од вечер апрельского дня, когда в храмах Москвы ещё шла служба в честь святого Нифонта, епископа Новгородского, и преподобного Руфа, затворника печорского, на Арбате появился обоз из четырёх возов, впереди которого ехала большая колымага, запряжённая четвёркой буланых лошадей. Она свернула в Староконюшенный переулок, за нею потянулись два крытых возка и две повозки со скарбом. Было похоже, что путники одолели дальнюю дорогу и их кони тянули возы из последних сил. В Староконюшенном переулке обоз ещё раз свернул за угол, скрылся в Сивцевом Вражке и вскоре остановился у палат боярина Фёдора Григорьевича Адашева. В доме Адашевых приезда гостей в это время не ждали, ворота и калитка были на запоре. Но вот из колымаги выбрался священнослужитель, подошёл к калитке и подёргал за верёвочку. Где-то внутри двора что-то прозвенело, и калитка распахнулась. Перед священником появился пожилой дворовый человек и, улыбнувшись, радостно сказал:

— Господи, никак отец Питирим!

— Он самый, сын мой Онисим.

— Ворота прикажете отчинить?

— Да уж как тебе сподобится, а нам дальше некуда ехать.

— Сей миг и спроворим. — И Онисим крикнул во двор: — Гришутка, ну-ка лети ко мне! Распахни ворота!

— Погоди, Онисим. Ты допрежь боярину дай знать. А вдруг оказия какая и не позволит вольничать?

— Напрасно так глаголете, отец Питирим. Батюшка Фёдор всегда рад вашему приезду. Токмо он ноне на молении в Кремле и со всеми чадами.

— Коль так, отворяй ворота. Табором на дворе встанем, пока суд да дело.

— Да полно, отец Питирим. Для вас и в хоромах двери отчинены.

Вскоре лошади втянули колымагу, возки и повозки во двор. Из колымаги высыпало семейство отца Питирима: жена Авдотья, три дочери — Катерина, Пелагея, Мария — и сын Антон.

— Видишь, Онисим, с какой сворой я прикатил?

— Знаем же, отец Питирим, не от сладкой жизни бегаешь. Татарский полон кому не страшен!

— Да за себя-то я не боюсь, не дамся басурманам. О чадах скорблю. В прошлом году едва мы подворье покинули, как нехристи в Козельск нахлынули. Я как вернулся из стольного града к пастве, так сердце кровью и облилось: пустой град увидел — всё пограбили, кого в полон увели.

— Не приведи Господь, — вздохнул Онисим.

— И ворогу не пожелаю того, — согласился Питирим Вешняков. И заторопился: — Ты тут, сын мой Онисим, пригляди за чадами моими, а я в Кремник[1] слетаю, брата Фёдора попытаюсь в храме застать. Он в Благовещенском, поди?

— Знамо, батюшка Питирим. В другие храмы он не ходит.

На этот раз отец Питирим приехал в Москву с серьёзным намерением. Он отважился идти на поклон к митрополиту Макарию, чтобы тот дал ему приход поближе к стольному граду, дабы избавиться наконец от вечного страха попасть со всей семьёй в татарский полон. Иссякли у него силы вот уже десять лет кряду покидать каждую весну свой приход, оставлять сиротами прихожан, влачить с семьёй жалкое существование беженца. Страдал он и за детей, особенно за девочек. Ведь было же два раза, когда Крымская орда напала на Козельск зимней порой. Тогда Бог миловал: не удалось орде одолеть стены крепости, малой силой пришли. А будь войска чуть больше, как бы всё закончилось?.. Так размышлял сорокапятилетний отец Питирим, спеша по Арбату в Кремль, чтобы застать там на молении боярина Фёдора Адашева.

Но их встреча не состоялась. Был будний день, и у Фёдора Адашева оказались важные дела на службе. Вместе со старшим сыном Алексеем он исполнял их в Поместном приказе. В эту пору Алексей был при молодом царе Иване Четвёртом стольником[2] и по обряду ходил с ним в баню. «А в мыльне мылись с великим князем: боярин Юрий Васильевич Глинский да казначей Фёдор Иванович, сын Сукин; спальники да мовники князь Иван Фёдорович Мстиславский, да князь Юрий Шемякин, да Никита Романов, да Алексей Адашев среди знатных и сам знатным будет».

Спеша через Никитские ворота в Кремль, Питирим неожиданно встретил младшего сына Адашева — Даниила. Улыбчивый, весёлый, он летел навстречу отцу Питириму и застыл в шаге от него.

— Здравствуй, батюшка Питирим! — воскликнул он.

— О, Данилушка, сынок мой! Да какой же ты славный: и в плечах раздался, и ввысь поднялся. Ну есть Алёша Попович! — осматривая Даниила, восторгался Питирим. — Поди, за уши тянут?

— Да как-то так само получается, — смутился Даниил. — А ты, батюшка, ненароком в Москве?

— Ой нет, со всеми чадами прикатил. Да с низким поклоном к твоему батюшке иду, дабы пригрел. Сам знаешь мою маету.

— Батюшка мой в делах ноне допоздна. И братец тоже. Государь гостей иноземных принимает, так они при деле.

— Эка оказия! А ведь мне слово должно от него услышать. Даст ли нам твой батюшка приют?

— О Господи! — воскликнул Даниил. — Конечно, даст, как в прежние годы. Хоромы у нас меньше не стали, всем места хватит. А в Кремле ноне толкотня, посему идёмте домой. Я и распоряжусь по воле батюшки.

Они остановились на мосту через Неглинную, протекающую близ Троицких ворот. Здесь всегда было людно, а на сей раз даже тесновато.

— Да, идём, сынок, а то затолкают.

От Кремля к Арбату идти всё прямо. Какое-то время отец Питирим и Даниил молчали. Думали. И у них было о чём подумать вкупе. Даниил вспомнил, как четыре года назад, также апрельской порой, отец Питирим приехал к ним всей семьёй. Всё те же три дочери и сын, матушка Авдотья. Да показалось тогда отроку Даниилу, что старшая дочь Катя вроде бы не та, что год назад приезжала, а другая. Ей и шёл-то всего двенадцатый годок, а она была на дивчину похожа. Такую необыкновенную, каких в Москве и днём с огнём не сыщешь. Коса у неё пшеничная до пояса, сама выше Даниила, с тонкой шеей, глаза тёмно-серые, влекут к себе, как омуты. «И никак не скажешь, что это дочь священника», — почему-то думал Даниил. И что понуждало его смотреть на Катю неотрывно, смущать её своими чёрными глазами. И случилось так, что если в минувшее время Катя играла с Даниилом, со своими сёстрами и с братом, то тут она стала дичиться, избегать встреч с Даниилом. За трапезой она не поднимала глаз, строгость на лицо напускала, не улыбалась, и теперь Даниилу даже на ямочки на её щеках не доводилось посмотреть.

Так и миновало то летнее присутствие семьи Питирима в некоем отчуждении Даниила и Кати. В следующий приезд между ними оставалось всё, как и год назад, — отчуждённость, и не более. Лишь изредка Ката бросала на Даниила вопрошающие взгляды: чего ты добиваешься от меня? Но время шло, они взрослели, и год назад в первый же день приезда Катя улыбнулась Даниилу и сказала:

— А ты чудной, Данилка. Я теперь знаю, почему ты на меня глаза пялишь. Вот уж право…

— Знаешь, так скажи, — краснея, ответил Даниил и склонил голову в ожидании услышать слово отрады на всю жизнь.

— Больно надо. Тебе и самому ведомо, а меня только пытаешь.

На том их разговор и оборвался, потому что, как вести его, они не ведали. И Катя опять сочла за должное держаться от Даниила подальше.

И вот, шагая к дому, Даниил знал, что сейчас увидит ту, которая позволила ему утонуть в глубоком омуте, а сама… Тут Даниил споткнулся, потому как у него не хватило духу определить отношение Кати к нему.

Но если Даниил думал путано и неопределённо, подвергая себя мукам, то Питирим мыслил вполне ясно: проницательность ума и житейский опыт давали ему право сделать отцовские выводы из отношений Кати и Даниила друг к другу. И у него было основание пооткровенничать с любезным Фёдором, сыном Григорьевым. И то сказать, их дети уже созрели для того, чтобы исполнить о них сговор. Надеялся он, что Катя любезна Фёдору Григорьевичу и матушке Ульяне, а Даниил давно пришёлся по душе ему, Питириму Вешнякову, да и матушке Авдотье. Да и что тут скажешь, если дружба Адашевых и Вешняковых покоилась на дружбе костромичей — его отца и деда с отцом и дедом Фёдора. Всю жизнь, почитай, провели вместе Григорий Адаш и Игнатий Вешняк, плечом к плечу. Потому породнение с Фёдором Адашевым и было желанным Питириму, оно несло благо их семьям.

Питирим был высокого мнения о Фёдоре Адашеве. Выйдя из малоизвестных костромских вотчинников, добился он при молодом великом князе Иване Четвёртом больших заслуг и почестей. Ещё будучи стольником, Фёдор Адашев получил важное государево поручение от великого князя. Его назначили в посольство в Царьград. И то, что так радовало Питирима, было правдой. «То яж осени, декабря 26 1538 года, великий князь послал в царствующий град у турскому салтану Фёдора Григорьевича Адашева, да с ним подьячего Никиту Бернядинова, да сокольника с кречеты по салтанову прошению».

Знал Питирим и то, что в малолетство великого князя Фёдору Адашеву удалось ввести в кремлёвские палаты своих сыновей Алексея и Даниила. И они стали стряпчими[3] при государевом постельничем. Сам Фёдор Адашев с каждым годом становился всё ближе к великому князю. В 1542–1543 годах он вместе с князем Романом Дашковым выполняет волю государя по описанию замосковской волости в Вохне. И вот он уже окольничий[4], в одном шаге от боярства. И сыновья его — то любому зрячему видно, счёл Питирим, пойдут далеко. Всё по их глазам, по ликам видно. Большой заряд таился в них к государственному радению. Так думал отец Питирим, пока они с Даниилом шагали через Арбат к палатам на Сивцевом Вражке.

А там дворецкий Онисим всем уже распорядился, как бывало прежде: лошади у привязи под навесом, им корм задан, повозки в ряд поставлены, а по двору лишь челядь снуёт. Чада же с матушкой уведены в палаты. Они хорошо знакомы Питириму: вывезены из векового леса и срубленные в костромской вотчине в селе Борисоглебском, в слободе Бошаровой. Размышления Питирима прервал Даниил:

— Тебе, батюшка, отдохнуть надо. А там и наши вернутся от дел. Я тут банькой распоряжусь… — Даниилу не терпелось убежать в дом и там ненароком встретить Катю.

Священнику не составляло большого труда разгадать побуждения Даниила, и он согласился с ним.

— Ты бы, сын мой, проводил меня в тот покой, где бы голову преклонить можно.

— А как же, батюшка, конечно, провожу. В наших сенях и заблудиться легко.

Однако желание увидеть Катю на сей раз не исполнилось. Как развёл Онисим гостей по покоям, так они и не выходили оттуда, утомлённые дальней дорогой, спали. И только за вечерней трапезой, когда вернулись из Кремля отец и сын Адашевы и гости спустились из светёлок вниз, Даниил увидел ту, по которой полдня трепетно билось сердце. Она появилась в покое, прячась за спиной матушки Авдотьи, и сон с её лица ещё не улетучился. Оно было румяно, губы припухли со сна. Но ничто уже не мешало проявиться девичьей стати Катерины. За минувший год, как счёл Даниил, она стала ещё краше. Сказать бы ей о том, крикнуть: «Катюша, ты мне люба!» Да всё это невозможно, потому как в трапезной полно людей. Вот брат со своей женой Анастасией ждут, когда глава семейства Адашевых обнимется с главой семейства Вешняковых и отец Питирим благословит Алексея и Анастасию. А дочь Алексея Анна уже взялась за руки с Антоном, Маша и Поля тут же вьются. Они малолетки и чувствуют себя вольно. Катя наконец подняла голову и увидела Даниила. Глаза у неё распахнулись, и она улыбнулась, дважды поклонилась ему. Даниил тоже поклонился и почувствовал, как забилось у него сердце. «Она улыбнулась мне!» — воскликнул он в душе.

Но вот все сели к столу, и Даниилу удалось занять место почти против Кати. Застолье началось, взрослые выпили русской водки. Завязались разговоры. А Катя с Даниилом, так и не обмолвившись ни словом, все бросали друг на друга мимолётные взоры. Но и на них за столом поглядывали и даже разговоры вели то об одной, то о другом. Посматривая на Катю, Фёдор говорил больше не о ней, а о Данииле, словно купец на торге, набивал цену, ещё не предполагая, что священник Питирим предложит ему свой «товар».

— Мой Даниил цепкий. Едва ноне в феврале перед царской свадьбой привели его в Кремник, как он там был замечен государем и нашёл своё место. Уж сразу после свадьбы пятеро мужей стряпчих стлали постель государю и государыне, так Данила был среди постельничих.

— В его-то годы сие великая честь, — отозвался Питирим.

— Да вот погоди, скоро будет свадьба Юрия Васильевича, брата государева, мой-то опять окажется среди первых близ князя Юрия.

— Знать, Божья благодать на него снизошла. Иной ведь всю жизнь подле господ вьётся, а выше подьячего не встанет.

— Это уж точно так, — согласился захмелевший Фёдор Григорьевич. — Да я, однако, к чинам его не погоняю. Вот и Алексея не понукал. Сам он у меня в гору поднимается. Знать, кому что от Бога дано. А ведь чтили его в Кремнике всего-то за младшего костромского сына боярского. Он же старший. Поди ж ты…

Воздав хвалу старшему сыну, Фёдор вновь взялся за младшего:

— Заметил я, однако, как Данила покружил близ воевод, так потянуло его в ратное дело вникнуть. Что будет, не ведаю…

Когда выпили ещё по кубку хмельного, отец Питирим мимоходом заметил:

— Женить бы тебе Данилу надо.

Надеялся он, что Фёдор наконец поведёт речь о его старшей дочери. И не ошибся.

— Так ведь сие неминуемо, — согласился Фёдор. — Дай вижу, какой уже год ходит мой Данила с обожжённым сердцем. Посмотри-ка на них. Думаешь, зря зыркают друг на друга?

— Так моя-то ещё молода, батюшка Фёдор, — заметил Вешняков.

— Ведаю то. А через год и невестою поднимется, глаз не оторвёшь.

— Что Богом дано, не отнимешь.

Радоваться бы отцу Питириму, что само по себе всё получилось на сватовство или на сговор похожее. Но в душе у него не было блаженного чувства умиротворённости. Он сожалел о том, что надо ещё год ждать, когда с чистой совестью можно выдать дочь замуж, не нарушив каноны православной веры. Сердце-вещун подсказывало, что всё сложится по-иному и Господь не соединит его дочь в законном браке с Даниилом Адашевым, потому как не Всевышнему, нет, а какой-то злой силе неугодно свести две чистые, непорочные души в супружестве. Однако у Питирима язык не повернулся сказать о том, что сговор ни к чему: судьбы, дескать, у наших детей иные. Да и хмель взял своё. Хотелось добрые дела вершить, и он ответил ждущему его слова отцу, радеющему за благо своего сына:

— Ты, батюшка Фёдор, считай так: от меня тебе низкий поклон за то, что заметил мою доченьку. А коль желаешь большего, то и сговор можем завершить полюбовно, ибо моя доченька чести твоего дома не уронит. Вешняковы испокон веку следом за Адашевыми идут.

Супруги Фёдора и Питирима хотя и «кумовали» о своём, но весь разговор, которым были заняты их «государи», слышали и в согласии между собой кивали головами. Так мирно и тихо, пока Катя и Даниил кидали друг на друга мимолётные взгляды, родители определили их судьбы: быть им через год мужем и женой. Оставалось только объявить детям свою волю.

Родители были намерены сказать Катерине и Даниилу об их помолвке в день Великой субботы, накануне светлого Христова Воскресения. А до тех славных дней русского православия весь московский народ постигло жестокое бедствие. Однако в день поминовения воскресшего Лазаря Даниилу и Кате дали понять, что они наделяются волею держать себя друг к другу, как и в прежние годы, по-родственному, легко и доверительно. К Катерине подходила матушка Авдотья, что-то шептала ей. Та же улыбалась и согласно кивала головой.

— Всё так и будет, родимая, как ты говоришь, — отвечала ей Катя.

Вскоре дети ушли из-за стола. Следом за ними покинули трапезную и Даниил с Катей. Все вышли во двор. Дети остались играть в салки, а Катя направилась к воротам, зная определённо, что Даниил идёт за ней. У калитки она сказала:

— Вечер такой отрадный. Может, сходим к Москве-реке на наше место? Помнишь, где плотвичек ловили?

— Как не помнить! И я готов. Вот только не запоздниться бы.

— А мы туда и обратно.

Даниил вспомнил, как они птицами летали «туда и обратно» на Москву-реку и купались там летней порой. И ему стало грустно, потому что то время безвозвратно улетело. Теперь им уже стыдно бежать. Они должны идти степенно. Но каково это, ежели от всех ворот, с мостков смотрели на них соседские кумушки и судачили о новоявленной паре! Однако Катю не смутили любопытные взоры. Она шла не то чтобы с гордыней на лице, но голову держала высоко. И вот уже Сивцев Вражек позади, они пересекли Плотников переулок и вышли к Сенной площади. За нею — уклон к Москве-реке. Уже опускались сумерки тёплого апрельского вечера. В зарослях ивняка, черёмухи, нависших над рекой, примерялись к пению соловьи.

— У нас в Козельске рядом с домом речка Жиздра протекает, так там тоже соловьиная роща есть, — остановившись близ воды, сказала Катя.

— А я даже в Кремле слушал соловьёв. Там за стеной Неглинка вся в зарослях, и вот птицы там утешаются…

Катя увидела бунт[5] брёвен, позвала Даниила:

— Идём посидим. Так хорошо тут!

Они забрались на брёвна и уселись на толстый сосновый кряж. Сидели молча, испытывая некую скованность. Помнили они, что прежде без умолку могли говорить о чём угодно, а тут будто воды в рот набрали. И вновь эти мимолётные взгляды, как за столом во время трапезы. Знали же, что пора нарушить затянувшееся безмолвие, потому как у кого-то из них не хватит мужества играть в молчанку, и тогда он или она встанет и скажет: «Нам пора домой». А Даниилу очень хотелось о чём-то поговорить, хотя бы о своей службе в Кремле. Но понял он, что это получилось бы так, будто он хвалится своею службой. И ничего больше Даниилу не приходило в голову, что было бы интересно Кате. И всё-таки, не вытерпев мук молчания, Даниил заговорил первым. И голос его был бодрым, напористым, вызывающим на ответы, потому как он осознал, что это самое главное и наболевшее как у него, так и у Кати.

— А знаешь, Катюша, вот сегодня как увидел тебя, так и вспомнил, что весь год думал о тебе. И днём, и по ночам, и на службе. Вспоминал, как мы с тобой раков ловили, как в жмурки играли. А теперь уж и не знаю, будем ли? Ты вот приехала такая строгая, повзрослевшая, на меня не глядишь, только стреляешь глазами.

— Но я ведь тоже о тебе думала зимними вечерами. И даже гадала на Святки. Свечи жгла и в воду воск сливала. Ещё мы за ворота башмачок бросали. Всякое другое в сочельник было, — поведала Катя.

— И что же ты в гадании увидела?

— Многое. Да проку в том мало. Не светило мне счастье в гадании, — тихо ответила Катя.

— Да всё у тебя будет хорошо! — воскликнул Даниил и добавил: — Ведь я понял, что за трапезой о нас с тобой родимые говорили.

— И я так поняла, Данилушка. И даже слышала: сговор шёл у наших родимых.

— И мне так показалось. И нам с тобой радоваться бы надо, ежели твоя душа лежит ко мне.

— И радовалась бы, да ведь год впереди, и его надо прожить, пока нам с тобой суждено будет венчаться.

— Ты чего-то боишься? — И Даниил в порыве горячности взял Катю за руку. — Откройся, Катюша.

— Боюсь. Многого боюсь, Данилушка, а назвать свои страхи не могу. Не знаю, с чего они меня одолевают. Или гадание тому виной, или ещё что-то скрытно от меня пребывает.

— Но, Катюша, так не должно быть. Тебе надо избавиться от всех страхов. Защити себя молитвой, и я тебе вторить буду. Вместе мы одолеем все напасти. И ты помни: весь этот год я буду страдать вместе с тобой. И знай, Катенька, я люблю тебя. Люблю! — И Даниил приник к руке Кати губами.

— Спасибо, Данилушка, ты мне тоже любезен. И сердце моё тоже тянется к тебе. О, если бы не это гадание в сочельник!

— Забудь о нём думать. Забудь! Мы с тобой всё одолеем. А гадание всегда пустое дело.

— Я бы хотела в это верить. Но никак, никак! Оно торчит в душе, как заноза, как колючка шиповника. И всё этот Козельск…

Даниил понял, что все страхи Кати связаны скорее не с гаданием, а с её степным городком, стоящим на границе Дикого поля. И он сказал:

— Тогда просись у батюшки остаться здесь, в Москве. Ты проживёшь у нас год, и он будет благодатным. Ты станешь учить грамоте ребят, а я буду на службу бегать.

— Ой, Данилушка, батюшка ни за что не согласится оставить меня без призору. Да и матушка тоже.

— Я сам их упрошу. И батюшка мне поможет. Это же так просто. Ты проживёшь у нас год как моя сестра.

— Твоими устами да мёд бы пить, — тихо проговорила Катя и провела мягкой, тёплой, ласковой рукой по лицу Даниила.

Он же стал целовать её ладонь.

— Идём, Катюша, домой, и мы сегодня же уговорим твоего батюшку.

— Нет-нет, только не сегодня. Вот как переживём у вас лихую пору в Козельске, так и поклонимся ему в ноги.

— Ты права. Мы так и поступим. А пока спрячь уныние. У нас с тобой всё хорошо и нет повода для печали. А теперь пора домой. — Даниил взял Катю за руку и свёл её с брёвен. Он вскинул свою и Катину руки вверх и воскликнул: — Как чудесно вокруг, как тихо! — И с улыбкой добавил: — И, поди, плотва хорошо клюёт.

— Вот мы завтра и узнаем, — ответила Катя.

В пути до Адашевых палат Даниил расспросил Катю, как прошёл минувший год в Козельске.

— У нас по Москве слухи ходили разные, что Крымская орда по осени вломилась в наши пределы. А до Козельска она не докатилась?

— Прошлой осенью, когда уже и морозы давали себя знать, вдруг прихлынула под город малая орда. Сказывали, что в округе поразбойничала, а на крепость не отважилась напасть. Стоял у нас в зиму ертаул[6]. Он прогнал её. Но мы все страху натерпелись.

У ворот на подворье Адашевых Катю и Даниила встретили их отцы.

— Мы уж за вами хотели было идти. Матушки заволновались.

Катюша прижалась к отцу, и все отправились в палаты. В трапезной отец Питирим совершил молитву на отход ко сну. Все были довольны минувшим днём. И лишь Даниил и Катя уснули не сей же час, а после долгой бессонницы, навеянной непростым откровением Кати на берегу Москвы-реки. Даниил ломал голову над тем, что могло прийти девице в вечера святочного гадания и почему она так упорно хранит тайну, несмотря на все его просьбы открыть её. Катя же корила себя за то, что дала повод любезному ей Даниилу волноваться за их будущее. К тому же она вновь переживала то, что нагадала себе в святочные дни. Но молодость взяла своё, и вскоре невольные страдальцы уснули. А утром, как повелось, все встали с первыми лучами солнца, и после лёгкой трапезы оба семейства отправились в Кремль на богослужение. Так уж было принято у Адашевых, что они обязательно водили гостей в кремлёвские соборы и, случалось, возвращались с моления далеко за полдень, простояв на Божественной литургии, которую чаще всего правил сам митрополит Московский Макарий.

В соборе Успения Даниил и Катя стояли рядом за спинами родителей, и у них случались минуты посмотреть друг на друга. После минувшего вечера Катя как-то сразу повзрослела и теперь смотрела на пригожего Даниила с нежностью. За прошедшую ночь она открыла для себя не только то, что он ей любезен, но и то, что она любит его. За четыре года знакомства у неё накопилось в душе столько отрадных впечатлений о Данииле, что лишь каменное сердце не загорелось бы чистой любовью к этому щедрому на душевное тепло отроку, а теперь уже юноше, готовому стать мужем.

После моления Даниил попросил отца освободить его от присутствия на государевой службе на нынешний день.

— Ты уж, батюшка, замолви за меня слово перед князем Иваном Фёдоровичем Мстиславским, ибо нынче я при нём должен быть.

— Ой, стряпчий, смотри, долго я потакать тебе не буду. Знаешь же, как строг Иван Фёдорович, — ответил отец. И всё-таки проявил милость: — Ладно уж, ноне ради гостей испрошу тебе волю.

— Спасибо, батюшка, — поклонился ему Даниил, да тут же попросил священника Питирима разрешить Кате погулять с ним по Кремлю и близ него, сходить в Китай-город: — Вы уж потрапезничайте без нас, батюшка Питирим.

Тот лишь посмотрел на свою матушку, увидел в её глазах милость и сказал:

— Идите, гуляйте. Да только не заблудитесь.

Весенняя Москва жила шумно. В Кремле было многолюдно. Кричали коробейники, приманивая молодиц румянами и белилами, разными украшениями. Кричали звонко: «Вот серьги всем молодицам! Вот дробница северная! Ожерельица серебряные! Подходи, покупай!»

Даниил порывался подойти к коробейникам.

— Я куплю тебе зеркальце или ожерельице, — говорил он Кате. — Что тебе нравится?

— Не надо, Данилушка. Матушка меня укорять будет, — просила Катя и уводила его подальше от коробейников.

Она увела Даниила и от шумной Соборной площади в церковь Ризположения.

— В прошлом году батюшка приводил меня сюда. Такой чудесный храм. И эти образы святых…

— Я тоже бываю в этой церкви.

Даниил поставил две свечи пред ликом Божьей Матери. Вместе с Катей помолился, а когда выходили, сказал:

— Я хотел бы привести тебя в этот тихий храм венчаться.

Катя склонила голову, румянец вспыхнул на её лице, она тихо ответила:

— Дай Бог, чтобы наше хотение сбылось.

Побыв во всех храмах Кремля, Катя и Даниил вышли на Красную площадь. Был торговый день, и над площадью гулял монотонный гул тысячной толпы, мычание коров, ржание лошадей и ещё многие другие звуки, рождённые на торге.

— Я не люблю это место, — сказала Катя. — Вот если бы на батюшку Ивана Великого подняться. Как я люблю на мир с высоты взирать! У нас на дворе стоит вяз саженей пятнадцать, так я на него взбиралась: степь до окоёма видна. И солнце для меня заходило позже, чем для других.

— К торгу надо привыкнуть. Я на дню по несколько раз окунаюсь в него. Но, ежели в тебе есть жажда к высоте, идём на колоколенку. Даст Бог, рынды[7] там знакомые стоят. — И Даниил, взяв Катю за руку, повёл её обратно в Кремль.

Стражники возле входа на колокольню и впрямь стояли и кого попало на неё не пускали. Но стряпчего Даниила Адашева они знали, и он был им любезен. И когда он попросил пустить его на высоту небесную, старший из них, матёрый воин с бердышом[8] на плече, ласково сказал:

— Милости просим, сын Фёдоров.

— Спасибо, батька Родим, — ответил Даниил и повёл Катю в гулкий сумеречный каменный ствол колокольни.

Их шаги по каменным ступеням звонко взлетали вверх, и эхо возвращалось к ним. Поднимались долго, ноги ломило от усталости. Но вот и звонница. Колокола и не тронутые рукой человека издавали звуки. Они были едва уловимы, но в них таилась сладость серебряного звона. Катя и Даниил остановились на пороге звонницы и с удивлением посмотрели друг на друга.

— Это наши шаги их разбудили, — произнёс Даниил, словно открыл некую тайну. Да так оно и было: он ведь многажды в тишине взбирался на колокольню.

Почти крадучись, они подошли к парапету и замерли, увидев безбрежное море палат и храмов стольного града. Катя ухватилась за руку Даниила, от волнения её зазнобило.

— Чудо-то какое, Данилушка. Высота небесная, страсти Господни, — шептала она в самое ухо Даниилу.

— И впрямь чудо, Катя. Я когда впервые взлетел сюда, так и обомлел. Да маленький был: батюшка привёл. Потом уж я и один поднимался. И всё время взгляд мой притягивал вон тот монастырь.

— А почему притягивал? Тайна какая влекла?

— Тайна. В том Рождественском женском монастыре обрекли на жестокий постриг великую княгиню Соломонию. Она была женою отца нашего государя-батюшки и волею случая не ставшая его матушкой.

— И где она теперь, страдалица?

— Сказывают, в Суздале, в Покровский монастырь упрятали. Там она и младенца родила. Да убрали его куда-то, так и пропал.

— Господи, страсти какие. Укрепи её дух, Всевышний.

