вроде современного романа — цепочка необязывающих, обоим приятных встреч. Потом она понадобилась всерьез — да, видно, что-то не совпало: выскользнула из-под руки, с удовольствием упрекнув мимоходом, что поздно оценил. Спустя год то ли передумала, то ли случилось что — достала его вот этим письмом. Но тут уже ему понадобился срок, чтобы поверить…

Ладно, подумал он, что было, то было. А ничего кроме не было…

Третий раз мерить ту же улицу не хотелось, Коля пошел дворами, но, обогнув длинную, подъездов на десять, пятиэтажку, почти уперся в реку. Сейчас, при свете дня, она выглядела прямей, проще и ничего особого не обещала. От серой воды несло сыростью. Тайга на том берегу была малорослой, редкой и просматривалась далеко. От болотистых проплешин веяло холодом и жестоким одиночеством.

Он вспомнил вчерашний костер, как он распинался, а те искали, на чем поймать. Ладно, подумал он, картошку и соль я им отработал. Так что будем считать — идея себя изжила. Слава богу, страна большая. Вон в Якутии еще не бывал.

Подошел мужичок в бушлате, попросил закурить. Подымили на пару.

— Давно тут? — спросил Коля.

— Третий год.

— И как оно?

— Сперва по шестьсот выгоняли, а теперь три сотни — и гуляй.

— А ключ где?

— Какой ключ? — не понял тот.

— Ну, назвали-то не случайно.

— А, родничок. Был. Вон там где-то. Пристань начали строить — завалили.

Мужичок плюнул на окурок, швырнул его в мертвую, из-под снега, траву и сказал веско:

— Был Колькин ключ! А теперь нету. Теперь есть город Новотайгинск. Знаменитое место, в газетах пишут.

Коля повернулся и пошел к домам.

Да, изжила себя идея…

В общаге он разулся и лег на кровать. Мысли были вялые и в основном дорожные. Можно и в самом деле в Якутию. Еще Алтай хвалят, Чуйский тракт, говорят, редкой красоты. Или, допустим, в Астрахань мотануть. А там и лето.

На лето у Коли было забито классное место: матрос спасательной станции в большом санатории. В том году полтора месяца отслужил, поздно попал, уже под осень. Шота, начальник станции, любил шахматы и преферанс. Хороший мужик, вежливый. Платят, правда, мало, но на что там деньги? И кормят бесплатно, и рабочий день — на пляже. Очень правильно высказывался тамошний культурник: жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо в Сочи.

Завтра же, решил Коля, с утра и уйду.

Он и ушел бы, да случилось нелепое: через час, спускаясь по лестнице, оступился. Упасть не упал, успел схватиться за перила, но ногу подвернул основательно. Еле допрыгал до своего третьего этажа. Там размял мышцу и, безуспешно поискав бинт, перетянул щиколотку толстым шерстяным носком. Стало полегче.

Теперь делов на неделю, подумал Коля, вот тебе и Алтай.

Он лег на кровать, выкурил сигарету. Подушка под головой была мягкая, наволочка довольно свежая. Откуда-то сбоку негромко доносилась музыка.

А чего, подумал он, в общем-то ничего страшного. Слава богу, не на вокзале. Неделя туда, неделя сюда. А Алтай — он и через год будет Алтай. Куда он денется? Горы. Как стояли, так и будут стоять.

Коля лежал так с часок, может, больше. Захотелось есть, но не хотелось вставать.

Потом в дверь стукнули — уверенно, кулаком, — и тут же в прихожей застучали шаги.

Вошла вчерашняя плотненькая бабенка, та, что интересовалась судьбой. Любка, что ли, подумал он. Нет, вроде Райка.

Она была в лыжном костюме и почему-то в модных туфлях.

— Павлуха где? — спросила она, и даже этот простой вопрос прозвучал у нее начальственно.

Райка, окончательно вспомнил Коля. Раиса. Он потянулся и сквозь зевок ответил:

— А хрен его знает!

— А Жорка? — спросила Раиса.

Коля ухмыльнулся ей в лицо:

— Этот не доложился.

— Вот прохиндеи, — сказала Раиса.

Она села к столу, нога на ногу, взгляд сверху вниз.

— Чего лежишь-то?

Не дождавшись ответа, определила:

— Как куль с мукой!

Он вновь не отозвался, но на нее это впечатления не произвело.

— В кадры еще не ходил?

— Не, — ответил Коля и вновь зевнул. Он не притворялся, просто во всем теле была дремотная вялость — видно, чистая койка располагала.

— Куда устраиваться-то будешь?

— Там увидим.

— А точнее?

Колю злил ее дурацкий начальственный тон, и он ответил резче, чем хотелось:

— А точнее — никуда.

— Это как?

— А вот так.

— Тунеядец, что ли?

— Ага.

— Все равно придется! — весело сказала она. — В ларьке ящики грузить.

— Это с какой стати?

— Ну, совсем-то не работать нельзя.

— Почему ж нельзя? Я вот не работаю — и ничего. Значит, можно.

— А есть что будешь?

— Ты накормишь, — сказал он.

— Делать мне больше нечего! — с удовольствием возразила Раиса.

Ни равнодушие, ни ирония, ни прямая издевка ее не прошибали, даже наоборот, повышали настроение.

Коля посмотрел на нее и понял, что весь их резкий разговор имел для нее другой, вне фраз, притягательный и приятный смысл: мужик с ней заигрывал и даже кадрил, скрывая свои подлинные чувства в лучшем стиле провинциальных танцплощадок.

Кончать надо, решил Коля. Он не любил таких уверенных, начальственных баб с их мужской хваткой и мужским ощущением бесконтрольного права на все земные удовольствия. Да и просто многое в ней раздражало: крупная при коротких ногах походка, властные жесты…

Но пока он соображал, как бы пресечь разговор пооткровенней и погрубей, Раиса вдруг спросила с обыкновенным девчоночьим любопытством, даже приоткрыв рот:

— Коль, а судьбу ты правда угадываешь?

Надо же — имя запомнила.

— Не так уж и трудно, — сказал он.

— А как?

— Подойди к зеркалу и посмотри. Вся твоя жизнь у тебя на морде, и прошлая, и будущая.

Она не поленилась, подошла к Жоркиной тумбочке, взяла круглое зеркальце для бритья и с минуту гляделась, от старания сдвинув брови и морща лоб.

— Ну и не видно ничего.

— Плохо смотришь.

— А тебе чего видно?

— Умишко умеренный, — сказал Коля, — подруг мало или совсем нет, мужики пока что балуют, упрямство как у осла, самомнение — половину выкинуть, останется как раз норма. Возраст, — он помедлил, прикидывая, — года примерно двадцать три…

— Точно! — вставила она.

— Двадцать три года, — закончил он, — и состояние средней потасканности.

— Все-то ты знаешь, — сказала Раиса и улыбнулась довольно, будто услышала комплимент. Так парни ухмыляются, когда их ругают бабниками.

И тут равноправие, подумал Коля.

Раиса вернулась на свой стул и опять посмотрела на Колю сверху вниз:

— А ты всегда умел?

— Я ж не бог.

— А когда научился?

— Когда понадобилось.

— А я могу?

— Может, и можешь. Только тебе ни к чему. Это дело не для сытых. Вот прижмет как следует, враз начнешь в судьбе разбираться, — сказал он зло.

Ему надоело выглядеть равнодушным и сонным, вообще надоело как-то выглядеть ради нее — актер он, что ли? И все больше раздражало, что вот пришла и сидит, ублажает свое любопытство, разглядывает незнакомого мужика и употребляет в своих интересах с тем бездумным победительным эгоизмом, который обычно встречается у красивых и наглых баб, привыкших к успеху, объевшихся успехом и все равно жадных до него. Но эта-то не красавица! Обычная рабочая бабенка, и руки вон то ли разбитые, то ли помороженные, и жизнь, сразу видно, не раз приложила мордой об асфальт. И откуда у нее эта начальственность? В месткомах, что ли, заседает? Она сказала, вздохнув:

— Как прижмет, тут уж не до гаданий… Ладно, пошли, что ли?

— Куда? — удивился Коля.

— Как куда? Сам же сказал — есть хочешь.

Это был другой разговор. Коля свесил ноги с кровати.

— А ты далеко живешь?

— Рядом. Но у нас сегодня пусто. В столовку пойдем.

— В столовку неинтересно, — сказал Коля.

— Да ладно, не боись, — успокоила Раиса, — я девушка богатая.

Он встал.

— Чего хромаешь-то?

— Ногу подвернул.

— Не мужик, а кляча, — сказала Раиса и подставила плечо.

В столовой была очередь. Раиса посадила Колю за свободный стол, сдвинула в сторону грязные тарелки и пошла к раздаче. Из-за барьерчика, отделявшего очередь от зала, приказала какому-то верзиле в грязном свитере — он уже приближался к кассе:

— Эй, ты, хмырь! Дай-ка четыре сметаны. Тот заулыбался и передал ей четыре стакана со сметаной.

— И борща два.

Он дал и борщ.

— И шницеля два… И пирожных два… И сыра два… И чая четыре…

Коля смотрел на стоящих сзади. И чего оторопели? Давно пора скандалить.

Но Раиса командовала так громко и уверенно, что очередь молчала.

Раиса до предела загрузила поднос и сунула верзиле червонец:

— Сдачу принесешь.

Притащила поднос к столу, поставила на край.

— На пятерых набрала? — поинтересовался Коля.

— Один смолотишь!

Другой бы спорил, а он не стал. Раз надо — смолотит. Верзила в свитере принес сдачу и присел на свободный стул.

— Спрашивать надо, — прикрикнула Раиса, — может, у нас тет-а-тет.

Слова знает, подумал Коля. Впрочем, на стройке слов хватает…

— Земляк? — спросил верзила.

— Тебе что за дело? — с ходу отбрила Раиса. — Жених.

— А я тогда кто? — заулыбался верзила.

— А ты дурак. Катись к своим лопухам, простынет все.

Тот облапил Раису, получил по шее и, вполне довольный, пошел к своей компании.

— Приятель? — спросил Коля.

Пока они развлекались, он как раз доел борщ.

— Да ну… Из нашей бригады. Здоров — прямо ломовой. Баллоны мне таскает.

— А ты кто?

— Эх, ты, — сказала она, — а еще судьбу угадываешь.

Разговор шел простой, легкий, вдумываться не хотелось. Но раз так повернулось, Коля глянул на нее повнимательней, прикинул, что к чему, и сказал почти утвердительно:

— Сварщица?

— Само собой, — ответила Раиса. — Кто на стройке богатые девушки?

— И много выходит?

— Надо, так и четыре.

— А надо?

— Не мешает.

— Ну и зачем тебе?

— Знать будешь много, — сказала она, — и так вон седой.

Они как раз доели горячее.

Раиса тылом ладони утерла губы и спросила:

— А правда, тебе сколько лет?

От борща и шницеля Коля подобрел, Раиса его больше не раздражала. Девка как девка. И душа жива, и человеческий язык понимает. Ну а тон командирский — что поделаешь, время такое: нынче что ни баба, то фельдфебель…

Он ответил, как есть:

— Сорок один.

— А смотришься помоложе. Но не слишком. Года на три.

Доела пирожное, отхлебнула чаю и невесело заключила:

— Дурак ты…

Коля удивился:

— Почему дурак?

— А что, нет, что ли?

Он подумал немного и согласился:

— Может, и дурак.

Странное дело — поел, и ноге стало легче. Хромал, конечно, но уже не так. Хотя не исключено, что просто приспособился, ставил ступню боком, и мышца не напрягалась.

— Проводить? — спросила Раиса.

— Да ничего, дойду.

Уже на улице полюбопытствовал:

— А ты откуда знаешь, что дурак?

Она отмахнулась:

— А чего тут знать-то? Тоже еще, человек-амфибия. Загадка века. Да я тебя сразу раскусила.

— Ну и чего ты раскусила?

— Все раскусила. Кто ты есть. Алкаш и бич. И больше никто.

Раиса посмотрела на него.

— А что, нет, что ли?

И опять он, подумав, согласился:

— Можно и так сказать.

У подъезда общежития они сели на скамейку. Раиса с досадой проговорила:

— Ну чего ты себе думаешь? Ведь уже старый. Скоро вон седой будешь. Кому ты тогда нужен? Разведенный небось?

Он покачал головой:

— А ведь угадала!

Она бросила в сердцах:

— Тоже мне тайна! Когда мужику сорок лет, а он бичует… Небось раз пять в загс шлялся?

— И разу хватило, — ответил Коля.

Забавно было говорить ей правду, потому что цена этой правде грош базарный. Он мог и дальше отвечать на любые вопросы, отвечать долго и вполне искренне, все равно узнала бы она о нем не больше, чем по конверту мы узнаем о письме. Боль, судьба — это все внутри, а конвертов на целковый дают двадцать штук.

— Специальность-то есть? Или потерял?

— Потерял, — признался Коля.

— А чем живешь? Где что обломится?

— Да в общем так.

— Хоть что-нибудь зарабатываешь?

— А как же! На сплаве прилично подкалымил. С геодезистами ходил. У них хорошо — коэффициент. Да полевые, да безводные…

— Постоянное что-то надо, — сказала Раиса, — надежное. Чтобы всегда при тебе… Ты в прошлой-то жизни кем был?

— В какой такой прошлой? — переспросил Коля. В первый раз она его озадачила. Может, соврать?

— Да будет тебе. У каждого есть какая-нибудь прошлая жизнь.

— И у тебя?

— Что я, не человек, что ли?.. Ну, так кем?

Коля уже собрался с мыслями. Зачем грешить без надобности? Прошлая его жизнь была как раз вполне нормальная.

— Прошлая жизнь у меня была скучная, — сказал Коля. — В конторе сидел. Чиновником. Бумажку туда, бумажку сюда. Оно, может, и неплохо, да не по мне.

— И жена?

— А как же!

— И дети?

— От них не отмолишься!

— И квартира?

— Надо ж где-то жить.

— Ну и чего ж ты?

— Да так, вышло помаленьку.

Раиса вдруг тряхнула рукавом, высвобождая часы, и заторопилась:

— Ладно, смена у меня. Ты вот чего. Видишь дом? Вон, за булочной? Так вот — дом четыре, подъезд четыре, квартира шестьдесят семь. Три цифры запомнишь?

— Это могу, — сказал Коля. — Ну и чего мне с этими цифрами делать?

— Дурак! — сказала Раиса и пошла к автобусной остановке.

Коля смотрел ей вслед и улыбался. Любопытно, что за мысли копошатся сейчас в этой коротко стриженной голове? Да, собрала информацию…

Забавно это было, очень забавно. Ибо прошлая Колина жизнь была короткая, странная и чужая. И развалилась сразу, потому что держаться ей было не на чем.

Позапрошлая была несложней. Про нее Раиса не спрашивала.

…Коля встал, снова попробовал ногу. Да нет, не страшно. Ступать аккуратно, и ничего.

Он подумал немного, вздохнул и сказал себе: ладно, раз уж все равно вышел…

У проходившего парня спросил, где ближний магазин нужного профиля, сходил туда и принес в общежитие пять бутылок пива и одну портвейна. Портвейн был паршивый, но и тот потребовал знакомства и приятельского разговора, а выносить бутылку пришлось под полой.

Вечером, когда пришли ребята, он все это выставил на стол. Кроме Павлика и Жорки был еще курчавый паренек с умными черными глазами — тот, что на костре говорил Викентьеву про личный эксперимент.

— Ты чего? — удивился Павлик. — Праздник, что ли? Он почему-то с первого вечера стал с Колей на «ты».

— Для знакомства, — ответил Коля, — положено. Он быстро и ровно разлил портвейн, свой стакан оставив пустым.

— А себе? — напомнил курчавый.

— Я, ребята, пас. Мимо.

— Чего так?

— Нельзя.

— Может, пива? — предложил Павлик.

— Ни капли, — сказал Коля. — Не могу: в глухой завязке.

Эту причину ребята приняли с уважением. Павлик сбегал куда-то и принес две бутылки лимонада змеино-зеленого цвета. Выпили за знакомство, за хорошую компанию. Парни взялись за пиво. Разговор шел вежливый и скучноватый, но с внутренним напряжением: ребята словно подкрадывались к тому, что их интересовало.

Сейчас про спичку заведут, понял Коля. Нет, не пойдет.

В общем-то он мог поговорить и про спичку. Но тогда пристанут: покажи. А этого как раз и не хотелось.

Но, с другой стороны, и обижать ребят было не за что.

Ладно, решил Коля, поговорим про судьбу. Тоже тема интересная.

Коля беспокоился не зря: шофер Жорка, глухо молчавший, под вторую бутылку пива спросил:

— Тут вот говорят, вы вчера спичку поднимали. Я-то не был, только слыхал. Любопытно, как оно…

— А-а, — сказал Коля. — Это в самом деле любопытно. Вообще любопытного на свете много. Кому-нибудь из вас цыганка гадала?

Павлик и Жорка пожали плечами, а курчавый, засмеявшись, признался:

— Мне.

— Ну, и как?

— Рубль с полтиной.

— Мало, — удивился Коля.

— Больше с собой не было.

— Ну и чего нагадала?

— Чушь какую-то. Дальняя дорога, казенный дом, червонная дама, сперва неудачи, потом удача.

— Сбылось?

— Да ну…

— А где гадала-то? Здесь?

— Еще дома.

Коля поднял брови и пожевал губами.

— А между прочим, — сказал он и покачал пальцем, — между прочим, все сказала верно. Дальняя дорога была. Казенный дом — вот он. Неудачи — эти не залежатся. А потом наберешься ума, и повезет. Ну, а дамы всех мастей — тут, я думаю, все ясно.

— Так гадать и я могу, — усмехнулся курчавый.

— У нас социализм, — развел руками Коля, — каждый получает по труду. А трудится по получке. Ты ей сколько дал — рубль пятьдесят? Вот она и наработала на рубль с полтиной.

Эта логическая конструкция компанию не устроила. Да Коля иного и не ожидал: плоско высказался, примитивно. Но в этом был свой смысл и кайф — Коля любил хорошую беседу, понимал ее и всегда помнил, что интересную тему, как и мотор автомобиля, нужно запускать постепенно, а выключать сразу.

Как он и предполагал, дальше пошли возражения. Курчавый сказал, что гадания — типично дамское развлечение, а Павлик примирительно вставил, что прошлое человека угадать еще можно, а вот будущее — это уж какой-то идеализм.

Харч на столе был холостяцкий: хлеб, сыр, кабачковая икра и что-то мелкое в томате. Коля мазал икру на хлеб, пил лимонад, слушал ребят и удовлетворенно кивал: сегодня до спички не дойдет.

— Так, — сказал он, — стоп! Значит, будущее предсказать нельзя?

И посмотрел на Павлика. Тот ответил без особой уверенности:

— Будущее — нет.

— Ну, а допустим, приходишь ты к врачу, и он тебе говорит… ну, не говорит, а думает: у тебя, мой дорогой, рак, еще год проскрипишь — и в ящик.

— У врача — анализы, — уперся Павлик.

— Анализы сто лет существуют, а диагнозы ставили и раньше.

Палик замялся. Курчавый пришел ему на помощь:

— Медицина — это частный случай.

— Ладно, — легко согласился Коля. — Тебя Илья зовут?

— Илья, — подтвердил курчавый.

— Двадцать три года?

— Двадцать четыре.

— Допустим, ты чемпион по боксу. И вот я смотрю на тебя и говорю: через пять лет в твоей жизни предстоят большие перемены. Могу так сказать?

— Ну, ясно, за пять лет кто-нибудь побьет. И вообще к тридцати сходить пора. В спорте…

— Стоп! — поднял ладонь Коля. — В семейной жизни тоже большие перемены.

— А при чем тут семья? — начал было Павлик, но Илья перебил:

— Ну, ясно, дома тоже перемены.

Коля повернулся к Павлику, объяснил:

— Выпал из чемпионов — славы меньше, друзей меньше, денег куда меньше, а бабы на такие вещи реагируют быстро…

— Но спорт — это тоже частный случай, — стоял на своем Илья.

Увлекся, подумал Коля и улыбнулся. Все — разогрелся двигатель.

— Ладно, — и на этот раз согласился он, — не надо спорта. Ну а любовь — не частный случай?

Илья немного подумал:

— Нет.

— Так. А теперь посмотри вот на него, — Коля кивнул на Павлика, — как у него с девками сложится?

Илья посмотрел и еще подумал. Павлик оторопело молчал, только густо краснел.

— Ну, допустим, — признал наконец Илья.

— Вот видишь, — сказал Коля.

— Э! — возмутился Павлик. — Чего допустим-то?

— Да я так, вообще, — гуманно замял Илья.

— Все случаи частные, — подытожил Коля, — и все можно понять. Только суетиться не надо: человек — конструкция тонкая.

Он поискал пример помягче, не нашел и с виноватым вздохом выложил то, что вертелось в голове:

— Вот представьте — не к ночи будь помянуто — война. Не атомная, там предсказывать легко, а обычная, нормальная война. Как у кого сложится?

Парни задумались.

Коля еще раз вздохнул и сказал Илье:

— Ты погибнешь. Жаль, но погибнешь. Павлику тоже не светит. А вот ваш Олег выживет. И Викентьев выживет.

— Почему? — жадно уставился на него Павлик.

— Объяснять ничего не буду.

— А Жорка? — спросил белесый мальчик — не из любопытства спросил, а из товарищеской солидарности.

— Жорка?

Коля посмотрел на молчаливого, осмотрительного, надежного Жорку и кивнул удовлетворенно:

— Вернется. Причем героем.

— А ты?

Вопрос Павлика застал врасплох. Но думал Коля недолго. С горечью скривил губы и сказал устало:

— Уцелею. Лет пять назад бы погиб. А теперь, к сожалению, уцелею.

Допил свой лимонад и отодвинул стакан:

— Вот так, ребята.

Запускай постепенно — выключай сразу…

На новых местах Коля обживался быстро. Вот и к Павликовой комнатухе привык, ощутил ее домом и в последующие два дня никуда, кроме столовки, не ходил.

С одним, правда, исключением: в трехкомнатной квартире обычной жилой пятиэтажки отыскал временную библиотеку, с некоторыми трудностями записался и, не спеша побродив вдоль полок, взял три толстенных тома Мамина-Сибиряка, первый, второй и третий. Читать так читать!

Библиотекарша сказала:

— Вы бы прочли один, а уж потом взяли второй. Коля посмотрел на нее — ну и город, сплошь молодые — и возразил теми же словами, что сперва произнес про себя:

— Читать так читать!

Она пожала плечами и заполнила формуляр. А Коля пришел домой, завалился в постель и с удовольствием углубился в роман про золотодобытчиков.

Находить удовольствие — это он умел.

Он бывал доволен, успевая на поезд, и доволен, опаздывая — всего сутки лишние, зато неведомый городишко станет знакомым. Радовался, поужинав вкусно и плотно, и радовался, ложась натощак, ибо, согласно современной науке, именно голодуха сохраняет здоровье и бодрость.

Находить удовольствие — это была его манера жить, идея и принцип. День, прожитый приятно, ни в каком дополнительном оправдании не нуждался, он как бы сам себе и был целью. А вот пустой и горький невольно заставлял задуматься о смысле всех последующих дней, то есть толкал заглянуть в колодец, куда разумному человеку без крайней надобности лучше не смотреть.

Вот и сейчас он думал не о том, что два его плана подряд лопнули — ив Ключ добирался зря, и уйти не вышло, а о том, как хорошо лежать в теплой комнате и читать солидную книгу, написанную классиком, знаменитым человеком.

Фамилию сколько раз слыхал, а вот прочесть руки не доходили. Не оступись тогда на лестнице, может, так бы и не сподобился.

А планы — бог с ними! Лопнули и лопнули, другие будут. А то и без них можно, ничуть, между прочим, не хуже. Было время, все загадывал наперед, но жизнь парой здоровых пинков научила — это дело бестолковое. Только дурак без конца целится в будущее, и в этих заботах проходит весь отмеренный ему век. А умный плывет по жизни, как по реке, не тратясь на борьбу с течением — куда ни вынесет, везде берег. Самое нужное правило: где существуешь, там и живи, так и бери сегодняшнюю доступную радость — хоть в дороге, хоть вот в этой общаге. А про завтра думать будем завтра…

Нога почти прошла. Но расставаться с приятным положением полубольного было жаль, и, когда ребята пришли, на сочувственный вопрос Коля ответил со вздохом:

— Да побаливает…

Так было проще.

Роман оказался медленный, но ничего, в конце стало совсем интересно. Однако, дочитав, в новый роман Коля погружаться не стал, а принялся глядеть, что покороче: примечания ко всем трем томам. Затем прочел и предисловие — про жизнь писателя.

Прочел — и успокоился.

Все выходило ладно, одно к одному. Что в романе, что в прочих вещах, что в биографии.

Бедные — те, само собой, были несчастны. Ну а кому фартило — им в конце концов приходилось еще суровей: чем выше вспрыгивали, тем больней падали. Но и по наследству богатых судьба брала в капкан: как ни ловчили, а финал выходил один. Если сам почему-либо не разорится, то уж детки точно пустят на распыл родительские миллионы. А детки зазеваются — внуки свое возьмут…

Нет счастья в жизни!

А сам писатель? Жил, маялся, старался, не тонкую книжечку, восемь томов есть. А что в результате? Вот он результат, в примечаниях: такой-то критик похвалил, такой-то поругал, и все равно не Лев Толстой. Под самую смерть друзья подсуетились — спроворили юбилей. Но и тот, как авторитетно указывалось в предисловии, походил на поминки.

А что, подумал Коля, нормально. Так уж жизнь устроена: верная карта никому не идет.

Зато никому и не обидно.

От таких размышлений Колино настроение совсем поднялось.

В этом вот приподнятом настроении он и пересчитал финансы. Вышло сто сорок, да еще по карманам мелочишка. С одной стороны — не деньги. Но с другой — вполне даже деньги, умный человек полгода проживет и в долг не попросит. Тем более что все равно не дадут.

Коля сложил бумажки тонкой стопочкой, сунул на прежнее место, к паспорту, и вдруг почувствовал, что отдохнул, что жизнь, в общем-то, приятна и что, с третьей стороны, сто сорок хоть и деньги, но добавить к ним не мешает.

Что же там излагала Раиса про ящики в ларьке?

Тот ларек Коля нашел быстро, а может, и не тот, тем более что это был вообще не ларек, а магазин «Продукты», где Коля прошлый раз разжился пивком и портвейном.

С продавщицей он поздоровался по-приятельски, причем так уверенно, что ей только и оставалось, хоть и с некоторым недоумением, принять его залихватский тон. Коля спросил, не надо ли чего по хозяйству. Она, подумав, велела пока что разобраться в подсобке. После обеда пришла машина. Шоферила девка, Коля от ее помощи отказался и один, в охотку, сгрузил и выстроил ровненькой стенкой сотню ящиков, после чего совсем уже легко покидал в фургон пустую тару. Машина ушла, а Коля еще часа два подтаскивал продавщице товар.

Перед вечером она выдала ему в подсобке бутылку белой.

— Только смотри — чтоб ни одна душа! У нас ведь сухой закон.

Коля покачал головой:

— Не, мне деньгами.

Продавщица аж рот разинула.

— Ну и ну! Впервые вижу. Чтоб мужик от водки отказывался…

— Мы такие, — сказал Коля.

Она вздохнула:

— Где ж ты раньше был? Мужа хоть завтра бы бросила, да вот девки две… Кому ж это так повезло?

— Кому повезло, те не ценят, — в тон ей ответил Коля. Отвечать в тон — это у него здорово получалось. Что умел, то умел.

Он взял пятерку и спросил — может, еще когда чего…

— Да хоть завтра, — сказала продавщица, — к обеду приходи, минут без двадцати.

Назавтра Коля пришел точно по уговору и разбогател еще на полчервонца. Сговорились и на следующий день, и совсем было собрался пойти, да не пошел. Охота пропала.

Всех денег не заработаешь.

А и заработаешь — дальше что? Ковер купить? В рюкзаке не уместится. Даже отдать и то некому. А тогда зачем?

Это был опасный вопрос. Тут же вылезали и сбивались в кучу разные другие «зачем?». Зачем притащился в Ключ? Зачем остался? А если вдруг уйдет отсюда — зачем? Полстраны проехал, мудрил, комбинировал, выигрывал. И дальше так можно — опыт есть, башка варит. Но потом все его выигрыши и победы собираются в бестолковый, неряшливый ряд, как дохлые мухи на ленте-липучке. Зачем?

В общем-то, все это было давно продумано, понято и даже сформулировано. Все в норме, жизнь такая. Но порой, вот как сейчас, настигала апатия, и становилось муторно, жутковато, потому что каждый народившийся день, как голый птенец, начинал ворочаться и истошно пищать, требуя своего маленького смысла.

Забот захотел, сказал себе Коля, ишь ты! Деньги некому отдать. Ну что ж, подработай. Авось какая лапа и протянется…

На люди надо, суетливо подумал он, на люди. И побыстрей.

Среди людей было спокойно, как в трамвае: то попросят, то прикрикнут, то на ногу наступят. Все при деле! И некогда думать, куда катит тот трамвай…

Коля пошел в библиотеку, сдал три тома Мамина-Сибиряка и взял три новых.

— Уже? — удивилась библиотекарша.

— Читать так читать, — сказал Коля и затеял с девушкой богатый фактами разговор о несчастной судьбе писателя-классика. Библиотекарша, с примечаниями не знакомая, слушала с уважением и интересом.

— У нас помещение временное, — сказала она, — в основной фонд открытого доступа нет, но если вы хотите…

— Вот спасибо! — с душой поблагодарил Коля. Подумал, что бы еще сказать приятного хорошему человеку, и добавил: — Для меня любой город начинается с библиотеки.

Девушка ему понравилась. И личико умненькое, и держится как надо — вежливо и без лишних улыбок. С такой и поговорить интересно. Хорошее знакомство…

Дома его ждала целая капелла: штук семь ребят Павликова возраста смирно сидели на койках. Коля поздоровался, и они дружно ответили. Он их понял с порога.

— Мероприятие какое? — спросил Коля.

— Да нет, так, — ответил Павлик и покраснел. — Коль, оладьи будешь?

— А компания? — возразил Коля.

— Мы уже, — за всех отозвался Павлик. Оладьи оказались неожиданно вкусные, и еще к ним прилагался абрикосовый джем.

— Твоя работа? — спросил он Павлика.

— Это Костя, — ответит тот, указав на рыженького пацана в мохнатом свитере.

— Талант! — оценил Коля.

Он ел, он пил чай, а ребятишки сидели молча в напряженных позах, будто ждали, что вот сейчас он поставит стакан, отодвинет блюдечко и тут же, без антракта, начнет поднимать взглядом спички.

Коля доел оладьи, последним огрызком добрал с блюдца последний джем и запил все это последним глотком чая. Со вкусом, как актер в фильме про аристократию, вытер губы носовым платком. Разочаровывать компанию было жаль… Но и записываться в иллюзионисты желания не имелось.

Тут же, на столе, Коля раскрыл четвертый том Мамина-Сибиряка и с удовольствием погрузился в примечания. Хороший раздел! Коротко и вся суть! Столько-то лет писал, столько то раз переписывал, там-то похвалили, там-то поругали…

Компания между тем скованно молчала. Краем глаза Коля поймал Павлика — вид у того был растерянный и виноватый.

— Что, мужики, — невинно спохватился Коля, — я, часом, не помешал?

— Да нет, что ты! — опять-таки за всех смущенно возмутился Павлик.

Рыженький создатель оладий вдруг прорезался:

— Коль, а вы кто по профессии?

— По профессии? — удивился Коля и посмотрел на рыжего. Тот молчал, будто губы склеились. Видно, интересовало его другое, но спросилось об этом.

— Значит, по профессии? — Коля задумался и помедлил. — Так ведь это как понимать профессию.

Кто-то из ребят робко уточнил вопрос:

— Ну, по образованию. Вы кончали что-нибудь?

— А как же! — сказал Коля. — В наше время без науки никак нельзя. Образование у меня, братцы, вполне высшее. Но есть и среднее. Хотя я лично считаю, что главное — это самообразование. Если по самой сути, то человек сам себя и воспитывает, и образовывает. Диплом тебе дядя дает — вот он и лежит в комоде, если, конечно, есть комод. Но то, что ты сам у жизни зубами вырвал…

Коля со значением поднял палец.

— А кем вы до Ключа работали?

Это рыженький пришел в себя.

— Ребята, ну чего вы, ей-богу! — не выдержал Павлик. — Прямо допрос какой-то!

Коля заступился за компанию:

— А что? Для знакомства самый разговор. Потом и я спрошу.

Он сделал паузу для возражений, не дождался их и заговорил неторопливо:

— Вообще-то я в жизни кем только не работал. Чего-чего, а специальностей хватает, могу даже одолжить. — Он повернулся к рыженькому: — Тебя какие интересуют?

Тот неловко улыбнулся — не понял.

— Специальности — они ведь бывают разные, — пояснил Коля. — Вот, допустим, у меня: есть основные, но есть и смежные, а также побочные. Ну и, само собой, случайные. Между прочим, они всего интересней. Я, например, прокладчиком маршрутов был. За такую службу не то что деньги получать — самому платить не жалко.

Он дождался естественного вопроса и ответил словоохотливо:

— Прокладчик маршрутов — это специальность такая. Вот, допустим, строят турбазу. Тут тебе домики, столовка, душевые — ну и прочее, без чего не обойтись. Но ведь турист за что деньги платит? Ему ходить надо. А где? Чтобы не заблудиться, чтобы места интересные посмотреть, ну и палатки на ночь где-то поставить. Вот, значит, и идет специальный человек, этот самый маршрут пробивает.

— А еще кем работали?

— Ну вот, скажем…

Коля замялся — что бы вспомнить позабавней?

— Коль, а вообще ты много ездил?

Это Павлик его выручил. Коля сказал:

— Ездил я порядочно. По крайней мере, во всех пятнадцати союзных республиках побывал. Это я точно знаю, поскольку такую себе цель поставил.

— Здорово! — позавидовал рыженький. — А интересно вот так — ездить?

Вопрос был обычный, из тех, на которые ответ сам собой предполагается. А Коля медлил.

Потому медлил, что ребятишки вокруг сидели молодые, на подначку легкие и готовые без долгих размышлений, так, для интереса, на пробу, повернуть и переиначить судьбу. А ломать их судьбы он никоим образом не собирался. Скромней была задача, скромней и привычней: побаловаться разговором, ответить на все без изъятия вопросы и все же не пустить собеседников за тот барьер, за которым начинались тоска и боль. Да еще по возможности и не соврать при этом. Врут пускай дураки. А человек умный, он и чистой правдой мозги запудрит. Самый шик.

Вот и сейчас Коля старался придерживаться истины — как думал, так и отвечал:

— Ездить-то? Если по сути, оно без разницы. Можно ездить, а можно и не ездить. Вот у меня друг есть, Алексей. Он когда-то красиво сформулировал. Примерно вот так: «Даже если жизнь дает тебе совсем мало, этого все равно достаточно». Крепко, а?

Ребятишки не оценили — им по молодости лет требовалось много.

Коля попробовал доказать.

— Вот, например, ты, — сказал он Павлику, — живешь в комнате с Жоркой, так? И знаешь его как родного брата. Верно?

Павлик кивнул:

— Жорку-то? Конечно!

— Ну а посели тебя в гостиницу? Полно людей, каждый день новые. Прибыл, убыл. За неделю десяток просвистит. Так?

— Примерно, — неуверенно согласился Павлик — он в гостиницах не жил.

— Ну и много ты в них поймешь?

Ребятишки задумались.

— Резонно, — сказал рыженький.

— Вот то же самое и езда, — назидательно проговорил Коля, — умеешь смотреть — ты и на месте жизнь поймешь. А не умеешь — хоть все государство пробеги, ничего не увидишь, кроме станций. А они, между прочим, все одинаковые, нигде билетов даром не дают.

— А чего же вы тогда ездите? — спросил рыженький. По-хорошему спросил: не ловил на слове, а просто добирался до истины.

Коля и ответил по-хорошему:

— У меня, ребята, так жизнь сложилась.

Парни проявили тактичность — в душу не полезли.

На память Коля не обижался, с детства была хорошая — легко, без нажима вбирала и нужное, и лишнее. Впрочем, по прошествии времени лишнее так часто оказывалось нужным, что в последние годы он перестал отделять ценное от бессмысленного: помнится, и ладно.

Вот и Раисины три цифры нашли в мозгу подходящую клеточку и улеглись в надлежащем порядке в ожидании своей минуты. Дом четыре, подъезд четыре, квартира шестьдесят семь.

Но доставать их из тайного хранилища Коля не собирался. Ни сейчас, ни после. Желания такого не было. Уж больно девка заносчивая. Надо будет, сама придет.

Раиса пришла в первую же субботу.

Коля, лежа на койке, дочитывал примечания к тому пятому. Павлик сидел за столом, строчил письма — он вел богатую и регулярную переписку с родными, с бывшими однокашниками, с приятелем по двору, а также с двумя полузнакомыми девочками, которые ему отвечали, хотя с паузами и кратко.

Раиса сказала:

— Ты чего, всю неделю не вставал?

— Садись, — бросил Коля с некоторым запозданием, ибо она уже сидела. — Хоть бы поздоровалась для порядка.

— Чести много, — ответила Раиса. Минуты три молчали. Коля все так же читал. Поскрипывала бумага под Павликовой ручкой.

— Ну что, пошли, что ли? — сказала наконец Раиса.

— Куда?

— К нам, куда же еще.

— Зачем?

— Там видно будет.

Коля не двинулся, лишь страничку перелистнул.

Раиса, уже не столь уверенно, объяснила:

— Посоветоваться надо.

— Я сейчас ухожу, — заторопился Павлик и стал собирать свои листки.

— Да сиди, — сказала Раиса. Она встала, подошла к Коле и потянула за рукав: — Ну, чего разлегся-то? Пошли!

Вот это был нормальный разговор: просьба, даже с оттенком жалобы.

Коля поднялся. Пошли так пошли.

Уже три с лишним года он шел, когда звали и куда звали. Шел — и ничего. Можно жить и так. Очень даже неплохо.

На улице Раиса говорила ему разного рода мелкие гадости, и Коля невозмутимо отвечал тем же: он понял ее, как только в дверь вошла.

Раисина комната была точь-в-точь как Павликова, на три стандартных койки. Но антураж был куда роскошней, и это сразу лезло в глаза: салфеточки, занавесочки, еловая ветка в вазе… Живут же люди!

Раиса сразу ушла на кухню. Коля послонялся вдоль стен, разглядывая фотографии.

Тематика их была довольно однообразна: хозяйки дома в различных видах, поодиночке и компанией. Менялся только фон — то комната, то стройка, то зимняя тайга, то летняя речка — девчонки в купальничках стояли обнявшись, по колено в воде. Этот снимок Коля разглядел поподробней и решил, что Раисе в купальных костюмах на стенке лучше не висеть. Низковата, тяжеловата — не Брижжит Бардо.

Вернулась Раиса. Коля спросил:

— Так о чем будем советоваться?

Она проворчала:

— Разбежался… Садись вон. Он сел.

— Ну?

— Подруга у меня, — сказала Раиса, — дела у нее всякие.

— Это бывает. — посочувствовал Коля.

— Ну, и, значит… Сейчас.

Она снова вышла и возвратилась с большой тарелкой пельменей.

— На вот! Девок побаловала, остались. И, глядя, как он цепляет на вилку скользкий от масла комочек, добавила:

— Все лучше, чем выбрасывать.

Первый пельмень Коля съел сразу. Второй подержал во рту, понял и лишь тогда проглотил.

— Свинина, говядина и… лось, что ли?

— Знаток, — неодобрительно буркнула Раиса. Он ел, хвалил хозяйку, а она смотрела искоса и огрызалась. Добавку тем не менее принесла и, спохватившись, выложила на стол бумажные салфетки. Прямо гранд-отель…

Коля убрал последний пельмень, утер губы салфеткой и сказал истинную правду:

— Ну, спасибо. Так мне давно никто не угождал.

— Ха! Еще угождать ему! — возмутилась Раиса. — Барахла-то!

Он откинулся на стуле, ухмыльнулся ей в лицо и поинтересовался:

— Ну? Так и будем развлекаться?

Она сказала упавшим голосом:

— А если ты такой дурак…

Коля спросил деловито:

— Девки твои не заявятся?

Раиса не ответила — глянула на него исподлобья и презрительно фыркнула.

…Когда пришли в себя и дыхание выровнялось, он спросил:

— У тебя тут чего — нету сейчас парня?

— В Ключе, что ли?

— Ну да.

— И не было.

— Чего ж так? — удивился он.

— Парни не те, — пренебрежительно обронила Раиса.

Коля не поверил:

— Тут ведь одна молодежь. Вон сколько! Так уж все и не годятся?

Она скосила на него глаза, усмехнулась и лишь тогда ответила:

— Другим, может, и годятся.

— Разборчивая девушка?

— А ты думал!

— Но ты же не каменная.

— Мало ли что…

Помолчав, она все же объяснила:

— Мне нельзя с кем попало, я ведь на виду. Тебе вон хорошо, а меня в Ключе каждая собака знает. Я же депутат горсовета.

— Ты? — изумился Коля.

— Не ты же, — сказала Раиса.

— Ну и чем ты там занимаешься?

— Жильем, общежитиями. Что надо, то и делаю.

— Что велят?

Она посмотрела с жалостью:

— Дурак ты! Похожа я на тех, кто — чего изволите? Да я, если уверена, что справедливо, зубами вырву.

— А начальство упрется?

Раиса спокойно возразила:

— Ты еще мою глотку не знаешь. Полежали молча.

— Так… Значит, депутат, — проговорил Коля, свыкаясь с новой для себя информацией. Он приподнялся на локте и с любопытством повернулся к Раисе: — Ну и как же, депутатам того самого не положено?

— А я вообще гордая, — сказала она. — Чем кто попало, уж лучше совсем никого. Чтоб перед людьми было стыдно — зачем мне это надо?

— А влюбишься? — допытывался он.

— Чего?! — скривилась она. — Я, мой милый, свое отворковала.

Помолчала и произнесла равнодушно:

— Замуж, может, когда и придется. Но это дело другое. Тут нужен достойный человек. Или, по крайней мере, очень хороший. Ты таких много встречал?

— Павлик хороший, — уверенно сказал Коля.

— Ну, вот и нечего мне его портить, — ответила Раиса. — Я ведь тоже не подарок, сама знаю. Самолюбивая, как сказала, так и должно быть. А права бываю через раз.

— Через три на четвертый.

— Тем более.

Опять помолчали. Раиса вздохнула:

— Ладно, черт с ним. Я уже привыкла одна.

— Стой! — вдруг заинтересовался Коля. — А я как же? Я кто — хороший или достойный?

— Ты?!

Она в голос расхохоталась.

Коля не обиделся. Из чистого любопытства спросил:

— Со мной-то перед людьми не стыдно?

Раиса отмахнулась от несерьезного вопроса:

— А кто ты такой, чтобы тебя стыдиться? С тобой — все равно, что ни с кем. Да тебя и нет вовсе. Ни работы, ни прописки, ни черта. Ты вот Коля, а может, и не Коля. Может, Федя. Или какой-нибудь Муххамед. Уйдешь — никто и не заметит… Так что в моем положении ты самый подходящий вариант.

— Н-да, — пробормотал Коля, лег на спину и уставился в потолок. Отшучиваться не хотелось — он умел ценить хорошие фразы не только свои, но и чужие.

— Ты не обижайся, — сказала Раиса, — другая бы врать стала, а я не люблю.

— Да я разве обижаюсь?

Она подумала немного:

— Вообще-то мне с тобой хорошо. Интересно. К тому же ты в годах.

— Это разве плюс?

— А ты думал! — уверенно возразила она. — Когда мужик в возрасте, пусть даже ума не нажил, а все равно чего-нибудь да повидал. Вот представь себе — есть парень. Ну и что про него сказать? С парнем гуляла?.. А например, про тебя — есть один человек. То парень, а то человек. Чуешь разницу?

Он хмыкнул:

— Ну что ж, спасибо, хоть человеком назвала. Она вдруг прижалась к нему и крепко-крепко поцеловала. Коля обнял ее, мягко провел ладонью по спине, по крепким бедрам. Но она проговорила с сожалением:

— Вставать надо, миленький. Сейчас девчонки из кино придут.

Оделись быстро. И быстро, но без спешки, Раиса прибрала постель.

Коля хотел уходить. Раиса остановила:

— Сиди.

— Так придут же.

— Ну и придут. Не укусят!.. Может, еще поешь? Он подумал и со вздохом развел руками:

— Я не прорва.

— А то скажи.

— В другой раз.

Раиса спросила:

— Тебе денег не надо?

— Да пока не требуется.

— Если что — гляди. Я не разорюсь.

Коля не обиделся. И у него так бывало. Людям, совсем и не близким, порой и вовсе чужим, совал десятку-другую не для того, чтобы унизить или щегольнуть возможностями, а просто потому, что у него деньги имелись, а у них — нет.

Раиса прошлась по комнате, подвинула стул, поправила подушку и полностью восстановила холодноватый порядок прибранного жилья. Они присели к столу — глаженая скатерть, вышитая салфеточка, — и Коля вновь почувствовал себя вежливым гостем в малознакомом доме. Раисины соседки должны были вот-вот прийти. Времени оставалось только на светскую беседу.

— Шатался-то много? — спросила Раиса.

— Да порядком.

— И давно так бродишь?

— Года четыре.

— А раньше что было?

Он пресек тему:

— Что было, того нет.

— Ну и не скучно вот так — без толку?

Коля выдержал паузу и безразличным тоном поинтересовался:

— Ты из дома зачем уехала?

— Ну мало ли зачем…

За фразой что-то стояло. Но он не стал отвлекаться — подсказал:

— Белый свет посмотреть?

— А хотя бы.

— Ну и много ты его посмотрела?

— Пока — вот тут, — сказала Раиса, — а дальше…

— А я, — перебил Коля, — полстраны промахал. — Он не хотел спорить, но Раисино самодовольное спокойствие его все же завело: — На Камчатке был! В Долине гейзеров, поняла? В Киргизии по горам лазил! В Вологде был, в Тюмени, в Салехарде… — Хотел продолжать перечисление, но махнул рукой. Городом больше, городом меньше — какая разница. Посмотрел на нее и наставительно закончил — Вот так белый свет смотрят.

На Раису это впечатления не произвело.

— Так ты шляешься, — сказала она, — а я работаю.

— Город строишь?

— Ну!

— А раньше в деревне жила?

Раиса с достоинством возразила:

— Почему в деревне? В городе!

— Ну и жила бы там. Чего ж сбежала?

— Значит, надо было, — сказала она.

— Не нравилось?

— Значит, не нравилось.

Коля даже улыбнулся: с глупой своей уверенностью она сама лезла в ловушку.

— Ну и где же тут толк? — спросил он. — В одном городе жила — сбежала. Другой построишь — опять сбежишь. Так зачем строить?

Раиса уставилась на него круглыми глазами:

— Как зачем?

— Так — зачем?

— Да… — пробормотала она и задумалась, морща лоб. Потом вздохнула и проговорила невесело: — Может, и сбегу. Но город-то останется. А от тебя чего останется? Бродяга — он бродяга и есть.

— Ох и дура! — бросил Коля в сердцах.

Раиса оживилась, глаза заблестели.

— Наконец-то заело, — сказала она и заулыбалась.

— Да бродяги, если хочешь, — почти крикнул он, — в сто раз нужней таких, как ты!

— Кому это вы нужны? — подначила она.

Но Коля уже взял себя в руки.

Он не мог понять, чего вдруг сорвался. Вроде и обидного не сказала. А хоть бы и сказала? Мало ли за последние годы наслушался? Ну и что? Умному человеку ругань как дождь за окном: прикрой фортку и потягивай себе чаек или пиво…

Он сказал рассудительно:

— Ты вот глупа, и башка у тебя набита чужими мыслями. А ты напрягись. Настоящие бродяги — люди ценные и необходимые. Горький сколько бродил по России? А Джек Лондон по Америке?

— Ты, что ли, Джек Лондон? — с удовольствием поддела она.

Коля на эту мелочь не отвлекся.

— А Колумб кто был? — гнул он свое. — Тот же самый бродяга, только морской. А Ермак Тимофеевич? На диком бреге Иртыша и так далее? Самый настоящий бродяга, да еще и разбойник — местных жителей грабил.

— Прямо! — с издевкой сказала Раиса.

Тут пришли девчонки. Раиса их познакомила, разговор затеялся общий и пустой.

Но Коля был слишком заведен прерванным спором. Он говорил зло и весело, цепляясь в основном к Раисе. Девчонки хихикали. Но Раису это не задевало, скорее наоборот — посматривала на девчонок не без хвастливости.

Она вышла его проводить. Во дворе сели на лавочку. Дерево было сыроватое, Коля снял штормовку и подстелил.

— Ну, чего? — спросила Раиса.

Вопрос был бессмысленный, Коля пожал плечами. На душе у него было сумбурно и муторно: недоспорить все равно что недопить. В последние годы, когда времени стало навалом, не привык он кончать разговоры вот так, на рваной фразе. В вещах посерьезней, наоборот, стал равнодушен и покладист: койку, деньги, а то и женщину уступал легко и без обиды. А вот в спорах был упрям, и порой сам не мог понять, чего в них ищет — истину или просто словесную победу. Хотя, если разобраться, зачем ему истина? И зачем победа?..

Он спросил в лоб, без повода и всякой связи с предыдущим:

— Вот ты, например, зачем живешь?

— Что значит — зачем?

— То и значит.

— Я же работаю.

— Знаю, сварщица. Сварщица живет, чтобы варить. А вот ты, Раиса, — ты зачем?

Она уставилась на него растерянно и глупо. Но потом, видно, поймала узкую суть вопроса, и взгляд вновь стал осмысленным.

— Для себя, что ли? — уточнила она и сморщила лоб.

— Для себя.

— Цель жизни?

— Ну, допустим, цель.

Она усмехнулась, вновь обретя уверенность:

— Так бы и говорил. А то — зачем живешь…

И добавила буднично:

— Сперва надо денег скопить.

— Много?

— Порядком. Для начала — тысячи четыре.

— Машину купишь?

— Прямо!

— А чего?

Она посмотрела на него, оценила, подумала и решила все-таки сказать:

— Дом построю.

Это было не слишком интересно. Но — что делать? — видно, баба всегда баба. Вот хоть и эта: и молода, и романтикой накачана, а все равно лапкой к себе. Сперва ухватить, а там видно будет… Легко и зримо представилось, как лет через десяток Раиса, располневшая, еще более самоуверенная, твердой рукой ведет хозяйство, командно покрикивает на мужа и гоняет по двору выводок детей.

Да, подумал Коля, все по одному кругу ходят…

Из чистой вежливости спросил:

— Где строить думаешь? У себя?

Она мотнула головой:

— Нет. Где-нибудь в хорошем месте. Лучше всего у моря. Но можно в лесу или в горах.

— Вроде дачи?

— Не, дом. Капитальный.

— Это дело, — похвалил Коля голосом, пустым от скуки. — Хозяйством займешься?

— Нужно больно! — сказала Раиса.

— Квартирантов пустишь?

— Еще не хватало!

— А тогда зачем?

Раиса глянула на него с сомнением:

— Трепло небось?

Коля успокоил:

— Этим не отличаюсь. А что, тайна?

— Тайна, не тайна, а лишнего звона не люблю.

— Можешь не опасаться.

— Смотри, — предупредила она, — я тебе как человеку.

— Ладно! — махнул он рукой. — Ты или рассказывай, или голову не морочь.

— Я еще в школе решила, в восьмом классе, — сказала она, — а у меня такой характер: решила — значит, все.

— Ну и чего ты решила?

Она испытующе посмотрела на него:

— Читать любишь?

— А как же! Читать так читать, — ответил Коля. Он не мог понять, куда она клонит.

— Вот и я тоже, — сказала Раиса. — Сейчас не так, а в школе все время читала. Особенно классическую литературу. У нас учительница очень хорошая была.

— И чего она тебе ставила?

— Четыре. Иногда три. Я учила, но память плохая… Так вот, я тогда еще заметила: очень многие выдающиеся люди жили в нищете. Например, Некрасов даже в столовках ел один хлеб.

— Некрасов в карты тысячи выигрывал, — вставил Коля во имя истины.

Раису это не смутило:

— Картами не проживешь, сегодня выиграл, завтра проиграл. А хлеб ел, это и в учебниках написано. Закрывался газетой, чтобы стыдно не было, и ел.

— Ладно, ел, — согласился Коля, — ну и что?

— Даже Пушкин не мог долги отдать, — сказала Раиса. — То же самое Достоевский. Александр Грин уж на что красивый писатель, а был бездомный, скитался всю жизнь.

— Он потом купил дом, — снова вставил Коля, — в Крыму, я ездил. Небольшой, но ничего. Там теперь музей.

— Под старость, может, и купил, — возразила Раиса, — зато всю жизнь пластался, жилы рвал. А американский писатель Эдгар По — его вообще только после смерти признали, умер в крайней нищете.

Она замолчала.

— Ну? — заторопил Коля, — Ну и что?

— Ну и то!

Он вдруг догадался:

— Так ты чего, для Эдгара По, что ли, дом будешь строить?

— А хотя бы! — сказала она заносчиво, даже враждебно.

— М-да, — ошарашено протянул Коля. Покачал головой, похмыкал растерянно и спросил: — Много накопила?

— Рублей восемьсот. Я ведь еще домой посылаю.

— А участок где возьмешь?

— Ха! Были бы деньги.

— С удобствами будешь строить?

— Ну не сарай же!

— Кирпич нужен, трубы, цемент, — вслух размышлял он. — Выбьешь?

На столь глупый вопрос Раиса отвечать не пожелала, только презрительно повела плечом.

Коля прикинул, как будет выглядеть этот дом, хорошо будет выглядеть! — и с сомнением проговорил:

— Тут мужики нужны серьезные, это ведь не из самана лепить. В Грузии, конечно, строят прилично, но и берут прилично.

Вскинул глаза на Раису и сказал жестко, как потребовал:

— Мастера нужны.

Она с пренебрежением переждала его суетливые слова, усмехнулась и ответила спокойно:

— А у нас в бригаде кто? Да они за отпуск дворец поставят, только волю дай.

Ему вдруг открылась вся изначальная бессмысленность этой идеи:

— Ну-ка, погоди. А где ты возьмешь Эдгара По?

Но у Раисы все было продумано.

— Добра-то! — буркнула она. — У нас на Жилстрое парень стихи писал, уволился, правда. Девочка одна поет под гитару и картины рисует. А дома у нас так вообще целые фестивали бардов устраивали, их там пруд пруди.

— Так они и без тебя не голодают.

— Молодые пока, — возразила Раиса.

— Оптимистка, — пробормотал Коля. От неожиданности он не мог понять, всерьез она или дурака валяет.

— Сперва надо дом построить, — деловито сказала Раиса, — была бы крыша, а кому жить, найдется.

— И Мамин-Сибиряк, — неожиданно вырвалось у Коли. Он ничего не мог с собой поделать: Раисина анекдотическая затея и его втягивала в свою нелепую воронку.

— Стой, — сказал он озабоченно, — дом такой содержать, это ж деньги нужны.

— Ну и что? Руки-то — вот они.

— Так ты сварщица. У себя в огороде, что ли, будешь варить?

Раиса уставилась на него:

— Ты что, мыло ел? На стройке!

— А дом пока развалится. Кто его будет сторожить?

— Не проблема, — сказала она убежденно. — Вся работа — есть да лаять. Это вкалывать желающих мало, а на собачью должность всегда кто-нибудь найдется.

Подумала и предложила:

— Да вот хоть ты.

Коля даже крякнул:

— Любезная девушка…

— А чего? Плохо, что ли? И квартира бесплатная, и харчи.

— Харчи даже?

Раиса успокоила:

— Не боись, с голоду не помрешь. В Заполярье поеду. Там коэффициент знаешь какой!

Коля покачал головой:

— М-да… Давненько мне такой выгодной работы не предлагали.

— Ну? — давила Раиса. — Договорились?

Он сказал, улыбнувшись:

— Ладно, девушка, катись домой. Ближе к делу разберемся.

Помолчали. Она тоже встала, помедлила и спросила глуховато:

— Когда придешь-то?

— А когда надо? — поинтересовался он.

— Завтра девчонки на день рождения уйдут. Часов в полвосьмого.

— Ясно…

Снова помолчали. Раиса ждала ответа, а он не отвечал. Он смотрел поверх ее короткой стрижки, поверх временной котельной, приземистой, с железной трубой, поверх плоских крыш панельных пятиэтажек, смотрел на небо, сумрачное и сырое. Он смотрел в просвет между домами и видел экскаватор, задравший хобот над котлованом, а за ним, в отдалении, другие, еще не достроенные дома с расплывчатыми в полутьме контурами. За теми домами начиналась тайга, но ее видно не было.

Коля смотрел на все это и думал, что в Ташкенте вот-вот пойдет абрикос, а в Молдавии черешня, а в Сухуми отпускники-северяне небось уже купаются, а в какой-нибудь Новой Гвинее — там хоть весь год из моря не вылезай…

— Ну так чего, придешь? Голос у Раисы был ранодушно-ворчливый.

Коля неопределенно шевельнул губами. С одной стороны, неплохо бы и прийти. Но с другой стороны, завтра не сегодня, мало ли, куда потянет…

— Там видно будет, — уклончиво сказал он.

— Ох и гад ты! — зло бросила Раиса, повернулась и пошла в подъезд.

Коля посмотрел ей вслед. Обиделась все же. Жаль, не хотел… А, ладно!

Он шел домой по улице, по утоптанной тропке вдоль котлована, и приятно было твердо ступать на обе ноги. Кончилась инвалидность!

Вот и работенку нашел, подумал Коля. Сторож несуществующего дома! Ничего работенка, как раз по мне…

Остановился, достал сигарету и опять спрятал: пока доставал, курить расхотелось.

За ночь в природе многое произошло. Южный ветер тугой волной подошел к городу и к утру начисто убрал безликую серую хмарь, с самого Колиного приезда вяло, но плотно лежавшую на округе. И — словно штору отдернули — ударило такое сильное, свежее солнце, что стало ясно: пришла наконец поздняя, сухая весна. Новая травка и зеленый пух на низких березах сразу стали заметны, будто вдруг, за ночь, появились.

Коля с удовольствием прошелся по городку, снес в библиотеку три очередных тома Мамина-Сибиряка и взял два оставшихся, последних.

— Читать так читать, — сказал он библиотекарше, и та улыбнулась приятельски, словно это был их пароль.

В продмаге Коля купил рыбу свежемороженую, лавровый лист, прочую мелочь и, придя домой, сочинил очень даже приличную уху. Парни схлебали ее молниеносно, а обстоятельный Жорка даже рецепт записал. Обычно он был замкнут, посматривал угрюмо, а тут наконец заулыбался.

Перед вечером Жорка ушел, а Павлик неожиданно позвал Колю на танцы.

— Да ты что? — удивился Коля.

— Пойдем!

— А юмор не получится? Я свое оттанцевал, и довольно давно.

— Во-первых, это ерунда, — возразил Павлик, — а во-вторых, анкету там не заполняют.

— Засмеют, — засомневался Коля.

— Ты же со мной пойдешь, — веско сказал Павлик.

— Ну, разве что с тобой…

Вообще-то он настроился идти к Раисе. Но ведь и парень просит…

Решило то, что Павлик был рядом, а до Раисы полтора квартала. Зовут — надо идти…

Уже на улице Павлик безразлично проговорил:

— Коль, я тебе там двух баб покажу — приглядись, ладно?

— Твои, что ли?

— Не совсем, но к тому идет. Понимаешь, они подруги.

— Да, это осложняет.

— В том-то и дело!

— А тебе какая нравится?

— Да я пока…

— Ясно. Ну а они к тебе как?

— По-моему, хорошо, — сказал Павлик.

— Обе?

— Вроде обе.

— М-да, ситуация…

— В общем, глянь, ладно?

— Это можно, — пообещал Коля.

Танцевали между двумя общежитиями, в самом пока что благоустроенном дворе — на дорожках, устланных бетонными плитами, на тротуаре, на асфальте внутреннего проезда и на пустой площадке для будущих частных машин. На балконе третьего этажа старалась магнитола. Почти все огни ближнего общежития были зажжены, и казенные лампочки, пробиваясь сквозь одинаковые розовые занавески, бросали на шевелящуюся толпу веселый и загадочный отсвет праздника.

Лавочки вокруг были заняты. Но Коля с Павликом прочувствовали момент и, едва начался новый танец, внедрились на освободившиеся места. Коля ловил доступный кайф, разглядывал танцующих — модные ребятишки! Павлик нервничал, тянул шею — высматривал свое.

Потом он исчез куда-то. Одному Коле стало еще спокойнее. Ему нравились эти танцы, ритмичная сутолока на пятачке, сладкий вой магнитолы: ведь черт-те какая даль, а люди везде люди. И приятно было смотреть на этих нарядненьких, напряженных, ждущих радостного случая ребятишек. И жалко их было — слишком уж много в этой лотерее пустых номеров.

Ладно, может, кому и повезет…

Павлик вернулся с двумя девушками. К Коле он подходить не стал, придумал похитрее: устроился на ближней скамейке — девушки по бокам — и раза два сделал Коле нервный знак бровями, вправо и влево — мол, вот они.

Коля и сам догадался, что они.

Павликовы бабы были старше его года на четыре, а может, так казалось — девчонки взрослеют стремительно. Павлик обнимал обеих за плечи — заявлял права. И все посматривал на Колю — наблюдает ли.

Коля наблюдал, но без рвения. Он сразу понял и этих подруг, и всю суть Павликова дела и теперь не столько смотрел, сколько прикидывал, как бы в дальнейшем эту суть поделикатней изложить.

Начался новый танец, и они пошли втроем, Павлик держал обеих за талии. Двигаться так было неудобно. Но нестандартная группа бросалась в глаза, и Павликовы бабы терпели ради славы.

Музыка кончилась, и они уселись на лавочку в прежней позиции.

— Кавалер у нас прямо обалденный, — сказала одна.

— Плохих не держим, — подтвердила другая, кладя голову Павлику на плечо.

Потом обе оживились, и, проследив за их взглядами, Коля увидел возникших поодаль двух молодых мужиков, рослых и чем-то похожих — может, одинаковыми, под кожу, куртками. Мужики держались несуетливо, покуривали, переговаривались, и лишь по ленивым скучающим взглядам можно было понять, что сюда они ненадолго, а главные события их вечера развернутся в иных местах. Зато Павликовы бабы засуетились.

— Радость ты наша! — сказала одна и поцеловала Павлика в правую щеку.

— Красавчик ты наш! — сказала другая и поцеловала в левую.

После чего обе встали и отошли к своим мужикам… Домой шли молча. Уже у дома Павлик глухо предложил:

— Погулять не хочешь?

Догуляли до детского садика и сели на длинное, с крокодильей мордой, бревно.

— Закурить есть? — спросил Павлик.

— Уж больно ночь хорошая, неэстетично, — шутейно возразил Коля, — уж лучше на звезды смотреть.

— Можно и на звезды, — мрачно согласился Павлик. Они все же вытянули по сигаретке. Потом Павлик сказал:

— Коль, я у тебя хочу спросить.

— Ну?

— Со мной интересно или скучно?

— Кому? Мне?

Парнишка молчал.

— Или девкам?

Тот выдавил через силу:

— Хотя бы девкам.

Коля показал, что относится к делу серьезно — подумал:

— Да, пожалуй, как когда. Бывает и скучно.

— А почему? — с угрюмой деловитостью спросил Павлик.

Коля снова старательно подумал и объяснил:

— Тут даже не в тебе дело. Бабы — народ ненасытный. Все равно как человеческое брюхо: ты его хоть черной икрой набей, а завтра опять запросит. И вот в эту прорву надо каждый день что-нибудь кидать.

— И что именно? — ровным голосом поинтересовался Павлик.

— Вот тут полная свобода выбора. Что попало! Тряпки, поцелуи, деньги, комплименты, анекдоты, песенки. Что хочешь, хоть морду бей. Только почаще и неожиданно, а то заскучает и уйдет.

Все так же ровно Павлик спросил:

— А они меня за дурака не принимают?

Коля постарался ответить побеззаботней:

— Ну, видишь ли… В некоторых случаях, конечно, не исключено.

Они помолчали. Потом Павлик проговорил негромко, но твердо:

— Коль, ты только не ври, ладно? Я спрошу, а ты не ври. Как думаешь, так и скажи. Коля покладисто пожал плечами:

— Ладно.

— Я не дурак?

Коля невесело усмехнулся:

— Отчаянный ты парень — такие вопросы задаешь. Помедлил, вздохнул и ответил:

— Нет, Павлик, ты не дурак.

Парнишка смотрел на него ожидающе и недоверчиво.

Коля положил ладонь на грудь:

— Ну, совестью клянусь. Последнее, что осталось. Да и та…

Павлик спокойно попросил:

— Ты не смягчай, не надо. Мне ведь иногда и самому так кажется. Вот недавно мастер позвал — давай, говорит, в выходной поможем инвалиду квартиру отремонтировать. Конечно, говорю, давай, как же еще. А потом оказалось, он не столько инвалид, сколько зампредседателя постройкома… Выходного не жалко, но уж очень противно, что они со мной как с дураком. И главное, я мастеру даже ничего не сказал. За него же стыдно стало… Или сегодня эти две. В общем-то я понимаю. Но ведь можно было по-другому. Я же им ничего плохого не сделал…

Задачка, подумал Коля, чтобы успокоить себя. Но успокоение не получалось, он чувствовал, как нарастает внутри, как давит тревога, как тяжело слушать дальше беспомощные Павликовы слова. Хотелось отодвинуться и отключиться, как в кресле у зубного, когда проклятое сверло с зудением и свистом прокрадывается в зуб, и, хоть пока ничего страшного нет, весь напрягаешься и потеешь, потому что еще мгновение, ничтожный рывочек сверла — и разом ударит боль…

Он поймал паузу, выкинул вперед пятерню и сказал торопливо:

— Погоди! Ты погоди, послушай. Успокаивающе потряс ладонью и заговорил неспешно и задумчиво, как бы рассуждая на абстрактную тему:

— Дурак ты не дурак. Но что-то такое есть… Сейчас, секундочку… Во! Знаешь, в чем дело? Ты хороший человек. Добрый. Больно никому не делаешь. А с девками, например… Вот когда рыбу ловят, ей надо — р-раз! — крючком губу проткнуть. И с девкой то же самое. Конечно, ей больно! Но иначе сорвется. А ты не хочешь, чтобы больно. Вот и терпи за свою хорошесть.

— Хамства мало? — с угрюмой деловитостью уточнил Павлик.

— Мало! Боюсь, совсем нет.

— Понятно…

Из-за угла донесся рык и грохот большой машины. И куда она катит в ночь?

Чего бы такое повеселее, думал Коля, полегче бы?..

Ему вдруг пришла в голову любопытная мысль, и он стал развивать ее, постепенно увлекаясь:

— А ты знаешь что? Не хамей. Ну его к черту, не надо. Ты экземпляр редкий и должен себя беречь. Теперь даже шакалов берегут, чтобы гены не пропали для науки. Сегодня, может, и не нужны, а мало ли что завтра… Вдруг и понадобятся! Так что, брат, храни себя для грядущих поколений. Сейчас, конечно, эпоха трудная, кто в чести? Генералы да дипломаты. Но ведь когда-нибудь жизнь изменится, надоест друг друга грызть. И знаешь, кто понадобится? В первую голову хорошие люди. Просто хорошие. Добрые, отзывчивые, незлопамятные. Потому что без них никакая счастливая жизнь не получится… Вот тогда-то мировая наука и схватится за волосенки! Где гены? Неужто все доброе человечество на мыло извели?.. А ты тут как тут со всеми своими хромосомами. И начнут с твоей помощью восстанавливать на земле поголовье хороших людей…

Павлик слушал эту речь не улыбаясь, глядя в колени. А может, и не слушал, так сидел. Коля решил его утешить более прозаическими соображениями:

— А еще учти — жизнь, она ведь полосатая. Чтобы все время тебе одному карта шла, так не бывает. В очко баловался?

— Нет.

— Ну и не надо, бестолковая игра. Так вот там как? Один щиплет и щиплет по гривенничку, и все ему везет. А другой в глубочайшей яме. Но потом вдруг — бац! — и с одного кона взял весь банк.

Быстрым движением Коля сжал пятерню в кулак. Павлик задумчиво посмотрел на этот символ конечного успеха.

Коля, приободрившись, продолжал:

— Я вот заметил: добрым поначалу везет редко. В молодости в основном преуспевает нахал. Но дальше как получается? Он так и привыкает надеяться на одно свое нахальство. А им, между прочим, век не проживешь! И в конце концов банк берут как раз добрые. Вот так, брат!

Ему самому понравилось, как здорово и ловко у него все вышло. По самой точной логике!

Но на Павлика эта отдаленная грядущая справедливость впечатления не произвела. Едва Коля кончил, он сказал:

— Ну что, пошли?

В чистом небе было навалом звезд, все канавы и рытвины высветились, идти было, легко. Вблизи Раисиного дома Колю кольнула совесть — ведь ждала небось.

— Постоишь минуту? — спросил он Павлика.

— Иди, — разрешил тот невнимательно, думая о своем, и сел на разбитую, с горбатым изломом, стеновую панель.

Общежитие светилось редкими огнями, почти все окна были темны.

Коля походил вдоль фасада, пытаясь вычислить, которое окошко Раисино. Камушек, что ли, кинуть? Еще попадешь не туда…

Он решил положиться на судьбу — обогнул дом и вошел в Раисин подъезд. Судьба не подкачала — вахтерши на месте не было.

Коля быстро легкими кошачьими скачками взлетел на нужный этаж и поскребся в дверь.

Прислушался. Реакции не последовало. Тогда он тихонько постучал.

Но тут же дверь приоткрылась, и на лестничную площадку выскользнула Раиса в халатике и тапочках на босу ногу. Она прижала палец к губам и потащила его на пролет выше.

— Чего так поздно? — спросила она, не без труда, усаживаясь на узенький современный подоконник. — Девки спят уже.

— Да вот шел мимо, — нелепо начал Коля. — Понимаешь, Павлик попросил. Хороший парень…

— Такой ужин прозевал, идиотик, — пожалела Раиса и поцеловала его в щеку.

Это было совсем уж неожиданно — ни упрека, ни даже ворчания. Вот не думал…

— На танцах были, — стал оправдываться Коля, Павлик кадры свои показывал.

— Ну и как кадры?

Он махнул рукой:

— А-а…

Раиса заерзала, устраиваясь поудобнее.

— Главное, хотел ведь прийти, — сокрушенно вздохнул Коля.

— Тебя дождешься! — беззлобно возразила она. — У меня дома кот такой был. Все время шлялся! Когда хочет, уйдет, когда хочет, придет. Мышей сроду не ловил, зато колбаску… Представляешь, холодильник открывать научился! Ну не гад, а?

Коля расстегнул ей халатик, сунул руки под байку. Там ничего не было, даже рубашки.

— Ого! — сказал он. — Сюрприз.

— Так ведь легла уже, — объяснила Раиса.

— Всегда так спишь?

— Всю зиму. Весной не топят — все равно. Закаляюсь. Работа в основном на улице, простужаться нельзя. Ну, когда в вагончиках жили, там, конечно, по-всякому приходилось. Раз под утро графин лопнул — вода замерзла.

Она не прижималась к нему и не отстранялась — лишь чуть подвинулась, давая место рядом. И голос был ровен — как начала говорить, так и продолжала. Но именно эта женская естественность, с какой она отдавала послушное тело рукам своего мужика, пронзительно отозвалось в Коле почти забытой домашней сладостью и непроходимой тоской.

— Еще простынешь, — сказал он глухо, уводя руки и запахивая на ней халатик. И добавил, лишь бы не молчать, лишь бы не впускать в душу ненужное и опасное ощущение близости и покоя: — Я ведь к тебе наниматься пришел. Сторожем. Или истопником. Кем поставишь.

— Понял наконец-то, — усмехнулась Раиса.

— Что?

— То! — бросила она и, покачав головой, проговорила невесело: — До могилы шляться не будешь. Каждому человеку нужна крыша над головой!

— Это точно! — бодро отозвался Коля. И заторопился: — Ну, девушка, спасибо за должность, за компанию. Рад был повидать. Там Павлик небось уже окоченел.

— Сам-то не замерз?

— Свитер же! — возразил Коля и повернулся уходить.

— Погоди, — сказала Раиса.

Осторожными шагами она спустилась по лестнице и прошла к себе. Через минуту вернулась и отдала ему сверток в газете. Сдобно запахло печеным тестом.

— В счет жалованья, что ли? — спросил Коля. — Такая работенка мне годится.

— Вовремя надо было приходить. Больше бы досталось. Девчонки, хоть и с дня рождения, а знаешь как приложились!

Коля стоял у самой лестницы, даже руку положил на перила. И сам не понимал, чего теперь медлит.

— Я завтра в день, — сказала Раиса буднично, — а они в вечер.

— Понятно, — кивнул Коля.

— Смотри, — пообещала она так же буднично, без угрозы, — не придешь — сама приду. Таких дураков только на цепочке и водить.

Коля вдруг положил дареный сверток на подоконник, распахнул Раисин халатик и при блеклом свете лестничной лампочки долго и грустно на нее глядел. И сейчас, в полумраке, тяжеловатое Раисино тело выглядело некрасивым, но от этого казалось не хуже, а родней, что ли… Внезапно захотелось — вот уж дурость! — встать на колени. Конечно, он себя преодолел, только вздохнул, но вздох вышел странный, стонущий.

— Не насмотрелся? — спросила Раиса.

В голосе ее и глазах была почему-то жалость.

Коля аккуратно застегнул ее единственную одежку, тронул губами щеку — Раиса не шевельнулась — и пошел вниз.

Пирог, впрочем, не забыл.

Выйдя из подъезда, остановился, задрал взгляд к белому от звезд небу и грустно, потерянно выдохнул:

— Ой-ёй-ёй…

Павлик так и сидел на сломанной горбатой панели.

— Замерз? — виновато спросил Коля.

— Нет, я думал, — невпопад ответил тот. Коля развернул пирог, разломил надвое и больший кусок протянул пареньку.

— Мне вон тот, — показал глазами Павлик.

— Ешь, тебе расти надо.

Пирог оказался на редкость вкусный, с абрикосовым джемом и мягкими бугорками изюмин.

— Быстро кончилась сладкая жизнь, — сказал Коля, когда доели. — Ладно, авось еще когда перепадет.

Павлик вдруг спросил:

— Коль, а в мои годы ты каким был, добрым или злым?

— Я-то? — Коля хохотнул. — Да такой же лопух, как ты. Полный губошлеп. Все люди братья, весь мир — рай земной.

— Значит, добрый? — настаивал Павлик.

— Да, выходит, так, — весело согласился Коля и обнял парнишку за плечи, еще и этим подчеркнув свою с ним солидарность и общность судьбы.

— Но ведь ты сказал, банк берут добрые. Где же твой банк?

— Банк?

Коля растерялся — и от внезапности этой простенькой фразы, и оттого, что произнес ее именно Павлик, мягкий, болезненно тактичный. Банк…

Парнишка с ответом не торопил. Прошло минуты две, наверное. Повздыхав и подергав плечами, Коля ответил честно:

— С банком, брат, не очень получилось. Ну, да ладно — живем же! Пирог вон едим.

Больше утешить да и утешиться было нечем.

До дома шли молча, и каждого давила своя тяжесть.

Коля шарил мыслью по прошлому, искал — ну, не банк, так случай поприятнее, хоть какой-нибудь поплавок. Как назло, ничего не попадалось. Да и что прошлое, прошлое прошло…

Чтобы отвлечься, стал думать о Раисе. Представил ее себе там, на подоконнике, на площадке между этажами. Но виделся почему-то не распахнутый халатик, не тело в смуглом свете лампочки, а тот ее последний жалостливый взгляд.

Ночь была теплая, дышалось легко. В такую ночь хорошо идти — каждый шаг приносит свою маленькую радость.

На лето потянуло, на лето.

Двадцатого числа он наведался на почту. Вообще-то мог бы зайти и раньше. Но он всегда предпочитал переждать — стоит ли за одной бумажкой ходить дважды?

— Там перевод мне, — сказал он уверенно, сунув паспорт в окошечко.

Почтовая девушка побежала пальцами по картонкам с буквами.

— Николай Антонович, — прочла она вслух. — Да, есть.

— Вот и я говорю есть, — подмигнул Коля и взял листок.

— Еще письмо вам! — крикнула девушка уже ему в спину.

Он остановился:

— Какое письмо?

— Николай Антонович?

— Я, — растерянно подтвердил он, — я и никто иной.

— Вы что, не ждете письма?

— Письма-то? — Он вдруг сообразил: — Да нет, почему. Жду.

— От кого? — стала проверять девушка, повернув к нему конверт тыльной стороной.

— От Пантюховой Инны Михайловны, — сказал он и, еще не кончив фразу, понял, что несет глупость: откуда ей знать, что он здесь?

— Нет, — сказала девушка, — не от нее.

— Ну, тогда, значит, из Владимира, — уверенно предположил Коля.

Тут был резон, но очень малый: верный друг Лёшка знал все его адреса, однако писем не писал никогда.

— Нет, — повторила девушка и грустно, шевельнула губами — огорчилась за клиента. Поколебавшись, подсказала: — А из Горького не ждете?