— Большего и не пожелаешь. — Даниил повёл Катю на другую сторону звонницы. — А вон видишь маленькую церковь? Это храм святого Антония, близко от Колымажного двора. Говорил батюшка, что там меня крестили…

Даниил и Катя ещё долго ходили от одного парапета к другому, и он рассказывал ей о всех памятных местах Москвы, какие ему были ведомы. Не мог он сказать ей только одно: что через два дня по воле злого рока над Москвой взметнётся и начнёт гулять жестокая огненная стихия, которая станет пожирать беспощадно всё, что радовало его глаз в Московском море. Этого Даниилу и всем честным москвичам пока не дано было знать. Но огненная стихия не обойдёт стороной Адашевых и Вешняковых и пронзит болью впечатлительную юную Катю.

У Даниила и Кати были ещё впереди два тихих и благостных дня, и похоже было, что оба они будут вспоминать эти московские дни всю оставшуюся жизнь.

Налюбовавшись на весеннюю Москву, которая уже утопала в молодой зелени, они покинули колокольню и Кремль. Даниил повёл Катю к набережной Москвы-реки, чтобы полюбоваться на сотни судов, заполонивших её русло и прибывших в столицу из самых дальних земель Руси, откуда только есть водный путь. Потом они осматривали стены и башни Китай-города и долго любовались могучей угловой башней, которой через три дня не станет. Крепостные стены Китай-города всем россиянам были в новинку. Они охватывали торговый посад Китая, тянулись до самых кремлёвских стен. Их возвели во времена Ивана Третьего и Василия Третьего. Стены были ниже кремлёвских, но поражали своей мощью и толщиной в три сажени. И все стены испещрили бойницы. Даниил был в восторге от этой крепости и с жаром рассказывал Кате, какие сильные приступы можно отражать за этими стенами.

— Вот смотри, голубушка, это стрельницы подошвенного боя. Чуть выше ведётся средний бой. Там, над ними, стрельницы для верхнего боя. Всё это для стрельцов с пищалями. А из пушек можно стрелять со стен и из-за стен навесным огнём…

Слушая Даниила, Катерина мило улыбалась. Такого увлечённого рассказчика она ещё не видела. И он всё знал о крепости. Она подумала, что перед нею истинно будущий воевода.

Осмотрев новую крепость, Даниил и Катя отправились через центр города на Сивцев Вражек. Они шли, держась за руки. Москвитянам было непривычно видеть такую пару. Казалось многим «матушкам», что уж слишком вольно они ведут себя. Ну ежели брат с сестрой, то куда ни шло. Да ведь нет между ними ничего родственного: она сероглаза, белолица, ямочки на щеках появляются, коли улыбается, коса цвета спелого пшеничного колоса — русачка, одним словом. А он смугловат, усы чёрные пробиваются, черноглаз, в талии тонок, в плечах широк. Ну есть восточный князь, кои наезжают иной раз к царю. Вот и гадай.

Однако сегодня Даниил и Катя не замечали на себе ничьих взглядов, какими бы осуждающими они ни были. Даниил испытывал радужное состояние оттого, что полный день провёл рядом с той, которую видел только «из-за угла». Да и отчего было смущаться от кого-то, ежели сговор свершён и отныне они суженые! Прошедший день внёс спокойствие и в смятенную душу Кати. Она ни разу не подумала о святочном гадании, грозящем ей неминуемыми бедами. «Я прожила этот день под крепким крылом воеводы», — так подумала она. Улетели из груди тревоги. Ведь ей жить да жить у Адашевых до самой глубокой осени. И она настраивала себя на то, чтобы прожить эти летние месяцы рядом с Даниилом без каких-либо упрёков со стороны и её, и его родных. Не приведи Господь, чтобы её уличили в каких-либо пороках!

Катя и Даниил появились в Сивцевом Вражке уже в сумерках угасающего апрельского дня, как раз перед вечерней трапезой. Они были усталые и голодные, но довольные минувшим днём. Их встретили три супружеские пары: Фёдор с Ульяной, Питирим с Авдотьей и Алексей с Анастасией смотрели на них с осуждением.

— Эко вы задали нам мороки болеть за вас и беспокоиться, — строго сказала матушка Ульяна. — Много воли вам дали родители.

— Это я виноват, семеюшка, меня и казни, — отозвался Фёдор. — Сам отпустил вожжи.

— Простите нас, матушки и батюшки. Благодать весенняя головы затуманила, — с поклоном произнёс Даниил.

— И коль в седьмой раз повинился брат после греха, простить его надо, сказал Господь Бог, — с улыбкой молвил отец Питирим.

— Уж коль так, то и простим, — подвела черту матушка Авдотья.

На том и кончились внушения гулёнам. Все пошли в трапезную, прибежали кучкой дети. В трапезной Даниила и Катю ждал великий сюрприз. На столе между яствами высился необычный для повседневной пищи пирог-каравай. Ещё стояли серебряные блюда с гречневой кашей и лежала на серебряной тарелке большая головка костромского сыра. Катя не поняла сути украшения стола, а Даниил, как более искушённый в свадебных помолвках, догадался, что к чему. Сердце его забилось от волнения, на лбу выступил пот, он посмотрел на Катю и остался доволен, что она ещё не ведает того, что предстоит ей пережить. А это было приготовление для исполнения брачного сговора.

Так и случилось. Когда все уселись за стол, утихомирились, поднялся Фёдор Григорьевич и повёл речь:

— Многие лета живём мы в мире и товариществе, два костромских вотчинника. Ноне дети у нас есть в зрелом возрасте. Вот мы и оговорим в вольный час свершение над детьми нашими сговора и помолвки.

Катя восприняла эти слова как гром среди ясного неба, и уже готов был вырваться крик: «Нет и нет!» Но как глянула на Даниила, так поняла, что этот крик будет самой жестокой расправой над любящим её человеком. Да знала же она, что воля родителей безгранична и, откажись она сегодня от помолвки, завтра выдадут её замуж и сговор пройдёт заглазно, а кого для неё найдут в наказание за непокорство, того и Всевышнему неведомо. И когда Катя услышала вопрос отца: «Доченька, согласна ли ты почтить волю отца и матушки, мил ли тебе сын Фёдоров Даниил?» — она встала, нашла в себе силы посмотреть на отца и на Даниила и чётко вымолвила:

— Согласна, батюшка и матушка.

Тут же последовал вопрос Фёдора к Даниилу:

— Согласен ли ты, сын мой, почтить волю родителей?

— Отрадно мне исполнить вашу волю, батюшка и матушка.

— Ну так подойдите сюда. — Катя и Даниил подошли к Фёдору. — Вот вам ложка и нож. Ты, Катенька, разложи кашу на всех свидетелей да поровну. А ты, сынок, разрежь каравай-пирог, да не ошибись, одели каждого куском. Мы же, родители, над сыром помолимся, подумаем, как его разделить.

И началось домашнее священнодействие: Катя кашу всю по тарелкам раскладывала, Даниил пирогом-караваем всех оделял, и помогали ему Ульяна да Авдотья. Тут и медовуху по кубкам Алексей с Анастасией разлили. Детям сыты[9] налили. И пошло русское пированье по поводу столь знаменательного события в жизни двух семей. И завершилось оно тем, что был заключён брачный сговор и намечен день свадьбы на февраль будущего года.

— И повенчаем мы вас в самом Кремле, в храме Ризположения, — завершая благостный вечер, сказал Фёдор Адашев.

И все были бы довольны этим вечером, если бы заноза в душе Кати не дала себя знать. «А свадьбы-то и не будет», — испустила она тяжкий вздох. И для неё самой это было настолько неожиданно, что на глаза навернулись слёзы и, дабы скрыть их, она нагнула голову к самому столу, да так и сидела, пока к ней не подошла мать.

Утро 11 апреля 1547 года выдалось на редкость погожее. Всюду по Москве уже подсохли улицы. Сады буйно распускались, белокипенно цвела черёмуха. Адашевы, отец и два сына, с первыми лучами солнца покинули палаты и поспешили в Кремль на службу. У окольничего Фёдора дела были поважнее, чем у его сыновей, которые к этому времени ходили в стряпчих: Алексей в главном приказе державы — Поместном, а Даниил при воеводах в Разрядном приказе. Сегодня Фёдор был намерен покинуть Москву, чтобы выполнить поручение царя и побывать в загородном дворце, в Коломенском, навести там порядок. Сам-то он был волен уехать тотчас. Надо было лишь послать человека на Колымажный двор, чтобы подали карету. Но хотелось ему взять с собой Питирима, Даниила и Катю. Он думал вместе с ними осмотреть дворец после зимы, потом отправить молодёжь гулять по Коломенскому, а самому заняться заботами о Питириме. Была у него задумка перетянуть священника со службы из Козельска в Коломенский храм. И место священника там пустовало. Знал Фёдор, что Питирим пришёлся бы по душе молодому царю: видом благороден, голосом чист, памятью крепок, книжен изрядно. И стал бы Питирим иереем в царёвом храме. Но пока всем этим Фёдор ни с кем не делился: нельзя благовестить раньше времени. И Питириму не будет ведомо, зачем его в Коломенское повезут. Что поделаешь, а вдруг задумка лопнет.

Как пришли в Кремль, Фёдор обратился к младшему сыну:

— Иди, Данилша, к главе приказа, скажи, что я прошу тебя в помощь выполнить царёву волю в Коломенском дворце. А какую, ежели спросит, так скажи, что не ведаешь. На месте, дескать, обскажут.

— Ой, батюшка, строг ноне будет Дмитрий Романыч. Не даст мне воли. Я ведь и вчера отпрашивался.

Фёдор не настаивал. Знал, что Романов-Юрьев, как и Захарьин-Кошкин, после того, как породнились с царём благодаря Анастасии, гордостью взыграли непомерно и без унижения к ним не подойдёшь.

— Ладно, Бог с ним, не ходи к приказному боярину. Без нужды шапку нечего ломать. Иди к своему делу.

— А ты, батюшка, когда вернёшься из Коломенского?

— И не ведаю, но, даст Бог, завтра к вечеру вырвусь. Я ведь хотел взять отца Питирима, тебя и Катю туда. Вы бы с Катей красоты посмотрели, мы бы с Питиримом дела делали. Теперь без тебя умчим.

Даниил с досады чуть не взбунтовался. И что бы стоило поклониться боярину, умилостивить его, отпустил бы! И вновь с Катей-отрадой провёл бы день. Выход, однако, Даниил нашёл скоро.

— Батюшка, я примчусь к вам повечеру. Как службу кончу, так на Ласточку и у вас…

— Ну смотри. Да беги, беги на службу, не задерживайся.

И отец с сыном расстались на Соборной площади. Даниил побежал к арсеналу, где в правом крыле располагался Разрядный приказ. Он и ста шагов не сделал, как навстречу ему неведомо откуда выскочил послушник Чудова монастыря Ивашка Пономарь.

— Здравия желаю, ваше благородие.

И пономарь согнулся перед Даниилом в земном поклоне. А как выпрямился, чуть ли не на голову выше Даниила стал. Его лицо ещё не утратило отроческой округлости, и на нём сверкала улыбка. Лик его казался глуповатым. Но это была обманчивая видимость. В серых, глубоких и затенённых густыми ресницами глазах таилась большая разумная сила. На нём была чёрная монашеская мантия, подпоясанная верёвочкой из липового лыка. На месте он не стоял, а прыгал из стороны в сторону.

— Что тебе надо, Ивашка? Ишь под ноги ломишься, как лось, да мельтешишь перед глазами.

Не пряча улыбки, пономарь ответил:

— Милости твоей прошу, воевода.

— Какой я тебе воевода?

— А ты будешь им, мне то ведомо. Потому и прошу тебя избавить меня от скудной жизни, от узды из верви крепкой, от монастырской кабалы. Ивашке, как молодому жеребёнку, воля нужна.

— Зачем же в монастырь на послушание пошёл?

— Так батюшки нет, матушки нет, а опекун-то паук. Опутал паутиной и — в послушники.

— Вот и просил бы у него воли.

— Пытался. Грит, в Чудовом тебе плохо, так в Волчью пустынь отвезу. Там будет вольно.

— Отчего он так жестокосерд к тебе?

— Вельми жестокосерд. Избу мою рубленую забрал. Туда погорельцев пустил, мзду с них получает. А я вот в монастырь угодил.

Ивашка был года на три помоложе Даниила, но покрепче статью, и грудь у него была бойцовская, руки в пудовые кулаки сжимались. И подумал Даниил, что, ежели попал бы Ивашка к добрым людям, вышел бы из него отменный ратник. Он спросил Пономаря:

— Как же я могу взять тебя из монастыря? Твой дядя, поди, воспротивится, препоны чинить будет.

— Как пить дать воспротивится, и препон не оберёшь.

— Вот видишь!

— А ты ему грамоту под нос от Разрядного приказа.

— Это какую же грамоту? — удивился Даниил. «Вот и подумай, дурак-дураком, а умный», — мелькнуло у него. — Ну говори, мне некогда с тобой лясы точить. Какую тебе грамоту нужно?

— А ту, что в феврале — марте по городам и весям рассылают, на береговую службу зовут русичей.

— А ты из дураков да ранний, Пономарь. Откуда тебе ведомо про те грамоты?

— Так к нам в монастырь приносят списки делать. И я делал.

— Вон что? — удивился Даниил. — Да ты и письмён и книжен, выходит.

— Сподобился. Сподручно оказалось.

— Ну идём. Нечего столбами стоять.

И они пошли рядом.

— Я тебя вот о чём хочу спросить: зачем тебе воля? Это ведь такая вещь, что не каждый ею может распорядиться.

— Ведаю то, воевода. Да мне она и нужна-то на день, на час, чтобы отраду душевную испытать.

— Ишь ты, какой заковыристый. Говори без загадок.

— Да просто все: ты мне добудешь волю, а я к тебе служить пойду. Вот и вся недолга.

— Голову ты мне морочишь, Ивашка. Иди к монахам, а мне на службу пора.

— Господи, и ты, воевода, жестокосердный! Да ведь лучше, чем я, ты не найдёшь себе рынду. Я ведь лихой. И саблей, и мечом владею. Испытай же, испытай! — И Пономарь отважно надвинулся на Адашева.

У Даниила рука была крепкая, если что схватит, как железом обожмёт. Он за грудки взял Ивашку, притянул к себе.

— Не лезь, Пономарь, ушибить могу. А ежели есть в тебе терпение, жди, добуду волюшку. Искры Божьей в тебе много.

Слегка оттолкнув Пономаря, Даниил скрылся в дверях Разрядного приказа.

— Подожду, воеводушка, подожду, терпения хватит, — проговорил Иван вслед и побрёл к себе на монастырское подворье.

Тихий и тёплый апрельский день показался Даниилу маетным и долгим. И дел-то, кажется, было полно. Два раза отлучался из Кремля со служебными посылками к большим воеводам. Носил грамоты в царские палаты, к государю. Правда, до самого царя Даниила не доходил. Грамоты у него забирал князь Юрий Васильевич Глинский, а Даниилу оставалось только ждать новых поручений. Служба в приказе начиналась в шесть часов утра и длилась до четырёх часов дня. Там была полуденная трапеза, и после неё вершились лишь неотложные дела. У многих же этих неотложных дел не было, и они уходили со службы. У Даниила день оказался короче ещё на два часа, и он покинул приказ и помчался на Сивцев Вражек. Дома он наскоро кое-чего поел прямо в поварне, сказал матушке, что спешит по воле отца в Коломенское, и, выведя из конюшни резвую кобылку Ласточку, поднялся в седло и поскакал туда.

Ехать в Коломенское надо было мимо Крутицкого подворья, мимо Симонова монастыря, за ним по наплавному мосту через Москву-реку, и вот он — загородный царский дворец. Но вначале Даниил увидел шатровый храм Вознесения. Сей храм, словно гранёный рубин, вознёсся в небо над Москвой-рекой, и у подножия его раскинулся великокняжеский дворец с садом, со службами. Придёт время, и о Коломенском дворце скажут, что это одно из чудес света.

Даниил прискакал в Коломенское разгорячённый и возбуждённый. Слетев с кобылицы, он побежал искать Катюшу, но нашёл её рядом с отцом и батюшкой Питиримом, и всё, что приготовился сказать, пришлось отложить на потом. Все они были в саду и вместе с работными людьми чистили дорожки, обрезали кусты. Даниил заметил сосредоточенность Кати: она собирала граблями прошлогоднюю листву и, увидев Даниила, лишь на миг оторвалась от дела, улыбнулась ему.

— А найдётся ли мне дело? — спросил Даниил, подойдя к Кате.

Её лицо разрумянилось, на лбу выступили капельки пота. Было видно, что она работала с усердием. И в какое-то мгновение у Даниила появилось желание, даже что-то похожее на жажду, подойти к невесте и обнять её. Но нет, он не осмелился нарушить благонравие в их отношениях и лишь взял у Кати грабли и принялся сгребать листву.

— Ты прямо со службы и, поди, голодный, — сказала она. — А мы только что из-за трапезы.

Катя была в лёгком летнике, который облегал её стройную фигуру, и Даниил украдкой полюбовался ею. «И какая же она манящая», — мелькнуло у него.

— Да нет, я не голоден. Дома забежал в поварню и перекусил, — ответил он, не желая покидать невесту.

Тут к ним подошёл Фёдор Григорьевич.

— Ладно уж, оставьте работу. Доченька, ты знаешь, как накормить молодца, вот и веди его к дворецкому.

— И то верно, батюшка Фёдор. А он говорит, что сыт, да как ему верить?

Даниил и Катя покинули сад. В пути первой заговорила девушка:

— Как хорошо здесь! Вот предложили бы мне остаться птичницей или за садом ухаживать, и я бы осталась.

— Тут жить не хлопотно, когда царя нет. А когда он приезжает сюда потешиться, не приведи Господь. Ни приближённым, ни дворовым покоя нет. Собакам и медведям здесь вольнее, чем любому человеку.

Во дворце Даниил и Катя нашли дворецкого Фёдора Черемисинова.

— Низкий поклон тебе, батюшка Фёдор, и здравия. Сказывают, что я голоден, так уж покорми меня.

Дворецкий улыбнулся. Он был одних лет с отцом Даниила. Вместе при дворце многие дела правили, и сыновей Адашевых Черемисинов уважал.

— Идём, голубчик, в поварню, там и поснедаешь. И ты, доченька, иди с нами, всё занятнее будет.

Как завечерело, Даниил и Катя ушли к реке. Здесь она была шире, чем в Москве. На берегу уже поставили уютные беседки. И даже купальню успели восстановить после зимы. Катя шла впереди, словно нацелилась на что-то. Она вошла в беседку, в которой можно было посидеть, укрывшись от посторонних лиц, а самой видеть всё в округе. Усевшись на скамью, она и Даниила попросила сесть, но не рядом, а напротив. Она долго молчала и смотрела на Даниила. Он чувствовал, что у Кати есть некое желание выговориться, и тоже молчал, терпеливо ожидая, пока она обретёт мужество. И дождался.

— Сегодня ночью я долго не спала. Всё думала о том, что случилось вечером. Это было так неожиданно, — начала Катя.

— И для меня тоже, — отозвался Даниил, проявляя некую настороженность. — Да что случилось, не повернёшь вспять.

— Но ведь мы с тобой никого не побуждали к тому.

— Никого.

— Однако как же так получилось, что наши батюшки завели беседу, словно сговорившись?

— Наверное, они болели тем же, чем и мы.

— Ладно, что случилось, то случилось. Год или даже меньше пролетит незаметно. И всё бы хорошо, если бы нам не возвращаться в Козельск.

— Ты боишься там жить?

— Очень. Когда меньше была, не ведала страха. А последний год я встречала каждый день с ужасом. Вот-вот, думаю, налетит орда, всё сметёт, сожжёт, всех похватает и в полон погонит. И я это всё вижу, словно уже была в угоне, словно меня привязывали за шею к коню, опутывали руки ремнями и гнали, гнали через степи в неволю. Ой, как страшно, Данилушка, что меня такая участь ждёт.

— Я тебя понимаю, Катюша. А как батюшка с матушкой?

— Не знаю. Может быть, тоже страдают от страха, но виду не показывают. Или я такая трусиха?

— Я не удивлюсь. Всё наше порубежье живёт в страхе за свою участь со времён Батыевых. Даже трудно представить себе сотни тысяч русичей, угнанных в рабство, в неволю. У нас в приказе между воеводами только о том и разговор. Силы бы нам побольше, опрокинули бы наши воеводы Крымское ханство в море.

— Что же делать-то, Данилушка? Как избавиться от страха, живя в Козельске?

— Может, молить батюшку, чтобы взял где-нибудь другой приход?

— У нас никогда о том разговора не было. Вот привёз он нас в Москву на время, а сам через день-другой возвращаться надумает. Прихожане для него всё равно что мы, родные дети.

— Если бы каждый был таким священнослужителем, как твой батюшка!

— Хорошо это, ничего не скажешь, а нам-то каково?

— Но ведь твой батюшка не козельский, а костромской.

— Да что с того! Он митрополитом послан в Козельск и им поставлен. Это как воевод шлют на службу туда, где нужно…

— Тоже верно. Но я бы на твоём месте поступил так. Лето ты проживёшь у нас, не переживая за грядущее, а на зиму упросишь родных, чтобы оставили в Москве. Я же попрошу своего батюшку порадеть за вас, найти твоему родимому новый приход. Вдруг да удастся!

— Дай-то Бог.

— Я же знаю, что мой батюшка вхож к митрополиту Макарию. Владыка властен. Ради чад ваших проявит участие и радение. Или не так я говорю?

— Истинно так, Данилушка. И у меня теперь на душе посветлее, как выговорилась.

— Я ещё вчера не мог понять, почему ты пасмурна, словно осенний день. Теперь я знаю.

Уже погасла вечерняя заря, стало холодать, темнеть, а Катя и Даниил всё сидели и перебирали то, что знали о татарских набегах, о жестокости ордынцев, с какой относились они к русичам, когда врывались в их города и селения. Беседа, может быть, и затянулась, но пришли Питирим и Фёдор и прервали потаённый разговор молодых.

— Если бы не служба, мы бы здесь поблаженствовали, пока царя-батюшки нет, — сказал Фёдор, уводя всех в царские покои.

Утром 12 апреля чуть свет Даниил покинул Коломенское. Он спешил, чтобы к шести часам быть на службе. Отдохнувшая Ласточка несла его крупной рысью играючи. Для неё это была забава — проскакать восемь-десять вёрст. Вот и Китай-город. Даниил въехал в него через Москворецкие ворота и уже хотел было свернуть к Спасским воротам Кремля, но услышал невообразимый гвалт в торговых рядах и лавках на Мытном дворе. Казалось, что там идёт сражение. Даниил повернул коня направо, поднялся на холм и увидел столпотворение: в торговых рядах шло самое настоящее побоище. Дрались все со всеми. И не было видно ни одного пристава, ни ратника, ни стража. В воздухе летали палки, доски, камни — всё, что попадалось под руки. Кто-то бросил даже курицу. Подступиться к дерущимся было невозможно. Смешались языки. Кто-то кричал по-русски, кто-то по-немецки, по-польски, по-литовски, по-мордовски и даже по-татарски: были в эту пору на Руси и казанские торговые люди.

Стряпчий по чину — радетель порядка. И потому Даниил не раздумывая подхлестнул Ласточку, вломился в свору дерущихся и с криками: «Именем государя, разойдись! Разойдись!» — размахивал над головой плетью. Он кричал, надрывался, но вокруг будто были глухие. Остервенелые драчуны лишь на миг отступали от коня, пробивавшего дорогу, кружившего в осатанелой толпе, и вновь свивались в клубок, продолжая потасовку. Адашев продолжал кричать: «Именем государя разойдись!» Но и он кому-то помешал, кто-то запустил в него глиняным кувшином. Удар пришёлся в плечо. Адашев вскрикнул и со словами: «A-а, я вас!» — пустил в дело плеть. Вначале ближние драчуны опешили. Кто-то схватился за голову, кто-то за лицо, по спине кого-то полоснула плеть. Но замешательство было коротким. Нашлись буйные головы и подняли руку на государева человека. И хотя стряпчий почти низший из чинов, он всё-таки был неприкасаем. Однако на торге о том не задумывались. И теперь оказалось, что Адашев стал главной «дичью» побоища. И чего только в него не летело! Он успевал укрываться от ударов, он кружил Ласточку, пытался поднять её на дыбы, вырваться из хомута драчунов, но всё было тщетно. И в этот миг раздался крик: «Бог с нами! Держись, Адашев!» Даниил оглянулся и увидел, как расправлялся с драчунами Ивашка Пономарь. В руках у него была оглобля, и он, размахивая ею, словно лёгкой палочкой, крутясь во все стороны, наносил удары с такой силой, что сразу валил по нескольку человек и перед ним становилось просторно, как на пустынной улице. На него пытались навалиться пять или шесть здоровых мужиков, но он поднял на них оглоблю, и они попятились и затерялись в толпе. Но ещё двое подбирались к Адашеву со спины с крепкими батогами, и быть бы беде, если бы Пономарь не заметил их вовремя. Когда они поднимали батоги и готовы были обрушить их на голову Даниила, Иван, словно косой, снёс их своей оглоблей на землю. Не прошло и считанных минут, как Пономарь разогнал дерущихся близ Адашева и встал рядом с ним, готовый сразить каждого, кто к ним подступится.

Но дело принимало дурной оборот. Среди толпы нашлись лиходеи, и несколько человек приближались к Даниилу и Ивану, вооружённые саблями.

— Уходить надо, стряпчий! — крикнул Иван и попятился, держа оглоблю на изготовку.

Однако в сей миг внимание всех беснующихся людей, всего торгового люда, спасающего ценой жизни своё добро, отвлекло то, что превращается в более страшного зверя, чем потерявшая разум толпа. Сразу в нескольких местах над торговыми рядами, над лавками с товарами иноземных купцов взметнулись в небо языки пламени.

— Горим! Горим! — послышался чей-то отчаянный крик.

— Пожар! — возопила толпа.

Вмиг прекратилось побоище. Люди бросились в торговые ряды, к ларькам и лавкам, но с намерением не тушить пожар, а что-то ухватить для наживы в горящих строениях с иноземными товарами. Там было чем поживиться: шелка и бархат, сукно и шерстяные ткани, обувь всех фасонов — всё было у купцов из Европы и Азии.

Близ Адашева и Пономарёва уже не было ни души. Все, кто минуту назад дрался не помня себя, отхлынули в торговые ряды. Одни пытались растащить чужое добро, другие защитить его, но не от огня, а от рук татей. Огонь же сам по себе всё ширился и ширился по торгу, благо пищи ему тут было вволю.

Отправившись от ударов, от тумаков, вытерев кровь с рассечённой слегка чем-то острым щёки, Адашев с ужасом подумал, что если сей миг не взяться тушить пожар, то он принесёт погибель всему Китай-городу. Но что делать, как заставить горожан идти в огонь, таскать откуда-то воду, обезопасить от пожара всё, что за торгом, — Даниил этого не знал да и был не в состоянии заставить кого-либо бежать на Москву-реку за водой. Но в это время нашлась где-то разумная сила, на торге появились приставы, ратники, и вот уже показались люди с бадьями, неся воду, и начали выливать её на огонь. Но он, похоже, забушевал ещё яростнее, пошёл вширь и ввысь. Однако воду уже таскали многие сотни людей. Одни бегали к Москве-реке, другие находили где-то бочки с водой. Людская цепь даже вытянулась от Москвы-реки до торга, и по ней с рук на руки передавались бадьи с водой.

Но огненная стихия взяла верх над толпой горожан, пытающихся залить пожар и растащить постройки, которые ещё не были охвачены огнём. Он играючи окутал заплот Богоявленского монастыря, перекинулся на хозяйственные строения монахов, на хлебодарню, на келарню, пошёл дальше на простор Китай-города. Вскоре же загорелись постройки Вологодского подворья. От него огонь перебрался на здания Ростовского подворья. Этих подворий в Китай-городе было больше десяти, все они стояли тесно, и тушить там пожар было вовсе некому. Вот уже огненный змей перелетел на Нижегородское подворье, на Прилукское. Там по крышам бегали и ползали ратники, пытаясь сбить огонь. Но он раскидывал всё новые и новые очаги пламени, уже носились на Китаем горящие доски, поднятые огненными потоками. И как-то разом люди устали от тщетных попыток покорить пожар, и никто уже не таскал воду с Москвы-реки, все кинулись спасать добро, где ещё можно было к нему подойти.

Погас всякий пыл борьбы и у Адашева с Пономарём.

— Уходить нужно, воевода, подальше от Китая, всё здесь выгорит дотла. Нет уже такой силы, чтобы задушить огненного змея, — сказал Пономарь.

— В Кремль мне надо, в Разрядный приказ, уведомить. Может, ратную силу бросят на огонь, — говорил Адашев, понимая, что Иван прав.

— За грехи наши наслал Господь пожарище — молиться забываем. Теперь надо думать о Кремнике, как его спасти.

Адашев и Пономарь поспешили в Кремль. В это время на колокольне Ивана Великого ударили в набат. Тотчас же отозвались другие колокольни Кремля: Благовещенского собора, храма Успения. Все звоны Даниил различал. Пошёл гулять набатный звон и за стенами Кремля, по всем монастырям, по всем церквям. Никогда и никто из москвитян не воспринимал колокольный набат как некое благо. Всегда колокола таким надрывным звоном возвещали бедствие. Это могло быть приближение свирепой бури, нашествие крымских или казанских татар. Всё это вселяло в горожан страх и ужас. Так и пожар, возникший в Китай-городе на торге, заледенил тысячи сердец. Предания о великих пожарах в Москве жили в каждом горожанине. Они не выветривались из памяти десятилетиями. Многие помнили пожары пятидесятилетней давности. В годы стояния великого князя Ивана Третьего.

И вот новая огненная напасть. Окажется ли она милосердной, погуляв в Китай-городе? Пока народ сбегался туда поглазеть, как пылают казённые гостиные дворы, подворья земель от Великого Новгорода до Нижнего Новгорода, монастыри, а их в Китае один к одному стоят четыре, и один из них, Никольский-греческий. Но вскоре зеваки разбежались по своим углам, улицам, переулкам. Пора было думать о спасении своего добра, своей жизни. К полудню пожар уничтожил почти все четыре монастыря Китай-города, и вот уже загорелись строения за Ильинскими воротами Китая. Отсюда огонь пошёл гулять к реке Яузе.

В Кремле набат выгнал всех служилых людей из приказов, всех иноков из монастырей. Только рынды стояли у царского дворца как истуканы. Кто помоложе, поднимался на крепостные стены, на колокольни, на звонницы, чтобы посмотреть на пожар, и никто не думал о том, что огненная стихия может достичь и Кремля, несмотря на высокие каменные стены, и огню здесь есть чем поживиться, потому как многие палаты князей и бояр, что жили в Кремле, были деревянными. И только князья-воеводы Андрей Курбский, Михаил Воротынский, Пётр Серебряный и Иван Шуйский, кои были в этот день в Кремле, были озабочены спасением от пожара кремлёвских святынь. Они уведомили царя о пожаре и попросили у него воли поднять на защиту Кремля всех воинов, всех служилых людей, всех ратников, бывших в Москве. Но царь Иван, прежде чем дать волю воеводам, поспешил с ними на колокольню Ивана Великого и, окинув взором пылающий Китай-город, испытал неведомый ему ранее страх. Он готов был бежать с колокольни, из Кремля, из Москвы куда угодно, лишь бы подальше от бушующей стихии. Но, собравшись с духом, он повелел послать гонца на Ходынское поле и привести в Кремль полк, который был приготовлен к отправке на береговую службу на Оку. А поскольку Даниил Адашев был в эти минуты при воеводах, ему и выпала доля мчаться на Ходынку.

Сам царь Иван, едва спустился с колокольни и увидел дворецкого Илью Мансурова, велел ему немедленно подготовить экипаж к отъезду. Того же потребовала от царя и его бабка, княгиня Анна Глинская.

— Ты, батюшка, сын мой, помоги и нам убраться из Москвы. Погибель нас скоро достигнет, если будем сидеть в Кремле.

И спустя какой-то час царь Иван, все его близкие и немногие придворные ускакали в каретах и верхами на Воробьёвы горы, где совсем недавно был построен загородный дворец, обнесённый высоким частоколом. Это была маленькая крепость. С её стен Москва была видна как на ладони. Царь Иван, примчавшись в воробьёвские палаты, сразу же поднялся на крепостную башню и уже оттуда взирал, как всё ширится над Москвой бушующий пожар. От неё в сторону Воробьёвых гор нескончаемой лентой тянулось воронье. Над городом, чуть не до самых облаков поднимались клубы дыма, и их относило на восход солнца.

Даниил Адашев скакал на Ходынское поле и думал об одном — о том, как отблагодарить спасителя своего Ивашку Пономаря. Передав царское повеление воеводе полка князю Юрию Пронскому, Адашев решил хоть на миг заскочить домой, благо по пути, посмотреть, как чувствуют себя матушка и гости. Там всё пока было спокойно. Домашние уже знали о пожаре, но считали, что он от них далеко и им вовсе не страшен. Даниил сказал, однако:

— Матушка, будь всё-таки настороже. Да дворню заставь следить за крышами. Огненные птицы могут залететь.

Захватив в поварне ломоть хлеба и кусок говядины, Даниил помчался в Кремль, дабы оповестить воевод, что полк ратников на подходе. Князь Андрей Курбский сказал ему:

— Теперь иди на колокольню и смотри зорко, куда огонь поползёт. Как повернёт в сторону Кремля, давай знать.

На колокольне Даниил увидел, что и без него тут есть наблюдатель. Удивился ему. Это был Ивашка Пономарь. Даниил спросил:

— Какая нелёгкая тебя сюда занесла?

— А я знал, что и ты придёшь, вот и поднялся. Мне хорошо с тобой.

— Так ведь пожар. Может, там, внизу ты кому-то нужен. Меня вот сам князь Андрей Курбский послал.

— Никому я не нужен. Братия моя молится Всевышнему, просит отвести беду, а я болтаюсь меж ними, словно лошадиный котяк в проруби.

— Зря себя коришь. Увидели бы тебя на торгу, какой ты есть. Низкий поклон тебе за то, что отвёл беду от меня.

— Спасибо, что не забыл. Да не забудь и то, что ранее обещал. Попечись о моей воле. Ох, как воли хочу!

— Истинно не забуду. Теперь уж, Ивашка, скажу одно: сама судьба нас сплетает воедино по жизни.

— Верно молвишь. Я с этой судьбой давно как с родной тётушкой беседую. Только она меня и слушает.

— И о чём же вы говорите друг другу?

— Это как-нибудь вдругорядь поведую. Ноне я тебе об ином скажу. Видишь, как пожар идёт? Всё на восход, на восход к Зарядью.

— Верно. И что же?

— А то, что не может он пойти к Неглинке или, хуже того, в Замоскворечье, на Арбат.

— Конечно, не должен.

— Стало быть, держать в узде его нужно.

— Пожар-то?

— Да, брат Даниил. Так мой покойный батюшка говорил. В узде всё можно удержать, даже огненную стихию.

— Не буду твоего покойного батюшку обижать, но скажу, что стихия любую узду порвёт.

— Так ведь я про пожар, Данилушка, а не про бурю или наводнение, скажем, весеннее. Ноне на торге я раньше тебя оказался и услышал то, чему верю. Были бы приставы наши позорче, не случился бы пожар в Китай-городе. Вот и вся недолга.

— Однако поведай, чему был свидетель.

— Боязно, Данилша. Языка можно лишиться. Тебе-то я верю, ты умолчишь. А вдруг другой кто услышит? Ой, лиха себе не желаю и лучше уж помолчу.

На кремлёвском дворе появился полк ратников, за которыми скакал на Ласточке Даниил. Вот они заполнили Соборную площадь. Воеводы собрали тысяцких, отдают им распоряжения. Некоторые слова долетают до Адашева и Пономаря. Суть их ясна: многие сейчас разбегутся по всем деревянным строениям, оседлают крыши, ежели возможно. Ко всем палатам, конюшням воду доставят. Следить за небом будут: как прилетит головня да упадёт на тесовую крышу, тут же гасить её станут.

Даниил подумал: «Давно бы пора поставить в Кремле каменные палаты. Сколько денег на пирах прожигают! Вон Грановитая палата красуется, храмы — им огонь не страшен». А сказанное Пономарём не давало покоя Даниилу. Он продолжал смотреть вниз, но спросил:

— Ваня, ты бы поведал мне, что услышал на торге. Я бы поразмышлял над тем в свободную минуту.

— Ладно уж, скажу. Сам маюсь, что несу… Ещё до того, как завязалась свара на торге, приехала туда карета, из неё вышли двое, стояли молча. А как загорелась ссора да пошли в дело кулаки, так некий господин в кармазинном[10] кафтане и в куньей шапочке сказал кому-то, кто сидел в карете: «Вот ноне и быть пожару!» Я тем словам вначале цены не дал, пролетели они мимо ушей и пропали. А уж потом, когда пожар возник, слова проявились вновь. Я посмотрел в ту сторону, где видел барина в куньей шапке, да его и след простыл вместе с каретой.

— Что же происходит, Ивашка? Пожар-то умышленно был учинён? Сговор, очевидно, у кого-то был.

— О том и речь, брат Данилушка.

— А ты не знаешь того человека?

— Никогда не видел. Да он и стоял-то ко мне спиной.

— А карета какая, кони?

— Кони буланые, а карета… Таких много по Москве.

— Да, искать того человека бесполезно. А любопытно бы узнать, кто начал пожар.

— Я к тому и поведал тебе, что нужно искать тех, кто поджоги чинит. Вот гляди, полыхает пожар в Заяузье, и там его никто не потушит. Разве что Господь ливнем зальёт. Нам же надо смотреть, чтобы в иных местах Москвы пожар не стал бушевать.

— Легко сказать! Какими силами его остановить? Где столько глаз взять?

— А всех москвитян царской волей поднять на ноги, чтобы каждый за своим подворьем смотрел.

— Так нет на то воли государевой.

— А где умные государевы мужи, почему не подскажут царю? Стоит только волю государеву донести до москвитян, и с огненной стихией можно будет сладить. Я по многим московским монастырям бегал с послушанием — а их в Москве тридцать, я счёт знаю, — и в каждом до сотни иноков, послушников, работных людей. Вот и митрополиту Макарию нужно подсказать о бережении Москвы. Иноки — большая сила, и слово царёво они исполнят.

— У тебя, Ивашка, всё так просто, а на деле…

В Китай-городе, ближе к самой Москве-реке, в этот миг взметнулось высоко в небо огромное пламя, увенчанное клубами дыма, полетели вверх обломки стен, кирпичи, балки и прогремел взрыв такой силы, что Даниилу и Иванку показалось, будто под ногами у них разваливается колокольня. Горячая волна воздуха достигла их и ударила в грудь, отшатнула от парапета, бросила на каменные плиты. Оба парня неестественно засмеялись. Страх всё-таки ожёг их сердца. Но они быстро справились с ним и поднялись, глянули туда, где стояла угловая Высокая башня в крепостной стене, и увидели только оседающую пыль, очаги пламени.

Знал Даниил, что в этой башне Разрядный приказ хранил порох — огромный запас в тысячи пудов. Чуть позже Даниил и Пономарь сбегают туда и увидят ужасную картину. Взрыв уничтожил не только башню, но и большую часть стены с той и другой стороны башни. Обломки стены и башни, кирпич, земля запрудили почти всю Москву-реку.

Стольный град после сильного взрыва был объят паникой. Тысячи москвитян покидали дома, уходили, убегали в сторону Замоскворечья. Повозки заполонили улицы, наплывные мосты от напора людской толпы тонули и держались на канатах чудом.

Наступил вечер, пожар не утихал. Пришла ночь, пожар стал бушевать ещё более свирепо. Багряное небо зловеще окутало всё пространство над городом, над дальними слободами и селениями. Языки пламени плясали, словно скопище огненных чертей. То рога над ними торчали, то длинные хвосты извивались. И пляска нечистой силы расширялась, казалось, поглотила всё Заяузье. Иван Пономарь будто видел, где что горит, и кричал:

— Глянь, глянь, Адаш, столбы-то над храмом Мартина Исповедника в Большой Гончарной слободе! Да вот и церковь Рождества Богородицы загорелась, что в Кожевенной слободе. Господи, помилуй Тверскую-Ямскую улицу!

— Чего это ты просишь у Спасителя?

— Так на Тверской-Ямской моя зоренька Даша в няньках обитает.

— Проси пуще, авось, сбережёт твою зореньку, — посоветовал Даниил.

Им было страшно стоять пред картиной великого разгула огненной стихии, и они прятали свой страх в ворохах слов. Всё-таки они были молоды, и им никогда не случалось очутиться лицом к лицу с таким бедствием. К тому же им показалось, что о них забыли. Да и кому о них помнить, если все были озабочены одним: как спасти имущество, себя, куда бежать, если пожарище осадит твой дом, твоё подворье. С колокольни, однако, было видно в красном свете, как по каменным мостовым Кремля бегают ратники, поднося воду к палатам. Но те, кто обитал в царских и боярских палатах, уже давно покинули Кремль и Москву.

— Как ты думаешь, Данилушка, где сейчас царь-батюшка?

— Видел я, как он в Воробьёвский дворец умчал и всех своих близких увёз. А здесь, должно быть, остался дядя его князь Юрий. Не любит он покидать Кремль. Словно стережёт его.

Далеко за полночь на колокольню поднялись два молодых ратника. Один из них, что был повыше и постарше, спросил:

— Ну как, стоит пожар аль движется?

— Пляшет по-дьявольски, — ответил шустрый Пономарь.

— Воля вам дана, идите отсюда. Так воевода князь Андрей велел.

— Куда идти-то? — спросил Пономарь.

— А это уж ваше дело.

Адашев давно уже страдал по дому, по близким, по Кате. Ивашка мучился от голода. С утренней трапезы и маковой росинки во рту не было. Даниил видел его мучения, сказал:

— Идём, Ивашка, на Сивцев Вражек.

— Так лучше в монастырь. Вот он, рядом.

— Никто там нас не ждёт. Да и брашно[11] нам не приготовили.

По правде говоря, ни тому, ни другому не хотелось расставаться. И Пономарь согласился.

— От твоего приглашения, Данилушка, я не смею отказаться. Лишь бы полбой[12] меня на твоём подворье накормили.

Арбат в эту ночь был заполнен народом, как не случалось в престольные праздники. Беда от арбатских улиц была ещё далеко, но все опасались, что и к ним прихлынет, и потому не спали. Все уже были озабочены тем, как подальше убежать от огненной стихии, все видели спасение за Москвой-рекой и уже приготовили узлы, уложили на повозки, у кого они имелись.

— Истинно Содом и Гоморра, Данилушка. За грехи наши идёт сожжение Москвы! — кричал на ухо Даниилу Ивашка. — Да то ли ещё будет!

— Многоречив ты больно, мой друг, — заметил Адашев строго, поворачивая с Арбата в Калошин переулок.

Тут было тихо, но у ворот, в калитках, во дворах — всюду были люди, стояли всё больше кучками. На Сивцевом Вражке та же картина. В доме Адашевых тоже никто не спал. Даже дети жались к взрослым. Многие дворовые челядинцы сидели на крышах: кто на палатах, кто на конюшне или амбарах. Даниила встретили отец и мать.

— Где это ты пропадал, сынок? — спросила первой Ульяна.

— Так на службе был в Кремле, матушка. А вы-то как здесь? В страхе, поди, пребываете?

— Куда от него уйдёшь! — ответил Фёдор.

Подошёл батюшка Питирим, спросил:

— Видел ли с колокольни Москву-то? Как она, сердешная? Ведь не иначе, как ордынцы подожгли. Они это умеют.

— Ежели бы знать, кто поджёг стольный град! А пошло всё с торга в Китай-городе.

Даниил заметил, что Катерина стоит, прижавшись к матери. Хотел подойти к ней, но что-то сдержало. Да и голод дал себя знать.

— Матушка, накорми нас. — И он представил Пономаря: — Это мой побратим. Он ноне спас меня от разбоя на торге. Иваном зовут.

— Как это тебя угораздило попасть в переделку? — спросил отец.

— А в Китай-городе, перед тем как загореться торговым рядам, побоище кто-то учинил. Думал властью разнимать, а тут все на меня…

— Не позавидуешь, — усмехнулся Фёдор.

— Так Ванюша с оглоблей прибежал и всех разметал, как Алёша Попович. Диво смотреть было.

— Низкий поклон тебе от родителей и спасибо. Как отблагодарить тебя? — обратился Фёдор к Ивашке.

— Кашей накормите, — с улыбкой ответил Пономарь.

И всем стало весело.

— Идёмте, сынки, идёмте, — пропела Ульяна и увела Пономаря.

Даниил остался возле отца и священника.

— Батюшка, Ванюша не только спас меня, но и поведал такое, о чём надо в Разбойном приказе подумать.

— Говори, Данила. При такой беде всякому слову надо внимать.

— Увидел он на торге карету, а рядом с нею человека в богатом кармазинном кафтане и в куньей шапке. Так тот кому-то в карету сказал такие слова: «Вот ноне и быть пожару!» Вскоре же господин и карета пропали, а там и запылали торговые ряды.

— Вот оно откуда, лихо-то! — покачал головой Фёдор. — А лицом-то какой из себя тот человек?

— Так в лицо-то не видел его Ванюша, со спины токмо. Кони же буланые и карета под чёрным верхом. Вот и всё, что ему ведомо.

— Сыск надо учинить, сыск! — твердо произнёс Фёдор. — Разбойный приказ на ноги нужно поднять. Нынче же утром, Ладно, сынок, иди в поварню. Да сосни малость. Глаза у тебя провалились от усталости.

Фёдор остался с Питиримом новость обсуждать, а Даниил подошёл к Авдотье, окружённой детьми. Ему хотелось хоть взором поласкать Катюшу.

— Здравствуй, матушка Авдотья. Страшно, поди, вам в такой Москве?

— Страшно, родимый. Да всё в руках Божьих.

— Матушка, я слышала, что Данилушка голоден, так позволь мне проводить его в поварню и накормить, — вмешалась Катя.

— Идите уж, — махнула рукой Авдотья.

И Даниил с Катей поспешили в палаты. В сенях она прижалась к нему.

— Мне страшно, Данилушка. А ну как ветер подует в нашу сторону! Я ведь видела, как татары селения поджигают, обязательно под ветер.

— И мне страшно, славная. Приехали к нам гостевать, а тут беда такая.

В груди у Даниила родилась горячая нежность к Кате, и он сам прижал её к себе ещё сильнее и поцеловал. Она ответила ему, но бегло, тут же опомнилась, прошептала:

— Грешно ведь, Данилушка.

— Грешно, Катюшенька. Да что делать, как залить огонь жажды…

Утро следующего дня не принесло облегчения Москве. Наоборот, всё шло к худшему. Заяузье уже всё утонуло в огне. Многие его улицы к утру выгорели полностью и перестали существовать. За Яузой, против Серебрянической набережной, там, где была улица Таганная, виднелось лишь пепелище. То же постигло и Швивую Горку, а за нею и Гончарную улицу. Даниил и Иван чуть свет покинули палаты в Сивцевом Вражке и по некоему наитию отправились на Яузу, вышли на Устинскую набережную и теперь смотрели, как догорают дома на Большом и Малом Ватиных переулках. Но они увидели и другое: огонь через реку Яузу сам по себе не мог достигнуть Воронцова поля, улицы Солянки и Большого Николоворобьинского переулка — слишком чисто было перед ними до Яузы и огню не за что было зацепиться.

Летописи Москвы засвидетельствовали, что к 20 апреля за Яузой обратились в пепел все улицы и переулки, где жили гончары и кожевенники. Пожар сожрал всё, чего мог достичь, и прекратился лишь после того, как оставил во всём Заяузье пепелище. Потом два месяца понадобилось москвитянам, чтобы расчистить погорелье для новостройки. А по лесам Подмосковья уже стучали топоры мастеров плотничьего дела, возводивших новые срубы.

На Сивцевом Вражке за это время произошли некие перемены. Уехал в Козельск священник Питирим. Не согласился он служить в Коломенском храме, где прочил достать ему место Фёдор Адашев.

— Ты уж прости меня, сын Григорьев, — сказал Питирим перед отъездом Фёдору, — маюсь я жаждой получить приход близ Москвы, но не могу оставить прихожан без Божьего пастыря, пока лихие годины чередой свирепствуют над нами.

— Я только радуюсь твоему мужеству, дорогой Питиримушка. А козельчанам без пастыря и впрямь будет лихо. Ладно, вот как положим конец Казанскому царству да сделаем укорот Крымской орде, так мы тебя как пить дать за какой-либо приход в Москве просватаем.

— Всех благ тебе за добрые слова. А мне с девицами в Козельске маетно. В старые девы все пойдут. Тут, небось, и зятьями обрасту.

— Верно говоришь. Да вот о чём тебя хочу просить: оставь по осени Катюшу на проживание у меня, пусть зимует.

— Ой, брат, не знаю, как быть. Это с матушкой Авдотьей надо обворковать. Да накажу ей, чтобы уступила, ежели Катя пожелает. Ведь не у чужих останется.

Провожали Питирима всем домом. Авдотья всплакнула:

— Нескоро тебя увижу, — стенала она. — Да ты береги себя там, в степи не ходи.

Он уезжал в возке вдвоём с возницей.

И протекло на Сивцевом Вражке и по всей Москве почти два месяца спокойной жизни. Даниил всё также бегал на службу в Разрядный приказ. И к нему каждый день поспевал Иван Пономарь, потому как радением Фёдора Адашева он из послушников Чудова монастыря превратился в писца при стряпчем Данииле Адашеве. Правда, жалованья ему пока не положили, и пришлось Даниилу заботиться об Иване как о самом себе. Но все эти житейские мелочи в конце июня далеко отступили. «Двадцать четвёртого июня около полудня в страшную бурю начался пожар за Неглинною на Арбатской улице, в церкви Воздвижения; огонь лился рекою, и скоро вспыхнули Кремль, Китай, Большой посад. Вся Москва представила зрелище огромного пылающего костра под тучами густого дыма», — сказано у Н. М. Карамзина в «Истории государства Российского».

Всё это могли бы засвидетельствовать Даниил Адашев и Иван Пономарь, ибо в тот час, когда началась буря и вспыхнул пожар на Арбате, они по Воздвиженке вышли на Арбатскую площадь, свернули в Большой Афанасьевский переулок, чтобы ближним путём выйти на Сивцев Вражек. И там увидели, как в конце переулка загорелись дома. Они побежали, и в этот миг навстречу им из Сивцева Вражка вылетела лошадь, запряжённая в лёгкий возок. В нём сидели двое, один погонял лошадь, а другой размахивал саблей. Следом за ними бежала толпа — человек двадцать арбатских парней и мужиков. Даниил ещё пытался сообразить, кому тут нужна помощь, за кем правда, а Иван уже смекнул, что к чему, кинулся наперерез коню, схватился на полном скаку за оглоблю и рванул на себя. Конь сбился с бега, повернул и в тот же миг врезался головой и грудью в крепкий деревянный заплот. Возница упал на коня, а тот, что был с саблей, отбивался от нападавших на него горожан. Даниил, не замедляя бега, прыгнул и оказался в возке, ударил человека с саблей кулаком по затылку, и тот упал на руки арбатских мужиков. Они вырвали из его рук саблю и начали избивать с криками: «Вот тебе за поджог! Вот тебе за поджог!» И возница был стащен с возка, его стали молотить кулаками. Даниил взял за локоть Ивана, который тоже рвался на помощь к арбатцам, бросил на ходу:

— Оставь их, Ваня, сами осудят… Вон какая толпа бежит.

И никому из них — ни Даниилу, ни Ивану — не удалось заметить, как к ним присматривался князь Афанасий Вяземский, ненароком оказавшийся поблизости.

И вот он, Сивцев Вражек, вот палаты Адашевых. Но огонь, который нёс ураганный ветер от Москвы-реки, уже накрыл их вместе с двумя десятками домов от Плотникова переулка, и из ворот палат Адашевых выбегали все, кто там обитал, и мчались навстречу Даниилу и Ивану. Тяжело бежали матушки Ульяна и Авдотья. Рядом с ними бежала Катя, и за её руки держались сёстры Поля и Маша, следом — Анастасия с дочерью Анной на руках. Но вот со двора появились челядинцы и сам глава дома Фёдор Адашев, все они были чем-то нагружены. Дворецкий Онисим нёс большой ларец, в котором, как помнил Даниил, отец хранил домашнюю казну, драгоценности и документы. Вот конюх и его помощники вывели со двора лошадей, запряжённых в повозки со скарбом. Все они бежали к Москве-реке, и самый ближний путь для них был путь к Кремлю через Знаменский переулок, а там — мост, там — Замоскворечье, которое пока Бог миловал от пожара. Но до спасительной реки было ещё далеко, а беглецы уже выбивались из сил, задыхались Авдотья и Ульяна, трусила Анастасия. Даниил взял у неё Аню, Иван посадил на руки двух девочек Питирима. Трудно было пробиться на мосту, он был загружен беженцами и ушёл под воду, которая поднималась выше колен. Но никто в этот час не думал о том, что канаты могут не выдержать и лопнут и тогда верная гибель сотням горожан. Но вот наплавной мост позади. Выбравшись на берег, наши погорельцы облегчённо вздохнули и в изнеможении опустились на траву. Надо было дождаться главу семейства и тех, кто был с ними. Даниил и Иван отправились к мосту, чтобы помочь им в трудный миг.

Наконец-то все благополучно добрались до Замоскворечья. Перед ними, закрыв небо дымом и пламенем, пылала Арбатская сторона от Воздвиженки до Сенной площади. Вскоре ураганный ветер поутих. Беглецы отдохнули. А пока они отдыхали, Фёдор Адашев думал, как быть дальше, куда поместить ораву родных и близких. Скоро вечер, ночь, будет нужен кров. И Фёдор вспомнил, что на Малой Полянке живёт знакомый купец Игнатий Хвощев. Бывал Игнатий у Адашевых, когда оптом покупал борисоглебский достаток из большой костромской вотчины: мёд, масло, сыр, копчёности — всё, что давала ему она. «Не откажет, поди, в покое, а там видно будет», — подумал Фёдор и повёл своих погорельцев на Малую Полянку, к палатам купца Хвощева.

Арбатская сторона по всем улицам и переулкам вправо и влево от неё выгорала несколько дней. Горожане осатанели от ужаса и поднялись на бунт. Нашлись-таки закопёрщики. Причиной послужило то, что в двух поджигателях, схваченных на Арбате, кто-то признал холопов князей Глинских. По Москве поползли слухи, что и первый поджог — в Китай-городе, — и второй — на Арбате — одних рук дело, то ли холопов Глинских, то ли самих князей. Княгиню Анну Глинскую москвитяне уличили в колдовстве: будто бы она с сыновьями Юрием и Михаилом ездила по подворьям Арбата и поджигала их. От этих слухов — один досужее другого — всколыхнулась вся Москва, все посадские люди. Собрались многотысячной толпой москвитяне на Красной площади, а потом, разгорячённые криками и воплями, хлынули в Кремль и принялись зорить-громить палаты князей Глинских.

В тот день, когда бунтовщики вломились в Кремль, Даниил Адашев был в Разрядном приказе вместе со своим писцом Иваном Пономарём. На крики толпы они выбежали из арсенального здания, поспешили к Соборной площади и забрались на колокольню Ивана Великого. Видели они с высоты, как москвитяне вломились в храмы, как иные окружили царский дворец и требовали выдать Глинских. К счастью Анны Глинской и её младшего сына Михаила, они в тот день вновь спрятались во дворце на Воробьёвых горах. Однако кто-то донёс бунтовщикам, что в Кремле где-то прячется князь Юрий Глинский. Его принялись искать, и мятежникам удалось найти Юрия в ризнице Успенского собора. Его вытащили на паперть и с криками: «Смерть колдуну! Смерть!» — стали бить, терзать, топтать ногами и наконец разорвали его на части. Не успокоившись содеянным, забыв смыть кровь с рук, бунтовщики двинулись на Воробьёвы горы, чтобы потребовать от царя выдачи главной колдуньи княгини Анны Глинской и её сына Михаила.

Что было дальше, Адашев и Пономарь не ведали. Они не захотели быть очевидцами бунта и теперь считали, что знают, кого растерзали арбатские горожане, когда Пономарь остановил повозку с поджигателями. Им было о чём подумать. Их пугало то, что они вольно или невольно оказались соучастниками мятежников.

Когда выгорели Арбат и прилегающие к нему улицы и переулки, на погорелье собрались все Адашевы, их гости, дворня, и даже купец Игнатий Хвощев набрался духу посмотреть на бедствие любезного ему боярина Фёдора. У него тоже было непраздное любопытство. Знал он, что Фёдор Адашев пошлёт своих людей в Костромскую землю и там, в вотчине, срубят ему новые палаты. В селе Борисоглебском, в слободе Бошаровой, в пятидесяти пяти деревеньках, что насчитывались за Адашевыми по писцовым книгам, найдётся сотня-другая мастеров плотничьего дела. И месяца не пройдёт, как оттуда привезут срубы и будут подниматься на погорелье в Сивцевом Вражке новые палаты краше прежних. А ведь к срубу приклад нужен большой: тёс, доски, гвозди, кирпич, стекло — всего и не перечесть. И рассчитывал Хвощев получить надёжный подряд, весь приклад добыть и доставить к палатам Адашевых. Сам Фёдор Григорьевич счёл, что лучшего подрядчика ему не сыскать. И собрал он своих людей с одной целью: поставить всех к делу. Хвощеву Фёдор сказал:

— Народ книжный у меня есть и счёт знает. Вот мы за день-другой всё посчитаем, что нужно, так ты, голубчик, и добывай всё не мешкая.

— Спасибо за доверие, батюшка Фёдор Григорьевич, а я его оправдаю. И цены не заломлю, всё по-божески.

Договорившись с Хвощевым, Фёдор подумал, кого послать в Костромскую землю дела править. Тут и препона возникла. Алексей как уехал с царём в Воробьевский дворец, так и пропадал там при государе какой уже месяц. Круто всё пожар завернул. Молодой-то царь после бунта и убийства дяди Юрия Глинского удила закусил. По его воле Разбойный приказ розыск учинил, и схватили тридцать семь зачинщиков бунта. И царь повелел всех их казнить: одних за то, что требовали на Воробьёвых горах выдачи бабки княгини Анны и её сына Михаила, других за то, что разоряли Кремль и убили Юрия Глинского. А ещё — да было то доподлинно ведомо окольничему Фёдору Адашеву — искали и третьих, тех, кто расправился с поджигателями в Сивцевом Вражке. Те злочинцы оказались дворовыми людьми княгини Анны Глинской, так и поделом их погибелью покарали. Ан нет, считал молодой царь Иван, бесправная та погибель была, и потому велел он найти тех, кто поднял руку на дворовых людей царской бабки.