— Вот это может быть, — сказал Коля, отворачивая лицо: он побледнел и сам почувствовал, что побледнел.

— Не ваше — отдадите, — сказала девушка, протягивая конверт.

— Само собой, — кивнул Коля, — но это, боюсь, мне.

Он отошел к измызганному чернилами столу, сел и принялся заполнять бланк перевода. Фамилия. Номер паспорта. Место постоянной прописки — вот смеху-то! — город Горький…

Коля вдруг отложил ручку и торопливо надорвал конверт. Но письмо вытаскивать, не стал, снова взялся за ручку. Ни к чему суетиться, сперва одно дело закончить.

Он вписал сумму прописью — семьдесят четыре руб. 00 коп. Строчка вышла кривая. Расписался. Вернулся к почтовой девушке, получил свои семь бумажек с мелочью и на вопрос, ему ли оказалось письмо, ответил бодро и как бы даже радостно:

— Мне, мне!

На улице, еще от двери не отойдя, вырвал письмо из конверта. От машинописных строк дохнуло роковым холодком казенной бумаги.

Коля бестолково завертел листки — не мог решить, с начала глядеть или с подписи. Руки тряслись, как у школьника.

Взгляд ухватился за обращение: «Здравствуй, папа!»

Ясно…

От этой ясности Коля словно бы обмяк, привалился спиной к стене, к грязноватой, в потеках, панели.

Ишь ты, выходит — папа!

Уже поспокойнее он перевернул последний листок. Дочка. Не сын, дочка.

Ну что ж, все законно. Как и быть должно. Она — дочка, он — папа.

Коля набрал воздуха, переждал дрожь в пальцах и начал читать подряд.

Ишь ты… Коля скривился и сглотнул. Чего только не бывает! И сам он — папа, и Леша — дядя… Времена, что ли, меняются?

Он стал читать дальше.

Коля вновь сунулся в конверт — нет, карточки не было. Растворилась, что ли? Загадка! Ладно, значит, Игорь…

Коля развернул последний листок и увидел фотографию, приклеенную за два уголка, наискось. Небольшая карточка, раза в два крупнее паспортной. Усики, галстучек, волосенки на пробор…

Углубляться в физиономию будущего зятя Коля не стал — торопливо дочитал письмо. Там и оставалось-то десять строк.

Абзац про тетю Коля промахнул, не читая. Полагает, и бог с ней. Она ведь юрисконсульт, вот и пусть полагает.

Дальше шло, как в лучших домах:

Коля сложил письмо и сунул в конверт. Привет от Игоря, задуманный, наверное, опытной теткой и размноженный Людкой в трех экземплярах, почему-то добил его совсем. Кривясь и хмыкая, он взял телеграфный бланк, резко, не дописывая буквы, накарябал адрес и мстительно бросил на голубую бумажку три слова: «Разбирайтесь сами. Папа». Заплатил полтинник, взял квитанцию и, выходя, так долбанул дверью, что какая-то бабуся, покрывавшая поздравительную открытку ровными красивыми строчками, подскочила, выронила ручку и истошно завопила:

— Да что же это делается?!

Но ушел Коля недалеко. И квартала не пройдя, он вдруг повернулся и бросился назад, чертя правой ногой нелепые полукружья: при беге подвернутая ступня все же давала себя знать..

— Девушка, — выдохнул он, — я тут телеграмму оставил…

Она мало что поняла, но бланк вернула.

— Только я ведь квитанцию выписала. Как же теперь?

— За тобой останется, — блекло улыбнулся Коля.

От сердца отлегло. Дочь все же. Какая ни есть, а дочь.

У почтовой девушки были свои заботы:

— Нет, так нельзя. Вы деньги заплатили. Чуть-чуть поторговались, и Коля уступил — на тот же полтинник придумал телеграмму Лешке: «Деньги получил. Держись. Николай».

Он с чувством поблагодарил девушку, да еще и от выхода, обернувшись, сделал ручкой. После чего прикрыл за собой дверь так деликатно, что и не скрипнула, — бабуся, проводившая Колю тревожным взглядом, вздохнула успокоенно.

— Да, — пробормотал он, — история… Что же делать-то? Тут же, не отходя от почты, сел на ступеньки. Бетон был холодный — ну да черт с ним.

Никакой путной идеи в голове не было. Только облегчение, что та телеграмма задержана, что беды не будет. И это облегчение дало ему возможность еще минуту спокойно и бездумно посидеть на ступеньках.

Впрочем, и в эту минуту краем души Коля ощущал, что беда есть и будет и спрятаться от нее некуда.

Значит, к дяде Леше, подумал он, за адресом. Видно, хваткая девка…

На дяде Леше тогда все и кончилось. Последняя тесемка порвалась.

Лешка был Колин однокашник, в четвертый класс вместе пришли. Лет тридцать знакомы. Да нет — надо же — больше тридцати…

В школе они с Лешкой контачили мало, другие имелись приятели. Хотя парень был умный и покладистый. Руки редкостные, вечно всякую всячину мастерил: то аквариумы, то почему-то настольные лампы. Сделает штук пять, добьется уровня — и хватит, берется за что-нибудь другое. А поделки свои раздавал.

Коля как-то попросил его перстень сделать — мода такая была, сделал из серебряного полтинника, с широкой печаткой. Классный вышел перстень, красивый и в драке помогал. Да, малый был хороший, все при нем. Но — и кое-что лишнее.

Лешка от рождения был горбат. Неведомая жестокая сила еще в материнской утробе скривившая ему позвоночник, скривила мальчишке и судьбу. Класса до седьмого был как все, только потише, а потом зажался. Девчонки приятельствовали с ним охотно и даже подчеркнуто, но дальше не шло. Он вроде бы в них и не нуждался, хотя кто знает, что у человека внутри?

Специальность он приобрел часовщика. А придя домой с работы, наконец-то брался за работу: мастерил, мастерил, мастерил…

Лет в двадцать семь у Лешки появилась женщина — неожиданно, как с облака свалилась. Была она старше его лет на восемь, плохая художница, довольно красивая и до крайности безалаберная. Жила с ним хорошо, гордилась Лешкиной умелостью, ласкалась и, похоже, любила, пока внезапная житейская волна не унесла ее в приамурский город Благовещенск. Через год вернулась, плакала, жалела Лешку и себя, отлеживалась и приходила в норму. А отлежавшись, уехала с творческой компанией на месяц в республику Коми подзаработать деньжат на плакатах и досках Почета. Возвратилась через полгода изможденная, подавленная, без деньжат, без этюдника и без мизинца на левой руке. И опять плакала, опять любила и клялась, что Лешка в ее жизни — единственная реальность, а все остальное — миражи, фантомы, если вдуматься, их просто нет. Однако же вскоре вышла замуж за одного из этих фантомов.

Брак оказался мучительным, муж унижал ее, сколько изобретательности хватало, но, может, ей того и надо было? Все же раза два-три в год она не выдерживала, за восемьсот километров прибегала к Лешке и неделю-другую «восстанавливалась»: жила у него, плакала, жаловалась, спала с ним, любила его, а «восстановившись», уходила. «Ты мой санаторий», — говорила она Лешке, целуя его на прощанье.

И деньги у него брала.

Как он мог так жить? А мог! И несчастным не смотрелся. Рассказывал о ней Коле спокойно и с юмором, как мудрый отец о любимой, но непутевой дочери.

Давно уже, сразу после школы, однокашники рассыпались кто куда, и только домосед Лешка всегда был на месте. Приезжая домой, Коля заходил к нему. Постепенно былой одноклассник стал приятелем, а там и другом. Потом же, когда Колина жизнь вздыбилась, рухнула и так, обломками, улеглась, когда его беда перестала быть тяжким случаем и стала бытом, когда сослуживцы и приятели устали советовать, а сам он сжался от ровной тоски и беспомощности перед новым своим состоянием, тогда вдруг высветилось, что Лешка ему не просто друг, а единственный друг.

Именно Лешку позвал он за двести километров на непрактический, но такой ему в тот момент необходимый разговор. Проще было съездить, а он позвал — из нищенской гордости, из упрямого желания самому себе доказать безнадежное: что в доме он хозяин, хотя ни дома, ни хозяйства для него уже не существовало. Именно Лешке задал тогда Коля такой простой и страшный, разросшийся в нем, как раковая опухоль, вопрос: зачем жить?

Они сидели вдвоем на кухне. Жены — хотя вроде уже и не жены — дома не было. Вовка у себя в комнате балдел под магнитофон. Они тогда выпили, но сколько? Бутылка на двоих, да еще под соленые помидоры, разве это водка для молодых мужиков?

— Понимаешь, — мягко внушал ему Лешка, — от жизни нельзя требовать смысла. Нет у нее смысла — ну и что? Бери, что дает, и будь благодарен. Я для себя понял одну великую вещь: даже если она дает очень мало, этого все же достаточно. Можно объездить весь мир, а можно всю жизнь ходить за грибами в один и тот же лес — все равно не будешь знать его до конца. Я думаю…

Что он тогда думал, Коля так и не узнал. В дверь кухни заглянула Лариска, и Лешка замолчал.

— Вот — дочка, — сказал Коля другу, как похвастался, но интонация получилась такой автоматической, сейчас ему было не до хвастовства.

Лариска отступила в коридор и встала там, не закрывая дверь. Коля вышел за ней, обнял за плечи и спросил, не к месту и вообще глупо:

— Ты меня любишь?

Лариска попятилась в большую комнату, там вывернулась из-под его руки и сдержанно поинтересовалась:

— Он долго здесь будет?

— Кто? — от неожиданности бестолково переспросил Коля.

— Он.

— А что такое?

— Ничего. Просто он мне не нравится, — негромко сказала Лариска. — Понимаешь, не нравится.

Ей тогда исполнилось шестнадцать, может, и не красавица, но хороша была, это точно, и уже привязывала взгляды парней свежим энергичным лицом и крепким развитым телом.

— Чем же не угодил? — потемнев, спросил Коля.

— Не тем, — сказала Лариска, — а может, и тем. Имею я право не любить человека просто так?

Она говорила напористо, опьяняясь собственной откровенностью, возможностью говорить то, что еще недавно не решилась бы, и так, как еще недавно не посмела бы.

— Я не хочу его видеть. Понимаешь, не хочу! Он что, тут ночевать собирается?

— А где же ему еще ночевать? — возразил Коля, но встречный этот полувопрос прозвучал неуверенно — ни власти, ни силы.

— А если мне нужно вымыться? — сказала Лариска. — Или сготовить? Да мало ли что мне нужно?

— К тебе придут, что ли? — догадался он наконец. Она с вызовом вскинула голову:

— Да! Ко мне придут мои друзья!

В распаде и хаосе разваливающейся семьи она уловила некоторые для себя перспективы и теперь пользовалась случаем закрепиться на занятых рубежах.

— Так ведь и он мне друг, — напомнил Коля.

— Собутыльник, — презрительно бросила Лариска. Сколько раз потом вертел Коля в памяти эту сценку! Сорвись он тогда, шмякни ей по щеке — может, все по-иному вышло бы у обоих. Девчонка все же была! Но не шмякнул — разрозненные мысли, замедленные растерянностью и хоть малой, но водкой, так и не связались в решение. Только и хватило ума на угрюмую фразу:

— Если приятели тебе дороже отца — могу и уйти.

— Уйти! — со взрослой иронией повторила Лариска. — Да ты давно ушел. Всю жизнь только и делаешь, что уходишь.

Это были материны слова, и интонация материна.

— Работа такая, — тупо сказал он.

Так отвечал жене, так ответил и дочке — лучшего оправдания не. нашлось.

Она враждебно молчала.

Тем же вечером он уехал к Лешке.

К сыну заглянул попрощаться. Парень лежал на кушетке, животом вниз, носом в магнитофон.

— Сделай-ка потише, — сказал Коля. Тот чуть приглушил звук. Коля поставил чемодан на пол.

— Пока, сынок. Ухожу.

— Далеко? — спросил Вовка.

— К дяде Леше.

Парень выключил звук совсем.

— Так уж вышло, — объяснил Коля.

— Пап, ты приходи, — сказал Вовка. На столе лежал кусок ватмана. Коля достал ручку и написал Лешкин адрес.

— Вот тут я буду. Появится настроение — напиши.

— Обязательно, папа, — пообещал сын. И кивнул на чемодан: — Тебе помочь?

— Справлюсь…

Они поцеловались. Открывая входную дверь, Коля услышал музыку — магнитофон работал на обычную мощность.

Письма от Вовки он ждал месяца четыре, пока не понял — и тут отрезано…

А потом оказалось, Лешка прав: как бы мало ни давала жизнь, все равно достаточно…

Сзади хлопнули дверью, женский голос произнес:

— Скамеек, что ли, нету?

Коля не обернулся. Вновь достал письмо и отделил последний листок, с фотокарточкой. Пригляделся.

Лицо как лицо. На лбу ничего не написано. Ей жить. Он встал с холодных ступенек, вернулся на почту, купил конверт «авиа» с листом бумаги и написал, что согласен на прописку зятя Попадайченко Игоря Николаевича по адресу такому-то. Ее дело, замуж так замуж. Хочет — пускай. Дочка все же.

Но, написав, что положено, Коля смял ладонью щеку, посидел так с минуту и сунул готовый лист не в конверт, а в карман.

Ну что он знает про этого Попадайченко? И про нынешнюю Лариску? И про свою бывшую? Да еще Вовка в той же богом проклятой квартире, между двумя жерновами…

Бросит сейчас письмо — и закрутится неостановимая машина. Не бросит — так ведь другая машина уже крутится…

Когда за тобой выбор — жить можно. Когда от тебя, ничего не зависит — тоже терпимо, по крайней мере совесть не заест. Но вот так, вслепую, тянуть судьбу своим же детям…

Коля сидел, думал. Голова пухла. Бог ты мой, и за что такое человеку!

Он скрипнул зубами, застонал. Хотелось завыть, заорать, яростным матом выбросить из себя, как выблевать, эту грызущую душу заботу, хотелось запустить казенной засиженной табуреткой в толстое казенное окно…

Он не завыл, и окно осталось целым. Он встал, покаянно улыбнулся почтовой девушке и пошел лечить душевную боль.

Способ был накатан. Уже знакомая продавщица сперва отмахнулась толстопалой, с толстым золотым кольцом ладонью, но. вгляделась в лицо клиента и дискутировать не стала. С двумя пузырями за пазухой Коля обогнул дом и вышел к тому же магазину с фасада. В компанию годился не всякий, и Коля с минуту сортировал взглядом толпу, пока не выделил нужного собеседника — мрачноватого, лет примерно пятидесяти, мужчину в дорогом немодном костюме, мятом галстуке и резиновых сапогах.

Пристроились в соседнем дворе, на детской песочнице. Напарник оказался запасливый, достал из большого портфеля буханку черного, длинный кусок жилистой полукопченой колбасы и два пластмассовых стаканчика.

Раз и другой выпили без словесного оформления. Потом молчать стало невмоготу, и Коля начал разговор:

— Вот раньше попы считали самоубийство смертным грехом. Никакого прощения — ад, черти и так далее. Чтобы не было у человека такого соблазна. Лично я думаю — правильно и гуманно. А ты?

Напарник подумал и согласился.

— Но сейчас-то, — обнажил скрытую закавыку Коля, — бога нет! И ада нет. Так вот как же теперь?

Этого собеседник не знал, но полностью полагался на Колю. Вообще он оказался мужиком хорошим и правильным, все понимал молча и чем дальше, тем становился лучше. Когда ополовинили вторую бутылку, он достал бумажник и хотел внести свой пай, но Коля уперся, и тот прочувствовал, обижать не стал.

Потом к ним присоединился еще человек с большой бутылкой портвейна не то иркутского, не то якутского разлива. Этот гражданин сразу оказался хорошим. Первый Колин напарник достал из портфеля банку импортного компота «ассорти».

К сожалению, портвейн только растравил душу. Новый друг сразу понял это, взял у Коли пятерку и вскоре вернулся с тремя бутылками краснухи.

Тем временем мрачный мужчина предложил свою тему — о качестве раствора на Промстрое. Деталей Коля не улавливал, но нутром чувствовал — все справедливо! Новый друг тоже выступил очень удачно, он понимал жизнь верно и глубоко. Коля к нему сразу проникся и потом не мог вспомнить, из-за чего они все-таки подрались. Смутно удержалось в сознании, что домой его вел Павлик, а он обнимал парня за тощенькую шею и раза два, сбившись, назвал Вовкой…

Коля открыл глаза и увидел Раису.

Веки разлипались неохотно, он их вновь прикрыл и еще малость полежал в полудреме. Голова была как недозревший нарыв, который вроде бы и не болит, но то ноет, то дергает, и не дай бог случайно его зацепить…

Что-то шаркало, поскрипывало, лилось. Потом на лоб приятно опустилось холодное.

Коля полежал еще с минуту и окончательно проснулся.

Раиса сидела у постели на стуле. Была она в летнем зеленом платье и коричневой, домашней вязки, кофте нараспашку.

— Болит? — спросила она. Коля шевельнул плечами.

Она сняла с его лба согревшееся полотенце, встряхнула в воздухе, охлаждая, и положила вновь.

— Вот видишь, — пробормотал Коля медлительно и невнятно.

Было паршиво. Не хотелось ни спать, ни подниматься, ни разговаривать, ни думать. Больше всего — думать.

Потому что сквозь пустые, зевотные первые минуты бодрствования, сквозь дремоту, еще не до конца рассосавшуюся в мозгу, сквозь унылую похмельную тоску его все же доставало вчерашнее. И не думая о нем, все равно думал. И не желая ничего знать, все равно знал. Знал, что висит над ним эта тяжкая, нечистая забота, хоть чужая, но и его, и, как ни противно, надо что-то решать, потому что так и так придется, а если ничего не решит, это тоже обернется решением.

Коля пересилил себя, вялым движением откинул на спинку кровати влажное полотенце и опасливо шевельнул головой.

Нет, ничего. Терпимо.

— Дорвался все-таки, — покачала головой Раиса, — чуяла моя душа.

— Отвернись, — сказал Коля.

Он надел брюки, пошел в ванную и долго будил лицо холодной водой, а потом так же долго чистил зубы пахучей импортной настой.

Когда он вернулся в комнату, Раиса по-прежнему сидела на стуле, только кровать была застелена. Коля лег поверх одеяла, сам встряхнул полотенце и опять положил на лоб.

— Мутит? — спросила Раиса.

— Да нет, просто…

Он попытался определить свое состояние словами и не смог, только поморщился.

— Теперь похмеляться надо?

Коля покачал головой:

— До этого, слава богу, не дошел. Чаю бы покрепче…

Она вышла на кухню. Хлопнула дверца шкафчика. Прошелестела бумага.

— Как Мамай прошел, — сказала Раиса входя. — Ладно, сейчас сбегаю.

Уже у двери обернулась подозрительно:

— А не усвистишь?

Он усмехнулся, через силу шевельнув губами, и поправил полотенце на лбу.

Раиса ушла, и почти сразу появился Павлик.

— Райка у нас была?

— Ага. За чаем побежала.

— Я на минуту, — успокоил Павлик. Он был в своей зеленой спецовке, с «Новотайгинском» на спине, — в руках — рабочий чемоданчик.

— Да сиди, — сказал Коля.

— Мне же назад. Просто рядом был, в мастерской делал разводку.

Павлик работал на электромонтаже, в хорошей бригаде, но настоящую квалификацию пока что не набрал и в основном занимался мелочевкой.

— Сиди, — повторил Коля, — придет — чаю попьем. Он помялся немного, но все же спросил:

— Я вчера лишнего не натворил?

— Все нормально! — тут же возразил Павлик, будто этого как раз вопроса и ждал. — Все о'кей. Пришли, разделись и спать.

— А вахтерша?

— Я сказал, ты опять ногу подвернул.

Да, подумал Коля, небось зрелище было… Оставалось уточнить еще одну деталь:

— А где же мы с тобой встретились?

— На углу, у магазина. К тебе какой-то тип лез, а ты его оттолкнул.

— Сильно оттолкнул?

— Да нет, все нормально, он потом поднялся. Он пьяный был. Коль, ты просил напомнить.

— Что?

— Письмо тебе надо послать. Ларисе.

Коля насторожился:

— А что за Лариса — не сказал?

— Как что за Лариса? — удивился Павлик. — Твоя дочь.

— А-а, ясно. — Коля помедлил. — Много я тебе наговорил?

— Да нет, правда, все нормально. Вот только чтобы напомнил насчет письма.

— Это спасибо, пошлю. Надо послать.

— У тебя неприятности, да?

Павлик смотрел на него не с любопытством и даже не с сочувствием, а с той спокойной готовностью взять чужую беду на себя, какую и встретишь разве что в семнадцать лет. Хороший парнишка, с жалостью подумал Коля, хороший, но как жить будет? Если под каждое бревно подставлять хребет…

— Да как сказать? — поднял брови Коля. — Не то чтобы неприятность… Меня-то, в общем, и не касается. Но…

— Тебе полотенце намочить?

— Да не стоит. Это я так, по инерции.

— Приду с работы, расскажешь, ладно? — сказал Павлик. — Я в полшестого приду.

— Само собой! — тут же согласился Коля.

До полшестого можно не то что неприятность — роман сочинить.

Павлик встал, проверил замки чемоданчика. В просторной спецовке он смотрелся еще щуплей.

А Вовка небось рослый, подумал Коля. И неожиданно спросил:

— Старики твои оба живы?

Павлик не понял:

— Какие старики?

— Ну родители.

Павлик слабо улыбнулся:

— Они не старики. Отец в волейбол играет.

— Как ты с ними?

Парнишка словно бы удивился вопросу:

— Хорошо. Как же еще?

— А чего же тогда уехал?

Павлик поставил чемоданчик на пол и прислонился к дверному косяку.

— Во-первых, интересно, а во-вторых… Понимаешь, у нас очень хорошая семья. Ни скандалов, ни ссор. Даже с сестренкой бесконфликтное существование. Если что не так, спокойно выясняем, и все. Поэтому я еще в восьмом классе решил уехать. И отец, в общем, поддерживал. Только в последний момент возникли трения…

— Погоди, — остановил Коля, — связи не чувствую. Если все так нормально, уезжать-то зачем?

Павлик пожал плечами:

— Да как сказать… пожалуй, скучновато стало.

— Ясно…

Вот так оно, подумал Коля, так уж люди устроены. От плохого бегут и от хорошего тоже.

Вернулась Раиса. Павлик поднял свой чемоданчик и ушел.

Раиса поставила чайник, зашла в комнату и села у Коли в ногах.

— Ну, полегчало?

— Отошел.

— Сейчас заварю… Часто это у тебя?

— Не очень.

— А я сразу поняла — запойный.

А что, подумал Коля, запойный так запойный. На все случаи отговорка.

— Как догадалась? — спросил он.

— Тут и гадать не надо. Разве путного мужика станет носить с места на место?

Раиса пошла на кухню, Коля за ней.

— Слава богу, ходишь, — отметила она. — Я уж думала — все, околел.

Чайник кипел, позванивал крышечкой. Раиса отключила баллон, распечатала заварку.

Коля взял у нее пакетик:

— Дай-ка, я. В момент, по-узбекски.

Он сыпанул заварки в маленький чайник, плеснул кипятка, перелил бледный, едва наметившийся настой в чашку, оттуда вновь в чайник, еще раз туда-сюда…

— Вот так в Самарканде умные люди делают, — сказал он.

— Гляди, настоялся! — удивилась Раиса. — Что не надо, так умеешь.

Он вяло огрызнулся:

— Что надо, все умеют, а что не надо — я один.

На почту нужно, подумал он, попить чаю, и на почту. Отослать и забыть…

Чай он пил молча. Раиса не донимала, тоже помалкивала.

…Но что отослать-то? Вчера на свежую голову не придумал, а сегодня, на похмельную…

Он закрыл глаза и сдавил рукою лоб.

— Опять? — встревожено вскинулась Раиса. Отвлечься бы, подумал Коля, забыть на полчасика, а уж там… Что «там», он не знал. И как отвлечься, не знал. Вновь бутылка? Это не на полчасика. Книжка с примечаниями?

Проще всего было отвлечься разговором. Он и затеял разговор:

— Видишь? Самый тебе резон меня с работы уволить без выходного пособия.

Но на этот раз побросаться словами не удалось, Раиса цепляться к фразе не стала. Дождалась, пока он допьет чай, и спокойно спросила:

— Ну, чего случилось-то?

Коля покаянно развел руками:

— Да вот видишь — потянуло.

— Я не дура, — сказала она. — Чего у тебя стряслось?

Коля вдруг почувствовал, что устал. Устал давить голову задачей, которую все равно не решить. Устал мучить душу в одиночку. Наконец, просто устал молчать, держать тормоза.

Раиса все смотрела вопросительно, и он проинформировал:

— Дела у меня хреновые.

— Ну и чего надо сделать?

— Ничего тут не сделаешь. Безнадега.

Она возразила уверенно:

— Так не бывает.

— Много ты видала…

— Для своей жизни — достаточно.

— Так то для твоей…

Раиса не отводила от него глаз — ждала ответа по сути.

Ему вдруг захотелось с ней посоветоваться. Не потому, что подскажет — чего она подскажет? — а просто легче думать вслух.

— Понимаешь, я письмо получил.

— Из дому, что ли?

Он усмехнулся равнодушно — это уже отболело:

— Можно сказать и так.

— Ну?

— Война у них там. Все вразнотык. Бывшая жена и дочка…

Он остановился — фраза выходила косноязычной и двусмысленной: вроде бы и дочка бывшая. Но исправляться Коля не стал — в общем-то, так оно и есть…

— Короче, у дочки парень — ну, живет с ним. Замуж хочет. Он приезжий. А супруга бывшая прописывать отказывается. Вот дочка и просит, чтобы я бумагу прислал насчет прописки. Кто прав — пес их знает. Что за мужик — пес его знает. Как лучше…

— А ты как думаешь?

— Я думаю, лучше всего в такой ситуации повеситься.

Фраза получилась не по делу, и Раиса на нее внимания не обратила.

— Давно у них был?

— Года три.

И предупредил следующий вопрос:

— Что там сейчас, понятия не имею. Никаких данных. За все время первое письмо.

— Прочесть не дашь? А чего бы и не дать, подумал Коля. Куртка висела в прихожей. Коля вышел, порылся в карманах. Конверт был на месте, только помялся. Раиса прочитала, вернула ему письмо и сказала:

— Дочка тоже хороша.

— Какая есть.

Раиса подумала немного и решительно проговорила:

— Ладно! Кого ты из них больше любишь? Жену или дочь?

— Любишь… — Коля опять усмехнулся. — Любишь, не любишь, а дочь всегда дочь.

— Ну, вот и сделай, как она просит. Пошли эту бумагу.

— А ей же хуже не выйдет?

— Если этот мужик — гад?

— Вполне возможное дело.

Раиса уверенно сказала:

— Тогда ей все равно плохо будет. Так и так. А если уж мучиться, лучше по своей вине. По крайней мере, жизненный опыт. Думать начнет.

— Пошли, — сказал Коля.

— Куда?

— Пошли на почту. Не могу больше в голове это держать.

— А заверить сперва не надо?

— Где?

— Да хоть у коменданта. Коля подумал.

— Да нет, не стоит. Она бы так и написала. Там же у них тетка опытная. Я думаю, им бумажка пока что не для суда — так, когти показать.

Он нашел тот, вчера написанный листок. Нет, не годится, измят и надорван.

Тут же за столом Коля переписал бумажку — покончил с неприятным делом. После чего пошли на почту, и Коля вывел на конверте адрес, которым не пользовался так давно, что не грех бы и запамятовать. Отдал Раисе:

— Заклей.

— Она деловито провела языком по клейкому краешку, положив конверт на стол, разгладила пальцами и еще пристукнула для надежности крепким кулачком.

— Все, — сказал Коля, — в ящик, и забыть. Они вышли на улицу, и конверт исчез в бесповоротной щели почтового ящика.

Вот и все, подумал Коля. И башку ломать не надо. Он поглядел вдоль улицы. Хороший день, нормальный. Люди идут.

Ну и чем же теперь заняться, подумал он. В библиотеку, что ли?

Чего точно не хотелось — это идти домой, придумывать вранье для Павлика. Может, к реке? Но в такую погоду небось людно.

— У тебя сейчас кто? — спросил он Раису.

— Пусто, — сказала она, — потом девчонки придут. Ладно, пошли.

— А заявятся?

— Не пущу.

— Ну и чего скажешь?

— Мое дело…

Он был как выжатый. Одного хотелось — лежать на спине, отпустив все мышцы, нервы, мысли, и плыть по времени, как по реке. Он так и лежал — на спине, откинув руку Раисе под голову.

Раиса не мешала — с ней было даже лучше, чем одному. Он чувствовал рукой живую тяжесть, слышал живое дыхание. Самое лучшее — и один, и не один.

Он молчал, был рад, что Раиса молчит, и вяло думал о странностях существования, стараясь понять, бестолково или мудро раскидывает жизнь свои кубики.

Вот лежит с ним рядом Раиса. А почему она? Так, случайность — могла бы и другая. Но вот оказалась рядом в тяжелый день — и советует, заботится, расходует душу, не считаясь, отдает все, что может отдать мужику женщина, будто он для нее вовсе не случайность, а ее главная, коренная судьба.

Ну а упади кубики по иному, окажись на месте Раисы другая — тогда что? Да, пожалуй, то же и было бы — так же суетилась бы в меру своих силенок. Если, конечно, человек, а не урод…

Так чего же тогда ради, думал Коля, люди ищут и мечутся, бросают друг друга, затевают все по новой и по новой? Сколько сложностей, боли, а зачем? Чтобы сменить человека на человека? Может, надо попроще — кто подвернулся, того и люби?

— Чего улыбаешься, — спросила Раиса.

— Я-то? — он подумал. — Волосы твои щекочутся. Она чуть подвинулась на его руке.

— А так?

— Так нормально.

И вновь лежали молча.

А почта небось уже ушла, прикинул Коля…

В ящик, и забыть, сказал он тогда. В ящик-то бросил, а забыть не получилось. Вся эта история заняла свое прочное место в мозгу и существовала там, жила своей неприятной жизнью, гнила и зудела, как гниет на низком лугу какая-нибудь болотистая проплешина, дыша затхлостью и дымясь комарьем. И жалко было Лариску — злую эгоистичную дурочку. И жалко было Вовку, которого толком и представить не мог.

— Не грызи себя, — сказала Раиса, — вывернется.

— Почему так думаешь? — спросил он, удивившись ее фразе: кожей, что ли, она его поняла?

— Все выворачиваются, — ответила Раиса.

— У меня еще сын там, — сказал он.

— Большой?

— Через год в армию.

— Ну и что за парень?

Равнодушный, подумал Коля, и сказал:

— Слабый.

— Ну и чего думаешь — будет с ними жить?

— Не знаю.

— Не будет, — поморщив лоб, решила Раиса, — отслужит армию и уйдет.

— Куда?

— Страна, что ли, маленькая?

— Страна-то большая, да люди свой угол годами ищут, — возразил Коля. Усмехнувшись, добавил: — Разве что в твой дом дополнительный квартирант.

Раиса без улыбки произнесла:

— Может и так случиться.

Полежали молча, не торопясь преодолеть возникший холодок.

Потом Раиса спросила:

— Съездить туда не хочешь?

Коля ответил нехотя:

— Бесполезно.

Раиса ждала, и он объяснил:

— Не так расстались, чтобы приезжать. Да и не зовут, как видишь. Лариске бумажка нужна, а не я… У меня друг есть, Лешка, добрый, как дурак. Так вот даже он сказал: ты, говорит, туда не ходи, никому от этого лучше не будет.

Раиса сказала напористо:

— Тогда тем более себя не трави. От этого уж точно пользы ноль. Бумагу послал, и хорош. Сами разберутся, никто никого не съест.

— Чужую беду руками разведу, — раздраженно отозвался Коля, его задели не слова, в общем-то справедливые, а легкодумная Раисина напористость.

— А я и свою развела, — сдержанно возразила Раиса.

— Ну и много было твоей беды?

— С меня хватило, — Раиса приподнялась на локте. — Чего, ты думаешь, я из дому-то уехала?

— А зачем думать? Ты же сама объяснила: строить город Новотайгинск.

— Конечна — ответила она. — Не на печи же лежать!

Сейчас обидится, почувствовал Коля. Обижать ее не хотелось, и он спросил, придав голосу заинтересованность и даже как бы досаду:

— Да что у тебя там было-то? Скажи толком!

Она посмотрела на него нерешительно и промолчала.

— Ну? — подтолкнул он.

Раиса сказала:

— Только учти — здесь никто ничего не знает.

— Будь спокойна, — заверил Коля.

Ему было все равно: станет она рассказывать или нет. Тайной больше, тайной меньше — вся разница. А он и так под завязку был набит женскими исповедями.

То ли располагала его усмешливая благожелательность, то ли успокаивало положение прохожего человека — услышит на одном ночлеге, а если и разболтает, то уже на другом, но бабы часто донимали его своей многословной откровенностью. Истории повторялись и в общем-то сводились к двум-трем популярным анекдотам о супружеских изменах и так и не понятой душе. Постепенно Коля приловчился поддакивать не слушая и автоматически вклинивался в паузы с годными в любой ситуации «Ты смотри!», «Надо же!» или «Мда…». Но он знал, что внимание, даже поверхностное, успокаивает чужую боль, и теперь готов был помочь Раисе, как она помогла ему.

— Твоей сейчас сколько? — спросила она. — Ну дочке?

— Девятнадцать будет.

— А мне тогда шестнадцать только исполнилось.

— Тоже возраст не детский, — возразил Коля сурово, тем самым показав, что слушает и очень даже внимательно.

— Меня мать строго держала, — объяснила Раиса, словно оправдываясь. — Характерец — по мне можешь судить. До пятнадцати лет стегала, у нас даже специальная веревка висела за шкафом. Чтобы на улицу после девяти — что ты! Ну а потом нашла коса на камень. Она слово — я три. Она за веревку, а я отняла и в окно. В общем, стала жить своим умом.

— И много его было? — вставил Коля. Он и впрямь слушал внимательно: Лариске, когда расстались, тоже было шестнадцать.

— Ума-то? Да, может, и прожила бы, — подумав, ответила Раиса. — Но уж очень хотелось матери наперекор. Она велит в девять, а я в два заявлюсь — ведь за свободу боролась, не как-нибудь… С ребятами познакомилась, пошли компании. А в компании шестнадцатилетнюю дуру за так держать не станут — давай все, что имеешь…

— А куда же девался твой характер? — укорил Коля.

Раиса вздохнула:

— Упрямства-то у меня хватало. Но подружка переубедила. Она, понимаешь, базу подвела: мол, во всем мире уже давно сексуальная революция и как бы нам с ней к этому делу не опоздать.

— Успели? — спросил Коля.

— Успели, — успокоила она.

— И как, интересно было?

Она сказала:

— Так интересно, что через полгода решила покончить с собой. Строптивость моя все-таки сказалась: вошла в конфликт с коллективом, ну и получила в этой компании коленом под зад. Выкинули! Представляешь, одна-одинешенька, вся морда в дерьме, и крыть мне нечем. Ну кто я тогда была? Ноль без палочки, хуже, чем ты сейчас.

— Спасибо, — сказал Коля.

Раиса в запале не поняла:

— Нет, правда, у тебя хоть прошлое какое-то есть, а у меня в тот момент одно светлое будущее… В общем, сперва думала убить одного малого, а потом решила, что капитальней будет сразу себя. И не по-тихому, а со звоном: выйду, думаю, в воскресенье на главную улицу — и под трамвай! Всему белому свету разом отомщу…

Она вновь легла головой на Колину руку, перевела дыхание и уже ровней продолжала:

— В пятницу, значит, села писать записку. Бумагу приготовила хорошую, все как надо. А тут как раз мать. Ну я, чтобы никаких помех, — в библиотеку-читальню. А там спокойно, тихо, народу мало. Раз уж пришла, дай, думаю, напоследок свою любимую книжку почитаю, «Алые паруса». Начала — в десятый раз, наверное, и так обидно стало! Вот, думаю, умру — и никакого у меня дома не будет. А куда же, думаю, денется Александр Грин? Выходит, так и будет бездомным скитаться… Главное, знаю, что давно умер, а представляю, как будто живой…

Он перебил:

— Постой-ка! Вот все эти твои планы насчет Эдгара По — ты это чего, серьезно?

Раиса не то чтобы усмехнулась — так, дернула углом рта:

— Эдгар По — это детство, восьмой класс. Но дом-то все равно нужен. Пусть не гениям, просто людям. У тебя, что ли, так не было? Кажется, все, конец, кишки на асфальте. А спрятался, отлежался — глядишь, и опять человек.

— Мне бы твой дом и сейчас не повредил, — вздохнул он.

— То-то и оно, — сказала Раиса.

— Ну и как ты тогда? Сразу сюда уехала?

— Месяца через два. Сперва не собиралась, но уж очень много было позора. Может, не так обо мне и болтали — нужна я им! Но мне-то казалось, у соседей другой и темы нет.

— Так с тех пор дома и не была? — спросил Коля.

— Почему ж не была? Была. На третий год приехала в отпуск.

— Ну и как?

— А чего? Я тогда уже курсы кончила, меньше ста восьмидесяти не выходило. Цену себе поняла. Так что плевать я на них хотела.

— Компашку вашу встречала?

— А как же. Город-то не Москва.

— И ничего?

— Подумаешь!

— И парня того видела?

— А куда ж он денется? В одном дворе живем.

— И что?

— Да ну! Сопляк. — сказала Раиса..

Она так и лежала на спине, глаза в потолок. Лицо усталое и безразличное, как у человека, только что закончившего неприятную, но неизбежную работу.

Помолчали. Потом Коля спросил:

— Ну и чего?

Она не ответила, чуть скосила глаза и вновь уставила в потолок.

Он немного растерялся:

— Постой. Чего-то я не уловлю. Ты мне зачем это рассказала?

Раиса ответила, не повернув головы:

— Чтобы знал.

«Ну и что же теперь делать?» — автоматически подумал он, проснувшись на следующий день.

Вопрос был лишний, в ответе не нуждался и только бередил боль: Коля и так знал, что в теперешнем его положении самое лучшее и разумное не делать ничего и не думать ничего. Так что задача стояла другая: чем бы забить тоскливое пространство наступившего дня.

Парни попили чаю и ушли на работу. А Коля вгрызся в хозяйство.

Сперва подмел полы — на это ушло всего ничего, минут пятнадцать. Тогда решил их вымыть. Но и на этом занятии, более капитальном, он не выложился, а лишь разохотился и, понуждаемый инерцией, протер окно, вычистил кухонную раковину и довел до белого блеска прочие службы. После чего выстирал вещички, свои и Павликовы, прихватив заодно и Жоркину нейлоновую сорочку. Стирал он умело, быстро и с удовольствием: ему вообще нравились дела, результат которых виден сразу.

Забить вечер помог Павлик — позвал на берег, на костер.

На костер Коле идти не хотелось: ему уже порядком приелись романтические игры молодняка с их повторяющимся ритуалом. Но еще больше не хотелось оставаться одному.

Зовут — надо идти…

Народу у костра прибавилось. Многих Коля уже знал. С ним здоровались, он здоровался. Павликов приятель, рыжий Костя, обрадовался встрече и тут же пристроился рядом, под левый бок, справа сел Павлик.

Поговорили, попели под гитару. Дошло и до печеной картошки. Ею на этот раз командовал Костя. Колю он не обделил.

В антракте между песнями Павлик перебрался на лавочку, негромко буркнув:

— Я сейчас.

Коля вгляделся и понял, что отлучка эта надолго: на лавочке сидела та мясистая толстощекая девчонка, которую он видел тут же в первый свой вечер в Ключе. Точно, она. Кубышка.

Девчонка сидела сжавшись, сдвинув колени, выставив локти и прикрыв кулачками грудь. Маленькие ее глазки были настороже.

Молодец, подумал Коля, солидно, подстраховалась. Прямо крепость в обороне.

Когда шли домой, Павлик спросил негромко, как бы отключая от разговора чуть поотставших ребят:

— Марью не разглядел?

— Это какую?

— На лавке сидела. Я вас знакомил в тот раз.

— Эту разглядел, — сказал Коля. — Очень даже хорошо.

— Ну и как?

— Вариант?

— Пока не знаю.

— А тебе самому как?

Павлик произнес, подумав:

— По-моему, она порядочная.

Коля согласился:

— Это да, порядок любит.

— Тебе она не нравится?

— Понимаешь, — объяснил Коля, — она кубышка. Куда деньги суют. Вроде копилки, только чугунная. Ты ей в щелочку что ни кинь, все возьмет. А обратно понадобится — гривенника не вытрясешь.

— По крайней мере, с двумя одновременно не ходит, — возразил было Павлик, но голос его упал, и фраза повисла.

Коля сказал, стараясь пободрее:

— Ты, брат, не огорчайся. Все эти варианты не для тебя. Твои девочки еще в седьмой класс ходят.

— И долго мне их ждать? — криво усмехнулся Павлик.

— Ждать не ждать, но…

Что «но», Коля не уточнил. Чего тут скажешь? У каждого свои тягостные заботы.

По счастью, ребятишки, шедшие сзади, догнали, обступили, стали прощаться — все по очереди за руку.

Ну и ну, подумал Коля, совсем обжился. Друг есть, женщина есть, даже компания имеется. Хорошо, куда лучше.

Ему и вправду было неплохо. Хотя внутри временами словно бы легонько познабливало: не беспокойство, а так, нечто…

Похоже было прошлой весной, когда путаная дорога завела его в подмосковный желудочный санаторий. Почему-то там задержался. Помогал культурнику, когда надо, подменял шоферов. Но больше контачил с больными и постепенно сделался как бы одним из них: вместе и в карты, и. в кино, и на танцы. Через неделю, наслушавшись, вполне квалифицированно судачил о язвах и гастритах. Даже тепловатую лечебную воду пил для компании.

Но и тогда жила в нем слабая, но стыдная, какая-то дезертирская тревога: в отличие от сотоварищей, у него живот не болел!

В пятницу на ужин затеяли жарить картошку. Но оказалось, нет масла. Коля предложил пережить, картошка и в мундире годится. Однако Павлик уже настроился на поджаристые ломтики, заупрямился и пошел по соседям.

Коля пока принялся чистить.

На третьей картофелине в дверь постучали. Коля крикнул, чтоб входили, открыто, и вошли два парня. Он, как был, с недочищенным клубнем и длинным кухонным ножом, выглянул к ним в прихожую.

Парни рядом смотрелись забавно — один малорослый и худощавый, другой едва в дверь пролез.

— Извините, — сказал маленький, — не подскажете, кто ответственный за комнату?

— Павлик вроде, — вспомнил Коля. — Вы посидите, он сейчас.

Парни так и стояли у двери.

— Да вон, проходите в комнату, — глазами показал Коля.

Но они все мялись на пороге. Наконец тот, что уже высказывался, вновь спросил:

— Извините, а с вами можно поговорить?

Коля радушно ответил:

— Это ради бога. Проходите, я сейчас. Хозяйственные заботы!

И показал нож.

Парни оказались крайне вежливые — дождались, пока он вытер руки, и лишь тогда прошли в комнату следом за ним.

Сели — Коля на кровать, гости на стулья. Теперь он разглядел обоих. Маленький был остроглаз, сухощав и ладен. Он чем-то походил на хулиганистого подростка, из тех, что нехватку силы и массы вполне успешно компенсируют смелостью, быстрой реакцией и взрывной, мгновенно вскипающей злобой. Другой же был не то что высок, а просто огромен: здоровенные плечи, грудь как ящик, руки как бы стол не продавили. Вместе парни выглядели как эстрадная пара силовых акробатов. Братья Битюговы или как их там? Ап!

— Так, значит, ответственного нету? — вновь заговорил маленький. В эстрадной паре он явно был главным. Он смотрел на Колю сразу и пристально, и неуверенно.

— Сейчас явится.

— Понятно…

— А что, дела какие? — полюбопытствовал Коля и глянул на здоровяка, флегматично молчавшего. Тот растерялся и забормотал:

— Мы вообще-то дружинники…

— Погоди! — оборвал маленький. Но сам, помедлив, начал с той же информации: — Мы вот с ним дружинники. Рейд у нас. Так что нужен ответственный по комнате.

— А повязки где же? — дружелюбно поинтересовался Коля.

— Жень! — скомандовал маленький. Огромный Женя достал из кармана две повязки, показал и вновь сунул в карман.

— Вот, пожалуйста, удостоверение, — вежливо сказал маленький и протянул книжечку.

Коля бегло глянул. Все точно, вполне официальный молодой человек.

— Артур, значит?

— Артур.

— А повязки чего прячете?

— Рейд у нас.

Причину конспирации Коля не понял, а выяснять не стал. Надо, так надо.

— А вы тут тоже живете? — спросил Артур.

— Отчасти, — ответил Коля.

— В каком смысле?

— Временно. Можно сказать, гощу.

— Понятно, — кивнул Артур.

Женя присутствовал при беседе с полным безучастием, не вслушиваясь и не вникая.

Коля слегка улыбнулся. Ну, классная пара! Прямо звезды. Этот внизу, этот наверху, в стойке. Ап!.. А что? Очень бы даже прилично получали. И пенсия в сорок лет, как у циркачей. О порядках у акробатов Коля представление имел — как-то целый месяц подрабатывал в шапито осветителем. Ничего был месячишко…

— Дружинники, значит? Хлопотная ваша жизнь, — посочувствовал он.

— Приходится, — сказал маленький Артур. — А вы тут, в общежитии, оформлены?

— Да не совсем.

— Понятно… Ну а вообще сюда, в Ключ, с какой целью?

Коля немного подумал:

— Да в общем-то определенной нет. В основном путешествую.

— А постоянная ваша работа?

— Да, пожалуй, вот эта и есть. Путешественник.

— Поскольку у нас рейд, — сказал Артур, — я вас попрошу пройти, тут недалеко. Мы. двое просто посланы, а там штаб. Проверят, что надо, и все.

— А что надо-то? — удивился Коля. — Может, сразу и проверите? Чего зря ходить?

— Да нет, придется пройти, — вежливо, но твердо возразил Артур.

Коля глянул на силача. Тот едва заметно развел руками — мол, решаю не я. Он все так же сидел на стуле. Впрочем, не совсем так же: слегка подобрался и краем глаза сторожил Колины руки.

Хорош малый, подумал Коля, понадобится — медведя скрутит.

— Ну что ж, придется так придется, — вздохнул Коля, — значит, такая наша с вами судьба.

Он встал. Зовут — надо идти.

Парни тоже встали. Здоровенный Женя оказался рядом, а быстрый Артур забежал вперед, в коридорчик между прихожей и кухней.

Ага, догадался Коля, это он меня от кухонного ножа отрезает. Ну, молодец! Все предусмотрел.

— Брать с собой ничего не надо?

— Только паспорт, — вежливо сказал Артур. Видно, приятно быть вежливым, когда конвоируешь человека…

Впрочем, выйти, им не удалось — снаружи дверь толкнули, и вошел Павлик с начатой бутылкой подсолнечного.

— Ты куда? — удивился он. — Вот же масло.

— Ребята приглашают.

— Далеко?

— Да, говорят, познакомиться, — сказал Коля и повернулся к дружинникам: — Вы вроде ответственного искали — вот вам как раз и ответственный.

— А в чем, собственно, дело? — спросил Павлик, настораживаясь, — он еще не уяснил ситуацию, но уже почувствовал ее скрытое напряжение.

— Ничего, мы сами разобрались, — сказал Артур.

— А он вам зачем? — Павлик уже не спрашивал, а как бы требовал отчета.

— Значит, нужен.

— А зачем нужен? — настаивал Павлик.

Артур смерил его взглядом и негромко скомандовал:

— Жень, покажи.

Здоровяк вновь вытащил из кармана повязки. Павлик повязкам не поверил, потребовал еще и документ. Изучил обе книжечки, вернул владельцам и сказал пренебрежительно:

— Ну и что? Вы дружинники, а я член совета общежития.

— Ладно, — сказал Артур, — раз он слов не понимает…

— Ничего не выйдет, — отрезал Павлик и занял позицию в дверях.

— Жень! — бросил негромко Артур. Огромный Женя аккуратным и даже нежным движением левой руки отодвинул Павлика к стене и шагнул к двери.

— Ничего, — сказал Коля, — я скоро, ты не беспокойся. Но тут случилось неожиданное:

— Но, но, но! — закричал Павлик, бросился к здоровяку и повис у него на рукаве. Тот растерялся и вопросительно посмотрел на своего малорослого руководителя.

— Ну, чего ты с ним… — начал было Артур. Но Павлик не дал договорить — сам крикнул:

— Да я сейчас весь подъезд подниму!

— Чего кричишь-то? — почти шепотом выдохнул Артур и уставился Павлику в глаза. — Чего хай поднимаешь? В нем явно закипала злость. Но Павлик не спасовал:

— А ты не командуй!

— Комсомолец?

— Само собой.

— А тогда чего мешаешь работать? У нас рейд, задание получили, выполняем…

Тут в дверь легонько стукнули, и вошел еще парень — интеллигентного вида, в свитере и очках. Он был постарше, лет двадцати семи.

— Ну, чего у вас тут? — сказал он. Я уж замерз. Ты смотри, восхитился Коля. У входа караулил! Это на случай, если в побег ударюсь. Ну, молодцы! Прямо профессионалы.

— Да вот, — объяснил Артур, — договорились с гражданином в штаб пройти, а этот пришел и права качает.

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался спокойно вновь вошедший.

Павлик сказал возмущенно:

— Вышел за подсолнечным маслом, а тут черт-те что началось! У меня товарищ, а его куда-то ведут!

Павлик даже отпустил Женин рукав, чтобы удобней было жестикулировать.

— Какой товарищ? — спросил парень в очках.

— Вот этот.

— А как фамилия товарища?

— При чем тут фамилия? — не понял Павлик.

— Но вы-то ее знаете?

Он не давил — просто спрашивал.

Павлик сказал, подумав:

— А мне она ни к чему.

— Кстати, чем ваш товарищ занимается?

Павлик слегка оторопел, а парень в очках подкинул еще вопрос:

— И где он раньше жил?

— Вот уж это мне совершенно безразлично! — с достоинством ответил Павлик.

— Хорошо, — тут же согласился очкастый. — Но хоть что-нибудь о нем вы все-таки знаете?

— Хороший человек!

Очкастый посмотрел на Павлика с жалостью и сказал, по-прежнему не повышая голоса:

— Вот мы и хотим поговорить с хорошим человеком в штабе добровольной народной дружины. Если вы не возражаете.

Павлик пристально посмотрел на очкастого и решительно рубанул пространство тонкой ладошкой:

— Ладно! Раз так — ладно! Я тоже с вами пойду. Тоже хочу поговорить с хорошими людьми. Если вы не возражаете.

Ну, молодец, подумал Коля про Павлика, все же подловил…

Вышли всей компанией, причем по лестнице спускались в таком порядке: впереди очкастый (он оглядывался только на площадках, но спина его все время была напряжена), в центре Коля, определявший суть и необходимость всего построения, по бокам эстрадная пара, а сзади — суровый, решительный Павлик.

Улица была почти пуста.

— Может, прямиком? — спросил Артур.

— Давай, — согласился очкастый.

Пошли дворами, потом тропкой, огибавшей стройплощадку, вдоль забора, длинной траншеи и котлована с геометричным узором фундамента. Траншея изгибалась, тропа перебегала ее по толстой широкой доске.

Так, прикинул Коля, самое подходящее место. Детектив так детектив. Главное, от Жени изолироваться, а то больно здоров. Допустим, он вперед, тогда я доску ногой в яму, Артуру в челюсть, очкастому по очкам и газу до отказу назад. А если Женя меня вперед пропустит, тогда, соответственно, в яму, в челюсть, по очкам, и газу до отказу вперед. А еще красивей — через котлован, по кирпичам, сзади выстрелы… Во детектив!

Хотя, с другой стороны, подумал он, Павлика поймают. Как сообщника. Ему, пожалуй, с Женей не сладить…

— Коль! — сказал вдруг Павлик, останавливаясь. — Я сейчас приду. Ты иди, не беспокойся. Я сейчас!

— А я не беспокоюсь, — заверил Коля. — Это одному страшно, а в такой компании…

— Я сейчас, — повторил Павлик и почти побежал по тропке назад.

Коля дошел до траншеи, вслед за Артуром перебрался через нее по доске и деликатно подождал, пока преодолеет препятствие тяжелый Женя.

Штаб ДНБ помещался в двухэтажном казенном доме с табличками чуть не десятка строительных контор. Однако у штаба был свой вход, своя особая табличка и свой фонарь над дверью.

Учреждение, подумал Коля, не как-нибудь.

Вошли. Коридорчик. Две двери. Комната метров в двадцать. И строгий румяный парень за столом. Года двадцать четыре, не больше. Костюм, галстук, короткая стрижка.

— Вот, пригласили, — доложил Артур.

Румяный выдержал паузу, поднял глаза и проговорил пробросом, как бы во власти иных, более значительных дел:

— Спасибо. Посидите пока.

Деятель, подумал Коля. Гражданин начальник.

Артур и Женя сели. Парень в очках сказал румяному:

— Как выяснится, позвоню.

Он вышел, а румяный взял Колин паспорт, проштудировал, страничку за страничкой, сверил фото с личностью и только тогда сказал:

— Пермяков?

— Пермяков, — подтвердил Пермяков, — так точно, гражданин начальник.

— Опыт, значит, имеете? — без улыбки спросил румяный.

— А как же! В кино хожу.

— Ну, если благодаря кино, — развел руками румяный, своей иронией кроя пермяковскую. — Чего ж не садитесь? Боюсь, разговор у нас не минутный.

— Так ведь пока вроде не предлагали, — заметил Пермяков и сел.

Румяный вновь поворошил бумажки.

Ну, поиграйся, поиграйся, подумал Пермяков. Тоже ведь небось в кино ходишь.

— А где работаете, Пермяков? — поинтересовался румяный, не поднимая головы.

— В данный момент?

— Ну, допустим, в данный.

— В данный момент как раз не работаю. Осматриваюсь.

— А не в данный момент? Профессию имеете?

— Да, вообще-то…

Артур подсказал:

— Я спрашивал, говорит — путешественник.

Румяный дал Пермякову время собраться с мыслями и лишь потом спросил:

— Так что, действительно путешественник?

А ничего парень, подумал Пермяков. Не пугает, не ловит. Ну, позирует малость — так ведь и возраст какой. Ему захотелось сказать румяному что-нибудь приятное. Увы, порадовать было нечем, и он проговорил чуть виновато:

— В данный момент пожалуй что и путешественник.

— Ясно, — сказал румяный.

Он прицелился взглядом и спросил негромко, но очень отчетливо:

— А где вы были во вторник?

— Во вторник?

— Да, во вторник. В этот вторник.

Пермяков задумался, даже лоб наморщил. Память хорошая, но за календарем следить отвык. День на день похож, что вторник, что пятница…

— А в какое именно время?

— Вечером, — сказал румяный, — после шести.

— А, после шести! — Пермяков вдруг вспомнил. — После шести гулял.

— А где вы гуляли?

— Да в основном по речке.

— Просто так или с какой-нибудь целью?

— Исключительно наслаждался природой, — ответил Пермяков.

— Путешествовал, — вставил Артур.

А ведь тоже не дурак, подумал Пермяков, с юмором.

— Природой вы наслаждались один или с кем-нибудь? — спросил румяный, и Пермяков уловил в его голосе легкий, совсем махонький налет жесткости. Видно, важный вопрос.

— Один, — сказал он огорченно, — пожалуй что один.

— А точно?

— И точно — один.

— Это очень жаль, — сказал румяный.

— Почему жаль? — удивился Пермяков.

— Тут мы спрашиваем, — быстро вставил Артур.

Ну, жизнь, подумал Пермяков, все подряд кинолюбители.

— Правильно, — поддержал коллегу румяный, — спрашиваем мы. Но в порядке исключения можем и ответить. Это, Пермяков, жаль потому, что как раз во вторник вечером в рудничном поселке ограбили магазин «Культтовары».

— Надо же! — поразился Пермяков. — И много взяли?

— Много, — проговорил румяный, — вполне достаточно. Трое золотых часов и восемнадцать обручальных колец.

— Восемнадцать?

— Восемнадцать.

Пермяков, подумав, покачал головой:

— Нет, не осилить. Лично мне не годится.

— Что не годится? — не понял румяный.

— Количество, — объяснил Пермяков. — Восемнадцать обручальных колец — это же целый гарем. Куда уж мне! Тут ищите парня помоложе.

— Острим? — сказал румяный. — Ну, ну.

Он повернулся к Артуру и проговорил недовольно:

— Ну, чего он там? Вроде пора бы.

— А черт его знает! — пожал плечами Артур.

— Жень, — сказал румяный, — не сходишь? Тот громоздко поднялся:

— Ну и чего?

— Просто напомни. Скажи, что сидим тут. Женя вышел. А румяный достал из стола тонкую стопочку писчей бумаги и придвинул Пермякову:

— Вот, пожалуйста. Напишите объяснение, где вы находились во вторник начиная с восемнадцати часов. И с кем в это время встречались, кто может подтвердить.

Пермяков взял казенную бумагу, достал собственную ручку и задумался. Чего писать-то? Ведь не просто бумажка — документ.

Хотя, с другой стороны, самый момент описать речные пейзажи. Красочно и в подробностях. Как Мамин-Сибиряк…

«Объяснительная записка», — написал он красиво и крупно, подчеркнув волнистой чертой.

Но потом потер лоб, сгорбился и машинально сунул ручку в карман. Взгляд его погас. Расхотелось.

С ним уже бывало такое. Не часто, но бывало. Посреди важного или забавного дела вдруг накатывала апатия, и становилось все равно. Просто — неохота. Можно, конечно, себя перебороть. Только зачем?

Вот хоть эта записка. Ну, напишет. Ну, отдаст румяному. Ну, посмотрит на его физиономию. И ради этого стараться?

— Давайте, Пермяков, давайте, — сказал румяный. — В ваших же интересах.

Пермяков кивнул — мол, понимаю.

Ну а не стану писать, подумал он, тогда что? В камеру? А что, вполне возможно. Так сказать, вплоть до выяснения…

Пермяков чмокнул губами и качнул головой, но больше для порядка. Ибо мысль о камере его не встревожила и не огорчила. Ну, камера. И что? Это только слово страшное. А по сути, небось, комната. И койка, надо думать, стоит. И подушка, скорей всего, имеется. И кормежку дают — не эскалоп с гарниром, но уж чего-нибудь да подкинут. Вот и вся камера…

Между тем у мужичков в комнате шел какой-то свой разговор, в основном, видимо, бессловесный, знаками и взглядами, ибо до Пермякова вдруг долетела уверенная фраза румяного:

— А я и не сомневаюсь: все сходится.

Везет ребятам, машинально подумал Пермяков, у других бы не сошлось, а у них ну все сходится!

Он так и сидел у стола — сгорбившись, лбом в ладонь.

— Не пишет, — уличающе сказал Артур.

— Его дело, — равнодушно ответил румяный, — значит, нечего писать.

Пермяков на эти важные слова не только не отреагировал, но как бы и вовсе их не уловил. В сон, что ли, клонит, подумал он. Но тут же понял, что сон ни при чем, что заторможенное, апатичное его состояние надо определить по-иному. Отдыхает человек. Просто отдыхает.

В последние годы с ним уже бывало такое.

В разгар серьезных событий, приятных или тревожных, когда надо было немедленно действовать, он вдруг выпадал из разумной и перспективной суеты и отдавался на милость ситуации, как пловец, что сверлил и резал волны, а потом вдруг лег на спину и покачивался безвольно, и вполне ему хорошо. Вот так нелепо Пермяков поступал и, пожалуй, ни разу в своей бездеятельности не раскаялся. Куда-нибудь да выносило. В таких случаях главное — ничего не иметь. Если ты на коне, тогда, конечно, полный смысл суетиться, не то добрые люди как раз коня и уведут. А пешему хорошо — ему терять нечего.

На спину, подумал он, на спину…

Пермяков поднял голову и увидел, что парни смотрят на него с любопытством и некоторым страхом, как на приговоренного или безнадежного больного. Разочаровывать их было жаль. Он виновато усмехнулся и развел, руками.

Румяный понял по-своему и спросил сочувственно, даже дружелюбно:

— Так где кольца-то?

Анекдот, подумал Пермяков и ответил:

— Это надо поискать.

Румяный посуровел:

— Ну, глядите, вам же хуже.

Пора бы и уводить, подумал Пермяков. А вот чего-то не уводят. Может, некуда? Может, в этом городе будущего и кутузка-то не предусмотрена? Да нет, так не бывает, без кутузки нельзя…

Размышляя, он до того отвлекся от реальности, что даже вопросительно посмотрел на румяного: когда же, мол, и куда? Но тот переглядываться не пожелал, лицо его было неподвижным и суровым.

А и уведут, так ненадолго, подумал Пермяков. И вдруг по сердцу паучком скользнуло трусоватое сожаление, что ненадолго, что нельзя, не получится года хоть на два залечь в эту глухую берлогу, уйти за проволоку и там, в скудном и замкнутом мире, надежно укрыться от забот, от чьих-то судеб, от ответственности за то, что творится на воле, от родственных писем под копирку…

Идея была глупая, стыдная и страшноватая. Пермяков хмыкнул, скривил губы и сам себе сказал, что толкать судьбу под руку самое последнее дело: монетку крутит она, вот и пусть себе крутит, что выпадет, то и ладно…

Он хотел ответить румяному, но не успел — звякнул телефон, и румяный вцепился в трубку:

— Ну?!.. Да здесь, у меня, объяснение пишет… То есть как? Точно?.. Ага. Ясно. Понял… Говорю же — понял.

Он положил трубку, перевел дух и спросил погасшим голосом:

— Так почему же вы, Пермяков, нигде не работаете? Пермяков посмотрел на телефон, вник в ситуацию и спросил без ехидства, просто уточняя:

— Объяснение можно не писать?

— Можно не писать. А работать все-таки надо. Тогда не будете давать повод для подозрений.

Молодец, подумал Пермяков, умно вывернулся. И извиняться не нужно. Не дурак малый. Самолюбивый, а не дурак.

— Кольца-то нашлись? — спросил он.

— Найдутся.

— Вора, значит, поймали?

— А куда он денется? — сказал румяный. — Тут вору деться некуда. Единственная дорога, перекрыли — все, капкан.

За спиной у Пермякова дернулась дверь. Голос, уже слышанный, как-то начальственно произнес:

— Ну, что тут у вас?

Пермяков обернулся и сразу узнал Викентьева. Тот был в хорошем костюме, свежей сорочке и галстуке. Неторопливый, уверенный, большой. С любого взгляда начальник.

— Да вот, занимаемся, — неопределенно ответил румяный и встал.

— Сиди, — сказал Викентьев. — Происшествие?

Румяный ответил без особой охоты:

— Выясняем. Вот товарищ живет — ни прописки, ни работы, место в общежитии занимает незаконно.

— А профессия?

— Говорит — путешественник.

Викентьев пригляделся:

— Ого! Знакомая личность. Значит, спичку поднимаете, да?

Молчать было невежливо, и Пермяков ответил:

— Бывает.

— А документы нормальные?

— Паспорт есть, — сказал румяный. — Вот. Пермяков Николай Антонович.

— Мда… — осуждающе протянул Викентьев, словно огорчившись тем, что такие прекрасные имя и отчество достались недостойному. Он развел руками и совсем уж дружелюбно пристыдил: — Что же вы так, Николай Антонович, а? Спички спичками, а работать надо.

— Это верно, — согласился Николай Антонович. Спорить ему не хотелось.

— А верно — так что же не работаете?

— Не получается.

— А живете на какие средства?

Николай Антонович криво усмехнулся:

— Какие средства, так и живу.

— Ребята кормят, — дал справку Артур. — А он им судьбу угадывает.

— М-да, — вновь сказал Викентьев и зевнул, — нехорошо. Он был вальяжен, ленив, явно никуда не торопился, и в штаб, скорей всего, заглянул поразвлечься после рабочего дня. Николая Антоновича он журил благодушно, как добряк учитель шаловливого первоклассника — не давал себе труда хоть фразу подыскать поядовитей. И эта ленивая снисходительность была хуже злости.

А чего ему на эмоции расходоваться при такой-то должности, подумал Николай Антонович себе в утешение. Но не утешился, ибо понимал, что причина не в должности. Просто само дело, которым уверенно и, видимо, удачливо ворочал этот крупный мужик, было так велико, что неприятности, которые мог вызвать затесавшийся на стройку случайный бич, в этих масштабах не просматривались и потому не стоили нервных затрат.

— Человек вы зрелый, — продолжал Викентьев, — должны молодежи пример показывать, а вы? На иждивении у мальчишек. Неужели не стыдно? Вот так, честно.

— Честно? — Николай Антонович вздохнул. — Если честно — нет, не стыдно.

Начальник наконец-то удивился:

— Как так? Почему?

— Так ведь люди и должны помогать друг другу.

В глазах у Викентьева засветился некоторый интерес:

— Любопытно у вас получается! Вам люди должны помогать. А вы им?

— Вчера я им помог, сегодня они мне.

— Вчерашним днем жить не годится, — уже рассеянно проговорил Викентьев. — В общем, Николай Антонович, давайте так: Новотайгинск город трудовой, бездельников у нас нет. Хотите работать — милости просим. Не хотите — путешествуйте в других местах.

— Понял, — проговорил Николай Антонович, оживляясь. Затянувшийся и уже надоевший разговор явно шел к концу. Еще парочка напутствий — и домой…

Однако вышло иначе.

За дверью возникло движение, голоса — и в комнату ворвалась Раиса. Не спросившись и не поздоровавшись, она прошла к столу и остановилась, в упор глядя на румяного. Поза была самая вызывающая, руки на груди.

— Ты чего? — опешил румяный.

Она недобро молчала.

— Видишь, заняты, — сказал он. — Выйди и подожди там.

— Жене приказывай! — крикнула вдруг Раиса и нагло села на край стола.

— Раиса! — изумился Викентьев. — Случилось что? Чего такая строгая?

— А как с ними еще? — возмущенно возразила она. — Приходят в общагу, хватают человека…

— Ты здесь не балагань! — резко повысил голос румяный. Он уже пришел в себя. — Ничего не знаешь и не балагань. Ты чего командуешь?

— Морду тебе давно не били, вот чего! — ответила Раиса.

Румяный презрительно усмехнулся:

— Слишком много вас таких на одну морду. Вот ты пришла и орешь. А чего орешь? Чего ты вообще-то знаешь? Он тебе кто?

— Любовник!

— Острить в клубе будешь! — обиделся румяный. — А здесь штаб.

Викентьев решил вмешаться. Сказал миролюбиво:

— Раиса, просьба к тебе.

Она глянула исподлобья:

— Ну?

— Гарантирую — никто твоего знакомого не обидит. Но есть к нему маленький разговор. Без женщин. Личная просьба: побудь пять минут в коридоре. А следом и он выйдет.

— Ладно, — буркнула Раиса и мрачно пошла к двери. Викентьев прошелся по комнате и остановился у стола:

— Пермяков? Я правильно запомнил?

— Точно.

— Так вот, Пермяков. Зла вам никто не желает. Но у нас тут стройка — свои порядки, свои традиции. Раиса за вас… — он поискал слово, — ходатайствует — очень хорошо. Пожалуйста, на любую работу. Торопить не буду, но и вы не тяните. А спичку поднимать — сделайте одолжение, но в свободное время. Вот так, Пермяков. Ясно?

— Ясно, — заверил Пермяков.

— А что за спичка? — заинтересовался румяный.

— Да вот, товарищ тут забавляет молодежь, — туманно объяснил Викентьев — видно, не желал сыпать соль на рану.

— Я слышал, — сказал Артур и ухмыльнулся.

— Ну и чего вы с этой спичкой делаете? — не унимался румяный.

Пермяков виновато проговорил:

— Да глупости. Фокус такой. Для развлечения. Ну вот, допустим, в компании… Спичек нет?

Румяный развел пустыми ладонями. Артур достал коробок и кинул Пермякову, тот поймал на лету. Раскрыл, вынул спичку.

— Только свет нужен не такой, — сказал он, — у вас тут свечей двести, все видно. А надо вечером, у костерчика. Можно и дома, но в сумерках.

— Ну и чего? — разочарованно спросил румяный. Он явно ждал большего.

— Ну, вот, значит, берешь спичку, — начал объяснять Пермяков. — Вот так вот ее кладешь. Лучше, чтобы место ровное, вот этот стол, допустим, годится… Ну, и…

Артур встал, зашел сбоку и с умеренным любопытством уставился на спичку.

— А теперь — тихо! — сказал вдруг хрипло Пермяков.

Он напрягся и побледнел. От лопаток к затылку поднималась знобящая дрожь. Пермяков почувствовал эту дрожь шеей, затылком, висками, почувствовал нарастающую тяжесть в зрачках. Тогда он отвел руки за спину и медленно наклонился над столом…

Когда он разогнулся и вяло, расслабленно выдохнул, было тихо, совсем тихо. Мужики смотрели на него молча, ошарашено приоткрыв рты.

Потом Викентьев сипловато спросил:

— А… А нитка где?

Пермяков не ответил. За него отозвался румяный:

— Какая нитка?

— Ну… — Викентьев пошевелил в воздухе пальцами. — Нитка?

Пермяков ответил устало:

— На месте нитка. В катушке. И никто ее оттуда не брал.

Он сел в жесткое казенное креслице, провел ладонью по лбу и проговорил со слабой улыбкой:

— Вот так, мужики…

У Артура брови недоуменно лезли вверх. Он сказал вконец растерянно:

— Но ведь так не бывает!

Отвечать было незачем, Пермяков и не ответил. Вдохнул, выдохнул, снова вдохнул и медленно, ватно поднялся:

— Ладно, мужики, пойду.

— Погодите, — попросил румяный. — А как у вас это получается?

Пермяков отрешенно пожал плечами:

— Вот этого не знаю. Выходит, и все.

— И давно?

— Да не очень. Года три, пожалуй. Все прочее развалилось, а это почему-то наладилось.

— А раньше, до того, не пробовали?

— Раньше я этим не занимался. Некогда было.

— А почему вдруг занялись? — допытывался румяный.

— Время оказалось свободное, — с тусклой усмешкой ответил Пермяков.

Викентьев вдруг подошел к румяному, тронул за плечо и сказал негромко:

— Погуляй-ка.

Обращался к одному, но ребята вышли все.

Тет-а-тет, — подумал Пермяков. Он так устал, что было все равно.

Викентьев обошел стол, сел на место румяного и спросил с интересом и симпатией:

— Ну так что ж, Пермяков Николай Антонович? Выходит, серьезный человек?

Пермяков слабо пожал плечами — вам, дескать, видней. Серьезный, не серьезный, какая разница-Начальник покачал головой и проговорил, словно жалуясь:

— Вот ведь история, а? Серьезный человек — и в таком несерьезном положении.

Подумал немного и не столько спросил, сколько констатировал:

— И ведь не алкоголик. Нет?

— Нет, — равнодушно подтвердил Пермяков.

— И профессия, наверное, была?

— Так она у каждого.

— И приличная?

— Нормальная, — сказал Пермяков. И для ясности добавил: — Не хуже вашей.

Отвечая так, он не дерзил и не набивал себе цену. Просто по всему выходило, что пребывание его в данной местности подходит к концу, так что не было смысла врать и не было резона прибедняться. Как думал, так и сказал.

— Это что же за профессия? — не поверил Викентьев. Видно, свое ремесло он ставил непомерно высоко.

В иной раз Пермяков, может, и втянулся бы в дискуссию, но сейчас не хотел.

— Нормальная, — повторил он.

— Ясно, — проявил тактичность собеседник. Помолчал для приличия, пару раз кивнул, после чего задал довольно болезненный вопрос: — Ну и что же вы, Николай Антонович, такую хорошую профессию потеряли?

— Так жизнь сложилась, — сказал Пермяков.

Хороший был ответ. С одной стороны, вежливый, с другой — дальнейшие ответы как бы сами собой отсыхали. Викентьев все понял правильно:

— Ну что. ж, Николай Антонович, мы тут с товарищами хотели проявить строгость в рамках законности, но поскольку вы человек серьезный придется эти строгости отменить. Нравится у нас — живите.

— И на каких же правах?

— Сейчас ведь как-то существуете. Ребята с вами дружат хорошие, значит, что-то в вас находят. Ну, а на формальности можно временно и зажмуриться.

Это снисходительное благодеяние Пермяков не отклонил, но и не принял — возразил дипломатичным полувопросом:

— Так у вас вроде тунеядцев не держат.

— Стройка большая, богатая, — сказал Викентьев, — вполне может себе позволить одного… ну, допустим, гостя. А захотите свое положение изменить — ради бога! Уж тут поможем. Чего-чего, а работы в Ключе хватает.

— Это подумать надо, — произнес Пермяков уклончиво, не очень даже стараясь свою уклончивость скрыть. Строек в России много, начальников еще больше, и понравиться именно этому — такая задача не стояла.

В пермяковских интонациях собеседник разобрался, но не обиделся и не заскучал, а ответил с неожиданной спокойной трезвостью:

— На раздумья, Николай Антонович, нужно время. А у вас его нет. Бичевать хорошо в юном возрасте, пока имеешь вид — любая баба пожалеет. А стареющий бич — зрелище непривлекательное. В эти романтические игры лучше играть без седых волос.

— Так-то оно так, — неопределенно согласился Пермяков.

— А раз так — надо решать не откладывая.

Уговаривает, что ли, спросил себя Пермяков. А зачем? Ему-то что? Даже любопытно.

— Да, вышло времечко, — пробормотал он.

И вдруг понял, чего надо начальнику стройки.

Ничего ему не надо.

Рабочие руки не нужны. То есть, конечно, нужны, но не такие ненадежные и в ином количестве: счет небось на сотни, а то и на тысячи. Демонстрировать власть или гуманность опять же не надо — тогда бы парней из комнаты не выгонял, а, наоборот, еще зазвал бы других, что поблизости. Совесть ублажить? Так ведь и такой потребности явно нет: с совестью у начальника полный контакт, никаких разногласий, а если и возникла лакая зазубрина, то не пермяковской судьбой ее заглаживать.

В ином дело, в ином.

Просто — может себе позволить.

Так мужик в себе уверен, так независим, так покорна ему профессия, что в свободное время может позволить себе многое — даже заняться извилистой судьбой случайного бича. Крепко стоит мужик. Может позволить.

Пермяков в прежней своей удачливой жизни тоже позволял. Тоже помогал случайным людям, тратил, не жадничая, время, деньги, душевные силы, и все это без особых размышлений, ибо отдавал не последнее. Сам так поступал и даже малость собой гордился.

Однако сейчас эта щедрость от богатства вызывала досаду и раздражение.

— Бродить — оно, конечно, увлекательно, — сказал Викентьев. — Но дальше-то? Ну, обойдешь еще полстраны. А в финале? Что после тебя останется?

На «ты» так на «ты».

— То же, что и после тебя, — ответил Пермяков, — холмик останется. Может, твой будет чуть повыше.

Зачем он так нарывался и к чему это приведет, Пермяков не прикидывал. Хуже не будет, а будет — и черт с ним! Просто хотелось, чтобы самоуверенный собеседник за эту свою снисходительную, сверху вниз, доброжелательность хоть чем-нибудь заплатил — пусть даже минутой злости.

Но Викентьев не разозлился… Викентьев проговорил мягко, с жалостью:

— Хочешь дожить потихоньку? Так ведь все равно не получится. Это в семьдесят можно доживать. А в сорок жить надо. Хочешь не хочешь, а придется…

Эта жалость была больней всего. Пермяков выдавил угрюмо:

— Ладно. Там поглядим…

В коридоре его ждали. Раиса стояла у стенки прямо против двери, лицо у нее было решительное. На широкой лавке сидели Павлик и рыжий Костя. Еще два паренька из той же компании перетаптывались у выхода. Прямо в осаду взяли, подумал Пермяков. — Извинились хотя бы? — агрессивно спросила Раиса.

— Все в норме, — ответил он.

На улице она взяла его под руку. Павлик сзади спросил:

— Ужин греть?

— После придет, — сказала Раиса. Ребята проявили деликатность — молча отстали. Ночью стройка выглядела странно и красиво. Грязь, канавы, бетонный лом — все было скрыто темнотой. Редкие фонари вдоль не проложенных, а только намеченных улиц окраины лишь подчеркивали глухую огромность окружающей тайги. Вразброс поставленные дома светились теплыми окнами маняще и недосягаемо, как большие корабли на ночном рейде.

— Устал? — спросила Раиса.

— Не с чего. — ответил Пермяков.

Он чувствовал себя странно. С одной стороны, шел и говорил с Раисой, причем вполне внятно, даже в интонации попадал. С другой — все искал, что бы ответить Викентьеву на те его жалостливые слова. Прямо мать родная, думал он про начальника, но ухмылка не состраивалась.

Раиса озабоченно вздохнула, помедлила и вдруг предложила:

— Хочешь, уедем?

— Куда? — удивился он.

— Куда скажешь. Можно на Север.

— И чего делать будем?

— Что и здесь. Работать пойду. А ты — как настроение.

— Какой же тебе смысл хорошее место бросать? — возразил Пермяков.

Раиса спросила осторожно:

— А тебе тут… ничего?

Он пожал плечами:

— Нормально.

— А эти идиоты?

— Почему же идиоты? — не согласился Пермяков. — Ты вот на них напустилась, а зря. Кража у них. Никуда не денешься, надо искать.

— Не там ищут!