И понял Фёдор из рассказа Даниила, что он со своим побратимом Ивашкой Пономарём попали в эту передрягу, не ведая того. Теперь оставалось только ждать, справятся ли сыскных дел мастера, найдут ли тех, кто вершил суд в Сивцевом Вражке.

Беспокойство за младшего сына и заставило Фёдора отправить его в отчую Костромскую землю. Он не поленился сходить на поклон к главе Разрядного приказа и попросить его:

— Ты уж, боярин-батюшка Дмитрий Романов, отпусти моего меньшого на лето по погорельским делам. Живём в клетушках, дом ставить надо.

— Благословляю сынка твоего, Фёдор Григорьев. Такая беда пришла нам, что только всем миром одолеть можно. Возьми Данилку до осени, — проявил милость дородный боярин.

Сам он милостью Божьей не пострадал от пожара: Поварская улица уцелела.

И теперь, когда на службе Даниила было всё улажено, отец наказывал ему:

— Вот как все промеры нанесём на бумагу да подсчитаем, сколько лесу пойдёт на палаты, на конюшни, амбары, на забор, так ты и собирайся в дорогу. Да возьми с собой Ивашку, ежели он охоту выкажет. Однако и тебе, и ему сей отъезд во благо: от беды подальше.

Даниил и словом не возразил отцу, но загрустил. Любо было ему видеть каждый день свою невесту. Ныне вот разлука предстояла. Знал Даниил, что она всё равно неизбежна, потому как у Хвощева Авдотья с детьми ютилась в каморе на конюшне. Понимала она, что в тягость Адашевым её семья, и как-то сказала Фёдору Григорьевичу:

— Век будем молить Бога за твою доброту, батюшка Фёдор, а нам пора и честь знать. Сами вы по углам ютитесь у добрых людей, а тут ещё нас пять ртов в обузу…

— Что уж говорить, Авдотьюшка, напасть великая свалилась на нас. Потому и отговаривать не могу и отпускать жалко. На одно уповаю, что татарва ноне к Козельску не прихлынет. Сказывают, что на Литву крымцы метнулись.

— И я о том слыхала, оттого и побуждаюсь уехать, всё вам попросторнее здесь будет.

Весь этот разговор был ведом Даниилу, и он грустил, скорбел и при малейшем поводе спешил встретиться с Катюшей, поговорить с ней, согреться в лучах её ласковых глаз. И вот на пороге разлука, в груди страх гнездо свил, да не покажешь его, надо бодриться самому. Катю успокаивать, наказы ей делать.

— Ты, Катюшенька, берегись там. При первом же слухе об ордынцах убегай в лес. Только там и можно спастись от них.

— Так и будет, Данилушка. Прятаться стану и дни считать до нашей встречи, до свадьбы…

— Была бы моя воля, никуда бы тебя не отпустил. Да увёз бы в село Борисоглебское, на Волгу-матушку.

День разлуки подступил незаметно. Накануне вечером Даниил и Катя до полуночи просидели в саду купца Хвощева. Говорили мало, поделились впечатлениями от пожара, а потом, как идти ко сну, Катя поведала Даниилу о той печали, которая угнетала её с минувших Святок.

— Вот мы с тобой, Данилушка, завтра расстанемся. Ты уедешь в Костромскую землю, а я в свой Козельск. Так должно тебе знать о том, что меня какой месяц угнетает. Помнишь, я однажды тебе сказала, что на Святки у нас каждый год гадания случаются?

— Как не помнить! Ты такая грустная тогда была.

— Верно. Оттого что всей правды тебе не открыла. А правда та жестокая. Ты не подумай, что я суеверная, что гаданиям даю большую цену, нет, просто это было вещее гадание. А поверила я в то, что оно вещее, потому как в тот час, когда я гадала, был со мною рядом дух святой Софии Премудрости. Никогда ранее не приходила она ко мне, самая почитаемая мною святая. А тут явилась, встала рядом и, когда я вылила расплавленный воск в блюдо с водой, сказала: «Ждёт тебя венец мученицы, но ты не дрогнешь и пронесёшь его к святости достойно». Всё слово в слово передаю тебе.

— Но что же ты увидела в блюде?

— То и увидела: венец, Данилушка. Жёлтый воск стал чёрным венцом и был весь в острых шипах.

— Даже не верится.

— Истинная правда. Я тогда повернулась к Софии Премудрости, спросить хотела, за что такая кара, а она уже уходила и за дверью источилась. Мне стало страшно. Я вся дрожала, но слёз не было. Я помнила слова Софии Премудрости и укрепилась молитвою, не давая воли нахлынувшей напасти.

— И ты всё ещё веришь, что сие гадание вещее?

— Верю, Данилушка, и потому говорю тебе: случится со мною что-либо, не переживай, не кори себя, что допустил мои страдания. Твоей вины ни в чём нет, ты чист, ты любишь меня, и это придаёт мне сил стойко встретить неизбежное.

Даниилу хотелось крикнуть, что не должно тому быть, но он не сделал этого, только стиснул зубы и обнял Катю за плечи.

— У меня нет слов, Катюша. К одному зову: поверь, что, пока мы вместе, ничего не случится. Потому проси у матушки воли уехать со мною в Борисоглебское.

— И не заикнусь даже. Не пустит меня матушка. Она ведь лишь с виду покладистая, а как надо стоять на своём — кремень, и только.

— Значит, расставание?

— Да, любый. Даст Бог, до января. Там и прикатим в Москву. А может, ты раньше к нам прикатишь — рады будем. — Говорила теперь Катя спокойно, без надрыва и на Даниила смотрела так, словно была взрослее его. — В церковь сходим, батюшку моего послушаем. Он правит службу на удивление.

Даниил отвечал Кате с той же бодростью: молодость в печалях не может долго пребывать. И они были счастливы тем, что сидели в уединении в саду и верили в то, что их уединения никто не нарушит. Однако матушке Авдотье отсутствие дочери не давало уснуть, и она сочла своим долгом прервать душевные излияния жениха и невесты. Она пришла к ясеню, под которым они сидели, и мягко сказала:

— Пора вам, голуби, и на покой. Завтра чуть свет вставать.

У Кати ёкнуло сердце: «Господи, так и не простились!» А Даниил стремительно встал, взял Авдотью за руки и, опустившись на колени, горячо попросил:

— Матушка, оставь Катю в Москве! Пусть она при моих родимых побудет! Урону ей никто не причинит! Боится она в Козельске быть. Пожалуйста, Христом Богом прошу!

— Господи, да окстись, сынок! Как это я отроковицу без присмотра в Москве оставлю! Да она выросла в Козельске, и Бог миловал. А что батюшка мне скажет, как без неё вернусь? Батогами в Москву погонит! — И уже решительно Авдотья обратилась к Катерине: — Живо на покой! — Руки освободила и увела безропотную дочь.

Даниил ещё долго в одиночестве сидел под ясенем. На душе у него было горько и пусто, будто всё, что должно быть в ней, оборвалось и упало в бездну.

Фёдор разбудил Даниила с первыми проблесками рассвета. Ему показалось, что он вовсе не спал, даже горечь не сумела выветриться.

— Пора, сынок, возок снаряжен. Ванюшка заждался тебя. Иди поснедай, да и в путь.

— Я дорогой чего-нибудь пожую. — Даниил встал, оделся, подпоясался, усмехнулся: — Вот я и готов.

— Слушай же. Я с тобой до Кремля поеду, там в Чудов зайду, Ивашку подниму. Ты будешь ждать его у Красных прудов, близ Фуражного двора. Ну а дальше держи путь на Киржач, потом на Юрьев-Польский. От него до Борисоглебского рукой подать.

— Спасибо, батюшка. Да язык до Киева доведёт.

Фёдор и Даниил покинули небольшой покой и вышли на хвощевское подворье. Ласточка уже была под седлом. Возница Аким сидел на облучке возка, запряжённого серым мерином. Фёдор сел рядом с Акимом. Даниил был готов подняться в седло, но в этот миг на дворе появились Ульяна и Авдотья, державшая за руку сонную Катю. Мать подошла к Даниилу.

— Ты, сынок, не серчай на матушку Авдотью. Она права. А как построим дом к зиме, так Катю и привезут. А теперь поклонись невесте и её матушке.

— Прости меня, матушка Авдотья, за вчерашний порыв.

— Бог простит. Да ведь во благо ты просил о Катерине. Будет она в Москве по осени.

— Спасибо.

Даниил поклонился обеим матушкам и невесте. И она ему поклонилась. Он взобрался в седло и тронул Ласточку. И, пока не скрылись из виду провожающие, он смотрел на них. У него разрывалось сердце от тяжёлого предчувствия. Что-то вещало ему, что он никогда больше не увидит Катю, её ласковых лучистых глаз, не полюбуется её лицом и щёчками с ямочками, её лёгким станом. Его порывало вернуться во двор Хвощевых, закричать: «Не пущу! Не пущу в Козельск!» — вскинуть Катю на круп лошади и умчаться в костромские леса. Но послышался окрик отца: «Чего тянешься!» — это отрезвило возбуждённого Даниила. Он пустил Ласточку лёгкой рысью и догнал возок.

Близ Кремля отец и сын расстались. Фёдор наказал Даниилу:

— Будь во всём осторожен. Старосту Авдея почитай. Он там всему голова моим именем. Ивашке воли особой не давай. Ну, с Богом. — И Фёдор ударил ладонью Ласточку по крупу.

Вскоре Даниил миновал Сретенские ворота и взял путь к Красным прудам, где должно было ему дождаться Пономаря. Иван после двухмесячного проживания у Адашевых и случившегося пожара вновь ютился в Чудовом монастыре. Да не пригрели бы его там, если бы отец Даниила не побывал у игумена и не поклонился ему. Однако Ивана даром в монастыре не держали, вновь ему навязывали разные послушания, на службу в Разрядный приказ пускали, а в прочем свободы не давали. И вот опять Фёдору пришлось идти на поклон к игумену. Тот и на сей раз проявил милость, дал волю Ивану идти в помощь к погорельцам.

Вот и Красные пруды — красивые, словно зелёные зеркала, в окружении буйной растительности. Как остановились, возница Аким, невысокий, но крепкий мужик лет пятидесяти, освободил лошадей от удил и дал им пощипать травки. Но Пономарь не запозднился. Не прошло и часа, как он появился близ Красных прудов. Шагал он крупно — на лбу испарина выступила, — улыбался во весь рот, скалил крупные белые зубы.

— Ой, спасибо твоему батюшке Григорьевичу. Меня ведь келарь отпускать не хотел вопреки воле игумена: кто, дескать, мне в хлебодарню и в поварню дров колоть будет? Твой батюшка недолго думая положил золотой на ладонь келарю, тот и отпустил меня.

— Ну садись к Акиму. Сподручнее время коротать. Да и я в возок нырну, червячка заморить.

Добирались москвитяне до Костромской земли без приключений. Как начались лесные пути-дороги, Даниил достал из возка саблю, перепоясался ею. Акиму и Пономарю велел топоры под руками держать. Так и ехали, всматриваясь в лесную чащу. Ночевали в деревнях. И только на пятый день увидели на взгорье за Волгой село Борисоглебское. На переправе через Волгу задержались, пока не перетянули от села паром, которым управлял мужичишка в треухе. Как уткнулся паром в берег, мужичишка важно спросил:

— Это чьи такие будете? Мы токмо своих перевозим.

— Нам к старосте Авдею, — сказал Даниил.

— Эвон что. А я ему вчерась говорил: «Авдей, жди гостей». Оно и есть, — засмеялся мужичишка. Глянул на село и добавил: — Вон и сам Авдей пожаловал.

Борисоглебское считалось большим селом. Было в нём пятьдесят три двора. Деревянная церковь возвышалась, господский дом красовался. За селом раскинулись поля, не меньше пятисот десятин, за ними на многие версты лес тянулся. Перед селом за крутым берегом Волга протекала. Добротно жил народ в селе и во всей вотчине Адашевых. Не угнетали здесь крестьян непосильными поборами. Сам староста Авдей оказался даровитым и хозяйственным мужиком. Он как будто предугадал, и по его воле мужики заготовили на зиму более ста сажен строевого леса, который теперь вылёживался под солнцем на околице села. Встретив на перевозе Даниила, Авдей воскликнул:

— Помнил тебя, батюшка Даниил, мальцом, а теперь ты ну есть жених пригожий!

— Да уж как в воду глядел, батюшка Авдей, — ответил Даниил.

Поздоровались. В гору пошли. Даниил поведал о московском пожаре, сказал, по какой нужде в село прикатил.

— От нашего подворья и пепла не осталось, всё буря унесла.

— Ты, сынок, не печалуйся. Коль привёз бумагу, каким быть палатам, так мы завтра и рубить-ставить их с Божьей помощью начнём. А к концу второй недели и стропила взметнём.

— Вот славно, — обрадовался Даниил. — А батюшка говорил, что ещё лес надо заготавливать.

— Топора заждались брёвнышки. Да завтра и осмотрим всё. А сегодня отдыхать. Сейчас баньку для вас спроворим. — Авдей всё на Пономаря посматривал, наконец спросил: — А это кто такой, дитятко? Поди, из наших мест. Только у нас такие Алёши Поповичи водятся.

— Почти из наших, владимирский он, а зовут его Иванушкой. Да вот упросили его помочь дом построить. А ему сие в охотку, — прояснил всё Даниил.

После бани с квасным духом, с берёзовыми вениками Даниил, Авдей и Иван сидели за столом, пили хмельную брагу и рассуждали по поводу сруба новых палат, рисунок коих, выполненный рукой Алексея Адашева, лежал перед ними. Авдей внёс своё пожелание, которое показалось Даниилу разумным, и он принял его на свой страх и риск.

— Я вот так рассуждаю, Данила, сын мой. Москвитяне живут тесно. У одного случится пожар — вся улица выгорит. А чтобы защитить дом от огня, надо по нашему, костромскому навыку возводить его.

— Вот уж чего не знаю и не слышал.

— А это просто. Вот как дом поставите, так его через год дранкой в кулак квадратиками обейте. Дрань мы приготовим. Потом тестом из извести и песка под рейку обмажьте. Толсто, в два пальца. И крышу покройте черепицей. У нас тоже её изготовляют в слободе Бошаровой. Кровлю-то на четыре ската надо делать, чтобы нигде дерева не было видно. Огню-то и не за что зацепиться…

— Всё так заковыристо, — заметил Иван, с удивлением взирая на Авдея.

— Никаких заковырок, сынок, всё просто. Ещё вот завтра же поставлю в Бошаровой людей сруб рубить из дубовых брёвен, да плахами дубовыми перекроем. Тот сруб в землю под поварней закопаете. Землёй верх засыплете. Вот вам на полвека и схорон от всех напастей.

— Сумеют ли поставить у нас?

— Сам поеду в Москву, покажу, как его под палатами спрятать. А потом и добро будете туда убирать. Просто и надёжно.

Тут уж не только Пономарь, но и Даниил удивился. Да и резон в том увидел. Ведь в зиму и надеть нечего, всё имущество погорело, а кто может заверить москвитянина, что через год пожара не случится?

Отдохнув всласть после бани, Даниил и Иван всё равно утром встали позже всех. Но Авдей их терпеливо дожидался. Вместе перекусили и отправились на осмотр делового леса, заготовленного впрок. Село Борисоглебское уже гоношилось раз и навсегда заведённой жизнью. Но и любопытство проснулось в сельчанах с приездом сынка владельца села и деревень.

Ждали, чем порадует-попечалит молодой Адашев. А он лишь раскланивался с сельчанами и деловито шагал рядом с Авдеем за село. «И что их туда понесло», — гадали сельские кумушки. Да вскоре всё прояснилось. Три сына Авдея, уже обросшие семьями, ещё два отрока побежали во все концы села сзывать мужиков за околицу с топорами. А костромского мужика хлебом не корми, только дай поиграть топориком. Да он в переплясе своим инструментом и ложку вырежет.

Солнце ещё как следует не поднялось, а луговина близ бунтов леса была уже обтоптана, слеги протянулись рядами. На них начали выкатывать брёвна, где четыре, где пять сажен длиною. Что ни бревно, то загляденье в обхват толщиной, у коего даже синей оболони[13] нет, только основа, янтарным соком налитая. И всё это боровая сосна. Когда она стоит ещё на корню, то глянешь вверх — и вершины не увидишь. Теперь же, ошкуренная и обдутая ветрами, солнцем прожаренная, томилась она и ждала, когда подойдёт к ней плотник и ударит топором.

Бунт брёвен ожил. Мужики сноровисто раскатали их на свои места, натёрли шпагатины обугленными головешками и к брёвнам приложили, черту отбили, и вот уже враз ударили десятки топоров, зазвенел металл, зазвенело дерево, чтобы вскоре явить людскому глазу полированную янтарную поверхность бревна. И никакого иного инструмента не нужно после костромского мастера, чтобы улучшить сверкающий янтарь.

Даниил и Пономарь тоже было взялись за топоры, дабы пройтись по бревну. Но скоро они оба оконфузились. Да мужики, добродушно улыбаясь, сказали:

— Вы, удальцы, лет десять погорбитесь с топориком, может, и оскоблите по брёвнышку.

— Спасибо, батьки, за добрый совет. Да найдём какое-нибудь своё дело, — отбоярился от сельчан Даниил.

Поставив борисоглебских мужиков к делу, Авдей позвал Даниила и Ивана в слободу Бошаровой.

— Там дубовые рощи есть, пошлю мужиков срубить подклет, да посмотрим, какую бошаровцы черепицу пекут. Понравится, вот и дам им наряд готовить на все палаты плоскую, угловую да коньковую черепицу. А то ведь в Москве такой и не сыщете.

Во всей слободе жили одни ремесленники и мало кто занимался земледелием, лишь огородами для себя. Были близ слободы залежи синей глины, и делали жители всевозможную посуду из неё, отправляя на торг в Кострому, в Ярославль и Нижний Новгород. И всюду эта посуда раскупалась с радостью.

Ещё в пятидесяти пяти деревеньках Адашевых крестьяне занимались охотой и животноводством. Охотники там были отменные, на любого зверя ходили. Деревеньки были маленькие, больше семи дворов не насчитывалось, леса вокруг полны дичи, луга просторные, с густыми травами. Вот и держали скот, кормились им, подати платили. А земля пахотная лишь на пропитание к столу хлебушек поставляла, а дохода от неё не было.

Вотчина Адашевых считалась в ту пору богатой и давала семье Фёдора хорошее кормление. Может быть, по этой причине, когда спустя двенадцать лет семья Адашевых подверглась царской опале, вотчину у них Иван Грозный отобрал и дал им на прожитие земли в Новгородской земле: «В Бежецкой пятине, в кормленой волости Топильской отделено в вотчину окольничим Алексею да Даниилу Адашевым против старых их вотчин погост, а на погосте церковь Рождества святыни Богородицы, да к погосту деревня Погостище, деревня Подкино да Деревенька».

Уже через неделю в слободе был изготовлен дубовый сруб на погреб. Его перевезли в Борисоглебское, и Авдей проверил, надёжно ли сплотили, нет ли лазеек для мерзких тварей. Хорошо поработали бошаровцы, комар носа не подточит. Староста велел собирать подводы, чтобы отправить сруб в Москву. Он и сам хотел поехать с обозом в стольный град, чтобы испросить у Фёдора Григорьевича воли готовить сруб по своему разумению. По этой причине, чтобы всё было наглядно, он не уехал, пока не завели первых венцов новых палат. Вместе с Даниилом, с мастерами он сделал все промеры сруба, записал в ту бумагу, где были вычерчены палаты. Попросил Даниила:

— Ты, батюшка Фёдорович, приложи к бумаге свою руку.

— Полно, отец Авдей, батюшка и так всему поверит, — возразил Даниил.

— Да ладно уж, рука у тебя не отсохнет, голубчик, как приложишься…

Даниилу и самому было приятно подписать бумагу. И он вывел на ней: «Всё здесь праведно, батюшка. Даниил».

После отъезда Авдея Даниил распоряжался всем сам. Он почувствовал к этому вкус, радовался, что складно управляет сельчанами. Правда, иной раз они посмеивались: и чего это их, старых грачей, молодой учит, как гнезда вить. Хорошие это были дни в Борисоглебском, пока Даниил с Иваном близ плотников кружились. Они умудрялись-таки к обеденной трапезе устать и проголодаться, потому как оба нашли себе дело: то подкатывали мужикам брёвна на обработку, то вместе с ними поднимали их на сруб, то выбирали пазы. Тут им удалось освоить это мастерство. Главное, чтобы корытце получалось гладким и черта не перерубалась. И получалось у них ладненько. Когда верхнее бревно клали на нижнее, в пазу зажималась нитка.

И вовсе неожиданно для Даниила вернулся через полторы недели Авдей. Он приехал озабоченный, хмурый. Встретившись уже к вечеру с Даниилом дома, он без лишних слов произнёс:

— Тебя, Фёдорыч, батюшка в Москву зовёт. По какому поводу — не сказал, но дело, говорит, неотложное. Побратиму твоему тоже ехать. Утром чуть свет и отправляйтесь.

— Что ж это он не просветил тебя? Думай теперь невесть что.

— Намекнул он, что на службе тебя ждут, а больше ни слова.

— Ладно. Служба — это всегда тонкое дело, — успокоил себя Даниил. Он посмотрел на Пономаря: — Ваня, может, ты здесь останешься?

— Лишнее говоришь, Данилушка. Я уж как нитка за иголкой…

— Не суди меня, братец, я подумал, что тебе тут вольнее жить.

— Вольнее, а при тебе у меня воли больше.

Даниил в этот миг подумал о Крымской орде. Что-то о ней он в нынешнее лето ничего не слышал. Спросил Авдея:

— Ты, батька Авдей, почему мало новинок из Москвы привёз? Про Крымскую орду не слышал каких вестей?

— Слышал. Да нас они ноне не касаются. Сказывал Григорьевич, что хан Девлетка Литву воюет. Король литовский будто бы помощи просит у нашего царя-батюшки, а он отвечает, дескать, свои рубежи защищать некому. Да всё это, сказал твой батюшка, слухи. Цена им малая.

— Тогда мы спать пошли, — ответил Даниил.

Но не спалось Даниилу. На свежем сене над поветью только бы и спать беспробудно, как это делал Ивашка, ан нет, у Даниила ни в одном глазу сна не было. Волнами накатывались думы, которые пробудил спешный вызов в Москву. Счёл Даниил, что вызывает Разрядный приказ, значит, не его только, но и многих других, кто временно отошёл от службы по причинам пожара. Похоже, Москве что-то грозило от Крымской орды. Ведомо же было Даниилу, что крымцы всякий раз, когда вламывались в Литву и возвращались из неё, обязательно хотя бы одним крылом задевали Русское государство. И причины у орды были весомые. Крымцы возвращались из Литвы и Польши, не потеряв, можно сказать, ни одного воина, потому как в юго-восточных и восточных землях Литвы и Польши жило русское население, которое великие князья Литвы и короли Польши никогда не собирались защищать от ордынцев. Они же, награбив добра, уведя тысячи русичей в полон, но не утолив алчности, нападали на окраинные земли Западной Руси. И Даниилу даже думать не хотелось, какому разорению подвергалась тогда русская земля. И на пути движения орды стояли города Козельск, Мценск, Брянск, все селения до Дикого поля.

По мнению Даниила, именно это и всполошило Разрядный приказ и всех московских воевод. И теперь там в спешном порядке готовятся полки, чтобы защитить западные рубежи державы. Потому, счёл Даниил, ему надо мчаться в Москву, как говорится, на перекладных. И билась в его голове тревожная мысль о судьбе семьи Питирима, о Катюше. Похоже, что не обманывало её гадание, возвещавшее её терновый венец. Он уже навис над нею, и некому её заслонить, спасти от неволи. Чёрные мысли в голове Даниила били в набат. Не в состоянии лежать, он встал, спустился в поветь и вышел под звёздное небо. Тайное влияние открытой Вселенной на разум Даниила заставило его забыть мрачные картины, вызванные возбуждением, успокоило душевное волнение. Даниил подумал, что всё будет хорошо, что он успеет добраться до Козельска, пока там не побывают татары. С этими мыслями Даниил поднялся на сенник, лёг, укрылся домотканым одеялом и уснул.

Утром Даниил, на удивление себе, проснулся бодрым и выспавшимся. Иван всё уже приготовил к отъезду. Ласточка и чёрный молодой конь стояли под сёдлами, к ним были приторочены перемётные сумы с кормом. Пономарь сказал:

— Можно и в путь, Данилушка, да Авдей зовёт вкусить пищи. Грех отказываться.

За трапезой Авдей просветил Даниила:

— Твой батюшка принял все мои советы. Ноне же я отправлю в Москву десять подвод с мхом и пакли три воза. Ну а через неделю пойдут подводы со срубом.

— Тебе за радение спасибо, Авдей. Вижу, как всё у тебя ловко и чинно идёт. И я буду рваться в Борисоглебское поработать тут. Теперь прощевай пока.

В Москву Даниил и Иван вернулись в конце июля, к вечеру. В приказ уже не было смысла идти, и Даниил отправился с другом прямо к купцу Хвощеву, где Адашевы продолжали ютиться. Встреча с родителями показалась Даниилу грустной. Мать и отец были чем-то удручены. Они обняли Даниила, поцеловали и повели в покой, который занимали вдвоём.

— Присядь, сынок Данилушка, пока трапезу соберут, а я тебе наши печали поведаю.

— Слушаю, батюшка, — сев на скамью у стены, ответил Даниил.

— Не знаю, какая вражья сила донесла в Разбойный приказ весть о том, что вы с Иваном остановили коня Глинских на Сивцевом Вражке, но дело получило дурной оборот.

— Да откуда мы знали, что конь и холопы князей Глинских?!

— Ох, сынок, никому этого не докажешь. Потому сочли вас причастными к разбою над холопами, и мерой наказания вам — опала.

— И как она выражена?

— Вот грамота под печатями. — Фёдор взял с посудной горки пакет и показал Даниилу. — В ней ваша судьба. Да не вздумайте с нею скрыться, а то опала на всю семью упадёт.

— И что же нам с этой грамотой делать?

— Велено вам доставить её в Козельск, большому воеводе князю Петру Одоевскому. Там и решится ваша судьба.

Странные изменения произошли в этот миг в Данииле: глаза его засветились радостью, лицо застыло в улыбке, грудь расправилась.

— Что это ты расцвёл? — спросил Фёдор.

— Батюшка, так ведь это же мне во благо! Я же там Катюшу увижу. — И тем огорчил донельзя отца.

— Дурень ты большой, Данилка! Тебя под татарские стрелы и сабли погонят, а ты… Ты улыбаешься, словно красна девица.

— Да уж прости, батюшка, что выплеснуло. Сам понимаю.

— Чего уж там! Надо об ином думать: как поскорее из Москвы убраться, пока в Газбойном приказе спят. Я вам всё в путь соберу, а вы уж в полглаза почивайте. С первыми петухами и уедете.

И Фёдор повёл сына на кухню. Иван топтался в сенях, он и его позвал:

— Иди к столу, Ивашка. Да пока едите, спрошу тебя.

К ужину матушка Ульяна достала из русской печи тушёного мяса с гречневой кашей, наложила в блюда горой.

— Ешьте вволю. Утром без трапезы уйдёте, — предупредил Фёдор и спросил Ивана: — Может, тебе не ходить с Данилой? С тебя спрос мал, а бочка-то на него катится.

— Батюшка Фёдор, не обижай малого. Знаю я меру своей вины. Один готов к ответу, — тихо, но твердо ответил Пономарь. — А с Данилой мне любо во всём. Поделим и эту беду.

— Ну, спасибо, сынок, а другого спросу у меня и нет.

Насытившись вволю, усталые парни поползли в клуню — в чужом-то доме, где дадут место, там и спи. Как легли они на соломенные тюфяки, так и замерли, сморённые дальней дорогой. Когда же утром Фёдор разбудил их, то показалось им, что они вовсе и не спали, а подремали в седле.

— Хоть свору на вас напускай! Эко умаялись, — ворчал Фёдор, чуть не силком поднимая сына.

Пробудились, однако, встали, сапоги натянули, волосы лохматые пригладили, подпоясались и в путь готовы. На конюшне Ласточка и Ворон уже под сёдлами стояли, сумы были приторочены. Прощаясь, отец сказал сыну:

— Я вам в сумы по мечу положил. Достанете, как от Москвы отбудете. Они надёжнее сабель. И помни: дай с оказией знать, как у вас всё там сложится.

— Так и сделаю, батюшка.

В дверях конюшни Даниил увидел мать и, уже выводя коня, остановился близ неё, с поклоном вымолвил:

— Матушка, ты не горюй, у меня всё будет хорошо.

Она поцеловала его в лоб, перекрестила.

— Да хранит тебя Господь милосердный.

Пробивалась рассветная синь, когда опальные Даниил и Иван оставили подворье купца Хвощева и по Якиманке выехали на Серпуховскую улицу, покинули Москву и взяли путь на Калугу.