— А ты откуда знаешь, что не там?

Раиса остановилась и, придержав его за рукав, тревожно уставилась в глаза. Пермяков усмехнулся:

— Не бойся, не моя профессия.

— И за то спасибо, — пробурчала Раиса, — а то совсем бы полный набор…

Они шли просто так, без цели, гуляли, и все. Но Пермяков не удивился, когда в конце концов вышли не к Павликову общежитию, а к Раисиному.

Немного постояли на тротуаре под фонарем.

— Смотри, — удивился Пермяков, — уже ночь.

Раиса ворчливо сказала:

— Ночь не ночь, а ужинать-то надо. Пошли?

— Твои не спят?

— А хоть и спят. На кухне посидим.

— Павлик постное масло принес, — вспомнил он.

— До утра не скиснет! — отмахнулась Раиса. На кухне, куда прошли неслышно, она быстро собрала ужин. И, пока Пермяков ел, сидела, угрюмо задумавшись, бормоча:

— Чего же теперь делать-то, а? Надо же такое!

— Ты о чем? — спросил он.

— Да ну их! Я вот думаю — как бы дальше не цеплялись.

Поморщила лоб и неуверенно предложила:

— А может, сторожем пойти или вахтером? В универмаг, на базу… Сутки отработал, трое гуляй. На базе — там вообще сиди себе с книжечкой.

— Это можно, — сразу согласился Пермяков.

— Главное, числиться будешь, — обрадовалась она. — А ночь отдежурить, это и я за тебя могу.

— Тогда вообще милое дело, — с энтузиазмом, отозвался он, и Раиса вновь не уловила тонко позванивавшую в его голосе досадливую злость. Она снесла посуду в мойку и медленно перемыла под слабой, почти беззвучной струёй. Потом спросила:

— У тебя специальность хорошая была?

— Сперва хорошая, потом так себе.

— А я поняла, что ты был специалист. Хватка чувствуется.

Пермяков ждал, спросит, нельзя ли профессию восстановить. Однако Раиса больше на эту тему не заговаривала.

Они довольно долго сидели, обнявшись, в темноте кухни. Потом в комнате что-то зашевелилось. Одна из Раисиных девчонок вышла по своим делам, не обременяя себя излишней одеждой. Разглядев в кухне мужской силуэт, она с коротким визгом бросилась назад в комнату.

— Видишь, человека напугал, — огорчился Пермяков.

— Переживет, — сказала Раиса.

— Идти надо. Ты завтра как?

— В вечер.

— Ну вот и зайду с утра.

У двери снова обнялись. Он хотел идти, но Раиса не отпускала.

— Ты чего?

— Не было у дуры хлопот, — ответила она. Уже через порог спросила:

— Насчет вахтера узнать?

Так, подумал он, ничего себе. Весело. Кем только ни числился, а в сторожах еще не сидел. На пенсионные должностишки еще не сватали…

— Не, — ответил он, помедлив, — в вахтеры неохота. Вот в сторожа пойду.

Сказано это было с добродушной ленцой, интонацию он вполне контролировал, а вот настроение уже не мог удержать в положенной колее. Он ощущал, как нарастает внутри не то чтобы обида — на кого? — и даже не раздражение, а какая-то неясная злость. Это было глупо, но он чувствовал, что вот-вот сорвется.

Стоп, подумал он, ни к чему. Не по делу.

Но остановиться уже не мог…

— А разница? — спросила Раиса. — Что сторож, что вахтер, один черт.

— Не, — возразил Пермяков и упрямо потряс пальцем, — сторожем лучше.

— Ну, пусть сторожем, — терпеливо согласилась Раиса. — Узнавать?

— А сколько там платят?

Вопрос был риторический — сколько платят, знали оба.

— Хоть бы и даром, — сказала Раиса, — чего ты беспокоишься? С голоду не умрешь: уж одного мужика как-нибудь прокормлю.

Видно, пустой разговор вокруг ясного дела стал ей надоедать.

— Это конечно, — морща лоб, кивнул Пермяков. — Но, понимаешь, неловко как-то: мужику — и упираться за восемь червонцев. Ты вон баба, и то…

— Так я же на сварке. У нас книжечку не почитаешь!

Она начинала злиться, и от этой ее злости Пермяков сразу почувствовал себя, спокойнее. Он спросил беззаботным тоном стороннего человека:

— А вообще тут в Ключе кто больше всех огребает?

— Скреперисты, наверное, — хмуро бросила Раиса, — тоже давила в себе злость.

— По многу выходит?

— Как работают. А то и по восемьсот.

— Больше начальника стройки? — поднял брови Пермяков. — Вот это бы мне подошло..

— А кто мешает? — жестковато спросила Раиса. — Пойди на курсы, годик поучись, годик попрактикуйся — и все дела.

— Два года? Это долго, — отказался Пермяков. — Вот недели бы за две…

— Ну, попробуй, может, и получится.

— А на спор если — за два дня.

— И на что спорить? — спросила она, не слишком пряча пренебрежение к разболтавшемуся мужику.

— На что хочешь, — щедро сказал Пермяков и со спокойным азартом посмотрел в глаза Раисе. Она что-то заподозрила.

— Работал, что ли?

— Кем?

— На скрепере.

— И близко не подходил.

— А как же спорить собираешься?

Пермяков уверенно сказал:

— Нет такой машины, чтобы за двое суток ее не понять. Кроме, конечно, разных там… Ладно, Ключа это не касается.

Раиса посмотрела испытующе:

— А сломается что?

— В первый-то день не сломается! А за ночь я тебе не то что паршивый скрепер — дирижабль по винтику разберу, смажу и опять соберу.

От его напора Раиса совсем присмирела.

— Механик, что ли?

— Отчасти, — ответил Пермяков уже без азарта. Он был недоволен собой: завелся, расхвастался. Да и приврал — чего уж там…

Раиса вдруг спросила:

— Спать очень хочешь? Он удивился:

— Да пока нет.

— Давай чаю попьем.

— Мы же только из-за стола.

— Ну и что?

Снова прошли на кухню, только теперь, во избежание недоразумений, прикрыли за собой дверь. Пили чай, потом сидели так. Пермяков каялся:

— За ночь до винтика — это я, конечно, хватанул. Тут ночи в три бы управиться! И то лучше, чтобы умный человек рядом стоял. Узлы, конечно, типовые, докопаться можно. Но у каждого механизма свои тонкости. Так-то оно просто: подергал рычаги, понял, что к чему, — и рули! Но вот чтобы досконально…

— У меня в механизации мужик знакомый, — сказала Раиса, — начальник мастерской. Всех там знает. Хочешь, сходим?

Но в Пермякове взыграло самолюбие:

— Что я, мальчик — за ручку водить? Сам договорюсь!

А потом опять прощались на лестничной площадке…

Ночь была темная, и Пермякову нравилось, что темная. Он шел быстро, вскинув легкую голову, как двадцатилетний, и чернота над головой казалась ему мягкой и ворсистой, бархатной.

А что, думал он, можно и так повернуть, вполне даже забавно. Плоты ведь вязал, можно и железки подергать. Годика полтора-два, пока настроение. Любопытно же поглядеть, кто на что годится.

В себе он был уверен полностью. Машина незнакомая, но ведь машина. Машина, и не более того. Учитель, конечно, потребуется, самому вникать долго. Но за этим дело не станет: еще не родился мужик, с которым нельзя договориться…

Правда, скреперистов наверняка перебор — уж очень работа денежная. Ну и пусть! Зато самосвал или тем более бортовая — это реально. Для начала достаточно, и время будет подучиться втихаря. Пусть сперва не восемьсот в Месяц, пусть триста. И с этим что делать, еще придется решать. Разве что пайщиком идти в хорошее дело — дом для Эдгара По…

Права у него когда-то были. Правда, книжечка осталась, со многим прочим, в его иной, как Раиса сформулировала, «прошлой» жизни. Но права — что, можно и заново сдать, тут стройка, и тянуть с этими делами никому выгоды дет. В крайнем случае можно сперва на ремонт — там права не нужны…

Одно заботило и томило — объяснять придется. Много чего объяснять. Особенно если бумажки потребуют, а скорей всего, потребуют. Не хотелось объяснять! Так не хотелось — скулы сводило.

Но, с другой стороны, что делать? Клясться, конечно, не клялся, но все равно как бы обещал. И девка хорошая. Тут уж без дураков — хорошая…

Утром Пермяков, как обычно, позавтракал с Павликом. Тот начал было возмущаться вчерашней историей с дружинниками, но Пермяков сразу перевел разговор в план юмористический, и через три минуты оба хохотали, вспоминая в подробностях, как ловко и остроумно вели себя они и как нелепо — доморощенные детективы. Пермяков вышел в прихожую закрыть за парнишкой дверь и, вместо обычного кивка, попрощался с ним за руку.

Вернувшись в кухню, он перемыл посуду, и, подумав, вытер насухо. Выплеснул из чайника остывшую воду, а остаток заварки слил в чашку и выпил, как водку, одним большим глотком, радуясь крепкой бодрящей горечи. После чего споро, минуты за три, покидал свои немногочисленные вещички в рюкзак.

Над резиновыми сапогами заколебался: тяжелы, громоздки, а впереди долгое лето. Бросить, что ли? Но пока он не знал, куда вывернет дорога, на запад, на юг или, может, на север, и поэтому, уложив в рюкзак легкие, из заменителя, полуботинки, вынул и расправил портянки, добела отстиранные, отдохнувшие за две недели и не пахнущие ничем, кроме чистого полотна.

Уже в сапогах он посидел у стола, глядя на Павликову койку и виновато вздыхая. Потом принялся писать записку.

«Павлик, дружище, — написал он, — извини, что толком не попрощался. Так уж вышло — не могу дождаться, надо уходить. Спасибо тебе…»

Тут Пермяков остановился и задумался. Поблагодарить хотел, непременно хотел. Но разные слова, по смыслу подходящие, казались фальшивыми и даже лицемерными. Сокрушенно качнув головой, он просто поставил точку.

«…Спасибо тебе. С дороги, где остановлюсь, обязательно напишу. За меня не беспокойся, все нормально, просто так сложилось. А ты тут…»

Пермяков опять остановился. Что — тут? Чего пожелать-то?

Он вдруг понял, что записка эта ничего не объяснит и не поправит, что у Павлика все равно останется мучительная, и глубокая, на много дней, тревога за канувшего в неизвестные пространства друга. Да и просто тоска, а мальчишки в его годы тоскуют болезненно и долго.

Явилось вдруг до вздорности нереальное желание взять Павлика с собой. Но куда? Зачем? Не впутывать же парня в свою искореженную, горькую, давно уже бесцельную жизнь…

Уходить, подумал он, быстрей уходить. И закончил записку единственным советом, который мог дать, не кривя душой: «… А ты тут — держись!» И подписался внизу: «Твой друг Коля». Он положил записку на Павликову постель, поднял рюкзачок и ушел, сунув ключ, как и обычно, под половик…

На асфальтовом квадрате перед автостанцией стояло четыре автобуса. Пермяков на общественный транспорт отвлекаться не стал и зашагал дальше, к развилке, к шоссе.

Там он простоял минут двадцать, но попутных не было. Не было почему-то и встречных. Пермяков подождал еще немного, вдумался в ситуацию и пошел назад, к автостанции. Кассирша подтвердила: да, ремонт моста, до часа машины не пойдут.

Новость эта Пермякова не огорчила и даже не озадачила, но какой-то неуют создала. Вроде бы и ушел, и не ушел. Ни то ни се. Не судьба, что ли? — подумал он и усмехнулся.

Человек пятьдесят, не меньше, сидело возле автостанции на скамейках, узлах и чемоданах. Пермяков к этому множеству примыкать не стал. Он вообще не любил вокзалы, дороги любил, а вокзалы нет. Не любил бессмысленное, бестолковое ожидание, когда время своим большим куском как бы вываливается в никуда, в затхлую тягомотную пустоту. И особенно не любил вокзальную толпу с ее тяжелым, непрекращающимся гудом, давкой у касс, недоверчивостью и готовностью к скандалу, потому что все чего-то хотят, а на всех не хватает, и в результате даже сосед по лавке не столько сосед, сколько возможный конкурент.

Оставалось часа три свободных. Делать было нечего, и никуда не тянуло, ибо для себя он из города уже ушел. Пермяков прикинул, куда бы лучше эти три часа вытряхнуть, и решил, что правильней всего сходить к реке. Природа, она всегда природа.

Да и народу там меньше. Не встретишь, кого не надо. Он пошел к берегу напрямик, через пустырь и кустарник. По реке текло солнышко, и вода сверкала, казалась теплой, летней. Пермяков посидел на груде бревен, потом дошел до знакомого кострища и там, на лавке, опять посидел.

То ли день был хорош, то ли еще что, но с берега город вдруг показался Пермякову красивым. Разбросанные дома, правда, еще не выстроились в улицы, зато между ними, во дворах и на пустырях, зеленело все, что могло зеленеть. Подальше, на окраине, долговязо тянулись к веселому небу три бело-голубые башенки микрорайона. Городок был невелик, пространства вокруг подавляюще огромны, и тем не менее он существовал, занимался своими делами, шевелил кранами…

И откуда что взялось, подумал Пермяков.

Ему вдруг вспомнилось давнее, самую малость схожее ощущение: он, молодой, блаженный, глупый, выходит из роддома, а в руках нечто нежное, до ужаса хрупкое — только бы не споткнуться! — то, что впоследствие стало Лариской. И удивление: ничего ведь не было, а вот — есть…

Само собой вздохнулось.

Привык, усмехнулся Пермяков, своим человеком стал — все дружинники в корешах…

Потом он подумал, что у Павлика скоро обед.

Жалко было уходить, что и говорить, жалко. Но ведь и яблоневый, вишневый совхоз под Харьковом не хотелось покидать. И на сплаве тянуло остаться — уж очень мужики попались подходящие.

Тянуло остаться — потому и уходил.

Страшно было постепенно возникавших привязанностей, что исподволь, незаметно вползали в душу, прорастали, пускали корни, а потом, в проклятый момент, кто-нибудь вдруг выдернет их жестоким рывком вместе с кровоточащим мясом. Это ведь не гипс снимать — больнее…

Уходить надо, уходить.

А что жалко, тут уж ничего не поделаешь: на то и человек, чтобы жалеть…

Время шло, но медленно.

Краем неба прошумел самолет. «Антоха», — автоматически, не подняв головы, отметил Пермяков, и в тысячный, наверное, раз подосадовал на себя: от многих лишних привычек избавился, но эта — узнавать самолеты по гулу — осталась. Уже просто так, для забавы, Пермяков проверил себя — посмотрел в небо, убедился, что прав, и подумал: у былой его профессии подлая бабья манера, предав человека, все же не отпускать его до конца, придерживать на случай…

Когда в то утро на взлете неожиданно развалилась резина на левой «ноге», он в общем-то не испугался, потому что сразу подумал: в крайнем случае — на воду. Не сахар, конечно, но живы будем. Сяду, а там поглядим.

Однако водный вариант отпал так же быстро, как и возник. Это еще какой получится удар. Вполне реальна разгерметизация. В салоне полсотни пассажиров, кто-то зазевается, кому-то не повезет. Опять же, в аэропорту полная паника: всю речную спасательную службу надо дыбом поднять! А и обойдется — у парней из анекдотов не вылезешь, какой-нибудь там уткой прозовут или утопленником… Странно, но это соображение тоже сыграло свою роль.

Для приличия он подождал команды с земли. Команда была для таких ситуаций обычная: на усмотрение командира корабля. Улетели недалеко, но разворачиваться он не стал, так и пошел в порт назначения. Во-первых, надо было выработать горючее — с полными баками на аварийную посадку и дурак не пойдет. Во-вторых, летели домой, а бетонка хоть везде жесткая, но дома все же своя.

Он запросил погоду. Сказали — слабый дождь. Он еще строго кинул бортпроводнице Верке:

— Ты куда же смотришь? Дома дождь, а мы с тобой галошу потеряли!

Она с готовностью засмеялась, и вся сценка прошла содержательно, как в кино: командир в трудный миг шутит, стюардесса преодолевает страх. Что таить — еще подумал тогда, что Верка фразу запомнит, перескажет девкам в порту, а уж те разнесут по всему летному городку, по тому малому миру, который только и сможет понять и точно оценить происшедшее.

Любопытно — в те минуты, а их было порядочно, больше ста двадцати, он думал не о посадке, а лишь о том, что будет после нее. Думал, как встретят его в порту, как товарищи по отряду, едва событие поостынет, начнут деловито влезать в детали — осваивать аварийный опыт, как сам он после скромненько, пробросом, расскажет про чепе жене, как станет отшучиваться от тревожных вопросов аэродромных девчонок, а тревога их будет искренней, ибо все они летают в одном небе и у всех внизу одна твердая земля. Самой посадкой тогда мозги не терзал — не была необходимости. И так знал, что все будет зависеть от вещи элементарной: сумеет ли он, чуть накренив машину, приземлить ее на правую, здоровую «ногу» и, главное, сможет ли потом в течение секунд приблизительно двухсот, пока не погаснет скорость, удержать самолет в равновесия. Завалит вправо — авария, полетит крыло. Завалит влево — разутое колесо выбьет из бетона целую метелку искр, и мало ли чем это кончится…

В газетке потом написали, что, благодаря высокому мастерству всего экипажа, удалось избежать пожара. На радостях приврали: пожар, строго говоря, был, но маленький, его быстро задавили, хотя передний салон потом час откашливался, а в кабине вообще стало как в печной трубе. Пермяков выбрался сам и в «скорую» не полез — командир отряда подбросил его до медпункта на своей «Волге». Правое ухо кровило. Болела голова, а сильно или нормально, этого Пермяков не понимал, поскольку болела впервые. Он не тревожился — все позади, машина цела, люди целы, пустяком отделался. Он еще не знал, что больше никогда не поднимется в воздух, даже пассажиром…

Голова болела долго, чуть не полгода он лечился — странное занятие! Потом боли поутихли. Но финальная медкомиссия никаких иллюзий на дальнейшее не оставила.

Должность на. земле ему нашли приемлемую, с некоторой даже перспективой, в деньгах не так много и проиграл. Но для тридцатисемилетнего мужика это было все равно что пенсия…

До сих пор шевелилась в нем обида, нелепая, бессмысленная и — сам знал — несправедливая. Обида была не на врачей — врачи на должности! — а на друзей: не то сделали, не то сказали, не так посочувствовали. Хотя сам же, когда хотел вдуматься, прекрасно понимал — ничем, кроме сделанного, помочь они не могли. Их безвинная вина была в ином: они и сейчас летали, а его, как муху булавкой, безжалостно пришпилило к земле…

Может, и привык бы, приспособился. Но оказалось невозможным приспособиться к иному: в собственном доме, где прежде, в нерегулярные и краткие приезды, привык чувствовать себя веселым, щедрым, любимым хозяином, он оказался мешающим квартирантом, и все, до того скрытое, быстро и скандально полезло наружу…

Ладно, утешил себя Пермяков, главное — живу. И — ничего. Могло быть и хуже…

В отдалении виднелся причал. Пермяков подумал, хмыкнул — чем черт не шутит! — и двинул туда. Место оказалось грязное — доски, рассыпанный гравий, кучки песка, подтеки солярки.

Вот и сапоги пригодились, усмехнулся он. По корявому откосу он спустился к реке, пригнувшись, походил под сыро пахнущим настилом и все же обнаружил, что искал: под самым обрывом из-под осыпавшейся земли и разного бетонного лома сочилась вода. Струйка была слабенькая, с карандаш. Она даже до реки не добегала, расплываясь по песку темным пятном.

Пермяков поковырял песок сапогом. Ямка получилась некрасивая, со следом подошвы. Вода в ней скапливалась крохотной мутной лужицей.

Он посоображал немного, огляделся и принес доску. Положил ее возле родничка относительно чистой стороной вверх, встал на колени и принялся твердой щепкой углублять и расширять ямку. Рыхлить песок щепкой было удобно, но выгребать — плохо, и он стал орудовать руками. Под ногти набилась земля, одна брючина подмокла в колене, зато родничок получился очень даже ничего. Вполне получился родничок.

Пермяков подождал, пока ямка наполнится, и пригоршнями вычерпал мутноватую воду. Снова подождал, снова вычерпал. И так повторил раз десять.

А потом просто стоял на коленях, ожидая, пока осядет муть.

Наконец вода в лужице посветлела. А ничего… озерцо, подумал Пермяков. Называть дело своих рук лужей ему даже мысленно не хотелось.

Он сходил к реке, тщательно, без спешки, вымыл руки и вернулся к озерцу. Вода в лунке просвечивала до дна.

Он вновь встал на колени, горстью зачерпнул из родничка и напился. Вода была холодная, без привкуса.

Вот и нормально, подумал Пермяков. Родник, он и есть родник. Колькин ключ. Теперь будет существовать. Пустячок, а приятно. А что место вокруг грязное, не беда. Даже лучше, меньше будут лезть. Не затопчут.

Он еще постоял у родничка. Затем, не без сожаления, пошел назад, к автостанции.

Выйдя из кустарника, он увидел, что по шоссе к городу протрюхала груженая полуторка. Значит, все в норме, мост функционирует.

Возле автостанции теперь виднелись только два автобуса. Два, значит, ушли. Ну и бог с ними, попутного ветра.

Сориентировавшись, он зашагал пустырем прямо к развилке. Рюкзачок на спине был не тяжел и даже приятен.

Пермяков глядел только на шоссе впереди, на постороннее не отвлекался и двигался так, пока глаз автоматически не уловил нечто тревожащее. Тогда Пермяков сосредоточился и понял, в чем дело: от автобусов наперерез ему шла Раиса.

От неожиданности он остановился, глупо улыбаясь.

Значат, точно — не судьба, подумал он. Поймали…

Он вдруг почувствовал облегчение. Вот и решилось. Слава богу, само собой. Теперь уж не отвертишься, и ни к чему мучить мозги. Зовут — надо идти…

Он дурашливо развел руками и пошел ей навстречу. Потом опять остановился.

Раиса надвигалась набычившись, сжав губы, собрав пальцы в маленькие крепкие кулаки. Надвигалась угрюмо и решительно, как бесстрашный дворовый мальчишка идет на сильного обидчика, когда победа невозможна, но и унижение нестерпимо.

Пермяков так и стоял, глупо улыбаясь.

— Вот и встретились, — начал было он, но посмотрел на нее и замолчал.

— Ох и гад! — сказала Раиса.

— Ну вот, так сразу и гад…

— Гад, — повторила она, — с тобой как с человеком… Не договорив, она вдруг бросилась на него с кулаками.

Пермяков с трудом перехватил ее руки, сжал в запястьях. Легкий его рюкзачок свалился на землю, усеянную битым кирпичом.

— Ну, ты чего, — примирительно забормотал он, — ты чего?

Раиса вырывалась, удержать ее было трудно, но он удержал, сжав запястья сильней. Она скривилась от боли, и Пермяков тут же отпустил.

— Гад, — еще раз выругалась она. И вдруг заплакала, зло и беззвучно.

— Рай…

Она повернулась к нему спиной. Пермяков осторожно положил ей руку на плечо, но она вывернулась, резко и враждебно.

— Рай, — позвал он, — ну, чего ты?

Она не отозвалась.

Тогда он попытался объяснить:

— Рай, ну ты пойми… Это ведь одно мученье Мне что, мне с тобой только лучше. Но тебе-то на черта жилы рвать?

Раиса глянула через плечо и сказала почти с ненавистью:

— А вот это не твое дело!

Пермяков опустил плечи, вздохнул и проговорил подавленно:

— Тебя же пожалел.

Она ответила:

— Нужна мне твоя жалость…

— Мальчик, а мальчик!

Батраков не сразу понял, что это его. Хорош мальчик! Тридцать лет, ростом не обижен, плечами не беден, куртку купил пятьдесят второго размера, едва сошлась. В этой вот куртке он и сидел на лавке в скверике при станции, пристроив локоть на рюкзак. Рюкзак был большой, довольно тяжелый, но набит только нужным, а на нужное Батраков горба не жалел.

— Какой невежливый мальчик, а? Хоть бы пошевелился для приличия.

Тут уж обернулся. Две бабешки лет по двадцать пять — тридцать, одна симпатичная, другая никакая. У обеих через плечо одинаковые торбочки, вроде сумочек, только повместительней. Говорила симпатичная, а другая стояла, отвернув лицо, и вид у нее был то ли смущенный, то ли обиженный.

— Мальчик, а мальчик, где тут буфет?

— Буфет с утра будет, теперь все. В городе ресторан есть, там до одиннадцати, — ответил Батраков. Сдержанно ответил, потому что ситуацию понимал не до конца: то ли клеятся, то ли развлекаются. Вроде не местные, с вещичками, но, может, и местные, дурака валяют со скуки.

— Ресторан нам не подходит, — сказала симпатичная, — мы девушки небогатые, кроме души, золота нет. Алла Константиновна, подходит тебе ресторан?

Та просто шевельнула верхней губой.

— Вот видишь, Алле Константиновне ресторан не подходит.

— Голодные, что ли? — спросил напрямую Батраков.

— Какой догадливый мальчик! — похвалила симпатичная.

— Ладно, — сказал Батраков, — присаживайтесь.

Теперь он знал, что делать. Голодные девки, и все. А это с любым бывает.

— Особого нет, но малость перекусить, это найдется.

Он распустил узел на рюкзаке, достал хлеб, сырки, пяток огурцов, тяжелый и рыхлый кусок вареной колбасы. Хотел поужинать в Овражном, с чаем, в тепле и покое, ну да ладно…

— Ого! Запасливый мальчик.

— Просто люблю ни от кого не зависеть. — Вышло грубо, Батраков покраснел и исправился: — В смысле, от обстоятельств.

Симпатичная вздохнула:

— Зависеть, это и мы с Аллой Константиновной не любим. Не любим, а приходится. Хотя от такого хорошего мальчика зависеть даже приятно. Тебя как звать-то?

— Батраков Станислав.

— Стасик, значит? А чего — красиво. Правда, Алла Константиновна?

Подруга никак не отозвалась, и симпатичная решила за нее:

— Вот и Алла Константиновна согласна.

Девки ели аккуратно, не торопясь и не жадничая, последний огурец и кусочек колбасы деликатно оставили на бумажке. Батраков велел доедать, не прятать же назад.

— Поровну — возразила симпатичная и умело поделила остаток трапезы на три дольки.

— А тебя как зовут? — запоздало спросил Батраков.

— Марина, — назвалась симпатичная, чуть помедлив, будто прикидывала, стоит знакомиться или нет.

Батраков, пока ели, успел ее разглядеть. Ладная девка и знает, что ладная: все, что надо, на месте, брючки легкие, летние, розового цвета, сидят, как целлофан на сосиске, и почти так же просвечивают. Блондинка, а глаза черные, умные, верхняя губа вздернута, словно целоваться собралась. В красавицы не зачислишь, но выбирать из мужиков может. Лет сколько? Вот тут вопрос: может, двадцать пять, а может, и тридцать, жизнь потрепала, этого не спрячешь…

— Стасик, а ты не шофер?

— Механизатор.

— Жаль. А, Алла Константиновна? Такой хороший мальчик, а не шофер.

— Шофером тоже могу, полтора года работал. Но не здесь.

— А где?

— В Читинской области.

— Это далеко, — огорчилась симпатичная Марина, — это нам не годится. Алла Константиновна, годится тебе Читинская область?

Подруга что-то бормотнула, послушно и вяло подыграв, и Марина с удовольствием развела руками:

— Вот видишь, Стасик, Алле Константиновне Читинская область не годится. Алле Константиновне годится Сухуми. На крайний случай, Сочи. Туда, случайно, не собираешься?

— Да пока что не зовут.

Сентябрь кончался, он был в этом году довольно теплым, но пасмурным, вот и сейчас за станцией, за путями, пустырем и лесом, похоже, набирал силенки дождь.

— Ночевать-то есть где? — спросил Батраков просто из сочувствия.

— Эта проблема у нас с Аллой Константиновной еще не решена, — без выражения отозвалась Марина.

Батраков помедлил. Но и девки медлили. И от этой дыры в разговоре вопрос получился как бы и не вопросом, а предложением. Выходило, что не девкам, а Батракову, мужчине, эту проблему положено решать. Мог бы, конечно, и отвертеться, увести разговор на другое, но жалко стало девок, бездомных и безденежных. Он знал этот городишко, маленький и грязный, — ну где им тут искать крышу на ночь, какому случайному мужику (чем — понятно) за ночлег платить?

— В Овражное еду, — сказал он, — не Сухуми, правда, но переночевать можно.

— А чего там, в Овражном? — с сомнением спросила Марина.

— Райцентр. Молокозавод строим. Полчаса поездом.

Та повернулась к подруге:

— Как, Алла Константиновна?

Алла Константиновна неожиданно прорезалась:

— А шоссе там есть?

— Как раз на шоссе и стоит. Можно на Курск, можно на Киев.

— Ну и нормально, — с готовностью подхватила Алла Константиновна, — чем здесь торчать…

Интонация у нее была просительная, что Марине, видимо, не понравилось.

— Все, едем. Овражное — звучит красиво, а Алла Константиновна у нас девушка романтическая, ей главное, чтобы красиво.

До поезда было часа полтора. Дождь и вправду пошел, они спрятались в вокзальчик, похожий на сарай, но с двумя колоннами у входа. Батраков взял три билета. Что дальше, загадывать не стал, он вообще не любил загадывать. Как будет, так и будет. Одному с двумя девками делать нечего, тем более Марина себе цену знает, сразу видно, а насчет себя Батраков не заблуждался. Урод, может и не урод, но планы лучше не строить. Давно еще, до армии, в училище механизации напросился провожать незнакомую девчонку с дискотеки. Она вроде бы и согласилась, но всю дорогу раздраженно топырила губы, а когда он у дома хотел ее поцеловать, отпихнула его и бросила со злобой: «Да твоей мордой только гвозди забивать!» Потом, конечно, случалось всякое, с бабами Батраков теленком не был, но и фразу ту грубую не забывал…

В вокзальчике девки устроились на длинной лавке у стены, Батраков хотел сесть сбоку, но Марина подвинулась, оставив ему место в середке.

— Ну что, Алла Константиновна, — сказала она, — повезло нам со Стасиком?

— Повезло, — согласилась Алла Константиновна и покраснела.

Батраков все не мог привыкнуть, что он Стасик. Так его никогда не звали. В детстве был Славка, в школе в училище Батрак, в армии Батраков, после армии опять Батраков. И когда случалось думать о себе, даже в мыслях называл себя — Батраков. А теперь, выходит, перекрестили. Но не вылезать же с такой мелочью! Стасик, так Стасик.

Он спросил девок, откуда они. Марина ответила уклончиво — из-под Брянска. Уточнять Батраков не стал, но Марина, видно, сама устыдилась ненужной скрытности и начала объяснять:

— У нас там рабочий поселок, три тысячи народу, в общем-то деревня. Жить можно, но не Москва. Вот мы с Аллой Константиновной и намылились на майские праздники в Москву. Так до сих пор и празднуем.

Что ж, подумал Батраков, и так бывает, понять можно. Он сам рос в поселке, сперва любил его, потом возненавидел, бежал с другом в Тулу, в училище, начинать новую жизнь, а после оказалось, что новая жизнь всего лишь долгая увольнительная от старой, цветной лоскут, вшитый между двумя ее кусками. Училище, армия, три последующих, уже вольных года в Забайкалье, стройка под Минском, а кончилось тем же поселком, который собирался забыть навек, тем же кровом, под который сам себе клялся не возвращаться, материнским домом, до отвращения не своим. Всяко бывает…

— Родные не беспокоятся?

— Кому мы нужны? — сказала Марина.

В Овражном Батраков сразу пошел в общагу, девки со своими торбочками остались на ступеньках. Общага была хорошая, квартирного типа, два подъезда в пятиэтажке. Дежурила Люба, тетка за пятьдесят, въедливая, но не злая: обмануть ее было трудно, но уговорить можно.

— Люба, — попросил Батраков, — устрой двоих на ночь.

Люба вытянула шею к окну. Девки сидели как раз под лампочкой.

— К тебе, что ли?

— Зачем ко мне… Где место есть.

— Все равно у тебя окажутся, только лишние постели мять… Ладно, бери к себе. Но если что, гляди — я ничего не видала.

Батраков квартировал в двухкомнатной, на пять коек.

Но вот уже неделю квартира пустовала, парни принимали оборудование, ожидались дня через два. Девки свое дело знали: прокрались на третий этаж, как индейцы, ни скрипа, ни шороха. Просить у Любы чистые постели он не стал, и так спасибо, что пустила. Начал перед девками извиняться — только ладошками замахали, делов, мол. Марина тут же проявила находчивость: перевернула простыни, пододеяльник наизнанку, наволочки наизнанку… Алла Константиновна тоже даром не сидела, нашла веник и не быстро, но старательно подмела пол. Марина вызвалась постирать, но для первого раза это было бы слишком. Да и что стирать, почти все чистое. С этим у Батракова затруднений никогда не было, привык и умел, еще с училища.

Он поставил чайник. Девки тем временем попросились помыться, то есть просилась Марина, а Алла Константиновна краснела и отводила взгляд. Мылись они весело, с визгом, дверь в ванную прикрыли неплотно, щель в три пальца словно бы приглашала заглянуть. Но Батраков пользоваться случаем не стал, вышло бы некрасиво, будто плату взимает за ночлег.

Из ванной Марина вышла в легком, совсем уже летнем сарафанчике, Алла Константиновна в том, в чем и прежде была, видно, лишних вещей с собой не брали. А осенью как же, подумал Батраков, на что рассчитывают?

Гостьи легли в комнате попросторней, Батраков в другой. Вежливо пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Спать он не стал, после крепкого чая не хотелось, да и подозрение было, что не придется. И в самом деле не пришлось.

Девки в соседней комнате шептались, пересмеивались: похоже, и Алла Константиновна умела смеяться. Потом зашлепали шаги, вошла Марина.

— Не спишь? — Она стояла у двери в ночной рубашке.

— Да нет.

— Вот и я чего-то. — Она подошла к постели и села на край. — Много тебе с нами хлопот?

— Разве это хлопоты!

— Сам виноват, напросился. Хороший мальчик, а хорошим трудно жить.

Батраков хотел возразить, но не успел: жесткая нежная ладонь уже гладила его по лицу. Прочее произошло само собой: зажмурясь, ткнулся губами в ласковые пальцы, руки потянулись к женщине, под рубашку, в тепло — и тут же, одним движением скинув ночнуху, Марина нырнула под одеяло. Грудь у груди, пальцы, причитания, стоны, жадность и дрожь ее вздернутой губы… Бог ты мой, бывает же так!

— Хорошо тебе? — ее голос.

— А то не видишь…

— И мне…

Она снова потянулась к нему, и на этот раз было еще лучше.

— Я уж спать собралась, — сказала она, — Алла Константиновна не велела. Иди, говорит, а то будет нехорошо.

— Почему нехорошо?

— А это она не объясняет, — Марина засмеялась. — она только команды дает.

— Подруга твоя?

— Самая закадыка. Надежная и верная, вроде тебя. Видишь, какая я: сама плохая, а люблю хороших. — она усмехнулась.

— Почему это ты плохая? — Он не то, чтобы протестовал, просто спрашивал.

— Потому что сама навязалась! — прошипела она и прижалась к нему небольшими мягкими грудями.

Спорить Батраков не стал, но и поверить не поверил. Ему, конечно, хотелось знать про нее побольше, но самое главное он и так знал. С плохими так здорово не бывает. Плохой другого человека так никогда не поймет…

Вообще-то Батраков в людях разбирался так себе, знал это за собой и на всякий случаи обычно бывал осторожен: не раз и не два напарывался, пока не привык, что собственным начальным оценкам доверять нельзя… Но сейчас осторожности не было — была лишь неутоляемая мужская тоска по женщине, лежащей рядом, и горячая солоноватая жалость к родному бедному телу, к торбочке, к сарафанчику, к свалившейся на пол мятой ночнухе, к губке, вздернутой будто для поцелуя, к постельной умелости и покорности, к готовности ему, сегодня лишь встреченному, охотно и щедро служить. Мотается по свету в своих розовых тонких брючатах, ну, а осень — тогда как?

— Ну, а осень? — спросил Батраков. — Тогда как?

Она неопределенно шевельнула теплым плечом.

— Планы есть?

Подумала немного.

— У Аллы Константиновны бабка в Курской области.

— Ну и что?

— У них там сахарный завод, наверное, можно устроиться.

— У тебя какая специальность?

Ответила, но не сразу:

— Вообще-то поваром работала…

— А там кем рассчитываешь?

— Как получится.

— А чего ты зимой наденешь?

Поколебавшись, она сказала:

— У нас знакомый есть под Сухуми… у Аллы Константиновны. Свой дом, сад. Ну, и насчет работы может похлопотать.

— Он ей это обещал?

— Не обещал, но…

— Да, — сказал Батраков, — один план лучше другого… У самой-то родные есть?

И вновь пауза.

— Есть. Но можно считать, что нету.

— Ладно, — сказал Батраков, — прорвемся… Значит, так. Курская бабка, сухумский знакомый — это все одно воображение. Короче — оставайся со мной.

— А я не с тобой, что ли? — шевельнула она губами и опять пошел разговор кожи с кожей, сладкий полет двух вмятых друг в друга тел…

Батраков отрезвел и заметил, что начало светлеть. Часа четыре, наверное.

— Так остаешься? — проговорил он безразличию, как о деле решенном и потому маловажном.

Но полет уже кончился, они вернулись, лежали теперь порознь, и она поинтересовалась с легкой настороженностью:

— А зачем это тебе?

— Значит, надо. — Он хотел сказать, что жалеет ее и любит, но чувствительные слова с языка не шли, и он объяснил, как получилось: — Такой бабы, как ты, у меня никогда не было.

— А много у тебя их было?

— Все мои, — в тон подначке ответил он. Но, убоявшись, что разговор сползет в шутейную болтовню, уточнил серьезно: — С десяток было.

— Богатый, — незло усмехнулась она.

Вроде бы, и ее полагалось спросить про то же, но Батраков не стал. Не хотел ничего знать — не боялся, просто нужды не было. Если жизнь вдвоем получится, пускай начнется с нуля, с сегодняшнего дня.

— А хороших сколько? — это уже без усмешки.

— По-своему, все ничего, — сказал он, — но по-настоящему — одна.

— Где же она?

— Умерла. Замерзла. Там, в Читинской области, как раз когда я шоферил.

Марина приподнялась на локте:

— Это как же?

— Пила она. При мне держалась, не давал. А тут уехал на два дня, она и отвела душу. В своем дворе замерзла, десять шагов до двери. Приехал утром, а она…

— С чего пила-то?

— Не знаю. Она на восемь лет старше была, мне уже пьющей досталась… Ты-то не пьешь?

Она ответила шуткой, видно, уже привычной:

— Мы с Аллой Константиновной как солдаты — не напрашиваемся, но и не отказываемся.

— Теперь будешь отказываться, — не жестко, но твердо пообещал Батраков. И смягчил: — Ее потерял — тебя не потеряю.

Он понимал, что берет лишнее, что никаких прав на Марину у него пока что нет, может, никогда и не будет. Но об этой вещи хотел договориться сразу. Потому что самое жуткое, что он в своей жизни видел, было обнаженное стылое тело любимой женщины, никак не желающей оживать…

— Ты же меня не знаешь, — необидно укорила она.

— Что надо, знаю.

— Стасик, — сказала она. Вздохнула и повторила: — Стасик.

На сей раз это ему не понравилось.

— Батраков моя фамилия, шесть специальностей, четыре сотни в месяц. Понадобится, могу и больше.

— А зачем тебе столько?

— Чтобы жить.

— Со мной, что ли?

— Наконец-то догадалась.

Марина полезла ласкаться:

— Вот дурачок! Замуж, что ли, зовешь?

Батракову бабские фортели надоели, и он сказал:

— Значит, так, пойдешь или нет?

— Да, конечно, пойду, — отозвалась Марина, — думаешь, таких дурачков много? Да я за тобой куда хошь пойду. Только не выгоняй до марта, дай перезимовать.

— Перезимуешь, — пообещал Батраков и решил: — Завтра у меня тут дела, послезавтра тоже. А в пятницу поедем домой.

— Куда — домой?

— Где теперь твой дом?

— Где мужик.

— Наконец-то стала соображать, — похвалил он и улыбнулся, — давай и дальше так.

— У меня ж ни паспорта, ни трудовой…

— Это не проблема. И вообще запомни — больше у нас с тобой проблем нет.

Это он, конечно, погорячился — проблемы были, много проблем. В том числе и одна, им упущенная.

— А как же с Аллой Константиновной? — спросила Марина.

Он растерялся, но потом вспомнил:

— Так она же вроде к бабке собиралась.

— Она же со мной собиралась… Видишь, как некрасиво: гуляли вместе, а как мужик порядочный, так мне.

— Ну и она найдет. — предположил Батраков без большой уверенности.

— Где найдет! — отмахнулась Марина. — Стасики стаями не ходят.

Батраков развел руками:

— А чего же делать? Мусульманства у нас на любимой родине нет.

— Единственная моя настоящая подруга.

— Ну хочешь, я ей скажу?

— Не надо. Сама.

Она накинула ночнуху и пошла в соседнюю комнату. Не возвращалась долго, видно, проблема оказалась не из простых. Но Батраков о ней не думал, ему, как быстро выяснилось, и своих проблем хватало.

Самая первая — в пятницу предстояло везти Марину домой, а дома у Батракова, по сути, не было. Дом записан на мать, и хозяйка — мать. Конечно, и у него права есть, но не судиться же. Когда-то он мать очень любил, и отца любил, и дом, еще тот, старый, кособокий, но от этого тем более родной, с чуланом и низким чердаком, по которому можно было только ползать, даже ему, тогда семилетнему, негде было подняться в рост. Жили хорошо и весело, ходили с отцом по грибы, держали умную и хитрую дворнягу. Стасиком он никогда не был, а вот Славиком был — именно в те времена…

Потом отец уехал на полгода, с весны до зимы, вернулся гордый, с деньгами. Через неделю пришли плотники, двое, и вместе с отцом стали рядом с домом строить новый. Работали быстро, с каждым днем наращивая сруб. И мать помогала, и он, Славик, паклю подавал.

Тогда он не понял, почему все разом вдруг взорвалось и развалилось, потом уж объяснили добрые люди. А запомнилось — ночь, густой, злобный крик отца, звон, стук двери, странный, шепотом, вопль матери… Вроде утихло, и он уснул. Утром спросил, где мать. Отец сказал, что уехала в гости, а на сколько, будет видно.

Мать гостила долго, года четыре. Сперва изредка наведывалась, ловила у школы, целовала, кормила вкусным, но с собой не звала. Потом приехала толстая, сказала, что все лето будет занята. И больше не приезжала.

Дом отец все же достроил. Но жизнь не заладилась. Снова жениться он не хотел, а временные мачехи не задерживались. Когда Батракову было двенадцать, отец разбился — не удержал самосвал на скользкой февральской шоссейке.

Через неделю после похорон приехала мать. Соседки встретили ее жестко, бегали в собес, подучивали мальчишку, где и что говорить. Но оказалось, мать с отцом не разводилась, с новым своим жила без записи, так что домой вернулась вполне законно. Батраков, тогда уже не Славик, а Батрак, уперся, на вопросы важных теток из собеса не отвечал, бормотал, что ничего не знает: тетки были чужие, а мать своя. Он спросил ее, где новый ребенок. Ответила, не повезло, родила слабенького, так и не выходила, слава богу, сказала, ты есть, ласточка мой, Славик, сыночек. Он был рад, что мать вернулась, что соседки больше не будут хозяйничать в доме и жалеть.

Но вскоре оказалось, что пять лет слишком большой срок — оба отвыкли. Мать кормила куда вкусней, зато при отце была воля, а мать все допытывалась, куда, да с кем, да зачем, командовала, с кем дружить, с кем нет. Отец не ругал за рваное, вдвоем зашивали кое-как да еще смеялись. Мать же кричала, что она деньги не ворует и миллионов у нее нет, лезла драться. В отместку Батрак злобно ощетинился против первого же отчима. Мать пошла на принцип, но тут уже соседки горой встали за бедного сироту. Когда убегал в училище, была даже мстительная идея поджечь дом — слава богу, рука не поднялась. С годами и долгими отлучками все кое-как утряслось, но и по сию пору жили напряженно. И везти Марину к матери не хотелось. Однако иной возможности пока что не было…

Она пришла от Аллы Константиновны понурая. Батраков не спал, ждал.

— Переживает девушка, — сказала Марина.

— А чего говорит?

— Ничего не говорит. Плачет. — Помолчала, повздыхала и спросила негромко: — Не устал?

— Да нет… С чего?

— Пойди, успокой.

Батраков удивился:

— А как я ее успокою?

Она хмыкнула с досадой:

— Не знаешь, как баб успокаивают?

Он растерялся.

— Ну, иди, говорю. Иди! Я же ее лучше знаю.

Батраков прошел в соседнюю комнату. Алла Константиновна лежала, укрывшись с головой. Он осторожно откинул угол одеяла.

— Ну что ты? — сказал он и сел на край койки. — Подумаешь… — Погладил по щеке, щека была мокрая. — Да ладно, — уговаривал он, — брось…

Она не ответила, но подвинулась в койке.

Успокаивать Аллу Константиновну оказалось легко. Едва дотронулся до нее, задрожала. И чуть не каждую минуту ее начинала бить та же стонущая, судорожная дрожь.

Бедная баба, думал он, бедная баба…

День спустя компания распалась: Алла Константиновна поехала автобусом в Курск, а невесту Батраков повез к себе. К матери. Для уверенности так про себя и думал: невесту везу.

Дорога была не длинная, километров полтораста, но с пересадкой полдня ушло. Уже на станции, когда вышли, невеста вдруг сказала:

— Постой.

— Чего?

— Дело одно.

— Ну? — приготовился слушать Батраков, и что-то в нем трепыхнулось: как ни гладко складывалось, а все-таки ждал неприятности.

— Да ничего страшного, — улыбнувшись, успокоила она. — Просто сказать хотела… В общем, я не Марина, а Татьяна, так и зови.

— Ладно, — согласился он, — а Марина зачем?

— Партизанская кличка, — усмехнулась она.

Он спросил не сразу:

— А Татьяна — это точно?

Она привстала на цыпочки, тронула губами его щеку:

— Дурачок, сейчас-то мне зачем тебя обманывать?

— Танюшка, значит, — попробовал он новое имя на слух, — Танюшка…

Ничего звучало, красиво. Не хуже прежнего.

Мать встретила сухо, но вежливо, — и на том спасибо. Только в дверях, прежде чем впустить, переспросила, будто проверила:

— Татьяна, значит?

— Татьяна, — поторопился Батраков.

— Гостья вроде бы и сама не немая, — даже не повернулась к нему мать, и невеста повторила:

— Татьяна.

Под прямым и долгим материным взглядом она сжалась и напряглась.

Мать соблюла все приличия, провела в комнату, усадила и, даже не спросив, голодны ли с дороги, пошла накрывать на стол. Татьяна сунулась было помочь, но тут уж материн характер проявился, бросила со смыслом:

— Ни к чему, в одном доме двум хозяйкам только тесно. Батраков тронул невесту за руку, успокаивая, но она, похоже, не обиделась, еще его утешила шепотом:

— Не переживай, мать — она мать и есть. Имеет право. Накормила мать хорошо и посуду выставила гостевую.

Суп ели молча, а за картошкой мать спросила:

— Ну, и кто же вы Станиславу будете? Сослуживица или как? И опять Батраков опередил Татьяну, но тут уж твердо:

— Невеста.

Мать как бы не слишком и удивилась:

— Невеста? Что ж, дело хорошее.

Неужели примет? — не верил Батраков.

Мать держалась так, будто и в самом деле приняла. К чаю варенье выставила в двух баночках, на выбор, потом допустила мыть посуду, за телевизором усадила рядом с собой. Перед сном поинтересовалась нейтрально:

— Вам как стелить-то? Отдельно, вместе?

— Отдельно, — быстро ответила Татьяна.

— Дело хозяйское, — сказала мать, понять ее можно было и так и эдак.

Как повернется дальше, Батраков не загадывал — ожидать можно было всего. Он и был готов ко всему.

Последние годы мать жила одна. Стройная, крепкая, густоволосая, она несла одиночество надменно, как дорогую шубу. Вечерами сидела у телевизора, усмехаясь и ничему не веря. Батраков кожей чувствовал, как копится в ней сухая жесткая злость. Бывали у них с матерью и примирения, разговоры. Но она тут же начинала учить и давить, он тут же упирался, и постепенно оба поняли, что лучше держаться на дистанции — спокойней.

Вот и теперь Батракова не слишком тревожило, как рассудит мать. Жизнь его, и важно, как рассудит он. А он свое решение уже принял…

Татьяне мать постелила на застекленной верандочке. Доставая белье, спросила походя:

— А вещи невесты где же?

— Там, — показала взглядом Татьяна и покраснела.

— Узелок, что ли?

— Сумка.

— Ну, ну, — сказала мать.

Утром она подала завтрак, сама же после прибрала, а потом обратилась к Татьяне:

— Ну вот что, гостья дорогая. Невесты, на зиму глядя, в летнем не ходят. Ничего против вас не имею, как хотите, так и живите. Только я не слепая. Какую Станислав невесту выберет, это его дело. А вот мне в моем доме такая невестка не нужна.

— Подожди на улице, — велел Батраков Татьяне и пошел собирать чемодан.

— Насовсем, что ли? — усмехнулась мать.

— Зачем насовсем, — отозвался Батраков, — у меня дом есть.

— Дурак ты, — сказала мать, — думаешь, ты ей нужен? Ей зимовать негде.

Батраков молча толкнул дверь. Спорить он не собирался — мать переговорит. А вот как ему жить, это уж его дело.

Что с Татьяной надежно только до весны, это он и сам понимал. Но весна когда еще! До тепла полгода, а то и больше, целая жизнь. А там видно будет. Полгода срок большой, а люди друг к другу быстро привыкают. Сам он, когда впервые у Галии остался, тоже думал — случай, на одну ночь, выпала возможность, чего не попользоваться. А вышло… Если бы не пила она, да ладно, пусть бы пила, но при нем… Обидно, что далеко, даже на могилу так просто не сгоняешь. Да и кладбище там — слабая, гнилая мерзлота, летом вовсе болото, рыжая грязь, а кругом, как жженые спички, выгоревший низкорослый ельник. Западней, говорят, красота, корабельные сосны, а на их участке природа попалась бедная. Что же поделать, красоты, как и колбасы, на всех не хватает. Зато народ подобрался хороший, и Галию, вон, встретил…

Батраков укладывал чемодан с легким сердцем, знал, что на улице не останется. И в самом деле, друг, школьный еще однокашник, пустил без проблем, поместив в чердачной комнатке с маленьким окном и широченной железной кроватью, неудобной для сна, но сильно располагавшей к любви: в древнем матраце пружины держались лишь по краям, весь центр был продавлен, и отодвинуться друг от друга не было никакой возможности — они с Танюшкой тут же скатывались в середку, как в овраг.

В этой комнатушке под крышей Батраков и узнал наконец правду.

Разговор зашел случайно и как бы об ином. С вечера посыпался дождь и дробил, не переставая, часа четыре. Они лежали в своей колдобине, тело к телу, радуясь, что под крышей и вдвоем.

— Где-то там сейчас Алла Константиновна? — вздохнула вдруг Татьяна.

— А разве не у бабки? — удивился Батраков.

Она только усмехнулась.

— Но она же к бабке поехала! — глупо настаивал Батраков, уж очень хотелось думать, что и невезучая Алла Константиновна сейчас в тепле, под крышей, что не вышвырнута в белый свет, как надоевший щенок, а пристроена в надежное место, к родному человеку, где в забота, и присмотр.

— Поехать-то поехала…

Фраза повисла, и Батраков понял, что по совести утешить себя нечем. Слаба, глупа, дотронешься — балдеет. Какой уж там присмотр. Такая девка себе не хозяйка.

— Кстати, ты зачем тогда меня к ней послала? — словно бы вспомнил Батраков — прежде спрашивать про это было неловко.

— Подруга все-таки, — сказала Татьяна, — хоть попрощались по-человечески.

— Давно с ней дружишь?

— Со школы, как на танцы стали ходить. С Аллой Константиновной не пропадешь, незаменимый человек для компании: молчит и со всем согласна.

— Это у вас с ней первая была гастроль?

Вопрос вырвался для самого неожиданно, для Татьяны, ему показалось, тоже. Но она запнулась на секунду, не больше.

— Какой там первая… Первая у нас была лет в семнадцать. — Помолчала, вздохнула и проговорила, словно подчиняясь неизбежному: — Видишь, не надо было тебе меня сюда везти. Мать-то твоя права: добра не будет.

Ее понурая уверенность Батракову не понравилась — то мать за него решала, теперь эта взялась. Он спросил холодновато:

— Так. Ну и по какой, любопытно, причине не будет добра?

Она почувствовала его раздражение и смягчила тон:

— Ну, так мне кажется.

— А кажется-то — почему?

Татьяна подняла глаза:

— Понимаешь, я не хочу тебе врать.

— Ну и не ври.

— И чтоб мучился ты, не хочу. Я ведь баба грешная. Так что, если чего неприятно знать, лучше не спрашивай.

— Делов-то, — ответил Батраков, — а кто нынче святой? Ты много святых встречала?

— Вот ты, — сказала она и засмеялась, — да еще Алла Константиновна.

— Видишь, — поддержал он ее веселость своей, — такая страна здоровая, а святых только двое, остальные грешники. Короче, давай так: в субботу едем к тебе.

— Зачем? — встревожилась она.

— За паспортом, за трудовой.

— А паспорт на что?

— Кто же без паспорта распишет?

На этот раз Татьяна молчала долго. Потом спросила — голос был усталый:

— Тебе плохо со мной?

— Хорошо, — ответил он, удивляясь вопросу.

— А тогда чего еще надо? Что я, не твоя?

— Моя, — согласился он без особой уверенности.

— Вот и пользуйся, раз твоя. Чего еще надо?

Батраков объяснил:

— Я ж тебя люблю.

— Ну и я тебя. И слава богу. Чего на лишние хлопоты напрашиваться?

— Эти хлопоты не лишние, — твердо возразил он.

— Стасик, — сказала она с досадой, — хороший ты парень. Ты хороший, а я нет. Ну какая я тебе жена? Я плечевая. Искательница приключений. Дальний бой.

Этого он не понял:

— Какой еще дальний бой?

— Ну, говорят так. Дальнобойщица, дальний бой. Бабы, которые ездят на попутных. С шоферами дальних перевозок. Путешествуют. Вот как мы с Аллой Константиновной.

— Ну и что? — сказал Батраков. Его эта новость не слишком тронула. Может, потому, что, по сути, и новостью не была: не дурак же, догадывался о чем-то близком, не так уж и трудно было догадаться.

— Как — что? — слегка растерялась Татьяна.

— Так. Ну, ездила и ездила. То была одна жизнь, а теперь другая.

— А люди узнают, мать твоя узнает? — пыталась держаться за свое Татьяна, и это было совсем уж беспомощно. Кто станет узнавать, какие люди, кому они с Танюшкой нужны? Ее растерянность вызывала жалость и нежность, в эту минуту Батраков чувствовал себя с ней сильным, умным и ответственным, на все сто мужиком. И он не стал спорить, доказывать, он просто ладонью остановил фразу на ее губах и всем, чем мог, потянулся к послушному, отзывчивому, любимому телу…

Потом сказал, как о решенном:

— Значит, в субботу едем.

— Нельзя, — грустно улыбнулась она.

— Почему?

— Все равно нас с тобой не распишут.

— Как так не распишут? — возмутился он.

— Замужем я. — Помедлила и выговорила самое трудное: — И дочь есть. Шесть лет. Небось уже в нулевку ходит.

Тут уж растерялся Батраков:

— Постой… Но если семья, как же ты уехала?

— Уехала, — вздохнула она.

— А муж чего?

— Откуда же я знаю, чего? Я ж его с тех пор не видела. Уехала, и с концами… Нельзя мне туда, понимаешь?

Он ничего не понимал.

— Дочка, значит, — тупо сказал Батраков. — А зовут как?

— Аленка.

— Дочке нужна мать, — изрек он невпопад и сам почувствовал, как по-дурацки прозвучала эта сто раз слышанная, правильная, будто таблица умножения, фраза.

— Да знаю, что нужна, — скривилась она, — но что делать-то?

— Да, история, — встал в тупик Батраков. Потом вдруг вспомнил: — Стой, раз дочка в нулевке… Сколько же ты замужем?

Она чуть задумалась:

— Ну вот считай… Замуж вышла в девятнадцать, сейчас двадцать шесть… Выходит, семь лет.

— А раз замужем, как же ездила?

— Так и ездила.

Этот ответ ничего не прояснил. Батраков не без труда повернулся к ней — в матрацной яме их глаза оказались почти что рядом.

— А почему?

— Нравилось, — спокойно сказала она.

Батраков не чувствовал ни ревности, ни боли, ни брезгливости, одно только желание понять. Рядом, грудь к груди, лежала женщина, любимая и своя, с ней все было ясно, но существовала еще и другая, чужая, с путаной нелепой судьбой, и ту, другую, надо было понять, чтобы своими прошлыми дуростями она не цепляла их с Танюшкой дальнейшую жизнь.

— А первый раз чего уехала? — все допытывался он.

Татьяна потянулась, погладила ладошкой его по груди и сказала мечтательно:

— Первый раз было здорово… Я ведь девушка была впечатлительная, все мысли про любовь, первый мальчик в пятнадцать лет.

— По-настоящему?

— Не понарошке же, — усмехнулась она. — Хороший был мальчик. Студент. Их на картошку пригнали, три недели жили у нас. Он и сам-то ребенок был, восемнадцать лет, а мне таким взрослым казался…

— Нравился?

— Отпад! Во-первых, перед подругами: у них вани деревенские, у меня студент. Потом язык у него был — часа по три молол без передыху! Ну, а я варежку разину — чего со мной хочешь, то я делай.

— Видела его после?

— Не. Три письма написала — ни звука. Потащилась к нему в город, а там, оказывается, и улицы такой нет.

— А ездить с чего начала?

— Мир хотелось повидать. Как раз школу кончила, стала с матерью на ферму ходить. Ну, думаю, еще время пройдет, замуж выйду, так не увижу, где чего творится. А тут случай подвернулся: рефрижераторщик один сманил. Поехали, говорит, прокатимся. А назад, говорю, как? А назад, говорит, попуткой. Так вот и загуляла в первый раз.

— А вдвоем как же ездили? — спросил Батраков. — Алла Константиновна в кузове, что ли?

Татьяна засмеялась:

— Ну что ты! Алла Константиновна — девушка нежная… Грузовики же обычно колоннами ходят. А у МАЗа кабина большая, втроем не тесно. Иногда в легковушки подсаживались.

— А ночью как, если втроем?

— Когда как. Тут уж хозяин барин, кого выберет. Но это не всегда. Иногда за так везут, для компании, одному-то в дороге скучно.

— А кормились как?

Батракова интересовало не это, другое — брала она деньги или нет?

Татьяна отмахнулась:

— Да ну… С голоду у нас еще никто не умер. Ты вон на вокзале накормил, так? А с шоферами тем более. Они же в дороге что-то едят. Ну и как же ты думаешь: сам в рот, а тебе не даст? Едем же вместе, разговариваем, уже люди свои.

— Ну, а если, допустим, очень уж противно?

Она сразу поняла, о чем речь:

— Мы же смотрим, к кому подсесть. А если уж так вышло, Аллу Константиновну попросишь, она девушка отзывчивая, выручит.

— Денег никогда не предлагали? — все же не выдержал Батраков, почему-то именно это волновало его больше всего.

Татьяна мотнула головой:

— Не. Это проститутки за деньги стараются, а дальнобойщицы — так, за романтику. — Помолчала и добавила: — Не мучайся, родной. Ничего плохого не было, кроме того, что было. Самое плохое, что сейчас мне домой дороги нет.

— Раньше-то возвращалась.

— Раньше как-то сходило.

— Врала?

— А ты думал? Ну, не правду же говорить. Мужу-то! Он-то не виноват, чего ж ему жизнь укорачивать. Сейчас вот занесло, сама не знаю… Думала, недельку проветримся, а видишь…

— Как замуж вышла, это ты, пожалуй, зря, — мягко, но все же осудил Батраков.

Она опять вздохнула:

— Натура у меня такая. Со школы хотела поездить. Спортсменки, вон, ездят, стюардессы всякие даже в Париж летают.

— Ну и пошла бы на стюардессу.

— С моими-то отметками?.. Ладно, бог с ним. Хоть будет, что на старости вспомнить. Ты вот в Махачкале был?

— Нет.

— А я была. И в Киеве была, целые две недели. У художника одного застряла. Сперва рисовал меня, потом так. Старый уже был, а шебутной. Знаешь, как меня звал? Гелла. Мы с ним такую хохму устроили! Гостей назвал, мне велел чай разносить. На подносе. Фартук повязал красивый, вышитый, с нагрудником. А под фартуком — ничего — голая. Поднос поставила, задом повернулась — ну, хохма! Ржачка у них была на полчаса.

Рассказывая, она увлеклась, заулыбалась.

Главное, денег не брала, думал Батраков, слава богу, баба порядочная. Конечно, окажись по-другому, тоже не смертный грех, человек не всегда себе хозяин. Но лучше, что не брала. Вон ведь как ее жизнь помотала, а порядочность сохранила…

— С дочкой надо решать, — сказал Батраков, — все равно когда-нибудь придется. Ведь не бросишь ты ее на веки вечные?

— Нет, конечно, — неуверенно и не сразу согласилась она. И попросила совсем уж жалко: — Давай чуть погодя, а?

Батраков подумал и решил:

— Ладно, еще неделю отдохни. А там поедем. Как раз и отгулы прихвачу.

Наутро, когда он спешил на работу, Татьяна пошла с ним и сама устроилась при складе, временно. Взяли без документов, на честное слово.

В тот же вечер после работы Батраков встретил мать. Увидел ее издали, и она увидела: остановилась посреди разбитого тротуарчика, рука в бок кренделем — ждала. Батраков подошел, тоже остановился. Бегать от матери он не собирался — честь велика.

— Ну, — спросила мать. — долго будешь сплетниц радовать?

На это он отвечать не стал.

— Так и будешь по чужим чердакам Христа ради?

— Зачем? Домой вернусь.

— Один или с невестой?

— С женой.

— А меня не хочешь спросить, пущу или нет?

— Не, не хочу, — ответил Батраков, чувствуя, как собирается и твердеет в нем злость, — я ведь в свой дом вернусь.

— Это в какой же свой?

— Который отец выстроил.

— Этот, значит, твой. А мой где?

— Разберемся.

— Судиться будешь?

— Сперва въеду.

Отвечал он спокойно, но соображал уже мало что — вела злоба. Он редко закидывался, но теперь так случилось.

— Дурак ты, Славка, — сказала она, — нашел врага — родную мать. Да хоть завтра въезжай. Хочешь, комнату бери, хочешь, две, оставишь мне верандочку, и спасибо. О себе, что ли, забочусь?

Батраков молчал, злость быстро уходила, но что сказать, он не знал: настраивался на другое, на борьбу, на скандал, на долгое враждебное противостояние. А теперь, похоже, бороться было не с кем. Вот только надолго ли хватит материной покладистости?

— Может, она и хорошая баба, — задумчиво двинула бровями мать, — это тебе видней. А вот какие она прошла огни и воды, это ты у меня спроси. Это, сынок, не спрячешь. Ну, женишься, ладно, мешать не буду, пропишу. А дальше? Что дальше-то будет, думал?

— Ну, нравится она мне, — угрюмо объяснил Батраков.

Мать помедлила и развела ладони — смирилась с его решением:

— Раз так, приводи. Кстати, пошли, дам тебе чего теплое. А то погода, вон, видишь… Еще простынет, не дай бог, будет у тебя жена мало что веселая, так еще и хворая.

Батраков зашел с матерью домой, взял кофту, плащ и зонтик.

— Когда придете? — спросила мать.

— Спасибо, мам, — сказал он, — но пока не знаю. Подумать надо, как лучше. У тебя характер, у меня характер, у нее характер… Я вообще-то прикидывал — может, лучше уехать куда, новую жизнь начать на новом месте.

На дворе зашуршало тихонько, дождь — не дождь, не поймешь. В открытую фортку слышно было, как рванул ветер. Перед окном, мазнув красноватым, косо пронеслись слабые, жухлые листья.

— Совсем осень, — сказала мать. Она вздохнула, медленно покивала, словно соглашаясь сама с собой, и села на табуретку в сенях. — Может, и прав ты. Поживи, присмотрись. Когда своим домом, виднее. Куда думаешь-то?

— Не знаю пока. — Он так и стоял с зонтиком под мышкой.

Она сидела сгорбившись, глаза будто в пыли, голос усталый:

— Дедов дом так и стоит заколочен. Пять лет уже. Если кто не спалил. Вот и поезжай… Она-то деревенская?

Батраков кивнул, но без большой уверенности. Была вроде деревенская, а какая сейчас, это видно будет.

— Земля там хорошая, — сказала мать, — усадьба, сад, если не посох.

Материна идея Батракову понравилась. Но он пока что не решился говорить за двоих. Поэтому осторожно пообещал…

— Обмозгуем…

Конец осени выпал не теплый, но сухой, дни стояли чистые, солнечные. Мать помогла приодеть Татьяну к зимним холодам, Батраков взял два отгула и поехал с невестой в ее родные места вызволять документы и дочку Аленку.

Татьянина родина лежала сразу за шоссейкой, от станции километрах в полутора. Место было красивое, овражистое, с небольшим леском и выгнувшимся подковой озером. Но и здесь, как в родном поселке Батракова, казенно торчали торцами к шоссейке несколько пятиэтажек — серыми неряшливыми панелями они лезли в глаза и давили окрестную красоту.

Пока шли, Татьяна мрачнела и мрачнела. За пятиэтажками, где начинались разномастные частные домики, остановилась и опустила свою торбочку на сухой травянистый бугорок.

— Здесь, что ли? — спросил Батраков.

Она молчала.

— Куда идти-то?

— Не могу, — сказала она.

— Ну, чего ты? Договорились ведь.

— Стыдно. Боюсь.

— Все равно же надо.

— Чего я ей скажу?

— А чего говорить? Войдем, и все. Сами увидят.

— Ага! — бросила она раздраженно. — Привет, мамаша дорогая, давно не видались. Так, что ли?

— Ну, я сам скажу. Пошли.

— Чего ты скажешь?

— Что надо, то и скажу.

— А к ним, — крикнула она и мотнула головой куда-то в сторону, — к ним не пойду! Вот убивай — не пойду!

— Туда сам схожу, там ты и не нужна, — твердо, как мог, пообещал Батраков, но решимости голосу все равно не хватило. Там дело предстояло тяжелое, тяжелое и грязное. Но и избежать его никак не получалось: дочку Аленку надо было выручать.

Дверь была не заперта, и стучать не стали — Татьяна, правда, держалась сзади, но Батраков рассудил, что при всех деталях она не в чужой, а в родной дом возвращается. В родную же дверь не стучат. Татьянина мать, к двери спиной, стирала, таз с мыльной водой стоял на табуретке. На улице было еще довольно светло, но в доме сумеречно, и громоздкий старый телевизор выделялся серым мерцающим пятном: полный человек в четверть голоса рассказывал про сельское хозяйство.

Батраков кашлянул. Мать не услыхала. Как ее зовут, он в зашоре не поинтересовался, а теперь было неловко. Но делать нечего, наклонился к Татьяне и спросил шепотом.

Та молчала, как в столбняке. А вот мать на шепот обернулась.

Мать смотрела на дочь, дочь на мать. И — ни слова. Потом женщина вытерла руки о передник и спиной привалилась к шкафу. Ростом она была пониже Татьяны, но из-за тяжелой фигуры и больших, с грубыми пальцами, кистей казалась крупнее дочери.

Батраков вспомнил обещанное.

— Вот, мамаша, в гости приехали, — сказал он шутливо, — принимайте.

Женщина все молчала. На вид ей было к шестидесяти, а сколько на деле, Батраков не знал. И не мог понять, похожи они с Татьяной или нет.

— Загулялись немного, зато теперь… — продолжил он в том же тоне.

Но тут женщина нетвердо пошла вперед. Сейчас заплачет, испугался Батраков. Но она не заплакала. Она подошла к Татьяне и открытой ладонью с силой хлестнула ее по лицу.

— Сволочь паскудная, — крикнула мать, — сука!

Батраков от неожиданности тоже закричал:

— Да вы что, мамаша?!

И заговорил, торопясь, чтобы мать не успела снова замахнуться.

— Мы же по-хорошему, женимся, за паспортом приехали, расписаться…

— Сука, — сказала мать уже спокойно, и это вышло еще страшней, — я ведь уже в розыск подала, фотку распечатали. Отец все забросил, в область ездил, сейчас, вон, в Москве. Думали, лежит где в болоте убитая, хоть бы тело отдали похоронить. Ох, сука…

— Мам, — забормотала Татьяна, — ну что ты, мам…

— Со двора чтоб не вылазила! — крикнула та. — Что людям скажу? Сестру бы хоть пожалела, ей еще замуж выходить. Уж лучше бы правда тебя кто-нибудь…

Татьяна стояла, опустив голову, растерянная и жалкая, Батраков и не думал, что она может быть такой. Он не выдержал, вступился:

— Зря вы, мамаша. Ну, ошиблась, каждый может ошибиться. А теперь все будет по-другому.

Мать словно впервые заметила его, оглядела медленно и бросила дочери:

— Нашла блаженного…

Потом она все же отошла, чуть помягчела, и стало видно, что не так уж она и стара, лет сорок пять, наверное. Молча накрыла на стол, нарезала хлеба, сала. Но видно было, что Татьяну не простила и прощать не собирается: миски с толченой картошкой ставила рывком, не глядя, словно собакам швыряла. И сама за стол не села.

Батраков, привыкший ко многому в жизни, в том числе и к женской злости, вежливо благодарил, ел спокойно и все хвалил. Кончилось тем, что мать все же поинтересовалась:

— Ну, а ты кто ж такой будешь?

— У меня, мамаша, шесть специальностей, — ответил Батраков и рассказал про все шесть. Женщина вздохнула и посмотрела на него с жалостью, что Батракова не обидело и не огорчило: не важно, как смотрит, важно, что от Татьяны отвлеклась.

Пришла младшая Татьянина сестра, удивилась, даже обрадовалась, но обнялась сдержанно и малость брезгливо — подставила для поцелуя скулу. Батракова она восприняла спокойно, спрашивать ни о чем не стала, но, уходя в другую комнату, пренебрежительно хмыкнула в дверях.

Татьянина мать, как и его собственная в первый вечер, спросила, вместе им стелить или отдельно, и Батраков тоже сказал, что отдельно. И опять в глазах женщины шевельнулась жалость:

— Дурак ты, парень. Пользовался бы тем, что есть, другого от нее все равно не дождешься.

Татьяна сидела, будто разговор не о ней.

Ему постелили в теплой пристройке. Ночью невеста пробралась к нему, скользнула под старое, в прорехах, ватное одеяло. Батраков стал ее успокаивать, уговаривал не обижаться на мать. Татьяна тихо засмеялась и зашептала ему в ухо:

— Стасик, радость моя, да не бери в голову. Думаешь, переживаю? Ну, дала по морде, выполнила родительский долг. Первый раз, что ли? Я ведь для них давно отрезанный ломоть, чем я дальше, тем матери лучше.

— Мать все же, — возразил Батраков. — любит тебя.

Татьяна усмехнулась и сказала убежденно:

— Меня в этой жизни любить некому. Вот если только ты не откажешься.

— Я-то не откажусь, — заверил он. Подумал, что самому спрашивать не надо, но все же спросил: — А ты?

— Что я, совсем уж дура?

Прижалась к нему, заласкала, места нецелованного не оставила и неслышно прокралась назад в дом.

Вытащу, думал Батраков, из всего вытащу. Ведь хороший человек, ну как они все не понимают? Ну, надурила, да. Зато человек какой. Где еще такую найдешь? За всю его жизнь только две таких и было. Галия да она.

Опять вспомнился маленький поселок при новой станции, весь из сборных домов, голое, жалкое, крохотное кладбище — могила Галии была второй. Цементную плиту положили зимой, весной она ушла в грязь, потом пришлось сверху класть другую. Съездить бы туда, обязательно надо, ведь ни разу потом не был…

Татьяна послушалась мать, со двора не выходила. Но какие уж тайны в деревне! Когда Батраков шел улицей к Татьяниному мужу, встречные оглядывались.

У калитки Батраков заколебался. Открыть и войти? Нельзя, не гость. Стучать? Кто услышит? На всякий случай он все же потряс калитку — тут же равнодушно и кратко взлаяла собака, словно звонок продребезжал. Батраков стоял у забора, ждал.

Минуты через две из дома вышла женщина в годах — свекровь, наверное. До калитки она не дошла, остановилась на середине тропки и молча оглядела Батракова, после чего повернулась и снова ушла в дом.

Ладно хоть увидела, подумал он.

Еще через несколько минут вышел парень лет тридцати. Он, наверное, кто же еще. Муж.

Парень подошел к калитке и молча, как женщина до него, уставился на Батракова. Был он без пальто и без шапки, в толстом, домашней вязки, свитере. В руке гнутый железный прут, каким мальчишки зимой гоняют мяч или консервную банку. Драться, что ли, собирается?

Драться с парнем было нельзя, это Батраков понял сразу. Уж больно силы не равны: щупленький, росточком чуть повыше Татьяны, и как драться, если за этим недобро молчащим парнем вся справедливость? Ведь не он увел у Батракова жену, Батраков у него. А хочет увести еще и дочку.

Ладно, усмехнулся про себя Батраков, до смерти не убьет.

— Ну? — сказал парень.

— Да вот разговор есть, — объяснил Батраков.

— Слушаю.

— Батраков моя фамилия.

— Очень приятно. — Насмешки в ответе не было, видно, вежливая фраза вылетела автоматом, и от этого лицо парня стало еще напряженней и злей.

— Так уж вышло, что мы с Татьяной познакомились… не здесь, конечно, там, у нас, — Батракову казалось важным это уточнить, чтобы парню было не так обидно, — ну и вот… Извините, конечно… Что замужем она, узнал поздно… Получилось, вот…

— Ну, допустим, — выговорил парень.

— Вот и хотелось бы… по-человечески… раз уж получилось…

— Чего надо? — резко оборвал парень. Он так и не открыл калитку.

— Зачем злишься-то? — попытался урезонить его Батраков. — Я же твоего ничего не украл, я ведь…

— Чего надо?! — уже в полный голос заорал тот.

Это было некрасиво. Батраков сухо сказал:

— Во-первых, паспорт.

— Допустим. — Парень загнул палец на руке, свободной от прута.

— Трудовая.

Парень загнул второй палец.

— Ну и… — Батраков замялся, но произнести пришлось: — Еще вопрос насчет ребенка.

— Что за вопрос?

— Если б мальчик, и речи бы не было, — заверил Батраков, — но у вас же девочка. А дочке нужна мать.

Парень загнул третий палец:

— Все?

— Все, — согласился Батраков.

Парень покивал, прут в его руке подрагивал в такт.

— Значит, так, — сказал он, — паспортом своим и трудовой пусть хоть подтирается. А про дочку можешь ей передать: сдохнет, а девку не увидит.

— Зачем же так? — спросил Батраков с укором. — Все понимаю, виновата. Но дочке нужна же мать?

— Мать нужна, — едко подтвердил парень, — мать всегда нужна. Вот сука — не нужна!

— Ругаться-то зачем?

— А потому что сука — не нужна!

— Дочка же вырастет, — возразил Батраков, не обращая внимания на ругань, — все равно спросит… Ну как девчонке без матери?

— Спросит, — согласился парень, — это уж точно — спросит!

Он словно угрожал кому-то. Потом вдруг быстро пошел в дом.

А вернулся с девочкой.

Пока они шли от дома, Батраков жадно разглядывал Аленку. Курносенькая, волосенки светлые из-под смешного круглого картузика. Парень держал ее за руку, оттого Аленка скособочилась, одно плечишко вылезло, воротник теплой куртки налез на ухо.

Пока что это был чужой ребенок — но частично уже и его. Дочь. Старшая. До времени поживет здесь, так для нее лучше. Ну, а как они с Татьяной обустроятся… Батраков знал себя и знал, что Аленку станет любить, как свою, больше, чем свою, поскольку так будет справедливее. И одевать ее станет, как положено, и обидеть никому не даст, даже Татьяне, потому что ребенка надо воспитывать требовательно, но не обижая.

Он улыбнулся девочке сквозь штакетник и спросил, как ее зовут. Девочка не ответила. Стесняется, подумал он.

Парень отпустил Аленкину руку и сказал хмуро:

— Вон дядя за тобой пришел — пойдешь к нему жить?

— Не-а! — звонко отозвалась девочка, глазенки азартно заблестели. Батраков улыбнулся ей, показывая, что понимает игру.

— А то гляди, если хочешь, — все так же угрюмо предложил парень.

Девочка присела и во всю мочь, подвизгивая, крикнула:

— Не-а!

— Ну? — спросил парень Батракова.

— Так я что, я ж к ней от матери.

— От матери он, поняла? — с нажимом разъяснил девочке парень. — Может, к матери хочешь?

— Не хочу! — уже зло крикнула девочка. — Не хочу к суке!