Всё благоприятствовало в нынешнем году Крымской орде в набеге на земли Польши, Литвы и Руси. Хлынув из Крыма ордой в шестьдесят пять тысяч конных воинов, хан Девлет-Гирей повёл их проторённым путём, избегая переправ через реки. Крымцы шли по водоразделу, как всегда, начиная свой путь от Перекопа по Муравскому шляху, в междуречье Северного Донца и Днепра. Этот шлях мог привести орду к Туле, к Рязани и другим южным порубежным городам Руси. На этот раз, пройдя по Муравскому шляху половину пути, татары свернули налево, дабы внезапно ворваться в пределы Польши. Знали они, что ежели на Руси к этому времени на береговую и сторожевую службу выходили уже в апреле до шестидесяти тысяч ратников, располагаясь в крепостях, в сторожах, прикрывая лесные засеки, — русичи всегда были готовы отразить внезапное нападение татар, — то в Польше и Литве к подобной встрече врага никогда не готовились. Рассчитывали на то, что жители восточных и юго-восточных земель сами защитят себя. А ежели и не защитят, так невелика беда, потому как пострадают не поляки и литовцы, а русские. Что ж, пока ещё все земли западнее Смоленска и Новгород-Северского и сами эти города были под пятой поляков и литовцев.

Всего этого Адашев и Пономарь не знали, а что и знали о нашествиях татар, так по рассказам бывалых ратников. Потому сами двигались навстречу познанию так, как неопытный рыбак отправляется в море или охотник в тайгу. Главное для них было, однако, добраться до Козельска и отдать в руки князя Петра Одоевского грамоту. И надо сказать, их августовское путешествие складывалось удачно. Они без помех миновали Калугу, и до Козельска им оставалось семьдесят вёрст. О том они узнали на торге, куда заехали пополнить припасы себе и коням. Даниил был намерен отправиться в путь в ночь, но у Пономаря захромал конь. Оказалось, что острый камушек впился ему под копыто. На нового коня у них не было денег и они, удалив камень, решили заночевать в Калуге на постоялом дворе, дабы дать коню отдых. Чуть позже они поймут, что это была для них спасительная ночь. К утру конь отдохнул и уже не хромал. Перекусив на постоялом дворе пшённой кашей со шкварками с пылу с жару, запив всё это добрым квасом, Даниил и Иван отправились в путь. Они сочли, что семьдесят вёрст пути одолеют до вечера. Но раньше их на семь часов, в полуденную пору, нежданно-негаданно в Козельск ворвались крымские татары.

Ещё в Смоленской земле орда разделилась на две части. Одна из них во главе с ханом Девлет-Гиреем, отягощённая награбленным добром, уводя в полон тысячи невольников, увозя в коробах и корзинах сотни детей, уходила прямой дорогой в Крым. Другая часть шла на разбой в русские земли. Вёл её отважный и жестокий князь Ахмат — племянник Девлет-Гирея.

Крымская орда шла на Козельск не с юга, а с северо-запада, от Смоленска, и очень удачно приближалась к Козельску, не встречая никакого сопротивления. И когда Даниил и Иван только покинули Калугу и въезжали в село Колюпаново, крымцы прокатились через село Серебряно и были в сорока вёрстах от Козельска. В Перемышле путники заглянули на торг, а орда в это время накрыла своими хищными крыльями деревни Юрьево, Ярьково и Попелево. И вот он за Казачьей слободой — Козельск. Его северные ворота распахнуты. И первая тысяча татар, ведомая князем Ахматом, ворвалась в город в полуденный час. Две сотни воинов, что должны были оборонять Козельск, были заняты трапезой. Словно слепота напала на них, и они не видели, как из Казачьей слободы появились первые сотни ордынцев, а ворота так и остались распахнутыми.

В городе все пришли в панический ужас. С торга, с улиц все разбежались, ища спасения. Но его нигде не было. Воины, побросав ложки, схватились за оружие, и многие из них пытались защищаться, особенно те, кто был на крепостной стене. Но сила солому ломит. Полетели стрелы, и воины на стене падали, словно подбитые рябчики. И на улицах города никто из воинов не сумел оказать сопротивление. На каждого пешего воина пришлось по десять конных ордынцев. И вскоре уже некому было сопротивляться.

Лишь в козельском храме ещё жил дух сопротивления. Но это был дух, а не сила. В этот час в храме священник Питирим правил службу. Шла обедня. И когда послышались крики: «Орда навалилась! Орда в городе!» — отец Питирим велел закрыть врата церкви. В этот час в храме было больше сотни прихожан, и среди них — вся семья Питирима Вешнякова. И он подумал только об одном: как защитить горожан и семью от погибели. Но спасения, похоже, не было. Сотни три ордынцев уже окружили храм и метались вдоль стен, соображая, как лучше в него вломиться. Но вот татары увидели кучу брёвен возле подворья. Захватив одно бревно арканами, они притянули его к вратам церкви, вскинули на руки, разбежались и ударили. Врата распахнулись. Но ордынцы не вломились в храм, они попятились от него. Навстречу им шёл с высоко поднятым крестом и с посохом в руках отец Питирим. Вид его показался татарам устрашающим, и они всё дальше отступали от него. Следом за пастырем, сбившись в плотную толпу, выходили из храма прихожане. Питирим мощным голосом запел псалом Давида:

— «Возлюблю тебя, Господи, крепость моя! Господь твердыня моя; на него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище моё! Призову достопоклоняемого Господа, и от врагов моих спасусь!»

Питирим вёл своих прихожан к Калужским воротам и за ними видел лес, видел спасение. И татары распахнули улицу перед могучим пастырем, спасающим своих овец. Ордынцы смотрели на шествие заворожённо. Псалом продолжал звучать, и Питириму подпевали певчие и прихожане. И пела даже Катерина, бледная как полотно, ухватившись за мать в самой гуще толпы.

— «Возгремел на небесах Господь, и Всевышний дал глас свой, град и угли огненные. Пустил стрелы Свои, и развеял их, множество молний, и рассыпал их…»

И близко были уже распахнутые ворота. Ещё несколько десятков шагов, а там лес, там, может быть, спасение. Татары заворожены, псалом звучит мощно. Его слова околдовали ордынцев. Крепость уже позади, Питирим вывел прихожан на Калужскую дорогу.

— «Избави меня от врага моего сильного и от ненавидящих меня…»

Питирим прибавил шагу. Лес близко. Перед горожанами уже нет врагов, и кто-то побежал к лесу, видя в нём защиту.

Но не помогла русичам молитва к Богу.

Изумлённые простые ордынцы ещё провожали глазами уходящих и убегающих в лес козельчан, но появился князь Ахмат с сотней нукеров. Увидев удаляющуюся толпу, он спросил кого-то, кто это так вольно уходит. И тут к нему подскакал мурза Ваксаул и, склонив голову, сказал:

— О князь Ахмат, покарай меня своей рукой! Я дал уйти неверным, зачарованный их пением!

Князь Ахмат закусил губы и хлестнул мурзу Ваксаула по спине плетью.

— Овечий бурдюк! — крикнул князь Ахмат и помчался за козельчанами, ведомыми Питиримом.

За Ахматом лавиной двинулась сотня его нукеров, и не прошло и нескольких минут, как прихожане вместе с Питиримом были окружены. Убежать никому не удалось. А когда Питирим с крестом и посохом в поднятых руках пошёл навстречу князю Ахмату, приближённый нукер Ахмата ловко бросил аркан. Тот словно змея обхватил священника, и нукер помчался на луг, волоча Питирима. Там ордынец соскочил с коня, подошёл к поверженному священнослужителю и с силой ткнул ему саблей в грудь, под сердце. Он взял у Питирима серебряный крест, сдёрнул аркан, взметнулся на коня и подскакал к князю Ахмату.

— Мой князь, я убил его. Вот крест неверного.

— Спрячь, — приказал Ахмат. — И вели мурзе Ренату разобрать толпу. Всех старых — прочь. Всю поросль — в Крым. Сажайте на запасных коней — и в путь.

В Козельск к этому часу набилось до десяти тысяч ордынцев. Они разбежались по домам, по хатам, избам и палатам, всё, что можно было, разграбили, разорили храм, даже святые иконы забрали. Многие же растоптали копытами, потому как и на конях в храм въезжали. Весь полон уже выгнали за город, усаживали на коней по двое, по трое, привязывали к сёдлам, к сбруе. Среди захваченных девиц и детей были дочери Питирима Катя, Поля и Маша, сын Антон. Их посадили на двух коней, приторочили к сёдлам, и кони были привязаны к седлу молодого нукера Хамзы, который убил их отца. В городе крымцы собрали все повозки, запрягли в них козельских лошадей, попихали в повозки малолетних детей, укрыли их холстами и увязали. Начались поджоги домов, строений, всё заполыхало. Не понеся никаких потерь, не испытав наказания за разбой, орда покинула Козельск. И двигалась она на запад, чтобы не наткнуться на полки воеводы князя Петра Одоевского, который стоял где-то южнее или восточнее Козельска вёрстах в ста.

Когда орда оставила Козельск, из каких-то щелей, ям выбрались сотни три горожан и тоже ушли, как смогли, из города, боясь сгореть в огне пожара, который набирал силу и пожирал одно за другим строения, возникающие на его пути. Печальные козельчане бежали к тому месту, где ордынцы расправились с прихожанами. На дороге и близ неё они увидели не меньше сотни заколотых, зарубленных, убитых кистенями старых козельских богомольцев. Всё это были почтенные мужчины и женщины, и ни одного молодого лица. Таким была уготована иная, не менее жестокая судьба рабов, невольников.

Козельчане ещё бродили вокруг убитых сородичей, отыскивая родных и близких, когда на дороге со стороны Калуги появились два всадника. Это наконец-то добрались до Козельска Адашев и Пономарь. Они ещё издали, когда увидели полыхающий город, поняли, какая злая участь постигла его жителей.

— Как сердце моё вещало, так всё и случилось! — выдохнул Даниил и помчался вперёд.

Иван догнал Даниила, они вместе подъехали к горожанам, бродившим среди убитых, и замерли. Потом Даниил спрыгнул с Ласточки и тоже стал ходить между павшими. И вдруг он заметил знакомое лицо. Не было сомнений, это лежала, распростёршись на земле, мать Катерины — Авдотья. Даниил склонился над ней и закрыл ей глаза. Встал и в предчувствии ужасной потери принялся осматривать других убитых. Он молил Бога, чтобы среди них не оказалось Катерины. Он с тревогой спросил смотревших на него старух и стариков, пришедших из города:

— А где священник Питирим? Почему матушка Авдотья одна? Может, он жив? А где их дети?

Ни на один из вопросов Даниила никто не ответил.

— Господи, вы что, онемели? — крикнул он.

— Мы ничего не знаем, — наконец сказал пожилой мужчина. И добавил: — Своих вот ищем.

— А где же войско? Почему ратников не видно?

И снова ответил тот же пожилой мужчина:

— Князь Пётр Одоевский увёл рать два дня назад. Сказывают, на засеки под Лихвин.

Ничего не понимая, Даниил ещё раз осмотрел живых и павших горожан. Потом оглядел округу и увидел лежащего на лугу человека. Оставив коня Ивану, он пошёл на луг и, ещё не дойдя до Питирима, понял, что перед ним убитый батюшка Кати. Стиснув кулаки и сделав ещё несколько шагов, Даниил опустился на колени и замер. Лицо отца Питирима было спокойное и гордое. Застекленевшие глаза не испытали страха. Они были прищурены, словно всматривались куда-то вдаль. В руке он держал посох. Удар саблей, как и матушке Авдотье, был нанесён в сердце и, как догадался Даниил, уже поверженному на землю. Он увидел на луговице конские следы и отпечаток тела, которое тянули на аркане. «Господи, как же всё случилось? Где воины? Почему ушли на засеки к Лихвину?» — мучил себя вопросами Даниил. Он закрыл отцу Питириму глаза, встал и пошёл на дорогу. И только тут до его сознания дошло, что он ни разу не подумал о своей невесте. Не помня себя, он закричал и побежал к городу.

— Катюша, где ты? Катюша, отзовись! Ради Бога дай о себе знать!

В воротах Даниила остановил уже усыхающий дед. Седые волосы его были опалены, воспалённые глаза слезились. Заскорузлой рукой он вытер их и сказал Даниилу:

— Тщетно ищешь молодых, сынок.

— Но, дедушка, ты знал дочь священника Питирима?

— Услужителем я был у него, всех знал.

— Так где она? Где две сестрёнки, братик?

— Вместе мы в храме молились, а потом татарва налетела. Я в захорон уполз, а отец Питирим повёл прихожан. Вон на дороге их и остановили. Старых побили, молодых в полон угнали… И Питирима с матушкой убили…

Даниил ещё слушал деда, но в груди его боль сливалась с гневом, породила жажду немедленно мчать за ордой и спасти, спасти во что бы то ни стало свою невесту, которую многие годы любил тайно и явно. Он вспомнил, как она рвалась остаться в Москве. «Господи, если бы не этот пожар, разве я дал бы ей уехать! Все напасти одна к одной. И я в том виноват, что Катюша исчезла», — казнил себя Даниил, медленно возвращаясь к Ивану, который стоял всё там же среди опечаленных, убитых горем горожан. Подойдя к Пономарю, он сказал:

— Ванюша, ты волен выбирать свою судьбу. Я отдам тебе грамоту, сам подамся следом за ордой.

— С чего бы это, Данилушка, одному лететь?

— Там моя невеста. Я должен её вызволить.

— Не тешь себя надеждой. Тебе и до Крыма не догнать орду. А ежели и догонишь, что ты можешь сделать один и даже мы вдвоём? Только головы сложим. И это лучшее, ежели в полон не угодим.

— Ладно, Ваня, держи грамоту, а я своё решил. — И Даниил полез было под кафтан.

Иван железной хваткой вцепился в руку Даниила и твердо, как равный равному, сказал:

— Мы с тобой не вольны в тех деяниях. Вот как вручим грамоту князю Одоевскому, да даст он нам волю, тогда и пойдём хоть на край света. А пока не нарушай крестного целования, Данилша! Не нарушай!

— Но ведь её в неволю уводят! В неволю! — Глаза Даниила сверкали гневом и слезились. Иван не знал, что делать, стиснутый железными доводами побратима.

— Если бы её одну! Тысячи русичей гонят сейчас по степным дорогам. Нам же с тобой надо предать земле матушку Авдотью и отца Питирима, — тихо и успокаивающе говорил Иван. — Там и к Одоевскому двинемся, долг иной исполним.

Козельск между тем полыхал. Совсем мало осталось домов, которые не были бы охвачены огнём.

— Пойду поищу заступы, — сказал Иван Даниилу. — А ты спроси, где у них тут жальник.

— Кладбище, что ли? — с сердцем спросил Даниил, всё ещё злясь на Ивана за то, что тот встал поперёк дороги.

Но Даниил понимал, что Пономарь тысячу раз прав. Ничего они не смогут сделать своим безрассудным порывом, а только погубят себя. И счёл Даниил, что придётся ему смириться с потерей любимого человека и совершать посильное в этой жестокой борьбе с коварным врагом. И может быть, в сей трудный час разлуки с невестой в Данииле Адашеве проснулся дух предков и породил в нём жажду отдать себя служению ратному делу. У него появилась тяга к тем, кто стоял на засеках, в сторожах, кто год за годом защищал рубежи державы, бил крымских, казанских, ногайских и прочих ордынцев. И он вернулся к окружающей жизни. Он спросил горожан, где у них кладбище.

Ему показали на берёзовую рощу, саженях в двухстах белеющую близ Калужской дороги.

— Испокон веку оно там у нас, — ответила ему древняя старушка.

Даниил посмотрел на кладбище, на пылающий Козельск, на солнце и подумал, что Питирима и Авдотью можно было бы схоронить, но не по христианскому обряду. «Домовины нужны, а где их взять?» — мелькнуло у него. Пришёл Пономарь с заступами, и Адашев сказал ему:

— Иван, ты иди на погост, копай там могилу на двоих, а я поищу где-нибудь домовины. Может, монастырь рядом есть.

Старушка услышала речь Даниила, тронула его за руку.

— Ты, сынок, если думаешь захорон делать кому-либо, так подожди. Тут есть близко обитель, Оптина пустынь называется. Вот и сходи в неё, чтобы домовину дали. Они там впрок готовят…

— Спасибо, матушка, спасибо. — И Даниил добавил, обращаясь к Ивану: — Так я слетаю в монастырь. Домовины привезу да дьячка какого-нибудь отпевание батюшке сделать.

— Эх, матушки родимые, — тяжело вздохнул Пономарь. — Сколько наших ратников в городе полегло, кто их-то упокоит? А ведь жара стоит. Ты уж, Даниил, именем государя подними всех монахов да приведи к Козельску. Пусть исполняют Божье послушание.

— Верно сказано, Иванушка. Так и поступлю, — ответил Даниил.

— Ну, поехали. Я как выкопаю могилу для батюшки с матушкой, так за братскую примусь. — Пономарь взял за уздечку Ворона и пошёл к кладбищу.

Даниил поднялся в седло и поскакал к монастырю по дороге, которую показала древняя старушка. Он ехал с тяжёлыми думами, с болью в груди, в сердце. Он готов был разорваться на части, чтобы сделать всё сразу: спасти невесту, похоронить её родимых, доставить грамоту князю Одоевскому. Но волею Всевышнего Даниил был прикован к одному делу: он должен отдать долг чести павшим воинам и павшему пастырю православных.

До Оптиной пустыни было около трёх вёрст. Ласточка домчала Даниила в считанные минуты. Он увидел всех обитателей пустыни на монастырской стене. Был тут вместе с иноками и игумен Нифонт. Монахи были вооружены: очевидно, знали, что случилось в Козельске, и ждали непрошеных гостей. Даниила они подпустили к стене и выслушали. И был между ними разговор, а потом отец Нифонт сказал:

— Спасибо тебе, сын мой, что печалишься о ближних. Мы исполним волю Господню и предадим земле павших по христианскому чину. А сейчас жди подводы с домовинами для священника и матушки.

Вскоре Даниил вернулся в Козельск в сопровождении двух подвод, на которых лежали два гроба, обитые чёрным полотном с белыми крестами. За подводами пришли несколько монахов. Они сняли с подвод поклажу там, где лежали убитые Питирим и Авдотья, и принялись укладывать их в домовины. Даниил пошёл на кладбище, помог Ивану докопать могилы, а затем сказал:

— Обряд похорон будут вершить утром. Нам же с тобой пора отправляться в путь на поиск князя Одоевского.

— Верно говоришь.

— Но прежде я хочу побывать в городе.

— Иди, ты должен там всё увидеть, — ответил Пономарь.

Оставив Ласточку пастись рядом с Вороном, Даниил ушёл в город. Он ещё был весь в огне. Многие дома уже сгорели совсем, только груды головней пылали, а у других стены ещё стояли, объятые пламенем. Дом Питирима показали Даниилу жители, которые уже кружили близ погорелья.

Дом священника тоже ещё не сгорел. Он был самый большой в Козельске. Даниил обошёл его стороной и оказался в саду, который спускался к реке Жиздре. Под старой берёзой у реки стояла скамья. Напротив неё в речке был мостик. Даниил спустился к воде, напился и умылся. Он посмотрел на пылающий дом, на тропу, Сбегающую от дома к реке, представил, как ранним утром бежит по тропе Катюша. Может быть, сегодня утром или вчера вечером она была у реки и купалась. «Какое счастье было бы увидеть тебя», — мелькнуло у Даниила. Он даже увидел её такой, какой всего месяц назад видел на Москве-реке. Солнечная, весенняя, она предстала перед ним во всей своей девичьей красе. Тогда она купалась в ночной рубашке, а когда вышла из воды, тонкое льняное полотно слилось с её телом, и он узрел всю прелесть её девичьей стати. Просвечивали розовые соски высокой груди, и ему захотелось подойти и поцеловать их. «Никогда уже я не увижу се, никогда она не улыбнётся мне». Многие годы он ждал приезда Кати с великим нетерпением. И это ожидание награждалось то звонким и милым смехом, то улыбкой, то нежным взглядом, коего она ещё и сама не осознавала. И вот только пламя, пепел, пыль степной дороги, по которой его невесту уводили в неволю. Как тут не сойти с ума, не броситься вслед за нею, и пусть он сложит голову, но отомстит за её позор, за её муки, за ужас, который она испытывает при виде мерзких ордынцев.

Уже смеркалось, когда в сад пришёл Пономарь. Увидев мостик, он тоже, как и Даниил, лёг на него, напился, потом умылся и, подойдя к побратиму, сел рядом с ним.

— Данилушка, ты посерел лицом, душа твоя кровоточит. Опомнись, друг мой. Ничего мы с тобой не сможем сделать, чтобы спасти твою невесту.

— Видно, что так, Иванушка. Нет у нас той силы, чтобы достать крымцев и наказать их за всё зло и насилие, какие они причинили Руси. Ну ничего, пробьёт и наш час, пробьёт. Я в это верю. Мы придём на их землю и заставим уважать нас и не ломиться с оружием в наши пределы.

Даниил говорил долго и много. Пономарь его не перебивал. Он знал, что со словами источается боль, иссякает страдание, обретается дух, рождается новый человек, обременённый долгом, заряженный страстью действа, забывший в угоду ближнему о своих потерях. Выговорившись, Даниил положил Ивану на спину руку и прижался к его крепкому плечу. В этот час они были похожи на братьев.

Они были усталые, голодные, измученные переживаниями. Ещё были озабочены тем, чтобы в ночь отправиться на поиски князя Одоевского. Однако даже их недюжинной силы не хватило на то, чтобы одолеть соблазн сна. И они не помнили, как подобрались к копёшке сена, накошенного, видимо, отцом Питиримом в саду, зарылись в него и мгновенно уснули.

Их разбудили на рассвете два монаха, на попечение которых Иван Пономарь оставил коней. Монахи знали, что Даниил жених дочери Питирима, что приехал из Москвы. Они сочувствовали его горю. Однако не забыли о телесной пище для странствующих москвитян и принесли по большому куску пирога с капустой и яйцами. Ещё зачерпнули глиняной баклагой животворящей речной воды из Жиздры. Когда Даниил и Иван сбегали к речке, монахи усадили их за трапезу.

— Ешьте и пейте во здравие, славные дети наши, — сказал пожилой монах, — да отправляйтесь в путь. Вот инок Никодим ходил к князю Одоевскому два дня назад, он и проводит вас туда. Вам надо идти к деревне Жиздре, а там на Людиново…

Вскоре трое конных покинули догорающий Козельск. Даниил выехал из города последним. Он взял близ пепелища горсть земли с капустной грядки, завернул её в тряпицу и спрятал в суму — всё, что он мог взять с собой на память о невесте.

Никодим повёл путников только ему ведомыми лесными тропами. Он сидел в седле крепко, смотрел вокруг зорко, всё примечая, и Даниил догадался, что в проводники им дали бывалого человека. Так оно и было. Служил он в монастыре за лазутчика. Никодим всегда всё знал, что происходит в округе, да вот казнил себя за то, что допустил разорение Козельска, отдал его на разграбление, на сожжение Крымской орде. И теперь, когда Адашев и Никодим ехали рядом, он рассказывал Даниилу о том, что произошло в последние дни.

— У нас в обители ясновидящий есть. И он поведал по весне, что ноне орда хитростью Козельск захватит. И время указал: макушка лета. Игумен Нифонт поверил Кассиану, а нам наказал ухо держать востро и проверять, будут ли складываться воедино прозрение Кассиана и наши изыски. Как пошла орда из Крыма, мы вскорости узнали от беженцев, донских казаков, о том. Позже сами следили за ордой и предупредили наших воевод, что она в Польшу пошла. Им бы тоже держать ухо востро, как наказывал нам игумен, на заход солнца смотреть, оттуда ворога ждать. Ан нет, их лукавый попутал.

Никодим потеребил бороду, подумал, продолжать ли речь дальше.

— Говори уж всё до конца, — побудил монаха Адашев.

— Да что говорить, коль нарушилась лествица.

— Что за лествица? — спросил Даниил.

— А то, что меньший большему дал повеление, тот и исполнил его. И было тут так. Неделю назад появился в Козельске гонец, якобы от Разрядного приказа. Князь-батюшка Пётр Одоевский принял его, грамоту получил. Что было писано в той грамоте, мне не довелось читать. Да ведомо теперь всем о том. Было велено той грамотой срочно идти батюшке Одоевскому к городу Одоеву, будто родные края защищать, а путь туда неближний, больше ста вёрст. А как пришёл он туда, ему воеводы и говорят, что напрасно пришёл, орды и в помине нет, она по Польше гуляет. Иди, говорят, к Людиново, там и жди. А от Одоева до Людинова почти двести вёрст, да всё по бездорожью.

— Выходит, что все воеводы голову потеряли, — возмутился Даниил. — Ведь князю Одоевскому должно быть ведомо, где орда, он крайний к Польше.

— Я и говорю, что лукавый попутал. Довелось мне увидеть того гонца. Русич он по облику, ничего не скажешь. И одежда-обувка на нём без огрехов, нашенская. И говор ну чисто русский. А нутром-то он басурманин. Вот бы молитвы и заставить вторить. Так и надо было его раскусить, и веры его грамоте не давать.

— Как это так? Грамота из государева приказа, поди!

— Если бы из государева! Нам ли не ведомы коварство и хитрость орды! Ты вот скажи, брат мой, почему бы Девлет-Гирейке не послать русского человека в наш стан с ложью?

— Как же так, русского человека? — недоумевал Даниил.

И Никодим его просветил:

— У них в Крыму полно русских полонян. Вот и из Козельска всю малышню увезли, годовалых и трёхгодовалых. Так там из них любую цацку спроворят. Да такой «ордынец» батюшку родимого на Голгофу поведёт. А уж в обман пуститься, что по ветру плюнуть. Доведись мне, я бы раскусил его и не было бы потери Козельска.

— Озадачил ты меня, Никодим.

— Чем же? Случилось то, что Кассиан вещал.

— Я не о том. Свои у меня маеты. Мне ведь тоже с князем Одоевским надо встречаться.

— Встретишься. Раз ты жених Питиримовой Катерины, тебя он примет. Князь-то ведь за своего человека был в доме священника…

Разговор с Никодимом, как понял Даниил, был серьёзным, повод дал для опасения на будущее. Адашев спросил Пономаря:

— Ваня, ты слышал, о чём речь шла?

— Всё слышал.

— И что ты думаешь? Могло такое случиться?

— Ещё как могло. Я и в Москве встречал от Руси отреченных. Их там в орде лисьим повадкам обучили. Они тебе любую грамоту сочинят, и печать подделают, и подписи приноровят.

— Выходит, Козельск подлостью взяли, — посетовал Даниил.

— Так, поди, и было, — ответил Пономарь. — Зная, что орда в Польше, не мог разумный Одоевский оставить без защиты город.

Ехали лесной дорогой. Было тихо. Где-то пересвистывались синицы. Дятел деловито добивался добыть короеда. Далеко впереди куковала кукушка, похоже, из последних поздняя. Пахло смолой, дурманя голову словно хмельным. Вдруг в этой лесной благодати послышался цокот копыт: неподалёку, за поворотом дороги, кто-то ехал навстречу.

— Схоронитесь, братцы, — предупредил Никодим, прячась за кусты орешника.

Иван и Даниил последовали за ним. И только они спрятались, как показались два всадника. Это были воины при щитах, в кольчугах, в шишаках[14], мечи на поясах.

— Братцы, так это же наши! — воскликнул Никодим. — Они мне ведомы! — И Никодим выехал им навстречу, крикнул: — Глебушка, Афанасий, куда это вы?

— Эко, право, тесно на земле, — улыбнулся молодой бородач, крепкий и ладный воин Глеб. — А ты куда на своём старичке?

Выехали на дорогу и Даниил с Иваном.

— О, да тут целое войско! — Глеб положил руку на меч.

— А это я их провожатый. Они к князю Петру-батюшке.

— Так-так. Из Козельска? А мы туда.

— Э-э, браты, мы только что из Козельска. И вам там нечего делать. Нет больше славного русского города.

— Что бухтишь, Никодим? — строго спросил Глеб.

— Выгорает он. Вчера на него ордынцы налетели. Всё пограбили, всё пожгли, всех в полон увели, — выдохнул Никодим.

— Какая поруха! Ты слышишь, Афанасий? Что мы теперь скажем князю-батюшке? — произнёс расстроенный Глеб.

— Можете ничего не говорить. Мы вот с московитами очевидцы, всё и поведаем. А вы ведите нас спешно к князю-батюшке. Может, ещё и перехватит где орду.

— Сие резонно. А ну, пошли за нами! — Глеб и Афанасий развернули коней и поскакали.

Троица помчалась следом. Вскоре лес кончился и впереди показалось три десятка изб. Это и была деревня Жиздра. Въехав на улицу деревни, Даниил удивился: на ней — ни души, лишь куры гуляли возле плетней да собака лежала близ дороги. Она залаяла и убежала. Отряд выехал за деревню, в версте от которой синел лес, версты две мчались по нему, и вновь впереди замаячило степное пространство. А на опушке леса вправо и влево от засеки располагались воины. Отряд проехал вдоль засеки, и все увидели в безлесном пролёте большой острог. К нему и направил коня Глеб. Въехали в открытые северные ворота. Прямо перед ними стоял шатёр. Глеб соскочил с коня и скрылся в нём. Даниил и остальные путники спешились, ждали Глеба. Он вскоре появился и позвал Даниила, Ивана и Никодима. Князь Пётр ходил по шатру. Он был гневен, зол и обижен на судьбу. В этой летней кампании неудачи преследовали его. И теперь, когда Глеб успел рассказать князю, какая участь постигла Козельск, он не придумал ничего лучшего, как сорвать свою досаду на Данииле Адашеве.