Ротик у Аленки был маленький, нежный. Батраков, совсем растерявшись, забормотал:

— Ты что, разве можно так? Про мать? Мать же!

— Сука! — с вызовом повторила девочка.

— Ладно, — покорился Батраков, — твое дело расти. Вот вырастешь…

— Домой! — скомандовал парень, и девочка, ткнув его пальцем в рукав, будто в догонялки играла, побежала к дому. Парень повернулся к Батракову: — Еще вопросы будут?

— Маленькая пока, — объяснил Батраков то ли ему, то ли себе, и сердце его сдавилось от жалости к Татьяне.

— Вот, значит, трудовая, — сказал парень и просунул серую книжечку между штакетинами, — вот паспорт…

Батраков взял трудовую, другой рукой потянулся за паспортом. Но, оказалось, рановато. Парень паспорт не отдал, раскрыл и стал глядеть на карточку. Поглядел, покачал головой, странно дернул губами и вдруг, скривившись, плюнул на фотографию а швырнул паспорт через забор.

Батраков посмотрел на малого и крутнул пальцем у виска. Потом нагнулся, вытер карточку о рукав и пошел.

— Эй! — крикнули сзади. Батраков обернулся. Парень все стоял за калиткой.

— Ты что, жениться думаешь? — спросил он.

— Как положено, — с достоинством ответил Батраков.

Тот посмотрел почти что с сочувствием:

— Знаешь что, мужик? Ноги есть? Вот и беги подальше, пока живой.

— Обмозгуем, — ответил Батраков, чтобы лишний раз не обижать человека.

Отойдя, раскрыл паспорт. На давней карточке у юной Танюшки была нежная шея и глаза такие, словно вот-вот уйдет в любовный туман. Красивая карточка. Плевать-то на нее зачем?

…Татьяне он сказал, что Аленку не показали.

В понедельник пришлось съездить в район, в милицию. Батраков взял Татьянин паспорт, вышел на шоссейку и голоснул. Близко было, минут двадцать.

В комнате с железным шкафом полный, с сонными глазами капитан спросил Батракова:

— А месяц назад сообщить было нельзя?

— Да я сам… — начал было Батраков, но капитан уже потерял к нему интерес. Вызвал небольшого ладного лейтенантика и приказал:

— Поедешь с гражданином, проверишь. «Москвича» возьми. На обратном пути сгоняешь в совхоз. Гуляй!

Лейтенантик оказался парнем компанейским и дорогой просвещал Батракова:

— Главное, листовку отпечатали. Деньги трачены. И теперь кому-то будет втык. Другой на шлюшку тратится, так хоть чего-то с этого имеет. А тут за что страдать?

Он запнулся, покосился на попутчика и спросил:

— А ты ей кто?

— Да что-то вроде мужа.

Лейтенант присвистнул:

— Вот оно как! Тогда извиняюсь. Тогда, выходит, не шлюшка, а самая передовая в мире советская женщина. Они теперь все передовые, где бы одну отсталую найти…

Батраков спросил, будет ли теперь Татьяне что-нибудь за эту историю. Лейтенантик, сняв пальцы с руля, махнул рукой:

— Чего с ней сделаешь? У нас государство гуманное. Если ты сознательный гражданин, дашь ей метлой по заднице. А нет — тогда придется ограничиться моральным порицанием. Веришь в моральное порицание?

Батраков сказал, что не верит.

— Зря, — осудил лейтенантик, — надо верить. Потому что больше не во что.

До деревни домчали духом. Лейтенантик взял Татьянин паспорт и, глядя на нее, все сверил: личность, паспортные данные и прописку. Потом спросил:

— Сколько в общей сложности отсутствовали?

Татьяна сказала, что с мая.

— Полгода, значит, — подсчитал лейтенант, — срок! Ну, и чем же вы эти полгода занимались?

Она промолчала.

— А телеграмму домой нельзя было дать, чтоб людей зря не беспокоить?

И этот вопрос остался без ответа.

— Ясно. — сказал лейтенант.

Батраков проводил его к маните. Лейтенантик открыл дверцу, оправил шинель, потопал ботинками, стряхивая мусор, и проговорил убежденно:

— Хлебнешь ты с ней, парень.

Батраков вернулся в дом. Татьяна понуро, мешком, сидела на табуретке. Она сразу же спросила:

— Чего Аленка говорила?

Он растерялся:

— Да я же…

— Не ври, не надо. — попросила Татьяна, — тут же деревня, от соседей что спрячешь? Да и свекруха уже разнесла.

Батраков попытался успокоить:

— Она же маленькая, ребенок. У них это как игра, сегодня одно, завтра другое. Девчушка — прямо копия твоя…

Она подняла взгляд:

— Стасик, родненький, давай уедем? Прямо сейчас, а? Пока мать не пришла.

Голос был тихий, но глаза такие измученные, что Батраков испугался, что еще слово, и она сорвется, закричит, завоет, забьется — видно, до края дошло.

— Ну давай, — согласился он сразу, — давай. Куда?

— Да хоть куда. Словим попутку, и по трассе. — Она улыбнулась. — На пару. Как с Аллой Константиновной. Давай, а?

— Меня шофера кормить не станут.

— Ну, не могу я тут!

Это она почти крикнула.

— Ладно, — решил Батраков, — поехали. Страна большая, найдем место.

По сути дела, в большой стране место для них с Татьяной было только одно, Батраков его и держал в голове при том разговоре. Сам он был готов начать хоть с нуля, с общаги, а вот Танюшка могла не выдержать. Тут он мечтаний не строил, а рисковать не хотел. Не хотел рисковать Татьяной.

Ползимы пришлось кантоваться в родительском доме. Обошлось: бывало всякое, но глотки друг другу не рвали. Мать вроде бы подобрела и приладилась вечерами играть с Татьяной в дурака. А в начале февраля собрались, Батраков снял с книжки все свои шестьсот рэ, и поехали в Крым.

Дедов дом, щитовой, мазаный, а в былые времена и беленый, располагался посреди довольно большого поселка, некрасивого, но аккуратного, поставленного быстро, по линейке, лет тридцать назад, когда среди прочих принялись осваивать и крымскую целину. Была степь, стал колхоз. До райцентра восемнадцать километров, до моря сто десять. Хорошее место, в самый раз.

В первый же день, оглядевшись, Батраков понял, что с соседями повезло: дом так и стоял заколоченный, ни доски не отодрано, ни стекла не выбито. Забор из сетки поржавел и местами прилег, но тут забота предвиделась небольшая. Главное, ничего не испохабили и не растащили — похоже, народ вокруг обитал трудолюбивый, из тех, кому заработать проще, чем украсть.

Что Батракова особенно порадовало — как повела себя Татьяна. Пока он освобождал окна и примеривался к забору, она обследовала сарайку, разобралась в чуланчике и взялась за полы. Потом так споро разложила и развесила барахлишко, что и трех часов не прошло, а брошенный дом стал жилым. И пахло в нем не подвалом, а мытым деревом. И ужинали на чистом полотенце. И спать легли в чистую постель. Батраков сперва удивился, а потом вспомнил ухоженный сарай при бывшем ее жилье, дорожку с песочком, угрюмую свекровь и подумал, что домашнюю школу Танюшка прошла хорошую. Повезло ему с хозяйкой. И тут повезло.

Батраков устроился в колхозе механизатором, Татьяна пошла в школьную столовую. На двоих вышли приличные деньги, плюс ей на еду почти не тратиться, плюс у него… да мало ли какие у механизатора в деревне плюсы? Там починить, там подбросить — лишняя сотня в месяц сама набегала. А еще ведь усадьба! Батраков выписал в колхозе двух поросят, купил цыплят, окультурил черешни и яблони, сгоряча, в охотку, сунул в землю еще десяток корней, про огород и говорить нечего. Пожалуй, даже малость перехватил: ведь Крым, степь, все на поливе, приходил с работы к восьми и пластался до полуночи. Сразу возникла идея прикопить деньжат, достать труб и сделать по участку разводку. Но пока приходилось ведрами. Зато хлопоты эти были радостны, потому что рядом так же пласталась Татьяна.

Уживаться с ней было на удивление легко: держалась скромно, любую напряженку тут же снимала шуткой. Ревновать он не ревновал, да и поводов не давала. Когда послали на неделю в Джанкой, немного забеспокоился, но она только расхохоталась:

— Ну чего боишься, дурачок? Думаешь, я такая страстная? Да по мне хоть… Ну хочешь, проверь — месяц не трогай. Да хоть два. Только спи рядом, я уж привыкла с тобой засыпать.

Видно, из глаз его еще не ушла тревога — она ухмыльнулась:

— Не веришь? Ну, поставь пломбу для надежности.

И потянула вниз молнию на штанах.

Первая запомнившаяся размолвка произошла, когда в чуланчике, в ворохе рухляди Батраков наткнулся на пачку сигарет. Взял, повертел с недоумением и обидой. Как же так, ведь обещала…

Вошла Татьяна, поняла, сделала виноватое лицо:

— Ну, прости, не удержалась. Три штучки только. Ну, швырни в печку, и все.

— Ты ж обещала, — сказал Батраков.

— Ну, прости, — примирительно улыбнулась она.

— В рать-то зачем? Не можешь — кури при мне. Только не ври.

И тут она вдруг закричала, слезы рванулись из глаз:

— Ну не могу я так! В тюрьме я, что ли? Ну что я сделала-то?

Батраков растерялся, забормотал:

— Танюшка, да ты что? Что ты? Да кури, ради бога, если уж так. Я ведь почему? Ты молодая, женский организм, здоровье, сама понимаешь… У нас вон дома сосед…

— Ладно, швырни их в печку и забудь.

— Зачем в печку? Раз уж хочешь…

— Тогда держи у себя, — сказала она, — я ведь сама знаю. Но вот бывает иногда… Пускай лежат на черный день. Только если попрошу, не спрашивай, что и как. Дай, и все. Ладно?

— Идет, — пообещал Батраков.

Сигареты понадобились не скоро, месяца через полтора. Причины не было никакой. Случилось это в воскресенье. С утра часа полтора поработал дождь, освободив их от поливки. Потом солнце взяло свое. Батраков дождался, пока подсохнет, и часа четыре возился с сарайкой, менял изодранный, пересохший, трухлявый толь. Вернулся в дом голодный, схватил, что увидел на столе: ломоть хлеба, кусок холодной курятины. Отогнав первый голод, удивился, что Татьяна молчит — ни словечка, ни ухмылки. Глянул повнимательней — сидит на лавке понурая, локти в колени.

— Ты чего?

Она вяло шевельнула ладонью:

— Да нормально…

— Не приболела?

— Чего мне сделается…

Батраков подсел к ней, обнял, погладил по щеке, по груди.

— Танюшка, ты чего?

Она вдруг посмотрела на него — глаза измученные, жалкие:

— Дай закурить, а?

Без вопросов, как и договаривались, он достал сигареты:

— Ну, на, конечно, на.

— Не обижайся, ладно?

— Чего ж обижаться? Раз надо…

Она закурила. Батраков достал старые, оттопавшие свое ботинки и стал вертеть в руках, прикидывая, на что бы полезное употребить. Ничего путного не придумал, но хоть над душой не стоял.

Докурив, она попросила:

— Можно еще одну?

У него аж горло перехватило от жалости, заговорил невнятно:

— Танюшка, да ты чего? Что я тебе, жандарм какой? Раз требуется…

И опять она тянула дым, как алкаш водку, не спеша и не жадничая, но каждым глотком дорожа и наслаждаясь.

— Все, — сказала она потом, — отлегло.

Он осторожно спросил:

— Тебе плохо?

Она усмехнулась обычной своей усмешкой, только взгляд был в сторону и тоскливый:

— Наоборот — слишком хорошо. Со всех сторон сыта. — Снова усмехнулась, уже повеселей. — А волк должен быть голодный и злой, так ему положено. Понял?

— Какой же ты волк? — сказал он и провел ладонью по нежной щеке ее.

— Ну, волчица.

— Уж скорей котенок.

С каждым словом он жалел ее все больше и больше, и в конце концов эта волна жалости вынесла его туда, куда выносила обычно: хотелось обласкать и защитить ее всю, и даже легкий домашний халатик стал этой жалости помехой. Татьяна сперва была вялой и с привычной податливостью подчинялась его рукам, потом зажглась.

Вечер был душный, они окатились в сенях нагревшейся за день водой. Вытираясь, Татьяна сказала:

— Пойдем куда-нибудь, а?

— Куда?

— В гости. Бутылка есть.

— Давай, — согласился Батраков, — к кому?

Она подумала немного:

— Пожалуй, не к кому. Ни к кому не охота. Может, в район сгоняем?

— Не поздно?

— На попутках. — Опять подумала и сама же отвела идею: — Да нет, не стоит. Правда, поздно. Давай сами выпьем? Вдвоем.

Не торопясь, по-вечернему умиротворенно, они усидели пол-литра под курятину и малосольные огурцы.

— С тобой хорошо, — благодарно сказала Татьяна, — понимаешь. Как ты все понимаешь, а?

— Ты же мне не чужая, — застеснялся Батраков.

— Стасик, — сказала она и вздохнула.

Потом Батраков не раз думал, что сам же и виноват: размяк, привык к покою, стал относиться к Татьяне как к обычной домашней жене. Ведь мог же, многое мог! И к морю чего стоило съездить, всего-то пути часа три. И подальше куда, ну хоть за Байкал, в Читинскую область, в тот их поселок, к Галие… договаривались же, сама Танюшка первая и предложила. Деньги, конечно, но что деньги, деньги зарабатываются…

В ту пятницу утром он ушел на кошару, стригли овец, работы хватило до темна, еще и на субботу осталось. Вернулся поздно — Татьяны не было.

Батраков не встревожился: мало ли чего, может, к соседям к кому забежала, сидит, цветной телек смотрит, она это любит, какую-нибудь гимнастику, гибких девчонок в купальниках или кинопутешествия. Ну, может, выпьет малость для компании. Был, конечно, уговор без него не пить, но в жизни мало ли как повернется, всем нальют, а ей что же, людей смешить — муж, мол, не велел?

Хотел дождаться Танюшку, да не вышло — заснул.

Проснулся без будильника в шесть, как раз вовремя, на кошару договорились к семи. Татьяны не было. Он и тут в панику не ударился, могла засидеться и заночевать. Прежде, правда, такого не случалось, но ведь все когда-нибудь бывает в первый раз. Скажем, Женя, школьная техничка, Татьянина подруга, живет на краю поселка, за ставком, минут двадцать пехом, кому охота в темноте?.. Быстро поел, побрился и поспешил на кошару.

Часам к четырем начался дождь, с кошары отпустили. Домой почти бежал. Татьяны не было. Тут уж стало ясно — что-то произошло.

Очень хотелось есть. Батраков быстро нарезал хлеб, настрогал сала, достал из подпола три крупных соленых огурца: Танюшка любила маленькие, поэтому он стал любить большие, и обоим доставалось по вкусу. Заварил чаю, поел и стал думать.

Чего-то надо было делать. А чего? Бежать к Лизе? Но если Татьяны там нет, тогда как? Жену позорить, себя позорить? Просто по поселку пройтись, глянуть, что и как, разведать обстановку? Но и это рискованно: работящие мужики без дела по улицам не шастают, значит, пойдут расспросы, куда и зачем, а ответить будет нечего. Да и куда идти? Что разведывать?

Дождь почти иссяк, чуть сочился. Батраков вдруг понял, что делать: в райцентр надо, вот куда. Там вокзал, там шоссе — туда надо. Он переобулся и пошел к дороге ловить попутку.

Райцентр был невелик, городок тысяч на двадцать, но после поселка он казался большим и людным. Тут дождь прошел, видимо, еще утром, народ негусто, но гулял, лужицы на асфальте не мешали. Уже горели фонари, доносилась музыка. И все эти малости — асфальт, фонари, музыка — вместе создавали ощущение праздничности, загадки и тревоги. Здесь она, думал Батраков, здесь где-то.

Ресторан на вокзальной площади был приземистый, длинный, невзрачный, больше похожий на магазин или даже склад. Батраков заглянул туда. Человек двадцать сидело в дыму и шуме, сплошь мужики. Несло табаком и затхлостью, на воле было лучше.

Он обошел вокзал, новый, довольно просторный. Три старухи на узлах, солдатик с книжкой, цыганская семья, буфет на замке, туалет на ремонте. Татьяны не было, да и что ей тут делать?

В привокзальном парке развлекалась молодежь школьного вида. Мальчишки и девчонки теснились на редких лавочках, неумело, но старательно ходили в обнимку. Девчонки покуривали, мальчишки матерились — утверждались во взрослом состоянии. Асфальтированная тропка обегала парк, и Батраков прошел ее всю, хотя больше для очистки совести: обстановка была ему явно не по возрасту, да и Татьяне тоже. Немного потолкался у входа в кино, но это уже от полной безнадежности: не затем же она уехала из дому, чтобы субботним вечером смотреть фильм про колхоз. Автостанция была чуть поодаль от вокзала, но туда и заглядывать не стоило: какие автобусы на ночь глядя! Да и не любила она автобусы.

Больше искать было негде — в ста шагах от привокзального пятачка кончалась и людность, и праздничность, да и вообще ощущение города.

Все, подумал Батраков, домой надо.

Но и возвращаться было неловко. Зачем ехал-то? По парку прогуляться? Тоже еще сыщик, Шерлок Холмс!

А может, записку какую оставила, спохватился он вдруг. Ведь толком даже не смотрел. Хотя, с другой стороны, записку, наверное, заметил бы. На стол бы и положила, куда ж еще…

Батраков глянул на часы. Девять, еще есть время, попутку и в десять нетрудно поймать. На крайний случай, левак какой отвезет, в пятерку всего и встанет.

Он решил поужинать. Пусть душный, прокуренный, а все же ресторан. Кстати, получится, не зря ездил. Поужинать и ездил.

Батраков зашел в зал. Свободен был только один столик, у входа, сбоку за дверью. Ладно, какая разница! Он сел, заказал, что побыстрее, и, понукаемый ждущим взглядом официантки, добавил стакан крепленого вина. Потом ждал, пока подаст, и опять пытался вспомнить, не белел ли где клочок бумаги. Да нет, вроде, ничего не было. Если бы оставила, так на виду…

Он поднял взгляд и аж вздрогнул: в дверях, оком к нему, стояла Татьяна. Она была накрашена, это Батраков сразу заметил, и, похоже, слегка под газом — голова по-куриному клонилась набок. Она глядела в глубину узкого длинного зала, где на низком помосте стояли два пустых стула и коричневое пианино с ободранной кое-где фанеровкой.

— Да, — бросила она куда-то за спину, — не Париж!

Батраков подался чуть вперед и увидел ту, кому посылалась эта фраза. Девка, высокая, молодая, была разукрашена вовсе уж грубо, будто малярной кистью. Она была стройна, туго обтянута коротким платьем и, наверное, казалась бы просто красивой, если бы не общее ощущение непотребства.

— Не Париж! — подтвердила девка громко, и мужики с ближних столиков обернулись.

— Так что, Регина Павловна, останемся? — спросила Татьяна.

— Как скажешь, — опять громко ответила та, — я девушка сговорчивая.

Татьяна повела глазами, выбирая место, и тут увидела Батракова. Он ожидал, что она испугается, но не думал, что так сильно: она дернулась назад, оступилась, но ничего, устояла, только начала сильно краснеть. Батраков поманил ее пальцем — подошла, но не близко, остановилась метрах в полутора. Неужели боится, что ударю, в который раз пожалел ее Батраков, но на этот раз жалость была отстраненная, будто к чужому человеку.

— Ты чего здесь? — спросил он.

— А я тебя ищу, — соврала Татьяна совсем уж глупо.

— Это кто с тобой?

— Подруга.

— Новая, что ли?

— Да вот, познакомились…

— Друга встретила? — спросила, подходя, высокая девка. Татьяна не ответила, Батраков тоже отвечать не стал.

— В общем, так, — сказал он, — прощайся с девушкой и езжай домой. Я через час буду. Ужин сготовь, а то тут не больно наешься.

— Ладно, — пообещала она с облегчением, — сготовлю.

Она повернулась к дверям, наткнулась на новую товарку, и та спросила, засмеявшись:

— Марин, да ты чего? В глазах струя?

Опять Марина, подумал Батраков, быстро же у нее…

Он все же дождался сухого пережаренного мяса и выпил ненужное вино. Ему не хотелось возвращаться прежде, чем она сготовит, хотелось подгадать так, чтобы без всяких выяснений за стол, да и потом ничего не спрашивать, не выслушивать, только сказать сдержанно: «Постарайся, чтобы в последний раз. И все. Забыли». Вот так ему хотелось, потому что перед глазами стояло испуганное Татьянино лицо, а Батракову ее страх был не нужен, нужно было совсем иное, на чем только и может держаться долгая, счастливая и надежная жизнь.

Официантка обсчитала, он это видел, но машинально кинул рубль на чай. Ее наглость была противна, но тронула его слабо, настоящая горечь была от того, что Татьяна сорвалась. Где она ночевала, Батраков гадать не хотел — небось, у этой наштукатуренной и ночевала.

Попутку он поймал, едва вышел к дороге. Но на том его везение и кончилось, потому что Татьяны дома не оказалось. Зачем-то он стал искать записку, ту, что она могла оставить вчера. Нет, не оставила.

Батраков подождал еще час и понял, что все, не приедет. Ночь уже, а ночью в поселок попуток нет.

И на следующий день, уже автоматически, он все искал глазами записку. Но записки не было, и Татьяны не было. Не было Татьяны, и стало ясно, что лучше ее и не ждать.

Надо было как-то осмыслить происшедшее, и Батраков для себя определил его так: загуляла. Слово нашлось, и сразу стало полегче. Просто сорвалась, с кем не бывает. Тогда закурила, теперь загуляла. А он не срывался? Тоже срывался, когда-то даже из дому убегал.

Тяжело оказалось засыпать, привык к Танюшкиному телу рядом. Но опять успокоил себя тем, что загуляла. Что тут поделаешь: у мужиков залой, у них загул. Намотается, отрезвеет и вернется.

Серьезная сложность возникла через два дня, когда Лиза забежала вечером узнать, чего Татьяны нет на работе — не заболела ли. Батраков сказал, что уехала по разным делам, а на сколько, пока не известно.

— Туда, что ли? — понимающе вздохнула Лиза.

— Да вроде собиралась, — уклонился Батраков, не сразу сообразивший, куда — туда.

— Надо, — одобрила Лиза, — давно пора, растет девчонка-то.

— То-то и оно, — кивнул Батраков, радуясь подсказанной версии.

И в дальнейшие дни, когда спрашивали, он не отвечал прямо, а принимался солидно рассуждать, что Татьяну понять можно, да он и сам считает, что решать как-то надо, все равно когда-нибудь придется, был бы парень — другое дело, а дочке нужна мать, это все знают. Недели через две он и сам уже почти верил, что Татьяна отправилась не куда-нибудь, а в родной поселок и теперь, небось, осторожно ходит вокруг прежнего гнезда, строя планы, как бы без скандала вызволить подросшую Аленку.

Однако вместе с тем Батраков купил в киоске карту Крыма и вечерами подолгу ее изучал, так что многие, даже малые населенные пункты уже помнил наизусть. Карта не обнадеживала: дорог на ней было множество, и почти все с твердым покрытием — на Евпаторию, на Симферополь, на Бахчисарай, Алушту и Ялту, на Судак и Старый Крым. Самая тревожная вела на Феодосию и дальше, вплоть до самой Керчи, но и там она, увы, не кончалась, а через паром уходила на Тамань, Анапу, Новороссийск и далее, за пределы карты, на огромные притягательные пространства Кавказа. Безнадега, думал он, тут уж не угадаешь, никто не знает, в какую сторону катила попутка и на каких неясных просторах прогромыхивает сейчас этот самый дальний бой, втянувший в себя, как смерч, несчастную накрашенную Танюшку. И сколько кабин придется сменить, чтобы добраться домой, если, конечно, потянет назад, а не дальше в неизвестность.

Вещи Татьянины он не трогал, как оставила, так и лежали, да и было их кошкины слезы, не успел жену одеть, как хотелось. Как-то наткнулся на торбочку, и сердце дрогнуло: как же она без сумки, ведь хоть что-то в дорогу все-таки надо. Батраков вспомнил про документы и выдвинул ящик, где они обычно лежали. Паспорта не увидел, зато трудовая лежала на месте, отнести ее в школу Татьяна так и не собралась. Под книжкой стопочкой лежали деньги, отложенные на телевизор. Уж деньги-то взять могла бы, мало ли что в дороге!

Усадьбу Батраков не забрасывал, что положено, хоть и вяловато, но делал — понимал, что, как бы у него ни складывалось, ни деревце, ни куст страдать не должны.

Довольно скоро он почувствовал, что телу тоскливо без женщины. Но смотрел вокруг, и ни к какой притронуться не хотелось.

В колхоз пригнали два новых грузовика, один предложили Батракову. Он взял машину с радостью — засиделся на месте, закис, а тут работа разъездная. Проезжая райцентр, каждый раз заглядывал в ресторан на привокзальной площади, но Татьяны не было.

Как-то вечером подвез со станции девчонку — ее после училища распределили в колхоз фельдшером. Девчонка была молоденькая, но в себе уверенная, она везла здоровенный чемодан и узел с постелью, включая пуховую подушку.

— Не надорвалась таскать? — посочувствовал Батраков.

— Кому таскать всегда найдется, — нахально ответила она. Лет ей оказалось восемнадцать, зовут Лариской.

Контора уже закрылась, искать по поселку ночлег было хлопотно. Девчонка осталась до утра у него — и прижилась. Батраков поместил ее в комнатушку за печью, вечерами вместе пили чай, а потом расходились по своим углам.

На третий день Лариска похвалила хозяина, что не пристает, на пятый стала приставать сама, на десятый перетащила свою пуховую подушку к нему на постель и там же оставила, когда застилала на день.

Чтобы все было честно, он сразу же предупредил, что у него жена и дочка Аленка, он их любит и ничего менять не станет.

— Ну и правильно, — одобрила Лариска, — жена всегда жена. Вернется, глаза мне не выдерет?

— Она свой парень, — успокоил Батраков.

— Тогда нормально, — повеселела Лариска и стала вести хозяйство, бестолково, но решительно, всему быстро учась.

Если же соседки или мужики в гараже любопытствовали, совсем ли он разженился с Татьяной, искренне отвечал, что вовсе нет, ничего похожего, как была жена, так и есть, а девчонка просто стоит на квартире, надо же ей где-то жить.

Месяца через три Лариска забеременела и спросила, как быть. Батраков довольно равнодушно ответил, что можно и так, и так, хоть аборт, хоть рожать, он не против. Недельку подумав, Лариска решила рожать.

К этому времени она уже знала про него почти все, сочувствовала ему, и они как бы вместе ждали Татьяну, порознь понимая, что в реальности все кончилось, что она не вернется никогда.

К осени и зиме работы стало больше, его посылали и в район, в Симферополь, и в Керчь, даже в Запорожье гоняли. Иногда дорогой подсаживались женщины. Дальнобойщиц он узнавал довольно легко по мятой одежке и бесстрашным глазам. Благодарности за проезд никогда не требовал, но если выпадал случай, не отказывался. Им он тоже говорил, что есть жена, хорошая и любимая, и думал при этом не про Лариску, а про Татьяну.

Весной Лариска родила. За месяц перед этим они расписались. Но настоящей женой Батраков по-прежнему считал Татьяну и продолжал ее ждать. А Лариска знала это и не обижалась, потому что так выходило даже интересней, а практического урона не было никакого: ведь заботился Батраков о ней, ей давал деньги на сапоги и одежду, и спал с ней, и в жарком закутке за печкой мыл не Татьяну, а ее.

На роды приезжала теща и месяц у них жила — помогала. Батраков, погруженный в свое, разговаривал с ней мало, отвечал невпопад, забывал улыбаться, когда положено. Все же теще он понравился, она говорила Лариске, что зять хоть и глуповат, зато работящий и добрый, а это главное, от мужика ума не требуется, лишь бы зарабатывал да любил.

Ребенок получился мальчик. Лариска, не слишком веря в твердость их брака, уговорила назвать его тоже Станиславом: мол, разойдемся, хоть один Славка останется. Батраков не возражал. Славка так Славка. Он понимал, что этот крохотный слабый человечек — его сын, и его судьбу надо теперь постоянно держать в голове, но маленький Славка был Батракову ничуть не ближе, чем растущая под Брянском Аленка, чью судьбу тоже надо было постоянно держать в голове.

Когда Славке стало месяцев пять, он научился сидеть, но сам подниматься со спины еще не мог, требовалась помощь. Как-то Батраков выкатил коляску с мальцом во двор и посадил парня. Но потом, сам не понимая толком, зачем, вновь положил на спину. Пацаненок заблажил. Батраков сунул ему в ладошки по пальцу и потянул. Тот, уцепившись, сел. Батраков вновь положил его на спину и вновь протянул пальцы. Теперь мальчишка лишь неуверенно хныкнул. А на третий раз, заулыбавшись, сам потянулся к пальцам отца.

В этот день Батраков впервые до конца ощутил, что Славка его натуральный, доподлинный, любимый сын и что хоть настоящая его жена, конечно, Татьяна, но и Лариска тоже настоящая, и, если Татьяна вдруг вернется, он от нее, само собой, не откажется, но и Лариску не оставит. И ему стало холодно от ситуации, выход из которой найти было невозможно.

Зимой пришло письмо от матери, писанное не ее рукой. Мать сообщала, что у нее болезнь инсульт, лопнул сосуд в мозгу, отнялась правая половина, и теперь надо снова учиться ходить. Батраков выехал в ту же ночь. Мать лежала в палате на восемь коек, до туалета ползти и ползти, няньку не дозовешься, больные сами помогают друг другу, а то бы вовсе конец. Рот у матери скривило, она шлепала нижней губой, бормотала, косноязычила и злилась на себя за эту невнятицу. Она считала, что сосуд лопнул из-за соседок, довели гадины, и пророчила, что их тоже когда-нибудь прихватит.

— Когда отпустят-то? — спросил Батраков.

Впрочем, когда — это было не так важно. Важно было другое — надо переезжать. Мать и пыталась объяснить, что дедов дом лучше всего продать, а самим переехать сюда, чтобы дом, если что, достался не кому попало, а им с Татьяной.

— У меня теперь не Татьяна, а Лариса, — сказал Батраков. Он еще раньше понял, что никто чужой за матерью ходить не станет.

— Вот видишь, я же говорила! — торжествующе прошлепала нижней губой мать…

Через неделю, вновь заколотив дедов дом, Батраков с Лариской и маленьким Славкой в очередной раз перебрался в построенное отцом несчастливое обиталище. И с этого момента Татьяна окончательно ушла из его жизни. Пока жил в Крыму, надежда оставалась. Но сюда-то она точно не поедет…

И все же где-то в дальнем кармане его души у Татьяны осталось свое вечное место, как и у девочки Аленки, растущей вопреки обычаю при отце, как у бедной Галии, чья могила на мерзлотном кладбище, наверное, совсем просела. Надо бы съездить, думал он, ведь сколько уже не был. И туда, под Брянск, тоже надо было наведаться — не за Татьяной, нет, грешно ловить не приспособленного к несвободе человека — хотелось незаметно разузнать, как дела у девочки Аленки.

Иногда он думал про это вслух. И Лариска, к этому времени уж совсем слившая свою жизнь с жизнью Батракова, отвечала, что, конечно же, надо, и поедут, непременно поедут, лучше как-нибудь летом, когда сухо и тепло. Вот поправится бабуля, говорила Лариска, подкинем ей внука и рванем одним захватом туда и туда.

Впрочем, на бабулю надежда была средняя, она поправлялась медленно, здоровый глаз глядел непримиримо, живая половина рта была зло напряжена, и врач боялся нового инсульта.

Зато Славка маленький уже вовсю ходил, держась за стенку.

Будильник. Душ. Зеркало.

Зеркало заглублено в стену, элегантно вписано в голубой кафель. Но — и это главное — оно большое, рабочее. И в зеркальной мастерской, и с плиточниками Алевтина договаривалась сама и сама следила за установкой. Оно и замышлялось как ее зеркало, рабочее зеркало. А в спальне висело еще одно. Два рабочих зеркала в квартире — это был вызов судьбе, наглый символ уверенности в успехе и — чуть-чуть — кнут самой себе. Шевелись, Щипцова, шевелись, твой рабочий день с утра до ночи, лентяйки не танцуют Жизель… Когда это было? Давненько, тому лет пятнадцать, наверное…

После грубого полотенца тело порозовело, по коже расходилось тепло. Хорошая кожа. И вполне приемлемое тело, возраст почти неощутим. Грудь могла бы быть покрепче, да. Но — что делать. В ту давнюю пору, еще до зеркал, да и вообще до квартиры, ей говорили, да и сама знала: или девственная грудь, или ребенок. Тут уж выбирать. Могла бы быть покрепче, да. Зато Варька на втором курсе.

На лицо Алевтина взглянула бегло, не оценивая. Здесь все ясно, лицо надо делать. Зато ноги — без вопросов, бедра словно художник по блату нарисовал. В сорок один год. Так что не гневи Бога, Щипцова.

Алевтина не любовалась собой, эта дурь истаяла еще в начале балетной карьеры — она просто смотрела на себя требовательным и жестким взглядом профессионалки. Надо же знать, чем располагаешь.

Особенно сегодня.

В напольных часах (память о бабуле-интеллигентке) скрипнула стрелка. Девять, можно звонить. И нужно, а то еще уйдет, он жаворонок. По крайней мере когда-то был.

Телефон она узнала накануне вечером, однако долго колебалась и позвонила поздно: голос был его, но хмурый и словно бы сонный. Она повесила трубку.

Вот и теперь подошел он.

— Будьте любезны Анатолия Юрьевича, — произнесла Алевтина вежливо, хотя вполне имела право на иное обращение и иной тон. Но она заранее решила держаться предельно скромно. Большой человек, лауреат, пьесы в ста театрах. Так что степень фамильярности пусть устанавливает сам.

В свое время их связал стремительный красивый роман — но когда это было…

— Это я.

В голосе был некоторый интерес, но Алевтина не стала обольщаться: он ее не узнал, скорей, обычная реакция на женский голос.

— Анатолий Юрьевич, это Щипцова… если еще не забыли…

— Алка?!

— Алка, — подтвердила она радостно и благодарно. Это имя было как пароль: все близкие с детства звали ее Тиной и лишь для него она была Алка.

— Какого черта ты столько лет…

— А ты?

— Я лауреат, — сказал он, — а ты кто?.. Ладно, короче, когда увидимся?

— Я как раз хотела…

— Ты как живешь-то? Муж тот же?

— Сейчас одна.

— Так, погоди… Сейчас девять? Давай в полчетвертого ко мне.

— А ты не мог бы… — неуверенно начала она. Не хотелось являться просительницей.

— Ладно, тогда я у тебя в четыре. Так… — он помедлил немного, после чего без ошибки назвал ее адрес — он и раньше гордился памятью.

Свободна ли она в четыре, он не спросил: как и в дни былые не то чтобы не считался с ней — просто привык отсчитывать мир от себя. И Алевтина, даже не прикинув в уме, свободна ли в четыре, сказала, что ждет: еще в ту давнюю пору она тоже привыкла отсчитывать мир от него.

К тому же не она ему нужна, а он ей. Позарез нужен.

Между тем еще полгода назад окольно узнавать изменившийся телефон и проситься на прием к бывшему любовнику ей и в голову не пришло бы. Она жила совсем неплохо, даже хорошо, существенных претензий к судьбе не имела — короче, и человеческой своей участью, и женской была довольна. Муж есть, дочка есть, квартира есть, занятие есть, деньги есть, моложава, одета, смотрится, звоночки старости пока еле слышны вдали — чего еще требовать в сорок лет? Конечно, кому-то повезло больше — но надо же и совесть знать.

Предложи ей тогда кто-нибудь поменять судьбу на другую, она бы очень и очень подумала.

Теперь же ее согласия никто не спрашивал. Земля разверзлась, все ухнуло в черную дыру, жить предстояло сначала. С нуля. В те же самые сорок лет.

С детства Тина даже не мечтала, а знала, что будет балериной, иные планы и не строились. Сперва ее водили в кружок при клубе, потом в народный театр, потом в училище, впрочем, в училище ездила уже сама — подросла. Родители, обычные советские служащие, спали и грезили увидеть дочку на большой сцене в пышной пачке на цыпочках — особенно мать. Отец ворчал и пошучивал, но на все детские концерты ходил.

В кружке она была лучшей, в народном театре тоже превосходила всех сверстниц, кроме одной. Но уже в училище оказалось, что сильных девочек на курсе никак не меньше пяти, а среди старших есть вообще такие… Началась гонка дарований, Алевтина старалась не отстать, честно сидела на капустке, из зала с зеркалом во всю стену уходила мокрая. Не ее вина, что кому-то из девочек природа выдала ноги подлинней, бедра поуже и спину погибче.

Кончила она все же среди первых и распределилась удачно: не в самый главный театр, но тоже в знаменитый, где перспективы оказались даже радужней, потому что балеты ставились чаще и не все партии делились между сверхзаслуженными старухами. Почти сразу ей дали эпизод, через год еще один… Не известно, как бы все сложилось, если бы не завертела личная жизнь.

Долгий и ровный роман с бывшим однокурсником к тому времени иссяк, а дальше пошла полоса невезения. Тогда она была глупа и неумела, в мужчинах не разбиралась и не могла понять, почему в постели им не хватало того, чем вполне довольствовался ее первый кавалер. В результате ее несколько раз бросили, причем однажды так болезненно и унизительно, что она, обрыдавшись растерянными злыми слезами, решила: все, хватит — замуж, только замуж.

Зато муж попался просто идеальный и по тогдашнему ее настроению, и вообще: очкастый, лохматый, нескладный, длиннорукий и длинноногий, неотразимый в своей нелепости. Как-то главный администратор театра, циник и остряк, увидел, как Димка, пятясь, открывает перед ней дверь — потом он без конца изображал эту сцену в лицах: «Впервые вижу человека, который одновременно идет в четыре разные стороны». И профессия у мужа была как раз по нему — археология, все лето в экспедициях ради какой-нибудь глиняной посудины, в которую вот уже тысячу лет ничего не наливали.

Мужа она любила, была благодарна за поддержку в трудный момент и изменяла ему куда реже, чем могла бы.

Замужество, Варька и двухкомнатная квартира вывели ее из тупика. Да, великие балерины не рожают. Что ж, она не великая, она не пожертвовала искусству всем. Зато обеспеченность тыла давала теперь ощущение уверенности и легкости, и кривая ее сценической судьбы снова пошла вверх.

Был даже момент, когда она начала выходить в примы — именно в ту пору она и надерзила Фортуне, установив в квартире, как в репетиционке, столь обязывающие зеркала. Тогда все получалось. Увы, чуть-чуть не хватило везения. Слишком влезла в театральную интригу, и мало того что не угадала победителя, так еще и активничала сверх меры. Пришлось уйти в новаторский коллектив, где, впрочем, тоже были неплохие возможности, даже успешно съездили в Польшу. Но руководитель, талантливый человек, к сожалению, пил, чересчур уж откровенно не любил начальство и в довершение так запутался в молодых балеринах, что со скандалом был изгнан за Байкал, в какую-то из бедствующих филармоний. Верные девочки поехали за ним, Алевтина осталась. Бросать дом, мыкаться по провинции, спать в общагах — во имя чего? Славный реванш, может, со временем и состоится, но уже не для нее: балетный век короток, пройдет два-три года, и эти вот неумелые девочки, закалившись в борьбе, юными спинами безжалостно заслонят от нее зрительный зал…

В меру помыкавшись, Алевтина устроилась в экспериментальный театр, драматический, но с балетной группой. Цель эксперимента, как быстро сообразила Алевтина, заключалась в том, чтобы заработать побольше денег. Но эту идею главный режиссер так умело обставлял нужными словами, что считался борцом с рутиной и даже эстетическим диссидентом. Словом, репутация у театрика была вполне пристойная, стыдиться не приходилось.

Муж давно защитил кандидатскую, у нее выходило до ста восьмидесяти, Варька пробилась на труднодоступные курсы при дипломатическом ведомстве — жизнь стабилизировалась по крайней мере на ближайший десяток лет. А кто в наше время загадывает дальше?

С полгода назад все это рухнуло быстро и глупо.

От полузнакомой бабы Алевтина узнала, что у мужа есть любовница, студентка, что эта соплюха уже дважды ездила с ним в экспедицию, а в Москве ходила на выставку и в кафе. Были и еще какие-то подробности — рассказчица, впившись взглядом в лицо Алевтины, излагала их, только что не повизгивая от азарта. Алевтина кивала, но уже не слушала. Кое-как распрощавшись с доброхоткой, она стала соображать, что теперь делать. Разумней всего было плюнуть и забыть. Но Алевтина не могла выкинуть из памяти поганые глазки доносчицы и, едва явился муж, учинила ему скандал. Муж удивил ее дважды: во-первых, не стал отпираться, а во-вторых, спокойно и холодно заявил, что готов на любые варианты. Алевтина взвилась и потребовала развода, на который он тут же согласился. «Вот и прекрасно!» — ответила Алевтина, чтобы последнее слово осталось за ней.

В ближайшую же неделю она завела случайного и, в сущности, ненужного любовника — было достаточно паскудно, но успокоило, — после чего заново, уже трезво, попыталась осмыслить ситуацию.

В принципе она, конечно же, понимала, что ничего страшного не произошло: мужик тоже человек, и не ее одну может занести налево. Противно, что молоденькая, но что поделаешь, если только мальчишек тянет на старух. Собственно, претензия могла быть одна: от такого мужа она ничего подобного не ждала. Будь он бабник, все было бы в порядке вещей. Но чтобы тебе наставлял рога такой трогательный лопушок…

Наверное, еще можно было все поправить — взрослые люди, двадцатый век, из-за шлюшки, вовремя раздвинувшей ноги, никто не рушит дом, — но Алевтина, увы, за ту же неделю успела сделать непоправимую глупость: в запале рассказала двум подругам и о выверте мужа, и о своей реакции на него. После чего внутрисемейный конфликт стал достоянием достаточно широкой общественности, активно старавшейся, чтобы матч был доигран до конца.

Развод оформили без проблем.

Первое время Алевтина жалела, что так получилось, ей даже казалось, что весь этот развод как бы понарошку, вроде супружеской ссоры: посидят по углам, подуются, а там или напьются на пару, или постель помирит. В конце концов, Димка был хороший муж, уютный, покладистый, не мелочный и не ревнивый — чего еще желать в наши дни? С таким мужем не страшно стариться… Но постепенно стало ощущаться, что и без мужа, в общем-то, не так уж плохо. Он жил теперь где-то, почти не заходил, и в этом было свое удобство — чувствовать себя в своем доме полновластной хозяйкой. И если Варька не приходила ночевать (прежде врала, что у подруги, теперь просто ставила в известность — «Мам, я не приду»), Алевтина звала кого хотела с возбуждающей молодежной формулировкой: «Хата свободна».

Порой, размечтавшись, она придумывала будущую их с Варькой шокирующе-нестандартную семью: молодая мать молодой дочери практически подруга, понимание и откровенность, общая компания, общие тряпки, снисходительная взаимовыручка с обеих сторон…

Квартиру она сразу же решила не разменивать — пусть живет у соплюхи или вступает в кооператив, они с Варькой не обязаны ломать быт из-за его закидонов. Приятель по ее первому, знаменитому театру даже подсказал конкретную возможность. Алевтина записала телефон, но предлагать помощь бывшему мужу, конечно же, не стала — пусть сперва попросит.

Словом, все сложилось так приемлемо, что даже у подруг не было повода ее пожалеть.

Но как-то через месячишко после развода Алевтина услышала из соседней комнаты дочкин с кем-то телефонный разговор. Пренебрежительно похмыкивая (ее обычная манера) Варька рассказывала кому-то: «Батя? Батя в большом порядке. Такую телку наколол! Двадцать лет и ноги из подмышек… То-то и оно. Кто бы мог подумать… Вот так вот, девушка, упустила шанс…» Дальше пошел ее обычный дурацкий разговор, почти целиком из междометий.

У Алевтины затряслись губы. Неужели сочувствует — ему? В разговорах с матерью Варька ничего подобного себе не позволяла. А вот с подругой… Предательство, тихое предательство за спиной.

Ничего выяснять Алевтины не стала. Но вечером все-таки сорвалась, из-за какой-то мелочи наорала на Варьку, а когда та огрызнулась, даже съездила по физиономии, чтобы не забывала, кто из них мать, а кто дочь. Варька, с презрением фыркнув, ушла к себе.

Через час они формально помирились, Алевтина извинилась, даже вместе попили чаю. Но в глаза Варька не смотрела, сидела напряженно, остро выставив локти, и вообще была опасна, как перетянутый тросик — не дай бог, лопнет и по глазам. Алевтина потом долго не засыпала и кляла себя, предвидя, что за эту материнскую затрещину ей еще платить и платить.

Платить действительно пришлось.

Довольно скоро Алевтина ощутила тревогу. Ничего вроде не происходило, мир и покой, а было не по себе. Потом Алевтина сообразила, в чем дело: Варька перестала просить деньги. А однажды вдруг притащила дорогие импортные сапоги. Спрашивать, на какие шиши, Алевтина не стала, чтобы не услышать очевидный ответ: все вычислялось элементарно.

Мудро выждав с неделю, Алевтина сказала как бы между прочим:

— Да, ты отца-то видишь?

Варька шевельнула ладошками:

— Естественно.

— Как он там?

— Нормаль.

Интонация была безликая, но Алевтина вновь ощутила, как подрагивает тросик.

— Я ведь к чему? — объяснила она. — Тут вариант с кооперативом, причем довольно срочный. Ты скажи ему, пусть позвонит. Через год можно въехать, такое не валяется.

— Конечно, скажу, — вполне дружелюбно отозвалась Варька. После чего тем же тоном сообщила: — Кстати, мам, знаешь — я останусь с отцом.

— Как — с отцом? — глупо переспросила Алевтина.

— Ну, с отцом, — почти ласково повторила дочь.

— Так, — проговорила Алевтина, — так… И давно ты это решила?

— Мама, — сказала Варька, — ты не обижайся, но так же лучше. Останусь с тобой — это будет твоя квартира. А там моя. Две бабы в одной норе…

— Но ведь там тоже, кажется, баба? — Еще театральные интриги приучили Алевтину владеть собой.

— Ой, да ну что ты! — успокоила Варька. — Гулька-то? Да она в него так влюблена, что и меня чуть не облизывает. Первая подруга! — и улыбнулась матери.

Ненавидит, поняла Алевтина, ненавидит.

А молоденькая сучка, которую она когда-то в муках родила на свет, продолжала отвратительно сладким голоском:

— Сапоги видала? Это же она! Искала, выбирала, отец только деньги дал…

Вот сейчас Алевтине по-настоящему захотелось ей врезать, не для чего-нибудь, просто врезать, и все. Но надо было держаться: она понимала, что ситуация не та, власть кончилась, и на сей раз получится не материнский урок, а злобная бабская драка.

— Ну что ж, — сказала она растерянно, — если после всего, что было, тебе важней сапоги…

— А что было-то? — удивилась Варька. — Что такое было-то?

— А, по-твоему, ничего не было?

Глаза у Варьки блеснули зеленым!

— Да нет, почему же, было, конечно. Так ведь и у тебя было. Нет, что ли? Ну чего ты, мать, в самом деле? Ведь все же так! Как ты, так и он.

— Я по крайней мере новую семью не заводила.

— А вот он завел!

Алевтина усмехнулась как можно презрительней:

— Ну, раз ты этому рада…

На что Варька выдала:

— По крайней мере лучше, чем иметь отца-дурака.

Тут Алевтина сдалась.

— Это жизнь, — сказала она по-старушечьи покорно, — жизнь такая. Вот проживешь свою — может, поймешь.

На сей раз они как бы и не ссорились, так что и мириться не пришлось: просто сели обедать, потом Варька мыла посуду, а Алевтина, стоя за дочкиной спиной, вытирала тарелки и снова пыталась объяснить, что жизнь есть жизнь, что отца она любила, да и сейчас к нему хорошо относится, но что, когда муж все лето в отъезде, это тоже нелегко, и вообще, главное не формальная верность, а всегда друг о друге заботиться и помогать.

— Да я понимаю, — равнодушно откликалась Варька, — я понимаю.

— Живут у нее? — спросила Алевтина со слабой надеждой.

— Снимают.

Больше этой темы не касались. И, чтобы окончательно поставить точку, Алевтина даже рассказала какой-то отдаленно относящийся к случаю, зато очень смешной анекдот.

Но внутренне она вся оцепенела. Ясно стало, что не семья распалась — рухнуло все. И что из дому уходить — ей. И не потому, что Варька не простит — хотя до конца, гадючка маленькая, конечно же, не простит, — а просто потому, что с отцом при его экспедициях ей действительно удобней, а значит, их двое, а она одна, и не судиться же с родной дочерью, а если и судиться, то не так уж трудно догадаться, кого пожалеет суд. И, значит, ее квартира с ее зеркалами останется, а она уйдет, просто уйдет, в никуда. Это было страшно. Но еще страшней стало, еще большим морозом охватило душу, когда представилась дорога впереди: серый, узкий и пока еще очень длинный тротуар к крематорию, с быстрым переходом в разряд погасших, стареющих баб, с ежедневной изматывающей погоней за необходимым рублем, с унижающей и все более безнадежной охотой за все более безразличными мужиками, с жиденьким колечком корыстных, недобрых подруг, которые сперва насладятся ее крахом, а потом быстро начнут убывать, пока не останется одна дурища Зинка. Две измятые бабы за бутылкой в захламленной кухне — вот такое грядущее отсвечивало на донышке тарелки, которую Алевтина едва не выронила. Но не упустила, удержала, уцепила в последний момент. Когда уйдет — возьмет две тарелки, две чашки, две ложки, для себя и для дуры Зинки. Больше не понадобится…

Алевтина Щипцова была умна. То есть, конечно, в ней хватало всякого — и тщеславие было, и бабство, и просто дурь, и на своем поставить любила, и приврать могла, и переспать с ненравящимся, но известным мужиком только ради того, чтобы потом хвастануть подруге — словом, обычная женская суетность. Но в тяжелую минуту, когда судьба нежданным ударом сбивала с ног, вся эта мелкость с нее опадала, и оказывалось, что в глубине своей натуры она умна. Кстати, это и подруги знали и в серьезных случаях советовались с ней.

Вот и теперь, уже на следующее утро, едва придя в себя от Варькиного ножа в спину, она полежала час в горячей ванне, вымыла голову, с машинальной тщательностью причесалась, подсушилась феном и начала соображать.

Все рухнуло, да. Нету дома. Ну и что? Значит, надо строить новый дом.

Тут возникло несколько вопросов. Первый был бесполезный: за что? Но все же лучше было понять. Раз вышло, значит, в чем-то сама виновата. И надо понять, чтобы потом не повторять глупостей.

Мужу изменяла? Да, изменяла — ну и что? А кто сегодня не изменяет? Он вот набрался ума и тоже изменил.

Вела себя по-хамски, вот в чем суть. Почти не пряталась, до Димки наверняка доходило. Варьку и то перестала сторожиться, сперва надеялась, ничего не поймет, потом — все поймет. Вот и доигралась. Забыла, как дети ревнуют. Дура. Сука… С другой стороны, кто сегодня не сука? Но ей-то от этого не легче…

Ладно, впредь будет умней. Если впредь ее ум понадобится…

Второй вопрос был: что делать? Тут вариантов виделось мало. Затевать обмен? Но что дадут за двухкомнатную? Однокомнатную и комнату в коммуналке? Она не студентка, чтобы в сорок лет собачиться с соседками на общей кухне и ждать принца, ее принцы давно просвистели мимо.

Нахально жить, как живет, а они пусть ломают головы? Так можно, в конце концов, не она ушла. Но хороша будет жизнь под презрительными взглядами Варьки. Девочка та еще, найдет как отыграться. Нет уж, с Варькой обострять нечего, и так почти потеряла дочь.

Собственно, оставалась одна возможность, именно так, что и подумалось с самого начала. Кооператив. Тот самый телефончик, что давний театральный приятель продиктовал ей для Димки. Записала для мужа, а пригодится самой. Если пригодится.

Кооператив — это, конечно, деньги. Они есть, но мало. Не для такой авантюры. Тут понадобится — ого-го! И, соответственно, возник третий вопрос: где взять? Впрочем, его Алевтина оставила на потом. Сперва надо выяснить реальность варианта.

Бывший коллега полысел, отрастил живот и выглядел старше нее лет на десять, что было приятно, но и слегка тревожило: а вдруг и она со стороны смотрится так же. Встретились они у телеграфа, Алевтина не сразу его узнала и с тем большей горячностью расцеловала в обе щеки, восстанавливая и как бы даже увеличивая былое не столь уж близкое приятельство.

— Ну, молодец, — восхитилась она, — вид просто директорский! Что ты, где ты?

Тот покраснел:

— Да, вот видишь… Свое оттанцевал.

— Но-но-но, не клевещи на себя! — возразила Алевтина с таким воодушевлением, будто и впрямь верила, что он, со своим животом и лысиной, еще выйдет на сцену в черном трико.

— Да нет, — сказал он виновато, — все. Как тогда порвал мышцу…

Это уже давало возможность посочувствовать.

— Что делать, — вздохнула Алевтина, — все мы…

— Не обобщай, — махнул рукой приятель, — ты как раз — вполне. Работаешь?

— Раза два в неделю выпускают.

— Где?

Она назвала свою экспериментальную лавочку.

— А что, нормально, — сказал он, — тоже театр.

— В наши годы не выбирают, — бесшабашно ответила Алевтина, уверенной улыбкой тем не менее намекая, что у нее лично возможности выбора еще не исчерпаны. — Ну а ты-то, ты где?

Он снова покраснел и сказал, что на административной работе. Вот ведь, стеснительным стал! Она решила не уточнять.

Конец сентября был противный, промозглый, даже снег падал раза два.

— Может, зайдем куда-нибудь?

— А куда? — спросил он, косо взглянув на часы. Алевтина зазвала его в ближайшую кафешку, решив, что всухую о делах не принято, а десятка ее не разорит. Взяли по салатику, по шашлыку и бутылку сухого, причем вино, к ее удивлению, официант принес сразу.

Она вдруг забыла его имя. Вот уж глупо! Напрягшись, вспомнила: Илья. Ну да, конечно же, Илья.

— Илья, — сказала она, — так что там с этим кооперативом?

Он отхлебнул вина.

— Тебе ведь для мужа, да? Для бывшего, в смысле.

— Да нет, — сказала она весело, — для себя.

Илья слегка растерялся:

— Как — для себя? Ты же говорила…

— Говорила. А вот теперь надо для себя.

Он как-то сразу поник.

— А что, есть разница? — удивилась Алевтина.

— Да, в общем, нет, но…

— Но — что?

— Да нет, разницы, конечно, никакой.

Она пожала плечами и стала задавать практические вопросы.

Вариант наклевывался такой привлекательный, что она боялась верить. Хороший район, рядом метро, рядом парк, дом кирпичный, кухня десять метров, лоджия, въезжать через год и телефон почти сразу…

— Прямо сказка какая-то, — сказала Алевтина.

— Председатель сильный, связи, все тылы схвачены.

— А взнос какой?

— Четыре двести и пять в рассрочку.

— По-божески, — сказала Алевтина, — в наши-то времена… — Она рассчитывала на три, но где три, там и четыре. — Так что, бумажки собирать?

Илья неопределенно повел утиным носом и опять покраснел.

— Или еще что-то? — догадалась она.

Он вздохнул:

— В наше время без «чего-то» не бывает.

Теперь Алевтина поняла, почему ему легче было говорить о бывшем муже.

Она попыталась помочь:

— Естественно, ведь кто-то должен все это пробивать…

— Лично мне, как ты понимаешь, ничего не надо, — слегка раздраженно заговорил Илья, — мне своих хватает. Но я что, я член правления, и только. Ну, подниму руку «за». А там таких рук еще двенадцать.

— Да нет, я понимаю, — заторопилась Алевтина, — надо, значит, надо…

Он молчал. И она спросила, улыбкой смягчая ситуацию:

— Ну так сколько?

— Три, — уныло сказал Илья.

— Сотни?

Он невесело усмехнулся.

— Тысячи? — теперь растерялась уже она.

Приятель досадливо покачал головой:

— Ну вот, смотри. Ты разведенная — так?

— Ну и что?

— Разведенным кооператив не дают. Только размен.

— Но у меня все-таки…

— У всех все-таки, — перебил он, — и всем не дают. У нас очередь. И в райисполкоме очередь. Теперь смотри: председателя уговорить надо? Правление надо? Собрание надо? Жилуправление надо? Депутатскую комиссию надо?

Депутатская комиссия Алевтину добила.

— Ну и когда деньги? — покорно спросила она.

— Три перед собранием, пай — как утвердят. Месяца примерно через два.

— А если не утвердят?

— Так не бывает, — отмахнулся Илья. Алевтина молчала прикусив губу, понуро уставившись в пространство. Три да четыре двести… Вариант рушился, и поддержать его было нечем.

— Илюш, — сказала она жалко, — столько я не соберу.

— Три не соберешь?

— Ну, три-то, наверное…

— Остальное же потом!

— А потом где взять?

— Ну, иди в райисполком и жди десять лет, — бросил он с досадой, — да еще и запихнут в какое-нибудь Бибирево.

Она горестно подперла щеку рукой. За два месяца три тысячи? В кромешной тьме даже просвет не сквозил.

— Ну чего ты, ребенок, что ли? — урезонивал Илья шепотом, потому что за соседний столик кто-то сел. — Азбуке тебя учить? Займи, и все, потом отдашь. Я вон на трехкомнатную стою, восемь тысяч долга. Ну и что? Отдаю помаленьку, года за два расквитаюсь.

— Ты что, тоже в лапу давал? — удивилась она.

— А ты думала! — разозлился он. — Что я, особенный? Принц Датский? У них контора академическая, я им ни сват ни брат. Еще и покланяться пришлось, пока взяли… Ну чего ты мандражируешь? Все занимают и все отдают.

Алевтине стало стыдно. Ей помочь хотят, а она раскиселилась как школьница. Она заставила себя собраться и заговорила почти деловито:

— Илюш, ты не злись, я тебе очень благодарна… Но понимаешь — в нашем театрике не подхалтуришь. Хоть на пупе вертись, больше не дадут.

— А левачить не пробовала?

Теперь Илья смотрел на нее с сочувствием: практический разговор был ему понятней и ближе.

— Где?

— Вообще-то есть возможность, — поколебавшись, сказал он, — надо подумать. Смотришься ты вполне, форму держишь… Работы не боишься?

— Ради квартиры? — Алевтина возмущенно прищурилась. — Хоть на панель, да кто возьмет.

— Да, на панели нынче давка, — без улыбки отозвался Илья и глянул на нее, словно прикидывая, продолжать или нет. Все же продолжил: — Ты вот спросила, где я. Я сейчас в кооперативе. Кафе у нас. Не очень известное, но клиентура уже есть, ходит народ. Днем ничего особенного, столовка, только, конечно, получше. А вечером другое дело. Вино, музыка. Ну, и программа. Что я и имею в виду. Номер двадцать минут, пятнадцать рублей за выход. Насчет субботы и воскресенья — особый разговор, там вообще стольник.

— Ого! — изумилась Алевтина.

— То-то и оно. Даже если одни будни, за месяц можно не напрягаясь две сотни сделать. Подготовь номер… ну, естественно, с учетом специфики…

— А ты там кем? — спросила она.

— Главный администратор.

— И, думаешь, у меня выйдет?

— Иначе стал бы предлагать? Ты же примой была. У нас там самодеятельность подвизается, и то сходит.

Алевтина благодарно посмотрела на Илью: до примы она, строго говоря, так и не дотянула, но слушать такое было приятно.

— А ты поможешь? — Она не столько нуждалась в его помощи, сколько вербовала в союзники.

— Само собой, — успокоил он, — сделаем по первому классу.

— Да, — словно бы вспомнила она, — а по выходным-то почему так много? Почему такая разница?

— Особая программа, — сказал Илья, — ночная, с двенадцати до двух. Между прочим, я придумал. И народ уже ходит именно на эту программу.

— А что за программа?

Илья отмахнулся.

— Да почти то же самое. Только еще… — он наклонился к столу и закончил негромко: — стриптиз.

Алевтина не слишком удивилась. Правда, о кафе со стриптизом она еще не слыхала, но идея витала в воздухе: в кино фильма не было без голой задницы, в серьезных театрах серьезные режиссеры наперебой вытаскивали на сцену раздетых актрис, дважды за последний год она попадала в видеобар, и оба раза крутили едва припудренную порнуху. Так почему бы и не стриптиз?

— Понятно, — сказала она. — Но все-таки… Так прямо и объявляете, что стриптиз?

— Ну зачем? — поморщился Илья. — Объявление пишем — «Особая ночная программа». И все. И за стриптиз не контора платит, сами клиенты. Когда компания дозреет — тут им только намекнуть, что есть возможность. Осечек пока не было. Ночью же в основном деляги ходят, у кого бабки лишние. Им что двести за стол выкинуть, что триста…

— А кто работает стриптиз?

— Есть одна из самодеятельности. Лет двадцать. Мяса хватает, а больше ничего. Ни пластики, ни ритма. Раздевается как в предбаннике. Ты бы лучше сделала.

Он не предлагал и тем более не уговаривал — просто высказал предположение, ни к чему ее не обязывающее, как, впрочем, и его.

Алевтина мечтательно подняла глаза к потолку:

— Заманчиво. Такие деньги! Жаль, годы вышли.

— Как знать, — отозвался Илья, опять-таки без нажима.

Она вдруг сообразила:

— Постой, Илюш, а если… Ну, допустим, дам три куска, утвердят, а пай так и не соберу. Тогда как?

Он ответил твердо:

— Вот этот вариант не годится. Тогда лучше и не начинать.

— Плакали денежки?

— Тин, ты же взрослый человек. Что ж, по-твоему, ходить по всем инстанциям и назад отбирать?

— Да нет, конечно. — Она поцеловала его в щеку. — Спасибо, Илюша. Такое спасибо, даже передать не могу. Ты как ангел с неба свалился. Но знаешь — дай подумать. Все посчитать. Сколько есть времени? Три дня, неделя?

— Неделя, — сказал он. — Но это уже крайний срок.

Бутылка стояла недопитая, поэтому официант не подходил. Илья окликнул его. Алевтина полезла за деньгами, но Илья проговорил ворчливо:

— Не шарься. Пока что я еще мужик.

Она посмотрела на него почти с нежностью и вновь спросила, но теперь уже чтобы услышать настоящий ответ:

— Ты-то как?

Он вяло пожал плечами:

— Ну как… В той семье пацан, в этой пацанка. Живем с тещей. Еще шурин прописан, слава богу, офицер, только в отпуск и приезжает. У жены с печенью дела, говорят, надо в Карловы Вары — а какие тут Карловы Вары… Вертимся! Вот — квартиру жду. Там уж авось наладится…

У метро она погладила его по щеке и поцеловала в губы. Хороший человек. Добрый и нелепый, как бывший муж. Жалкий немного.

Но жизнь приучила ее, что в тяжелый момент чаще помогают как раз не сильные, а жалкие.

Впрочем, вскоре ей пришлось просить помощи и у сильного.

Но сперва Алевтина сделала расчет. Дождалась, пока Варька сгинет по своим вечерним делам, достала бумагу, ручку и начала. В общем-то, ситуацию она представляла достаточно ясно, никаких внезапных озарений не ждала, но риск был слишком велик, и надо было высчитать все до рубля, чтобы решать наверняка и потом не кусать локти.

Сверху она написала крупно: 3000+4200=7200. И подвела жирную черту. Это — что требуется. Ниже стала писать, что есть. Было, к сожалению, не так уж много. Во-первых, триста в сумочке, это то, что наверняка. Дурища Зинка должна сто семьдесят — баба нищая, грех торопить, но тут придется. Вот уже почти пятьсот. Следующая цифра вызывала размышления. Две шестьсот — столько было у них на книжке, У Димки и у нее. Димка, уходя к своей писюхе, взял только ежедневное тряпье, о книжке и речи не было, как лежала в шкафу под бельем, так и лежит. Книжка на Димку, но у Алевтины право распоряжаться вкладом, хоть все бери. Но тут сложности. Димка про книжку не вспоминал, Алевтина к ней не прикасалась — словно играли в молчанку, кто первый скажет слово, тот и проиграл. Теперь без книжки не обойтись. Половина ее — это без вопросов, и по закону так. Конечно, если по справедливости, то и вторая половина… Он мужик, она баба, ему квартира, ей белый свет — словом, тоже было без проблем. Но — Варька. Девушка та еще, цветок жизни! Чем ловить ее презрительные взгляды, лучше уйти, в чем есть, да еще и на нее глянуть, как заслуживает. К сожалению, не выйдет, не те ресурсы. Самое разумное — тихо договориться с Димкой, что вторую половину берет взаймы. Он, конечно, заблажит, что ничего не надо, пусть забирает все — в общем-то, и правильно — она и возьмет. А потом пришлет долг почтовым переводом.

Идея с переводом Алевтине понравилась, она повеселела, на бумаге сложила написанное и получила ту цифру, на которой с самого начала строила расчеты на кооператив. Но теперь оказалось, что это кошкины слезы. Тристо. Три уйдут в лапу, сотня остается на взнос. Вот так. Не богато, Алевтина Сергеевна…

Были и еще кое-какие возможности. Австрийские сапоги, правый чуть жмет, достала по огромному блату, так и лежат в коробке. Давно просили уступить, а она колебалась, отдать или разнашивать. Теперь придется отдать. Фирма, натуральный мех. Двести пятьдесят, не меньше.

Теперь пиджак. Кожаный женский пиджак с плечами, тонкая выделка, породистая вещь, униформа преуспевающей актрисы, женщины, не думающей о деньгах. Два года назад привезла из Венгрии, к сожалению, иногда надевала. Жалко до слез. Четыреста.

Сколько остается? Три четыреста пятьдесят. С учетом неожиданностей — Зинка не отдаст вовремя, за пиджак дадут меньше — три пятьсот.

Ну, наскребет по знакомым сотни четыре со скорой отдачей — и что это даст? Ничего. Ничего, кроме головной боли.

Мать трясти? Нет уж, только не это, у бабули если и отложено, так на похороны.

Зарплата? Тут не сэкономишь, десятка-другая не в счет. Илюшкина идея? Две сотни в месяц деньги немалые, но, во-первых, это вилами по воде, а во-вторых, вносить надо сразу после утверждения, год в кооперативе ждать не станут, возьмут другого, и все. На такую-то квартиру столько набежит!

Да, все было плохо, очень плохо.

Но не безнадежно.

Скажем, так: не совсем безнадежно. Ибо даже тогда, в кафе, в разговоре с Илюшкой, в минуту крайней растерянности, когда руки упали и голос дрожал, в мозгу у Алевтины все же брезжили два пятнышка, два чуть слышных звоночка, два источника, которые в расчет никогда не шли, но все же молчаливо существовали где-то на периферии ее жизни, даже не на крайний случай, а на тот, что выходит за край. Самый что ни на есть неразменный рубль, шанс, который не используешь дважды.

Однако важней квартиры у Алевтины сегодня ничего не было и в обозримом будущем не предвиделось.

Тогда она и кинулась разыскивать телефон Мигунова.

С Мигуновым была связана самая солнечная минута ее жизни.

Сколько же ей тогда было? Приятно вспомнить — двадцать пять. Вот везучее было время! Двухлетнюю Варьку скинула матери и работала, работала, нагоняла месяцы, ушедшие на ребенка. Ей дали первую в жизни выигрышую роль — характерную партию в современном балете как раз по пьесе Мигунова. Главную роль по инерции вручили приме — социальная героиня, передовая женщина, ангел с принципами, скука смертная. Алевтине досталась ее антиподка, юная стервочка, охотница на чужих мужей, моральная разложенка, при случае способная даже на такую гнусность, как переспать с мужиком. Главный балетмейстер, талантливый человек, циник и не дурак, сразу понял расклад. Обезопасившись от всех напастей бесчисленными регалиями ведущей балерины, он навалился на Алевтину. Как он ее мучил! Как унижал! Но работа того стоила: проводив вежливыми аплодисментами голубую героиню, зал стонал от восторга, когда Алевтинина чертовка начинала со вкусом демонстрировать свою нахальную безнравственность. Никогда больше ей не кидали столько цветов. Никогда больше некрасивые девочки так верно не ждали у выхода…

На один из спектаклей пришел драматург. И хоть к балету он имел отношение весьма косвенное, за кулисами возник легкий мандраж: Мигунов был известен взрывным темпераментом и странностью манер. Но все вышло в лучшем виде: он пришел в восторг он Алевтины, кинулся на кулисы и, хватая ее за плечи, кричал, что она талантище, «звезда», что завтра билеты у спекулянтов будут по червонцу, что ни у нас, ни в Европе сейчас наверняка ничего подобного нет. Подошедший постановщик от смущения усомнился насчет Европы — Мигунов заорал на него, что тот поставил гениальную вещь, но сам ни хрена в ней не понял. Мэтр, сам привыкший орать, слегка опешил, но против того, что поставил гениальную вещь, протестовать не стал.

Мигунов на своей машине довез Алевтину до дому, всю дорогу говорил не переставая, у подъезда стал целовать ей руки и с воплем «Нет, не могу так отпустить!» — колени. Ей было приятно, страшновато и совершенно не понятно, как реагировать. К счастью, было уже поздно и темно.

Мигунов принялся ходить на все ее спектакли и вообще стал так называемым «другом театра»: носил цветы, притаскивал за кулисы водку и шампанское, пригонял критиков, которые, ошеломленные его натиском, писали хвалебные рецензии — словом, сделался человеком полезным и дирекции, и труппе. Если бы Алевтина не стала его любовницей, она бы выглядела не только неблагодарной хамкой, но и предательницей интересов родного коллектива.

Впрочем, это все равно бы произошло. Как-то впоследствии Мигунов сказал ей с удивлением, что, кажется, женщины никогда ему не отказывали — с чего бы это? А она, за что-то обиженная, отрезала, что ничего странного тут не видит: просто его монологи так непрерывны, что бабе просто некуда вставить слово «нет».

Он был типичный деспот. После репетиций она мчалась к нему, а он работал и велел молчать, пока не кончит сцену, или, наоборот, запихивал в машину и весь день таскал за собой, то в издательство, то в ресторан, то к кому-то за город. Иногда приходилось по часу ждать его в машине. Как-то решила надуться, но он просто не заметил ее оттопыренных губ.

Так длилось месяца два, а потом быстро пошло на убыль, потому что Мигунов увлекся студенткой-латиноамериканкой, написавшей ему письмо с просьбой объяснить смысл жизни. Студентка была юна, черноволоса и плохо говорила по-русски, в силу чего оказалась идеальной слушательницей. Мигунов изумленно объяснял Алевтине:

— Шоколадная! Представляешь — с ног до головы шоколадная!

Тем не менее отношения у них сохранились вполне дружеские, еще несколько лет они сталкивались в разных компаниях, он отвозил ее домой или к себе, попить чаю и поговорить о жизни. Если же вдруг возникало желание, он брал Алевтину так же естественно и почти машинально, как брал с тарелки бутерброд.

И как прежде случайно сталкивались, так теперь случайно не виделись лет двенадцать, а то и больше.

Алевтина сбегала на рынок за мясом и зеленью. Знаменитый драматург мог есть что угодно, но от вкусного размякал и добрел.

Он опоздал минут на сорок, прямо в дверях взял ее за затылок, повернул лицом к свету, внимательно посмотрел и поставил диагноз:

— Молодец. Держишься. Лучше, чем я.

Только потом поцеловались.

Он тоже держался неплохо: седой, высокий, худощавый, грубоватое, типично мужское лицо. Но был хмур и матерился чаще, чем прежде.

Сколько же ему? Пятьдесят семь? Пятьдесят восемь? День его рождения Алевтина помнила до сих пор, а вот возраст забыла.

Прошли на кухню. Алевтина занялась мясом, а он сидел в кресле и жаловался на жизнь.

— Сил нет, — говорил он, — обрыдло. Перестройка — прекрасная вещь, я всю жизнь на нее работал, но в этом — вот в том, что сейчас, — участвовать не могу. Не хочу! Ты видишь, что творится? Холуи, лизоблюды, мразь, проститутки — и вот теперь они вспоминают, как страдали при застое. А стукачи — эти все сплошь патриоты, радетели за державу…

У Алевтины давно стояла начатая бутылка «Кубанской». Утром, сразу после звонка, она перелила водку в маленький, грамм на триста, графинчик, мелко накрошила лимонной цедры, разболтала — авось за полдня настоится. Настоялось вполне. Получилось нечто домашнее, уютное, припрятанное для избранного гостя — по нашим временам, напиток богов. Они чокнулись, выпили за все хорошее, похрустели солеными огурчиками. Мясо получилось здорово, по мясу Алевтина была специалист. Но Мигунов все не мог вылезти из своей угрюмости, все хаял бестолковую эпоху, дебильных либералов, которые надеются, что Запад за хорошее поведение подбросит нам колбасы, и вонючих патриотов, которые брызжут слюной про исконные традиции, а самим только и нужен жирный оклад да казенная дача. Себя тоже ругал — за лень и безволие.

При таком настроении подступиться к нему со своими делами было невозможно.

— Ну чего ты, — мягко возразила Алевтина, — ведь сейчас, по сути, твое время. Сколько тебя раньше зажимали? А теперь…

— Ну что, что теперь?

— В двух театрах идешь.

Он посмотрел на нее, в глазах была мука.

— За полгода я не написал ни строчки. Вообще ничего. Заседаю, по ящику треплюсь, интервью всякие. Но — ни единой строчки!

— А помнишь, когда мы познакомились, — сказала она, — ты как раз новую пьесу писал, через год она в шести странах пошла…

— Ну и что? — хмуро прервал он.

— А что говорил тогда, помнишь?

— А что я говорил?

— Да то же самое. Что не пишется, что бездарен, что пора профессию менять…

Брови его полезли вверх.

— Я так говорил?

— Ну конечно! Это твое обычное настроение. Пойми — обычное. Наверное, ты так себя готовишь к работе. У нас ведь каждый по-своему с ума сходит. Помнишь нашу приму? Народная, вся в медяшках. Так вот она, если не получалось, по щекам себя лупила и кофе лишала.

Мигунов с сомнением наморщился:

— Ты думаешь?

— А ты вспомни, — сказала она, — вспомни. Было такое время, чтобы ты себя хвалил?

Он задумчиво выпятил нижнюю губу:

— Черт его знает… Может, ты и права — просто период такой?

— Да, конечно! — подхватила Алевтина.

То ли от ее уверенного тона, то ли от водочки под мясо Мигунов немного успокоился. Алевтина стала мыть посуду, он ушел в комнату. Войдя, Алевтина увидела, что он лежит на кровати скинув ботинки и заложив руки за голову.

— Устал, — объяснил он, — даже не устал, а так, завертелся. Какое-то беличье колесо. Надо иногда выпадать. Вот сейчас выпал, и вроде ничего. Живу. Даже на человека похож… Такая, понимаешь, свистопляска — даже задуматься некогда.

— Может, поспать хочешь? — предложила она. — Давай постелю, ложись. Варька раньше двенадцати не придет.

— Поспать, может, не поспать, а просто… Она быстро разобрала постель, он скинул брюки и, не снимая рубашки, лег под одеяло, в той же позе, руки за головой. Потом сказал:

— Ложись рядом. Просто полежим, поговорим.

Алевтина забежала в ванную, сбросила тряпки и надела «парадную» комбинашку, слегка удивляясь собственной исполнительности. Словно и годы не прошли — он приказывал, она выполняла. Вовсе не потому, что от него сейчас так много зависело, — нет. Просто он был талантливый, сильный, состоявшийся мужик и его хозяйские интонации она воспринимала естественно, как когда-то в училище требования педагога, а в театре команды режиссера или балетмейстера.

— Просто полежим, — предупредил Мигунов, когда она подошла, но при этом махнул ладонью снизу вверх, и комбинашка, покорясь указанию, полетела в кресло. Зачем раздеваться, чтобы просто полежать, было не ясно, но спрашивать Алевтина не стала: он так хочет. Хозяин чертов!

Он подвинулся и вытянул руку, подставив ей под голову плечо. После чего стал размышлять вслух задумчиво и неторопливо, словно только что к нему в постель не забралась голая баба:

— Вот ты говоришь — мое время. К сожалению, уже не мое. Ты знаешь, я не дурак, не трус, когда надо, умею драться. Раньше меня давили сверху, зато я точно знал, что делать: я лупил кулаками в этот проклятый потолок. А теперь потолка нет. Всю жизнь мечтал его пробить — а без него, оказывается, труднее… Вот почему я не пишу, знаешь?

— Нет, — поощрила она.

— Я ведь писал, начал пьесу. И неплохо начал. Сюжет, характеры — все на месте, материала навалом. Ты ведь знаешь, у меня отец прошел лагеря. Вот я пытался осмыслить эпоху, Сталина. А в это время какой-то мальчишка, сопляк, написал про него водевиль, да еще в стихах. И все, закрыл тему. Я пошел посмотрел. Хохочет народ! Пьеса как пьеса, до меня ему еще тянуться и тянуться. А вот время сейчас — его. Что толку осмыслять то, что уже оборжали?

— Но ведь…

— Да знаю, — оборвал он. — Все знаю. Я умней, я глубже, я талантливей. Ну и что? Ощущение такое, что все, что я напишу, сейчас просто никому не нужно. Здорово напишу — а все равно будет не нужно. Да и сам я… Живу. А вот зачем живу — понятия не имею.

Он замолчал, и она осторожно спросила:

— Дома как?

Когда они в последний раз виделись, у него вызревал то ли скандал, то ли развод.

— Да нормально, — отмахнулся Мигунов, — жена, дочка, внуков двое, даже зять и то есть — по нынешним временам просто редкость.

— А говоришь, никому не нужен, — шутливо укорила она.

Он проговорил недобро:

— Знаешь, когда я по молодости лет еще в бараке кантовался, у нас за стенкой семья жила: баба, детей трое и старик больной. Нищета барачная! Так вот, когда старик умер, они больше суток не заявляли, чтобы успеть на него за месяц пенсию получить. Веток еловых набросали и терпели. Мне иногда кажется, что и мои меня вот так же терпят — чтобы пенсия шла.

— Не нравится мне твое настроение, — сказала Алевтина. Она так вникла в его заботы, что забыла про свои.

— А что делать? — тяжело вздохнул Мигунов.

Она чуть подумала.

— Что делать?.. Ха — ясно, что делать. Тебе, милый, нужно влюбиться, вот что. В кого-нибудь помоложе и пошоколадней.

— Мне, может, и нужно, — угрюмо возразил он, — да я кому нужен.

Алевтина почти искренне возмутилась:

— Ну, милый, ты нахал. Знаменитость, удачник, красавец — какого черта тебе еще надо?

— Мне пятьдесят восемь.

— Ну и что? Для мужика это не возраст, а для тебя тем более.

— Ты просто хорошо ко мне относишься, — помягче сказал он, и рука благодарно прошлась по ее груди.

Этот жест Алевтина не переоценила: обычная мужская автоматика, будь рядом другая грудь, так же протянул бы лапу. Зато у нее появился некоторый азарт: неужели такого оголтелого бабника не заставит на себя среагировать? Она придвинулась к нему осторожно, словно бы вовсе и не придвигалась.

В конце концов, Мигунов вспомнил, что она не только друг и советчик. Тут уж Алевтина показала все, что могла. Он по-прежнему был эгоцентрик, она получила гораздо меньше, чем дала ему. Зато осталось чувство удовлетворения от классно выполненной женской работы…

— Слушай, почему мы редко видимся? — удивился он, вновь обретя способность мыслить логично.

— Ты меня спрашиваешь?

Он помолчал и, не повернув головы, деловито поинтересовался:

— Ну давай. Что там у тебя?

— В каком смысле?

— Ну, не так же просто звонила.

— У меня, милый, сложно, — ответила Алевтина и в общих чертах рассказала про кооператив.

— Ну и чего надо?

— Если бы ты мог дать мне в долг хотя бы на год… То есть не хотя бы, а точно на год. Конечно, все оформим нотариально…

— Сколько не хватает? — спросил Мигунов.

— Две восемьсот. — Она хотела сказать «три», но почему-то не решилась назвать круглую цифру.

Он молчал так долго, что ее затошнило от страха. Неужели все, провал?

— Значит, так, — сказал он, — в долг я не беру и не даю, тем более под нотариуса. Сколько у тебя там — две восемьсот?

Она хотела повторить цифру, но сумела только кивнуть.

— Давай так: половина моя. Тебе срочно?

— Н-ну…

— Тогда одевайся, я вечером в Питер еду.

Шаг у него был по-прежнему быстрый, он почти швырнул ее в машину. У подъезда нового кирпичного дома с крупными окнами и широкими лоджиями ждать пришлось минут пять, не больше. Он вышел, достал пачку сторублевок и стал считать, отдавая ей по одной. Бумажек оказалось пятнадцать. Он удивился:

— Хреновый я математик. Значит, твоя удача. И последнюю бумажку тоже отдал ей.

Мигунов подбросил ее до метро. Алевтина, слегка раскисшая от нежности, забормотала:

— Милый, спасибо огромное, но я действительно могу отдать…

Он ухмыльнулся и дал ей шлепка:

— Отработаешь!

Она ушла с чувством надежды и легкости, причем не только из-за денег: в темном коридоре будущего замаячил свет. Мужик, настоящий мужик. Не разовый дурной любовник, от которого ощущение одиночества только прибывает, а близкий человек, оазис для души на пустынной дороге в старость. Теперь будут видеться, не часто, но будут. Раз в месяц, в два, когда его прихватит депрессия. И самой можно будет позвонить в крайний момент, как сегодня.

Будут видеться, будут. Надо же отрабатывать долг…

А на следующий день позвонил Илья.

— Ну как, мать, решила, нет?

— Ты же сказал, через неделю, — удивилась она.

— Да понимаешь, тут кое-что изменилось, собрание перенесли, а один мужик, в отпуск уходит. Так что, если отложить, стыковка не получается. В общем, подумай до завтра, но уж завтра…

— Ну хорошо, — с удовольствием, невозмутимым тоном ответила Алевтина, — чего тут решать-то? Просто скажи — где и когда.

На следующий день она съездила к нему и в пятиметровой кухоньке (в тесной квартирке безлюдней места не оказалось) отдала деньги. Он стал считать.

И тут она вдруг засомневалась:

— Слушай, Илюш, но это надежно?

— Что? — спросил он, мусоля толстенькую пачку пятерок.

— Вот все это.

Он поднял глаза почти испуганно:

— Да ты что, мать?

Схватил ручку и на тетрадном листке, другого в кухне не оказалось, написал расписку, что такой-то у такой-то взял в долг на полгода.

— Получишь паевую книжку — порвешь.

Алевтина застыдилась:

— Илюш, ты не так понял. Что я, тебе, что ли, не верю? Я просто думала… Тут такая цепочка, столько людей. Вот я и спросила — надежные или нет.

Он вновь поднял свое унылое лицо:

— Надежные, не надежные — а сидеть никому неохота.

Этот житейский довод Алевтину успокоил вполне. Верно же — круговая порука. Сидеть неохота никому.

Они опять поговорили о вечерней программе в кафе, и Алевтина сказала, что придет обязательно, ей сейчас халтура позарез. Вот только в ближайшие дни она занята, а к концу недели позвонит.

Ничем особым занята она не была. Просто хотелось спокойно, без спешки продумать номер. Припомнить, где что видела, и скомбинировать свое. Найти образ, композицию, костюм. С пустыми руками нельзя идти даже на предварительные переговоры. Нужен номер. И — настоящий, качественный. Это студентке позволят кое-как вертеть молоденькой задницей, а в ее возрасте даже на халтурке халтурить нельзя. Уровень, только уровень…

Два дня подряд Алевтина была занята в спектаклях, причем второй — на выезде, черт-те где, на клубной площадке, два часа автобусом в один конец. Клуб был большой, с колоннами, нестарый и на редкость неудобный: сцена мелкая, свет плохой, уборная из-за ремонта одна на всех. У Алевтины был выход во втором акте: героиня в зимнем парке мечтала о любви, и Алевтина, по режиссерскому замыслу, должна была в прозрачной тунике эту мечту танцевать.

Пьеса была глупая, но давала кассу. Впрочем, Алевтину ее эпизод вполне устраивал: во-первых, разрешалось делать что угодно, полная импровизация, во-вторых, весь выход занимал пять минут, можно было как бы между делом заскочить в театр, изобразить пылкую страсть и бежать дальше по своим делам. Но это в городе. А здесь? Приходилось чуть не весь день убивать на пятиминутный, в сущности, никому не нужный эпизод. К тому же в клубе, опять же из-за ремонта, было отключено отопление, на сцене еще и дуло, и если героиня грезила о любви в тулупчике, то Алевтине приходилось мечтать почти голяком. Одеться же было нельзя, режиссер всю сцену поставил как раз из-за этого контраста: закутанная в теплое героиня и ее легкая, воздушная, обнаженная мечта. Однажды вот так же на выезде Алевтина простудилась, и после несколько раз пробовала уговорить режиссера вывозить спектакль без танца. Но ничего не получалось, потому что он тут же принимался кричать, что она любит не искусство, а себя в искусстве, и прочую цитатную чушь.

Сегодня к тому же пришлось переодеваться при мужиках. Впрочем, это неудобство едва замечалось: они для нее были такие же мужики, как она для них баба, общее ремесло делало их друг для друга почти бесполыми. Но само убожество обстановки, тряская дорога и полупустой зал почему-то именно в этот раз показались ей особенно унизительными.

Уж лучше в кабаке выплясывать. По крайней мере не дует и платят по-человечески.

На холодной сцене Алевтина дала себе волю, и мечта героини в этот раз довольно сильно отдавала кафешантаном.

Теперь пожара с деньгами не было, впереди лежали два спокойных месяца. Тем не менее, Алевтина решила не ждать последнего момента, а все сделать заранее, без спешки, чтобы уж зато потом не трепать себе нервы. Тем более, что некоторые операции требовали времени.

Для начала она решила все заново посчитать. Необходимости в этом, разумеется, не было, и так все помнила до рубля, но с ручкой в руке легче думалось, и столбики цифр на бумаге вселяли уверенность и оптимизм.

Алевтина достала свой прежний листок, аккуратно, ничего не сокращая, проделала все расчеты и получила результат, какой и ждала. Требуется четыре двести. Есть: на книжке тысяча сто, в сумочке триста, дура Зинка — сто семьдесят, сапоги — двести пятьдесят, пиджак четыреста. Не хватает тысяча девятьсот восемьдесят, даже чуть больше, потому что пиджак пойдет через комиссионку, а там берут процент. Сотня туда-сюда, словом, нужны две тысячи.

Две тысячи — это была ее годовая зарплата. Но Алевтину цифра не испугала. Наоборот, она была настроена деловито, хотя и немного печально, даже торжественно. Потому что теперь должен был лечь на стол ее второй, и последний, неразменный рубль.

У Алевтины была одна по-настоящему дорогая вещь: бабушкино кольцо с изумрудом. Действительно бабушкино — бабка по отцу, не слишком ладившая с матерью, даже на тридцатилетие внучки не пришла, зато зазвала к себе и сама надела на палец кольцо, которое Алевтина у нее всего раза три видела и только по большим торжествам. «Хотела завещать — сказала бабка, — да уж ладно. А то залезет какая-нибудь жулябия — народ-то сейчас, сама знаешь». Мать, увидев подарок, произнесла странные слова: «Дорогая вещь. Ты не носи, спрячь. Авось, когда и спасет». Тогда Алевтина посмеялась, но как-то само получилось, что кольцо, по стопам бабки, надевала только на торжества, и малознакомым людям старалась не показывать.

Права оказалась мать — кольцо пригодилось, авось и спасет.

Сколько стоит кольцо, Алевтина точно не знала, но представление имела. Кольцо тоненькое, золота немного, меньше, чем в ее обручальном, которое, кстати, тоже вполне можно продать рублей за полтораста — золото такое, что дороже никто и не даст. А на бабушкином кольце золото старинное, настоящее. Но главное — камень. Изумруды сейчас ценятся, а этот, уж во всяком случае, не маленький, не такая кроха, как в нынешних цацках. Ну и работа, старинная ручная работа, нынче в ювелирках такие вещи не лежат. Хотя сейчас там вообще ничего не лежит, сразу расхватывают.

Словом, по разным окольным прикидкам кольцо как раз и стоило где-то около двух. Не меньше… Нет, не меньше…

В среду, когда репетиции не было, Алевтина достала кольцо и поехала в ювелирную комиссионку. Ценную вещь сперва хотела спрятать в сумочку, потом решила, что на пальце надежней.

Адрес ей объяснили толково, нашла сразу. Магазин был большой, двухэтажный, внизу приемка, наверху продажа. Хвост на комиссию был человек десять. Алевтина поступила разумно: заняла очередь за южным человеком и пошла наверх на разведку.

Там тесно не было. Впрочем, и прилавки разнообразием не баловали: много жемчуга, много кораллов, много серебряных цепочек и ни одной золотой. Кольца, правда, были. Алевтина просмотрела их придирчивым взглядом конкурентки и поняла, что ее дела, может, и не блестящи, но уж никак не плохи. Те, что с красными стекляшками, можно было в расчет не брать: на трезвую голову такие не купят. Три вещицы с янтарем выглядели получше — но и янтарь в золоте смотрелся бедно, собственно, даже не камень, а смола, ему и положено быть недорогим. А вот дальше в отдельной витрине два кольца с изумрудами — тут Алевтина остановилась надолго.

Одно стоило тысячу триста — но простенькое, и камешек чисто символический, с гречневое зернышко. Другое было красивое, много золота, оригинальная работа, два брильянтика но краям и камень как на ее кольце, не меньше, причем красивый, безусловно красивый, и ярче, и зеленей, чем бабушкин изумруд. Но ведь и стоило это роскошество пять двести! Пять двести и не гривенником меньше! Да если ей дадут хотя бы половину, не только хватит на все, но и дурищу Зинку можно будет не дергать с долгом, и в венгерском пиджаке щеголять самой… Вниз по лестнице Алевтина шла успокоенная. Очередь продвинулась едва на половину. Алевтина обратила внимание, что в очереди сплошь женщины, и у всех что-то в руках — лишь единственный мужчина, южный человек, за которым она заняла, сидит пустой. Он сказал ей, бросив взгляд на лестницу в верхний зал.

— Не интересно.

Она не очень поняла, что он имеет в виду, но на всякий случай кивнула.

— А у вас что? — спросил сосед. Он был лет пятидесяти, в дешевом мятом костюме, с плохо выбритым усталым лицом.

Не ответить было невежливо, и Алевтина показала ему кольцо, из осторожности согнув палец.

— А бриллиантов нету? — поинтересовался он без особой надежды.

Она пожала плечами:

— К сожалению…

— Бриллианты нужны, — сказал он уныло, — сына женю. Красивая вещь, но нужны бриллианты. У кого дочка, легче. А у меня два сына. Трудно!

— У вас что, вроде калыма? — спросила Алевтина, улыбкой смягчая, может быть, бестактный вопрос.

Собеседник не обиделся:

— Нет, у нас калыма не бывает. Но подарки надо. Невесте бриллианты, еще другое… Много надо. Сервиза два, вазы хрустальные два, для конфет тоже ваза… Много надо, вся семья копит… А ваша вещь сколько стоит?

— Не знаю, — сказала она, — хочу приценить.

— Невесте бриллианты надо, — сказал южный мужчина. — А еще мать, ей тоже подарок надо.

— Ну, для матери это, наверное, будет дорого, — возразила она, — кольцо старинное, изумруд…

Она подумала, что хорошо бы продать кольцо вот так, в очереди, приценить и тут же продать, чтобы не ждать, не мотаться туда-сюда, и без всяких комиссионных…

— У нас дорого детей женить, — вздохнул сосед, — у вас дешевле.

Тут подошла очередь.

— Идите, — сказал мужчина, — вы идите, я потом.

Алевтина только кивнула, не было времени даже поблагодарить.

Позвали двоих, и Алевтина вошла вместе с девушкой, стоявшей впереди. Оценщиков тоже оказалось двое, мужчина и женщина. Пока девушка колебалась, Алевтина подсела к мужчине. Она не знала, кто он, не успела его разглядеть. Просто вот уже почти двадцать лет, если приходилось от кого-нибудь зависеть, она предпочитала зависеть от мужчины. Предпочла и сейчас.

Мужчина был не стар, но почти лыс, с холодными наглыми глазами. Глаза Алевтину насторожили, но забирать назад кольцо было поздно.

— Ясно, — сказал оценщик и зачем-то качнул мизинцем весы с маленькими чашечками. — За сколько хотите положить?

— Ну, не знаю… — замялась Алевтина. Она вдруг заметила, что за ее плечом стоит и смотрит на оценщика собеседник из очереди. — Не знаю, — повторила она. — Если бы современное, а то старинное…

— За триста можем попробовать…

— Триста? — Алевтина не поняла — то ли он оговорился, то ли она ослышалась.

— Ну, триста тридцать, — набавил лысый оценщик, — лежать ведь будет.

Алевтина задохнулась от возмущения. Жулик? Дурак? Или ее считает за дуру?

— Интересная цена, — громко сказала она. — Старинное кольцо с изумрудом — триста рублей. У вас там такой же камень лежит за пять тысяч, а этот — триста!

— Валя! — позвал оценщик.

Женщина, сидевшая за другой стойкой, не торопясь подошла.

— Ну-ка глянь.

Та посмотрела в лупу.

— Хризопраз, — сказала она и пошла к своему месту.

— Хризопраз, — повторил оценщик, и в наглых его глазах мелькнуло нечто вроде сочувствия, — тоже зелененький, тоже симпатичный, но стекло не режет. Так что носите и получайте удовольствие.

— Да нет, не может быть, — беспомощно и глупо забормотала Алевтина, — я же не выдумала, мне его бабушка подарила. Старинная вещь…

— А вы думаете, в старину не врали?

Алевтина молча схватила кольцо, не смогла надеть на палец и, зажав в кулаке, выскочила из комнаты. На улице, торопливо бросилась за угол и, лицом к стене, зарыдала. За что, билось у нее в голове, ну за что? Было так стыдно, что она почти не чувствовала страха. Хотя какая-то клеточка в мозгу уже знала, что самое ужасное не этот стыд, а неотвратимый будущий ужас.

— Зачем плачешь? — укорили за спиной с уже знакомым акцентом. — Народ сейчас такой, много нечестных. Сын мед купил на рынке, красивый мед, десять рублей кило. Две недели постоял — половина сахар! Много нечестных.

Она повернулась к южному гражданину, и вцепившись ногтями в его пиджак, сглатывая слезы, стала убеждать, что вещь от бабушки, старинная…

— Красивая вещь, — сказал тот, — старинная, сразу видно. Жаль, не бриллиант, я бы купил…

Алевтина не поленилась, съездила на такси через весь город в другую комиссионку, после чего нелепость окончательно стала фактом.

Из дому она сразу позвонила Илье. Голосом к этому времени она уже владела.

— Ну что, Илюшенька, — проговорила бодро, — не рано звоню?

Он сказал, что немножко рано.

— Не успел еще? — с надеждой спросила она.

— Почему не успел, все успел. В понедельник решение обещали.

— Ой, не слышно ничего, перезвоню, — нашлась Алевтина, нажала на рычаг и положила трубку рядом с телефоном, чтобы он сам не перезвонил. После чего легла на диван и лежала час почти неподвижно. Больше всего хотелось хватануть пару таблеток снотворного, чтобы хоть на сутки избавиться от всего. Или сразу пачку, чтобы вообще избавиться от всего. Или с ревом, с истерикой все вывалить дочке и бывшему мужу, этой злобной маленькой сучке и ее папаше, и пусть выпутываются как хотят, она не может больше, она брошенная баба, и не обязана думать о них, пусть думают о ней…

Пришла Варька, зажгла свет в коридоре, еще с порога заметила непорядок:

— Мать, ты что, у тебя же трубка валяется!

Алевтина что-то буркнула, притворяясь сонной. Варька положила трубку на рычаг. Телефон зазвонил почти мгновенно. Варька отозвалась, сунула трубку Алевтине и пошла к себе.

Звонила дурища Зинка, ей срочно нужна была сотня — очень своевременная идея! Ее предпоследний любовник, алкаш и ничтожество, ехал в дом отдыха на Валдай, по этому случаю стрельнул у Зинки двадцатку и предложил посреди срока завалиться к нему дня на четыре.

Тут все было ясно, слава Богу, не в первый раз. В доме отдыха этот подонок, конечно же, сразу запьет, к середине срока, поистратившись, малость протрезвеет, потянет на бабу, и тут Зинка окажется вполне кстати. А поскольку приезжать к нему полагалось с гостинцами, дурище требовались деньги не только на дорогу, но и на коньяк любимому человеку, потому что вкус у этого мерзавца был аристократический.

Говорить про все это не хотелось, сто раз говорено, и Алевтина лишь ответила сухо, что денег у нее нет. Зинка тут же виновато затараторила, что про долг помнит и непременно отдаст, но вот если бы сейчас удалось где-то достать… Алевтина наорала на нее, едко заметив, что деньги порядочные люди не достают, а зарабатывают. Зинка, привыкшая к подругиным выговорам, не обиделась и продолжала нудить, что Алевтина, конечно, права, но деньги хорошо бы достать.

Этот маленький скандал сыграл свою положительную роль: разрядившись на подруге, Алевтина немного успокоилась.

Прежде всего, она поняла, что Варьке ничего говорить не станет: еще не хватало в глазах дочери выглядеть жалкой идиоткой, перехитрившей саму себя. Да и что толку, если скажет? Оставить все как есть, Димка с соплюхой где-то, она с Варькой тут? Пока можно. Но — надолго ли? Две бабы, потому что и Варька уже баба, нечего себя утешать, нормальная баба, молодая и агрессивная, которой тоже хочется хозяйничать в собственном гнезде. А если приведет мужика? И не если, а приведет, не будет же она бесконечно довольствоваться случайными койками. Так что все равно разъезжаться, не сейчас, так через год или два. А кто гарантирует, что через год будет пусть не идеальный, а хоть сколько-нибудь приличный вариант?

Она вяло ругнула про себя Мигунова, понтярщик проклятый, принципы у него, не мог уж дать в долг… Но тут же выкинула этот вариант из головы: надо думать не о том, что пролетело, как фанера над Парижем, а о том, что делать сейчас.

Еще с училищных времен у Алевтины была любимая сказка про двух лягушек, свалившихся в горшок со сметаной. Одна из них сразу поняла, что выбраться не удастся, сложила лапки и пошла ко дну. А вторая дрыгалась всю ночь, к утру сбила сметану в масло и, оттолкнувшись от твердой поверхности, выскочила на свободу. Алевтина всегда гордилась, что она из вторых лягушек.

Первое, в чем она себя довольно легко убедила, — что панику поднимать рано. Деньги нужны через два месяца. Где два, там и три, там и три с половиной. А вот больше нельзя, тут и рассчитывать нечего…

Достать. Эта дурища говорит — достать. Но где? И из каких шишей потом отдавать? Спекулировать? Чем? Воровать? Слава богу, воровкой никогда не была, в сорок лет начинать поздно.

Зарплата — это на жизнь. Гроши. Если какая сотня сэкономится, не спасет.

Илюшкина халтура — это уже что-то. Даже очень что-то. Если все получится и номер вставят в программу, за три месяца выйдет рублей шестьсот. Деньги!

Обидно было, что какому-то ничтожеству из клубного кружка дают сотню в вечер. Но — увы. Закон природы. Будь это пятнадцать лет назад… десять хотя бы…

Ладно, одернула она себя, хватит. Дело надо делать. Не мечтать, а сбивать масло…

Она набрала Илью.

— Илюш, прости, тут с телефоном чего-то было… Так вот я что хотела: насчет номера в вашем «Пале-Рояле» — это реально?

— Ну естественно, — оживился он, — готовь номер и приходи.

— Неужели ты думаешь, что за всю жизнь у меня не набралось парочки номеров? — ответила Алевтина с легкой надменностью — она по опыту знала, что и уверенность, и нерешительность заражают окружающих, и хотела, чтобы Илье, ее единственному пока союзнику в этой неведомой конторе, передалась именно уверенность.

— Да нет, не сомневаюсь, — стал оправдываться он, — но ведь специфика…

— Милый мой, — успокоила Алевтина, — я уже лет пять не девочка и, что нужно пьяным мужикам, как-нибудь соображу.

Договорились созвониться завтра, и она, щедро бросив «Целую, родной!» — положила трубку.

Что нужно этим ублюдкам, она знала прекрасно. Баба помоложе, ритм, секс и побольше тела — вот что им нужно. С «помоложе», увы, не выйдет, чем богаты, тем и рады. А остальное получат сполна. Причем лучшего качества, чем заслуживают. Тут Алевтина в себе не сомневалась.

Великой балериной, она, к сожалению, не родилась, знаменитой не стала — судьба поскупилась на пару козырьков в нужный момент. А вот классной профессионалкой была, причем не так уж давно. И того, что осталось, для кабака более чем хватит.

Кривляться и лебезить перед алкашами она не станет. Не дождутся! Еще в училище их педагогиня, вошедшая в легенды Лигита Карловна, утверждала, что есть два пути к успеху: угождать или побеждать. И высокомерно заявляла, что угождать их научит кто-нибудь другой. Вот и Алевтина угождать не собиралась.

Тем более что все равно не получится: годы не те. За двадцать с лишним лет, начиная с училища, она наработала столько, что теперь было из чего выбирать. Собственно, она этим и занималась, причем уже не первую неделю — с того дня, как сидели с Илюшкой в кафе. То есть, конечно, не прямо выбирала — но думала, между делом, как бы автоматически, ненаправленно и клочковато, не принуждая мозг. Она давно убедилась, что танец дело свободное, его не вымучивают, это на репетициях пот льется ведрами, а придумывать надо легко, от напряжения все равно ничего не возникнет, кроме морщин на лбу.

Вот и все эти дни Алевтина искала будущий номер, словно бы развлекаясь, стараясь получить удовольствие от самого процесса. И кое-что уже нашла.

За стеной Варька негромко гоняла магнитофон. Потом ей понадобилось позвонить, она зашла и потащила телефон к себе, волочащимся шнуром загнав под кровать Алевтинину тапочку.

— Ты в гости не собираешься? — спросила Алевтина вслед.

Варька остановилась:

— А надо?

— Желательно.

— Ну, раз родная мать просит… Лучше до утра?

Она улыбалась, но глаза блеснули враждебно.

— Не дури, — сказала Алевтина, — мне просто надо поработать.

Разъезжаться, подумала она, только разъезжаться. Надо же, поменялись ролями: ей все можно, мне все нельзя…

Пока Варька звонила, пока одевалась, у Алевтины придумалась прямо-таки гениальная композиция первого выхода. И как это раньше ни постановщикам, ни ей никогда в голову не приходило? Впрочем, раньше, усмехнулась она, задачи были иные.

— Пока, мать! — уже в дверях Варька сделала ручкой.

— Варь! — позвала вдруг Алевтина.

Зачем позвала? Ни за чем, так. Просто захотелось удержать дочь рядом еще на секунду. Может, подозвать, дотронуться до теплого родного тельца. Давно ли сама жалась к матери…

— Чего? — вопрос был деловитый и слегка настороженный, словно ждала от матери каких-то очередных требований и уже изготовилась к отпору.

— Зонтик не забудь, — сказала Алевтина.

Все, выросла, отрезанный ломоть. Или на равных, или враги. Нет, только разъезжаться…

Варька ушла, и настала очередь большого зеркала в комнате, так давно не выполнявшего своей рабочей роли.

Для выездных спектаклей сходило и так. Для халтурки придется постараться.

Придумала Алевтина вот что.

Уже много лет на очень, к сожалению, редких концертах она танцевала испанский танец — нормальный испанский танец со страстными ритмами, дрожанием плеч и гордо вздернутым подбородком. К танцу прилагалась маска-домино, широкая красная юбка с большой серебряной пуговицей у пояса, красная же шаль и кассета с музыкой. Поскольку и в музыке, и в танце варьировались мотивы из «Кармен», шаль в конце выполняла роль мулеты, той самой красной тряпки для быка. Танец нравился и публике, и самой Алевтине, и она предполагала использовать его в Илюшкиной конторе. Единственно, чего в нем не было, это специфики. Так вот Алевтина решила в качестве красной тряпки употреблять не шаль, а юбку, сбрасывая ее прямо во время танца. Гениальность же замысла была в том, что танец становился не только «специфичней», но и просто лучше: изображать тореадора в широкой юбке — в этом всегда был что-то неестественное, а вот в обтягивающем трико она войдет в образ легко и сразу.

Теперь надо было прикинуть, что из этого выйдет в натуре.

Она достала красную юбку и минут двадцать пробовала варианты перед зеркалом. В общем, получалось.

Второй танец она тоже выбрала из старого: лиричный, с богатой пластикой, почти весь на импровизации. Сперва черный балахон и тоже шаль, но серебристая, затем они спадают и остается туника. Для кабака надо чуть больше надеть, чтобы появилась возможность чуть больше снять.

Она и это попробовала перед зеркалом — тоже годилось. Но тут у нее возникла новая идея, совершенно неожиданная…

Илюшкино кафе помещалось в двух шагах от Садового кольца, в довольно симпатичном подвальчике, столиков на пятнадцать. Раньше там была столовая, и Илья пожаловался, что вот уже полтора года никак не выветрится запах щей.

— Не преувеличивай, — сказала она, целуя его в щеку, — нормальный дух общепита.

В общем, было неплохо, она боялась худшего. Даже эстрада имелась — низенький полукруглый помост. Не разбежишься, конечно, но жить можно. Как говорила та же Лигита Карловна, чем меньше пространства, тем видней актер. Вот ухода хорошего, к сожалению, не было — только через зал, в короткий коридорчик, где справа была кухня, а слева две комнатки. В одной из них, вроде кладовки, грудилась какая-то техника, в другой был кабинет Ильи.

— И все? — удивилась Алевтина. — Вся территория?

— Не так уж мало, — чуть-чуть обиделся Илья, — у других и того нет.

Он забавно смотрелся в солидном костюме и галстуке, бестолково болтавшемся на выпирающем животе.

— А где же директор?

— У нас нет директора, все работают.

— Ну, не знаю, кто-то главный должен же быть? Председатель, что ли.

— Председатель я, — скромно проинформировал Илья.

— Ну и ну, — всплеснула руками Алевтина, — а скрывал! — Она все еще играла роль преуспевающей, но демократичной актрисы.

— А чего тут хвастаться, — смутился он, — выбрали, вот и… числюсь, как говорится.

Алевтина решила, что первая задача выполнена, уверенность продемонстрирована, можно переходить к основному.

— Илюш, — произнесла она уже серьезно, обычным дружеским тоном, — я все приготовила. Посмотришь?

— Зачем? — возразил он, — я же тебя знаю. А ребята наши мне верят. Если хочешь, давай прямо сегодня. Выйди, попробуй. Что не так, не страшно, народ меняется, в следующий раз поправишь. У нас только по выходным клиентура стабильная.

— Да, кстати, насчет выходных… — начала Алевтина, но сама же себя и прервала, — ладно, это успеется.

Она сказала так специально, чтобы легче было вернуться к разговору потом, в нужный, заранее намеченный момент.

Дебют Алевтины прошел успешно, как она и рассчитывала: смешно было бы ей, профессионалке, провалиться в кабаке. И вообще-то принимали хорошо, а уж неожиданный трюк с юбкой вызвал просто вопль восторга. Она сразу же убежала в коридорчик к Илье, а поклониться вышла только раз, так и не сняв маску. Илья долго восхищался и тут же, чтобы не забыть, сунул ей пятнадцать рублей, дав расписаться в какой-то бумажке.

— Серьезная контора, — улыбнулась она.

— Подальше от греха, — объяснил Илья и вздохнул: — Каждый рубль через ведомость, мало ли что…

Без стука, по-хозяйски вошел крупный малый лет тридцати в импортной, но безвкусной куртке нараспашку, в мятых брюках, похожий на процветающего сантехника.

— Чего там за восторги? — спросил он громко. Звучало это вполне доброжелательно, но неприятна была его бесцеремонность.

— Это вот Алевтина, — представил Илья, — я тебе говорил, коллега моя. А это Володя, самый у нас квалифицированный человек, вся техника на нем…

— Да брось, Илюха, — оборвал тот и повернулся к Алевтине: — Осветитель я, рабочий класс, включить-выключить. — И подмигнув, утешил: — У нас тут жить можно.

Он вышел.

— Осветитель у тебя компанейский, — сказала она.

Илья покраснел и забормотал:

— Нет, он хороший малый. У нас тут вообще все свои, без этикета…

— Да, Илюш, — вскинулась Алевтина, будто только что вспомнив, — мы там начали насчет выходных. Знаешь, я прикинула… Я бы хотела поработать и в выходной. Долги-то отдавать придется… — И, чтобы не выпадать из благополучного образа, показала улыбкой, что долги эти для нее не так уж и важны.

— Насчет выходных? Но ведь в выходные у нас… Я же тебе говорил…

— Да помню, помню, — успокоила она, — но рискнуть-то можно. А то так и помрешь, ни разу не попробовав.

Он смотрел неуверенно, и она погладила его по руке:

— Не бойся, милый. Я кое-что придумала. В крайнем случае не заплатишь.

— Да ты что? — обиделся Илья. — Я разве об этом?

— А о чем?

— Да ни о чем, — совсем растерялся он.

— Только репетиция потребуется, — уже деловито проговорила она, — со светом кое-что. Но это просто. Остальное сделаю сама.

Алевтина говорила быстро, чтобы у него не было времени подумать. Он и кивнул, не думая:

— Ну давай…

Репетицию пришлось проводить прямо в субботу, за час до открытия, с хамоватым Володей. От него требовалось, в общем, мелочь: вовремя убрать и вовремя дать свет. Володя слушал ее, небрежно покуривая, а когда Алевтина, обеспокоившись, стала объяснять, как это важно, покровительственно обронил:

— Не боись, подруга, у нас тут порядок, как в роддоме.

Но тут же неожиданно проявил смышленость и даже вкус: сказал, что в кафе есть реостат, так что свет можно и приглушать, и усиливать постепенно. Это был приятный сюрприз: Алевтина сразу поняла, что так будет гораздо эффектней.

Саму репетицию она обставила крайне скромно: крутилась пленка, Володя убирал свет, а Алевтина в обычном своем уличном костюмчике двигалась по эстрадке, чисто символическими движениями лишь обозначая будущую пластику. В большем необходимости не было, потому что Алевтина взяла за основу свою репертуарную работу, ту самую сентиментальную «мечту», легко приспособив ее к новой идее. А детали, не столь уж сложные, отработала дома.

Худая официантка уже накрывала столы. Извинившись, Алевтина взяла шесть пепельниц и расставила на эстрадке так, чтобы не мешали, но и не стояли кучей. Потом быстро, уже без музыки, повторила композицию, лавируя между пепельницами.

— Так и будешь гулять? — спросил Володя. Похоже, он уже заскучал.

— Секрет фирмы, — ответила она и обаятельно улыбнулась. Конечно, парень был хам, но теперь он как бы составлял ее коллектив, а с родным коллективом, какой ни есть, приходится ладить.

Еще следовало расширить проход к коридорчику.

— Столы надо сдвинуть, — сказала она Володе и шагнула с эстрадки.

— Валяй, — разрешил он и пошел в свою кладовку с техникой. Ну, хам…

Алевтина поставила на место пепельницы и принялась двигать столы. Худая официантка покосилась на нее, но ни протестовать, ни помогать не стала. Как ни странно, Алевтине это понравилось: похоже, здесь каждый знал собственное дело и доверял другому делать свое.

Вошел Илья и спросил, все ли в порядке. Она сказала, что все о'кей, и договорилась, что переодеваться будет в его кабинете.

В этот вечер она была занята в театре, причем работала фактически весь спектакль, выходы были в начале первого акта и в конце второго. Но субботняя программа в кафе начиналась в одиннадцать, она успела и подъехать, и даже отдохнуть в комнате у Ильи.

Илья познакомил Алевтину с их постоянной стриптизеркой. Девочка Алевтине понравилась в основном тем, что была не опасна. Правда, молоденькая и с фигурой, но вульгарна до предела. Чуть не на каждую фразу она громко смеялась, глазки ее шлюшисто поблескивали. Словом, своя в доску, из тех, кому при необходимости задирают юбку прямо в парадном.

Алевтина решила с ней подружиться. Девица оказалась без комплексов, легко перешла на «ты», сказала, что двоим тут не тесно, даже лучше, смогут друг друга подменять, лишь бы месячные не совпадали. Илья поморщился, но юная коллега этого не заметила. В довершение ко всему назвалась она Марго.

И такой сто за вечер? — думала Алевтина, радужно улыбаясь новой подруге.

Опять без стука ввалился Володя и сказал Марго, что пора. Та подняла с пола сумку-рюкзачок, всю в фирменных нашлепках, и вышла следом за Володей.

А где же она переодевается, прикинула Алевтина. У осветителя, наверное, больше негде. Да, что надо коллега!

— Хорошая девочка, — сказала она Илье.

Тот поднял глаза, усмехнулся и не ответил. В зале звякнул гонг.

— Пойду гляну, — поднялась Алевтина. Марго вполне оправдала ее ожидания. Двигалась она как на протезах, то и дело выпадала из ритма, посылала в зал воздушные поцелуи и явно старалась поскорей отделаться от танца, чтобы, наконец, перейти к настоящему делу. Но и тут была верна себе: лифчик едва расстегнула, в трусиках просто запуталась, потом постояла немного, кокетливо прикрыв ладонями последнюю тайну, и вскинула руки вверх, словно бы в олимпийском приветствии. После чего повернулась вокруг своей оси, демонстрируя все, чем располагает, и завиляла задом к выходу. О более выгодном фоне нечего было и мечтать.

Алевтина, ждавшая ее в коридорчике, показала большой палец и поцеловала в щеку. Марго благодарно ее обняла.

— Перетрахалась вчера, — словно бы извинилась она, как певица, предупреждающая, что нынче не в голосе. Затем, как вычислила Алевтина, толкнула дверь в Володино логово, и туда же официантка понесла ее собранные в ворох тряпки.

Алевтина прошла в зал и расставила на эстрадке плошки со свечами. По идее тут нужна была ассистентка, солистка не имеет права на глазах у публики заниматься черной работой. Но ассистентки не было, просить никого не хотелось — да и кого? К тому же, скорее всего, ее сейчас и примут за ассистентку и мгновенно забудут, как забывают гардеробщика или швейцара.

Вернувшись к Илье, она попросила:

— Милый, ты не посмотришь из зала? Мне очень важно, как это выглядит со стороны, — все-таки дебют.

С мнением Илюшки она не так уж и считалась, просто понадобился предлог, чтобы выставить мужика из комнаты: переодеть предстояло все, начиная с прозрачных трусиков. Конечно, смешно, собираясь на стриптиз, корчить из себя невинность, но разница все же имелась, и существенная: на сцене она будет обнаженной актрисой, а здесь просто голой бабой. Надо себя уважать, тогда и другие будут уважать.

Илья вдруг вспомнил:

— Да, там в углу компания с телками, это они заказали второй стриптиз. Ты уж им улыбнись.

Алевтина рассеянно обещала. Никому улыбаться она не собиралась.

Илья ушел. Она оделась, завернулась в черный балахон, сверху набросила шаль. Надела маску.

Ударил гонг, пошла музыка, Алевтина заспешила в зал.

Сперва был просто ее эпизод из спектакля, лирика, сентименты, плавность. Потом, Володя, умница, стал постепенно убирать свет. И так же медленно Алевтина одну за другой зажгла все расставленные на эстрадке свечи.

Все вышло идеально: последняя свеча загорелась в тот самый момент, когда полностью погасли люстры.

Мелодия пошла сначала. Алевтина сбросила шаль и, встав на колено, задула первую свечу. Упал балахон — еще свеча. Блузка — еще свеча.

В зале хоть бы вилка звякнула.

Этот танец Алевтина, в общем-то, не придумала — она видела его в Венгрии, в ту свою единственную загранку, в ресторане при гостинице, куда их водили ужинать. Там все кончалось на голубом в блестках купальнике. Сперва Алевтина и хотела сделать все, как видела. Но потом решила не останавливаться. За купальник дали бы те же пятнадцать…

Прозрачные трусики соскользнули на пол, Алевтина мгновенно задула последнюю свечу, схватила с пола шаль и в темноте между столиками пробежала в короткий коридорчик.

Что творилось за спиной! Трезвые, алкаши, а люди везде люди…

Она буквально секунды на три появилась в дверях зала — босая, в маске, завернувшись в шаль.

В театре бы так хлопали!

Илья обнимал ее и обслюнявил обе щеки, Володя хлопнул по спине и одобрил:

— Умеешь!

Марго тоже хвалила, шумно и, кажется, искренне, лицо у нее было безмятежно-довольное. Алевтина вдруг с изумлением поняла, что и эта хабалка не видит в ней конкурентки. Впрочем, чему удивляться: судя по сегодняшней клоунаде, для нее главное не как двигаться, а что показать. Что ж, тем лучше — слишком выгодна халтурка, чтобы заводить здесь врагов…

Дома она прежде всего достала деньги из сумочки. Сотня как сотня, одной бумажкой. И всего-то две трети ее месячной зарплаты. С ума сойти…

Алевтина раздевалась, мылась, жарила яичницу — жор напал на ночь глядя — и все считала, считала. Получалась какая-то фантастика. За вечер сто, за неделю двести. За месяц…

Жуть кромешная, просто бред. Стоит ли мотаться в допотопном автобусе по колхозам? Ведь если так пойдет, за полгода не только Димке отдаст, но, чего доброго, и на мебель отложит…

Бред, сплошной бред. Просто анекдот!

Слава богу, Варька дрыхла, а то бы сразу заподозрила неладное…

В воскресенье Алевтина снова раздевалась при свечах. Сотня. В следующую субботу тоже. Сотня. Да еще среди недели удалось трижды помахать красной юбкой, разгоняя сигаретный дым с ближних столиков. Сорок пять.

Жизнь изменилась так стремительно, что Алевтину стало заносить — она передумала продавать сапоги и пару раз без особой надобности проехалась на такси.

Даже с Варькой стало налаживаться, причем как-то само собой. В понедельник за ужином та поинтересовалась, где это мать ошивается чуть ли не до утра, на что Алевтина невозмутимо отозвалась между двумя глотками кофе:

— А ты думала, только тебе можно шляться по ночам?

Варька, конечно, за словом в карман не полезла, но мордочка у нее была озадаченная: она явно не могла понять, с чего это вдруг мать из несчастной озлобленной разведенки вдруг превратилась в современную независимую женщину, высокомерно живущую лишь по собственным законам.

Теперь каждое утро Алевтина разминалась минут по сорок, растиралась длинным полотенцем и с удовольствием разглядывала в оба зеркала собственное тело. Хороший инструмент!

Никаких осложнений в обозримом будущем она не предполагала.

В воскресенье у Алевтины снова был выездной спектакль, правда, в Москве, но на окраине, у самой кольцевой. Добираться пришлось через весь город, она успела, хотя и в обрез. Опаздывать было нельзя, потому что Марго накануне предупредила, что не придет, по-свойски бросив Алевтине, что всех денег не заработаешь. Возможно, в тот вечер она собиралась заработать в другом месте и другим путем.

Алевтина была в плаще. Дождя не оказалось, но плащик и нужен был не от дождя. Каждый раз выставлять Илью из кабинета стало неудобно, а плащ вполне позволял при известной сноровке все, что надо, снять и все, что надо, надеть.

Пробегая мимо гардеробщика, она услышала недовольный Володин баритон:

— Ну где твоя бабуся-то?

Модное место, довольно усмехнулась Алевтина, уже бабуси стали ходить… Она вбежала в кабинетик Ильи — тот сидел в своем кресле, а Володя стоял у стола почему-то в кепке.

— Привет, мальчики, — проговорила она, улыбаясь, и стала быстро выкладывать из сумки нужное для танца.

— Быстрей давай, — хмуро бросил Володя и пошел к двери, — время-то…

И вышел, не договорив.

— Давай, давай, — заторопил Илья, словно поддакивая осветителю.

Алевтину как по затылку ударило. Она вдруг поняла, что разговор шел о ней, что «бабуся» как раз она и есть. Хам, холуй, ничтожество… И ведь, наверное, всегда так ее называет, и с этой шлюшкой Марго, когда раскладывает ее у себя в каморке… А Илья, вместо того, чтобы поставить на место хама и холуя…

Звякнул гонг, пошла музыка, времени не было ни на что. Она надела маску и, на ходу набрасывая шаль, кинулась в зал.

Балерина есть балерина. Как говорила Лигита Карловна, полностью проваливаются только дилетанты. Алевтина и не провалилась, было хуже, чем обычно, но сошло. И свечи, как и полагалось, гасли в полной тишине. Алевтина даже помедлила перед тем, как задуть последний огарок: в конце концов, эти в зале не виноваты, что сегодня они получили меньше искусства — пусть получат больше тела.

К сожалению, в расстройстве чувств она забыла про шаль, вспомнила уже в проходе между столиками, когда возвращаться было поздно — сейчас медленно пойдет свет. Ладно, прошмыгнет к Илье и сразу накинет плащ. Ничего, не ослепнет…

Она ничего не успела, потому что свет вспыхнул внезапно, разом все лампы в зале. Алевтина едва успела проскочить в коридорчик, где тоже сделалось светло.

И вот тут все стало ясно.

У закрытой двери Илюшкиного кабинета стоял хам-осветитель в мятых брюках и рубахе, расстегнутой чуть не до пупа, а поодаль неуверенно перетаптывались два незнакомых парня помоложе, один из них с откупоренной пивной бутылкой в руке.

— Вот так, — ухмыльнулся Володя, — это тебе штраф за опоздание. А с вас, мужики, по рублю за театр. Зрелище богов! — и вполне дружелюбно подмигнув, легонько мазнул ее лапищей по груди.

И тут Алевтина забыла все на свете. С криком «Хам, мразь, сволочь!» она бросилась на осветителя.

Удар был не сильный, но попал точно в скулу. Алевтина начала соображать, когда Володя уже поднимал ее с пола, укоризненно приговаривая:

— У тебя что, бабуся, совсем крыша поехала?

Алевтина вырвалась и кинулась к Илье.

— Ты слышал? — закричала она. — Ты видел? Этот хам… Эта мразь…

Илья смотрел на нее ошарашенно.

Только тут до нее дошло, как она выглядит: голая, растрепанная, в дурацкой маске… Алевтина захлопнула дверь и схватила плащ.

— Этот хам, — захлебывалась она, — эта мразь…

— Да что случилось-то?

— Он поднял на меня руку!

— За что?

Ее поразил не этот дурацкий вопрос, а испуганные глаза Ильи.

— Ты что, не слышишь? Он меня ударил!

— Да погоди, — шепотом проговорил Илья, — что случилось?

От его шепота у Алевтины свело скулы.

— Выгони его немедленно, — холодно и почти спокойно сказала она, — я его рожу поганую видеть не могу. К чертовой матери выгони!

— Да как «выгони», — забормотал тот, — как «выгони»? Он же все-таки…

— Тебе что, осветитель нужен? Да я завтра пятерых приведу! — крикнула Алевтина. Она понятия не имела, откуда завтра возьмутся пять осветителей, но этого хама видеть больше не могла.

Официантка внесла ее вещи, положила на стул и вышла.

Илья сказал с досадой:

— Ты что, ребенок, что ли? Как я его выгоню? Кто мне даст?

— Но ты же набираешь штат? Ты председатель или не ты?

— Я, — сказал он, — я председатель. И штат набираю я. А меня набрал он. Мое здесь — вот эта самописка. А все остальное его. Аппаратура его, деньги его, связи его…

— А председатель тогда зачем? — по инерции она еще настаивала, но в голосе уже не было силы: реальная ситуация все четче прорисовывалась и не оставляла надежд.

— Председатель? — Илья горько усмехнулся. — По заседаниям бегать да в тюрьме сидеть, вот зачем.

— Но как же ты с ним работаешь? — растерянно спросила Алевтина.

Илья жестко посмотрел на нее:

— Ты мою конуру видела? Вот так и работаю… Да ты не думай, все нормально. Он вообще-то хороший парень. Воспитание уж какое есть, а сам по себе… Ты еще плохих не видала.

— А откуда у него деньги?

— Умеет делать, — вздохнул Илья, — талант такой. Он умеет, а я нет. Вот потому я у него и служу, а не он у меня.

Алевтина натянула брюки, застегнула лифчик, надела свитер.

— Ладно, — сказала она, — спасибо за все. Значит, не судьба.

— Да постой. Ты чего?

— После того, что было…

— Да брось ты, — отмахнулся он, поморщившись, — чего было-то? Ничего и не было. Тебе что, деньги не нужны?

— Деньги нужны, но не любой ценой.? Она хотела произнести это со спокойным достоинством, но прозвучало жалко.

— Мать, — попросил он, — не мучайся дурью, а? Посиди вот тут. Только не уходи. Жесты-то зачем? В театре, что ли, скандалов не бывает?

Алевтина неопределенно пожала плечами, но дала ему отнять плащик.

Минут через пять официантка принесла три блюда с закусками и высокую бутылку водки. Еще через сколько-то вернулся Илья с Володей и теми двумя парнями.

Володя сказал:

— Все, мужики, по-быстрому и по-тихому. Давай, Илюха, командуй. Тина, давай. А я, понимаешь, думаю — чего это она? Ведь хохма просто. Хохма, и все. У нас тут вообще народ веселый. — Он сунул ей рюмку. — Давай, Тина. Все ведь свои. Вот эти двое, думаешь, чужие? Тоже свои… Ну давай, без обид. Ни ты на меня, ни я на тебя. Работаем вместе, значит, обид быть не должно.

Быстро чокнулись и быстро выпили, так что он почти не прервал свою речь.

— У нас ведь что главное? Чтобы каждый работал и своих уважал. А больше — нет проблем.

Илья снова разлил водку и предложил выпить за Володю. Тот отказался:

— За меня не надо. Давайте за Тину. — И повернулся к ней. — Думаешь, не вижу, как работаешь? Все вижу. Профессионал. А тех, кто дело знает, я всегда уважаю. Вот, например, Илья…

Он стал объяснять, за что уважает Илью. Тина старалась улыбаться и к месту кивать. Два месяца выдержать, думала она, только бы два месяца. Димке отдаст потом. Внести пай, а там уж как-нибудь. Ничего, два месяца выдержит. Зато будет своя нора. И с дурищей Зинкой не придется шептаться на кухне. И Мигунов, понтярщик чертов, будет приходить. Не часто, нет, только когда депрессия. Приходить и заряжаться от нее, как фонарик от сети…

— Тин, за Илюху-то! — укорил Володя, и она поднесла рюмку к губам.

Ничего, думала она, не страшно. Как-нибудь да наладится. Жить можно…

Уже темнело, когда объявили, что рейсы на Москву откладываются до восьми утра.

Огромная стекляшка Хабаровского аэропорта сразу зашевелилась и загудела, повторное объявление исчезло в шуме.

Батышев досадливо поморщился, поднялся с кресла и стал пробираться к полукруглой стойке справочного, автоматически выделяя в толпе людей, протискивавшихся туда же, — это были союзники, но и конкуренты.

Уже отойдя, он подумал, что кресло неплохо бы на всякий случай закрепить за собой. Однако было поздно — его уже занял бородатый парень в грязной нейлоновой куртке. Причем расположился он с завидным удобством, откинувшись на спинку и пристроив вытянутые ноги на рюкзак. Мало того — на коленях у него сидела худенькая очкастая девушка, а на подлокотнике боком примостилась другая, в тренировочном костюме. Она держала в руке бумажный кулек, из которого все трое по очереди таскали дешевые конфеты. Разговаривали они громко, смеялись громко и вообще всячески демонстрировали внутреннюю раскованность и пренебрежение к условностям. Правда, очкастая худышка явно смущалась, краснела и, пока Батышев смотрел, дважды одернула юбку. Зато бородач так и лоснился от удовольствия.

Сорок пять лет Батышева не давали ему морального права одному посягать на уют и благополучие троих.

Впрочем, ночевать в кресле он все равно не собирался.

Проталкиваясь сквозь толпу, Батышев все же сделал крюк, чтобы заглянуть в зеркало. В принципе, к своему виду он относился спокойно. Но в этой поездке нужно было выглядеть хорошо.

В общем, он и выглядел неплохо. Достаточно модный костюм, приемлемая рубашка, галстук в тон и повязан как надо. Живота, слава богу, пока не отрастил. Дочь-девятиклассница, когда бывала в настроении, говорила, что он похож на тренера по гимнастике и что морщины ему идут, потому что они мужские, а не старческие.

С небольшим, вроде спортивного, чемоданчиком Батышев и вправду мог сойти за тренера, если бы не авоська. Она мешала и порядком сковывала, тем более что из болтавшегося в ней свертка отчетливо торчал наружу прорвавший бумагу рыбий хвост. Эта идея — с рыбой — пришла ему в голову в последний момент и была бурно подхвачена женой. Купить чавычу успели. А вот увязать как следует…

Толпа у справочного была неспокойная и густая. Шел сентябрь, но и осенью на Запад летят многие. И у каждого есть причины торопиться.

Батышеву для его дел, в сущности, не было разницы, сегодня лететь или завтра. Но задержка выбивала из колеи. Он уже настроился на вечер в столице, уже послана телеграмма московскому родичу. Да и как решить проблему ночлега, если вылета действительно не будет до утра?

И потому хотелось верить, что, по универсальному закону дефицита и блата, где-нибудь на дальней полосе все же припрятан самолет для тех, кто с командировкой, с записочкой или просто понастойчивей. У Батышева командировка была.

К справочному тянулись две очереди. Какая из них короче, Батышев не разобрал и пристроился за высокой длинноволосой девушкой в свитере грубой домашней вязки просто потому, что за ней было приятней стоять.

Ответы давала крупная блондинка лет тридцати, с лицом довольно красивым, но скучающим и даже надменным. Было своеобразное изящество в том, с какой легкостью, одной-двумя короткими фразами она отбрасывала осаждающих от крепостной стены. Ответы ее были, в общем, точны, тон безлично-вежлив, зато лицо выражало безграничное презрение к бестолковой людской мелочи, копошащейся по другую сторону барьера на уровне ее колен.

Дошла очередь и до высокой девушки в свитере. Она повернулась к окошечку, и Батышев увидел угрюмое худое лицо.

— Двадцать шестой опять откладывается? — спросила девушка резко, словно уличая. Голос у нее был низковатый.

— Все рейсы на Москву откладываются, — поверх ее головы ответила блондинка — без выражения, голосом, словно записанным на пленку.

— Меня все не интересуют, — грубо сказала девушка, — я спрашиваю про двадцать шестой.

— Все рейсы на Москву откладываются, — повторила та, не меняя интонации, однако чуть скосила взгляд вниз на противницу, более упорную, чем остальные.

— А утром точно полетит или, как сегодня? — девушка в свитере явно нарывалась на скандал.

— Утром объявим, — ответила блондинка все тем же пленочно-вежливым голосом. Но глаза ее азартно блеснули, и Батышев понял, что безукоризненный тон в сочетании с презрительным взглядом служат ей немалым развлечением в однообразной работе.

— Весь день объявляете — и все на два часа! — громко сказала девушка в свитере.

Это не был вопрос, и блондинка с удовольствием не ответила.

Очередь сзади уже шумела. Кто-то крикнул по-рыночному:

— Живей нельзя? Не корову выбираешь!

Высокая девушка ни на шум, ни на этот выкрик не реагировала никак.

— А если и в восемь не полетит? — настаивала она, почти с ненавистью глядя на блондинку.

— Полетит в десять.

— Как сегодня?

Это, был уже вопрос, и блондинка тут же включила свой вежливый магнитофончик:

— Возможно, как сегодня.

Девушка отошла от стойки, но вдруг обернулась и зло, в полный голос, бросила через плечо:

— Ох и халтурная контора — Аэрофлот!

Блондинка, и бровью не поведя, посоветовала:

— Езжайте поездом.

И повернулась к Батышеву.

— Девушка, миленькая, — начал он, пытаясь хоть понимающей интонацией выбиться из безликой массы вопрошающих, — а почему отложен двадцать шестой?

— Отложен неприбытием самолета, — отчеканила блондинка. Но, видно, интонация Батышева все же прошибла ее броню — она вдруг добавила просто и вполне по-человечески: — Два дня Москва не принимает. Сколько рейсов в Омске сидит да в Челябинске! Пока в Москву, пока обратно… Депутаты вон сидят с утра, улететь не могут…

Батышев поблагодарил и отошел.

Наверное, можно было сунуться еще куда-нибудь — к начальнику перевозок, например. Но за день сидения в порту в Батышеве произошел какой-то слом. Из благополучного, уверенного в своих правах пассажира он превратился в ожидающего, человека зависимого. В голосе и фигуре постепенно накапливались искательность и покорность.

И теперь, отойдя от стойки, Батышев почувствовал себя не тренером по гимнастике и не привыкшим к уважению университетским преподавателем, каким был на самом деле, а просто средних лет мужчиной с авоськой в руке. В таком состоянии ходить по начальству бесполезно. Батышев огляделся и, как раньше видел людей, протискивающихся к стойке справочного, так теперь увидел сидящих на узлах, теснящихся на лавках, а то и спящих на полу, пристроив под бок плащ, а под голову чемодан. Сейчас конкурентами были они.

Сидящих было полно, даже спящих порядочно. Щетина мужчин не обещала ни скорого вылета, ни койки в комнате отдыха — или как там она называется… Оставалось пытать счастья в городе.

Батышев вышел на улицу и снова увидел высокую девушку. Она стояла на троллейбусной остановке — верней, не стояла, а ходила взад-вперед, и на поворотах подошвы ее ботинок резко скрипели об асфальт.

Она была худощава, в брюках, тесных на бедрах и широких внизу, в жестких туристских башмаках на крепкой подметке с рантом. На плече у нее висела дорожная сумка, конусом сходящаяся кверху и, как рюкзак, стянутая шнурком. Через руку была переброшена зеленая, порядком выцветшая куртка студенческого стройотряда.

Было прохладно и ветрено. В конце концов девушка тоже это заметила, надела куртку, и тогда стала видна живопись на спине: белый след человеческой ступни и, теми же белилами, надпись «Шикотан» — почему-то латинскими буквами.

Впрочем, Батышев не слишком удивился: как в годы его студенчества было принято не выделяться, так теперь положено чудить…

Лицо у девушки было грубоватое, с выступающими скулами, прямые русые волосы казались жесткими даже на вид. Напряженный взгляд узковатых глаз никак не реагировал на окружающее — словно в стену упирался. И лишь пухлые беспомощные губы бросали мягкий отсвет на это замкнутое лицо.

В троллейбусе их притиснуло друг к другу, и Батышев отвернул лицо, чтобы дыханием не касаться ее щеки.

Видно, девушке наступили на ногу — она скривилась и мотнула головой. Батышев вспомнил ее жалкий, бессмысленный скандал у стойки справочного и подумал, что девчонке, видно, здорово плохо — вот и сейчас готова сорваться. Он произнес спокойным тоном товарища по несчастью:

— Что поделаешь — погода! Бог даст, завтра полетим.

Девушка посмотрела на него без особого удивления.

— Я тоже с двадцать шестого, — объяснил Батышев. Тогда она сказала:

— Завтра я, может, сама не захочу.

Больше они в троллейбусе не разговаривали. Но когда Батышев спросил у соседа, где ближайшая гостиница, девушка подняла голову и тоже вслушалась в ответ.

Выбравшись на остановке и повернув к гостинице, Батышев заметил, что девушка идет поблизости, метрах в трех — и рядом, и не рядом.

— Боюсь, все забито, — сказал он. — У вас есть что-нибудь на худой конец?

Не сразу она ответила:

— Лучше бы в гостинице.

В вестибюле гостиницы было посвободней, чем в аэропорту, но ненамного.

Батышев поставил чемодан к стене, сверху примостил авоську и сказал девушке:

— Погодите тут.

Авоська с рыбьим хвостом избавила от необходимости выбирать стиль отношений. Девушка и пожилой человек — другого не оставалось.

У стойки администратора тосковало человек пять. Они просто стояли, даже не в очереди. Вывод напрашивался сам.

— Насколько я понимаю — ничего? — спросил Батышев администраторшу с той же понимающей, даже сочувственной интонацией, что и надменную блондинку в аэропорту.

— Видите, — вздохнула она.

— Вижу, — вздохнул и Батышев.

— Мне не жалко, — сказала женщина, — я бы всех пустила. Да куда?

В голосе ее почувствовалась некоторая слабость, и Батышев на всякий случай уточнил:

— Даже до утра?

— Вон, все они до утра, — сказала администраторша. Батышев проследил за ее взглядом. Все сидячие места в вестибюле были прочно заняты, а еще несколько человек стояли у стен и колонн в сгорбленных позах кариатид.

— Хотя бы девушку, а? — не отставал Батышев.

— Если б было, — начала женщина прежним тоном, но вдруг, секунду поколебавшись, спросила: — Одна?

— Одна! — подхватил он с надеждой.

— Только до восьми утра.

— У нас самолет в восемь!

— Через час пусть подойдет, — сказала администраторша и посмотрела на девушку, запоминая.

Батышев вернулся к своей спутнице победителем:

— Ну, вот и все в порядке. Через час подойдете к ней с паспортом. Так что спокойной ночи.

— А вы? — спросила девушка.

— Мужских мест нет.

— Тогда я тоже не останусь, — сказала она и взялась за сумку.

Батышев растерялся: ему жаль было и девушку, и свой успех.

— Но ведь ночь на дворе…

— А для вас не ночь?

— Вы все-таки девушка. Я, конечно, благодарен…

— Нет, — прервала она негромко. Однако тон был самый непреклонный.

Батышев попытался еще что-то возразить. Но она уже шла к выходу.

В общем-то, Батышев не слишком удивился. У молодости свои представления о солидарности. Спросил человек дорогу, прошел минуту рядом с тобой — и вот уже товарищ по ста метрам тротуара, уже не бросишь одного в чужом городе, уже тревожит рассказанная им в трех фразах история.

Собственно, и мне ведь не безразлично, будет ли у нее ночлег, подумал Батышев. А кто сказал, что она хуже его?

И тут же прикинул озабоченно, что просить два места в гостинице всегда трудней, чем одно.

— Ну, куда теперь? — спросил он на улице. — Тут еще в центре есть гостиница.

Она стояла, сосредоточенно сведя брови.

— Кстати, простите за невежливость, давно пора бы поинтересоваться. Вас как зовут?

— Марина, — сказала она.

— А я Борис Андреевич. Как говорится, очень рад.

Она чуть склонила голову, но молча. И Батышеву понравилось, что с ее губ не слетела так же легко, как с его собственных, общепринятая маленькая ложь.

Он поискал взглядом троллейбусную остановку и повернулся к девушке:

— Итак, Марина…

Она еще немного подумала и решительно произнесла:

— Бесполезно. Наверняка там тоже полно. Ладно, есть один вариант. Не очень хочется, но черт с ним. Пойдемте, тут недалеко.

— Но если вам почему-либо неудобно…

— Наплевать, — прервала она. — Вам помочь?

— Да ну что вы! — возмутился Батышев. И тут же подумал, что с точки зрения этой девушки его сорок пять — возраст, пожалуй, уже и не средний. Что ж, видно, пора и к этому привыкать…

Марина еще раз глянула на его чемодан с авоськой, повернулась и пошла по улице, не оборачиваясь и, видимо, не сомневаясь, что он идет за ней.

Батышев и в самом деле двинулся следом, слегка недоумевая, как это вышло, что в их маленькой группе лидером, отвечающим за обоих, стал не он, взрослый неглупый мужчина, преподаватель и даже доцент, а эта угрюмая девочка.

Идти молча было все же неловко, и Батышев затеял разговор как раз дорожного уровня, банальный и ни к чему не обязывающий.

— Вы издалека?

— Из Южного.

— Студентка?

— Да, с биофака.

— А почему ступня на спине?

— Черт его знает! У соседнего отряда была ладонь.

— А «Шикотан»?

— Я там была на путине.

— Романтика? Или приварок к стипендии?

Она ответила:

— Просто надо было уехать из города.

Фраза была достаточно откровенная и обязывала либо к дальнейшим, уже не дорожным расспросам, либо к молчанию.

Батышев предпочел промолчать. Но не потому, что девушка его не интересовала, наоборот, она возбудила любопытство буквально с первых минут, с того бессмысленного скандала, у стойки справочного. В принципе, он был бы рад поговорить с ней всерьез.

Но — не в этот вечер, не сейчас.

Сейчас он хотел только одного: найти место в гостинице. Чтобы можно было выспаться, чтобы утром спокойно побриться, надеть не измявшийся костюм… В Москву нужно было прилететь отдохнувшим и в форме — слишком многое могло решиться в эту поездку.

Впрочем, подумал Батышев и усмехнулся, его колебания, скорей всего, имеют значение чисто теоретическое. Кто сказал, что девочка стремится к откровенности? Все проще: он спросил — она и ответила точно и прямо. А на следующем вопросе вполне могла оборвать разговор. У упрямых девушек бывает такая привычка: либо говорить правду, либо не отвечать вообще…

Они прошли с километр или чуть больше. Батышев не устал, просто надоело ощущение клади в руках.

Наконец вошли во двор, и девушка остановилась у скамейки.

— Я быстро, — сказала она и поставила свою сумку на скамью рядом с его чемоданом.

— Можете не торопиться, — кивнул Батышев.

Она помедлила немного и вдруг улыбнулась:

— Как говорит одна моя знакомая: «Риск не писк».

Батышев тоже улыбнулся и подумал, что если ей и больше двадцати, то ненамного.

Все еще продолжая улыбаться, он спросил:

— А вы уверены, что это удобно? Мне кажется, вам лучше говорить только о себе.

— Ерунда, — отрезала девушка. — В крайнем случае, побродим по городу. Все равно к семи в аэропорт.

И пошла к подъезду.

Батышев только вздохнул ей вслед. Прогулка по ночному городу с чемоданом и авоськой… Он бы дорого дал, чтобы избежать этой романтики.

Марины не было довольно долго.

Батышев достал из чемодана плащ и надел. Он смотрел на освещенную вертикаль лестничного пролета над подъездом, в который она вошла, и машинально перебирал в пальцах шнурок ее дорожной сумки. Шнурок был изрядно измочален и в двух местах связан узлом.

Батышев вдруг хмыкнул и недоуменно затряс головой. Где он? Почему все это?

Как самолет, на котором он должен был лететь, выпал из расписания и теперь ожидает свою судьбу, где-то в Челябинске или Омске, так и он сам словно бы выпал из времени, из привычного ритма, из возраста, из должности — выпал и вот сидит, на скамейке в незнакомом дворе, в ненужном ему Хабаровске и ждет, что ему выбросит случай — то ли весьма проблематичный ночлег, то ли экзотическую прогулку по все больше остывающим улицам. Сидит на скамейке, стережет чужую сумку и ждет девушку, о которой не знает почти ничего, но знает почему-то три очень важные вещи: что летом ей надо было надолго уехать из города, что сегодня она рвалась в Москву и что завтра, может быть, сама туда не захочет.

Да, история…

Наконец в окне между этажами возник ее силуэт. Хлопнула дверь парадного.

— Ну? — спросил Батышев. — Со щитом или на щите?

Девушка, на шутливый тон не среагировала.

— Все в порядке, — сказала она, — вот ключ. Переночуем у Оли Рыжаковой.

— А кто она?

— Знакомая, — объяснила Марина. — Хороший человек.

Она уже перекинула через плечо свою сумку.

— Постойте, — сказал Батышев твердо. — Марина, милая, я вам страшно благодарен, но поймите, ради бога, и меня. Вас эта Оля знает. Но я для нее…

Девушка отмахнулась:

— Я сама ее один раз видела — в компании под Новый год.

— Тогда тем более…

— Да нет там никого! Пустая квартира. Оля в отпуск уехала.

— А когда приедет и узнает?

Марина посмотрела на него с сожалением и досадой:

— Я же вам сказала: она хороший человек!

Это звучало достаточно нелепо. Но ведь и весь этот вечер был нелеп… Батышев пожал плечами:

— Ну что ж… Как там сформулировала ваша приятельница? «Риск — не писк»?

Наконец-то девушка засмеялась.

Батышев вдруг почувствовал легкость и свободу. А, черт с ним! В самом деле, чего особенного? И так всю жизнь живешь по логике…

Хороший человек Оля Рыжакова обитала в типовой кирпичной пятиэтажке, как раз под крышей. Дом был явно выстроен в эпоху крайней экономии и вынужденных архитектурных новаций: быт не умещался в тесных квартирках и выплескивался наружу. На одной из лестничных площадок стояла детская коляска, на другой — старая тумбочка, на третьей то ли сушились, то ли проветривались два матерых фикуса с листьями, толстыми, как подметки.

Марина открыла дверь и нашарила выключатель в коридоре. Затем двумя движениями развязала шнурки на башмаках и не сняла их, а сбросила, несколько раз тряхнул той и другой ногой. В носках прошла в комнату, а там швырнула на пол сумку, куртку со ступней и «Шикотаном» и села в низкое кресло.

Батышев поставил чемодан в коридоре, повесил на вешалку плащ, авоську с рыбой, минуты две пошаркал подошвами о половичок — и тоже вошел.

Девушка снова ушла в себя. Она думала, мрачно сведя брови, и ему сесть не предложила.

Тогда он сел сам, в такое же низкое кресло, по другую сторону журнального столика.

Потом она вдруг подняла голову и спросила:

— А вы кто?

Это было сказано просто, словно их разговор по выходе из гостиницы ни на минуту не прерывался. Девушка как бы жила в двух мирах. В одном был Хабаровск, квартира на пятом этаже и дорожный попутчик с авоськой. Другой существовал за ее густыми сведенными бровями. Она переходила из мира в мир, как из комнаты в соседнюю, и уследить за ее перемещениями было нелегко.

— Профессия? — уточнил Батышев ее вопрос.

— Хотя бы.

Он назвал профессию.

— А контора? — спросила Марина.

— Кандидат. Доцент. Преподаю в университете.

— Ха! — усмехнулась она. — Ничего себе. Слава богу, что не у нас.

— Что значит «ха»? — переспросил Батышев, которого задело не это невинное междометие, а его темный двойник, давно уже таившийся в памяти.

— Да так, — сказала Марина и вновь замолчала.

Просто сидеть напротив нее было глупо. Батышев заложил ногу на ногу и стал осматриваться со снисходительным любопытством, как богатый турист в не слишком экзотической деревушке.

Но чем больше он осматривался, тем больше располагала к себе квартира, куда его случаем занесло. Как-то сразу стало ясно, что это берлога, то есть жилье, созданное человеком не для приема, не для показа, а сугубо для себя, жилье удобное, уютное и любимое, как старинное разношенное кресло или большой и теплый домашний халат.

Сам Батышев мечтал о берлоге с молодости, с первых студенческих лет. Где только ему не приходилось работать! Как-то дефицитную книгу прочел стоя — в подъезде под лампочкой. А диплом и почти вся диссертация написаны ночью на коммунальной кухне — в те годы он только и работал по ночам…

И после, начав преподавать, Батышев грезил о собственной комнатушке, пусть крохотной, пусть каморке, но полностью своей. На прочитанных газетах, на полях черновиков он, думая о другом, машинально чертил планы: окно, кушетка и три стола. Или один, самодельный, во всю длину стены и дальше, под прямым углом — до противоположной.

Три стола — это была мечта, верх комфорта, работа, ставшая кайфом. На одном, допустим, все материалы по диссертации, на втором — текущие статьи, на третьем — студенческие работы, рефераты, присланные на отзыв. Устал, ушло настроение — пересел от стола к столу и опять как огурчик.

Батышев всегда любил бумаги, разбросанные на широкой доске, и не любил порядка. Пока лист рукописи просто валяется на столе, мысль, записанная на нем, жива, гибка и готова к развитию. А пронумеровал, замкнул в папочку, прошил — и все. Страшно ломать этот строй, это благолепие. И глупо ради двух-трех поправок производить уйму ненужной работы — расшивать, разбирать, перенумеровывать…

Когда женился, родилась дочь — стало не до трех столов, хотя жена идею поняла, приняла и, в принципе, поддерживала. Потом быт наладился. Теперь у них было три комнаты на троих. Но у семейной квартиры свои законы. И в нынешней комнате Батышева стояло не то, что он в юности нафантазировал, а то из гарнитура, что не вошло в спальню и в комнату дочери. В общем, тоже неплохо получилось…

Иногда Батышев подумывал: вот выйдет Юлька замуж… Но, во-первых, он с трудом мог представить, что дочь вдруг уйдет. А во-вторых, понадобятся ли ему тогда три стола? Вроде бы уже и сейчас одного хватало…

А эта квартирка была маленькая, так называемая «распашонка»: совмещенный санузел и ход в кухню через комнату. Но что она берлога, сказывалось во всем.

Вещей было мало, но в каждой чувствовался отпечаток личности, каждая что-то, говорила о хозяйке. И кушетка у дальней от окна стены, в самом уютном углу, и самодельный светильник у изголовья со специальной полочкой для книг, и низкая маленькая скамеечка, стоявшая там же, на случай, если книг для вечернего чтения окажется слишком много, и кактусы на подоконнике в ярких жестянках из-под японского пива, и, кажется, единственное в комнате украшение — сухая ветка дикого уссурийского винограда с черными сморщенными ягодами и длинной плетью, петляющей по стене чуть не до полу. Чистенькая женская берлога, где, наверное, так приятно вечерами пить чай с вареньем, где можно весь выходной проваляться в постели с книжкой, — берлога, в которой, если нужда заставит, не страшно зимовать…

Девушка все сидела, в своем кресле откинувшись, скрестив руки на груди и вытянув ноги в носках. Поза была не слишком женская, но ей шла. Впрочем, проблема «идет— не идет», судя по всему, беспокоила ее мало.

Батышев встал, подошел к книжным полкам и стал просматривать корешки. И вновь его кольнула незлая зависть: библиотека незнакомой женщины была такой же частью берлоги, как светильник у кровати или сухая ветка на стене.

Тут не было подписных изданий, не было вообще книг необязательных, купленных потому, что так принято, потому что другие берут, потому что вдруг завтра понадобятся, потому что как раз оказались свободные деньги, потому что стоят — хлеба не просят. Книжки были из тех, что добываются по одной, и любую из них так легко было представить на низенькой скамейке возле кушетки.

Да, с таким запасом на полках можно было сосать лапу, не вылезая из берлоги…

Батышев повернулся к Марине и сказал:

— Отличная библиотека! Книжки — одна к одной.

— Оля, вообще, умная, — отозвалась Марина.

— Чувствуется. Знаете, собраны как вещи для похода: все необходимое и ничего лишнего…

Батышев усмехнулся пришедшей мысли, подумал немного и сформулировал:

— В принципе, библиотеку и надо собирать так, словно потом придется тащить ее на собственной спине..

На девушку это умозаключение никакого впечатления не произвело.

Он вздохнул, машинально глянул на часы. Было с чем-то десять.

— Кстати, — спохватился он, — вы ведь голодны, наверное. Когда вы ели в последний раз?

— Днем, — сказала она. — Я не голодна.

— Сейчас мы еще успеем в ресторан. А минут через двадцать…

— Наверное, вы хотите есть?

— Я пообедал как раз перед вечером.

— У меня там колбаса, — сказала она. — Ну его к черту, ресторан. Давайте лучше пить чай.

— А он тут есть?

— Что-нибудь да есть.

Батышев не был уверен, удобно ли распоряжаться чужим чаем в чужой квартире. Но возразить не решился. Хороший человек Оля Рыжакова была обречена до конца нести хлопотное бремя своей хорошести.

Батышев вспомнил про свою злосчастную авоську с торчащим хвостом и поспешил оправдаться:

— У меня с собой прекрасная кета — увы, подарок. Но на худой конец можно и ее.

Марина отмахнулась:

— Не умрем!

Она пошла на кухню.

Батышев снова сел в свое кресло и тут только обратил внимание, что спальное место в комнате всего одно. Он вздохнул — опять жизненная сложность! Ни на какие рискованные размышления это его не навело.

Не в возрасте было дело — что возраст в наши дни! И не в мрачном лице девушки — настроение меняется. Дело было в самом Батышеве.

Лет пять назад у него случился первый в жизни роман с собственной студенткой — осенью, в колхозе. Раза три вечерами девчонка утаскивала его гулять, задавала вопросы по курсу, довольно, поверхностные — училась она весьма так себе. Батышев кое о чем догадывался, но из роли преподавателя не выходил. Тогда она неожиданно сказала:

— Чего вы боитесь? Я же не трепло.

Он оторопело спросил:

— А ты не боишься?

Та ответила:

— Ха!

Она была издалека, из шахтерского поселка — небольшая, крепкая, с черной короткой стрижкой. К нему относилась странно: заботилась, жалела и все уговаривала не выкладываться на лекциях.

— Ну что ты жилы-то рвешь? — говорила она. — Все равно же половина дураки. А кому надо, тот и сам выучится!

Иногда они ездили за город. Батышев осторожничал и все оглядывался. Она успокаивала:

— Да ты не бойся! Если что — отпирайся, и все. Ничего не было, и точка. А уж я тем более отопрусь.

Месяца через два после начала занятий она сказала ему, что должна поехать домой.

— Надолго?

Она ответила:

— Увижу…

Батышев не сразу спросил:

— А что там?

Она сказала сумрачно:

— Да так…

Батышев медлил. Он тревожился за нее и по тону чувствовал — что-то серьезное. Но в то же время понимал: задай он сейчас вопрос порешительней — и простой долг близкого человека втянет его в чужую заботу, в чужую жизнь. Как глубоко — кто знает?

К этому Батышев не был готов.

Он спросил, но ненастойчиво…

На факультет она не вернулась. Письма не пришло.

А Батышев после этого как-то сразу, словно о порожек споткнулся, начал стареть. Не лицом или волосом, а словно что-то осело внутри. Семья, работа, знакомые — все осталось. А вот нечаянную радость больше не ждал. Как давно, в молодости, любил повторять пьяный сосед по коммуналке: «У души крылышки опустились».

Марина выглянула из кухни.

— Идите, — сказала она, — закипел.

Они устроились у кухонного стола. Чай был уже разлит по чашкам, колбаса нарезана. В хлебнице лежала горка сухарей.

— Хлеба нет, — сказала Марина, — а сухари сладкие. Черт с ними! С колбасой пойдет.

Она поднесла чашку к губам, отхлебнула и уставилась на Батышева:

— Так, значит, доцент? Интересно. Никогда не пила чай с доцентом.