— Ты зачем явился сюда? Что тебе нужно от меня? Или устыдить намерен за то, что потерял Козельск?! — почти закричал на Адашева Одоевский. — Говори же! Что молчишь?

— Батюшка-воевода, я явился не по своей воле и стыдить никого не собираюсь, — спокойно ответил Даниил.

— Ну так говори, что тебе нужно в ратном поле, стряпчий? Поди, и меч держать не умеешь. Помню же я тебя.

— Да, я стряпчий, но при мне грамота Разрядного приказа, и я должен вручить её тебе, князь-батюшка.

— Опять грамота?! Я уже сыт по горло этими грамотами. Из-за таких, как ты, гонцов я гонял полки за сто вёрст понапрасну.

Он продолжал ходить по шатру и лишь на мгновение остановился, чтобы глянуть на Адашева. Спросил с заминкой:

— Ты кто такой, Алёшка или Данилка?

— Данилка, князь-батюшка.

— А, помню, ты постелю клал у царского братца Юрия.

— Истинно так.

— Ну давай грамоту и исчезай с глаз долой.

— Как прочтёшь, так и уйду! — ответил Даниил и, достав из-под кафтана пакет, подал князю.

Почти вырвав из рук Даниила грамоту, князь крикнул:

— Иди же с глаз долой, стряпчий!

— Как прочтёшь, так и уйду! — повторил упрямо Даниил.

Но это было не слепое упрямство. Разрядный устав гласил, что всякое послание приказа нужно читать при гонце, доставившем грамоту.

— Ну погоди, стряпчий, ты у меня запляшешь, когда вместо Москвы в летучем ертаул-полку окажешься! — свирепел князь.

Он вскрыл грамоту, прочитал, осмотрел всех и вдруг нервно засмеялся.

— Господи, нечистая сила меня надоумила метать громы и молнии. Глеб, — обратился князь к своему воину, — прочти это послание да громко.

Глеб взял грамоту, повертел её в руках и прочитал:

— «От имени царя-батюшки всея Руси сим посланием предписываем за косвенное участие в бунте против государя сослать Даниила Фёдоровича сына Адашева и послушника Чудова монастыря Ивашку Пономаря на береговую службу ратниками в летучий ертаул-полк».

— Я-то грозился отправить их в ертаул во гневе, — продолжая смеяться, сказал князь, — а они туда царской милостью посланы. — Князь подошёл к Даниилу и Ивану, похлопал их по плечам. — Ладно, опальную голову меч не сечёт. Сейчас я вас накормлю, напою, и вы расскажете всё, что случилось с вами.

— Так времени нет, князь-батюшка. Пошли нас в сей же миг в ертаул-полк да повели воеводе преследовать ордынцев, учинивших зло в Козельске, — молвил Даниил.

— И как это ты их догонишь?

— А наперерез пойдём. Они ведь от Козельска на запад пошли, боясь встречи с твоими полками. Да вот Никодима спроси, батюшка-князь, он скажет как следует.

— Ишь, какая троица вас собралась. Ну говори, черноризник, что у тебя в захоронах?

— Так истинно они боятся встречи с русской ратью. Но если им дорожку перекрыть, то на Сельцо надо идти, а с Сельца — на Почеп, тогда можно будет достать нехристей да хвост им отрубить, а там они весь полон гонят.

— Откуда ты это знаешь? Из кельи высмотрел?

— Учением одолеваю ратное дело, а без учения — пустоцвет…

Поостыв от гнева, князь был способен здраво размышлять, действовать. Он распорядился, чтобы в шатёр принесли еды, догадавшись, что гонцы голодны. Потом он расспросил Даниила, Ивана и Никодима о том, что произошло в Козельске. Пока они ели, он думал. И признался, что Адашев и Никодим правы. Если идти ордынцам наперерез, то где-то в Брянской земле, где крымцы выходят на Муравский шлях, их можно будет достать. Но и настораживало: что он может сделать с семью тысячами ратников против тридцатитысячной орды? «Только откуда им будет ведомо, что у меня всего семь тысяч воинов? — задавал себе вопрос князь Пётр. — Однако знали же они, что я покинул Козельск. В крепости мы бы выстояли да и побили бы ордынцев с Божьей помощью».

Даниил ел и изредка поглядывал на князя Петра. Ему было не больше тридцати лет, почти высокий, сухощавый, с приятным лицом, обрамленным русой бородкой, с серыми глазами. Он не мог не понравиться. И то, что гневен был в первые минуты встречи, Даниил простил ему. Слышал Адашев, что и воевода он умелый, способен побеждать малым числом воинов сильного врага. Так было на Десне летом прошлого года. Тогда молодой великий князь Иван наградил Петра Одоевского золотыми за то, что тот побил и прогнал десятитысячное крыло Крымской орды, которая хотела зайти на западные русские земли от Литвы, как было и на этот раз.

Между тем в шатре появились тысяцкие воеводы и воевода ертаул-полка князь Семён Микулинский. Князь Пётр Одоевский был немногословен:

— Нашим нерадением, други мои, орда, уйдя из Польши, прихлынула к Козельску. Побиты двести русских воинов, город разорён и сожжён. Будем ли мы терпеть сей позор или догоним врага и накажем? Слово за вами.

— Догоним и накажем, — первым отозвался князь Семён Микулинский.

— Мы готовы преследовать врага, — откликнулся один из тысяцких. — Веди нас, князь-батюшка.

— Нам надо идти на Сельцо, мимо Брянска, на Почеп. Там, даст Бог, на Муравском шляхе и перехватим орду. А теперь поднимайте ратников в сёдла. Семён Михайлович, а ты останься.

— Слушаю тебя, княже, — отозвался одногодок Одоевского.

— Вот два москвитянина, сын Фёдора Адашева, ты его знаешь, и послушник Чудова монастыря. Они что-то набедокурили в Москве, так их опалой обожгли и к нам прислали в твой полк.

— Сами-то они как, не будут мне в тягость?

— А ты их в узду покрепче. Да парни, похоже, бывалые.

Даниил и Иван закончили трапезу, встали. Князь Семён осмотрел их.

— Вижу, что крепкие ребята. — Спросил: — Конные?

— Добрые кони у нас, — ответил Даниил.

— А оружие есть?

— Мечи и сабли.

— Готовились, что ли, в ертаул?

— Мы не знали, что нас здесь ожидало, — грамоту не читали.

— А за что вас обожгли, ежели не секрет?

— Москва загорелась на Арбате. Мы по Сивцеву Вражку к дому бежали, навстречу конь с возком, в возке двое татей, кои поджог учинили, за ними толпа бежит. Вот Ваня и остановил коня. Их и побили до смерти.

— В чём же ваша вина? — спросил князь Пётр.

— Так в возке оказались холопы бабушки царя-батюшки, — смиренно произнёс Пономарь. — А мы не знали.

— Да, Анна Глинская вам того не могла простить, — подвёл черту разговору князь Семён Микульский. — Ладно, пошли со мной, я научу вас бить ордынцев.

По пути к полку, когда ехали уже верхами, князь Микулинский вспомнил о своей семье, о жене, о детях, родителях, которые жили в Москве. Он давно был обеспокоен их судьбой, с той поры, как дошли первые вести об апрельском пожаре в столице. В тот раз, как он понял, Бог миловал его семью. А что же в этот раз выгорело в Москве? И потому он спросил Даниила:

— И как там, Адашев, в летний месяц весь град сгорел? Может, и Нижние Садовники смело огнём?

— Да нет, князь-батюшка, Замоскворечье устояло. Мы там как раз после летнего пожара у купца Хвощева обитали.

— Ты меня порадовал, Адашев. Там, за Москвой-рекой, все мои родимые. Спасибо, что сняли маету. — Невысокий, круглолицый, с тёмно-синими глазами и округлой бородой, князь Микулинский оживился: — Вот бы дома побывать денёк! — И тронул коня плетью, поскакал. Следом пошёл стременной.

Даниил и Иван старались не отставать от них.

Полк летучий ертаул, воеводой над которым стоял князь Семён Микулинский, состоял в русской рати в числе особых полков. В нём насчитывалось всего две тысячи воинов, поделённых на сотни. И стояли над полком также два тысяцких, двадцать сотских и двести десятских — всё просто и разумно. Это был разведочный, разъездной полк, идущий впереди рати. Вот и сейчас он был выдвинут наособицу от полка правой руки и занимал позиции с правого фланга, развернувшись лицом к ожидаемому врагу. А сотня воинов, разделённая на десятки, передвигалась дозорами впереди линии обороны, уходя на многие версты в степное пространство. При таком несении службы ордынцам трудно было подойти к русской рати незамеченными. И всё-таки случилась поруха. Князь Семён Микулинский казнил в первую очередь себя за то, что упустил Козельск и дал врагу возможность вломиться в него, уничтожить две сотни воинов. Знал Микулинский, что, когда весть о бедствии дойдёт до Разрядного приказа, а там и до царя-батюшки, не сносить кому-то головы. Побаивался Микулинский того, что князь Одоевский примет удар на себя. Уж лучше бы разделил. Ведь оба они стали жертвами того гонца с грамотой якобы от Разрядного приказа. И первым его встретил князь Микулинский, а потом отправил с вестовым к князю Одоевскому. Может, надо было взять грамоту и прочитать её да присмотреться к гонцу. Вдруг бы дрогнул под острым взглядом, проявил себя чем-то. Теперь можно было только разводить руками, а ещё, уповая на Бога, догнать хана Девлет-Гирея и наказать его. Однако тут Микулинский взялся считать версты: «От Козельска до Людинова мы прошли пятьдесят вёрст, ну, может быть, семьдесят. И выходит, что ноне отягощённые полоном ордынцы где-то на одной линии с нами, если за сутки они сумеют пройти более ста вёрст. И теперь, если мы с ними пойдём на Почеп одним ходом, мы через Сельцо, а они через Клетню, то в самый раз и встретимся. „Встретимся же! — выдохнул Микулинский и с яростью подумал: — Да на вас бы, нехристей, ночью навалиться, пока дрыхнете. Вот и квиты были бы с вами“».

Появившись в расположении полка, князь хотел было отдать повеление поднимать воинов в седло, но увидел тысяцких и сотских, уже поджидавших воеводу с того времени, как он умчал к князю Одоевскому. Микулинский без проволочек сказал:

— Мы идём преследовать орду. Крымцы разорили Козельск, убили там всех наших воинов. Да не примем на душу сраму и отомстим за братьев!

— Отомстим! — отозвались воины.

— Идите же и поднимайте сотни в седло. А ты, Павел Лебедь, возьми в свою сотню пополнение, вот этих двух бравых молодцев.

Павел Лебедь, крепко сбитый воин лет двадцати пяти, посмотрел на Даниила и Пономаря хмуро. Взмолился:

— Батюшка-воевода, избавь меня от этих утят. В первую сотню как можно небитых?

— Нужно, значит, можно. И не серди меня, большая птица, не до тебя.

— Айда, — сказал Лебедь по-уличному Даниилу и Пономарю и пошагал.

— Идите, — побудил их Микулинский. — Это лучший сотский в полку, он вас многому научит.

Даниил и Иван поспешили за уходящим сотским. Он был немного кривоног, но шёл быстро, не оборачиваясь. Придя на опушку рощи, где располагалась сотня, крикнул:

— Десятские, ко мне!

Слетелись все мигом, словно куры с нашеста, все молодые, крепкие — летучие ертаулы. Ждали, что скажет сотский. А он был краток:

— Идём на Почеп, догонять орду. Она сожгла и разрушила Козельск.

Даниил заметил, что как воевода, так и сотский выделили весть о разорении Козельска, о гибели товарищей. И это было понятно. Они хотели, чтобы воины прониклись виною за потерю русского города, своих побратимов. Тогда воеводе и сотским было бы легче поднимать воинов на преследование врага, который значительно сильнее их.

— И другое. У кого не хватает ратников?

— У меня восемь. Помнишь же, двоих потеряли, — ответил десятский Парфён, стоявший впереди всех.

— Вот и возьми их в подручные. — И сотский Лебедь кивнул на Ивана и Даниила.

Так распорядилась судьба, что Адашев и Пономарь попали в первую сотню ертаула и в первую десятку, где каждый был настоящим витязем. С одной стороны, радоваться бы побратимам, что по воле рока они попали к достойным похвалы воинам, а с другой — может быть, для них необстрелянных, боевое крещение окажется непреодолимым: сгинуть в первой же сече.

— Да ничего, Данилушка, поживём — увидим, — как бы завершив свои размышления, заметил Пономарь.

— Это верно, Иванушка. Только бы сечи не обошли нас стороной. А теперь, поди, и кольчугу время надеть, — предупредил Даниил и потянулся к перемётной суме, чтобы достать из неё кольчугу и меч в ножнах, препоясаться им.

Собирались они сноровисто, когда к ним подошёл десятский, спросил, готовы ли пришлые в путь, Даниил ответил утвердительно и счёл нужным назвать имена:

— Адашев я, Даниил. А это мой побратим Пономарь.

— Славно и серьёзно. Я же есть Парфён. Слушайтесь меня во всём, и поладим. А по-другому не быть.

Вскоре полк двинулся в путь. Впереди в сопровождении полусотни отважных воинов ехал воевода князь Микулинский. За ним — сотня Павла Лебедя, следом первая десятка во главе с Парфёном, и за его спиной — Даниил и Пономарь. «Как славно всё получается, первые стрелы — нам», — с усмешкой подумал Даниил.

Отдохнувшие кони шли хорошей рысью. Дорога к Сельцу пролегала лесом, и уже в полдень первая сотня была на его краю. Мальчишки первые увидели ратников, разбежались по избам. А вскоре на улицу Сельца вышли и взрослые. Пожилые женщины и деды смотрели на воинов спокойно, и Даниил понял, что они в этом году не были пуганы ордынцами. Полк прошёл Сельцо на рысях, не останавливаясь. До Почепа оставалось ещё шестьдесят семь вёрст, а день был на исходе. Как поступят воеводы, гадал Даниил, может, заночуют где, а утром двинутся дальше? Однако Даниил плохо знал князей Микулинского и Одоевского. В пути они встретились и обсудили, как им действовать дальше, когда дороги орды и русской рати пересекутся. Микулинский бывал в этих местах и ходил с полком-ертаулом до Трубчевска, что в сорока семи вёрстах от Почепа. И решили воеводы, что если опередят ордынцев, то встретят их перед селением Рамасуха, на речке того же названия, но с добавлением — Гнилая Рамасуха. Помнил князь Микулинский, что там лесная и болотистая местность, чего крымцы как огня боятся. Было также оговорено движение полков до Почепа: только ночью, днём же забиться в лес и отдыхать. Задумка эта была передана тысяцким, сотским, дошла до каждого ратника. И все согласно двигались вперёд, стремясь во что бы то ни стало опередить до Почепа ордынцев, которые на предстоящую ночь остановятся где-нибудь в чистом поле. И близ Рамасухи они могут заночевать в поле, страшась лесных шайтанов.

Даниил принял весть о ночном движении полков с радостью. Ведь оно сокращало расстояние между ним и гонимой ордынцами невестой. Он представлял Катю в образе полонянки до боли зримо. Мысли о том, что Катюша находится в стане ордынцев, настолько угнетала его, что он боялся за себя: как бы не сорваться в галоп и не умчаться от полка в поисках невесты. Ох как трудно было Даниилу сдерживать свои стенания, усмирять сердечную маету, зная, что где-то всего в десяти — двадцати вёрстах притороченной к конскому седлу увозят в далёкий Крым ту, которую он любил больше жизни! И опять это навязчивое гадание. Он словно видел, как в Кафе на невольничьем рынке продают несравненную Катюшу и купцы из Анкары или Александрии осматривают её, ощупывают, будто молодую кобылицу.

Ночь застала полки летучий ертаул и правой руки на подходе к Почепу. Микулинский тотчас отправил туда разведчиков из своей полусотни. Цель у них была одна; узнать, не прошла ли через Почеп орда. В ожидании лазутчиков полки миновали стороной село Калиновку и укрылись в большой роще за нею. Князь Микулинский, сопровождаемый стременным, обошёл полки, спрашивая воинов, как они себя чувствуют. «Да вот трапезу устроили», — отвечали многие, пользуясь передышкой, чтобы съесть ломоть хлеба с куском сыра или говядины.

Часть лазутчиков, которых в ертауле звали всё-таки разведчиками, вскоре вернулась. Они доложили князю Микулинскому:

— Орда пока не проходила. Наши схоронились в версте от Почепа и ждут.

Князь Микулинский понял, что орда ещё позади и пора занимать рубежи. Команда по цепочке долетела до каждого воина, и через минуту-другую полки двинулись к Почепу. Но, не доехав до города с версту, князь Микулинский повёл полки в обход города, дабы не наследить в нём. Ведь, если бы через Почеп прошли два полка, ордынцам не составило бы большого труда догадаться, кто оставил столько конских следов. Да и среди жителей оказались бы такие, кто не нашёл бы в себе мужества молчать и выдал бы русичей. Потому Почеп тоже миновали стороной. И все были довольны тем, что орда уже определённо где-то позади.

Однако это была только та часть орды, которая отделилась от Большой орды хана Девлет-Гирея. Князь Ахмат замешкался в пути. Покинув Козельск, он дал своим воинам волю разграбить и сжечь большое село Думиничи западнее Козельска. Гуляли, бесчинствовали татары в Думиничах до позднего вечера, потом, чувствуя себя в безопасности, заночевали в поле за селом и лишь на другой день, когда Даниил и Иван были уже в полку князя Микулинского, двинулись вперёд, отягощённые награбленным добром, многими сотнями полонян и полонянок. Князь Ахмат теперь не спешил. Он знал, что русские не будут преследовать его, потому что их поблизости не было. Вернувшийся к Ахмату «гонец», передавший грамоту князю Микулинскому, доложил своему князю, что русские полки в тот же день ушли, как предписывалось «грамотой», под Одоев. Хитрость сработала, и теперь Ахмату можно было вести воинов спокойно до самого Муравского шляха, где нога русского ратника никогда не ступала.

Но князь Ахмат ошибся. Встреча с русской ратью ему предстояла. Однако удача пока была на его стороне. «Гонец» — а это был Риза Ахматов, девятнадцатилетний русский, вывезенный годовалым мальцом из Венёва в Крымскую орду и там воспитанный, обученный многому в большой семье князя Ахмата, — теперь отрабатывал своему благодетелю «долг», который накопился за восемнадцать лет безоблачной жизни в Бахчисарае. Риза был отважен и смел, искусен в борьбе и всяких военных хитростях. У него было русское имя Василий, родом он был из села Вязёмы под Москвой. Он-то и предупредил князя Ахмата о грозящей ему опасности. Прежде чем войти в Почеп, князь Ахмат послал туда Ризу. Тот не поскакал в село на коне, а помчался лисьим бегом. Прибежал, постучался в крайнюю избу близ дороги. Из оконца выглянула пожилая женщина.

— Чего тебе, сынок? — спросила она.

— Матушка, потерялся я, отстал от воинов, с коими шёл в село Думиничи. Не проходили они?

— Да где же ты куролесил? Они, родимый, ночью прошли и спрашивали соседей и меня о ком-то, я уж не помню.

— Много их было?

— И того не ведаю. Двое к оконцу подходили.

— И что мне теперь делать? — огорчённо вздохнул Риза и ушёл из села, вернулся к Ахмату.

— С чем пришёл? — спросил князь.

— Были в Почепе русские воины, но немного и конских следов нет. Видимо, лазутчики.

— Слушай, Риза, внимательно. Возьми трёх нукеров и скачи вперёд через Почеп. Мы за тобой пойдём. Ты же ищи следы русской рати. Они должны быть там, где эта речка Рамасуха с гнилыми берегами. Боюсь я того места. Шайтан там живёт.

Так и получилось, что русский паренёк из Венёва, воспитанный в орде, теперь спас её от погибели.

Обойдя Почеп, полки князя Одоевского продолжали двигаться по бездорожью. Но перед деревней Сельцы из-за речки с топкими берегами и с детским названием Рожок воины вынуждены были выйти на дорогу и дальше следовать по ней до речки Гнилая Рамасуха. Когда дошли, затаились на левом берегу. Прозорливый князь Микулинский оставил из своей сотни дозоры от Почепа до самой Рамасухи, и всё замерло в ожидании орды. Но проходил час за часом, а от дозорных не было никаких вестей. Микулинский засомневался в предположениях, что враг пойдёт на деревню Рамасуху: гиблые места всегда пугали ордынцев.

Так и получилось, что крымцы не пошли на Рамасуху, но не только потому, что испугались гиблого места, а по той причине, что за деревней Сельцы, где болотистая речка Рожок перекрыла полкам князя Одоевского путь, ратники вышли на дорогу и протопали её семью тысячами коней. Риза из Венёва обнаружил свежий проторённый путь и, установив, что русские прошли прямиком на Рамасуху, поспешил уведомить о том князя Ахмата.

Крепко выругавшись, князь решил избежать встречи с русами. Знал он, что, сколько бы их ни было, они всегда наносили орде урон. И за (Немцами Ахмат повернул её на юго-запад к деревне Валуец, к которой пролегала степная дорога. Это вынудило орду идти кружным путём к Муравскому шляху, но выбора у Ахмата не было. Он лишь перестроил орду: весь полон, всё награбленное добро он погнал и повёз впереди, всех воинов заставил идти позади. Было похоже на то, что счёл Ахмат за лучшее поплатиться воинами, чем расстаться с полоном и добром.

И опять-таки у Одоевского и Микулинского оставалась возможность если не ударить орду в лоб, то выйти ей наперерез и нанести удар в бок. И дозорные, которым были ведомы пути от Рамасухи к деревне Валуец, повели полки к рубежу, где предстояло сойтись с ордынцами в сече.

Полк Микулинского шёл первым, и в его передовой сотне одними из первых продирались через лесную чащу Даниил и Иван. Казалось, дай Адашеву волю, он умчал бы вперёд один. Но перед ним ехал Павел Лебедь, и у него в десятке мало кто осмеливался нарушать порядок, заведённый им: не рвись наперёд батьки в пекло. Лесом надо было пройти около шести вёрст, и только тогда передовые сотни ертаула оказались перед луговым простором. А в полверсте от опушки леса, длинным строем двигались ордынцы. Трудно было сказать, сколько их насчитывалось. Пока шла передовая часть орды, а хвост её скрывался где-то за мысом леса. Следовало спешить, чтобы она не прошла мимо. Но неожиданного удара уже не получалось, ибо двигались ордынцы в полуверсте от полков, затаившихся на опушке леса. К тому же русским надо было одолеть рыхлую луговину, где коням трудно мчаться во весь опор. Орда продолжала идти. Время уходило. Нужно было что-то предпринимать.

— Что будем делать? — спросил князь Пётр Одоевский Микулинского.

— У нас нет выбора. Надо двигаться и хотя бы отрубить орде хвост.

Полки уже подтянулись к опушке. Одно слово — и ратники бросятся вперёд. Жажда схватки с ордынцами горячила их кровь.

— Ну давай, княже Семён, ударим. А то как бы не остаться с носом.

И когда почти половина орды прошла мимо полков, они выломились из леса и сперва на малой рыси, а потом во весь опор, развернув крылья на полверсты, помчались на сближение с ордой.

Вскоре ордынцы заметили, что на них несётся конная лавина, но не успели сосредоточиться, как на них навалился полк-ертаул. Даниил и Иван мчались в первой цепи наступающих. Адашев ничего не ощущал в груди, кроме жажды поскорее сойтись с врагами. Как он будет их бить, Даниил не знал, но меч держал в руках крепко, силы, ловкости хоть отбавляй… вот только опыта никакого, и теперь с первым ударом мечом ему предстояло добывать воинское умение сражаться. И всё-таки в этой гонке навстречу врагу ум Адашева не дремал и его не запеленало страхом. Даниил следил за Павлом Лебедем и действовал так же, как он.

В русских полетели татарские стрелы. Однако их уже некогда было пускать: рать и орда сошлись. Зазвенели мечи, сабли. Вскрикнули первые раненые, упали первые убитые. Пришёл час и Даниилу скрестить свой меч с татарской саблей. Но то ли ордынец был слабым бойцом, то ли удар Даниила был таким сильным, что сабля вылетела из рук врага и он потянулся к кинжалу, только было уже поздно: удар Даниила по шее противника опрокинул его на землю. А рядом второй ордынец, третий. Но и Даниил не одинок. Бок о бок с ним бьётся Ваня Пономарь. Тот, похоже, с пелёнок владел мечом, как фокусник. Он сверкал у него в руках как молния, разил и разил врагов без устали.

Князь Одоевский во главе личной сотни прорубил «дорогу» через строй ордынцев и теперь, осмотрев поле сечи, повёл своих воинов так, чтобы никто из врагов не умчал в открытое пространство. Но строй ордынцев становился всё плотнее, они подходили и подходили сзади. Однако сила пока была на стороне русских. Они теснили ордынцев назад, и те были вынуждены отступать по дороге, скованные с двух сторон. Полки наступали. Ордынцы пятились среди подступавших к дороге болотистых мест. И вот уже позади, за их спинами, речка Рамасуха. Тот, кто пытался перебраться через неё вброд, увязал в топких берегах, кони бессильно бились, стремясь выбраться из трясины, и падали обессиленные. Тогда ордынцы сбились близ моста и на мосту, и он рухнул под их тяжестью.

На ордынцев у моста навалился правый полк. Там началось побоище. Сотни крымцев тонули в реке. Тысячи их пытались пробиться берегом Рамасухи к суходолам, туда, где местность уже холмилась. И вскоре сеча стала затухать. Полк-ертаул добивал тех ордынцев, которых захватил на дороге, полк правой руки загонял оставшихся в живых в реку Рамасуху. Вот наконец наступил час, когда сеча была завершена. Головная часть орды не пришла на помощь тем, кто был отрезан от неё, уходила всё дальше и дальше на юго-запад, чтобы кружным путём выйти на Муравский шлях.

Ратники постепенно остывали от сечи, и надо было думать о том, чтобы помочь раненым, предать земле павших, собрать оружие, своё и вражеское. Павел Лебедь уже по-хозяйски распоряжался своими ратниками. Но тут подскакал к сотскому вестовой и сказал:

— Велено тебе, Лебедь, к воеводе идти.

Только Даниил и Иван в этот час не принимали участия в том, чем занимались воины. Они всматривались в даль и пытались разгадать, куда делся полон русских. Но будь у них даже соколиное зрение, они бы не увидели козельских пленниц и пленников. Всех их по воле князя Ахмата гнали в первой тысяче орды, и всё награбленное добро было навьючено на лошадей, ведомых следом.

Простояв неведомо сколько в поле, Даниил и Иван возвратились к своей сотне. Даниил ехал плотно сжав губы и склонив голову. Ему хотелось кричать от отчаяния. Скакавший рядом Пономарь говорил ему успокаивающе:

— Знать, не судьба, Данилушка, спасти тебе свою невесту. Попечалуйся да и порадуйся: мы с тобой крещение сечей приняли.

Даниил посмотрел на Ивана печальными, влажными глазами. Он понял, что Иван прав, что не суждено ему больше увидеть свою желанную, сколько бы он ни гонялся по степи за ордынцами. А то, что он принял крещение сечей, так это само собой разумелось. Его для того и послали в ертаул, чтобы он или голову сложил, или набрался воинской сноровки. Скажут, опала тому причиной, что он попал в ертаул, — так он бы и сам туда напросился. Все мысли в голове Даниила были ещё сумбурными. Но постепенно он почувствовал уважение к себе: ведь он не дрогнул перед лицом врага, не посрамил «своей» сотни.

Береговая служба на окраине Дикого поля, по засекам, сторожам, крепостям, рекам на Руси издавна начиналась в конце марта — в апреле и длилась порой до декабря. И каждый год снаряжалось на службу до семидесяти тысяч русичей. «Разрядные книги XVI века ярко рисуют тревожную жизнь на южных границах государства и усилия правительства для их обороны. Ранней весной в Разрядном приказе закипала оживлённая работа. Дьяки с подьячими рассылали повестки в центральные и окраинные уезды с приказом собрать ратных людей, городовых дворян и детей боярских… Посланные, собрав ратников по списку всех сполна, ехали с ними на государеву службу; укрывшихся, сыскивая, били кнутом. Городовые дворяне и дети боярские выступали в поход „конны, людны и оружны“, с указанным числом коней, вооружённых дворовых людей и в указанном вооружении».

Это положение Даниил усвоил позже. А пока он отбывал не срок береговой службы, а опальное время. Однако на Руси к опальным людям всегда было особое отношение. И мало было тех, кто осуждал их или, чего доброго, презирал. Чаще всего они встречали сочувствие и даже участие в своей судьбе. Порою ими тайно гордились. Ведь опальный человек на Руси — это тот, который поднялся против несправедливости государя, существующего порядка, а вернее, беспорядка жизни.