Он ответил:

— Все когда-нибудь делаешь впервые. Я, например, никогда не ел колбасу со сладкими сухарями.

Шутка была так себе. Но девушка засмеялась, и Батышеву показалось, что понемногу она успокаивается: видно, напряжение, скручивавшее ее изнутри, постепенно отпускало.

Он спросил:

— Ну, так как мы с вами завтра — летим?

Она махнула рукой:

— А-а! Надоело ломать голову. Решу завтра.

— Завидую, — сказал Батышев.

— Чему?

— Что такие вещи, как поездка в Москву, вы можете решать по настроению.

Он спохватился, что сам начал разговор, который решил не заводить. Но было поздно.

— Не в Москву, — сказала Марина, — еще дальше. Один парень едет в Прибалтику и меня позвал с собой.

— Но весы еще качаются? — понимающе улыбнулся Батышев.

— Нет, весы давно стоят, — возразила она, и фраза прозвучала странно: началась с усмешки, а кончилась угрюмо и глухо.

— Ничего, — поспешил успокоить Батышев, — съездите в Прибалтику, и наладится.

Она сказала с уже привычной ему прямотой:

— Это все барахло. Я люблю другого человека.

И опять Батышев не понял, зачем была произнесена эта резкая фраза: чтобы вызвать его да расспросы или, наоборот, прервать неприятный ей разговор.

Марина долила чайник и вновь зажгла газ. А Батышев, чтобы заполнить паузу, стал хвалить квартиру, в которую они так неожиданно попали. Он говорил, что бедные комнаты куда интереснее богатых, потому что эти говорят о вкусах человека, а те лишь о кошельке.

— Я, например, не понимаю коллекционеров, — сказал он. — Вот у меня знакомый живопись собирает. Ну и что? В собственном доме выглядит как смотритель музея. Кажется, кончится экскурсия, мы уйдем — и он уйдет. Уж очень несоразмерны масштабы! Собственный Коровин или Врубель — знаете, это звучит так же странно, как, скажем… ну, личный миноносец или тепловоз…

— Берите колбасу, — сказала девушка. — Оставлять некому. Оля вернется через месяц.

Батышев взял сухарь с колбасой. Он сразу сник и поскучнел. Он любил и умел говорить, легко держал любую аудиторию и гордился этим, как свидетельством своей профессиональной силы. Но тут он был беспомощен. Эта странная девица словно бы автоматически отключалась, едва разговор уходил хоть чуть в сторону от ее сиюминутных желаний, сомнений и нужд. Казалось, весь огромный и бесконечный мир — лишь необязательный придаток к тому, другому, таившемуся за ее сумрачным лбом…

Они допили чай, доели колбасу, и Батышев вежливо посидел в кухне, пока она убрала со стола. И лишь тогда сказал:

— Знаете что, Марина? Вы издергались за день — ложитесь-ка спать. Я посижу тут, а вы пока ложитесь.

— Что значит «вы»? — переспросила она. — А вы?

— Я постараюсь в кресле.

— Еще чего! — сказала девушка, и обида у Батышева прошла. Слушатель ему попался тяжелый, зато с товарищем повезло. — И вообще я не хочу спать, — продолжала Марина. — Знаете что? Ложитесь вы.

— Ну, уж нет. Вы женщина.

Она возмутилась:

— Вот чушь! Какое это имеет значение?

— А что тогда имеет значение? — усмехнулся Батышев.

— То, что вы хотите спать, а я нет.

И опять, даже в этой мелочи, Батышева поразила прямота ее мысли: она шла мимо правил приличия, мимо привычной житейской дипломатии — прямо к сути дела.

По инерции он продолжал упрямиться. Тогда она сказала:

— Вам же нужно выспаться. Мне не обязательно, а в вашем возрасте лучше высыпаться.

Он расхохотался — на комплименты она была мастер. Марина посмотрела с недоумением, потом, поняв, расхохоталась тоже.

Они перешли в комнату. Видимо, хозяйка уехала недавно, воздух не успел застояться, но Батышеву все же почувствовался пыльный привкус нежилья. Он подошел к форточке.

— Вам не будет холодно?

— Я не мерзну, — сказала Марина. — И знаете что? Если вам все равно, говорите мне «ты».

— Как хочешь, — сказал он, — мне не трудно.

Он сел в кресло. Ему совсем не хотелось спать и не хотелось пользоваться сомнительным преимуществом возраста.

— Ну, так что будем делать?

Марина, не отвечая, прошлась по комнате и, остановившись у книжных полок, резко, как мальчишка палкой по забору, провела пальцем по корешкам. Звук вышел рассыпающийся, дребезжащий.

— Давайте гадать, — вдруг предложила она.

— Каким образом?

— По стихам. Называешь страницу и строчку — а там глядим, что кому вышло.

Батышев пожал плечами. Ночь предстояла длинная, спать, скорей всего, не придется. Гадать так гадать.

Выбрали томик Элюара и толстую книгу пословиц и поговорок. Марина принимала это дело всерьез, страницы листала стремительно, и рот ее был жадно приоткрыт. Если строчка выпадала пустая или бессмысленная, она ее вслух не произносила и тут, же называла другие цифры. Поэтому процент удач был довольно высок. Батышев почти сразу получил прекрасную строчку: «Мой дом — его тебе я подарил».

Марина даже ахнула от восторга:

— Это же про Олю Рыжакову!

Она раскрыла сборник изречений и тут же попала на фразу, многозначную, как совет оракула: «День государев, а ночь наша».

— Здорово, а? — восхитилась она. — Прямо, про нас с вами. Современное гадание — у нас девчонки в общежитии изобрели.

— Ну, милая, — возмутился Батышев, — это уж совсем нахальство! Все, что есть на свете, придумали только вы. Да если хочешь знать, когда мне было столько, сколько тебе сейчас, мы с товарищем — он тогда был начинающий поэт — гадали по Блоку.

— Правда? — удивилась девушка и уставилась на него с напряженным интересом. — Ну и как — сошлось?

Батышев развел руками:

— Самое странное, что сошлось. Прямо-таки поразительно сошлось. Конечно, у хорошей поэзии двадцать подтекстов, но все-таки… Правда, мы гадали втроем, и третьему выпало что-то невнятное. А вот товарищ мой попал на строчку — ну, будто специально для гадания.

— Что за строчка?

С недоумением, не рассеявшимся за двадцать с лишним лет, Батышев процитировал:

— «Ты будешь маленьким царем».

Марина нетерпеливо спросила:

— Ну, и кем он стал?

— Знаменитым поэтом. В общем — царь. А, большой или маленький… Лет через тридцать, наверное, выяснится.

— А кто он? Вам не хочется говорить?

— Да нет, почему же…

Он назвал фамилию.

— Вот это да! — произнесла она ошарашенно. — Ведь все точно. Нет, в гаданиях что-то есть… А вам что выпало?

Она и это спросила с интересом, хоть и меньшим.

— Тоже строчка любопытная, — сказал Батышев. — И тоже в какой-то степени пророческая. «Среди видений, сновидений…»

Она наморщила лоб:

— Ну и что это значит?

— То и значит, — сказал он невесело.

— Маниловские мечтания?

— Не совсем, но близко.

— Но вы же доцент!

Он усмехнулся:

— Скоро, наверное, и доктором буду.

— Разве этого мало? Манилов не был доктором наук.

Батышев вздохнул со спокойной горечью:

— Если бы ты знала, сколько не сделано… То ли честолюбия не хватило, то ли просто лень… Я всегда больше любил придумывать, чем записывать, фантазировать, а не доказывать… Как бы это тебе выразить… В мышлении, да и в жизни вообще меня всегда привлекал не столько результат, сколько сам процесс.

— Ну и что? — возразила она холодновато. — Разве это плохо? Результат жизни — кладбище.

— Ну зачем уж так? — сказал Батышев. — Естественно, рано или поздно все там будем. Но ведь и после нас кто-то останется. О них тоже думать надо.

— А вам там, — она ткнула пальцем вниз, — не наплевать будет, плохо здесь или хорошо?

— Там? — он пожал плечами. — Точно не знаю, но предполагаю, что в высшей степени наплевать.

— Вот видите!

Тон у нее был довольно растерянный — наверное, ожидала возражений.

Батышев сказал:

— Да, но пока-то я здесь. И туда, между прочим, не тороплюсь. А вот здесь, сейчас для меня вовсе не безразлично, что будет потом. С дочерью, с моими студентами, даже с тобой.

Наверное, это прозвучало высокопарно. Девушка посмотрела на него недоверчиво — словно он вот-вот начнет врать.

Батышев разозлился:

— Но это же очень просто. Вот мы с тобой сидим в комнате, из которой утром уйдем навсегда — во всяком случае, я. Так почему же мы не рвем книги, не плюем на пол, вон даже посуду грязную не оставили? Тебя ведь заботит, как тут будет жить эта женщина после нас? То же самое и с жизнью вообще. Масштабы больше, а суть одна.

— Ну а если вас это и беспокоит, разве вы способны что-нибудь изменить? Ну вот чем вы можете помочь, например, мне?

— Лично тебе? Думаю — ничем.

Батышев все еще злился на нее.

— А другим?

Он пожал плечами.

Марина сказала с вызовом:

— Никто никому не может помочь.

— Возможно, ты и права, — кивнул Батышев, хотя думал иначе. Просто его начал раздражать этот спор, в котором девчонка вынудила его защищать прописные истины, себе оставив парадоксы. Обычная студенческая метода поразвлечься за счет преподавателя. На семинарах у его ребят это получалось редко. А вот ей почему-то удалось.

Он зевнул и откровенно, посмотрел на часы. В конце концов хватит. Все-таки завтра восемь часов лета…

Но Марина не заметила его демонстрации. Взгляд ее снова как бы ушел внутрь, рот беспомощно приоткрылся. И Батышев вдруг разглядел в ее глазах такую тоскливую, безнадежную боль, какую лет пять назад видел в зрачках соседки, умиравшей от рака.

Тогда он спросил, разом забыв все свои соображения насчет сна, завтрашнего полета и важных московских дел:

— Слушай, девочка, у тебя что-то случилось? Если не хочешь — не отвечай.

Она посмотрела на него с растерянностью и надеждой и задала очень странный вопрос:

— Вы порядочный человек?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну — в общем смысле. Не пьете, жене не изменяете… Вообще.

Он усмехнулся:

— Если в этом смысле — боюсь, тебе надо поискать другого собеседника.

— Нет, тогда как раз годитесь.

Она замолчала надолго, и Батышев решил ей помочь:

— А что у тебя?

Девушка ответила:

— Если коротко — влипла.

Он невольно скользнул глазами по ее фигуре, но не заметил ничего. Впрочем, это ведь и видно не сразу.

— Так влипла, что жить больше не могу. — Голос был спокойный, но брови так жестко сошлись над переносицей, что лицо словно бы похудело на треть.

— Ну, погоди, — сказал он рассудительно, чтобы сбить ее с драматической волны. — В конце концов, это не трагедия. Со всеми женщинами бывает. Сугубо практическая вещь — надо ее практически и решать.

Она усмехнулась с досадой:

— Да нет, вы не то думаете. Я не беременна. Будь дело в этом… Пять рублей, день в больнице — и вся любовь.

Это было произнесено с такой легкостью, что Батышев сразу понял — приходить в больницу с пятирублевой квитанцией ей не приходилось ни разу.

Он сказал со вздохом:

— Слушай, у меня голова пухнет от твоих загадок. Расскажи лучше толком, а? С начала до конца. Как на комсомольском собрании.

Она засмеялась:

— Ну что тут рассказывать? Все очень примитивно. Познакомились в турпоходе, он был с женой, но весь вечер с ней не разговаривал. Представляете: ночь, костер, гитара, ну и вино, конечно. Всем весело, дурака валяют, танцы устроили под собственный визг — кто в купальнике, кто в тренировочном. А он сидит в сторонке на бревне и молчит. К нему, естественно, лезут, он отшучивается — он вообще остроумный, а в глазах такая тоска. Ну а мне семнадцать лет. Та еще дура была! Кривляюсь вместе со всеми, а сердце — только что не разрывается! Ну вот не могу терпеть, что рядом хороший человек мучается… Потом села в сторону и тоже давай молчать — из солидарности. Сижу и придумываю, какой он тонкий, ранимый, как больно ему сейчас, как противен весь этот бардак…

Грубое слово она произнесла просто, словно обычное.

— Ну и, разумеется, как жена его не любит и только сосет кровь… Знаете, такое было настроение! Тем более пить не умела, а в тот вечер — что я, глупей других?.. В общем, в лепешку бы расшиблась, только бы ему стало хорошо.

— Сколько ему лет? — спросил Батышев.

— Сейчас тридцать пять. А тогда — тридцать один.

— Красивый?

— Нет, — без раздумий ответила она.

— Но?..

— Обаятельный. Худой, нелепый, руки болтаются. И очень умное лицо.

— Ну, значит, сидишь ты, жалеешь его, — напомнил Батышев.

Девушка кивнула:

— Ну да. Молчу и придумываю, как бы ему помочь…

Она усмехнулась, словно вспомнив что-то.

— Короче, подошла к нему и все это высказала.

— А он? — спросил Батышев.

— Погладил по плечу. «Спасибо», — говорит… Пошли на речку, там берег песчаный, низкий. Я ни о чем не спрашиваю, несу какую-то чушь. А он — ни слова. Потом вдруг говорит: «Ладно, малыш, не тревожься. Все будет нормально. Хочешь, стихи почитаю?» Думаете, я случайно сегодня для гадания Элюара вытащила? Четыре строчки с тех пор помню.

Батышев посмотрел на нее вопросительно, и она прочла:

— Хорошие стихи, — сказал Батышев.

— Вы представляете, как они мне тогда?

Она вновь усмехнулась виновато и грустно.

— В общем, ходили, ходили по берегу, за мыс ушли. Ночь теплая, август. Ну что, говорит, будем купаться?.. Ему-то хорошо, он в плавках, а мой купальник у костра сушится. Но вот понимаете — не могу сказать ему «нет»… Ничего, говорит, разденешься и в воду, а я отвернусь… Разделась, оборачиваюсь — стоит лицом ко мне.

Марина улыбнулась, качнула головой:

— А я ну дура дурой. Вот поверите: не то что зубы — колени стучат друг о друга.

Она задумалась, и лицо у нее стало такое, что Батышев отвел глаза: смотреть на нее в тот момент было стыдно, как подглядывать. Так, глядя в сторону, и спросил:

— А он?

Она то ли усмехнулась, то ли вздохнула:

— Подошел, поцеловал в лобик… Ладно, говорит, девочка, одевайся. И пошел по берегу. Уж как я тогда оделась — не помню. Иду за ним, он молчит, и я слова сказать не могу. Так и приплелась к костру на три шага позади, как побитый пес… В город возвращались — не то что заговорить, посмотреть на него не могла. А стали прощаться — сам подошел, взял за руку… «Спасибо, малыш». И все.

— А жена? — напомнил Батышев.

Марина качнула головой:

— Не помню. Я с той поездки больше ничего не помню. Вот как увидела, что он один на бревне сидит и ему плохо… Все. Кранты. Только он и я.

— Да, — проговорил Батышев, — полная невменяемость.

Она согласилась:

— О чем и речь. Как доской по голове.

— Ну а потом?

Глаза у девушки потухли, она заговорила почти без выражения:

— Потом я стала его ждать. Он с моим братом работал, телефон узнать ничего не стоит. День жду, неделю жду. Нет! Тогда потащилась к нему сама. Идея была такая: объяснить, чтобы он не подумал чего-нибудь не то. Мол, просто увидела, что ему плохо, и хотела помочь… Ну, поймала его после работы, объяснила с грехом пополам. «Я, говорит, только так и понял». — «И если, говорю, вам когда-нибудь будет плохо или что-нибудь понадобится, просто позвоните и скажите: «Это я». Посмотрел — и тихо так: «Я знаю, малыш»… Тут как раз его автобус подошел…

Она вдруг прервалась и подозрительно уставилась на Батышева:

— Вам не скучно все это слушать?

— Ты давай дальше, — сказал он.

— Ну, в, общем, высказала я ему все это — и так легко стало. Словно освободилась. Сказала, и все… Но прошла неделя, другая — и, оказывается, ни от чего я не освободилась.

Марина снова свела брови и не сразу выговорила:

— В общем — влипла. Стала ждать, что он позвонит. А это уже — все…

Голос у нее стал деловитым, как у врача, который в ординаторской рассказывает коллегам об обреченном больном.

— Он мне, естественно, не позвонил и никакая моя помощь не потребовалась. Ну, тут уж я повела себя совсем глупо: стала за ним бегать. Причем самым примитивным образом. Хоть бы предлог какой придумала! А то приду, смотрю на него, как теленок, и молчу. Анекдот!

— И как он это воспринимал?

— Как будто так и надо. Он вообще был на высоте. Выйдет: «А, Марина, привет! Ну что, проводишь немного?» И шлепаем до его дома. Вот такие хорошие приятели.

— Тебя это устраивало?

Она подумала немного, вспоминая:

— Да. Тогда устраивало. Вижу его, говорю — чего еще надо!.. Как-то привел домой. Жену ведь я тогда в турпоходе тоже видела, — она усмехнулась, — в общем, возобновили знакомство. Очень мило поговорили, пригласили еще бывать…

— Ну и?..

— Ну и стала бывать. Когда с ним приходила, а то и сама. В гости уходят — меня с собой: «Познакомьтесь, это наша Марина». В магазин — бегала, в прачечную. В общем, друг дома, свой человек в семье! Как уборка — тут уж я душу отводила. Паркет у них только что языком не вылизывала…

Она замолчала, уставилась в свою невидимую стенку, и Батышев испугался, что вот сейчас она опять замкнется…

— Ну и как долго тебе этого хватало? — спросил он, спокойной «преподавательской» интонацией как бы отделяя ее рассказ от них сегодняшних, отодвигая его в безопасное, остывшее прошлое, откуда факты доходят до нас обкатанными, лишенными эмоций, растерявшими свои болезненные шипы.

Это подействовало — она подняла взгляд.

— Сейчас вспомню… Пожалуй, долго, почти год. — Она отвечала, морща лоб, старательно, как врачу больная, не понимающая логики и цели вопросов и озабоченная лишь одним: ответить точно.

— Ведь я его видела часто, раз в неделю, а то и больше. По крайней мере, знала, что могу увидеть, когда захочу. И Света мне звонила — это его жена.

— А он?

— Ни разу, — сказала Марина.

— Ну и как думаешь — почему?

Она пожала плечами:

— Наверное, боялся, не так пойму. Что-нибудь лишнее подумаю.

— А про тот случай на берегу вспоминал?

— Ни разу.

И опять в голосе ее не было ни горечи, ни обиды — только желание точно ответить на вопрос.

— Что с тобой происходит, конечно, догадывался?

Она улыбнулась, и Батышев подумал, что для девушки с такими красивыми зубами она улыбается довольно редко.

— Дурак бы догадался, — сказала она. — Я как-то пыталась заговорить — и двух слов не дал сказать. «Малыш, не надо, я все знаю. Не надо об этом». И все.

Батышев вдруг поймал себя на том, что смотрит на происшедшее ее глазами. Только он и она, вокруг пусто. А ведь в драме по меньшей мере три лица…

— Жена младше его? — спросил он.

— Да, ей сейчас двадцать восемь. Мне двадцать один, ему тридцать пять, ей двадцать восемь.

— Она к тебе как относилась?

— Хорошо. В основном хорошо. Наверное, жалела — не знаю.

— Ну а дальше?

— Что дальше?

— Рассказывай!

— Так нечего рассказывать, — невесело возразила она. — Так и тянется до сих пор.

— В каком смысле тянется?

— Люблю его.

— И дома бываешь?

— И дома бываю.

— Детей у них нет?

— Мальчишка, — сказала Марина, и губы ее растянулись от удовольствия.

— Сам-то он кто? По профессии?

— Конструктор. Хороший, но не ах!

— И никто другой тебе за это время не нравился?

— Если бы! — с горечью бросила она.

— Так, — сказал Батышев, — ясно. Дай-ка сообразить… И опять она посмотрела на него, как больная на врача — с доверием и надеждой.

Батышев задумался, но ненадолго. Теперь, когда он знал все или, по крайней мере, основное, девушка не казалась такой уж сложной. Двадцать один год — просто молода. Вполне нормальная первая любовь — безрассудная, безнадежная, все как положено. Только нелепо затянулась. Хотя и это естественно: ведь тогда, на берегу, у девчонки был сильнейший эмоциональный шок. Еще бы! Ночь, костер, река, странный, умный, грустный мужчина — и на песчаной косе голая дрожащая девочка, у которой все впервые. От одного количества впечатлений можно получить нервный сдвиг! Кстати, при такой шикарной декорации мужчине вовсе не обязательно быть умным и странным. Вполне достаточно просто — быть. Хорошо еще, парень удовлетворился эстетическим удовольствием…

— Чему вы улыбаетесь? — спросила девушка.

— Так, — сказал он. — Мне бы твои заботы вместе с твоими годами.

Теперь, когда девушка была ему ясна, она сразу стала проще и ближе. И у драмы ее непременно должен был отыскаться благополучный конец. Все-таки прекрасная вещь первая любовь, особенно если удается вовремя от нее избавиться.

Батышеву уже не думалось о сне, его тянуло к дальнейшему разговору, как умелого шахматиста, стоящего за спиной новичка, тянет подсказать выигрывающий ход.

Он снова улыбнулся, и Марина спросила:

— Я какую-нибудь глупость выдала, да?

— Знаешь что? — сказал Батышев. — Там еще вроде по сухарю осталось. Поставь чайник, а?

Девушка прошла на кухню, и он, не дождавшись, пошел за ней, встал рядом и начал объяснять то, что ему самому в общем было уже ясно.

— Видишь ли, — начал он мягко, — может быть, дело вообще не в нем. Только в тебе. Семнадцать лет! Ну, не попадись тебе тогда он — все равно бы в кого-нибудь влюбилась. Возраст такой! Через месяц, через год… Ты просто была обречена на любовь, а он оказался в нужном месте в нужный момент.

Она слушала внимательно, не протестуя.

— Правда, это длится уже четыре года, — признал Батышев. — Срок! Весьма немалый срок для первой любви. Но, в принципе, все могло кончиться куда быстрей. Знаешь, в каком случае? Если бы он пошел тебе навстречу. Пойми — это элементарная психологическая ситуация. Когда ребенку не дают игрушку, он неделю ревет. А взял в руки — и тут же бросил. В общем, — он поднял палец, — тот самый запретный плод. Прекрасно, что он к тебе не притронулся. Но поверь — если бы у тебя с ним что-нибудь было… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Но у меня было, — возразила она.

— То есть как — было? — растерялся Батышев.

— Было, — спокойно подтвердила она. — Уже давно. Летом — как раз через год, как познакомились.

— Но ты же говорила… — пробормотал он. — Тебе неприятно об этом рассказывать?

— До крайности, — сказала Марина. — Самая паскудная история в моей жизни. Но ведь было — значит, было, так?

— Вообще-то так, — уклончиво согласился Батышев, еще не понимая, куда она клонит. Но она просто объяснила, почему все-таки расскажет то, о чем рассказывать неприятно.

— Их тогда за город позвали, на день рождения, — начала она, — а Света не могла, Митьку отвозила к старикам. В общем — «Поезжай с Мариной». Мы и поехали. А потом, когда на даче пляски начались, я его потащила в лес. Обычно он со мной от людных мест не отдалялся. А тут выпил, что ли, — короче, бдительность потерял. Ушли за поселок, слово за слово — и все, что он всегда не давал говорить, в этот раз высказала. Даже больше. Неужели, говорю, ты не понимаешь, что со мной будет, если первым меня тронет кто-нибудь другой?..

Она увлеклась и последнюю фразу почти выкрикнула. Но затем глаза ее потухли, и дальше она говорила голосом серым, информационным.

— Из лесу возвращались, как тогда с реки, молча, и опять я плелась сзади. И в городе провожать его не пошла, прямо на остановке расстались. Только в этот раз «спасибо» не сказал. Попробовал улыбнуться напоследок — ничего у него не вышло, скривился кое-как…

Чайник закипел. Марина убавила газ, вытрясла до конца пакетик с заваркой и еще по донышку нащелкала.

— Садитесь, — сказала она и ногой подвинула к Батышеву стул.

Он сел. Девушка осталась стоять.

— А потом, — проговорила она отчужденно и холодно, — я сделала подлость. Мне, конечно, неважно было, но это же не причина… В общем, дня через три пошла к Светке и все ей выложила.

— То есть как, — поразился Батышев, — прямо в глаза?

— В чем и дело, — сдавленно вздохнула Марина.

— А она что? — спросил Батышев, невольно морща лоб. Он опять ничего не понимал.

Девушка вяло махнула рукой:

— Да весь разговор был — три фразы. Так и так, говорю, провела ночь с твоим мужем. Помолчала немного. «Одну ночь?» — спрашивает. «Одну». — «А я — каждую»… Она, по-моему, и раньше догадывалась, что к тому идет…

Батышев досадливо поднял ладонь:

— Постой! Но ты же сказала — с тех пор ничего не изменилось!

— Ничего и не изменилось.

— И бываешь у них по-прежнему?

— Конечно. Если им обоим уходить, с Митькой сижу.

— А как же тот случай?

— Ни разу не вспомнили. Тогда недели через две Светка на улице увидела: «Как дела, куда пропала, пошли блины есть».

— И ты пошла?

— Пошла.

— Да, — вздохнул Батышев, — история-то посложней… Его жена — умная?

Марина ответила убежденно:

— Я с ней рядом — просто идиотка.

Помолчали. Чай дымился и остывал.

— Ну и что же теперь делать? — растерянно спросил Батышев.

Она посмотрела на него укоризненно:

— Я думала, вы мне скажете, что делать.

Он снова вздохнул, покачал головой и ответил:

— Ладно. Там сообразим. Давай-ка чай пить.

Марина порылась в кухонном столике, вытащила банку варенья. Батышев бегло глянул на часы. Половина второго. Да, пропала ночь…

Но подумал он об этом без сожаления. Пропала и пропала, бог с ней. В конце концов, можно один раз за пятнадцать лет… Тем более что по-настоящему пропадали как раз все остальные ночи. Ни черта от них не оставалось, даже сновидений. Спал он почти всегда плохо, вставал с тяжелой головой, но каждый вечер аккуратно укладывался, стараясь не поздно… А ведь, по сути, он ночной человек. Как здорово работалось по ночам в студенчестве…

— Что, прости? — поднял он голову, потому что девушка задала какой-то вопрос.

— А преподавать вам нравится? — повторила она.

Он подумал немного:

— В общем, да. При всех минусах… Пожалуй, начнись все сначала — выбрал бы то же самое. Раньше вообще шел на лекцию, как на свадьбу.

— А что с тех пор изменилось?

Он пожал плечами:

— Был молод, а теперь — нет.

— Единственная причина?

— Вполне достаточная.

— А может, просто стали равнодушней?

— Моя очередь исповедоваться? — Он улыбнулся и ответил спокойно: — Естественно. В сорок пять человеку положено стать равнодушней. Кстати, я не боюсь этого слова. Ровность души — качество совсем не плохое. В молодости человек глуп, ему хочется все переделать немедленно. А с возрастом понимаешь, что жизнь тебя намного умней, и самое разумное — предоставить ей идти своим ходом, а самому делать только то, в чем уверен наверняка.

Она посмотрела испытующе:

— А как к вам студенты относятся?

Он снова улыбнулся:

— Хорошо относятся. Принято даже говорить — любят.

— За что?

Батышев спокойно переносил этот допрос. Более того — резкость девушки ему нравилась. И приятно было отвечать так же искренне и прямо, защищая не привычные преподавательские полуистины, а то, что думаешь на самом деле.

— Считают эрудированным и смелым, — сказал он.

— Это действительно так?

— Нет, — возразил он ровным голосом, но не выдержал — опять улыбнулся. Все же это была славная роль — человека, говорящего только правду. — В общем-то, я знаю немало. Но то, что студенты считают меня эрудитом, говорит не столько о моей невероятной образованности, сколько об их собственном невежестве. А смелость… Тут просто занижены критерии… Стоит в лекции два раза уклониться от учебника или, не дай бог, ругнуть московского академика, который о твоем выпаде никогда не узнает — и ты уже Ян Гус, восходящий на костер… Нет, милая, я обычный кандидат наук… Если не случится непредвиденного, через несколько месяцев стану обычным доктором.

— Ну и что тогда изменится в вашей жизни?

— Зарплата, — усмехнулся он. — Может, уверенности прибавится.

Слушала Марина как будто внимательно. Но в вопросах ее Батышев не мог уловить порядка и логики. Казалось, она как летчик, не видящий цели, сбрасывает бомбы, просто чтобы избавиться от них.

— А зачем вам в Москву?

— У нас решается вопрос о кафедре. Заведовать предложили мне. Ну и, естественно, пошли интриги. А там в министерстве работает мой друг, еще со студенчества, с твоих лет.

— Блат? — спросила она без осуждения, просто, чтобы понять.

— Нет, дружба, — так же спокойно возразил он.

Она замолчала и принялась грызть сухарь, словно потеряв интерес к теме. Но потом привычно сдвинула брови и, не убирая сухарь от губ, поинтересовалась:

— Кета — для него?

Батышев почувствовал, что краснеет. Вопрос был неприятен даже не вторым своим смыслом, а тем, что проклятая авоська все-таки вылезла на первый план во всем своем провинциальном убожестве. В самом деле, смешно — как старуха с курочкой к «фершалу»… И опять вспыхнуло раздражение против жены — и за то, что так горячо подхватила его случайную фразу, и за то, что увязала рыбу кое-как, по-домашнему, словно ехать ему было не в Москву, а на дачу… Чтобы раздражение это не прорвалось в разговоре, он произнес академическим тоном, словно семинар вел:

— Думаешь, подношение? Взятка натурой?

Он улыбнулся, стремясь вызвать ответную улыбку. Но девушка просто слушала — внимательно и серьезно.

— Во-первых, — сказал Батышев, — в таких случаях если дают взятки, то не рыбой. Во-вторых, я уже говорил, что он мой друг, пять лет учились вместе и, смею надеяться, судить обо мне он будет не по рыбьему хвосту. А самое главное — мне ведь эта кафедра, в сущности, вовсе не нужна…

Он вдруг сообразил, что палит из пушки по воробью, что дурацкая авоська просто не стоит разговора — улыбнулся, ну, пошутил, и все! Но что делать — начав, он уже не мог прерваться на полумысли.

— Понимаешь, — продолжал он, — я даже не знаю, хочу ее получить или нет. Ну что она мне даст? Чуть больше денег, чуть больше хлопот. Денег мне, в принципе, хватает, и, честное слово, лишний час нужней, чем лишний рубль… И вообще я не администратор. Я люблю преподавать, люблю писать и менять работу не собираюсь — я же тебе сказал. Если хочешь, я даже не знаю, чему буду больше рад — утвердят меня или нет. Может быть, даже если нет. Парадоксально, но это действительно так.

Пока Батышев говорил, раздражение его прошло. А последние фразы он произнес вообще с удовольствием — ведь все сказанное было правдой, и, прежде чем решиться на поездку в Москву, он и в самом деле долго колебался.

Марина спросила:

— А зачем вы тогда летите?

— Лечу зачем?

Он проговорил это по инерции прежним лекторским тоном, но тут же запнулся и замолчал. А действительно, зачем? Спроси девушка об этом минут десять назад — наверное, ответил бы легко. Но что возразить теперь, после собственных аргументов против поездки, весьма убедительных и, в общем-то, достаточно искренних?

— Ты знаешь, — признался он, разведя руками, — в принципе, незачем. Ну, в Москве побывать не плохо…

Недоуменно пошевелил бровями и попытался объяснить и ей, и самому себе:

— Пожалуй, стадная психология. В магазине все бегут туда, где уже стоит очередь.

— А вы не можете отказаться?

Батышев пожал плечами:

— Да, пожалуй, могу…

Он сказал и удивился — а ведь в самом деле может. Ну, зачем ему кафедра? Когда прикидывал, минусов выходило много, а плюсов… Влияние, вес? А нужен ему этот вес? Заседания, от которых теперь уже не отмотаешься, жалобы, отчеты… Всякие бездарности будут льстить, тащить в ресторан, обрабатывать перед защитой. И — время, еще меньше свободы, а ее и так чуть-чуть… Кстати, если он уклонится, назначат Лещева — вполне порядочный человек…

— Варенье-то ешьте, — сказала Марина.

Батышев кивком поблагодарил. Как только он решил, что от кафедры откажется, анализировать всю эту историю стало интересно и даже забавно.

— Видишь ли, — сказал он девушке, — кафедра — это все-таки ступенька вверх. Видимо, срабатывает инстинкт самосохранения. Ведь жизнь человека, если ее изобразить графически, примерно вот что, — он прочертил в воздухе нечто вроде склона горы и продолжал, показывая пальцами, — вверх, вверх, вверх, а потом силы иссякают — и тем же склоном вниз. Очевидно, у всех у нас в костях страх перед этим будущим падением, вот и стараемся забраться повыше. Особенно перед старостью.

— Но вы же не старик, — возразила она довольно сурово, словно отводя это оправдание.

— Ты действительно так считаешь?

— Я никогда не вру.

— А что значит — не старик?

— Значит — не старый. У нас на курсе девочка любит человека старше вас.

— Это не выглядит смешно?

— Почему же смешно? — произнесла она осуждающе.

— Ну ладно, — сказал Батышев, — спасибо на добром слове.

Он поднялся из-за стола, посмотрел ей прямо в глаза и проговорил с веселым азартом:

— А знаешь, ты мне очень вовремя задала этот вопрос: зачем?.. Есть не хочешь?

— Нет.

— Смотри. А то давай истребим кету?

— Не стоит кромсать из-за ломтика — вдруг пригодится, — ответила Марина и улыбнулась.

Она снова вымыла чашки, только теперь Батышев ей помогал — орудовал полотенцем.

— А все же здорово — сказал он задумчиво, — что мы тут с тобой оказались. Главное, незнакомые люди. Ни связей, ни обязанностей. Легко говорить друг другу правду! Ведь человеку, даже неглупому, так нужен время от времени взгляд со стороны… Хотя бы просто слушатель. Когда рассказываешь искренне, самому все становится понятно. В этом, кстати, и заключалась реальная польза исповеди. Поп мог дремать — неважно. Человек рассказывал и сам судил свою жизнь!..

Батышев вдруг устыдился своего многословия. Тягостная привычка преподавателя, привыкаешь, что тебя безропотно слушают и два, и четыре часа…

— Я тебя заговорил?

— Ну что вы! — возмутилась девушка. — Я вот наоборот думаю — хорошо бы так встречаться хоть раз в год. Как на необитаемом острове.

— А что? — заговорил Батышев. — Давай! А? В конце концов, не так уж сложно. Возникнет потребность — звони или телеграмму. А я тебе.

— Вам-то со мной о чем советоваться?

— Ты даже не знаешь, как ты мне сегодня помогла, — сказал он. — Умных людей вокруг хватает. А вот прямых… Да, — спохватился он, — а где будет наш остров?

— Тут, — сказала Марина и повела рукой вокруг.

— Но Оля-то вернется!

— Ну и что?

— Хороший человек, да?

— Начинаете соображать, — похвалила она и улыбнулась.

— Ну что ж, — сказал он. — У тебя ручка близко?

Они прошли в комнату и обменялись адресами.

Теперь Батышев был спокоен, весел и внутренне готов к любому повороту судьбы. Не прояснится к утру — ну и бог с ним, не полетит. Прояснится — что ж, Москва всегда Москва. Но — к черту авоську! Он уже не помнил, когда в последний раз летал в Москву просто так, для себя, без тайных умыслов и нервного напряжения. Посидит денек на конференции, отметится, и… Наверняка же новые выставки, театры, приятеля повидать. Не того, что в министерстве, а другого, отличного парня, к которому вот уже лет десять, прилетая, все не успевал забежать…

Марина сидела в кресле и смотрела на него. Он тоже сел и заворочался, устраиваясь покомфортабельней.

— Ну, так что? Как тебе жить дальше, да?

Она молча ждала.

Батышеву совсем не хотелось спать. Голова была свободна, настроение прекрасное — в таком состоянии легко и обдумывать, и решать.

— Слушай, — сказал он, — тебе приходило в голову, что всю эту историю рано или поздно придется кончать?

— Естественно, приходило.

— А что лучше рано, чем поздно?

— С чего бы иначе я летела в Москву?

— Но тогда в чем дело?

Девушка насупилась:

— Не знаю. Вот не могу. Будто человека убиваю.

Помолчала и произнесла убежденно:

— Я не могу без него.

Батышеву не понравилась последняя фраза — в ней было что-то искусственное, театральное. Он возразил спокойно и жестко:

— Но ведь и жена — Света, если не ошибаюсь, — тоже не может без него?

— Да я ведь все понимаю, — сказала Марина и усмехнулась, словно извиняясь. — Все понимаю! Она не может без него, он не может без нее, и оба они прекрасно обходятся без меня.

Она откинулась в кресле, по-мужски забросила ногу на ногу — ступни ее в белых плотных носках казались не по росту маленькими. Батышев вдруг подумал о том, как все это, по сути, нелепо, как свежа, стройна и, наверное, хороша телом эта нелюбимая девочка. Бог ты мой — да десятки парней мечтали бы…

— Все понимаю, — повторила она. — Но как мне от этого избавиться? Чтобы не думать о нем постоянно. Если бы был такой способ…

— Безвыходных положений не бывает.

— Ну а как?

Она смотрела на Батышева серьезно, почти требовательно.

Он покачал головой:

— Знаешь, милая, я все-таки преподаватель. Такие антипедагогические рекомендации давать не могу. Вот слетаешь в Прибалтику…

— Переспать с кем-нибудь? — спросила она. — Вы это имеете в виду?

Он улыбнулся:

— Вот видишь, а я не решился на столь энергичную формулировку.

Она произнесла разочарованно:

— Это ничего не дает. Я как-то попыталась. Единственное желание было потом — влезть под душ. И даже не с мылом, а с песком.

— Понятно, — пробурчал Батышев, — понятно…

Собственно говоря, девчонка сделала лишь то, что предлагал он сам. Но оттого, что уже сделала, что и этот порожек перешагнула, Батышев почувствовал досаду и боль с минутным оттенком брезгливости — словно в девушке, сидевшей перед ним, уже начался неостановимый и неопрятный процесс, что-то вроде гниения или ржавчины. Мечты, думал он, идеалы, первая любовь, факел в сердце — а равнодушная лопата жизни тем часом гребет свое…

Он словно бы поднял глаза от мрачно молчавшей Марины и увидел не только ступеньку, на которой она стоит, но и всю лестницу. Еще год-другой, пара таких же, с отчаяния, экспериментов, а там, глядишь, и губы стойко пахнут сигаретой, и рюмашка хороша от тоски, и аборт не в диковинку, и матерком не побрезгует… И вот уже нет несчастной влюбленной девчонки, а есть просто очередная баба-неудачница…

Поднимающаяся злость требовала адреса, и Батышев легко его нашел. Черт побери, ну а этот тощий гражданин, этот добродетельный муж, так мучившийся после греха, — он-то что думает? Он-то, с его умным лицом, должен чувствовать ответственность за девчонку?

— Слушай, — сказал Батышев, — дурацкий вопрос, но ты уж, будь добра, ответь: за что ты все-таки его любишь?

— Не знаю. Просто люблю.

Произнесено это было искренне. Но сама фраза была банальна, Батышев и раньше слышал ее или что-то вроде. Он заговорил, все больше раздражаясь:

— «Просто люблю» — это хорошо. Но давай все же попробуем логически. Примитивно. Я его не знаю, но уж ты, пожалуйста, разберись спокойно. Может, он действительно совершенство. Тогда что ж, не жалко и плюнуть на собственную судьбу, на будущее, на достоинство — просто за счастье бегать для него в магазин. Уж если это такой уникальный человек!

Марина посмотрела на него задумчиво.

— Он добрый, — начала она нерешительно.

Батышев поймал ее на интонации:

— А почему сомнение в голосе?

Марина вздохнула:

— Не хочется об этом думать, но иногда мне кажется, он просто ко всему безразличен. Никогда не выходит из себя. Возьмет газету — хоть дом гори, пока не кончит, не оторвется… Но с другой стороны, он ведь мне здорово помог?

Она словно спрашивала, и Батышев ответил тоже вопросом:

— Другие помогали меньше?

— Так не помог никто, — возразила она твердо. Но тут же скривилась и замотала головой, будто стряхивая дурман или сон: — Да нет, конечно! Чушь. Другие помогали в сто раз больше. Да и в тот раз он, по-моему, не столько хотел помочь, сколько боялся. Он вообще довольно труслив.

— А чем помог-то, если не секрет?

Она удивленно вскинула глаза:

— Я же вам рассказывала. Тогда, на даче. Мне это было вот так нужно!.. Но есть у меня подозрение, что он пошел в лес не поэтому, а… Ну, просто испугался, что я сделаю какую-нибудь глупость. А это ему, конечно, ни к чему.

— Из двух зол выбрал меньшее?

Марина усмехнулась:

— Да, пожалуй.

Но тут же оговорилась:

— Хотя настроение чувствует тонко. В этом ему не откажешь. Все чувствует!

— Ну и что? — неприязненно возразил Батышев. — Ну, чувствует настроение. Понимает людей и пользуется этим. Не такой уж большой плюс… А вся его, как ты выразилась, доброта… Да ему, если хочешь, быть добрым просто удобней. Во всех отношениях удобней. Вот ты говоришь, он трусоват…

Девушка попыталась вставить:

— Я имела в виду только…

Но Батышев остановил ее поднятием руки — он боялся потерять мысль:

— А ведь быть добрым совершенно безопасно. Если ты гладишь людей по голове, тебе никогда ничего не грозит. А вот за резкое слово, пусть тысячу раз справедливое, можно расплатиться весьма и весьма…

Чем дольше он говорил, тем неприятнее становился ему этот неглупый, осторожный, видимо, обаятельный и тем особенно опасный эгоист. Ну чего он губит девчонку? Зачем, без всякой к тому необходимости, просто так, автоматически, держит при себе? При желании мог бы оттолкнуть, а ведь не отталкивает!

Батышев вдруг заметил, что девушка слушает невнимательно, нетерпеливо подергивая губами. Может, и вообще не слушает, а только ловит паузу. И действительно, едва он остановился, она заговорила торопливо:

— Я не так объяснила. Вообще-то он не трус. Он раньше в другой конторе работал — знаете, почему ушел? Выживали его друга, так он единственный встал на защиту. И сам вынужден был уйти. В каких-то вещах он как раз смелый…

Батышев снова поднял ладонь.

— Постой! Ты же говоришь — друг. Но вступиться за друга — это еще не смелость. Скажи, мог он поступить иначе? Да его все знакомые считали бы подлецом! А потерять уважение к самому себе? Нет, это не смелость, это поступок вынужденный.

Марина довольно долго морщила брови.

— Скажите! А мне и в голову не приходило…

Она еще помолчала и озадаченно уставилась на Батышева:

— А почему вы так хорошо все понимаете?

Это было сказано без намека на лесть, с обычной ее прямотой. Батышев даже смутился немного:

— Ну, милая… Поживешь с мое — и ты будешь понимать. Всего-навсего опыт. Все мы люди. И ходим, в принципе, по одним и тем же лесенкам. Хочешь познать мир — познай самого себя. Так что никакой особой мудрости тут нет — возраст, личный опыт, и больше ничего.

Девушка спросила с сомнением:

— Значит, вы такой же, как он?

Батышев опешил. Этот вывод, и в голову ему не приходивший, железно вытекал из его собственных слов. Не зная, что ответить, он виновато развел руками:

— Наверное, в какой-то степени…

И вновь Марина огорошила его неожиданным поворотом мысли:

— Но ведь вы хороший человек. Значит, и он хороший. С недостатками, но ведь хороший. Разве не так?

Она ждала ответа, даже рот приоткрыла.

Но Батышев молчал. Он по-прежнему был уверен в своей правоте. И наверное, смог бы найти аргументы пожестче и посильней. Но к чему они, аргументы?

Вот ему этот незнакомый мужик заглазно неприятен, и Батышев вполне обоснованно вывел, что он трус и ничтожество. А девочка его любит, и по трезвым законам той же логики для нее он хороший человек. У Батышева логика неприязни, у нее логика памяти губ, кожи, коленок, дрожавших тогда на берегу, изворотливая и жадная логика измученного ожиданием тела…

— Жаль, — сказал Батышев и вздохнул, — жаль, что у тебя с ним все это было. — Он хотел выразиться проще и прямей, как говорит она, но губы сами преобразовали грубоватое слово во вполне пристойный эвфемизм. — Теперь тебе трудно будет от него освободиться.

Она не сразу поняла:

— А-а, вы об этом. Нет, это ерунда. Тогда, в лесу, мне с ним было никак. И еще комары кусались. Может, я вообще холодная, не знаю. Понимаете, для меня главным был сам факт, что вот это — он. Да и сейчас мне все равно, с кем он спит. Если бы только знать, что я ему хоть зачем-нибудь нужна…

— Ты меня извини, — сказал Батышев, — но я здорово устал. Давай-ка ложиться.

Разговор был бесполезен. Он словно крутился в воронке, и после любых виражей все равно сползал к горлышку, к начальной точке, к тому, что она его любит и не может без него.

— Я вас обидела чем-нибудь? — с тревогой спросила Марина. — Вы не сердитесь, я просто дура, не умею слушать, мне многие это говорят.

— Да нет, — поморщился Батышев, — при чем тут обида? Просто сейчас я ничем не могу тебе помочь. Завтра поговорим, еще будет время. Стели и ложись. А я отлично высплюсь в кресле.

Марина принялась стелить постель. Движения у нее были виноватые.

— Вот, — сказала она, — ложитесь.

— Ложись, ложись.

— Давайте без глупостей, — попросила она и зажгла маленький свет. — Я пойду на кухню, а когда ляжете, еще посижу с вами. Пока не уснете. Ладно?

Минут через десять, когда девушка пришла и села на пол возле кушетки, она была совсем другая — притихшая и присмиревшая. И Батышев отчетливо ощутил, что спор кончился: она пришла слушать и соглашаться.

Он погладил ее по голове и произнес устало:

— Тебе ведь ничего не надо объяснять, ты все прекрасно понимаешь. Даже бог с ним, с унижением. Но ты держишься с ним рядом на тонюсенькой паутинке — на прихоти его жены. Может, ей просто забавно смотреть, как неудачливая соперница вылизывает кафель у нее в туалете…

Батышев поймал себя на том, что вновь начал доказывать то, что в доказательствах не нуждается. Он вздохнул и просто сказал:

— Беги, пока можешь.

— Раньше хотела замуж, — проговорила она задумчиво и грустно, — хотела детей. Да и сейчас хочу — хоть завтра родила бы, даже институт бросила. Но ведь пока от него совсем не отвыкну, ну какая я буду жена?

— Несколько лет. Это быстро не проходит.

— Если бы ребенок от него… Но на это он никогда не пойдет…

— Тот парень в Москве тебя любит?

— Очень. Вот уж он-то точно добрый. Без всяких сомнений.

— Надо разорвать этот круг, — сказал Батышев.

Она кивнула:

— Все. Я уже решила. Сама хочу. Ведь это может десять лет тянуться. А рожать когда?.. Эх, хоть бы летали завтра!

— Вот и умница, — сказал Батышев.

— Можно поцеловать вас в щеку? — попросила она.

— По-моему, даже нужно.

Уже засыпая, он слышал, как девушка шуршит книгами…

Спал он недолго, часа два наверное, и проснулся от скрипа шагов. За окном было серо и мутно. Марина стояла у двери в свой куртке с «Шикотаном» и сумкой через плечо.

— Не хотела будить, — сказала она. — Я вам записку написала. Ключ суньте под половик. Там кофе отыскался, я на плите оставила… Вы спите, я будильник завела.

— Разве пора? — удивился Батышев, еще не выбравшийся из сна. — Нам же к восьми.

— Я не полечу. Сдам билет. А на Южный — в шесть двадцать.

Он потер веки, проснулся окончательно и молча посмотрел на нее.

— Да, — сказала она, — назад.

Лицо у нее вновь было независимое и замкнутое.

Батышев не возразил.

Тогда она напоследок проявила вежливость: объяснила тоном беззаботно-холодноватым, начисто исключавшим всякую возможность дискуссии:

— В конце концов, мне всего двадцать один. Не так уж страшно. Даже если еще три года потеряю — ну и что? Другие вон и в сорок рожают…

Собственно, на том история и кончилась. Больше Батышев ее не видел. И их сентиментальный уговор — раз в год встречаться на острове во имя спасения души — постигла участь большинства подобных соглашений. Марина ему так и не написала. А сам он хотел, но постеснялся — взрослый человек девчонке, да, в общем, и повода не было, кроме элементарного любопытства, как там у нее повернулось. По въевшейся привычке все додумывать до конца он потом долго ломал голову над этой странной личностью и странной судьбой. В мозгу крутились привычные формулы: упрямство, безволие, инфантильность — хочу, и подай! Но потом откуда-то сбоку вдруг выплыла мысль, почти нелепая, но любопытная и неожиданно стойкая: во всяком случае, опровергнуть ее Батышев не сумел, хотя и старался.

Мысль была вот какая. Как зерну для нормального развития нужно не только тепло, но и холод, так и человеческому существу, чтобы вырасти здоровым и жизнеспособным, необходим в молодости не только опыт радости, но и опыт страдания. Чаши этой никому не миновать. Разница лишь в том, что сильный выбирает себе страдание сам, а на слабого оно сваливается, как кирпич с балкона. Есть, конечно, хитрецы, которым удается вообще избежать всякой сильной душевной боли, но и они не становятся исключением из правила: вся их пресная, осторожная, мелкая жизнь оказывается страданием в рассрочку…

Батышев вспоминал, как в чужом городе, в чужой квартире он убеждал угрюмую девушку не плыть по течению, взывал к ее гордости и разуму. Но, может, на самом-то деле все происходило наоборот — он уговаривал ее малодушно оттянуть неизбежное? А она, молодец, не поддалась и все-таки пошла навстречу страданию, как смелый первоклашка в грозный день укола первым, не дожидаясь вызова, подставляет лопатку под шприц…

Сам Батышев тогда все же слетал в Москву. Кстати, авоська с рыбой действительно не понадобилась — он хоть и вручил кету, но уже после, когда все было решено. В результате, как он и предполагал, у него стало чуть больше денег и чуть меньше времени, чтобы их тратить, — лоскуток собственной, свободной, только ему принадлежащей жизни усох еще на четверть или на треть.

Словом, счастливей Батышев не стал. Но не стал и несчастней. Положение его на факультете упрочилось, за полтора года удалось организовать две довольно интересных конференции, и легче стало проталкивать в аспирантуру способных и симпатичных ребят. Вообще административная деятельность оказалась приятней, чем он ожидал. А когда дочка кончила десятый и сдавала на филфак, не пришлось даже никого просить — все решилось как бы само…

Нет, жалеть было не о чем.

Лишь иногда Батышеву становилось беспокойно, зябко, и он вздыхал, что в ту хабаровско-московскую неделю, не остановившись, пробежал последнюю крупную развилку на своем жизненном пути. Спокойнее было думать, что колея, на которую его вынесло, — лучше. Он так и думал.

Конечно, хотелось бы знать, что осталось там, за поворотом. И жаль было, что та, другая возможность потеряна, вероятно, навсегда. Но Батышев, как человек умный, утешал себя тем, что вся наша жизнь, увы, на три четверти состоит из потерь.

После того звонка Дарья три дня думала в одиночку — колебалась. Когда стало невмоготу, позвонила Надин — мол, есть разговор, надо посоветоваться.

— А где проблема? — удивилась Надин. — Заваливайся прямо сейчас. Мужик, вон, сохнет, весь у двери извертелся, а ее нет и нет. Другая бы на твоем месте бегом бежала.

Она говорила громко и с удовольствием, видно, муж сидел рядом.

— Потерпит, — ответила Дарья.

Это были их обычные шуточки.

В общем-то, все было ясно, большого выбора не предлагалось. Вот только решиться было не просто. Ведь это не шутки — всю жизнь менять.

До Гаврюшиных было неблизко, минут сорок и две пересадки. Но дорога накатана — уже лет семь, с тех пор как Надька с Ленькой получили свою двухкомнатную, Дарья ездила к ним каждую неделю, а то и два раза, а то и все три. Если же Леньку угоняли в командировку, то и вообще переселялась. В огромной Москве у Дарьи только и было две таких набитых дороги — на работу и к Гаврюшам. По сути, Надька с Ленькой были ее семьей, она и смотрела на них как на семью: на равных с Надькой готовила, прибиралась, стирала и штопала Ленькины носки, возилась с ребятенком — Кешка, ныне восьмилетний прохиндей, уже в раннем детстве ее раскусил и с тех пор любил, но снисходительно и небескорыстно, ездил на ней верхом и использовал ее как щит в своих осложнениях с матерью. Ближе Гаврюшиных у Дарьи на свете никого не было.

Открыла Надин, ногой придвинула тапочки. В маленькой комнате с перерывами взвывал телевизор — Ленька смотрел что-то спортивное. Кешки не слышалось, не дожидаясь вопроса, Надин сказала — у стариков. Старики были Ленькины, Надькины жили далеко, за Уралом.

Прошли в большую комнату, сели. Надин была в халате, из разбросанных по дивану подушечек слепила гнездышко— ловила кайф. Дарья села в свое кресло: оно когда-то и покупалось в расчете на нее, потому что раскладывалось на ночь.

— Ну, — сказала Надин, — чего там?

Дарья медлила, она вообще спешить не умела.

— Ну? Телись, телись.

— Верка звонила, — буркнула Дарья, кося в сторону, — Верка Лаптева. Помнишь?

— С телефонной станции, что ли?

— Спохватилась, — ворчливо осудила Дарья, — она уже сто лет как в райисполкоме.

— Так я ее и не видела сто лет. Ну?

— Вот тебе и «ну», — Дарья снова скосила глаза, словно дальше говорить предстояло о стыдном. — Выселять нас будут.

— Так, — сказала Надин, — любопытно. Действительно, новость. И куда?

— Откуда ж она знает? Она там мелкая сошка. Институт, тот, здоровый, что на углу, забирает дом. Ну, а нас…

— Новость, — повторила Надин и музыкально постучала пальцами по деревянной боковинке дивана.

— А я что говорю!

— Ну, и?

— «Ну, и», — осудила Дарья Надькину торопливость. — Вот и пришла посоветоваться.

— Да, тут, конечно… — начала было Надин, запнулась и крикнула — Эй, Леший!

Ленька за стенкой приглушил звук и что-то мыкнул в ответ.

— Давай, давай! — снова крикнула Надин и по-домашнему, без удовольствия, пожаловалась: — Вот черт Леший, совсем обленился.

Вошел Ленька в джинсах, распахнутой рубахе и носках — тапочки он не любил, а подметала Надин чисто.

Кличка появилась у него давно, еще когда они с Надькой женихались. Из Леньки стал Лешей, из Леши — Лешим… Тут справили свадьбу, нужда в новых ласкательных прозвищах отпала, и молодой муж так и остался Лешим.

— Ого, — восхитился Ленька, — какие люди к нам ходят!

Он приподнял Дарью с кресла, поцеловал и привычно облапал, в шутку, не ощутимо. Дарья равнодушно высвободилась, сняла его руки с груди: Ленька был почти все равно, что Надин, его прикосновения эмоций не вызывали.

— Обрадовался, — проворчала она, — братик Вася.

«Братик Вася» — это была еще одна его кличка. Лет пятнадцать назад, Дарья тогда еще жила в общежитии, Надин и Ленька провожали ее с вечерушки домой. Перед дверьми Ленька стал придуриваться, проситься ночевать. «Мне-то что, вахтерша не пустит», — отмахнулась Дарья. «А ты скажи, братик Вася из деревни приехал»… Так за ним и осталось — «братик Вася».

Вообще в их компании, теперь практически распавшейся, по именам не звали, каждому находили кликуху. Не специально, само получалось. И всем это нравилось: возникал как бы свой язык, ограждавший от посторонних, дававший хоть малое, но ощущение избранности…

Кстати, и Дарья по бумажкам значилась вовсе не Дарьей — в чумную минуту родители записали ее Джульеттой, с тем и жила на потеху сверстникам. Она уже и сама не помнила, как из ненавистной Джульетты переназвалась в Дарью. Зато уж это имя сидело на ней, как влитое. Приземистая, крепко сбитая, с крепкими икрами и сильными короткими руками, волосы цветом и качеством в паклю, сумрачное лицо с постоянной морщиной на лбу от тугой, медлительной мысли… Дарья! Дарья — и только так. Хотела даже паспорт переписать, но Надин отговорила — это ведь сколько документов менять, да еще объясняй всем и каждому…

— Леший, — сказала Надин, — ну-ка, напрягись. Дашкин дом расселять будут.

— Да? И как же… — машинально озаботился Ленька, душой еще не оторвавшийся от вопящего ящика. Потом до него дошло: — Так это же здорово. Квартиру дадут.

— Дадут, — огрызнулась Дарья, — догонят и еще дадут.

— Сунут в малосемейку к какой-нибудь бабуле, — хмуро поддержала Надин.

— Так сейчас же вроде нельзя? — удивился Ленька. — Вон в газетах…

Женщины посмотрели на него с сожалением. Он растерялся:

— Ну, а чего делать?

— Чего ж тут поделаешь, — за Дарью ответила Надин, — выбирать не из чего. Сама-то как?

Дарья снова отвела глаза:

— Да я чего? Тут и думать нечего. Если уж рожать, так теперь.

Тут врубился и Ленька:

— А чего — верно! Родишь — куда денутся. Вынь да положь.

— На мать-одиночек особый список, — проинформировала практичная Надин, — если мальчик, вообще двухкомнатную обязаны. Найдем пути.

Надин вообще была умна, в житейских сложностях ориентировалась быстро и вела дом, как опытный водитель, едва заметно пошевеливая руль. Но последнее слово всегда оставляла за мужем, чтобы чувствовал себя главой семьи. Вот и сейчас повернулась к нему:

— Ну что, мужик, как решишь: рожать или не рожать?

Ленька неуверенно посмотрел на жену:

— А чего бы и не родить? Ты как считаешь?

— Я что, — сказала Надин, — я девушка забитая, крепостная… В общем, подруга, мужик велел — значит, рожай и не сомневайся.

Дарья молчала.

— Еще проблемы? — насторожилась Надин.

— А ты думала!

— И чего еще?

— Ну, ты даешь, — с укором отозвалась Дарья. — Рожают-то от кого-то.

— Ну, на такое дело любителей…

— Я первый! — перебил Ленька и поднял руку.

— Вот видишь. А ты опасаешься…

Дарья переждала смешки, выждала паузу и только потом сказала то важное, ради чего, собственно, и пришла:

— Я ведь не замуж напрашиваюсь. Если замуж, тогда чего уж, тогда где берут, туда и беги. А уж ребенка — это извините…

— Ну и кто на примете? — осторожно поинтересовалась Надин.

— В том-то и дело, что пока не ясно.

Подруга задумалась.

— Это ты верно, ребенка от кого попало нельзя. И гены нужны приличные, и… Все-таки, нравиться должен мужик. Без охоты, вон, и блины подгорают. Ну, хоть какого типа — прикидывала?

— Ну… — замялась Дарья.

Ленька снова вклинился:

— Я не подойду?

Она слегка обиделась на его легкомыслие:

— Обойдемся. Нам дурак не нужен, нам умного надо.

— Ну, умный — ясно, — не отвлекаясь на мужа, подхватила Надин, — а еще?

— Не алкаш.

— Ясно. Дальше?

— Красавец, конечно, не обязательно, но…

— Чтоб смотрелся?

— Не урода же рожать, чтоб всю жизнь мучился.

— Возраст? — деловито продолжала Надин.

Дарья пожала плечами:

— Да это, в общем, без разницы. Хоть тридцать, хоть пятьдесят.

— А нация какая? — всунулся Ленька.

Дарья растерялась:

— Да, наверное, все равно. Европейская.

— Ну, а латыш, например?

— А Латвия тебе в Азии? — возразила Надин.

— А армянин?

— Да если хороший…

— Армяне умные, — поддержала Надин.

Дарья вспомнила рослого красивого таджика, с которым познакомилась когда-то в поезде, и уже решительно проговорила:

— Нация все равно какая.

— Ясно, — сказала Надин, — еще?

— Н-ну… Характер, конечно. Лучше бы добрый, по крайней мере, не эгоист. Характер-то передается. Вот у меня мать была упрямая — сами видите…

— Видим, — охотно согласился Леший.

Надин подытожила:

— Значит так: не дурак, не алкаш, не эгоист и смотрится. Еще?

— Хватит, — сказала Дарья, — такого не найти.

Внезапная Дарьина хмурость подействовала на подругу, она тоже потускнела и притихла. Ленька же наоборот решил поднять настроение и стал доказывать, что мужиков полно, проблем не будет, вот только Дарье надо выбрать с умом.

— Конкретная идея есть? — допытывался он.

Дарья уклонилась, сказала, там видно будет.

Разговор усох, Лешего опять потянуло к телевизору — приглушенный, но не выключенный, он так и бормотал за стеной.

— Сиди, — приказала Надин и тут же, умница, смягчила: — останемся тут, две дуры — на что годимся без мужика?

— Справитесь, — ободрил Леший, словно бы машинально продвигаясь к маленькой комнате. В дверях вдруг остановился и радостно заорал: — Тройню рожай! Тройню! Пятикомнатную дадут!

Оставалась еще сложность, которой пока что не касались. В конце концов, чтобы у подруги не было неясностей, Дарья заговорила сама:

— Насчет денег продумала. Восемьсот на книжке, еще подкоплю, пока время есть, на ремонте подхалтурю. А потом буду вязать. За вязку сейчас хорошо дают, у нас бухгалтерша вяжет.

— Ты разве вяжешь?

— За девять-то месяцев научусь! — уверенно возразила Дарья.

Надин помолчала, покивала и лишь потом негромко отозвалась:

— Ладно, это все дела переживаемые. В конце концов, у нас мужик есть. Лень!

Леший за стенкой вновь приглушил телевизор.

— Зашибешь лишнюю тридцатку для любимой женщины?

— Для Дашки, что ли?

— А у тебя что, еще любимые есть?

Ленька всунулся в дверь, постучал себя по груди и торжественно заявил, что, пока он жив, Дашка с голоду не помрет.

Когда ящик вновь заорал, сказала:

— Ничего. Надо будет, и полтинник подкинет. В чем, в чем, а в этом мужик. Добытчик.

Надин была прижимиста, каждой копейке знала нужное место — хозяйка! Все для дома, для семьи. Дарья чуть не разревелась от умиления. И раньше-то чувствовала себя у Гаврюшиных родней, а тут и вовсе… Надо же, какие люди! Да ближе и на свете никого нет. Вот скажи ей — умри за Надьку, или за Леньку, или за Кешку-прохиндея…

Кресло разбирать не стали, постелили на Кешкином диване. Уже в темноте долго, из комнаты в комнату, переговаривались. Ленька, дурачок, как всегда, хохмил, звал к себе, чтобы с левого бока не дуло. Дарья, как всегда, отвечала:

— Сейчас, только шнурки наглажу…

Ничего, поддержат. Есть друзья. Не пропадет.

Дарьину судьбу в основном определили две черты характера: упрямство и порядочность. Порядочность обрисовалась со временем, а вот упряма была с детства. Как упряма! Мать требовала, чтобы звала отчима папой, лупила по щекам, однажды в кровь разбила лицо — восьмилетняя Дарья, тогда еще Джульетта, стояла насмерть. Как-то крикнула матери: «Ты предатель!» Результатом была высылка к вдовой тетке в подмосковный промышленный городок, дымный, но перспективный, вскоре вошедший в пределы столицы. С теткой, слабовольной и больной, Дарья ужилась на диво мирно: тетка приказывать не умела, только просила, добром же из Дарьи можно было веревки вить.

Впоследствии упрямство стоило Дарье среднего технического образования: на втором курсе техникума, где училась вместе с Надин, вступила в конфликт с глупой и хамоватой завучихой. Извинилась бы, и все — но Дарья, уверенная в своей правоте, уперлась рогом, в результате чего стала ученицей штукатура-маляра на строительстве овощехранилища. Да и потом сменила чуть не десяток работ — из-за расхождений с начальством во взглядах на справедливость. Последние шесть лет стояла у станка в шлифовальном цехе. Заводик был плохонький, но иногда доходило и до двухсот. Хватало.

Нынешней коммуналкой она тоже была обязана характеру. Тетка умерла от почек (Дарья ходила за ней до последнего), оставив квартиру Дарье и Ленуське, младшей сестре, которую успела прописать за месяц до последней больницы. Ленуська вышла замуж, родила, мужа довольно быстро разлюбила, но разводиться не стала, а начала долгую и сладостную окопную войну, в которой была любительница и мастерица. Муж был добр и простоват. Дарья, постоянно привлекаемая в третейские судьи, встала на его сторону. Сестра злобилась, с глазу на глаз устраивала скандалы, надрывно вопрошала, кто Дарье родная кровь — она или этот. И опять Дарья упиралась — мол, он же прав. «Да какая тебе разница?!» — бесновалась Ленуська. Кончилось разменом, воюющие супруги отправились в двухкомнатную малометражку, а Дарью с ее справедливостью спихнули в коммуналку: три одиноких бабки, длинный захламленный коридор, кухня с запахом вокзала, ванна в ржавых царапинах и один на всех допотопный железный телефон.

Ну и плевать. Жить можно. Делов-то!

Замужем Дарья никогда не была. Романы время от времени возникали, девушка была влюбчива, но кончались, как правило, одинаково: тут уж срабатывала Дарьина порядочность, неизменная и в двадцать лет, и в тридцать, и в нынешние тридцать восемь. После первого же горизонтального свидания она смотрела на нового мужика как на единственного и последнего, иначе просто не могла. Правда, его верности не требовала, на это ума хватало, но о своей объявляла истово, будто клялась. На благодушных современных мужчин, выросших в традициях постельной демократии, это производило впечатление шоковое: они просто не могли понять, почему акция… не более значительная, чем партия в шашки, воспринимается столь торжественно. И — что за этим кроется — сдвиг по фазе или коварный расчет? В любом случае требовалось бежать. Они и сбегали. А Дарья вновь терпеливо ждала человека, которому понадобится ее пожизненная преданность.

Впрочем, в последние годы с ней что-то произошло — перестала ждать. Видно, не судьба. Что ж, и холостячки живут, не всем же замуж, тем более с ее характером. Дарья стала подумывать о ребенке. Не конкретно, а так, вообще.

Теперь же расплывчатая идея впрямую приложилась к ситуации.

Дарья так и видела свою будущую жизнь: маленькая уютная квартирка, кухня с набором красных рижских кастрюль, чешское кресло-качалка. Занавески зелененькие, обои в тон, понадобится, сама переклеит. И — мальчишка, упрямец, нахал, бандит вроде Кешки, может, даже еще нахальнее. Уж он ей даст жизни! Ничего, справится. В бассейн его станет водить. Купит ему сапожки резиновые, за грибами поедут в Петушки…

Дарьину идею звали Павлом, мужик был хоть куда. Лет восемь назад, у Дарьи возник с ним бурный роман, мгновенно закрутившийся и мгновенно оборвавшийся. Павел был наладчик, но особенный, его даже за границу посылали — хотя тут, может, и врал. Веселый, бесшабашный, щедрый, он и внешне бросался в глаза: поджарый, узколицый, с искрящейся породистой сединой. За аристократичность рожи Дарья про себя окрестила его «Граф», и в разговорах с Надин он тоже проходил под этой кличкой.

Встретились они на многолюдной праздничной вечеринке, и Дарья втюрилась сразу и так откровенно, что он выделил ее из толпы прочих баб, загипнотизированных его болтовней, и, даже не дождавшись, пока опустеют бутылки, на такси уволок к себе.

Сколько же ему тогда было? Да под сорок, наверное.

Квартира у Графа была новая, маленькая, почти пустая, но с холодильником и широченной лежанкой, которую он называл «сексодром». На стене висела красивая теннисная ракетка с иностранными буквами. В прихожей Дарья разулась, стала искать тапочки — но тут налетел Граф, схватил, понес, швырнул на мягкое — и она пришла в себя лишь тогда, когда в ответ на ее лепет о вечной любви мужик зарокотал изумленно: «Да ты что, мать? Тебе хорошо? Ну и мне нормально. Чего еще надо?»

Дарье хватило бы и ее собственной вечной любви. Но где-то на третью встречу Павел попросил в следующий раз прийти с подругой. «Зачем?», — удивилась Дарья. «А для компании. Чтоб веселее». Она не поняла, а когда дошло, надулась и ушла. Он вслед ласково назвал дурой, но не удерживал.

Потом Дарья долго жалела, что так все оборвалось. Надо было похитрить, потянуть. Ну гад, конечно, — так ведь все они гады. Зато нравился как — сил нет! Месяца через два случайно пересеклись, поговорили даже, можно было что-то наладить — но Дарьино упрямство раньше нее родилось…

Теперь, однако, в первую очередь вспомнилось именно о нем. Ясное дело, прохвост тот еще, подругу ему подавай. Для жизни такой мужик — подумать страшно. Но для генов… для генов, пожалуй, в самый раз.

Два дня понадобилось, чтобы узнать его телефон. Номер Дарья набирала без трепета, ведь звонила она в какой-то мере по делу и в какой-то мере не только своему: ребенок, хоть и существовал только в замысле, тоже имел некие права.

Граф вспомнил после большой паузы и наводящих вопросов, но вспомнив, пожалуй, даже обрадовался — может, потому, что вечер впереди маячил пустой, а тут что-то засветилось. После разных «ну, что?», «ну, как?» он все же поинтересовался, с чего это она вдруг надумала. Дарья уклончиво ответила, что есть разговор.

— Ну не по телефону же! — вальяжно возмутился Граф. — Ты же знаешь, я не телефонный человек.

— А тогда чего не зовешь? — в лоб спросила Дарья.

Граф несколько растерялся:

— То есть как это не зову? Вот именно что зову. Бери тачку и приезжай.

В другой раз Дарья обошлась бы автобусом, но тут, ввиду важности предприятия, взяла такси. На всякий случай прихватила все ночное и утреннее, вплоть до зубной щетки: в прежние времена Граф такие дела не откладывал. Как пойдет разговор, Дарью не тревожило, как-нибудь да пойдет. В конце концов, не клянчить едет, скорей уж одарить: пусть ценит, что обратилась к нему, могла бы и другого выбрать.

Граф ее ждал, открыл сразу. В темноватой прихожей он выглядел, как прежде, но в комнате, при свете, стало заметно, что прошедшие годы проехались по нему основательно: лоб в морщинах, верхние зубы сжеваны и корявы, на затылке лысина с детскую ладонь. Лысина Дарье особенно не понравилась, но виду не подала: бог с ней, для дела какая разница, дети-то лысыми не растут.

Судя по всему, за прошедшие годы Пашка не только красивее, но и богаче не стал. Правда, мебелишки чуть прибавилось, но лежанка стояла все та же, под обшарпанным пледом она была вся в рытвинах, как заезженная проселочная дорога, — поработали подруги! Ракетки на стене уже не было, в углу у окна валялись три пары стоптанных кроссовок. Почему здесь, а не в прихожей, Дарья допытываться не стала: у такого прохвоста все не как у людей.

Граф даже не слишком ее разглядывал, сразу полез. Она отстранилась:

— Погоди, отдышаться дай.

Ясно было, что все может выйти само собой, никакие разговоры не понадобятся. Но так Дарье не хотелось. Прохвост не прохвост, а должен понять значительность момента, не в любовники его вербуют — в отцы.

— Все холостой? — спросила она с некоторым осуждением.

Он махнул рукой:

— Провел два эксперимента — не по мне!

— Детей, небось, наплодил, — начала Дарья, надеясь, что на этой теме беседа задержится и сама собой выведет на предстоящее событие. Но Граф только хмыкнул и потащил ее на кухню, где расторопно вытащил из холодильника колбасу, огурцы и запотевшую бутылку.

— Спрячь, — сказала Дарья, — не надо.

— Да ты что? По чуть-чуть.

— Не надо! — уже настойчиво повторила она.

— Не хочешь, что ли?

— Просто — не надо.

— Ну ладно, — согласился Пашка, — не то время, чтобы силком поить. Я вот хватану для настроения…

Он так сноровисто обезглавил бутылку, что Дарья почти крикнула:

— Ну не надо, не пей!

— Почему? — изумился Граф.

— Ты чего, с каждой бабой бутылку достаешь?

Он уставился на нее с искренним удивлением:

— Старуха, да ты что? Ты где живешь? Если на каждую по бутылке, это сколько же по нынешним ценам надо иметь? А я не миллионер. Вот эта бутылка, не поверишь, два месяца стоит. Зачем добро переводить, если и так дают?

— Хозяйственный! — сказала Дарья.

— А ты думала. Только в особых случаях, вот как для тебя.

«Особый случай» был все же приятен. Дарья возразила поласковей:

— Вот и на меня не траться. Дешевле обойдусь.

Граф подозрительно глянул на нее — голову дурит или как? — и все же потянулся к бутылке.

— Ну не надо же!

— Раз уж откупорена. Не по-русски…

— Ну прошу тебя!

Он недоуменно отставил бутылку:

— Слушай, а почему?

— Почему, почему, — хмуро проворчала Дарья. — Потому! Еще не хватало — рожать от алкаша.

Пауза вышла довольно долгой.

— Как — рожать? — с глупой улыбкой переспросил, наконец, Граф.

— Не знаешь, как рожают?

— Ты чего, рожать надумала?

— Дошло, наконец.

— А… почему вдруг?

Вопрос был, может, и не совсем дурацкий, но Дарья не сочла нужным реагировать.

— Да нет, я, конечно… Хочешь так хочешь… — Пашка все же собрался с духом и выдавил: — Почему именно от меня-то?

Она хмыкнула презрительно:

— А ты что, не мужик?

— Мужик-то мужик, но… Я ведь жениться не собираюсь.

— Да кому ты нужен — жениться!

— Ну а ребенок чей будет?

— Мой, чей же еще.

— Только твой?

— Ну не твой же.

— Нет, все-таки…

— Да ты чего, боишься, что ли? — уже в упор спросила она.

— Чего мне бояться? — неуверенно возмутился Граф. — Тоже еще… делов…

— Ну слава богу. А то уж подумала, и на это не годишься.

— На это как-нибудь, — возразил Пашка с самонадеянностью профессионала.

Они попили чаю, скучновато перебирая немногочисленных общих знакомых. Пашка сунулся заново ставить чайник, Дарья его остановила. Тогда он сказал, бодрясь:

— Ну?

— Чего — «ну»? Стели, — глухо отозвалась она. — В ванной полотенце хоть чистое?

— Нормальное. Ты в комнате разденься, а то шмотки замочишь.

— Высохнут, — ответила Дарья и пошла в душ. Ей не хотелось раздеваться при нем и просто не хотелось с ним соглашаться.

В ванной зеркало было треснувшее, зато в полстены, Дарья разделась, посмотрела на себя. Ничего, кое-что осталось, бывает и хуже. Не Венера, куда там, но смотреть можно. И живот не висит, в порядке живот. Растянется, конечно — ну да ладно, для такого дела не жалко. А может потом и назад уберется, другие-то рожают, и ничего.

Граф негромко стукнул в дверь.

— Чего тебе? — крикнула она, убавив воду.

— Помочь не надо, а? Спинку помылить.

— Обойдемся, — ответила Дарья и уж потом удивилась: чудно, раньше бы от одного его голоса сомлела. И чего с мужиком стало? Постель, вон, пошел стелить. Прежде бы послушался, как же! Схватил бы, швырнул — только бы тряпки ее по комнате запорхали…

Она надела рубашку и халатик, пошла в комнату. Легла. Граф возился на кухне, позвякивал посудой. Потом вошел, сел на край лежанки.

Дарья молчала.

— М-да, — сказал он, — интересная ситуация. А ты молодец.

— Почему?

— Без отца рожать не боишься?

— Почему же без отца? Не от святого же духа.

— Постой, но ты же сама…

— Сама, — оборвала она, — сама. Успокойся. К тебе никаких претензий.

— А я что, я спокоен…

Не снимая брюк, он прилег рядом, отогнул одеяло. Руки полезли под рубашку, зашарили по груди, по животу. Чужие, вялые руки — ну хоть бы что-нибудь ощутила!

Дарье стало неприятно.

— Постой, — сказала она.

— Чего?

— Ну погоди, не надо.

Он продолжал свою механическую работу, и Дарья крикнула, рывком отодвинулась:

— Ну говорю же — не лезь!

— Да ты чего? — возмутился Граф. — Ну, знаешь… Сама, понимаешь…

— Чего сама? Думаешь, поманил — а я и разбежалась?

— Я поманил?!

— А кто ж еще? — огрызнулась вопреки всякой логике. — Тоже мне деятель! Достал свою бутылку — так я тебе сразу ножки веером, да?

— Да пошла ты! — оскорбленно завопил Пашка, вскакивая с лежанки.

— И пойду, — сказала она с достоинством, — еще как пойду.

Резко встала, сбросила рубашку — плевать, пусть смотрит! — и стала одеваться. Побросала в сумку ночное и, отведя душу, громко хлопнула дверью.

Еще не хватало — рожать от труса…

Дарья была тугодумка, знала это свое качество, но не стыдилась его и даже уважала. Ну, тугодумка. А чего суетиться? Зато уж как решит…

На решениях своих Дарья стояла твердо, тут сказывалось упрямство.

На сей раз Дарья ворочала мозгами до самой субботы, но решить ничего не удалось. Ясно стало одно: вновь не миновать совета с Гаврюшиными.

— Ну и как идея? — спросила Надин. По Дарьиному лицу она все поняла, просто ждала подробностей.

— И говорить не о чем, — ответила Дарья, — не тот человек. Посмотрела вблизи…

— Он-то соглашался?

— Да уж лежал рядом. В брюках. Трус последний.

Леший сидел рядом, чинил магнитофон, но его Дарья не стеснялась, словно двум подругам рассказывала.

— Ну и как теперь? — спросил он, орудуя ершиком.

— Как, как… Другого надо искать.

— Думала? — это уже Надин.

— Чего тут думать? — хмуро ответила Дарья. — Нет никого.

Подруга постаралась поднять настроение:

— Ну, так уж и никого… Никого — не бывает. У вас, вон, и в конторе этого добра…

Последние два года Дарья работала диспетчером в заводском гараже.

— Ага, — возразила она, — а потом каждый день с ним нос к носу?

— Не любись, где живешь, — поучительно изрек Ленька, не отрывая глаз от моторчика.

— А другие варианты? — вернула к делу Надин.

Признаваться было нерадостно, но стыд Дарья преодолела раньше, пока думала в одиночку. Она сказала просто:

— Никаких других вариантов у меня нет.

Надин не поверила:

— А тот последний, в очках?

— И видеть его не хочу, — буркнула Дарья, — жмот чертов. Взял двадцатку взаймы, и будто его и не было никогда.

— А тот, со стройки!

— Когда это было! Да он и пьет.

Надин, чуть подумав, повернулась к мужу:

— Эй, Леший, ну-ка напрягись. Кто там из твоих обормотов, а?

Ленька поднял глаза к потолку:

— Хм… Это поразмыслить надо.

— Может, Ряполов?

— Не, он жены боится.

— Тут всех делов на два часа.

— Ты его бабу не знаешь. После работы на час задержится, она его носом обнюхивает.

— Носом?

— Вот именно, что носом.

— Живут же люди! — восхитилась Надин. — Ну, а Колька рыжий? Уже год холостой. Даш, помнишь, на дне рожденья…

— Рыжего не надо, — отказалась Дарья.

— Почему?

— Еще унаследует. Потом всю жизнь дразнить будут.

— Ладно, обойдемся без рыжих, — согласилась подруга и опять затеребила мужа; — Ну-ка, давай, кто там у тебя еще? Во — Степаныч!

— Он же парторг.

— Да у него глаза кобелиные.

— Не станет, — покачал головой Ленька. — Просто так — пожалуйста, а чтоб дети — не станет.

Надин немного подумала и оживилась:

— Стой, а Ветлугин? Самое то, чего еще искать?

Леший досадливо отмахнулся:

— Да он же в загранку завербовался, на Кубе сейчас. К зиме, правда, в отпуск собирался…

— К зиме мне уже родить надо, — угрюмо напомнила Дарья. Она поскучнела, настроение пошло вниз. И тут явно не светило, а кроме Гаврюшиных пойти было не к кому. Ну к кому? С таким-то делом?

Видно, Ленька заметил ее состояние, потому что заторопился, стал вспоминать какие-то фамилии — правда, сам же всех и отверг. Зато в конце выдал идею: служба знакомств. А чего? Бюллетени издают. Кому-то же везет! Дать объявление, хочу познакомиться, то, се…

Надин, знавшая все про все, объявление отвела, там очередь на полгода, но за идею мужа похвалила: можно ведь и без объявления, есть вечера знакомств, как раз в воскресенье в Доме культуры «Кому за тридцать».

Пойти Дарья согласилась, но только на пару с Надин. Решили взять и Лешего для компании и страховки, чтоб в случае невезухи не горбиться нищенками у стены.

Дом культуры был большой, с колоннами, с тяжелой дверью. Тетка в дверях Лешего пустила, а с женщин потребовала билеты.

— Билеты? — не совсем искренне удивилась Надин, видно, про них слышавшая, но за прочими хлопотами упустившая эту деталь.

— Билеты, — подтвердила тетка с удовольствием, похоже, маленький скандальчик в дверях разнообразил ее жизнь. — Полтора рубля с барышни.

— А этого чего ж пустили? — кивнула на мужа Надин.

— А этому положено. — совсем уж расплылась тетка, — мужчина. Барышень-то у нас всегда битком, а вот кавалеров по общежитиям ловят. Дефицит!

— Надо же, а? — повернулась к Дарье Надин. — А мы и не ценим… Ну что ж, кавалер, раскошеливайся.

Леший слетал за билетами, и они вошли.

Народу было полно, сотни небось три. Поначалу Дарья глядела только на баб. С мужиками успеется, какие есть. А шансы ее будут зависеть от баб — вон их сколько, и все конкурентки.

Довольно быстро Дарья успокоилась. Бабы были наряжены, в прозрачных блузках, колготках с узорами, от свежих причесок несло лаком. Стояли парочками, а то и по трое, возбужденно кудахтали, в их суетливой праздничности было что-то жалкое. Куры несчастные!

Рядом с Надин и Ленькой Дарья чувствовала себя уверенно. Никаких нарядов, никаких причесок, юбка и свитер, спортивный стиль. Деловая женщина — и разница с курами сразу видна. Они прибежали мужика искать, а Дарья просто заглянула из любопытства, составить представление. Даже, точней, для хохмы. Посмеяться.

Куры были нарядны, а петухи все больше в затрапезе. Кто в чем. И джинсы, и штаны мятые, и куртки чуть не лыжные, и рубахи нараспашку! Ходили по залу, как по рынку, разглядывали, выбирали. В другой бы раз Дарья на мужиков разозлилась за нахальство и самомнение — тоже еще принцы! Но теперь она была даже довольна: таким кавалерам она больше соответствовала.

Стульев было мало, только у глухой торцовой стены, и все заняты: какие-то угрюмые бабешки влипли в них намертво и вставать не собирались. Во анекдот! И чего пришли, за что по рупь с полтиной платили?

Дарья для разгона потанцевала с Лешим, потом втроем независимо постояли у стены. Хохмили. Смеялись. Составляли представление.

Спустя время велели Леньке отойти — торчит рядом, как пугало, женихов отгоняет. Леший обиделся:

— А тогда на черта сюда тащили?

Надин невозмутимо ответила:

— Ты сюда чего шел? Бабу искать? Вот и ищи.

Это была уже хохма, а при хохме отступать не полагалось. Леший с угрозой проговорил:

— Вот так, значит? Ладно. Ладно. Вы так, и мы так. Только чтобы потом без скандалов.

Ворча на ходу, он отправился искать бабу. Надин сказала:

— Ну вот мужик и пристроен, теперь можно делом заняться.

Они стали разглядывать мужчин, прикидывать варианты. Одного одобрили обе сразу: рослый блондин с крупным грубоватым лицом стоял у окна, облокотившись на подоконник, от его вызывающе белой куртки веяло уверенностью и почти курортной свободой. Какая-то в кружевах разлетелась к нему на белый танец. Он поглядел на нее с недоумением, танцевать пошел, но едва кончилась музыка, бросил посреди зала и вернулся к своему подоконнику.

— Ценит себя! — неодобрительно заметила Дарья.

— А ты думала, — спокойно отозвалась Надин, — такие собой не дешевят.

— А тогда чего сюда притащился?

— Мало ли… Может, жена ушла, пятая или шестая. Или в жилплощади нуждается. А то просто в общежитии отловили — помнишь, эта, у входа… Да ладно, тебе-то что? Притащился, и слава богу. Вот будет опять белый — беги, пока не обогнали.

— Чести много.

— А для хохмы.

— Разве что для хохмы…

Этот вариант Дарью устраивал, он не касался достоинства.

Но следующий танец был не белый, и их обеих пригласили. Почти одновременно подошли двое, Надин взял тот, что посимпатичней, а к Дарье подкатился, щуплый мужичишка, одетый, правда, модно и дорого, в серую импортную куртку с замшевой грудью и вязаными рукавами. Чести, что и говорить, было не много, но Дарья почувствовала себя уверенней: уж лучше танцевать с кем придется, чем дурой на выданье жаться у стены.

Несмотря на мелкую конституцию, кавалер выплясывал умело и даже порывался выделывать какие-то фигуры. Дарья не поддалась: и не дискотека тут, и она не девочка. Она вообще считала, что надо вести себя соответственно возрасту, ну, может, лет на пять меньше, ну на десять. А пенсионерка под пионерку — смешно и больше ничего.

Видимо, кавалер оценил ее сдержанность, потому что спросил вежливо и даже с робостью:

— Простите, как вас зовут?

Она глянула на него высокомерно, выдержала паузу и только тогда назвалась. Он тоже представился.

— Георгий. Можно Жора.

Слегка кивнув, Дарья приняла это к сведению — ни Георгием, ни Жорой называть его она не собиралась. Но когда танец кончился, кавалер удивил — он не повел ее к Надин, а прямо среди зала спросил:

— Слушай, ты врать — умеешь?

Дарья даже растерялась — ишь ты, так сразу и на «ты». Но автоматизм сработал, ответила надменно:

— А я вообще никогда не вру.

— Ну, таких людей не бывает, — отмахнулся Жора, — все врут, даже я иногда. Лучше скажи — сейчас не врать можешь?

Ей стало любопытно, и она ответила:

— Ну, допустим, могу. А что?

— Тогда давай поговорим.

— Ну давай, — согласилась Дарья. Хохма так хохма.

— Ты зачем сюда пришла?

— Интересно… А ты зачем?

— Да ты не обижайся, — успокоил он, — ведь не так просто пришла, верно? И я не так. Сюда просто не приходят. Так чего темнить? По-моему, лучше честно, на вранье только время уходит, и больше ничего. Все равно же все понятно. Ты вот, например, замуж думаешь, да?

— Интересный разговор, — сказала Дарья, — мало ли чего я думаю.

— Да ты не темни, зачем темнить-то?

— Ишь ты, — она посмотрела на него, — сам-то темнишь.

— Я? Да где я темню? Я прямо говорю: нужна жена. Жена и пацан.

— Ишь ты, пацана ему!

— Можно и девку, — согласился Жора. — В общем, ребенок. Есть готовый — пожалуйста. Я человек прямой: понравится женщина — ноу проблем. И сразу пропишу.

— А чего это тебе так пригрело? — осуждающе поинтересовалась Дарья. Мужичонка был ей безразличен, но не понравилось, что он в первом же разговоре так араписто все обещает. Сам дурак или дуру ищет?

— Обстоятельства, — сказал Жора. И чуть помедлив, объяснил: — Ломают нас. Дом ломают.

— Та-ак, — протянула Дарья, — надо же!

— Чего — так? Ну чего — так? — заторопился Жора. — Я же не из-за этого. Давно жениться хотел, я по натуре вообще человек семейный. Теперь просто срочность появилась.

Уже заиграли новое, может, даже белый танец — Надин делала Дарье знаки. Но нельзя же было посреди разговора взять и уйти: это было бы грубо, а грубость Дарья не уважала. Какой бы человек ни был, а грубить не надо, этим никогда ничего не добьешься, только покажешь плохое воспитание.

— Ну так как? — спросил Жора.

— Чего — как?

— Встретимся еще?

— Зачем?

— Темнишь все, — проговорил он неодобрительно. — Встретимся, сходим куда-нибудь.

— Ну и ну. Быстрый!

— А чего особенного? Все ведь так женятся. Познакомятся, встретятся, а там уж смотрят, годятся друг другу или нет. Чего ж тут смешного? Что честно говорю, как есть?

Теперь Дарья не жалела, что именно этот щупленький позвал ее танцевать. Что, что, а хохма получалась. Будет, что Надин рассказать.

— М-да, — Дарья наморщила лоб, — подумать надо.

— Думай, — согласился он. — Это ведь не тапочки купить. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю…

— А чего именно ко мне подошел? — полюбопытствовала она. — Подруга-то моя поинтересней.

Жора подумал немного:

— В физиономии у тебя есть что-то порядочное.

Дарья устыдилась. Человек к ней по-хорошему, открыто, тоже ведь проблемы у мужика. А она ему мозги пудрит… Вздохнув, она серьезно сказала:

— Вообще-то мне и думать нечего. Я тебе не гожусь.

— Это почему?

— Тот же самый вариант: вас сносят, нас выселяют. Самой бы кого прописать.

— Ты смотри, как столкнулись.

— То-то и оно. Так что не трать время, ищи еще. Вон их сколько.

— Да, — задумался Жора, — выходит, тебе тоже супруг нужен. А то и с пацаном. Ребенка нет?

— Был бы, чего бы я сюда шла.

— А если мужик с ребенком?

— Какой мужик, какой ребенок.

— Да нет, это я так, — пояснил он, — у меня ничего конкретного. Просто думаю, какой вариант тебе получше… Тебе муж нужен какого типа?

— Не бери в голову. Какой нужен, такому я не нужна. Обойдусь. Рожу, и все.

— От кого?

— Посмотрим… Ладно, действуй, счастливо тебе.

Она пошла к Надин. Жора позвал уже вслед:

— Даш!

Она обернулась. Надо же — уже приятель, Дашей зовет…

— У тебя коммуналка? — спросил он.

— В чем и вопрос.

— И у меня коммуналка, — грустно сказал Жора.

Надин встретила ее упреком:

— Ну ты чего ж? Как раз было белое танго.

— Заболтал мужичок.

— Серьезные намерения?

— А ты думала! Деловой. Завтра в ЗАГС, послезавтра прописка.

— Так чего ж ты?

— Был бы росточком побольше…

— Ну уж с тебя-то будет.

— Ага. На коньках и в кепке.

Надин показала глазами в сторону:

— Леший-то, смотри, успехом пользуется. Уже третью кадрит. Ценится мужик, хоть в аренду сдавай. Большие деньги можно сделать.

Леший словно почувствовал, что разговор о нем, издали глянул на жену и скорчил рожу: мол, хотела хохму, вот и получай. Надин шевельнула ладошкой, мол, давай, давай, и обернулась к Дарье:

— Зря надеются бабоньки, не среагирует. Совсем домашний стал. Стареет, что ли, мужик? Раньше так и норовил налево, а теперь лучше телик поглядит.

Дарья всегда завидовала невозмутимости подруги, позавидовала и сейчас. Ну держится! И никогда не поймешь, где всерьез, где развлекается. Дарья пыталась даже ей подражать, но не получалось, медленно думала, а у Надин нужные слова прямо от зубов отскакивали. Вообще Дарье нравилось в подруге все. Когда нападала мечтательность, будущая жизнь виделась именно как у Гаврюшнных, чтобы тоже тесно и уютно, и чай на кухне, и телик в спальне, и муж чтобы походил на Леньку, и пацан, как Кешка. Дружно жили Гаврюшины, дружно и весело, вот бы все так…

— Твой-то совсем застоялся. — Надин кивнула в сторону намеченного блондина. — Чего томишь мужика?

— Подождет, — так же небрежно, через губу, ответила Дарья, словно блондин у своего подоконника и впрямь только тем и занимался, что ждал ее, — да и морда, гляди, какая-то надутая.

— Тебе на эту морду смотреть одну ночь…

Танцы, надо сказать, были паршивенькие, бабы в основном вертелись друг с другом. Дарья с Надин до такого убожества, естественно, не опускались, и у них хватало времени обсудить Дарьиного блондина, который, правда, и не подозревал, что уже рассмотрен и распределен.

Тут вновь возник щуплый Жора и киношно-банальным полупоклоном предложил свои услуги. Все было бесперспективно, но Дарья пошла: во-первых, нехорошо было без причины отказывать, во-вторых, понимала, что когда женщину приглашают, ее акции растут. Дарья заметила, что туфли у Жоры на толстой подошве да еще на каблуках. Она чуть не расхохоталась — ну деятель, по сантиметру росточек натягивает! Он был, конечно, повыше нее, но не намного. Не так, как ей нравилось. Впрочем, в танго он вел умело, рука твердо лежала на талии — какой ни есть, а мужик.

Он почти сразу спросил:

— Ты сколько получаешь?

— А тебе зачем? — на всякий случай потянула она.

— Тайна, что ли?

— Зачем тайна? Мне хватает. — Он молча ждал, а она ответила: — Если с премией, двести.

— Нормально, — одобрил Жора, — для женщины вполне.

— А сам что, академик?

Он с достоинством возразил:

— Не знаю, как академики, а доктору наук вполне взаймы дам.

Это было уже любопытно. Дарья спросила:

— А ты кто?

— Мастер по теликам. — Он уловил разочарование в ее лице и усмехнулся. — По иномаркам я, поняла? В том числе по видео. Приставки монтирую. И вообще все, что надо. Нас таких на город человека три.

— Важный человек, — подхватила она, — повезет кому-то.

— Повезет! — с вызовом согласился он.

Танец кончился, толпа, в основном бабская, стала растекаться. Но Жора ее не отпустил, придержал за локоть:

— Постой. Тебе ведь рожать надо, так?

— Ну?

— У меня конкретное предложение.

— Любопытно.

— Рожай от меня.

Дарья даже глаза вылупила:

— Это еще с какой стати?

— А я тебе денег дам, — объяснил Жора. — Деньги на ребенка понадобятся, так? Вот я их тебе и дам.

Ей стало весело. Забавный мужичонка!

— И много отсыпешь?

— Для начала тысячи три.

— Ого! Стоит подумать. А зачем тебе это?

— Детей люблю, — сказал Жора.

Дарья давно уже привыкла: на танцах чего не услышишь, чем глупее, тем веселее. Правда, мужичонка на высоких каблуках глядел серьезно, но кто его знает, может, у него юмор такой? Вон, и Надин никогда не усмехается. На всякий случай Дарья включилась в хохму:

— Рискованное дело. А обманешь? Залечу — и ни тебя, ни денег.

— Деньги вперед дам.

— Авансом, значит? А вдруг ребенка не получится?

— Вернешь.

— А присвою?

— Тогда твои будут. Значит, тебе совесть позволяет.

— Судом не потребуешь?

— Нет, — сказал он твердо, — это уже будут деньги грязные, я их и в руки не возьму.

Волосики у Жоры были редкие, с рыжинкой, узкие бровки решительно сошлись. Дарье стало жалко этого нелепого невезучего мужичка, похожего на стареющего подростка. Старается, туфли, вон, купил, на вечера ходит…

— В общем, так, — решил Жора, — неделю думай, а потом позвоню. Телефон есть?

— Лучше свой оставь, надумаю, сама позвоню, — в тон ему серьезно ответила Дарья. Раздавать телефоны было не в ее правилах.

Жора полез во внутренний карман, достал кошелек и вынул тонкую белую картоночку, на которой типографскими буквами было оттиснуто: «Пузырев Георгий Николаевич, телемеханик широкого профиля». И — телефон.

— Ну, даешь! — поразилась Дарья.

— А чего? — небрежно отозвался он. — Нормальная визитная карточка. По всей Европе принято.

Дарья взяла карточку, поискала, куда спрятать, и так и оставила в руках.

— Погоди, — сообразила она вдруг, — а если ребенок получится не такой? Не понравится? Некрасивый.

— Мне отдашь, — жестко ответил Жора, — пять тысяч доплачу.

— Интересно рассуждаешь, — удивилась Дарья, — кто же тебе ребенка продаст? Ты бы продал?

— Я мужчина.

— Ишь ты, мужчина. А женщина, выходит, продаст?

Он сказал:

— Женщина что угодно продаст.

Ну и мужичонка подвернулся, надо же! Маленький, а злющий, прямо бульдожка. Дарья еще больше его пожалела.

Вернувшись к Надин, она показала визитную карточку. Подруга повертела ее в руках и оценила:

— Прямо иностранец. Был бы ростом повыше — то, что доктор прописал. Мы вот думаем, одни бабы маются — а вон, видишь, мужики, бедолаги, тоже суетятся. Всем несладко.

Дарья думала картонку выкинуть, но Надин не велела: зачем выбрасывать хорошую вещь, пускай лежит, авось, когда и понадобится. Телевизор чинить! Дарья посмеялась, завернула рукав у свитера и пристроила гладкую картонку за отворот.

Подошел Леший, стал хвастаться адресами, одна дама была кандидат наук и лишь недавно из Алжира. Но тут объявили белый танец, и Надин несильно толкнула подругу в плечо:

— Иди.

— А, может… — вдруг заколебалась Дарья.

— Иди, тебе говорят!

Дарья шла через зал и боясь, и надеясь, что опередят. Но едва блондин отлип от своего подоконника, едва сгреб ее лопатку в большую ладонь, успокоилась. Главное сделано — танцует. Еще, вот, заговорить — и все, знакомы. А там… В конце концов, чего он сюда шел, танцами любоваться? Всем одного надо. И слава богу. Чего надо, то и получит…

— Вы здесь первый раз? — начала Дарья.

Блондин глянул на зал, словно вспоминая, и лишь тогда ответил:

— Ага.

Голос был низкий, тяжелый. Мужской.

— И я первый. Не люблю такие сборища. Народу много, а уюта нет.

Кавалер, и тут помедлив, согласился:

— Ага.

— Я Дарья. А вы?

— Петр.

И имя хорошее, подумала она. Ей было легко, ничего не сковывало. Не для себя же старалась, для ребенка. Петр двигался так себе, вперевалку, но танцевать с ним было очень приятно — Дарья просто утонула в его лапищах.

— А после вечера вы чего делаете?

Блондин чуть шевельнул здоровущими плечами:

— Черт его знает! Вроде, ничего.

Музыка кончилась, он не спеша убрал руки.

— Я тут недалеко, — сказала Дарья, — если хотите, можно кофейку попить.

Блондин глянул на нее сверху и спросил своим роскошным медвежьим басом:

— А у тебя СПИДа нет?

Дарья повернулась и быстро пошла. Хам паршивый. Двух слов связать не может, а туда же… Дебил!

Увидев ее лицо, Надин вскинулась:

— Чего?

У Дарьи тряслись губы:

— Да ну… Хам паршивый. Двух слов связать не может, а туда же… Дебил!

— А чего он, чего? — возмущенно залопотал Леший.

Умная Надин поняла сразу:

— А ты чего ждала? Издали было видно — дебил. К дебилу, между прочим, и шла. Для хохмы.

«Хохма» позволила кое-как усмехнуться. Но все вдруг стало противно: и толпа, и запах пота в зале, и запах конюшен в коридоре, и толстый пожилой милиционер, что, набросив шинель, курил в дверях, — базар ему тут, что ли?

Гаврюшины зазывали к себе, чуть не силой тащили. Дарья уперлась: домой, только домой. Поймали такси, Гаврюшины завезли Дарью и поехали дальше.

Квартира, где жила, Дарье не нравилась — сарай сараем. А вот комната нравилась в даже очень. Большая, шестнадцать метров, квадратная, с высоким красивым окном. И выходило окно удачно, как раз на троллейбусную остановку. Когда становилось невмоготу, Дарья садилась на подоконник и ждала, пока из-за угла не выплывет домик на колесах с матово светящимся лбом. Ближе, светлее, потом шуршанье внизу… Будто в кино, она смотрела, как выходят люди, выходят и растекаются, кто куда. К Дарье они отношения не имели, но одиночество отпускало.

Когда хитрая Ленуська искала размен послаще для себя, а Дарье было так противно, что хоть бы как, только скорее, она поехала смотреть с Надин очередной вариант. Надин, уловив настроение подруги, сразу стала искать плюсы. Молча обойдя бесхозный коридор, она встала посреди комнаты, глянула в окно и сказала: «По крайней мере, есть свое лицо». И с тех пор, когда Дарью жалели за коммунальный кошмар, она возражала с некоторым даже снобизмом: «По крайней мере, есть свое лицо».

Сразу после переезда поняв, что комната эта ей на несчитанные годы, она и обустраиваться стала надолго. Случайной вещи не было ни одной, каждая продумана и любима. Когда приходилось, Дарья за деньгами не стояла: диван-кровать обошелся чуть не в две зарплаты, на кресла с журнальным столиком вообще пришлось копить и копить. Буфет, правда, купила недорого, по объявлению, импортный, современный, но под старину: если потом, когда расселят, поставить этот буфет в кухне, получится уже не кухня, как бы гостиная, красивое и уютное место для позднего чая. Книг у Дарьи было немного, зато все по своему вкусу, тут она даже на Надин не ориентировалась. Подруга собирала стихи и детективы, а Дарья предпочитала про любовь. Особенно ей нравились переводные, там любовь была настоящая, и говорили не так, как теперь. Конечно, Дарья понимала, что сейчас аристократов нет, да и не нужны они никому, время другое. Но разве в нашу эпоху нельзя себя вести благородно? Сама Дарья, по крайней мере, старалась…

Вернувшись с вечера, Дарья разложила диван-кровать, легла, стала думать, почему этот хам так по-хамски себя с ней вел. Ну хоть бы чем заслужила! Ведь никакого повода не дала. И главное, громко, на весь зал, хам избалованный…

Потом Дарья ощутила раскаянье. Чего там, и у самой рыльце в пушку. Сама-то кого искала? Порядочного мужика искала? Как бы не так — красавца искала. Вот и нарвалась, сперва на Графа, потом на этого дебила. За что боролась, на то и напоролась. От красавца рожать решила! Чтобы потом вырос в такого вот хама и девок на танцах про СПИД спрашивал…

Она так себя запрезирала, будто кого предала. Хотя чего там — и в самом деле предала. К Графу на такси поперлась, к хаму паршивому через весь зал на танец побежала — а Витьку, например, хоть раз вспомнила? Да ни разу! А ведь если по справедливости, кто заслужил, как не он? Мало, что земляк, сосед, сюда вместе ехали — так ведь сколько за ней ходил! И любил, и замуж звал. А помогал как! Барахло с той квартиры на эту перетаскивал — кто? Деньги на диван одалживал — кто? А она об него только что ноги не вытирала, тварь неблагодарная. Ведь вот же благородный человек, настоящий друг — а она? Перед знакомыми стыдилась, дура проклятая. Как же, она с Надин на поэзию ходит, на музыку — а Витька лимита, кирпичи кладет, прописку зарабатывает, с ним в приличную компанию все равно, что на танцы в валенках. И ведь женился — а все к ней ходил, подарки таскал, цветы да апельсины. Хоть обращаться по-людски ведь могла же, могла! Как-то ехали в трамвае — вздыхает. Чего, говорит, размечтался? А он — мечтаю, говорит, чтобы сын был похож на меня, а дочка на тебя. Ведь комплимент сказал дуре! А она такую рожу состроила, будто ей нашатырь в нос…

Последние годы не виделись — но звонил, поздравлял с праздниками, открытки присылал. Со стройки он давно ушел. на завод, взяли как спортсмена, в баскетбол играл. Его и пристроили где-то при стадионе, сперва сторожем, потом вроде тренера, с детьми возиться. Ну и что — тоже ведь кому-то надо. Она тогда еще спросила Надин — тренер это хорошо или плохо? А Надин ответила, что тренер при заводе это сто двадцать рэ. Конечно, не зарплата для мужика, но — раз нравится? Тем более — как спортсмену с квартирой помогли… И, что характерно, Дарья в его квартире ни разу не была. А ведь сколько звал! И на новоселье, и когда сын родился, и на день рождения. Все находилось что-то поинтересней. Вроде этого хама со СПИДом…

Витьке позвоню, решила Дарья.

У Витьки все телефоны сменились, но Дарья нашла его через завод. На стадионе сказали, будет вечером, у них тренировка с восьми до десяти. Перезванивать Дарья не стала, заявится сюрпризом, так даже интереснее.

Вечером опять оделась в спортивном стиле (тем более на стадион!) и поехала так, чтобы угадать к девяти. Кстати, и посмотрит, чем он там занимается.

Как с Витькой говорить, она придумала сразу. Не чужой человек, всякие подходы ни к чему. Сперва скажет, что дело. А когда спросит, что за сложности, прямо ответит его же словами: хочу, мол, чтобы сын был похож на тебя. А уж там разъяснит про расселение. Он ей апельсины дарил — вот и она ему подарок сделает…

Стадион, хоть и при заводе, был хороший, большой, с просторной раздевалкой и телевизором у стойки вахтера. Дарья сказала, к кому, и ей показали, какой лестницей подниматься.

Витька, заметно располневший, в синем тренировочном костюме с белыми полосками, командовал целым табуном девок — их было штук двенадцать, не меньше. Разные, от маленьких до здоровенных, метра под два, в коротких трусиках и маечках с номерами на спинах, они быстро бежали по залу. Витька хлопнул в ладоши и крикнул:

— Стоп! Прыжки. Раз, два, три, четыре…

Девки всем табуном запрыгали.

Дарья подошла, тронула за рукав. Витька обернулся, глянул с недоумением, но узнав, жутко обрадовался, сгреб, зацеловал.

— Ну, ты молодец! Ну, порадовала…

Девки все прыгали.

— Стоп! — крикнул он. — Гусиный шаг!

Девки, низко присев, вперевалку двинулись вокруг расчерченной площадки.

— Сколько же не виделись, а?

— Давно не виделись, — успокоила Дарья. При избытке народу столь бурная радость была смешна.

— Землячка! — объяснил Витька то ли всем сразу, то ли кому-то специально и тут же рявкнул: — Галя — колени! Тебе, Ситникова, тебе!

Одна из самых здоровенных заканючила:

— Ну Виктор Степанович…

— Колени, сказал!

И молодая великанша, застонав, послушно опустила зад чуть не до полу.

— Смотри, как слушаются, — изумилась Дарья.

— А как же? Я же тренер.

— Так у тебя, вроде, дети были?

— Ну, были. Так ведь мы когда виделись? Выросли дети, давно за женщин играют.

— Играют-то хорошо?

— По обществу первые, — скромно похвастался Витька. — По России, правда… Но, вообще-то, дело идет. Вот зимой в Болгарии были, четыре встречи — три победы.

— И все вот так слушаются? — не могла смириться Дарья.

Он усмехнулся:

— Мы в августе в Польшу едем, в город Радом. А кто не слушается, те дома посидят.

Дарья только головой покачала. Ну и ну. Большой человек, начальник. Кто бы мог подумать…

Витька, снова хлопнув в ладоши, заставил девок кидать мяч друг другу. Дарья спросила:

— Сколько ты здесь получаешь?

— Сто двадцать. Но сотни две с половиной делаю. Плюс, конечно…

Что за плюс, Дарья так и не узнала, потому что Витька, подозвав красивую девчонку с прической под мальчика, стал ей резко выговаривать, что не туда бежит и не так кидает. Та начала оправдываться, но Витька оборвал:

— Ты не выступай, а слушай и делай. Все. Пошла!

И девчонка покорно побежала на свое место.

Ну, командир…

Вскоре он крикнул, что тренировка закончена, и табун повалил из зала. Витька вздохнул с подчеркнутым облегчением, улыбнулся и спросил:

— Ну? Просто в гости? Или чего стряслось?

— Дело есть, — как и наметила, приступила Дарья.

— Что такое?

Но произнести вторую фразу оказалось куда трудней, чем Дарья предполагала загодя — уж очень теперешний Витька был не похож на того, что в прежние годы таскал ей апельсины и стеснялся зайти. Был парень, взрослый женатый парень, а нынче — мужик. Умелый, уверенный, знающий себе цену мужик. Скажет, конечно, скажет, но не так вот, с кондачка…

— Погоди. Как живешь-то?

Витька пожал плечами:

— Нормально. В общем, даже хорошо. Старею, правда, помаленьку, сорок вон на носу — но тут уж куда денешься…

— Ладно, будет тебе, тоже старик нашелся, — оборвала Дарья, потому что, старя себя, он как бы старил и ее. Потом осторожно спросила, как дома: догадывалась, что не блеск, почти сразу после женитьбы Витька стал скучать, едва речь заходила о супружнице.

Он и сейчас поскучнел:

— А чего там может быть нового! Служба. Там служу, здесь отдыхаю.

— Парню сколько?

— Парню девять, дочке пять.

Значит, и дочка есть. Как же она запамятовала…

— Это и держит, — сказал Витька.

Вообще-то Дарья не любила, когда мужики жалуются на жен, но сейчас ей это было на руку, облегчался дальнейший разговор. Правда, та красивая фраза, про похожего сына, никак не вставлялась. К тому же мешали две девки, уже одетые, с влажными волосами, которые шастали по залу, собирая мячи в большие сетки.

— Может, на воздух? — мотнула головой Дарья.

— Пошли.

В коридоре Витька попросил ее минутку подождать и, чуть пройдя вперед, остановился у двери с табличкой «Раздевалка» и черненьким женским профилем. Он постучался и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Дарья тоже подошла, заглянула. Раздевалка была безлюдна, на лавке у стены стояли две большие модные сумки, одна совсем шикарная, другая победней, с вешалки свисали пятнистые штаны и еще что-то дорогое и редкое. Дальше, за полуоткрытой дверью душевой, шумело и плескалось.

— Света! — крикнул Витька. — Света Ващенко!

И тут — Дарья только глаза вытаращила — из душевой выскочила та красивая девчонка со стрижкой под мальчика и прямо голяком зашлепала к Витьке. Углядев сзади Дарью, вроде бы запнулась, покраснела, но назад все же не сквозанула, наоборот, чуть ускорила шаг. На смуглой коже выделялся бледный треугольничек.

— На вот тебе ключи, — сказал Витька и швырнул ей целую связку, — все запрешь. Кладовку проверь и свет выруби. Я внизу буду, на лавочке.

— Ага, — кивнула девчонка, бросила ключи в богатую сумку и побежала в душ, светлея аккуратной задницей.

И загореть успела, совсем уж подавленно подумала Дарья.

Удручало даже не беспардонное нахальство, а девкина фигурка: с такими ногами можно шастать голяком! Да и вообще все… Соплюха ведь, совсем соплюха — а прическа какая, а сумка, а штаны вон висят… Прямо артистка: ногти на ногах в лаке, даже волосики на стыдном месте будто в парикмахерской прилизаны…

— Это и есть твой плюс? — спросила она Витьку.

— А? — увидев ее рядом, он смутился. — Понимаешь, у нас ведь все поездки, то игры, то сборы, живем тесно…

— Они у тебя все так, телешом, бегают?

— Да нет, конечно, но… Я ведь раньше массажистом подрабатывал… Жизнь, понимаешь…

— Да, понимаю, — отпустила ему грехи Дарья.

Когда спускались по лестнице, Витька спросил:

— Так чего за дело?

— Дело-то? Да есть дело, но…

— Какое еще «но»? Давай, говори. Если в моих силах…

— Это не срочно, — сказала Дарья, — когда-нибудь потом. Дом наш хотят расселять. Может, и мне что перепадет. Так вот… ну, когда, в общем… Переехать поможешь?

Он даже обиделся:

— Да ты что? Чтоб я тебе не помог — было? Тоже еще вопросики… Приведу свой курятник — видала, какие лошади? — да они тебя вместе с домом куда надо перенесут!

— Значит, тогда позвоню, да? — Дарья поцеловала его в щеку и пошла к метро…

Ладно, авось, когда-нибудь переехать поможет.

— Допустим. Ну и что? — спросила Надин.

— Ну и все. Противно мне стало! — громко объяснила Дарья, тоном компенсируя недостаток уверенности.

Они сидели на кухне у Гаврюшиных, гоняли чай, ели принесенный Дарьей торт «Праздничный» и пытались на пару разобраться в том, что одной Дарье понять было не под силу.

— Что противно? — нудновато поинтересовалась Надин, сбивая Дарьины эмоции.

— Все противно! Смотреть на нее противно!

— Ах, смотреть. Ну, ну, — Надин покивала вроде бы с сочувствием, после чего жестко сказала: — Вот к этому, мать, привыкай. Смотреть на них тебе придется до конца жизни. И будет все хуже и хуже.

— Почему?

— Потому, что мы с тобой будем все старей, а они все моложе.

— Но я же не про это, — попыталась защититься Дарья, — это пускай. Но чтобы вот так нахально, голяком…

Тут Надин скривилась с таким пренебрежением, что Дарья даже растерялась. Чего она такого сказала? Ведь не врет же…

Потом поняла, что, пожалуй, врет. Все одинаковы, и она не лучше. Лет десять назад летом ездили на озеро, ночью купались всей компанией, и она со всеми. Ну и чего? Ничего. Или в деревне, когда с Надин и еще одной подружкой пошли в хозяйскую баню, чисто скобленую, с жаркой каменкой, а потом, разойдясь, крикнули Лешего, и он отлупцевал их распаренным веником так, что дергались и вопили…

Неужели зависть? Дарья огорчилась. Уж завистливой себя никогда не считала.

— Мы с тобой, слава богу, наплясались, — сказала Надин, — а она на эту гулянку только пришла. Вот и вертит всем, что вертится. Ну и черт с ней, пока что и нам с тобой места хватит. А с Витькой надо было договориться. Телефон теперь знаешь — позвони и договорись.

— Это исключено, — уперлась Дарья.

— Вот тебе раз!

— Ты пойми, он же меня любил. Я для него светлое воспоминание. А тут приду клянчить, как побирушка.

— Не клянчить, а попросить об услуге.

Дарья молчала. Надин посмотрела на нее внимательно:

— Ну? Давай.

— Чего?

— Ведь надумала что-то, так? Вот и давай.

Дарья собралась с духом.

— Надь… Ну ведь живу я как-то? И ничего, нормально, очень даже вполне. Ну, конечно, хорошо бы… Но вот видишь — не судьба. Не выходит. Чего ж головой об стену биться? Если как-нибудь само получится… Ну, а нет… Ведь однокомнатную и так могут дать, кому-то же дают?

Вопрос прозвучал столь жалко, что Надин даже не стала отвечать. Она крикнула в дверь:

— Мужик!

Из комнаты послышалось неопределенное ворчание.

— Лень!

Леший вошел и остановился в дверях.

— Чайку не хочешь! Гляди, какой торт.

— Потом, — сказал Ленька, налаживаясь назад.

— Сядь, — остановила Надин, — послушай, чего любимая женщина сообразила.

Он неохотно сел на край стула — видно, оторвали от своего.

— Раздумала девушка, — сказала Надин, — не хочет квартиру получать.

— Как не хочет?

— Так. Не нуждается. В коммуналке, говорит, лучше. Тем более — гены нынче большой дефицит. Только по праздникам отпускают, и то самым передовым.

Ленька, привыкший к манере жены, уставился на Дарью.

— Ну, не выходит, — повторила она совсем уж беспомощно.

— Что не выходит?

Дарья молчала, и Надин объяснила сама:

— От чего дети бывают.

Ленька протестующе вскинул брови:

— Что значит не выходит? Два раза сорвалось, так уже и не выходит?

— Три раза, — поправила Дарья.

— Ну, три. Так ведь не тридцать же! Вон, все лето впереди. Поедет в Сочи…

Надин сказала с досадой:

— Лень, какие Сочи? А если осенью выселять начнут?

Леший погрузился в размышления:

— Ну а, допустим, Дашка будет на пятом месяце?

— Площадь дают не на пузо, а на человека.

— Если как следует похлопотать…

Дарья ела тортик, разговор шел как бы мимо нее. Но именно это успокаивало и обнадеживало. Слава богу, не одна, под защитой. И Ленька, вон, кипятится, как отец или брат, и Надин говорит то, что и сама Дарья сказала бы, только у Надин выходит понятней и умней. Обсудят, подумают и решат, а ей скажут, что делать. Сколько раз так бывало, и никогда не приходилось жалеть. Не одна, есть люди…

Дарья подрезала тортика и положила на блюдце Лешему и Надин.

— Да ты посмотри на нее, — говорила подруга, — пойдет она хлопотать?

— Я пойду! — воинственно заявил Ленька. — Сам пойду!

— Это конечно, — кивнула Надин, — придется. Но ты прикинь реально. Однокомнатных всегда мало, а желающих — и блатных, и богатых, и всяких…

Ленька упрямо мотнул головой:

— А вот это плевать! На Дарье и так всю жизнь ездят. Хоть блатные, хоть богатые, а квартиру она должна получить… Даш, ну чего ты? Соберись. Ты же красивая баба.

— Да будет тебе, — улыбнулась Дарья. Хоть и врет, а слушать приятно.

— Ну, привлекательная, — сбавил Леший, — я мужчина, мне лучше знать.

— Лень, — терпеливо вернула к делу Надин, — ну не выходит у нее. Заело что-то, бывает же. Давай-ка еще раз, вспомни своих.

— Да вспоминал, — сразу потух Ленька. Потом вдруг вскинулся: — Стойте, бабы. Есть же вариант. Во всех газетах пишут! Делают искусственно в больнице. Искусственное осеменение.

— Как коровам, что ли? — уточнила Дарья.

— Ну! — хохотнул Ленька. — Один шприц, и никаких хлопот.

Дарья с достоинством поджала губы:

— Я все-таки не корова. Уж как-нибудь без шприца обойдусь.

Надин идея тоже не пришлась по душе. Да и сам Леший за нее не цеплялся. Он вновь задумался, потом спросил, есть ли у Дарьи отгулы, и узнав, что есть, сказал, что лучше всего съездить в Ригу. Поездом ночь, самолетом час. С гостиницей, правда, надо покумекать.

— А чего в Риге? — заинтересовалась Дарья. В Ригу она давно хотела, слышала много, но ни разу не была.

— Понимаешь, — постепенно воодушевляясь, стал объяснять Ленька, — мужики наши недавно были, рассказывали. Портовый город. И этим все сказано. Моряки. Представляешь, приходят парни из загранки, полгода без берега. Да они кидаются на все, что шевелится! Ни знакомиться не надо, ни разговаривать, ни черта. Все, что от тебя требуется, — попадись ему на пути.

— Ну, знаешь, — обиделась Дарья, — я себя не на помойке нашла.

Ленька растерялся, стал что-то объяснять, обещал обмозговать все как следует… Потом погладил Дарью по щеке и ушел в комнату.

Сказать было больше нечего, молчать тяжело. Надин крикнула Лешему, чтобы принес телик, тот притащил — ящик у Гаврюшиных был удобный, маленький, как раз для малометражной квартиры. Хорошая вещь — и новостишку подкинет, и развлечет за поздним чаем, и успокоит, как сейчас.

Надин пощелкала программами и остановилась на первой. Международный комментатор говорил про НАТО, губы его иронично кривились. Обычно Дарье нравился этот хорошо одетый везучий мужчина в красивом галстуке и солидной прическе, уверенно рассказывающий о странах, где самой Дарье вовек не побывать. Но сейчас было неприятно смотреть на ухоженное породистое лицо человека, который удобно устроился в жизни и для которого Дарья со всеми ее заботами не существует и никогда не будет существовать.

Надин снова говорила, наверняка что-то разумное, но Дарья в слова не вникала — отключилась, ушла в свое. Она поняла четко: никакого путного совета ей сейчас не дадут, она не знает, как быть, но и они тоже. А раз так, не станет она больше никого искать. Не станет унижаться. Надо ребенка, конечно, надо, еще как надо. Но не какого же попало. Не от кого же угодно! Что за ребенок, если противно вспоминать отца? Пусть лучше через год, пусть в коммуналке, в малосемейке — но от хорошего человека.

Дарья сидела, сгорбившись, по кончикам пальцев ползла противная дрожь. Ребенок тут был ни при чем, от ребенка она отказываться не собиралась, авось, повезет, когда-нибудь да родит, не старуха, года три еще вполне есть. Но ее оглушало и давило крушение всего, что успела наметить. Не будет тесноватой уютной квартирки, гнезда, норы, где не страшно стариться, где и для сына угол, и для себя угол, и для обоих вместе стол на кухне, маленький цветной телевизор и полка, где всегда будет запас чая, пара банок с вареньем и кексик с изюмом, который и черствый хорош.

Мечта эта еще не рухнула, но жутче всего было именно то, что не рухнула, а рушится прямо сейчас, на глазах. Надо было срочно что-то делать — а что? И даже хотелось, чтобы все скорей развалилось до конца, осталось позади, и не надо было больше себя грызть, не надо дергаться, заранее зная, что все равно ничего не выйдет, кроме нового стыда…

Надин произнесла что-то вопросительное, а Дарья наобум возразила:

— Чего ж тут поделаешь, раз не судьба?

В судьбу она верила: повезет, так повезет, а не повезет, так хоть лбом об стену.

— Да при чем тут судьба? — чуть не заорала Надин. — У тебя квартира висит! Может, единственный шанс в жизни. Кто тебе даст другой? И плюй ты на все, отпуск возьми прямо сейчас, хоть в Тбилиси, хоть в Ригу, что хочешь делай — но рожай. Хоть от черта.

Это было обидно, и Дарья обиделась:

— Тебе легко говорить.

— Только не надувайся!

— У тебя-то Кешка не от черта.

— Как не от черта, — нашлась Надин, — а от кого же! От Лешего!

Дарья не выдержала, засмеялась.

— Лень! — крикнула Надин в комнату, дождалась, пока муж войдет, и объявила: — Тут тебе заказ.

— Что такое?

— Девушке Кешка понравился.

— А я при чем?

— Во мужик, а? Дожили. Забыл, как Кешки делаются?

— Не бойся, помню.

— Тогда за чем дело стало? Дуры мы с тобой, Дарья. В Ригу, вон, собираемся, а тут под боком… Ну-ка глянь — годится?

— В самый раз, — буркнула Дарья.

— И девушка согласна, — повеселела Надин. Глаза ее азартно заблестели — начиналась хохма, а по хохмам она была большой специалист. — Ну?

— Прямо сейчас? — ворчливо поинтересовался Леший, похоже, ему надоело, что весь вечер дергают туда-сюда.

— Боится, — подначила Надин и подмигнула Дарье, — грозился, грозился, а как до дела — боится.

— Я, что ли?

— А кто же еще.

— Меня уговаривать не надо, ты Дарью уговори.

— Даш, тебя надо уговаривать?

— Я — всегда пожалуйста, — почти автоматически ответила Дарья, за многие годы привыкшая к таким разговорам, — вот только шнурки наглажу.

Главное при хохме было ни от чего не отказываться и не смеяться.

— Думаешь, шучу? — спросила Надин. — А я ведь серьезно. — И на обеспокоенный взгляд мужа: — Ну чего уставился? Иди работай. Для Дашки не жалко. Не пропадать же квартире.

— Надь… — растерянно начала Дарья.

Подруга отпустила ей секунд двадцать на междометия, после чего прервала:

— Все, финита. Шлепай. Дело есть дело. Да и мужик, авось, взбодрится. А то он сейчас у меня все больше по магнитофонам.

— Я по магнитофонам?! — словно бы не поверил Леший.

— Ну, не я же, — чуть смягчила Надин, — я в них вообще не разбираюсь.

Но Лешка уже уперся:

— По магнитофонам, да? Ладно. Пошли, Дашка. Магнитофон чинить! Пошли, — он глянул на жену и грозно предупредил: — Только чтобы не рыдать потом!

— Ну раз уж у меня такая судьба горемычная, — развела руками Надин.

— Горемычная? Очень хорошо. Пошли, Дарья.

— Бедная девушка, — сказала Надин, — досталась извергу, тиранит и рыдать не велит.

— Ладно, ладно, — угрожал Ленька, таща Дарью за рукав. — Пошли! Мы вот тоже посмеемся…

Дарья чувствовала себя между ними дура дурой! Глаза Надин азартно блестели, Леший обиделся и завелся. Где хохма, что всерьез? Поди разбери… А главное, чего делать-то? Идти плохо, упираться глупо. Она совсем уж беспомощно глянула на Надин.

Но та, похоже, происходящим только развлекалась:

— Чего ж делать, ведут — иди. Мы девушки безответные, нам — как велят. Опять же, в семейной жизни разнообразие.

— Будет тебе разнообразие, будет! — мрачно пообещал Леший.

Дарья перестала упираться. В конце концов, Гаврюшины всегда решали за нее, и хуже пока что не получалось…

Через полчаса Дарья вышла из маленькой комнаты, застегнула блузку и прошла на кухню.

— Чайку? — спросила Надин.

Дарья взяла чашку, села.

— Порядок? — Надин улыбалась, но голос дрогнул.

— Да ну, — сказала Дарья, — братик Вася.

— Чего, чего?

— Родственничек.

Зашел Леший, молча сам себе налил чашку. Надин придвинула ему блюдце с тортиком и ласково укорила:

— Чего ж ты жену-то любимую позоришь, а?

Теперь голос звучал легко.

Он сказал зло:

— Уважаю я Дашку. Ничего не могу с собой поделать — уважаю. Ну, как сестра.

— Вот тебе раз. Меня, значит, не уважаешь?

— А за что тебя уважать? — огрызнулся Ленька.

— И в кого я такая несчастная уродилась? — не без удовольствия пожаловалась Надин. — Родной муж и тот не уважает.

Дарья допила свою чашку и засобиралась домой.

— Оставайся, — сказала Надин, — поздно же.

— Да нет, поеду.

Надин тронула мужа за локоть:

— Проводи до метро.

— Не надо, такси поймаю.

— Проводи, — с мягкой настойчивостью повторила Надин.

На улице повезло, такси схватили почти у подъезда. Ленька сунул водителю пятерку.

Вздохнув, попросил Дарью:

— Ты приходи.

Она кивнула.

— Придешь? — и грустно объяснил: — Я ведь тебя люблю.

Дарья молча села в машину.

Дома Дарья сразу же легла, хотя спать не собиралась, да и знала, что все равно не уснет: надо было обдумать все происшедшее. Не потому, что ей этого хотелось, наоборот, ей бы лучше сразу все забыть, но Дарья себя знала — пока не поймет, что к чему, не сможет ни спать, ни вообще жить дальше. Охватившая ее тупость постепенно отпускала, но это было только хуже, будто наркоз отходил, и все им приглушенное пугающе набирало силу. Чем дальше, тем острее нарастало ощущение пропажи и беды. Все рухнуло! Все погибло!

О квартире она почти не думала, это уже не казалось бедой. Ну, не будет ее, так ведь и сейчас нет, не получила, но и не потеряла. Гаврюшины — вот беда настоящая.

Ну как она посмотрит в глаза Надин? Как посмотрит в глаза Леньке? Самые ей близкие люди, единственно близкие — где они теперь?

Потеряла, все потеряла!

И главное, можно было поправить, ну ведь можно, даже потом. Ну чего она подхватилась уезжать? Ведь звали же дуру остаться! И надо было остаться. Посидели бы на кухне, чайку попили, Надька бы чего-нибудь отмочила, посмеялись бы втроем. И вышло бы, что все делалось для хохмы. А на улице, когда Ленька провожал? Как он здорово сказал: «Я ведь тебя люблю». А она? Ну что стоило сказать — и я тебя? Язык бы отсох? Ведь для кого же он старался? Не для себя же, для нее. Ну не вышло — но старался же. Ну почему, почему она такая тварь неблагодарная?

За все знакомство с Гаврюшиными у них было ссоры три, не больше, и всякий раз через какое-то время Надин или Леший звонили и сводили все к хохме. Но всякий раз Дарья с ужасом думала, что теперь-то уж точно конец. И сейчас так думала, с той лишь разницей, что после ее нынешнего хамства даже слабенькой надежды впереди не маячило.

А больше всего Дарья корила себя, что пошла поперек судьбы, из-за этого все и получилось. Ведь знала, что невезучая, проверено уже. И Надин ей как-то сказала: «Твое дело — лопать, что дают». Чистую ведь правду сказала! Вот и сейчас — размечталась, планы строила, выбирала… А в результате? В результате ей же граблями по лбу. Переупрямить судьбу, наверное, можно — но не с ее глупыми бабскими мозгами…

Теперь Дарье казалось, что до сих пор она жила совсем не плохо, да что там, хорошо жила: и дом, и работа, и друзья. Все ведь было! А дальше? Дальше-то что? Куда теперь девать вечера? Телик, с которым не поговоришь. Подоконник — глядеть сквозь стекло на троллейбус? Три старухи сидят по комнатам, и она будет, пока не станет четвертой, такой же выцветшей и шаркающей, как они…

Ей вдруг мучительно захотелось с кем-нибудь поговорить, о чем угодно, просто словом переброситься. Только не с соседками, нет — бабки неплохие, но спят давно, да и разговор был нужен не приближающий к ним, а отдаляющий. Позвонить, что ли, кому? Но кому? На верхней страничке памяти отчетливо виднелся лишь один телефон — Гаврюшиных.

Дарья достала блокнот, хотя заранее знала, что ничего там не вычитает. Фамилий мало, одна-две на листок. По работе… по работе… поликлиника… прачечная… совсем уж печальное имя, бывшая сослуживица, умерла в прошлом году… Попадались мужские имена, но редко, все больше давние, непрочные ниточки отношений годы назад оборвались. Женские шли погуще — но кому из этих баб в половине первого ночи нужна подавленная Дарья со всеми ее бестолковыми проблемами?

Оставалось листка три, скорей всего, вовсе пустых, когда из блокнотика выскользнула тонкая гладенькая картонка. Визитная карточка — «Пузырев Георгий Николаевич, телемеханик широкого профиля». Надо же! Прямо анекдот, вот только смеяться нет настроения.

Маленький, рыжеватенький, на высоких каблуках — последний ее ухажер, после него никто не польстится. Судьба словно ткнула ее носом в реальность — бери, что дают, и не гонись за несбыточным. Дарья повертела в пальцах карточку и упрямо поджала губы. Уж это-то право за ней осталось: не брать, что дают.

Она совсем было сунула глянцевую картонку назад — но передумала. Позвонить-то можно. Для хохмы. Хоть голос живой услышать. Вон ведь какой мужичонка — даже деньги предлагал…

Дарья накинула халат, вышла в коридор и набрала номер. Ночь, конечно, первый час — ну и что? Спит так спит, три гудка подождет и повесит трубку.

Ждать, однако, не пришлось, отозвались сразу. Голос был хриплый спросонья, но ответ разумный и даже деловой:

— Пузырев слушает!

— Георгий Николаевич? — спросила она, чтобы дать ему время очухаться.

— Да, я.

— Не разбудила?

— Ничего. А кто говорит?

— Что ж знакомых-то забываешь? — машинально укорила Дарья, но тут же ей стало стыдно дешевой среди ночи словесной игры, и она объяснила: — Помнишь, на вечере знакомств танцевали?

— Даша, что ли? — почти крикнул он.

— Ну.

— Здорово, что позвонила, — обрадовался он.

— Вот — позвонила.

— А я ждал, — сказал он серьезно, — очень ждал.

— Ну вот видишь — позвонила.

Сейчас ей было приятно, что хоть кто-то ее ждал, хоть такой нелепый мужичонка.

— Ты когда бываешь свободна? — спросил он.

Дарья, помолчав, ответила:

— Жор, да ни к чему все это. Я ведь так позвонила. Нашла вот карточку твою и позвонила. Так что извини…

— Постой! — крикнул он.

— Чего?

— Постой. Не вешай трубку, ладно?

В голосе его был почти страх, и Дарью это тронуло: тоже ведь человек, ждет, надеется. В конце концов, ростик свой не сам же выбирал.

— Ну, не вешаю, — сказала она, — а чего?

— Дай мне твой телефон, а?

— Зачем?

— Я хочу тебя видеть.

— А хочешь видеть, так зачем телефон? Бери такси и приезжай. Ты же богатый.

— Сейчас?

— Ну.

— Адрес какой?

Он спросил это так сразу, что Дарья поняла — действительно приедет. А вот нужно ли ей, чтобы приехал, — этого она пока не знала.

— А чего делать будем?

— Поговорим, — сказал он серьезно. Никакого второго смысла в голосе не ощущалось.

— Только у меня вина нету, чай один, — полушуткой предупредила она.

— А вот это меня не волнует, — сказал Жора, — я вообще не пью.

Он опять спросил адрес, и Дарья назвала.

Что ж, раз уж так вышло, пускай приезжает. Чаю попить.

Она забыла предупредить, чтобы не звонил, не тревожил старух. Пришлось приоткрыть входную дверь и вслушиваться в шаги на лестнице.

Щуплый мужичонка взбежал на третий этаж так быстро, и щеки его были так чисто выбриты, и галстучек так аккуратно повязан, что Дарья поняла — чаем обойдется. Заслужил мужик, какой ни есть, а человек. Пусть хоть он порадуется.

Мужичонка при малых габаритах оказался бойким, аж заходился от страсти. Дарья сперва не принимала его всерьез, но в конце концов и она зажглась. Когда лежала рядом в темноте, она спросила:

— За что ты баб так не любишь?

Он ответил хмуро:

— А их не за что любить.

— И меня?

— Ты хоть на человека похожа.

Дарья зажгла ночничок. Полежали молча, и Жора вдруг сказал:

— Если родишь, я тебе пять тысяч дам. Три сразу, а на две расписку напишу.

— Ну и ну! — изумилась Дарья. — Только крупными бумажками, я мелкие не люблю.

Жора шутку не принял, вообще мужичонка был положительный. Дарье стало его совсем уж жалко: в наше время без смеха разве проживешь? Потому и мрачный, и дерганый.

Она любила мужиков крупных, массивных. И трудно было воспринимать как мужское лежащее рядом щуплое тельце, и странным казались касания маленьких легких рук. Но человек, в эту жуткую ночь избавивший ее от одиночества, имел право на благодарность…

Потом, умиротворенный, он проговорил с надеждой:

— А хорошо бы, ты прямо сейчас забеременела.

— Это еще зачем?

— Родила бы.

— Размечтался! — хмыкнула Дарья. — И думать забудь. Если что, аборт сделаю.

— Тебе же надо ребенка, — глухо напомнил он.

— Мало ли чего надо… — она махнула ладонью по его жестким волосенкам и сказала как бы в шутку, но твердо — Ты же рыжий. Уж рожать, так не от рыжего.

И тут же ей ожгло щеку. От неожиданности она крикнула шепотом:

— Ты что, спятил?

Мужичонка рывком сел на постели, губы его тряслись.

— Сука! — выдавил он с жалобной ненавистью. — Мразь! — он снова замахнулся, но не ударил.

— Да ты чего? — удивленно и испуганно пыталась урезонить его Дарья, на всякий случай защищаясь локтем. — Ты чего? Я же шучу.

— Сука! — крикнул он и вдруг, отвернувшись, заплакал.

— Жора, ну ты чего? Чего ты? — забормотала Дарья.

На пощечину она почти не обиделась, уже выработалось что-то вроде привычки: почему-то получилось так, что время от времени ее били. Когда это случилось в первый раз, она с возмущением побежала к Надин. Та, выслушав подробности, повздыхав, успокоила: «Плюнь и забудь. Ничего не поделаешь, бить тебя будут. Не часто, но будут». «За что?» — ошарашенно спросила Дарья. «Я так думаю, за дело», — ответила Надин. И права оказалась — случаев таких было не много, но были. И всякий раз, обдумав происшедшее, Дарья с огорчением убеждалась, что — за дело…

— Жор, ну чего ты, — все успокаивала она, — шутка же. Ты что, шуток не понимаешь?

Мужичонка зло обернулся к ней:

— А я их не хочу понимать! Подлые у тебя шутки. Сволочные. Я честный человек, поняла? Я копейки чужой в жизни не взял. Мне красть незачем, я зарабатываю. Я мастер, поняла? Специалист!

— Да я что, против? — защищалась Дарья, совсем сбитая с толку.

Он продолжал, не слушая, с гневом и болью:

— От подонка рожать можно, от вора можно, от гада. А от рыжего нельзя, да?

— Да шучу же я! — почти в голос крикнула Дарья, уже не думая о бабках за стеной. — Шутка это! Юмор!

— Мне ваш юмор вонючий с детства вот так! — полоснул ладонью по горлу Жора. Торопясь, он натянул трусы на тощие ягодицы и стал надевать рубаху. Уже застегнув, вспомнил про майку, попытался сорвать рубаху через голову. Пуговица отлетела, слабо стукнула об пол.

— Ну куда ты? — попыталась остановить Дарья.

— Туда!

— Ну погоди. Пуговицу хоть пришью.

— Дома пришью.

— Да вот у меня и иголка, — убеждала Дарья, схватив со столика коробку для ниток, — ну чего ты, ей-богу? Обиделся?

Он не ответил, но не протестовал, когда она потянула рубаху у него из рук.

— Обиделся, — вздохнула Дарья. — Ну, виновата, сорвалось по-глупому. Да только не злись. Ну хочешь — ударь.

— Чего это мне тебя бить, я не шпана, — сказал мужичонка. Он сидел, свесив ноги с постели, со штанами в руках.

— Да не торопись ты, — сказала Дарья, — полежи лучше, отдохни. А я пока чайник поставлю, У меня варенье есть.

— Нужно мне твое варенье… — проворчал мужичонка, но штаны отложил.

Дарья накинула халатик и побежала на кухню ставить чай.

Давно уже, лет десять назад, познакомился я в Москве с компанией лилипуток.

Вообще-то были они обыкновенные девчонки, десятиклассницы. А лилипутками я прозвал их сам для себя за малый возраст. Они, все шестеро, учились в одном классе и дружили уже порядочно — года четыре, наверное.

Началось наше знакомство случайно как, в принципе, все на свете и начинается.

Как-то на дне рождения у приятельницы заметил я два свежих лица. Не свежих новых, а просто свежих, румяных, с гладкой кожицей и глазами, блестящими не по какой-то особой причине, а просто от удовольствия жить.

Попали сюда девчонки мимоходом, и одна вскоре ушла. А другая, соседка нашей именинницы, осталась.

Произнесли необходимые тосты, выпили необходимые рюмки, и пошла вечеринка обычной колеёй. Начались разговоры про искусство, про политику и про то, куда идет человечество — по части прогнозов на двадцать первый век все мы были большие специалисты.

А румяная девочка сидела себе в углу на стуле, сидела прямо, руки на коленях — и слушала. В нужный момент, без всяких просьб, уносила на кухню тарелки, приносила чай — словом, вела себя как младшая соседка, скромная и воспитанная.

Потом уже, когда прощались, я дал ей свой телефон и сказал, что хочу поговорить.

Мне и хотелось с ней именно поговорить, просто поговорить, ничего больше, и она, умница, сразу и точно это поняла.

Дня через два она позвонила. Мы встретились, пошли в парк и стали говорить.

Еще там, на дне рождения, я по разным мелочам определил человека, в которого она была влюблена, и теперь сказал ей об этом. Она почему-то обрадовалась и сразу прониклась ко мне доверием и симпатией. То ли оценила мою проницательность, то ли тайна ее была из тех, о которых хочется говорить долго и подробно — был бы достойный слушатель.

В общем, она тут же, охотно и обстоятельно, рассказала мне все, после чего мы уже со знанием дела обсудили разные ее варианты на будущее.

Кончилось тем, что мы с ней заключили Союз. Слово было названо полушуткой, в чем состоит соглашение — не уточнили. Но Союз этот оказался прочным, вот уже десять лет просуществовал, почему я и пишу его с большой буквы. Все десять лет мы относились друг к другу по-человечески, требовалась помощь — никогда в ней не отказывали. Не видеться можем год, можем два, но я всегда знаю: случись что — есть она. И она, смею надеяться, знает: случись что — есть я.

Девочка эта была довольно высокая, стройненькая, кости спрятаны как надо, а волосы пушистые, красивые, цвета темного пепла. Звали ее Анютой.

Она и познакомила меня со своей компанией.

Что девчонки умеют дружить, я знал давно, хоть иногда и отрицал это в разговорах из разных тактических соображений. Но чтобы не двое, не трое, а сразу шестеро девчонок дружили — причем по-настоящему, без зависти, ревности и взаимных обид, — такого я не встречал ни до, ни после.

Были лилипутки, естественно, разные, но в чем-то и похожие, как солдаты из одного отделения. А похожесть эта состояла, пожалуй, вот в чем: у всех шестерых души, хоть и по разным поводам, работали напряженно и вдохновенно.

Моя союзница Анюта любила человека старше ее лет на десять, конструктора по мостам. Надежд на будущее почти не питала, беречь ничего не берегла, счастья ему желала хоть с собой, хоть без себя. Рассказывать о нем могла часами, хоть и называла его при этом «мой крокодил».

Парень был хороший, умный и добрый. Но у каждого своя жизнь, свои планы — что-то у них с девочкой не сошлось.

Как он к ней относился?

Неплохо, в общем, даже любил, пожалуй, но ровно настолько, чтобы, не приведи господи, не возникло для него каких-нибудь обязанностей. Что ж, его воля, его право.

Зато у Анюты на случай тягостного настроения был выход, которого он, бедняга, не имел. Она всегда могла двумя автобусами добраться до Южного Чертанова, дальней московской окраины, несколько раз обойти вокруг его дома и теми же двумя автобусами вернуться домой. Не так уж мало!

Ее крокодил был довольно скрытен. Но о жизненных его перипетиях она знала много, потому что остальные пятеро девчонок, где могли, собирали довольно успешно нужную информацию.

Вообще у них в компании, как в хорошем, показательном коллективе, все личные дела без просьб и напоминаний становились общими.

Лилипутка Милка рвалась в геологоразведку, ни о чем ином и слушать не хотела. Это была некрасивая девчонка, длинная, жилистая и выносливая. Пожалуй, она очень точно угадала свой жизненный шанс и теперь стремилась к цели, не тратясь на колебания.

Было известно, что в геологоразведку девчонок берут туго, на вступительных режут без жалости. А способности у Милки были рядовые.

Но она, упорно до ярости, зубрила профилирующие предметы, а по воскресеньям в турпоходах нахаживала километры для разряда, чтобы потом, при поступлении, иметь хоть маленький дополнительный плюс.

Пока она шла к своей цели прямым путем, прочие лилипутки искали пути окольные. В частности, познакомились с очень влиятельным студентом из геологоразведочного, большим общественником и активистом, слово которого тоже могло кое-что значить в решающий момент…

У Женьки была своя драма: вот уже два года она поклонялась известному киноартисту.

Женькина страсть вылилась в довольно необычную форму: она стала писать сценарии. Первый же сценарий она отнесла на студию и бесстрашно пробилась в редакционный отдел. Там с ней хорошо говорили, похвалили за любовь к искусству и посоветовали пробовать дальше.

Женька написала еще два сценария — в каждом главная роль предназначалась, естественно, ее кумиру. И все повторялось: она шла на студию, с ней ласково говорили, но сценарий не брали.

Я познакомился с ней у Анюты.

Надо сказать, что актер ее мне не нравился. Он был вполне красив, но профессионально неинтересен: во всех ролях одинаково неглубок и просто одинаков. Он с достоинством проносил по экранам свое замкнутое мужественное лицо, но крупные планы выдавали — молчание его было пустым.

Может, из-за этого я и представлял его поклонницу пухленькой голубоглазой дурочкой, сентиментальной и восторженной.

Но передо мной в кресле, независимо закинув ногу на ногу, сидело тощее, умненькое и очень колючее существо. Острые коленки, острые локти, острый подбородок и острые, ироничные, мгновенные на оценку глаза.

Мы познакомились, я сел на диван, а Женька как ни в чем ни бывало продолжала рассказывать очередную серию своих приключений.

Несколько дней назад, вечером, выслеживая актера возле дома, она столкнулась с другой девчонкой, занятой явно тем же самым. Минут двадцать конкурентки меряли друг друга пренебрежительными взглядами. Но потом разговорились, познакомились и даже подружились.

Та, другая поклонница оказалась хорошей девчонкой, неглупой и мягкой. Она сразу же признала Женьку главарем вновь возникшего сообщества. Они решили скооперировать усилия — скажем, дежурить у его подъезда не вместе, а по очереди, поддерживая между собой телефонную связь, что позволит сэкономить немало времени.

А вчера они провели первую совместную акцию, внезапную и дерзкую, — пришли к нему домой.

— Представляете, — говорила Женька, — звоним в дверь — никакой реакции. Она дрожит, у меня вообще одна нога на лестнице… Ну, думаем, слава богу, дома нет. И вдруг — открывает. Даже глазами захлопал, бедненький. «Вам кого, девочки?» — передразнила она, придав голосу елейно-ханжескую интонацию. — А мы говорим — вас. Ну, хорошо, говорит, заходите. И ведет на кухню. Жены, наверное, боится, несчастный. «Так в чем дело, девочки?» — снова передразнила она. — А мы сделали вот такие физиономии и говорим: поделитесь, пожалуйста, вашими творческими планами…

— Ну и как, поделился? — со смехом спросила Анюта.

— Поделился, — успокоила ее Женька. — Делится, делится, а сам глазом на дверь — вдруг жена войдет…

Она еще долго и с юмором рассказывала про киноактера. Но когда я без восторга высказался о его профессиональных качествах, Женька вдруг ощетинилась и возразила тоном совершенно ледяным. Она охотно прохаживалась на счет своего кумира, но не выносила, когда это делали другие…

Говорят, для дружбы нужны общие интересы.

Наверное, бывает и так.

Но у моих приятельниц общих интересов не было — каждую тянуло свое. Не было даже того, что обычно и сплачивает старшеклассниц в довольно прочные содружества: вечеринок с мальчиками. Так уж вышло, что все девчонки обошлись без щенячьего флирта, без учебных романов, полных страха и любопытства.

Не знаю, случайность в том была или закономерность, но все они влюблялись сразу всерьез, а тогда уж не осторожничали. Если же потом приходилось платить за незастрахованную любовь, платили без истерик, справедливо утешаясь тем, что, по крайней мере, есть за что платить.

Была у дружной компании еще одна особенность, вызывавшая у меня удивление и зависть. Эти девчонки при своем малом возрасте и скромных финансовых возможностях отлично жили! Просто великолепно.

Они смотрели все спектакли, которые стоило смотреть, причем вскоре после премьеры. И фильмы талантливые смотрели на первом экране. И книги, достойные того, чтобы их читать, попадали в компанию сразу после выхода, а ко мне, например, год спустя.

Вот тут я оценил силу коллектива!

Каждая в отдельности знала и могла не так уж много. Но вместе… Порой мне казалось, что эти девчонки весь город опутали своими связями.

В библиотеке у них была своя девочка. В кино — знакомая кассирша. В концертном зале— билетерша, пускавшая двоих за рубль. На поэтические вечера они вообще проходили бесплатно — нужно было только не перепутать, кому и от кого передать привет при входе.

Однажды Анюта попала к хорошей парикмахерше, и все прочие двинулись той же тропой. Понадобились Милке нестандартные джинсы для турпоходов, подсуетились и достали.

А когда с одной из девчонок случилась вполне взрослая, женская неприятность — и тут ведь справились. Забегали по городу, схватились за телефонные трубки и все устроили в лучшем виде! И врача нашли хорошего, и деньги добыли, и для мамы с папой придумали трехдневный турпоход. Так что вскоре пострадавшая, бледная, спавшая с лица, потрясенно делилась с подругами жестоким опытом…

Грустный абзац, и лучше бы без него. Но не я его сочинил — жизнь вписала.

Что поделаешь, на то и дана человеку молодость, чтобы выучился он всему, необходимому потом. Всему — не только математике. И учится. Родители промолчат, учитель обогнет скользкое место… Но бесполезно — жизнь все равно спросит по всем предметам, и не угадать, как рано назначит она экзамен: в двадцать лет или в шестнадцать. А то и в четырнадцать, как Джульетте из старой флорентийской хроники…

Теперь я думаю: что же тогда заинтересовало меня, взрослого, почти тридцатилетнего, в компании девчонок? Что привязало к ним прочно и надолго?

Любопытство? Но его хватило бы на неделю-другую. Материал для дальнейших писаний? Вот уж чем никогда не занимался — жить с оглядкой на будущую рукопись. Нет, тут сказалось иное.

В школе, да и в институте у меня тоже была своя компания. И мы с ребятами, естественно, думали о жизни, строили разные совместные планы. Были они не практическими, а — как бы это выразиться — нравственными, что ли. В самых общих чертах они сводились к тому, что жить мы будем не как старшие, а лучше. В работу нашу никогда не вмешается корысть или трусость, в любовь — расчет, а дружба и через тридцать лет не упадет до ритуального собутыльничества, до пустой субботней болтовни.

И потом, уехав по распределению, оказавшись в чужом городе без прежних товарищей, я все равно чувствовал их рядом. Страна огромна, нас разбросало далеко, но я знал, что отступить от себя мне невозможно: и потому, что сам не хочу, и потому, что просто нельзя, как нельзя солдату убежать из окопа или, если проще, подростку уклониться при групповой драке. Ведь где-то бьется Вовка, а где-то Феликс, а там Женя, а там Сашка, а там Роберт, а там Лина, а там Мишка, а там Андрюшка, а там Кирилл. Как же я уйду?

Но через несколько лет я вернулся в Москву, повидал друзей из прежней компании и вдруг явственно почувствовал легкий, но неостановимый сквознячок распада.

Нет, никто из нас не стал хуже, наоборот, стали опытней, умней, трудоспособной. И так называемых «идеалов юности» не предали. Но — что-то изменилось.

Один из нас две трети года бродил по печорской тайге, глядел на землю сквозь трубку теодолита, пересиживал в палатке недельные дожди, учился молчанию и терпению. Другой в академическом институте уже чем-то заведовал, называл себя не математиком, а кибернетом и увлеченно доказывал, что со временем любое качество можно будет выразить количественно, просчитать, и тогда прогресс пойдет вперед огромными шагами, а карьеризм, подхалимаж и даже подлость просто потеряют смысл: принимать решения будет машина, которая беспристрастна и низменные человеческие стремления сразу отметет, как, впрочем, и. возвышенные. Третий мой товарищ много писал, причем все ярче и ярче, уже бурно печатался и жил тем, что в одном журнале его обругали, зато в другом обещали похвалить, и что последнюю его книжку вот-вот переведут на немецкий язык. А четвертый полтора года как женился, бегал то в аптеку, то в молочную кухню, снимал комнату в пригороде и все искал, где бы подработать.

Все остались хорошими и честными. Но общего окопа больше не было — хоть и оглядываясь, хоть и аукаясь, все дальше и дальше разбредались мы по жизни. Как-то о большой неприятности товарища я узнал месяц спустя. А потом у меня случился тяжелый момент — и никого рядом не возникло, просто не знали ребята, что нужны.

Ничего страшного с нашей компанией не произошло, ни в ком не пришлось разочаровываться. Но самое время было признать, что лучше, чем у старших, у нас не получилось. Так же, как у них. По тому же кругу пошли.

Конечно, не таким уж я тогда был дураком и понимал, что нельзя дворовой компашкой жить до пенсии и что сосед по институтской скамье не божился быть мне другом до гроба. Все я понимал! Но понять можно и смерть, а попробуй с ней примирись… Иногда пустяка хватало, чтобы вновь вздыбилась во мне растерянность и боль.

Да и не во мне одном. Как-то с товарищем сидели в кафе, крутили обычную пластинку — что, мол, надо бы всем собраться, а товарищ мой, только вставший после болезни, вдруг усмехнулся угрюмо:

— Ничего, на моих похоронах все соберетесь.

Слава богу, жив до сих пор…

И вот в одну из тягостных минут или недель я вдруг увидел, как шестеро девчонок без торжественности, без планов и клятв, переговариваясь и пересмеиваясь, идут на штурм все тех же законов быта, и в плотной их стенке нет ни единой трещины. Я-то уже знал, чем все это кончается, а они не знали и не хотели знать.

Я смотрел на них с сочувствием и надеждой — хоть бы получилось! А в тайном кармане души ревниво пошевеливалось: неужели получится то, что не вышло у нас? Но сильней сочувствия и ревности было нелепое, сумасбродное, на двести процентов неосуществимое желание: выломиться из возраста, отобрать у судьбы уже прожитый кусок и вместе с этими дружными новобранцами пойти как бы на вторую попытку, на ходу перескочив в чужой вагон, хоть в тамбуре постоять, хоть за подножку уцепиться… Тот же состав, те же рельсы, тот же маршрут. Знал, все знал! Но — а вдруг получится? Ведь должна же жизнь делаться разумней и добрей. И станет когда-нибудь, и становится постепенно. Так почему бы не сейчас, не в поколении этих девчонок сделать ей очередной рывок к разуму и добру?

Знаком я был со всеми лилипутками. А подружился, кроме Анюты, еще только с одной — Ленкой.

Внешне она была ничего особенного. Небольшая, сделана прочненько, но без излишеств. И талия в глаза не бросается, и шея не лебединая, и нос симпатичной картофелиной. Светленькие волосы вились и курчавились, но уж очень бестолково — ни в косу не годились, ни в «бабетту», ни в «гавроша».

Одна знакомая называла ее пуделем. И действительно, сходство имелось: девчонка была любопытная и живая.

Но у этого пуделя был свой внешний козырь.

Недавно из популярного журнала я узнал, почему дети все время улыбаются.

Оказывается, дело не в характере и не в младенческой безгрешности. Просто у человека лишь к десяти — двенадцати годам развивается нервный центр, управляющий лицевыми мышцами и, соответственно, выражением лица. Улыбка естественна, она не требует напряжения. А вот злоба, зависть, агрессивность — тут уж мышцы должны поработать…

У Ленки этот нужный нервный центр, видимо, так и не развился. За все годы знакомства я ни разу не видел ее в состоянии гнева, раздражения или хотя бы просто брюзгливого недовольства. Знаете, есть люди, у которых всю жизнь такая физиономия, будто им только что в железнодорожной кассе не дали нижнюю полку. Так вот у Ленки с билетами всегда было в порядок. Лицо у нее было как сентябрь в Крыму — мягкое солнышко либо облачно с прояснениями…

Она любила театр.

Конечно, в шестнадцать лет сценой бредят многие, особенно девчонки. Но Ленка любила театр уж очень своеобразно.

Прежде всего, сценой она не бредила, и, по-моему, вообще не стремилась в актрисы.