Так относились к побратимам Даниилу и Ивану в летучем полку. После хорошей взбучки ордынцам на речке Рамасухе, где полки князей Одоевского и Микулинского уничтожили более трёх тысяч человек, захватили много оружия и коней, Даниил и Иван, не получившие в сече ни одной царапины, но бившиеся рядом с самим Павлом Лебедем, были повышены в чине, стали десятскими вместо павших. Пономарь отказывался:

— Я хочу быть стременным при Адашеве.

Но князь Микулинский строго молвил:

— Ты, ратник, не на деревенских посиделках, а в передовом полку, и здесь, как в монастыре, послушание исполнять обязательно.

А тут и Даниил сказал, веское слово:

— Нам с тобой, побратим, вровень расти.

Пономарь был силён в грамоте, покладист, но и твёрд, когда надо, не умел льстить, да и не хотел, похоже. В ратном деле показал себя бесстрашным. Просто он не знал, как можно вести себя в бою по-другому, если есть одна жажда: убить врага, пока он тебя не убил. Но умирать ему не хотелось, и он ответил воеводе как должно:

— Если так надо, князь-батюшка, я согласен быть десятским.

— Вот и славно. А чтобы вы оба чувствовали себя уверенно в новых схватках, Паша Лебедь вас всему научит. В ертауле каждому воину особая наука нужна.

Однако ни полку-ертаулу, ни полку правой руки не пришлось наступающей осенью заниматься овладением ратного искусства. Князь Пётр Одоевский, сознавая свою вину за разорение и сожжение Козельска и сожалея о том, посоветовавшись с князем Семёном Микулинским, пришёл к благому решению. Разговор двух князей происходил вскоре после возвращения на становище близ деревни Жиздра. Шатёр поставили у речки. Стояла чудная погода, и настроение у воевод было хорошее.

— Сколько мы простояли в Козельске, Иваныч? — спросил Одоевский Микулинского.

— Так май, июнь, июль, — ответил тот.

— Я и говорю, что за три месяца можно было полюбить такой славный и тихий городок. Речка Жиздра там уж больно хороша, сазаны в ней ещё лучше.

— К чему ты клонишь, княже Пётр, не пойму. Говори уж без обиняков.

— И правда, зачем вокруг да около. Надо нам, княже Семён, в Козельск идти и там оставаться до упора, до холодов. Помочь горожанам в обустройстве жизни. Ведь впереди зима.

— Я разве против?

— А коль не против, давай поднимать полки и двинем их поближе к Козельску. Лагерем встанем близ Оптиной пустыни, помолиться сходим. Вот славно-то!

Как задумали воеводы, так и поступили. Вскоре полки разбили шатры, поставили шалаши между Оптиной пустынью и Козельском. Пока ратники обустраивались на новом месте, воеводы отправились в Козельск посмотреть, как поднимается из пепла город. Князь Одоевский позвал с собой Даниила Адашева. Слышал он, что у того тут невеста жила. В пути князь побередил рану Даниила.

— Видишь, как нас Ахмат обдурил. Поспели бы мы по голове его ударить, была бы твоя суженая здесь.

— Она знала свою судьбу, — ответил, помрачнев, Даниил.

— Ты держись. Ты стойкий, и твои раны зарубцуются, — попытался утешить Адашева князь.

— Что ж, время лечит, — отозвался Даниил, и на этом их разговор исчерпался.

Все трое прошли в Козельск за крепостные ворота, которые, как и все стены, каким-то чудом уцелели во время пожара. Город поднимался медленно. Лишь кое-где белели срубы новых домов, но всё больше чернели пожарища.

Воеводы Одоевский и Микулинский пришли на городскую площадь, которая казалась теперь слишком большой. Со всех сторон её окружала пустота, чёрная и неприглядная. Одоевский подумал, что надо бы найти властных городских людей, окладчиков, городового приказчика и с ними выяснить, кому из уцелевших жителей следует помочь. Но всё было не так просто. В Козельске после набега татар не осталось в живых никого из служилых людей. Одни были убиты, другие угнаны в полон. И вскоре на площади близ Одоевского и Микулинского собралось сотни три простого люда, большей частью пожилого и преклонного возраста. Ни у кого из них не было в семьях крепких молодых рук, чтобы построить на погорелье новые дома. И денег у них не было, чтобы нанять работных людей, мастеров плотничьего дела. Да и леса на стройку они не знали где взять. Были в уезде государевы леса, но в них горожанам могли дать вырубку только с разрешения Поместного приказа. Разобравшись с жителями во всех препонах, кои мешали им восстанавливать город, Одоевский и Микулинский только развели руками. Однако находчивый князь Пётр нашёл для своих воинов дело.

— Поначалу мы расчистим город от погорелья, построим шалаши кому надо, а там посмотрим. — Разговаривая с князем Микулинским, Одоевский всё посматривал на Адашева и наконец сказал: — Тебе, сын Фёдоров, от нас, воевод, и от всех горожан будет важное поручение. Поедешь в Москву радеть в приказах за них. Чтобы лес им разрешили брать в государевых лесах, чтобы наместника прислали. У Макария побываешь, о пастыре порадеешь. В Разрядном приказе ты должен добиться согласия селить здесь воинов наших полков на постоянное прожитие.

Даниил не сразу нашёлся, что ответить на неожиданное поручение князя Одоевского. Но ведь это было здорово: забудут об опале Даниила и он вольно поживёт близ матушки с батюшкой, пока суд да дело. Вот только с Иваном не хотелось расставаться. И он сказал:

— Ты, князь-батюшка, большое доверие мне оказываешь. Окажи такое же и Ивану Пономарю. Мы тот тяжёлый воз притянем в Козельск быстро.

Тут вмешался князь Микулинский:

— Ловок ты, смотрю, Адашев. Побратима с собой умыкнуть надумал.

— Семён Иваныч, дорогой, — вступился князь Одоевский, — сейчас ведь не ратная пора, почему Пономаря не отпустить! Да мы и чихнуть не успеем, как они вдвоём обернутся с успехом. Там им и батюшка Фёдор поможет, и братец, любимец царя.

Микулинский окинул Адашева строгим взглядом.

— Ладно, скрепя сердце отпущу их. Да смотрите, канальи десятские, чтобы в апреле были в полку, — сказал он неожиданно весело.

Отправляли в Москву Адашева и Пономаря на другой день рано утром. Князь Одоевский вручил им грамоту с тайной отпиской для Разбойного приказа и прошение о помощи в Поместный приказ. Была отписка и в Разрядный приказ, в коей говорилось, что совершали манёвр в Одоев из-за происков крымцев, и «грамоту» прилагали. Ещё писали о том, как геройски вели себя Адашев и Пономарь в сече на речке Рамасухе, где было положено до трёх тысяч ордынцев. Вручая Даниилу отписку, князь Пётр сказал:

— Подай её самому главе приказа боярину Дмитрию Романову-Юрьеву. И передай низкий поклон от меня.

Ратники, провожая Адашева и Пономаря, грустили и шутили:

— Вы нам из Москвы брёвен на срубы пришлите. Мы из них и поставим избы.

— Э-э, браты, Москва сама со всей державы лес стягивает. Там тысячи домов поднимать надо, — отозвался Пономарь.

— Ладно, брёвна мы и здесь добудем. Вы невест привозите побольше, а то тут три бабки на весь Козельск.

Шутили, а говорили правду: как начнут обустраивать Козельск ратники, так без женских рук не обойдёшься. Кому мох драть да на стены класть, как не им! Но и Даниила задели. Рана, нанесённая ему крымцами, ещё кровоточила, и горстка земли с подворья Питирима напоминала ему о невозвратной потере.

Возвращались в Москву Даниил и Пономарь поспешно. Хотели они, чтобы в Козельске не заждались их помощи. Все дни они проводили в седле, на сон и отдых оставляли считанные часы. Приехали они в Москву в конце сентября, в день апостола Иоанна Златоуста. Путь держали на Сивцев Вражек в надежде, что погорельцы уже покинули подворье купца Хвощева. Весь Арбат был похож на огромную стройку. Всюду белели срубы. Кое-где виднелись стены возводимых каменных домов. Как повернули на Сивцев Вражек, Даниил сразу отличил свои новые палаты с двумя просторными светёлками — всё, как советовал староста Авдей, под черепичной кровлей. На дворе было людно. И все мастеровой народ — костромичи. Но родных не было видно. Управлял делами Авдей. Он и встретил Даниила и Ивана.

— Слава Богу, жив-здоров вернулся батюшка Даниил. А твои-то родимые все страдают по тебе. Вы же оба сокола прилетели.

— Вот, прилетели, право, дядя Авдей. А где же наши?

— Так батюшка с Алёшей на службе, а матушка пока у Хвощевых ютится. Мы-то подзапоздали. Так ведь нового много строим. Пока погреб дубовый опустили, две светёлки подняли… Да и дорога дальняя брёвнышки подвозить, — словно оправдываясь, говорил Авдей.

— И то сказать, вширь и ввысь размахнулись. А славно, славно всё получается, — похвалил Даниил.

— Ты, Данилушка, в палатах посмотри, тогда и лестно будет от тебя слово услышать.

Даниил и Иван отправились осматривать палаты. Как вошли, в нос им ударил смоляной дух. Всё в покоях сверкало янтарными искрами: стены, потолки, полы. Мастера ставили печи. Как завершат, так и въезжать на прожитие можно будет.

— Ой как славно потрудились костромичи! — воскликнул Даниил. — Вот уж у кого золотые руки, — похвалил он Авдееву артель.

— Так ведь отродясь не умеют наши плохо робить. Ну а вы-то как, Данилушка? Я смотрю, ликами посуровели.

— Да что, дядя Авдей, на береговой службе как на войне, а война — ты сам знаешь, что это такое.

— И то верно. Знать, хлебнули горюшка. Так, может, баньку вам согреть с дороги-то? А там, глядишь, и батюшка с Алёшей подоспеют.

— Баньку можно, дядя Авдей, и нужно. Только ты Ивану её поручи. Он умеет их топить. А я в Кремник сбегаю.

— Ну коль так…

Даниил отыскал Пономаря, который на конюшню успел уйти, сказал ему:

— Иванушка, я в Разрядный слетаю, грамоты отдам. А ты тут баньку спроворь. Тебе Авдей всё покажет, что и как.

— Баньку так баньку. Не запозднись только. Да бороду у кого-нибудь на веник одолжи. — И Иван весело засмеялся.

Даниил шёл в приказ, испытывая волнение. Опальный ведь он. «Избавят ли? Или так и жить под опалой?» — размышлял Даниил. Утешало лишь то, что, ежели его вновь подвергнут гонению и сошлют в полк-ертаул, он будет даже рад тому. Но пути Господни неисповедимы. Даниил пришёл в Кремль и там совсем неожиданно встретил брата Алексея. Тот возвращался из Китай-города, и братья, как говорится, сошлись носом к носу.

— Вот тебе на! Данилушка! Словно с неба! — обрадовался Алексей и обнял Даниила. — А мы-то тут томимся в думах…

— Здоров будь, Алёша.

— Куда летишь?

— Да в Разрядный.

Алексей посмотрел на солнце, прикинул, что у него ещё есть время.

— Тогда идём вместе. У меня там тоже кой-какие дела.

Дел, однако, у Алексея не было. Но два часа назад он встречался с князем Михаилом Воротынским и вёл с ним разговор о Данииле, просил князя порадеть, чтобы вернули брата с береговой службы.

— Слушай, Алёша, я в Разрядный иду с челобитной, а надо бы в Поместный. Как лучше поступить?

— В чём дело-то?

— Да в том, что лес нужен козельским погорельцам, вот меня и послал воевода князь Пётр Одоевский обивать пороги.

— Ну, это дело мы уладим, ежели подожгли город не сами козельцы.

— Крымцы сожгли. Они нахлынули внезапно, когда полки в Одоев ушли. Тут, Алёша, впору Разбойному приказу заниматься.

— А челобитная у тебя за печатью?

— Да. Главе Разрядного приказа должен вручить.

— Тогда идём к нему. А то ведь он тебя до завтра у порога продержит.

В тесном и душном помещении корпели над бумагами десятка три дьяков, подьячих и стряпчих. Никто даже головы не поднял, когда вошли Адашевы. Они прошли через покой, и Алексей постучал в массивную белую дверь. Открылось оконце, к нему прильнула сердитая физиономия с козлиной бородкой. Но, увидев Алексея Адашева, дьяк расплылся в улыбке.

— Милости просим, сын Фёдоров. Батюшка Дмитрий как раз спрашивал о тебе, речь вёл. А сей воин с тобой? Кажется, это братец?

— Угадал, Мефодий, брат мой Даниил. Он тут в стряпчих при тебе пребывал. Вот возмужал, оттого и не узнал ратника.

— Что уж, проходи и ты, Данилша.

Мефодий распахнул дверь, и Алексей с Даниилом вошли в небольшой приёмный покой. За ним была ещё одна дверь, за которой сидел глава приказа. Мефодий ушёл к нему. Вернулся он через минуту-другую, осмотрел Даниила, увидел саблю, сказал:

— Ты, мил человек, оставь её тут.

Даниил снял саблю, положил её на скамью. Мефодий повёл братьев в следующий покой. Он был просторнее того, где сидели дьяки. За большим столом восседал боярин Дмитрий Романов-Юрьев, дородный и важный. Увидев братьев, он кивнул Алексею на стул: дескать, садись, — а на Даниила махнул рукой.

— Ты, опальный, и постоять хорош.

Даниил согласился и постоять, но сказал:

— С грамотой я к тебе, боярин-батюшка, от князя Петра Одоевского.

— Вон как! Где та грамота? Давай её!

Даниил достал из-под кафтана грамоту, положил её на стол. Боярин взял её, вскрыл, повертел в руках и попросил старшего Адашева:

— Я зрением слаб, Алёша. Прочитай, что там. А ты, Данила, уходи пока с глаз.

Даниил вышел. Алексей начал читать челобитную:

— «Пишет тебе, боярин-батюшка, князь Пётр Одоевский. А подаст сию грамоту десятский Даниил Адашев, присланный тобой на исправление. Он его прошёл старательно, в сече с ордынцами под Рамасухой оказался лучшим воином и достоин всякой похвалы, как и его побратим Иван Пономарь. Милуй их, боярин-батюшка.

А ещё испроси волю даря рубить в Козельском уезде лес козельским же погорельцам. Город сжёг поганый Девлет-Гирей, упущения в том нашего не было. Мы ушли из Козельска, смущённые подмётной грамотой. Её прилагаю. С почтением и поклоном князь Пётр Одоевский».

— Ишь ты, как всё случилось, — вздохнул боярин Дмитрий. — А мы тут костили князя Одоевского, ещё Микулинского за то, что упустили Козельск. Ну, подмётную ты не читай, пусть её в Разбойном приказе буравят.

— Батюшка-боярин, может, Даниил что добавит. Позвать его?

— Зови. Всё равно он мне нужен.

Даниил вошёл. Боярин и ему на стул показал.

— Садись, сокол боевой, да расскажи толком, как всё под Козельском сталось.

— Долго, боярин-батюшка, рассказывать.

— У нас есть время.

И Даниил повёл речь изначально с того часа, как появился с Иваном под Козельском. А в заключение добавил:

— Есть у Девлет-Гирея хитрый лазутчик. Он из русских, выросших в орде. Так вот он всё и подстроил. О том мы дознались. Жители помогли, монахи из Оптиной пустыни.

— С таким врагом трудно бороться, — задумчиво произнёс боярин Дмитрий. — А вы как думаете, умные головы? — спросил он братьев.

— Согласны с тобой, боярин-батюшка, — ответил Алексей. — Добавлю к сказанному, что нужно воеводам в войске помочь. Чтобы люди были при них достойные, знающие повадки ордынцев. Ведь всё просто: придержать бы того гонца при воеводе да проверку учинить.

— Хорошо бы знак у гонцов был какой-то особый, — заметил Даниил.

— Тут надо думать. А пока я о другом. Ход челобитной я дам. И дня не пройдёт, как отведут лес козельским погорельцам. О Данилше, однако, у меня особый разговор. Нужен нам человек, который бы в Казанский край сходил. И не прямо сейчас, а по весне. Но до той поры чтобы речь обиходную татарскую выучил. Учителя мы ему найдём. Как ты считаешь, старший брат, годится для того Данилша?

Алексей посмотрел на Даниила, улыбнулся ему:

— Ты сам-то как думаешь о том? Ведь боярин-батюшка не за глаза сказал.

— Знаешь же, Алёша, мы с тобой по батюшкиной заповеди живём: что важно для державы, то и нам важно. Вот только пойдёт ли у меня речь…

— В этом я уверен: пойдёт. Ты цепкий на память. — И тут же Алексей обратился к боярину: — И нужен ему не учитель, а как бы сотоварищ в деле. Да ты, батюшка, найди ему торгового человека, который жил на Каме или Вятке. Вот с ним пусть и кружит на торгах.

— Дельное говоришь, Алексей Фёдорович. Завтра же на торге и сыщем такого человека. Пусть вместе торгуют. И что же теперь скажешь, сын Фёдоров? Пойдёшь ли в Казанский край, как время придёт?

— Скажу одно, батюшка-боярин: готов идти в Казанский край, но в сотоварищах пойдёт со мной мой опальный побратим Иван Пономарь.

— Охо-хо, вот уж прилипчивые Адашевы. Полюбил он человека, так на всю жизнь. Ладно, уважу.

На том разговор в Разрядном приказе и завершился. Но уходил Даниил из него озабоченным. Чувствовал, что за этим походом в Казанский край у него круто изменится жизненный путь: не быть ему отныне стряпчим, и в ертауле не служить, и в Москве ему бывать раз в год по обещанию. Было ли это продолжением опалы, он не знал. Спросил, однако, у старшего брата:

— К чему сей поворот приведёт меня, Алёша?

— Одно могу сказать, Данилушка: от тебя ждут и хотят большего, чем ты делал до сей поры. Был ты в приказе стряпчим, будешь подьячим, дьяком. Ничего это тебе не принесёт, ни похвалы, ни радости. А тут… Тут всё будет зависеть от тебя, ежели розмыслом богат.

— И то верно. Ладно, постараюсь служить достойно. Мне ведь есть с кого пример брать: с тебя, с батюшки.

По дороге к палатам купца Хвощева Даниил рассказал Алексею о потере невесты, о гибели её родителей, обо всём том, что случилось в Козельске: как он выгорел, как гонялись два полка за ордынцами. В конце добавил:

— Теперь будут ждать меня по весне в ертауле. Отважные воины там.

— О том не горюй. Будут у тебя и другие встречи-знакомства. Ты легко сходишься с людьми.

На Малой Полянке по поводу возвращения Даниила Фёдор Адашев вместе с купцом Игнатием Хвощевым учинили торжественную трапезу. Была она и радостной и грустной. Радовались, что прошёл крещение сечей, что опалу сняли, грустили по утере Катюши, которая всей семьёй Адашевых была любима. Когда же Даниил поведал отцу о том, какой смертью погиб батюшка Питирим и его супруга Авдотья, Фёдор прослезился.

— Рассказывали очевидцы, что он повёл прихожан из храма и, подняв крест над головой, вывел их из города, к лесу подался, но налетели нукеры князя Ахмата и началось избиение. Батюшку же на аркане в поле утащили и там закололи.

Помолились за упокой душ Авдотьи и Питирима, выпили хлебной водки. А потом Фёдор сказал младшему сыну:

— Послушай меня, Данилушка, внимательно. Вижу я, что жизнь поведёт тебя по воеводской стезе. После твоего ратного похода на ордынцев у тебя будут десятки подобных. И дома у очага тебе не сидеть.

— От судьбы не уйдёшь, батюшка.

— Верно. Потому скажу тебе главное: пришла пора искать семеюшку. Выбор твой видишь как обернулся. Позволь же нам с матушкой о тебе позаботиться. И прошу, не перечь отчей воле. Мы тебе худа не желаем.

— Батюшка, я молчу.

— Вот и славно. Нашему дому нужен наследник, он должен идти от тебя. Вот и смекай, почему я проявляю свою волю. Ты можешь горевать о Кате, и знаю, ещё много воды утечёт, пока боль потери исчезнет. Но это не должно мешать течению жизни.

— Батюшка, как скажешь, так и будет.

— Ульянушка, — обратился Фёдор к жене, — он говорит искренне. Теперь за тобой слово, за твоими свахами.

Ульяна всегда умела угодить супругу, ответила с поклоном:

— Старшему нашла ладную семеюшку и меньшому найду разумницу покладистую и пригожую.

— Вот и славно, — повторил Фёдор. — А теперь, Данилушка, скажи, с чем пожаловал в Москву. Ведь опала-то на тебе ещё лежит.

— Не лежит уже, батюшка. Да вот Алёша обо всём расскажет, что меня привело в Москву и что дальше будет. А меня ты отпусти, батюшка, на Сивцев Вражек. Там баньку истопили. И ко сну всё готово будет. Устал я ноне…

— К бане-то приклад нужен: чистое исподнее, рубахи, а там того нет. Ты уж потерпи. А ты, матушка, распорядись всё в возок уложить и на Иванову долю тоже. Потом и поедут на. Сивцев…

Трое суток Даниила и Ивана никто не тревожил. Они во благость себе отсыпались в большой и тёплой каморе, поставленной на конюшне костромичами, как они говорили, в неурочное время. Днём же неугомонные Даниил и Иван искали себе дела, просили Авдея:

— Дай нам, дядька Авдей, наряд, чтобы косточки размять.

И Авдей поставил над ними мастера возводить огорожу вокруг подворья взамен сгоревшей.

В Кремле той порой интерес к Даниилу не угас. В эти годы — с 1548-го по 1555-й — по воле царя в Разрядном приказе составлялся родословник всех именитых и менее именитых русичей боярского, княжеского и дворянского звания. По кириллице фамилии на «А» уже были отработаны, и прямо-таки на другой день после встречи с Алексеем и Даниилом думный боярин Дмитрий Романов потребовал подать ему листы с родословной Адашевых.

— Должно мне знать, кому благотворим и кого в дело государево впрягаем, — сказал он дьяку Мефодию, принёсшему листы.

В листах об Адашевых было записано: «Служилый дворянский род дал Руси трёх исторических деятелей, из которых один пользовался особым влиянием на царя Ивана IV Грозного». А в родословнике было написано так: «Фамильное прозвание Адашевых восточного происхождения. В летописи (Воскресенской) под 6891 (1382) годом сказано: „Тое же осени бысть во Владимери посол лют Адаш Тахтамыш“. Мордовский князь Адаш, живший в XV столетии, стал родоначальником мурз и дворян Акчуриных и Адашевых. В турецком языке есть слово „адаш“, сокращённое из „ад-даш“, с значением „соименник“, тёзка».

Сего оказалось достаточно думному боярину Дмитрию Романову, чтобы направить течение судьбы Даниила Адашева в намеченное русло. В тот же день боярин пригласил окольничего Фёдора Адашева, дал ему почитать челобитную князя Петра Одоевского и попросил показать царю.

— Тебе-то с нею сподручнее идти к государю-батюшке, скажешь, что сынок привёз из стана под Козельском. Я же стряпчего найду, коему поручу отправить царское повеление на рубку леса и позволение селиться ратникам в Козельске.

— Коль нужно, так пойду поклонюсь царю-батюшке, — ответил Фёдор и осведомился: — Данилка-то чем заниматься будет?

— Надо ему речь татарскую выучить. В том нужда большая государева есть. А он у тебя к тому способен.

Фёдор не разгадал «нужды государевой», а просить боярина растолковать сие не стал. Может, о том ему и не положено знать. «Да время покажет, что к чему», — с тем Фёдор и покинул Разрядный приказ.

В эти дни поздней осени имя Даниила Адашева было у многих на устах. О нём говорили в Разрядном приказе и в царских палатах. Исполнялась привезённая им челобитная. Даниилу подыскивали татарина, который учил бы его своей речи. Было на устах имя Даниила и у арбатских свах. Адашевым многие свахи хотели угодить, искали, присматривались к девицам из дворянской среды. Такова была воля родителей Даниила: родниться со своей ровней.

Свахи угодили Адашевым и на Поварской улице нашли девицу из древнего дворянского рода Веригиных, родоначальник которого, Дементий Ермолаевич, служил у великого князя Переяславского Дмитрия Александровича Невского. Дочь Андрея Васильевича Веригина Глафира и была облюбована арбатской свахой Саломеей.

Как-то дождливым октябрьским днём пришла Саломея в новые палаты Адашевых и посекретничала с Ульяной.

— Вот те крест, матушка Ульяна, — сидя за столом и трапезничая, скороговоркой частила Саломея, — краше и милее, да и родовитее не сыщете невесты, чем дворянская девица Веригиных Глаша. А увидеть её ты и сама можешь. Я тебя хоть завтра же, а лучше в день двадцатой недели по Пятидесятнице и отведу в храм Воскресения Христова, что у Никитских ворот. Там они каждый день молятся с матушкой.

Ульяна не поленилась и сходила с Саломеей к Никитским воротам, отстояла службу да всё ловила лик Глафиры Веригиной. Та приглянулась Ульяне. По всему было видно, что не сварлива, потому как сварливой невестки Ульяна и дня бы в доме не потерпела. Как вышли из храма, Ульяна сказала Саломее:

— Сватай, голубушка. И считай, что как сговор состоится, так беличья шуба на твои плечи ляжет.

— Знаю, матушка Ульяна, что ты не поскупишься. Да уж приложи к шубе и шаль, а то моя-то на рядно похожа.

— Будет тебе и шаль, и сапожки опойковые, ежели без пороков невестку в мой дом приведёшь.

— Ты, сердешная, сама доброта. Да жди завтра вестей приятных. Все-то уж я прознаю про Веригиных. Да пусть и на меня посмотрят. Я ведь сваха от Бога.

Даниил к личной своей судьбе был вовсё равнодушен. Что ж, отчую волю он исполнит, а там уж как Бог распорядится: испокон веков повелось на Руси, что родители женили своих сыновей или выдавали замуж дочерей за тех, кто им приглянется, кто выгоден. Волю же детей не чтили: стерпится — слюбится, говорили родители. Молодой Адашев был озабочен своим. Ему запал в душу разговор с главой Разрядного приказа, и теперь он искал пути-дороги к тому, чтобы успешнее пройти испытание в новом, неведомом ему деле на благо державы. Его ещё и в приказ не позвали, ещё ничего определённого ему не сказали, а он уже заглядывал за окоём, начинал свой путь в горячем воображении. Конечно же, он не будет учить татарский язык, сидя с татарином за столом лицом к лицу. Своё обучение он исполнит по-иному. Оно простое, стоит ему только одеться попроще и пойти на торг, где среди торговых людей можно найти не только татар, но и самоедов. Вот у них-то он и будет учиться чужой речи. На торге обо всём можно спрашивать. И ответят, растолкуют, повторить заставят. А уж ежели раскошелишься, да купишь вещь, то и учить будут от всей души. Школа на торге ещё хороша и тем, что там разные говоры можно узнать. Все они, нехристи, что с Вятки, что с Камы или с Волги, изъясняются по-разному.

Но за день до намеченного выхода на торг за Даниилом в Сивцев Вражек пришёл из приказа знакомый подьячий Фадей. Молодой, вёрткий, угодливый, ежели надо, он сразу дал понять, что зовут Даниила в приказ не для битья.

— Свет Данилушка, ждёт тебя скоро сам батюшка-боярин Дмитрий, так ты уважь его и поспеши.

— Вот подпояшусь и приду, — улыбнулся Даниил.

У него даже настроение поднялось. В хорошем-то расположении духа боярин Дмитрий и его выслушает, а не только своё вещать будет.

Когда шли в Кремль, Фадей чуть ли не бежал впереди — так спешил. Не отставал от него и Даниил, лишь удивляясь спешке. Да и погода подгоняла: моросил мелкий неприятный дождь. Москва была пасмурна и слякотна. Снег на Покров день выпал да растаял, оставив под ногами хлюпь.

Думный боярин Дмитрий встретил Даниила и впрямь ласково. Причину тому Даниил не стал искать, с поклоном прошёл к столу и, как позволил боярин, сел.

— Всё у тебя, сын Адашев, идёт ладком. На челобитную твою воля царская положена — с лесом будут козельские. И селить ратников Одоевскому дозволено. Три дня назад в Козельск умчал подьячий и там, поди, уже вершат дела.

— Спасибо, боярин-батюшка, от города Козельска и ратников за радение.

Боярину приятно слышать похвалу, но принимал он её не по чести: всё то было сделано усилиями Фёдора Адашева.

— Твоя судьба тоже определена. Есть на Татарской улице старый мурза именем Тюбяк-Чекурча. Он купец, и ему нужен приказчик. Как придёшь, скажешь, что прислан князем Шиг-Авмаром. Торговать будешь вместе с сыном Тюбяк-Чекурчи — Каясаром. Знай, что Шиг-Авмар стар, это астраханский царевич. Его сын Шиг-Алей царю-батюшке любезен. Пойдёшь к купцу Чекурче один. Если жить при доме оставят, согласись…

— Всё понял, батюшка-воевода. Могу ли я на торге бывать? Там ведь много татар и говоры у них разные.

— Можешь, но не сразу. Обвыкнись у Чекурчи в лавке, наберись повадок. И вот что самое важное: для Чекурчи и для всех посторонних ты отныне Тарх. Человек именем Тарх. Да пусть не смущает тебя сие имя, оно не татарское, но схожее. Оно греческое, православное — «беспокойный», «взволнованный».