Помню, той весной, перед последними школьными экзаменами, она приезжала ко мне, задумчиво усаживалась на стул и начинала вслух сомневаться:

— Ты знаешь, у меня ведь нет данных.

— Ты о внешности? — уточнял я. Она пожимала плечами:

— Не только. Голос тоже…

Да, и голос у нее был рядовой, без красот, даже скрипучий немного. Для друзей — симпатичный. Для прочих, наверное, никакой — ни силы, ни тембра, ни глубины.

— Но ведь можно стать характерной актрисой, — говорил я, — комической…

— О, да, — подхватывала Ленка и, пошире распустив свою постоянную улыбку, начинала представлять. Она вставала, прохаживалась по комнате, вихляясь из стороны в сторону, и объявляла торжественно: — Почтеннейшая публика! Сейчас перед вами выступит всемирно известный клоун…

Дурачилась она талантливо, и я вдруг проникался неожиданной идеей:

— А, может, тебе пойти в цирковой? Женщина-клоун, а? Такого, кажется, еще не было…

В те годы я был большой оптимист. Стоило знакомому первокурснику сочинить приличный стишок, как я уверенно вычерчивал график его будущих свершений, исходя из того, что каждая новая строчка будет лучше предыдущей.

Вот и Ленкин путь я начал строить по параболе: если найти образ, выражающий время и органичный, как у Чаплина, да придумать высокого класса репертуар…

Ленка виновато качала головой:

— Туда только спортсменок берут…

Ей было неловко разбивать мои иллюзии.

Наверное, она вообще не пробовала бы попасть в театральный, если бы не постоянное давление подруг. Они так давно настроились на Ленкину сценическую карьеру, что отказаться от нее, не сделав даже попытки, выглядело бы почти предательством. Вот она и старалась через «не хочу»…

Пришло лето, и девчонки разбежались по приемным комиссиям.

Милка сдала хорошо и сразу поступила в свой геологоразведочный.

Женька попала, правда, на заочное, но все же уцепилась за филфак университета.

Анюта, занятая своей любовью больше, чем экзаменами, лишь с большими хлопотами проникла в Иняз на вечернее отделение.

Остальные тоже попали в институты, что меня не удивило: девчонки были развитые.

И только Ленка срезалась на первом же туре творческого конкурса и со спокойной душой пошла поступать на работу.

Но уж тут она проявила предельную целеустремленность и отправилась наниматься не куда-нибудь, а в самый свой любимый московский театр. Там, по слухам, требовалась билетерша.

Театр был молод, знаменит, к искусству относился очень серьезно и искренне старался начинаться с вешалки. Билетерш там отбирал главный режиссер.

Ленка вошла к нему, полунемая от напряжения.

Режиссер спросил, любит ли она театр.

Ленка ответила, что да.

— Вообще театр или этот? — спросил он без нажима, как бы между прочим.

Она сказала, что этот, но любит и вообще театр. Режиссер поинтересовался, хочет ли она стать актрисой. Ленка, чуть помедлив, ответила, что нет, потому что хорошая актриса из нее не получится.

— Ну, спасибо, — произнес он не вставая, и аудиенция закончилась.

Через два дня Ленке сказали, что принята.

Разговор с режиссером она пересказывала задумчиво и неуверенно, запинаясь на каждой фразе: пыталась понять, что стояло за его вопросами.

Я сказал, что его интересовала, пожалуй, самая простая вещь: как долго намеревается она маячить у входа в зрительный зал. Театру нужен постоянный кадр, а не актриса на ставке билетерши.

Ленка неохотно согласилась:

— Да, наверное…

Билетерша из Ленки получилась как раз для молодого театра: милая интеллигентная девушка, всегда доброжелательная.

Но было в ней и нечто, отличавшее ее от других интеллигентных доброжелательных билетерш.

Один умный академик сказал как-то, что есть люди, любящие медицину, и есть — любящие себя в медицине. Все верно, но, пожалуй, он упустил еще одну разновидность медиков. Есть люди, любящие больных, — из них, в частности, выходят отличные сиделки.

Елена пошла в театр сиделкой.

Она любила режиссера и жалела его за изнурительные репетиции, за то, что трудно пробить хорошую пьесу, за эгоизм актеров, за нерасторопность постановочной части, за несправедливые придирки критиков. Но и актеров, и постановочную часть, и зрителей она тоже любила и понимала и всем старалась помочь.

С неприязнью она относилась, пожалуй, только к критикам, да и то потому, что никого из них не знала лично.

Театр же казался ей лабораторией, где в трудах и муках одержимые люди ищут истину.

Она подружилась с двумя молодыми актрисами, уже известными, но бедными. Дружба эта была не совсем равноправной. Актрисы, бедные, но уже известные, позволяли юной билетерше любить себя, таскать из буфета бутерброды и переживать свои неприятности — тем отношения и ограничивались. Одна из актрис как раз и называла Ленку «мой пудель».

Но проблема равенства в дружбе пуделя не волновала…

У остальных девчонок с этой Ленкиной работой возникли богатейшие возможности. Их юные мыслящие физиономии светились теперь в театральном зале на всех новых спектаклях.

Должен признаться, служебным положением Ленки изрядно попользовался и я.

Мне больше не надо было заботиться о билетах. В указанный день я приходил в театр, становился чуть поодаль от контроля и со спокойным достоинством ждал. Из толпы, осаждавшей вход, высовывалась знакомая ладошка, махала энергично, и я протискивался к дверям, стараясь не замечать нищенские взгляды искателей мест. А Елена тащила меня за рукав, приговаривая деловито:

— Разрешите, товарищи… Будьте любезны… И — волшебное слово контролерше:

— Это к Ивану Петровичу.

Или:

— Это от Ивана Петровича.

И я шел следом, стараясь иметь лицо человека, нужного Ивану Петровичу.

Я проникал даже на служебные просмотры, даже на генералки, то есть туда, куда попадают лишь лучшие люди из театралов.

Впрочем, и в такие дни театр был полон — лучших людей в Москве много.

Поскольку среди лучших есть еще и избранные, в партере я не сидел. Честно говоря, и на балконе я не сидел. Вообще в тот год в знаменитом театре я не сидел — уступал кресла людям, более близким загадочному Ивану Петровичу.

Но уж стоял я со всем возможным комфортом. Ибо, пока Ленка проводила меня внутрь, другая билетерша, ее сообщница, стерегла на балконе отрезок барьера, куда я мог с удобством пристроить локоть. Могу гордиться: на бархате обивки среди многих проплешин есть и одна моя…

Грешный человек, я в жизни довольно часто пользовался блатом.

В кондопожской столовой знакомый повар без очереди давал мне щи и оладьи. Чемпионка РСФСР по мужской стрижке, прославленная Аллочка, за руку проводила меня в светлый зал популярнейшей парикмахерской перед недовольными носами пижонов с проспекта Калинина. Однажды меня даже прокатили вдоль Крымского берега на экспериментальном катере с кондиционером в салоне — школьный товарищ вышел в капитаны. А в Ленинграде — был период! — я как свой человек проходил в директорскую ложу академического театра — ту самую ложу, из которой больной, измученный Чехов смотрел на провал «Чайки».

Но никогда у меня не было такого хорошего блата, как в тот год у Ленки, в молодом и знаменитом театре…

Работала Елена в основном вечерами. А днем довольно часто приезжала ко мне.

Мы шли с ней в Филевский парк, а потом еще дальше — берегом, через Крылатское, в Татарово, до парома на Серебряный бор. Шесть километров туда, шесть обратно. Здорово гулялось в ту осень!

Ленка рассказывала мне новости. Как Анюта вдохновенно зубрит свой немецкий. Как Милка с обычной своей целеустремленностью уже сейчас готовится к первой практике. Как Женька начала было четвертый сценарий, да что-то бросила…

Теперь не было объединяющей всех школы, девчонки учились кто на дневном, кто на вечернем, заниматься приходилось много. Вместе почти не собирались, вообще виделись нерегулярно — времени не хватало.

И только Ленка сновала между нами, как челнок…

Постепенно она осваивала быт кулис.

Появились первые разочарования. Выяснилось, что, помимо истины, люди театра ищут на сцене и что-то свое.

Помню, уже зимой Елена пришла ко мне как-то и сказала:

— Ты знаешь, он любит аплодисменты.

Речь шла о главном режиссере.

— Делает вид, что не любит, а на самом деле любит. Я видела, как он готовится выйти из-за кулис.

Лицо у Ленки было растерянное и огорченное: она не осуждала режиссера, ей было неловко за него.

Потом у актрисы, прозвавшей ее «пуделем», случился день рождения. Пуделя актриса не позвала. Ленка на следующий день принесла имениннице букетик и коробку конфет. Актриса смутилась и пообещала виновато:

— Мы с тобой потом отдельно выпьем, да?

Ленка тогда сильно расстроилась: не потому, что не позвала, а потому, что почувствовала себя виноватой. Значит, видела в ней не близкого, все понимающего человека, а поклонницу, не лишенную тщеславия.

Все это были мелочи. И я старался объяснить ей, что не стоит, просто нельзя обращать на них внимание. Все люди — люди, у каждого свои желания. А хорошее дело получается не тогда, когда люди отказываются от собственных планов, а тогда, когда эти планы с хорошим делом совпадают.

— Я понимаю, — соглашалась Елена, но морщилась от какой-то своей внутренней неловкости.

Гримаса у нее была смешная. Я говорил, что она как кошка, лизнувшая валерьянки.

И Ленка опять начинала представлять: выгнув спину, прохаживалась на мягких лапах и мурлыкала.

— Ну а дальше? — спрашивал я. — Дальше-то что думаешь?

Она скучнела, сникала, пожимала плечами.

— Опять пойдешь в театральный?

Я не давил на нее, я просто интересовался. Но подруги тоже интересовались. И знакомые интересовались — не век же ей ходить в билетершах. И все это вместе — давило. И, чувствуя себя обязанной хоть как-то соответствовать надеждам окружающих, Ленка отзывалась неуверенно:

— Может, на театроведческий…

Заходил разговор про подруг. Она рассказывала, у кого что. Новости эти становились все бедней. Она объясняла извиняющимся тоном:

— Я теперь с ними реже вижусь.

Но я понимал: не она с ними, они с ней видятся реже.

В общем-то, понятно было: институт, разные интересы, новые знакомства, новая компания, всегда поначалу сулящая больше старой… В лилипутском школьном содружестве уже начинался взрослый распад.

Я сказал об этом Елене.

Она стала защищать девчонок, но вяло, словно по обязанности.

А мне так хотелось, чтобы права оказалась она, а не я! Чтобы ни институт, ни новые приятели, ни неизбежные в близком будущем замужества не порвали завязанные еще в школе узелки.

Ведь школьные друзья, как нервные клетки, не заменяются и не восстанавливаются.

Конечно, и после мы встречаем разных хороших людей. Да и сами мы люди хорошие, есть за что нас любить — за ум, за способности, за характер.

Но школьные друзья, как и родители, любят ни за что — за сам факт существования. За то, что Петя, что Маша, за то, что знают нас от волоса до ногтя, и мы их так знаем.

Но что делать, не бережем мы вещи, которые надо бы поберечь…

Во всяком случае, время у Ленки повысвободилось — той зимой она бывала у меня довольно часто.

А зима оказалась тяжелой. Долго, около месяца, мороз держался возле тридцати, ветер хлестал почти непрерывно.

Близкий мне человек лежал тогда в больнице, на другом конце города. А меня, как назло, свалил паршивейший вирусный грипп.

Я валялся в постели, обросший, измотанный, словно весь пропитавшийся гриппозной гнилью. Из носу текло, голова болела. Я даже не поднимал с пола осколки оброненного градусника.

И вдруг — звонок в дверь.

Поднимаюсь, кое-как поправляю пижаму.

Лестничная площадка выстужена, окна в подъезде обледенели, снизу, от дверей, ползет мороз. И вот из этой холодины и неприютности — Ленкин нос картошкой, малиновые щеки, старенький цигейковый воротник…

Толстая от кофты на свитер, болтает какую-то чушь, улыбается, сует мне два яблока и шахматный листок — ведь запомнила, что увлекаюсь.

Есть люди, от одного присутствия которых жить лучше…

Градусник вымела. Хотела платки постирать — я не дал.

— А Наталья как? — спрашивает так весело, будто Наталья не в больнице, а в оперетту пошла.

И почему-то становится спокойней. Ну, болен, ну, Наталья больна. Так выздоровеем же! В конце концов, если уж болеешь — и это надо делать с удовольствием. Вот партию Таля разобрать — подробно, с вариантами. Когда еще будет на это время!

А Ленка рассказывает театральные сплетни и просто сплетни — вот умница! Когда голова чужая, ни читать, ни писать — сплетни вполне диетическая духовная пища!

Порылась в холодильнике, что-то нашла, нарезала, разложила красиво на тарелочках — вышел легкий завтрак из трех блюд. И все это — рта не закрывая.

А потом надевает свою кофту на свитер, с трудом влезает в пальто, сразу становясь толстой. Я даю ей три рубля, говорю номер палаты. И по морозной, гриппозной Москве едет Елена с пакетом апельсинов на другой конец города, в больницу…

Не сочувствовала, не ободряла — просто болтала глупости.

Я тогда долго болел, многие навещали. А запомнилась, четко, до мелочей, — она…

Опять подошла весна. Елена стала готовиться на театроведческий.

Поступать туда полагалось со своими работами. Конкурс, экзамены — это уж потом.

И снова Ленка заколебалась: что писать, как писать, да и надо ли поступать вообще.

И опять я стал ее уговаривать, увлекся, сам поверил в свои педагогические похвалы и в конце концов придумал такого оригинального и мудрого театрального критика, что самому завидно стало. На этой волне вдохновения я и продиктовал Елене ее первую статью, полную таких сверкающих идей, что и слепой бы углядел в девчонке нового Кугеля. За эту статью мою приятельницу и отсеяли на творческом конкурсе.

Какой-то решающий член приемной комиссии строго выговорил нестандартной абитуриентке за ее взгляды на театр, сомнительные и безответственные. А насчет формы заметил, что она небезынтересна, но несомненно откуда-то списана.

Как можно списать форму отдельно от содержания, он не объяснил, а Елена, подавленная его суровым тоном, не спросила.

Впрочем, и спроси она — что изменилось бы?

Так и не взяли нас с ней в театроведы.

И опять по Ленкиному лицу мне показалось, что огорчил ее вовсе не провал, а лишь процедура провала. Во всяком случае, к дверям театрального зала она вернулась без всякой горечи, пожалуй, даже с облегчением.

К этому времени я стал получше понимать ее необычную любовь к театру. Раньше я, как и все ее знакомые, принимал за данность: любит — значит, должна чего-нибудь хотеть. Теперь же понял, а может, просто привык: она вот такая. Любит — и все. И вполне ей того достаточно…

Примерно в это время случился у Елены первый — всерьез — парень.

Он был молодой инженер, способный и с перспективами — по крайней мере, так поняла Ленка с его слов. Он подошел к ней в антракте, о чем-то заговорил. Потом еще несколько раз встретились.

Сперва парень пробовал хвастаться. Это впечатления не произвело, к успехам ближних Елена всегда была равнодушна. Но он, к чести своей, быстро сориентировавшись, стал жаловаться. Тут парень попал в самую точку. Ленка сразу же, будто только того и ждала, взяла его тяготы на себя и принялась жалеть своего инженера как умела, а потом — как он хотел.

Он же жалел ее мало и очень быстро стал относиться пренебрежительно, потому что себя ценил по перспективам, а в ней видел, что есть, — билетерша с десятилеткой, только и всего.

Спустя месяц, может, чуть больше, он ее бросил. Девчонка рассказывала об этом не столько с болью, сколько с неловкостью. Неловко ей было за него: уж очень некрасиво он все это организовал. Позвал к приятелю на вечеринку, туда же привел молчаливую и розовую, как семга, девицу, и стал громко распространяться, как после вечеринки они с семгой поедут на дачу, и как там никого нет, и какая там мягкая постель… Все это при Ленке и для Ленки.

— Ну зачем он так? — спрашивала она, глядя мне в глаза. — Неужели не мог просто сказать — и все? Я же ничего от него не требовала, не собиралась его удерживать… Зачем ему нужна была эта пошлость?

Я молчал. Зачем люди делают друг другу гадости?

— Если бы он был дурак… — начала Елена и остановилась. Я сказал:

— Давай-ка разок поговорим серьезно.

Она не ответила, даже не кивнула. Но по безропотному ее лицу чувствовалось: сама поняла, что что-то в судьбе ее — на исходе, хочешь не хочешь, пришла пора для новых жизненных усилий.

Мы пошли в парк, подальше, где не было людей.

Кончался август. Лист на липах держался крепко, но река за ночь холодала, и купающихся мальчишек стало заметно меньше. По реке ходили редкие лодки, с высоты обрыва они казались почти неподвижными.

— Ну что, брат, — сказал я ей, — пожила в свое удовольствие, а теперь надо что-то решать. Это ведь первый звонок. А может, и не первый.

Она отозвалась:

— Ты про эту историю?

Я возразил:

— Не только. Когда ты виделась с девчонками в последний раз?

— К Женьке ездила на той неделе…

— Погоди, — перебил я, — а она к тебе когда заходила?

Елена пожала плечами.

— А другие когда?

— Анюта приходит.

— Кроме Анюты?

Она промолчала.

— У тебя работа не хуже других, — сказал я, — мне она просто нравится. Денег мало — черт с ними, с деньгами. Но ты должна решить: это то, чего ты хочешь? Ведь сейчас ты — девочка после школы, любящая театр. А пройдет года три-четыре, и ты будешь просто билетерша со стажем. Это не страшно и не плохо. Но ты хочешь именно этого?

Она снова не ответила. Лицо у нее было подавленное. Я жалел Елену, но и злился на нее. Я злился, что нет у нее элементарной жизненной цепкости, что вот позволила парню бросить себя так подло, что от подруг отстала на житейской лесенке и все дальше отстает…

— Девчонки от тебя уйдут, — сказал я, — уже уходят. Анюта останется. Я останусь. Все! В театре ты больше года, а кто у тебя есть? Кто звонил, когда ты болела? Одна Оля.

Оля была тоже билетерша, ее напарница.

— С Анютой тоже стало не то, — вдруг призналась Ленка и поморщилась, как от боли. — Мы, конечно, видимся, она ко мне приходит, но говорим только о ней.

— Естественно, — пожал я плечами. — У нее есть новости, а у тебя нет.

По тропинке, пересекающей нашу, пробежала спортсменка, некрасивая плотная девушка лет двадцати двух, в потной майке и старых тренировочных рейтузах, отвисших на заду. Она даже не повернула к нам свое раскрасневшееся сосредоточенное лицо. Но мы остановились, пропустили бегунью и посмотрели вслед, отдавая должное ее целеустремленности.

Она не походила на Милку, но чем-то напоминала ее.

— Ты пойми, — сказал я Елене, — мне твоя работа действительно нравится. Да для меня вообще лучше, чтобы ты там оставалась — о билетах не надо заботиться. Но вот ты подумай: этот твой инженер, конечно, ничтожество, жалеть о нем смешно, но пошел бы он на свое тупое хамство, если бы ты была не билетершей, а, скажем, студенткой театрального?

Она, помедлив, проговорила неуверенно:

— Может, я сама его чем-нибудь обидела?

Я взорвался:

— Да плюнешь ты, наконец, на это барахло? Тебя что, его психология волнует? Нашла, в чем копаться!

То ли я ее убедил, то ли мой окрик отбил у нее охоту об этом разговаривать, но больше Ленка свою первую любовь при мне не поминала…

А теперь, вороша ту, уже давнюю историю, я вдруг сам задумался: за что же он ее так?

И знаете, ведь, пожалуй, у инженера с перспективами причина была.

Ленка не сделала ему ничего плохого и тем самым не дала никакого повода бросить себя красиво. А раз уж все равно некрасиво, так хоть душу отвести.

К тому же была надежда, что, столкнувшись с розовой девицей, Елена сорвется, нахамит и тем самым оправдает предстоящую процедуру. Но она обороняться не стала. И малый сам сорвался — стал юродствовать и пошлить. Видно, и раньше Ленка здорово его мучила своим непротивлением злу…

Мы с ней тогда гуляли довольно долго. Она понуро молчала, и мне, в конце концов, стало стыдно — совсем затюкал девчонку. Я попытался поднять ей настроение, принялся говорить, что все это не так страшно, что решать можно и потом, спешки нет, да и вообще я могу ошибаться…

Ленка вдруг проговорила с едкой обидой — никогда раньше я у нее не слышал этот тон:

— От нас ушел старший администратор, Валерий Николаевич. В академический ушел — там на шестьдесят рублей больше платят. А ведь был хороший человек, болел за театр… Но даже не в этом дело. Ты знаешь, о нем сейчас много говорят — почти все одобряют. Театр там ужасный. Но раз на шестьдесят рублей больше — значит, правильно сделал.

— Это — жизнь — сказал я.

— Но ведь они все время говорили о бескорыстии, о настоящем искусстве. Да и сейчас говорят.

— Актеры же не уходят, — возразил я.

— У них — слава, — невесело усмехнулась Елена.

Я сказал:

— Знаешь, старуха, пошли-ка в кафе-мороженое.

Мы пошли в окраинное кафе, пустое днем, взяли два фирменных «космоса в шоколаде», и я, как всегда увлекаясь, стал фантазировать на тему возможных Ленкиных профессий. Я перебирал варианты, и один выходил заманчивей другого.

Но она слушала невнимательно…

Мы поели, и я проводил ее до метро.

Вскоре в Ленкиной судьбе произошло еще одно переломное событие: она ушла из театра.

Была она не актриса, даже не бутафорша, и оформилось все это с какой-то тоскливой простотой. Подала заявление, его подписали. В положенный день не вышла на работу. У двери зала появилась другая девочка.

Только и делов.

Молодой знаменитый театр на потерю не реагировал, потому что ее не заметил.

Осталась ли память о Елене на первой ее службе?

Кое-кто помнил. Еще года два я проникал в этот театр по Ленкиной протекции: у нее оставались связи на уровне уборщиц и билетерш. Потом и эти ручейки усохли…

Недавно, этим летом, я познакомился с одной из ее бывших подруг-актрис — той, что звала девчонку «мой пудель».

За прошедшие семь или восемь лет актриса стала большим, зрелым мастером, приобрела прочную, честную славу, даже звание получила. Впрочем, сама ее фамилия уже довольно давно стала как бы персональным почетным званием.

Я ей напомнил про Елену.

Разговор был ночной, в гостиничном номере, в небольшом городке, куда театр приехал на гастроли. На столе, накрытом газетой, лежала пачка чая, в гладком казенном стакане трудился проволочный актрисин кипятильник. А сама она, худая, усталая, в очках, сидела в халатике и вязала. Она проговорила:

— Да, да, да… Лена?.. Да, да… Это когда было?

Я стал перечислять спектакли и разные случаи из жизни актрисы, хорошие и тягостные, — они четко помнились с Ленкиных слов.

— Да, да, да, — повторяла актриса, но в глазах ее и позе не было ничего, кроме недоумения.

— А ведь она вас очень любила, — обидевшись за Елену, укорил я.

С актрисой мы были едва знакомы, говорили по-настоящему в первый раз, и никакого права на претензии я не имел. Но, видимо, сработал инстинкт зависимости от зрителя, и актриса, вместо того чтобы послать меня к черту, сыграла этюд на тему «воспоминание». То есть подняла глаза к потолку, наморщила лоб, сосредоточилась, помедлила и просветлела:

— Да, да, да. Вспоминаю. Помню, помню, ну как же… Да, да, да.

Ничего-то она не помнила.

— Потеряли вы своего пуделя, — сказал я угрюмо, что было совсем уж неприлично и несправедливо.

Да, потеряла. Но ведь вся ее жизнь была цепочкой потерь. Она теряла здоровье на ночных репетициях, теряла свежесть кожи, калеча ее ежевечерним гримом, теряла зрение под театральными прожекторами, теряла молодость, теряла друзей, на которых не хватало времени, теряла любимых и любящих, на которых не хватало внутренних сил. Зато на сцене была велика и становилась все надежней и глубже — к своим тридцати пяти годам сделалась одной из лучших актрис в стране…

Что делать, искусство забирает у человека слишком много, лишь остатки отдавая собственно жизни: не хватает на два потока единственной души. Причем если добрый, тонкий человек сер в стихах или музыке, мы же его потихоньку и презираем. Зато другой могуч в творчестве, а в жизни, увы, приходится подхалтуривать.

Говорят, некоторых достает на все — и на человеческие отношения, и на искусство. Я таких богатырей, пожалуй, не встречал. Но если есть они — дай им Бог!..

Но это я уже далеко ушел от Елены. Так вот, распив с двумя другими билетершами и девочкой из бухгалтерии бутылку сухого винца, Ленка распростилась с театром.

А затем в ней словно заработал какой-то таившийся до времени резервный моторчик.

И недели не прошло, она уже работала на телестудии помощником режиссера. А еще через месяц поступила там же, на студии, на курсы ассистентов — служба рангом повыше. И все это без колебаний, без былой своей нерешительности, ни с кем не советуясь и не обсуждая столь существенные в жизни шаги.

Мало того — Елена пристроилась в одну из редакций внештатным ретушером, что давало ей в месяц дополнительно рублей двадцать, очень и очень не лишних.

Сторонившаяся прежде житейской сутолоки, без зависти пропускавшая вперед более целеустремленных, она вдруг словно проснулась и бросилась догонять преуспевших сверстников, и подруг своих в том числе.

Взыграло ли в ней самолюбие?

Наверное, и это сказалось, но лишь самую малость.

Главные причины были куда более земные.

Елена и раньше жила небогато. В старом доме у Пионерских прудов у них с матерью имелись две трети большой комнаты. Оставшуюся треть, отгороженную шкафами и занавесками, занимал бывший муж матери, Ленкин отец, — чуть не написал я «бывший отец».

Впрочем, пожалуй, так было бы верней. И отцом он стал бывшим — некогда хороший портной, истаскавшийся по ателье, по халтуркам, по женщинам, по закусочным, по квартирам. Теперь это был пенсионер, семидесятилетний благодушный полуалкоголик, лицо которого — и нос, и впалые неряшливые щеки, и в маразматической улыбке губы, и легким безумием поблескивающие глаза — все было в красных пятнах и прожилках.

Видно, когда-то он был обаятелен, и стиль поведения сложился соответственный. С годами обаяние ушло, остались лишь манеры обаятельного человека, выглядевшие гротескно и почти непристойно.

Теперь он гордился взрослой дочерью.

Она же за время его отлучек — последняя длилась восемь лет — совсем отвыкла от родителя и не испытывала к отцу ни любви, ни нелюбви, а только немного брезгливую жалость да чувство неудобства оттого, что рядом за занавеской живет чужой, неопрятный и добродушно назойливый старый человек.

Мать у Елены прежде работала в больнице медсестрой. Здоровье ее и раньше подводило. В последние же годы совсем расхворалась и вынуждена была уйти на инвалидность. Пенсия ей вышла маленькая.

Вот и пришлось девятнадцатилетней девочке стать в доме хозяином и главой.

Теперь и она была занята, видеться мы стали редко. Перезванивались, правда, довольно регулярно. Раза два в месяц дребезжал у меня телефон, и утробный женский бас приглашал уважаемого писателя на творческую встречу с акушерами Кунцевского района или на читательскую конференцию в московский цирк. Голос Ленка меняла здорово. Обычно я ее все же узнавал, иногда не узнавал, но в любом случае, конечно, соглашался, только ставил условие: чтобы в цирк и обратно меня доставили на такси или, в крайнем случае, на слоне.

Манеры Елена, в основном, сохранила прежние, веселые. Но при встречах замечалось, как она замоталась, посерьезнела и, к сожалению, потускнела, как тускнеем все мы, попав в беличье колесо неизбежной бытовой суеты. Бежим, торопимся — и все по кругу, по кругу…

Даже в лице Елены появилась какая-то озабоченность, словно бы застывшая торопливость — и туда успеть, и там не опоздать.

Ее волосы по-прежнему лохматились, но на пуделя она больше не походила. Теперь она почему-то напоминала мне пони, неприхотливую и невзрачную лошаденку, которую так легко принять за коротконогого жеребенка — да вот тянет она всю жизнь, как взрослая лошадь! Посмотрите хоть в зоопарке: на одном кругу одинаковые повозки, облепленные детьми, тащит и высоченный верблюд, и эта коротышка. Жизнь, увы, на малорослость скидок не делает…

Еще тогда, в парке, я пообещал Елене — я у тебя останусь.

А ведь тоже не остался.

Начались у меня неприятности, не так тяжелые, как затяжные. Но сперва-то я не знал, что они затяжные, и стал довольно энергично бороться. Все остальное временно отложил, и Ленку в том числе. Вот к понедельнику утрясу свои дела — тогда и увидимся…

Но проходил понедельник за понедельником, дела не утрясались, неудача наслаивалась на неудачу, пока я наконец не задал себе простой вопрос.

Ну, вот я борюсь. А если бы не боролся — тогда что? И сам себе ответил: а ничего. То же самое и было бы. Ни хуже, ни лучше. Времени бы свободного больше осталось. Тогда я решил, что это — полоса.

В принципе, полоса — понятие туманное. Но все же что-то такое в человеческой жизни существует. Даже в пословице отражено. Пришла беда — отворяй ворота.

Если разобраться, пожалуй, никакой тут мистики нет.

Ведь может так случиться: две-три неудачи подряд. Само по себе оно не страшно. Но человек, живое существо, внутренне начинает настраиваться на неудачу. Пропадает уверенность в себе. Да и сослуживцы начинают осторожничать: раз человеку не везет, значит, есть какая-то причина. И там, где прежде помогали, теперь предпочитают подождать.

Вот и еще несколько неудач.

Тут уж и приятели послабей потихоньку начинают сторониться: несчастливость — штука заразная.

И все. Началась полоса.

Зато пройдет время — и вдруг все меняется.

То ли кто-то не знал про полосу и помог. То ли знал, но все равно помог. То ли в равнодушных коллегах совесть пробудилась. То ли даже и не пробудилась, а просто кто-то громко сказал:

— Что же это мы человека-то упускаем?

И как раньше во имя самосохранения было лучше неудачнику не помогать, так теперь становится лучше — помогать.

Глядишь — и пошла новая полоса, полоса везения…

К сожалению, цепь своих неудач я признал полосой с большим опозданием, так что много времени и сил ушло зря. И все это время — больше года — с Ленкой я не виделся.

Сперва откладывал на неделю, потом не хотел взваливать на нее свое дурное настроение, взвинченность и суетливость. А там уж стало не так важно, пять месяцев не видеться, или восемь, или год.

Но вот в минуту просветления я понял, что давно уже идет полоса, успокоился на этом, и жизнь опять обрела разные свои краски и цвета. Ведь глупо злиться на зиму за то, что она не лето. Да и в зиме есть свои прелести.

Короче, я бросил суетиться, начал регулярно писать, благо звонки из редакций и театров от стола почти не отрывали. Сразу и время высвободилось — на книги, на друзей, на все, что раньше откладывал.

Тут во мне проснулась совесть, и я позвонил Елене.

Мы встретились в центре, и я повел ее в кафе-мороженое. Так уж вышло, что Ленка к выпивке всегда была равнодушна, да и я по этой части не профессионал, и наши с ней загулы обычно ограничивались двумя стаканами сладкой газировки и несколькими шариками клубничного или крем-брюле.

Стоял ноябрь, снег выпадал и таял. По крыши заляпанные легковушки смиряли скорость на скользком асфальте — все же у перекрестка нас обдало липкой грязью. Ленка основательно чертыхнулась, и это было для меня новым — раньше она на плевки фортуны реагировала женственней.

На этот раз мы пошли в хорошее, модное кафе, где у входа всегда болтался хоть маленький, да хвостик, а в зале над головой что-то висело и шевелилось: это «что-то», пристроенное под потолком, было, вероятно, мобилем, современным видом скульптуры, благородной абстракцией, рассчитанной на ценителя и знатока.

Мы с Еленой сели чуть поодаль, чтобы мобиль, хоть и легкий на вид, не мог нам непосредственно угрожать.

— Ну, как ты? — спросил я. С чего-то ведь надо было начинать.

— Ничего, — сказала она довольно равнодушно. — А у тебя налаживается?

Я пожал плечами:

— Да как посмотреть.

— Я слышала, — кивнула она, — мне Анюта рассказывала.

Издательскими моими делами она поинтересовалась бегло, без воодушевления, и в этом была своя истина. Конечно, важно, хвалят меня или ругают, печатают или воздерживаются. Но ведь есть вещи и позначительней: хорошо пишется или средне, здоров или так себе, любят меня или нет.

Официантка принесла алюминиевые вазочки с мороженым — в золотистом абрикосовом сиропе плавали мягкие белые шары.

Ленка ела не спеша и вообще была спокойна, но не так, как, два года назад, когда работала в театре и была счастлива этим. Я не сразу уловил разницу, но потом все же понял — с лица ее ушла постоянная улыбка. Теперь она улыбалась, только когда улыбалась.

— С Анютой часто видитесь?

Она немного подумала:

— В общем, да.

— Ты все там же?

Она ответила, что все там же, на телевидении. И ретушью все так же подрабатывает. А еще время от времени пишет заметки в молодежную газету — и заработок, и практика. Если будет поступать на факультет журналистики — пригодится.

— Так ты решила на журналистику?

— Да, на телевизионное отделение, на заочное, — сказала она так буднично, что стало ясно: это не мечта и не высокая цель, а просто логическая ступенька вверх от нынешней ее работы, вроде капитанского звания для старшего лейтенанта.

Она была в простых, магазинных джинсах и какой-то курточке — обычной деловой одежде молодых женщин, не слишком озабоченных внешностью. Правда, в нарядном я ее вообще не помнил — может, потому, что и праздничное платье на ней казалось бы деловым. Есть люди вполне симпатичные, а порой и красивые, но не годящиеся для праздника, как те же пони для парада.

Она повзрослела, пожалуй, не так уж и намного. Но и этого хватило, чтобы сквозь забавную девчоночью мордочку начало проступать озабоченное женское лицо. Мне оно все равно нравилось, но что я! Для меня Ленка всякая была хороша. Да ведь не в моей же оценке она нуждалась…

— Ну и кого же ты теперь любишь? — спросил я полушуткой, чтобы и она при желании могла отшутиться.

И действительно, Елена, как в прежние наши встречи, стала представлять: вытянула шею, сентиментально, со стоном, вздохнула и подняла глаза к мобилю.

Но тут же махнула рукой и бросила буднично, как о поступлении в институт:

— Был один парень.

Потом все же рассказала подробно.

Малый этот был студент из станкоинструментального, старше ее на два года, бабник, любитель выпить и порядочный хам. Учился он неряшливо и держался в институте в основном спортом: прыгал в длину по первому разряду и неплохо играл в футбол.

Ленку возле себя он не более чем терпел. Однако ей как будто и того хватало — было кому стирать рубашки и чьи неурядицы переживать.

Но постепенно парень все больше распоясывался, мучил девчонку, даже бил и хотел бросить. Но она попросила еще хоть на месяц оставить все, как есть. Малый, подумав, согласился, мучил ее еще месяц и только потом бросил насовсем.

Рассказывала она об этом спокойно, ровным голосом, не жалуясь и не хвастаясь, а как бы просто информируя: вот так, мол, я жила.

А я смотрел на Елену и думал: ведь выросла моя лилипутка. Совсем взрослой женщиной стала — и любит, и мучается, и находит в этих мучениях удовольствие… Я спросил, как у нее дома. Оказалось — не ахти.

Полгода назад умер отец. Рассказывая про это, она его жалела, но так, как пожалела бы соседа. Мать совсем разболелась — сердце. Так что теперь дома Елена одна за все.

Правда, есть и хорошая новость: завела щенка. Личность симпатичная, хотя и неизвестной породы, полушпиц, полу еще кто-то, по имени Федот.

Мы помолчали, и я покивал головой: мол, понятно. Мне хотелось сказать Ленке что-нибудь человеческое, успокоить, что ли. Но она и так была спокойна. Поэтому я только спросил:

— Хочешь еще мороженого?

— Да нет, — сказала она, — хватит.

— А чего-нибудь хочешь?

Она немного подумала:

— Да нет, пожалуй.

Так и не удалось мне ее как следует накормить.

В кафе мы пробыли недолго — съели свое мороженое, выпили газировку и ушли. Зато потом прогулялись: я ее проводил до Пионерских прудов, и еще там покружили по переулкам.

Она сперва держала меня под руку, но затем отпустила: внутренние ритмы наши никак не могли совпасть, и на походке это сказывалось.

Елена неторопливо и как-то равнодушно переступала с ноги на ногу. Она казалась мне вялой и почему-то сутулой, хотя не сутулилась и даже голову не опускала. Просто взгляд у нее сделался… коротким, что ли, — он не уходил далеко, словно в двадцати метрах от подошв уже ничто не могло ее заинтересовать.

— Надоела слякоть, — сказала она, и мы немного поговорили о слякоти.

Я никак не мог освоиться с этой новой, взрослой женщиной. Слишком я привык быть с ней старшим и, по вечной нашей слабости, учить ее на собственном богатом опыте. А теперь жизнь ее и помяла, и закалила, у нее появился свой опыт, ничуть не слаще моего. И я не только не мог угадать, что с ней будет, но не знал даже, чего она хочет, и чего я хочу, чтобы с ней было.

И только медленно подкатывалась тоска, что человек такой близкий отошел уже далеко и все отходит, отходит…

— В театры-то выбираешься? — спросил я.

Она сказала, что редко, и это меня не удивило — мне и раньше казалось, что театр интересовал ее не как зрелище, а как нуждающийся в помощи организм.

В переулках было тоже слякотно, но тихо, без машин, и мы шли не озираясь. Кое-где ветхие домишки рушили, они покорно стояли в дощатых загонах, как старые кони, обреченные на убой.

— Вас-то ломать не собираются?

— Наверное, — поморщившись, отозвалась Елена. — Или перестроят. Все равно будут выселять.

— Куда?

— Под Каширу, — сказала она.

Так мы дошли до ее дома, а потом она проводила меня до метро.

— Ты никуда не опаздываешь? — спросил я эту новую, выросшую Ленку — у прежней времени всегда было вдоволь.

— А-а! — бросила она и махнула рукой, из чего стало ясно, что вообще-то опаздывает, но один раз можно.

И тут я вдруг понял, что мы с ней расстаемся надолго, может, очень надолго. А если их вдруг сломают и переселят в Бирюлево или Медведково, тогда вообще можем увидеться случайно лет через пять. Перезваниваться, конечно, будем, но что они, эти звонки! Вот так годами люди висят на разных концах провода, говорят фразы, создают видимость общения и не знают, что уже давно потеряли друг друга.

Тогда я заторопился и уже без всяких предисловий и подходов, примитивно и прямолинейно, стал проталкиваться к сегодняшней Ленкиной сути, к ее желаниям и планам на дальнейшее.

— Но почему именно журналистика? — стал спрашивать я. — Ты хочешь стать журналистом? Хочешь писать?

Она пожала плечами:

— Может, редактором.

— Тебе это нравится? — допытывался я.

Она посмотрела на меня с сомнением, как смотрела раньше, когда еще верила в мои ответы.

— Ну а куда?

— Мало ли профессий!.. Я не против журналистики, я просто хочу понять…

Она сказала без интонации:

— Куда-то ведь поступать надо.

Я кивнул — меня тоже гипнотизировало это «надо»:

— Поступать, конечно, нужно… Вот смотри. Раньше ты любила театр. Работаешь на телевидении — в общем, ведь тоже нравится? Так почему бы тебе, например, не стать телевизионным режиссером? Кстати, тоже по профилю, как телевизионная журналистика.

Она поморщилась:

— Нет, режиссером — не то…

— Но ты ведь говорила, что ассистентом режиссера тебе нравилось?

— Ассистентом — другое дело, — сказала она.

Я возмутился:

— Но ведь режиссером-то интересней! По крайней мере, работа творческая. Режиссер все-таки…

Тут я замолчал — потому что до меня вдруг дошло то, что, по идее, должно было дойти уже давно, три с половиной года назад. А именно — что ассистентом быть интереснее, чем режиссером, и помрежем интереснее, и билетершей интереснее, чем актрисой, и не поступить в институт интереснее, чем поступить. Потому что Елена — это не я, не Анюта, не Милка и не Женька, а именно Елена, с ее глазами и носом, с ее характером и редким врожденным даром — помогать.

Ведь, если разобраться, именно это и было ее призванием — помогать. И не так уж важно кому: театру, или актрисе, или режиссеру на телевидении, или мне, когда я болел, или Милке, когда она готовилась в институт…

Потом меня довольно долго мучила совесть. Не испортили ли все мы — а я особенно — Ленке жизнь? С каким тупым упорством мы толкали девчонку к хорошему — то есть к тому, что хорошо для нас. И ведь как отпихивалась, как уклонялась, как не хотела поступать в институт, не хотела становиться на ступеньку эскалатора, ползущего вверх, к общепринятому успеху — успеху, совершенно не нужному ей.

Мы гнали ее к самостоятельности, к творчеству, и все не туда, куда звал ее сильный врожденный дар — помогать. А из нее, может, вышел бы первоклассный редактор, или референт, или гениальная секретарша, помощница, о какой только мечтать. Но такая возможность мне раньше и в голову не приходила. В секретарше мы привыкли к другому: губки, ножки, ноготки…

Мы дошли до метро и остановились.

— Давай хоть изредка-то видеться, — попросил я Ленку.

Она, как прежде, стала кривляться:

— Да надо бы, конечно. Но разве найдется у знаменитого писателя время на такую ничтожную…

Она съежилась и как бы приникла к земле.

Все же были в ней актерские способности! Могла бы стать характерной не хуже десятков других. Видимо, не хватало чисто человеческих качеств: эгоизма и той дубовой уверенности в своем праве, которая помогает сперва драться за место в училище, потом — за внимание педагога, а дальше — за роль, за прессу, за репутацию и, ближе к финалу, — за то, чтобы выкатиться на пенсию в звании заслуженного…

Я двумя руками взял Елену за воротник и серьезно посмотрел ей в глаза:

— Хоть раз-то в месяц давай? Как на работу. А то ведь совсем раззнакомимся.

На том и договорились: видеться раз в месяц.

Встретились мы с ней через год.

И тогда бы, наверное, не увиделись, да позвонила Анюта, сказала, что у Ленки день рождения, что она никого не звала, и поэтому есть идея просто взять и прийти.

Мне идея понравилась. Я только спросил, кто еще собирается нагрянуть.

Анюта ответила, что намыливалась Милка со своим мальчиком.

Это мне тоже понравилось, потому что Милку я не видел давно, еще со школьных ее времен, и интересно было глянуть, во что она выросла.

В субботу мы с Анютой встретились загодя, прошлись по гастрономам и, по практичному московскому обычаю, потащили на день рождения не цветы и не духи, а кусок ветчины, банку маринованных огурцов, торт и две бутылки сухого. Хорошо ли, плохо, но так уж ведется, что память об именинных гостях съедается тут же, за столом. Зато для хозяйки есть и плюс: меньше возиться, меньше тратиться…

Мы позвонили у двери, услышали отдаленный лай Федота и ждали минуты две: Ленке надо было не только за лаем угадать звонок, но и добраться до двери по длиннющему коммунальному коридору, в котором хоть стометровку бегать.

Нам именинница обрадовалась, шумно обняла Анюту, с обычными своими ужимками приложилась к моей щеке. Откуда-то выкатился бело-серый пес, маленький и лохматый, и громко залаял на ветчину.

— Тубо! — прикрикнула Елена.

Видимо, она знала, что это означает. Мы же, прочие, включая пса, не знали и не реагировали никак.

Ленка выхватила у нас что-то из провизии, закричала: «В комнату, в комнату!», и мы заспешили по длинному коридору, путаясь в Федоте.

У двери на нас налетела Женька — в одной руке она держала сигарету, в другой — коробок спичек.

— О! Подумать только! — воскликнула она, обнимая Анюту. — Я уже забыла, как ты выглядишь.

Потом поздоровалась со мной.

Пока Женька обнимала Анюту, она сломала сигарету и, здороваясь со мной, искала глазами, куда бы ее бросить.

По-прежнему худая и резкая, она выглядела сейчас особенно взвинченной. Казалось, меж лопаток ее проходит не позвоночник, а оголенный, гудящий, как провод под напряжением, нерв. Правая ее туфелька не переставая постукивала по полу.

— Ну, потреплемся, — пообещала Женька и быстро прошла в коридор.

Хоть Елена никого не звала, стол все же существовал, и здоровенная миска салата красовалась посередке, как клумба.

У стола лысоватый мужичок лет тридцати пяти зачем-то переливал водку из бутылки в графин. В экономных его движениях угадывалась большая практика. Был он невелик, но ухватист и чем-то напоминал мартышку — то ли сморщенным сосредоточенным лобиком, то ли взглядом, завороженно прикованным к льющейся водочной струйке. И зачем он здесь?

Милка со своим мальчиком сидели по разные стороны стола и смотрели друг на друга.

Милкиному мальчику было сорок шесть лет, он писал докторскую и заведовал кафедрой в институте, который Милке предстояло окончить через полгода. Был он почти полностью сед, кожа у глаз в морщинах. Но во всем остальном действительно — Милкин мальчик, худой, взъерошенный и моложавый. На Милку он смотрел с тревогой влюбленного, и задумчивый огонь в его глазах колебался от перепадов ее настроения.

А она — она цвела. Вот уж не думал прежде, что жилистая упорная Милка вдруг так проявится в любви!

Нет, красивей она не стала. Но все, что было в ней менее некрасиво, теперь предлагалось взгляду с ошарашивающей прямотой. Юбочка была такая, что ее как бы и совсем не было, и, когда Милка садилась, ее довольно стройные ноги в тонких колготках открывались до самых своих таинственных истоков. Груди, обтянутые спортивным свитерком, торчали уверенно и агрессивно. А главное — Милка сидела, двигалась и вообще вела себя как красивая женщина, которой что в одежде, что без, и эту психическую атаку тела отразить было нелегко.

Перед вечером, бродя по магазинам, мы с Анютой не успели толком поговорить. Поэтому, когда выпили под салат и сказали имениннице тосты, мы с ней все тем же длинным коридором прошли на лестничную площадку, обшарпанную, но большую — хоть в пинг-понг играй.

Я спросил, как у нее дела.

Анюта сказала:

— Ну что дела? Там все кончено.

Там — это был все он же, ее крокодил, первая любовь.

— Точно? — поинтересовался я на всякий случай, потому что, хотя там все было кончено уже давно, почти в самом начале, да вот у нее что-то все не кончалось, все оставалась какая-то царапина в душе, щелочка, которую Анюте никак не удавалось заткнуть, хоть попытки пару раз и предпринимались.

Анюта ответила:

— Да!.. Женат, счастлив, жена лучше него…

Она произнесла это с таким удовлетворением, словно ее давней заветной идеей было его так удачно, так благополучно женить.

Я покивал одобрительно: хорошо, мол, что жена лучше него.

В принципе, мне было все равно, женат он или нет и кто из супругов предпочтительней. Более того: Анюту я любил, а к нему относился безразлично и не мог заставить себя желать ему счастья с кем-нибудь, кроме нее. Но что я действительно одобрял, так это Анютино умение помогать самой себе, способность даже предельно тоскливую новость поворачивать к себе приемлемой стороной.

Я спросил, как ей работается.

Тут Анюта увлеклась, стала рассказывать про школу, про ребят: какие они все дылды, и как важно выглядеть не хуже девчонок-старшеклассниц, и как трудно держать уровень, когда мальчишки начинают хамить или ухаживать — и то и другое они делают мастерски, так вежливо, что не придерешься.

Но говорили мы с ней недолго. Сперва пришла Елена узнать, куда это мы запропастились, а потом и Милка с Женькой выбрались на площадку покурить.

Вскоре у девчонок пошел свой разговор. Я молча стоял у лестничных перил и слушал. Уходить было ни к чему — меня они все равно не стеснялись.

Милка колебалась, задумчиво поднимала брови и от этого становилась слабей и женственней. Ее длинные пальцы парили в воздухе, как у фокусника, достающего из сигаретного дыма куриное яйцо.

— Ну вот что делать? — спрашивала она.

— Выходи за него замуж, — благодушно убеждала Анюта. — Ты же любишь его. Ведь любишь?

— А все остальное? — сомневалась Милка, и рука ее, свободная от сигареты, плавно взмывала в воздух. — Ты же знаешь обстоятельства!

Про обстоятельства она уже рассказала.

У ее мальчика была дочь, девятнадцатилетняя студентка, симпатичная, неглупая и вполне современная. К роману отца она относилась сочувственно и с юмором. Вот этот-то юмор и выводил Милку из себя.

Когда девчонка, дурачась, называла Милку мамочкой, ту начинало колотить от злости. В своей юбочке и свитерке она только-только стала чувствовать себя молодой и привлекательной, хотелось, чтобы победное это ощущение длилось и длилось. А «мамочка», как казалось Милке, разом отбрасывала ее в положение пожилых и помятых, которым только и осталось, что разливать суп за семейным столом.

— Нельзя же так реагировать на шутки, — урезонивала ее Анюта.

— Посмотрела бы я на тебя! — бросила Милка в сердцах…

Елена с Женькой негромко переговаривались, я к ним не прислушивался, пока Женька вдруг не повысила голос:

— Вот и ломаю голову — оставлять или нет.

— Конечно, — сказала Елена, — и голову ломать нечего.

Женька посмотрела на нее настороженно и холодно спросила, как бы уравнивая в логичности оба варианта:

— Конечно — да или конечно — нет?

Ленка удивленно подняла глаза:

— Ты собираешься с ним расходиться?

— Да нет, в общем, — подумав, сказала Женька.

Покурив, девчонки пошли в квартиру. Елену я придержал за локоть.

— Что это за личность?

Она сразу поняла, о ком речь, и ответила спокойно и внятно:

— Мой любовник.

— Эта мартышка?

Я не столько возмутился, сколько удивился.

Ленка сказала:

— Какой есть.

У меня все стоял перед глазами ухватистый человечек, с обезьяньей сосредоточенностью переливающий водку из бутылки в графин.

— Ну что ж, тебе видней.

Я тупо покивал, осваиваясь с этим новым в Ленкиной жизни обстоятельством, после чего съехидничал, что было грубо и совсем уж неумно:

— Может, у него душа хорошая?

Это ее задело.

— А какая разница? — спросила она упрямо и даже зло. — Разница-то какая?

Я пожал плечами:

— Да, наверное, никакой.

Это были просто слова: она сказала фразу, и я сказал фразу. А по существу я ничего не понимал. То есть головой понимал, но никак не мог соединить в воображении Елену с этой мартышкой. Мы редко виделись в последние годы, я не успевал привыкнуть к ее изменениям, и для меня она, в общем-то, оставалась девочкой, влюбленной в театр, для которой улыбка была естественным состоянием лица.

Но ведь на самом-то деле она давно уже трезво оценила театр и давно уже не улыбалась.

Видно, из комнаты кто-то вышел в коридор, не прикрыв дверь — отчетливо донеслась музыка.

— Плюнь, писатель, — сказала Ленка и потянула меня за рукав. — Шейк умеешь?

— Так себе, — сморщился я.

— Плевать!

Она отпустила мой рукав и стала танцевать одна, резко и в то же время плавно двигая плечами, локтями, бедрами, коленями — танец словно стекал по ней от шеи к ступням. Это был сразу и шейк, и пародия на шейк: она закатывала глаза, шумно, со стоном, дышала и простирала ко мне дрожащие якобы от страсти пальцы.

Музыка кончилась, и Елена, картинно поклонившись, остановилась.

Вот и еще что-то в ней произошло за год, что мы не виделись — к чувствам, ей доступным, добавилась злость. Она словно мстила всему миру за свою прошлую постоянную улыбку, за парней, не любивших ее, за сегодняшнюю душевную неразбериху и половинчатость, за работу, которая не способна занять ее целиком.

Но кого могла наказать Ленка за эти несправедливости фортуны?

Да, пожалуй, себя одну.

Вот она себя и наказывала. Душа, улыбка, друзья, призвание — все шло в распыл!

Конечно, жизнь не чертят по линейке, в ней все сложней. Но я человек настроения, и тогда, на грязной лестничной площадке, мне показалось, что Ленкина судьба повернулась именно так.

А Елена, кончив танцевать, снова закурила, с жадностью втягивая дым. В этой жадности было что-то бабье, сильно ее старившее. Я хотел отнять сигарету, но она не отдала.

— Много куришь, — сказал я, — зубы посыпятся.

Она ответила в том смысле, что это все мура — только слово употребила грубей и грязней. Я проговорил невесело:

— Не нравишься ты мне, старуха.

— Вот видишь, а ему нравлюсь! — с вызовом ответила она. — Пошли чай пить.

И мы пошли пить чай.

В комнате Анюта резала торт, пластинки на проигрывателе меняла теперь Милка. А человек с мартышечьими ухватками уговаривал Милкиного мальчика добить графинчик…

Не Ленка мне не нравилась — как она могла мне не нравиться! Но давило происходящее с ней. Вот эта жадность к сигарете, небрезгливость к грязному слову, упрямое и злое лицо. И, конечно, же этот, с мартышечьими ухватками, хоть сейчас он, может быть, понимал Елену лучше меня.

Да и весь день рождения с торопливыми тостами и общим разбродом показался мне случайным и непрочным, словно распадающимся на глазах…

Милкин мальчик пить все же отказался, и лысоватый человечек вылил весь остаток водки в свой стакан — вышло как раз до края.

— Чтоб водка на столе осталась, — приговаривал он, — я такого греха на душу не возьму.

Елена подошла к нему и мягко положила руку на плечо.

— Не надо, а? — попросила она негромко. — Опять печень болеть будет.

— Да у нас в Полярном крае литр за водку не считают, — ответил он прибауткой, но с пьяным упорством в голосе.

— Тогда давай вместе, — сказала Ленка весело и быстрым, ловким движением вылила две трети водки в свой стакан. — За мир во всем мире!

Они чокнулись, выпили, и она, отвернувшись, передернулась от отвращения. Однако тут же вновь улыбнулась и поцеловала его дружески в плохо выбритую щеку.

Это для меня он был мартышка. Но для себя-то человек! И, как всякий человек, нуждался в понимании и заботе, в руке и дыхании близкого существа.

Но почему именно Елене выпала при нем эта роль?..

Кстати, через неделю мне пришлось взглянуть на Ленкин день рождения малость по-иному, когда знакомый еще по школе парень, ныне актер и довольно известный эстрадный певец, позвал на промежуточный юбилей: тридцать пять лет.

Торжество состоялось в «Праге», в небольшом зальчике. Стол был на двадцать персон, и сидело за ним ровно двадцать персон, словно не стол подбирали по гостям, а, наоборот, гостей по габаритам стола. Кого-то из пришедших я знал, с кем-то познакомился, про кого-то спросил хозяина.

Из старых наших приятелей не было никого.

Постепенно проявилась общая картина.

На юбилей были званы руководители театра, но не того, в котором он работал, а другого, в который как раз сейчас переходил. Кроме того — режиссеры радио и телевидения, бравшие его на запись, критики, хвалившие его или не хвалившие, но могущие похвалить. Кроме того — председатель жилкооператива. Кроме того — известный закройщик. Кроме того — влиятельный товарищ из Москонцерта. Кроме того — композитор, писавший юбиляру песенки. Кроме того — гинеколог, ценный человек, мало ли, что в жизни бывает.

Стол, как тарелка мухами, был обсажен нужными людьми. Просто приятель был я один, да и то вдруг усомнился: а может, тоже нужный? Все же в газетах подвизаюсь…

Один знакомый называет нужных людей «нужниками». Злое сокращение и некрасивое, но что-то в нем есть.

Тосты говорились продуманные и круглые.

Все это походило на юбилей фирмы с приветствиями от смежных организаций. Даже странным казалось, что выступают без бумажки.

Я решил досмотреть это мероприятие до конца — из профессионального интереса. Но ораторы повторялись, стало скучно и совсем уж противно.

Я ушел.

У Елены хоть «нужников» не было…

А вскоре я узнал про Ленку кое-что, очень меня порадовавшее.

В одной компании я случайно столкнулся с ее телевизионным режиссером. Слово за слово, обнаружилась пара общих приятелей, и по московскому обыкновению разговорились, будто век знакомы.

Парню было тридцать с чем-нибудь, замшевая курточка, вежливый голос, бородка — обычный служащий интеллигент.

Я помянул про Елену как бы между прочим, просто к слову пришлось, вроде бы даже имя не сразу вспомнил — хотелось услышать подлинное, непредвзятое мнение.

Реакция была мгновенная: парень просветлел и оживился.

— А-а! — сказал он и заулыбался. — Хороший человек.

Я сделал удивленное лицо:

— Да? А чем именно?

— Вообще — хороший, — сказал он.

— Дело знает?

— Даже не в этом суть. — Он опять улыбнулся и поискал фразу: — Понимаете, работа нервная, сволочная, а сволочью становиться не хочется. Так вот, пока она у меня ассистент — не стану. У нас ведь как — дергаемся, друг на друга рычим. Редактор гнет свое, я — свое, у актера, естественно, свой интерес. Спешка, нервы — и каждый тянет одеяло на себя. А она понимает сразу всех. И… Как бы это сформулировать… самим фактом своего присутствия не дает морально распускаться. Каждый за себя, а она — за всех.

— Как Господь Бог?

Он согласился:

— В общем-то, да. На телевидении без Бога нельзя — перегрыземся. Необходимый человек в группе…

А потом вышло так, что я уехал из Москвы надолго, почти на полгода. И по возвращении узнал от Анюты, что у Ленки теперь все в порядке: она влюбилась. Довольна, спокойна, даже курить перестала.

Но вскоре в какой-то компании я увидел их вместе и понял, что все не так просто — мужик Елене опять попался не мед и не сахар.

Был он лет сорока, крупен и резко некрасив, хотя в массивном лице с тяжелыми скулами чувствовалась угрюмая сила. Взгляд у него был настороженный, наперед недоброжелательный, и виделось, что даже трафаретная улыбка при знакомстве дается ему с трудом.

На Елену он смотрел редко, говорил с ней почти не разжимая губ, словно так и не смог до конца примириться с фактом ее существования рядом.

Она же вела себя с ним, как с ребенком или больным, то есть занималась какими-то делами, помогала хозяйке, разговаривала, шутила, но ежесекундно была готова среагировать на его слово или движение. Когда один раз ему пожелалось положить руку ей на плечо, а может, просто куда-нибудь повыше, Ленкино плечо оказалось точно у него под рукой.

Выглядела она действительно довольной и спокойной. Но к мужчинам почти не подходила, общалась с женщинами. Потом он вдруг встал и бросил не оборачиваясь:

— Пойдем.

Она в тот момент беседовала с хозяйкой, но тут же поднялась и пошла, на ходу договаривая фразу и улыбаясь.

Они ушли, а оставшиеся стали вздыхать и жалеть Елену за то, что с мужиками ей так не везет: попадаются, как по заказу, один другого тяжелей.

Несколько дней спустя мы с Ленкой созвонились встретились на полчаса в метро, и она мне рассказала все подробней.

— Ты прости, что я к тебе там не подходила, — сказала она. — Дело в том, что мой любимый ужасно ревнив, просто не выносит, когда я разговариваю с мужчинами. Он очень любил жену, а она его обманула с его же другом. Он сейчас никому не верит. Мне тоже не верит — приходится быть осторожной.

— Кто он у тебя? — спросил я.

— Мой любимый-то? Да инженер.

Она произносила эти слова — «мой любимый» — буднично, не выделяя интонацией, как замотанные семьей бабы говорят про мужей «мой пьяница» или «мой дурак».

— Он тебя любит?

Она ответила подумав:

— Да, пожалуй, нет. Ему сейчас трудно кого-нибудь любить. На всех баб злится, а я как раз под рукой.

Еще немножко подумала и заколебалась:

— Вообще-то, по-своему, может, и любит…

Ох уж эта любовь «по-своему»! На щеке ее, под глазом, темнел не до конца запудренный кровоподтек. Я спросил:

— Он, что ли?

Елена без обиды махнула рукой:

— А-а… С ним бывает.

Я сказал:

— Ну что ж, главное — чтобы ты была довольна. Тебе-то с ним хорошо?

Она пожала плечами:

— Да понимаешь… Как тебе сказать? В общем-то, это не важно — я ж его люблю.

Она уже посматривала на часы в конце платформы. Я посоветовал:

— Ты скажи, пусть хоть по голове не бьет. Уж очень у вас весовые категории разные. Угробит — его же и посадят.

— И передачи носить будет некому, — подхватила Ленка и улыбнулась.

На этой ее улыбке мы и разошлись — она бросилась к подошедшему поезду метро. Уже стоя в вагоне, сквозь незакрытую дверь попыталась объяснить:

— Он нервный, быстро раздражается. А тут еще я лезу со всякими глупостями…

Двери закрылись. И опять я подумал: ну за что ей так не везет?

Но разговор этот долго, чуть не месяц, не шел у меня из головы. И я стал постепенно сомневаться: да так ли уж ей не везет? Может, в другом дело?

Ведь девчонка неглупая и достаточно проницательная. Ищи она человека полегче да поуживчивей — ведь нашла бы. Ну, раз ошиблась, два — но не все же время подряд!

Видно, к легким мужикам ее саму не тянуло. Что искала, то и находила.

И вообще, думал я, что-то слишком уж скоро мы начинаем жалеть неудачливых в любви. Даже не пробуем разобраться: а на чей взгляд они неудачники? Если на свой собственный — ну, тогда можно и пожалеть. А если только на наш, со стороны…

Вот альпинист лезет на Памир, да еще гору выискивает самую каторжную, мы ж его не жалеем! Парень идет во врачи, на всю жизнь избирая общение с больными, увечными, слабоумными, — тоже не жалеем, бывает, еще и завидуем.

Люди стремятся к трудному не по ошибке и не по глупости, а чтобы в полную меру почувствовать себя людьми.

А Елена, пожалуй, лучше всего в жизни умела — любить. Всякий же талант, и любовь в том числе, требует груза на пределе возможностей. Так что, если смотреть поглубже, ей как раз везло. В работе, пожалуй, выложиться до дна не удавалось. Зато уж в любви все свое брала — точнее, отдавала…

Примерно так я тогда думал — может, и справедливо. Даже наверняка справедливо.

Но вот беда — в теории любое правило смотрится красиво и стройно. А в жизни выходит сложней и тягостней.

На практике Ленкина самоотдача выглядела примерно так.

Время от времени ее любимый звонил и скрипел в трубку, чтобы во столько-то она была там-то. Не занята ли она, может ли — не спрашивалось: подразумевалось, что дела важней, чем выполнить его желание, у нее нет. Они шли к его приятелям или еще куда-нибудь, а потом Елена провожала его до дома. Если только ее любимый не буркал вдруг на ближайшей остановке:

— Ладно, пока.

Тогда она ехала домой.

Впрочем, порой на мужика находило, и Ленка две-три недели жила у него. Она с удовольствием мыла полы, стирала, помогала его матери на кухне, а спала с ним — на широком диване или в кухне на раскладушке — это зависело от настроения ее любимого.

Случалось, ссорились, и Елена почти сразу же уступала. Иногда он заводился, бил ее, она обижалась и уступала лишь неделю спустя. В дни размолвок ходила издерганная, злилась на себя, на него тоже и все беспокоилась, как он там один. Она не думала, что без нее он жить не может — таких иллюзий у Елены не было. Она тревожилась, что без нее ему еще хуже, чем с ней.

Его мать девчонку любила и жалела за бескорыстие и легкий характер. Звала Леночкой, однако на «вы», и за помощь всегда вежливо благодарила, как бы подчеркивая временность и непрочность связавших их отношений. На каких правах жила Елена в этом доме? Спросите что-нибудь полегче…

Во всяком, случае, она не была ни женой, ни невестой, ни любовницей — тех все же любят, ни содержанкой — тем хоть платят.

Впрочем, есть еще одна форма отношений, достаточно универсальная: девушка. Елена была его девушкой — так, пожалуй, будет верней всего.

Однако и над этой любовью, главной в Ленкиной жизни, вскоре навис топорик. Ее любимому предложили поехать за рубеж, в Африку, на три года, с перспективой продлить в дальнейшем договор еще на три. Условия были хорошие, да и мир хотелось посмотреть — в общем, он согласился.

Но имелась некоторая закавыка: на столь длительный срок предпочитают посылать женатых.

В принципе, ее любимый жениться не хотел — считал, что одного раза с него вполне хватит. Но — куда денешься! — теперь пришлось об этом думать. Стирая рубашки или жаря на кухне котлеты, Ленка слышала, как он с матерью перебирал имена знакомых женщин на предмет необходимого для поездки мероприятия. Кончив хозяйственные дела, Елена возвращалась в комнату, и обсуждение продолжалось при ней.

Ее кандидатура даже не возникала. Ленка была слишком привычна и покладиста, слишком под рукой, чтобы рассматривать ее в качестве будущей супруги, достойной носительницы имени.

Как-то в минуту раздражения подруга Женька бросила:

— С чего это вдруг он на тебе женится? Ты и так на все готова!..

Но я думаю, что у ее любимого был более благородный резон.

Не мог же он не чувствовать, что их с Ленкой связывает не выгода, не страсть, не привычка, не трезвая молчаливая договоренность, а нечто подозрительно неосязаемое. Он же о любви и слышать не хотел. Ведь, в конце концов, Елене он мог поверить. А этого-то он и боялся больше всего. Один раз поверил…

Впрочем, и предложи он законный брак, она все равно вынуждена была бы отказаться. Куда бы она делась на шесть лет от больной матери?

По прошествии времени достойная женщина все же нашлась. Она подходила всем: была образованна, спокойна, приятна внешне и нелюбима. Ей тоже хотелось посмотреть мир.

— В крайнем случае, приедем — разведусь, — сказал Ленкин любимый матери.

С Еленой он о возможности развода не говорил, чтоб, не дай бог, не питала надежд.

Дня за три до загса он вдруг решил посоветоваться с ней.

— Как тебе Жанна?

— Вполне, — сказала Ленка и даже придала голосу некоторый энтузиазм.

— Но ведь не ax, — проговорил он мрачновато.

— Не ах, но годится.

Он посмотрел на нее раздраженно:

— Она же технолог по резине.

— Ну и что?

— А где там резина?

Елена пожала плечами:

— Можно найти работу по смежной специальности.

Он вдруг взорвался:

— Вот сволочная проблема! Ну не хочу я жениться! Понимаешь, ни к чему мне это!

Ленка, хороший товарищ, принялась успокаивать:

— Но ведь это же необходимо. Ну какая тебе разница — будет жить в соседней комнате.

Ее любимый вдруг счел нужным кое-что объяснить.

— Если другая жена изменит, — сказал он, — выгоню. А ты изменишь — убью.

Она задохнулась от радости, но по выработанной привычке сдержала улыбку, сдержала слезы, сдержала крик.

— Писать хоть будешь? — спросила беззаботно.

Он ответил угрюмо:

— А чего писать-то?

И Ленка, легкий человек, согласилась:

— Вообще-то верно…

В тот момент она уже знала, что никуда он от нее не денется.

А он ничего не знал. Не подозревал даже, какая хитрость и ловкость вдруг прорезались в девчонке, как цепко, намертво, ухватится она за эту свою любовь.

Ну кто бы мог подумать? Ведь такой простенькой казалась…

Теперь, время спустя, я пытаюсь понять: почему все, происходившее тогда с Еленой, вызывало во мне такую яростную горечь и боль, что и теперь это ощущение стряхнуть непросто. Ведь ей-то самой было хорошо. А если плохо, то по своей воле, по своему выбору плохо… Наверное, дело было вот в чем.

Я мало встречал в жизни таких людей, как Ленка. Я радовался, что она живет рядом, гордился, что она тоньше и добрей едва ли не всех знакомых девчонок, а вот дружит со мной, советуется, бродит по улицам и паркам, что возле именно моего плеча так часто покачивается ее задумчивая, в соломенных лохмах, голова.

И невыносима была мысль, что ее, которой я так горжусь, кто-то обидит или унизит.

А она жила своей жизнью, она любила, а если и мучилась — то любя.

Но мне-то ее любимые были чужими! И когда они, чужие, измотанные чужими мне бедами, обращались с Ленкой не как с прекрасной дамой, а просто как с близкой женщиной, во мне орала и корчилась от боли униженная ревнивая гордость.

Теперь мне стыдно за этот ор и за эту боль. Ибо гордость, в других случаях чувство вполне достойное, в такой ситуации — всего только злобная нищенка, беснующаяся у щиколоток любви…

И вот опять звонит у меня телефон. И почти забытый басок спрашивает с утробным подвыванием:

— Здесь живет знаменитый писатель?

— Здесь, — отвечаю, — где же еще?

— А мы слыхали, — гудит в трубке, — что он переехал в Исторический музей.

— Еще только переезжает, — говорю. — Ордер уже выписан, сейчас вестибюль ремонтируют. И пристраивают гараж — на двенадцать машин и одну телегу.

Трубка фыркает, но быстро овладевает собой:

— А это кто говорит? Его секретарша?

— Нет, — отвечаю, — это кухарка. Секретарша в декрет ушла. Так что место вакантно. Не хотите занять?

— Это зависит от условий, — отзывается басок.

Мы обсуждаем условия, после чего договариваемся встретиться и пойти, естественно, в кафе-мороженое — традиции надо уважать.

Я захожу за Еленой, но подниматься нужды нет — она ждет у подъезда.

Федот меня узнает, а может, и не узнает. Во всяком случае, прыгает у ног и, то ли из симпатии, то ли из бдительности, обнюхивает от подошв до колен — выше рост не позволяет.

— Здравствуй, — говорю я и целую Ленку в щеку. А она изображает на лице неземное блаженство и обещает щеку вставить в рамочку: сам великий писатель приложился.

— Ладно, — огрызаюсь я и прошу: — Дай посмотреть-то.

— Мы спим, — говорит Елена. — Нагулялись и спим. И плевать нам на всяких там посредственных драматургов.

Она все же наклоняется к коляске, приподнимает марлевую занавеску, попутно стряхивая снег, и мы вместе смотрим на девочку. Елену интересует, суха ли, меня — на кого похожа. Но что разберешь на третьем месяце!

Хорошо бы, на Ленку, думаю сперва. Но потом начинаю колебаться.

Может, лучше на него? Матери, конечно, жилы потянет, зато сама будет жить легче. Да и не так уж он, наверное, плох. Толковый, сильный инженер, и Елена вон как его любила.

А впрочем, думаю я дальше, у него-то разве легкая жизнь? С таким-то характером… Ладно, уж пусть лучше походит на мать. Тем более девчонка.

— Ну? — говорит Ленка и глядит на меня. — Качество работы обсудим по дороге?

Я удивляюсь:

— Так и пойдем?

— А чего! — отвечает она беззаботно.

Раз она не боится — мне-то что.

Идем по улице, коляску качу я. Прохожие явно принимают за счастливого отца, и это, в общем, приятно. Постарел, наверное, раньше стыдился походить на папашу.

Ленка идет рядом. А Федот бежит повсюду — и спереди, и сзади, и справа, и слева. Хороший пес!

— А его куда же? — спохватываюсь за полквартала до кафе.

— Это мы сейчас, — успокаивает она и достает из коляски большую хозяйственную сумку. — Федька!

К моему недоумению, Федот сразу же прыгает в сумку.

— Он тихий, — объясняет Елена, — скажешь — и лежит, пока не выпущу.

— Так, может, мы его на вешалку сдадим?

— Стоит подумать, — с серьезной гримаской кивает она.

Мы входим в кафе.

— Дай-ка, тут я, — говорит негромко Елена и сама вкатывает коляску.

— А это что? — удивляется гардеробщик.

— Это — девочка, — с дружелюбной улыбкой объясняет Ленка. — Вы не возражаете — она пока здесь постоит?

— А-а… — заикается гардеробщик.

— Ничего, — успокаивает Елена, — мы у самого входа сядем.

И идет вперед, неся сумку с Федотом.

А гардеробщик, поджарый и проворный, как хищная птица, прожженный гардеробщик, считающий людей на гривенники, гардеробщик с лицом угодливым и опасным, этот соловей-разбойник, ждущий своего мига среди вешалок, вдруг теряется, светлеет и кричит вслед:

— Да вы не беспокойтесь — мы уж тут приглядим!

И осторожно, двумя пальцами берется за гнутую ручку коляски.

Мы садимся у входа, за первый же столик. Сумку Елена кладет на пол, к батарее.

— Пусть погреется…

На чаевые в этом кафе расчет слабый, поэтому официантки расторопны.

— Два шарика черной смородины, — говорит Ленка, — один — крем-брюле…

Она медлит, заглядывая в меню, и официантка подсказывает:

— Значит, ассорти?

Но моя спутница легким ужесточением интонации — не зря в театр готовилась! — ставит ее на место:

— …а также два шарика клубничного.

— Два — черной смородины, один — крем-брюле и два — клубничного, — покорно повторяет официантка.

За что Елена награждает ее любезной улыбкой. Королева, да и только! Ее величество какого-нибудь Таиланда, путешествующая инкогнито…

Эх, мне бы года на три такую физиономию!

— Ну, мамаша, — говорю, — как ты в новом качестве?

— Ты знаешь, — отвечает и морщит лоб, — девочка спокойная, веселая, тьфу-тьфу-тьфу, не знаю в кого. Первое время даже вскакивала ночью — смотрела, дышит ли. Улыбается с трех недель, головку держит…

— Он знает?

— Ну что ты! — говорит Елена, поводит плечами и, в прежней своей манере, начинает дурачиться: — Почему это я должна с ним делиться? Он с молодой женой хоть дюжину наплодит под африканским солнцем. А я женщина одинокая…

— Мать его знает?

Она вздыхает:

— Вообще-то у нее кое-какие подозрения есть. Я к ней раньше часто ходила, потом, естественно, перестала, а теперь опять хожу. Так вот, она там что-то на пальцах подсчитала… Ну я, конечно, отпираюсь. В крайнем случае, скажу — не от него.

И снова начинает валять дурака:

— Скажу — дитя любви одного известного писателя, пожелавшего остаться неизвестным…

Я смотрю на Елену молча, я мучительно пытаюсь понять сразу все — и сказанное, и не сказанное, — и она, пожалев меня, принимается объяснять:

— Понимаешь… Во-первых, у него своя жизнь. Во-вторых, я совершенно не представляю его в роли отца. Он проживет в Африке еще лет пять. Ну, будет он знать — какая разница? Алименты станет присылать звериными шкурами? В конце концов, при чем тут он? Я этого сама хотела. А он не знал, и знать ему нечего.

Помолчав, она спокойно добавляет:

— Это мой ребенок. Только мой. А с ним все кончено.

Я спрашиваю:

— Сколько тебе сейчас платят?

Она снова морщит лоб — считает.

— В общем, выходит около ста сорока — это с халтуркой. Хватает. У матери пенсия — шестьдесят. А насчет этой особы, — она кивает в сторону вешалки, — я же теперь в конвейере.

Это я уже слышал от Анюты. Конвейер — мудрое изобретение молодых небогатых родителей, которые, скооперировавшись, выстраивают нечто вроде былой многодетной семьи. Какой-нибудь семилетний Петька вырастает из почти новых валенок, и они переходят шестилетней Машеньке, ее шубка — какому-нибудь пятилетку. И так, сверху вниз, идет обувка, одежка, рейтузики, ползунки. А в самый конец этого конвейера пристроилась личность, спящая сейчас в вестибюльчике кафе под присмотром хищного гардеробщика. Потом ее пеленки и чепчики двинутся дальше — к следующему поселенцу планеты…

— Понимаешь, — произносит Ленка и безоблачно смотрит мне в глаза, — может, я дура, но я довольна, что он уехал. Ну вот представь — был бы он тут. Сколько сложностей! А так — и он спокоен, и мне хорошо.

Тон у нее ровный, разумный и чуточку отстраненный, словно мы обсуждаем среднего качества кинофильм.

Умеет человек себя уговаривать!

Тут как раз и всовывается наш приятель гардеробщик. Ленка привстает, но он успокаивающе поднимает ладонь и наклоняется к нам:

— Спит спокойно, я вот и зашел сказать.

Он уходит почти счастливый, словно к радостной тайне приобщился.

А я вдруг замечаю, что какой-то парень все смотрит в нашу сторону. Он высок, он в джинсовом костюме и грубом свитере под горло, у него лицо и движения странствующего рыцаря, уставшего ездить по обыденным городам, без драконов и заколдованных царевен. Он отрешенно курит, и дым уходит в сторону и вверх, к плавно колеблющемуся мобилю. Я ловлю взгляд парня — а в нем тоска и зависть. Тогда я словно прозреваю.

Я смотрю на Елену и вижу ее. Не подросшую десятиклассницу, не мою память о ней, не мои мысли о ней — вижу ее саму.

Молодая женщина сидит со мной рядом — как говорится, интересная молодая женщина, личность, умная и спокойная. Сидит, ест мороженое, а вокруг простирается открытый, доброжелательный мир.

И ведь не стала красавицей, нет, не стала. И одета не воскресно — так, на вторник с минусом. Но что ей красота, что ей одежда, когда в лице столько уверенности, столько внутренней свободы, такой мир и покой…

Я не верю глазам, я пытаюсь стряхнуть с себя это новое, непривычное видение, я шучу, я смотрю на нее просто как на выросшую девчонку, как всегда смотрел. Я говорю себе: это же Ленка, моя лилипутка.

Но ласковое детское прозвище не клеится к ней, отпадает, как сухой лист от стены.