— И впрямь, батюшка-воевода, мне легче его принять, коль оно христианское.

Боярин о чём-то задумался и вспомнил.

— Вот что ещё. Если ты со своим побратимом Пономарём расставаться не хочешь, отбивать от тебя его не будем. Но дай ему дело. Он у тебя на черемиса похож. Пусть учит их язык. На торге черемисов много. И чтобы взял себе имя… — Дмитрий нашёл на столе писцовую книгу, открыл, полистал. — Ну, скажем, Шогаль. Самое что ни на есть черемисское.

Большего глава Разрядного приказа не сказал Даниилу. Для какой цели их хотели подготовить, Адашеву пришлось гадать самому.

Уже на другой день утром Даниил отправился на Татарскую улицу искать дом Тюбяк-Чекурчи. А Пономарь ушёл на торг знакомиться с черемисами. «Всякой служба бывает», — рассуждали про себя друзья, но та, что выпала на их долю, была полна загадок.

Той порой сваха Саломея исполнила своё обещание. И дворяне Веригины согласились выдать свою дочь Глафиру за дворянина Даниила Адашева. И был назначен день смотрин на субботу по Богоявлению — третий день после крещения Иисуса Христа. После службы Даниил приехал в палаты Веригиных на Поварскую в сопровождении отца и матери. Предстоящие смотрины его не волновали. Ему иногда казалось, что в этой «игре» участвует не он, а некто другой, посторонний. Даниил даже посмеялся над собой: дескать, Тарх будет смотреть на невесту.

Однако его равнодушие словно ветром сдуло, когда он увидел свою суженую. Сидел он в большом покое между отцом и матерью истуканом. Но вдруг откинулась на двери занавеска, и в сопровождении родителей вошла Глафира. Глаза Даниила засверкали, лицо вытянулось, щёки вспыхнули румянцем. Стояла перед ним смело смотревшая на него девица, ну как две капли воды похожая на него, будто была сестрой-двойняшкой. То же чуть смугловатое лицо, те же чёрные глаза, чёрные брови вразлёт, нос и губы одного рисунка. «Вот чёртова баба Саломея, нашла такую, что вмиг в душу влетела. Да ведь сестра она мне, сестра!» — зашлось всё криком в груди. «Откажусь! Откажусь!» — чуть было не завопил Даниил.

А Глафира ласково и мило улыбнулась. Ей суженый приглянулся, и она готова была молвить: «Батюшка, матушка, хочу быть семеюшкой Данилушки».

Веригины догадались, что их дочь покорна воле родителей. Стол уже был накрыт для трапезы. Похоже, что и у Даниила не было желания перечить своим родителям, и Веригины пригласили сватов к столу. Глафира не села за него. Она ухаживала за всеми и в первую очередь за отцом и матерью Даниила, за ним. Делала она это ловко, и на её красивые руки приятно было смотреть. В лицо невесте, однако, Даниил боялся глядеть. Казалось ему, что он изменит своей незабвенной Катюше, с которой сидел глаза в глаза за таким же праздничным столом. Четыре года они ласкали взорами друг друга. Такое не забывается. И лишь отчая воля владела всеми чувствами Даниила, и он был вынужден вести себя так, чтобы не огорчать отца и мать, не дать повод родителям Глафиры думать о нём пренебрежительно и уже сегодня сожалеть о том, что затеяли сговор. Что ж, Даниил старался быть благоразумным, и ни у кого из Веригиных не возникло отчуждённости к Даниилу.

И пришёл час, когда Даниила отправили домой, а Глафиру в светлицу и две пары родителей принялись обсуждать всё, что по обычаю предшествовало венчанию и свадьбе. Помнил Фёдор Адашев сговор о венчании Даниила и Катерины в одном из храмов Кремля, и то желание его не источилось. Он сказал о том:

— Думаю, Василий Михайлович, честью нам будет обвенчать детей наших в Благовещенском соборе Кремля.

— Дорогой Фёдор Григорьевич, кто от такой чести откажется, — ответил Веригин. — И когда есть пути к тому собору боголепному, хотелось бы не затягивать обряд.

— Вот я и думаю, что самое время после Сретения Господа нашего Иисуса Христа.

— Да в первый четверг после Сретения, — загорелся Веригин.

— На том и крест целуем, — утвердил Фёдор. — А вы, матушки Мария да Ульяна, как мыслите?

— Да мы вкупе с вами, семеюшки, — ответили они дружно.

Для Даниила время до венчания пролетело как птица с одного конца Москвы на другой. Он был поглощён постижением чужого языка и уже знал, зачем это нужно. Весной он пойдёт с Пономарём сначала в землю черемисов, а оттуда, если удастся, в само Казанское царство. Странным показалось, однако, что это отозвалось на поведении Даниила с молодой супругой. Свадьбу они сыграли в феврале, как и намечалось. А в марте, после медового месяца, Даниил должен был уехать в Черемисскую землю, потом под Казань. На какое-то время он покидал дом и Москву, Даниил не знал. Глафиру оставили у Адашевых сразу после свадьбы. Они с Даниилом заняли вторую светёлку. И всё у них с первой супружеской ночи складывалось мирно, тихо и даже дружно. Нет, они не воспылали друг к другу любовью. Они честно исполняли супружеский долг. «Ну как на службе», — посмеивался над собой Даниил. Да, они целовались, и многажды, когда им кричали «горько». Да, они без смущения, без ложного стыда познали друг друга в постели. Им было приятно, но они не испытали восторга или упоения. Так было нужно по супружескому ритуалу, и родители хотели видеть алые маки невинности дочери на белых простынях. Одно они ощутили искренне: обоюдное смущение от наготы своей, которую поторопились скрыть в постели. Даниил испытывал отрадное чувство ещё оттого, что Глафира не была навязчивой. И никто из них не отказывался от мысли о том, что они похожи друг на друга, как брат и сестра. «Так уж Господь распорядился», — считали они.

И потому Даниилу легко было отлучаться на службу, где он жил под другим лицом. Там он был для тех, с кем встречался в доме Тюбяк-Чекурчи, приказчиком Тархом. В этом богатом доме, где женщины жили отдельно от мужчин, Даниил-Тарх уже через полмесяца не произносил ни слова по-русски и упорно дознавался, как называется по-татарски самые незначительные в доме вещи. Обиходный татарский язык становился для него повседневным. Через два месяца Даниил уже читал и писал по-татарски. Он познал обычаи татар и даже учил их молитвы. Он помнил одно: там, в стане казанцев, можно выдать себя самой малой мелочью, которая ведома истинному татарину.

Тюбяк-Чекурча был доволен успехами Тарха, часто повторял: «Якши, якши, Тар-хан!» Старый купец иной раз сам приезжал в лавку, где торговали Каясар с Тархом. И всякий раз с ним были два-три единоверца. Тюбяк-Чекурча представлял им сына и приказчика. Каясар говорил Тарху, что это люди царевича Шиг-Алея и даже познакомил с одним из них.

— Это Каюм, сын мурзы. Он поставляет царевичу товары.

Другой из «купцов» чаще, чем Каюм, появлялся в лавке.

Он приходил даже и без Тюбяк-Чекурчи, заводил с Тархом речь. Даниил редко вступал в разговоры с ним. Видел он, что это проныра, и как-то спросил Каясара:

— Кто он такой, чего ему надо от меня?

— Да это Мунча, плохой человек, — ответил, поморщившись, Каясар.

Служба приказчика оказалась Даниилу не в тягость. Он несколько раз ездил закупать товары, и среди большого разнообразия их ему приглянулся приклад к шитью: нитки, иголки. Подумал он, что ими хорошо торговать с лотка: и места мало занимают, и цену хорошую имеют.

Незаметно подошло время расставаться с купцом Тюбяк-Чекурчи. Даниила вместе с Иваном вызвали в Разрядный приказ и велели собираться в путь.

— Кончилось ваше учение, сынки. Вы ноне созрели для дела. Через день-другой отправится в Казань большой поезд, и вы пойдёте с ним. Да быть вам торговыми людьми. А что вам кроме торговли делать, так это уж не я, а князь Михаил Иванович Воротынский обскажет.

В эту пору князь служил в Поместном приказе, а чем он там занимался, никто не знал. Даниила с Иваном князь принял в тот же день. Даниилу почудилось, что сей князь обликом воин и воевода, и как-то не шло ему сидеть за столом чиновника. Да так и будет: спустя совсем немного времени он придёт в татарский край большим воеводой, чтобы покорить Казань. Как оказалось, к тому же участию в покорении Казани готовили и молодых ратников Даниила и Ивана. Теперь неведомо, кто прозрел время, но Адашеву волею судьбы будет дано управлять всей артиллерией, что станет разрушать стены казанской крепости. Даниила Адашева и Ивана Пономаря уже ввели в ту кампанию, которая тайно готовилась против Казанского царства.

Сказывали летописцы и бывалые люди, что в Казанском царстве за сто с лишним лет до его покорения Русью было угнано в неволю до ста тысяч русских людей. Обезлюдели целые восточные и северо-восточные области. Казанская орда делала набеги с 1430 по 1545 год каждое лето. А к осени уходили караваны в Османскую империю и в страны Средиземноморья, чтобы продать в рабство русичей, бывших в расцвете лет. Начинал борьбу с Казанским царством великий князь Иван Третий Васильевич. Он добился установления вассальной зависимости Казанского царства, которая держалась тридцать четыре года. Но казанские цари и ханы каждый год нарушали мирные условия вассальной зависимости. Они вламывались в пределы Руси, грабили, жгли селения и города, убивали стариков и старух, угоняли молодых и детей в неволю. Особенно свирепствовали казанцы в правление великого князя Василия Третьего. Он был вынужден поставить на Волге крепость Васильсурск и укрепить городище Темников на реке Мокше. Эти крепости стали первыми опорами на правобережье Волги в подготовке к покорению Казанского царства.

Ранней весной 1545 года юный великий князь Иван Четвёртый и его близкие воеводы, по совету выехавшего в Москву астраханского царевича Шиг-Алеф, предприняли первый поход на Казань. Русь показывала свою нарастающую силу, и поход имел хорошие последствия. Хотя и не было крупных военных действий, но испуганные вельможи Казанского царства изгнали с трона ставленника Крымской орды и Турции хана Сафа-Гирея. Они дали согласие Москве возвести на престол астраханского царевича Шиг-Алея. Однако едва русские войска удалились, как в 1546 году Сафа-Гирей возвратил себе трон. Полтора года Русь терпела от Казанского царства новые бедствия. Русичам приходилось сражаться сразу против двух орд — Казанской и более многочисленной Крымской.

В зиму сорок седьмого года, в морозный декабрь, уже приняв царский титул, Иван Четвёртый сам возглавил войско и повёл его под Казань в надежде штурмом овладеть городом-крепостью. Но этот скороспелый поход не принёс царю и русичам успеха. После крепких морозов вдруг наступила сильная оттепель. Когда войско шло по Волге, лёд покрылся водой, а ближе к Казани начали проваливаться пушки, гибли воины. Иван Четвёртый дрогнул, покинул войско и возвратился в Москву, переложив всю ответственность за поход на плечи большого воеводы Дмитрия Бельского. Тот выполнил волю царя, дошёл до Казани и осаждал её семь дней, но, понеся большие потери от вылазок татар, особенно со стороны Арского поля, в январе вынужден был прекратить осаду и отойти от Казани.

Среди русских воевод той поры, озабоченных безопасностью Руси, было немало умных и думающих людей. Они следили за борьбой с Казанским царством и делали выводы из походов, увенчавшихся неудачами. Искали пути, искали ключ к победе над сильным и коварным врагом. В ту пору нередко встречались в узком кругу воеводы князья Михаил Воротынский, Андрей Курбский, Андрей Горбатый-Шуйский, боярин Пётр Морозов, дьяк Иван Выродков. Их беседы часто сводились к одному: как одолеть Казань. И все сходились во мнении, что надо накопить большую силу, изготовить много пушек, ядер, пищалей, пороха, собрать большое, не меньше ста тысяч, войско. И ещё выбрать благоприятное время.

Однако молодой царь торопился добыть себе славу покорителя Казани и, не внимая советам мудрых воевод, вновь бросил слабо подготовленные полки, и опять-таки в неудачную пору года, в поход на Казань. Был ноябрь, лёд на реках ещё не окреп. Пришлось ждать на дальних подступах, когда откроется путь. И только в феврале 1550 года русское войско приблизилось к Казани, с ходу пошло на штурм крепости. Но он завершился полной неудачей. Русские понесли большие потери. А тут опять, как два года назад, наступила небывалая оттепель, пошли дожди, лёд на Волге сломался, заторопился, и уже ни о какой осаде не могло быть и речи. Продержав войско под городом одиннадцать дней, Иван Четвёртый повелел воеводам с полками покинуть Казанское царство.

Однако, несмотря ни на что, подспудно накапливались силы для большого наступления. Летом 1551 года русским дипломатам удалось отколоть от содружества с Казанью Ногайскую орду. Теперь у Руси остались на юге и востоке только два врага — Крымская орда и Казанское царство. В эти же годы до начала большого похода в русском стане велась и другая подготовка. Она была незаметная, неизвестная русичам, но предполагалось, что в предстоящем наступлении на Казанское царство она сыграет большую роль. Хотели русские воеводы, чтобы их полки не шли вслепую, а знали, как скрытно подойти к врагу, какими путями подтянуть к крепости орудия, где поставить гуляй-города, опорную крепость, какие перевозы перекрыть на реках, чтобы враг не стягивал силы. Во всём этом и участвовали Даниил Адашев и Иван Пономарь. Оба они были подготовлены к тому, чтобы выполнить порученное им дело. И на первый взгляд оно казалось простым.

Когда сошли снега, им велено было собираться в путь на Волгу, в землю черемисов. Их снабдили так, как должно ходить коробейникам по селениям и продавать там свой товар. А товар у них был простой, всего-навсего приклад для шитья: иголки да нитки, ещё булавки. Им снарядили на колымажном дворе крытый возок, побывавший долгое время в служении, пару буланых немудрёных лошадок, каких можно встретить в каждом крестьянском хозяйстве, не прытких, но трудолюбивых; им была выдана грамота, оберегавшая от приставов. И вот уже приближался день расставания с родными и близкими. Пономарю для этого надо было лишь поклониться Чудову монастырю, где он провёл большую часть жизни. А у Даниила Адашева всё оказалось сложнее. Он трудно расставался с матушкой и с батюшкой, с братом и племянницей, но вдруг обнаружилось, что ему ещё труднее расстаться с Глафирой, Глашенькой, которая одной фразой изменила его душевное состояние, степень его чувств к жене. И сказала она это так же просто, как отзывался о своём походе в неведомые края Даниил.

После утренней трапезы, когда лошади уже переминались с ноги на ногу, она тихо произнесла:

— Ты, Данилушка, не забывай нас в дальних землях. Теперь мы вдвоём тебя будем ждать. — Глафира улыбнулась ему, и её глаза светились неподдельным счастьем.

— О чём ты говоришь, Глаша? — шёпотом спросил он.

— Да чего уж скрывать. Понесла я. Вот уже третий месяц, как мы вдвоём возле тебя.

У Даниила перед глазами пошли радужные круги, дыхание перехватило, в ногах возникла слабость. Он никогда не ощущал в себе подобного. Но ведь это же была радость. Он так и возликовал от вести о том, что жена носит дитя, и конечно же сына. Выйдя наконец из оцепенения, он обнял Глафиру.

— Я буду молить Бога, Глаша, чтобы он сохранил наше с тобой дитя.

В порыве страсти он приник к её губам. Это был первый такой поцелуй, навеянный чувством нежности к матери его сына. И тут же Даниил добавил с горечью:

— Господи, как можно теперь уехать от вас!

— Поезжай, семеюшка любезный, с лёгким сердцем. У нас всё будет хорошо. К тому же я не одна: матушки, батюшки рядом.

— Нет-нет, я слетаю в приказ и откажусь от поездки.

— То-то будет урон и тебе, и нам! Идём, я провожу тебя до возка. Вон уж и Ивашка заждался…

— Да-да, нам надо ехать, — растерянно произнёс Даниил и, взяв Глашу за руку, повёл её во двор.

Там у крыльца его ждали родители. Они увидели смущённое лицо сына и ещё более смущённое лицо невестки, её сверкающие глаза. Ульяна первая догадалась, что случилось в последние минуты расставания.

— Радуйся, тебе это подарок на дорогу, Данилушка, — сказала она и осенила сына крестом. — Дай Бог тебе благополучного возвращения.

— Помни, явись ко времени. Осень тебе крайний срок, — промолвил Фёдор, обнимая сына. — А то мы не знаем, как назвать нашего внучонка.

— Назовите его, батюшка, «беспокойный», «взволнованный», ежели что, а как это звучит — в святцы загляните.

Почему-то у Даниила не хватило духу сказать открыто, чтобы назвали Тархом. Всё-таки он был человеком твёрдого нрава и запретное походя не произносил. Пока Тарх — это его второе, скрытое лицо, как у Ивана — Шогаль.

Ворота уже распахнуты. Пономарь сидит на облучке. Даниил машет ему: дескать, трогай коней. Сам поспешил за возком, у ворот помахал всем рукой, а за воротами столкнулся носом к носу с подьячим Фадеем. Он перекрыл ему дорогу козлиной бородкой.

— Жду тебя, батюшка Даниил, кои полчаса.

— Что случилось, Фадей? Или отменили повеление?

— Всё по-старому. Да ехать тебе нужно ноне на Большую Якиманку и там пристать к поезду царевича Шиг-Алея. Да запомни: въезжай во двор через дальние от палат ворота. Там вас встретят, дадут ордынскую одёжку, и ноне же с поездом Шиг-Алея вы отправитесь в путь.

— Эко задал мороку, Фадей. Да не шутишь ли?

— Как шутить! Вчера батюшка Дмитрий в Поместный приказ ходил. Там всё и решили. Сказывают, Шиг-Алей на царство возвращается. Да будто потому, что казанцы прогнали царя Сафа-Гирея. Что деется, что деется, — вздохнул Фадей. — Давай уж я тебя провожу до ворот Шиг-Алея. А то батюшка-боярин спросит, а я лишь руками разведу.

— Дотошен ты, Фадей, далеко пойдёшь, — заметил Даниил.

— Дотошен. Потому как в чины хочу. Мне вот двадцать один, а я уже подьячий. То-то! — И Фадей гордо вскинул голову.

«Да, продерётся в чины сей молодой козел», — подумал Даниил и велел Фадею прыгать в возок.

На подворье Шиг-Алея всё так и было, как сказал Фадей. Адашева и Пономаря встретили, провели в зимник[15] на конюшне и дали им новую верхнюю одежду, стёганые халаты из суровой ткани, ещё суконные башлыки и мягкие сапоги. Как переоделись Даниил и Иван, так стали похожими на всех дворовых людей Шиг-Алея.

Ждать отъезда из Москвы не пришлось вовсе. Едва Адашев и Пономарь переоделись и спрятали в возок свою одежду, как на дворе началось движение и десятка полтора повозок потянулись к воротам. Пристроились к ним и «коробейники». Из главных ворот выехали кареты, следом конные воины, придворные царевича.

Путь до Казани был неближний — восемьсот двадцать вёрст. А за день одолевали не больше пятидесяти. Похоже, что Шиг-Алей не очень-то и спешил к трону. Он знал коварство казанских вельмож и не доверял им. Сейчас вельможам захотелось пожить в мире с Москвой, и они прогнали Сафа-Гирея. А как только Турция и Казанская орда погрозят им кулаками, они сбросят с трона ставленника Москвы и вновь отдадут его Сафа-Гирею. И потому, предполагая эту игру, Шиг-Алей не торопился в Казань. И хотя шёл он в Казанскую землю кратчайшим путём, через Владимир, Муром, Арзамас, Нижний Новгород, Чебоксары, Шумерлю, Канаш, спешить он не собирался. Где бы ни останавливался царевич, всюду у него были сородичи и среди них он не скучал.

Адашев и Пономарь в дни остановок брали лотки и свой немудрёный товар и выходили на торги. С ними нередко шёл Каюм, с которым Даниил познакомился ещё в Москве, а Пономарь — в пути. Они понравились друг другу, и Каюм учил их казанскому говору. Он был сыном богатого мурзы и служил царевичу Шиг-Алею, но, как заметил Даниил, больше бездельничал. Зато ему нравилось торговать, и он с завистью смотрел, как делают это Даниил и Пономарь. Особенно успешно они поторговали в Шумерле. Иголки и нитки у них покупали нарасхват. Похоже, каждой семье был нужен такой товар. Оба «купца» вели разговор с покупателями то на татарском языке, то на черемисском. Их понимали, им отвечали.

Уже близ Казани, в Больших Ширданах, Даниил решил отстать от поезда Шиг-Алея. Счёл он, что ему не следует показываться в Казани в свите будущего казанского царя. Пора было исполнять службу самостоятельно. И никто из спутников Шиг-Алея не обратил внимания на то, что двое не покинули Большие Ширданы.

— Ну вот мы и обрели свободу, — молвил Даниил Ивану.

— А ты не скажешь, что это такое? — пошутил Иван.

— Не надейся, что от меня узнаешь. Сам своим горбом познай, что это такое, — отшутился Даниил. Однако ему нужно было поговорить с Пономарём и в чём-то утвердиться, в чём-то прислушаться к разумному голосу друга. И он спросил: — Ты вот что скажи мне, Шогаль: верно ли мы поступили, что остались в Больших Ширданах?

— Верно лишь с одной стороны — это прямая дорога к дому, самый краткий путь до Москвы. Ну и дорога для летней поры удобна. Разве этого мало?

Даниил не понял, смеётся Иван или говорит всерьёз.

— Давай шути. Но верно и другое: отсюда удобно побывать во всех селениях близ Казани. Сейчас вот спрошу кого-нибудь, какие тут деревни, и пойдём торговать.

Даниил ушёл на постоялый двор. Вернулся не скоро, но принёс полную плетёную корзину еды, чему Иван обрадовался. Они принялись уплетать пирожки с бараниной и, похоже, с кониной. Но ничего, им понравилось. А пока ели, Даниил рассказал Ивану, какие у них на пути к Казани селения.

— Впереди у нас вёрстах в семи село Мизиново, а в двух вёрстах от него — Большое Ходяшево, за ними река Свияга, дальше мыс Свияжский. И будто бы с его холмов видна Казань. Туда и станем пробираться. Ну а со Свияжского мыса — за Волгу.

— Ладно, так и будет, Тархуша. Только про овраги не забывай, — предупредил «купец» Шогаль.

Похоже, Иван уже привык к чужой одежде, к чужому имени и товар, который они везли из Москвы, ему нравилось продавать.

Однако на базаре в Ширданах их товар не пошёл нарасхват. Может, день был не базарный. Но к Ивану подошли две татарки, купили по иголке и по катушке ниток, и одна из них сказала:

— Лучше не торгуйте у нас, пришлые, то дело мурзы Кугея. Как бы псов на вас не натравил. — С тем и ушли.

Спрятав свой товар, Иван прошёлся по базару, приблизился к Даниилу.

— Пора нам отсюда уходить. Закрывай лоток.

Даниил закрыл лоток, отправился следом за Иваном, на постоялом дворе спросил:

— Что случилось?

— Предупредили меня, что тут торговля в руках мурзы Кугея. Сказали, ежели не послушаюсь, собак на меня спустят.

— Спасибо надо было сказать тому человеку. Я понял, что тут везде так: на всё есть свой хозяин. Что ж, давай, Шогаль, собираться в путь.

Заплатив за постой, «купцы» отправились дальше, на селение Мизиново. В пути они решили, что вроде бы поторопились отстать от поезда Шиг-Алея.

— Сложно тут вольно передвигаться и торговать, не зная обычаев и порядка, заведённого местными мурзами, — высказался Даниил.

— Что ж, будем уповать на Бога, — ответил Иван.

— Всё так, да как бы впросак не попасть.

Рассуждая о своей оплошке, они добрались по накатанной полевой дороге до селения Мизиново. И каково же было их удивление, когда они застали поезд Шиг-Алея, расположившийся на луговине неподалёку от самого большого дома в селении!

— А ведь Господь-то хранит нас, — повеселел Иван.

— Верно, брат. Потому пристаём к ним, и дальше до Казани ни шагу без царевича и его свиты.

Даниил и Иван не промахнулись во второй раз. Им бы не въехать в Казань самостоятельно. Стражам у ворот был дан наказ никого в город не пускать без ярлыка, будь то торговый человек или кто другой.

Сам царевич Шиг-Алей не спешил в Казань. Из Мизинова он послал гонца в город уведомить вельмож о своём намерении вступить в него вместе с делегацией от царства. Гонец вернулся через день и сказал Шиг-Алею, что делегация будет встречать его в селении Верхний Услон на паромной переправе. Царевич был недоволен, ворчал про себя, но на другой день ранним утром покинул Мизиново. Поезд двигался медленно, тридцать вёрст одолел только к вечеру. От большой делегации осталось лишь десять вельмож, остальные уехали, устав ждать. Шиг-Алей и их терпение нарушил. Он не намеревался на ночь глядя переправляться на левый берег Волги, велел поставить шатры у переправы и провёл последнюю ночь, как ему показалось, без хлопот. Мурзы поняли, что Шиг-Алей ждёт в Казани встречи многотысячной толпы, чтобы весь левый берег был заполнен казанцами. Он так и сказал вельможам:

— Возвращайтесь в город и поднимайте завтра утром всех моих подданных. Хочу видеть весь свой народ, в лица заглянуть, с радостью ли ждут меня.

Посланцы с низкими поклонами покинули Верхний Услон, чтобы выполнить волю царя.

Казанская знать постаралась. Едва наступил рассвет, как муэдзины[16] со всех минаретов возвестили волю царя. И казанцы отозвались. Тому благоволила хорошая погода. Берег Волги заполонила многотысячная толпа. Люди махали чем могли и молили Аллаха о скорой встрече со «своим» царём.

И тогда Шиг-Алей взошёл на паром, а следом за ним свита. Паром потянули канатами на левый берег Волги. Даниил и Иван оставались пока вместе с дворней на правом берегу. Вскоре Шиг-Алей сошёл с парома. На берегу его ждала карета, он сел в неё и медленно в сопровождении тысяч казанцев въехал в город, направляясь к царскому дворцу. В пути он поднимал руки, приветствуя горожан. Ему очень хотелось, чтобы казанский народ полюбил его, не питал больше вражды к русичам, чтобы прекратил набеги на дружественную державу. Но всему этому не суждено было сбыться, во всяком случае в ближайшие два года.

Наконец паром вернулся на правый берег, и на него вкатились карета царевича и все повозки. Не заставили себя ждать и Даниил с Иваном. Они вошли в город вместе со всеми, кто сопровождал царевича, и вскоре оказались в Кремле.

В тот же день среди придворных слуг Шиг-Алея Даниил нашёл Каюма. При царевиче он был постельничим. Родился и вырос в Казани, и лишь при Сафа-Гирее его родители уехали в Арск и поселились там. Встретившись с Каюмом в пустом покое, Даниил попросил его побыть у него приказчиком хотя бы один день и показать ему город, базар, помочь в торговле. Каюм любил деньги и согласился, но только за плату. Даниил заверил:

— Каждая пятая деньга твоя.

— Ты щедрый купец, — отозвался Каюм.

Даниил дал ему лоток Ивана, отсчитал сто иголок и пятьдесят катушек ниток, и они вдвоём отправились торговать. Иван остался при лошадях и возке, дабы хранить товар. Базар был в центре города и близко от царского дворца. Многолюдие удивило Даниила, словно он попал в торговый день на Красную площадь Москвы. Тут можно было встретить купцов из многих земель. Торговали-покупали все поволжские народы. Много было мордвы, черемисов, чувашей, ногаев. Купить на базаре можно было всё. Но товар Даниила оказался редким. Когда они с Каюмом пришли в полотняные ряды и раскрыли свои лотки, к ним тотчас потянулись покупатели. Каюм назначил цену сам. Даниил подумал, что парень лучше знает свой базар, и не возразил.

— Пятиалтынный иголка! Пятиалтынный нитка! Подходи, покупай!

Однако, услышав такую цену, многие отходили от лотков, и покупали только те, которые могли себе это позволить. Понял и Даниил, что так они не продадут товар, сказал Каюму:

— Продавай за пятиалтынный иголку и нитку.

— Ой, купец, ты щедр в ущерб себе, — возразил Каюм.

— Всё справедливо, — заметил Даниил.

Каюм согласился. Придя в конец полотняных рядов, они начали торг по новой цене, и дело пошло.

К концу базарного дня они продали весь свой товар. Даниил знал, сколько они выручили денег, сколько из них он должен сдать в государеву казну, выплатить Каюму и оставить на корм себе. Каюм был доволен заработанными деньгами. Пока Даниил и Каюм торговали, у него зародилось к Даниилу чувство дружбы. Даниил тоже проникся доверием к казанцу и позвал его в питейную избу. Там они выпили крепкой водки и повеселели. Потом Даниил напросился погулять по городу.

— Идём, Каюм, покажи мне свои улицы, где бегал мальчиком.

— Я покажу тебе весь город. Лучше меня его никто не знает.

Они отправились в восточную часть города, на самую окраину, к крепостной стене. Остановились возле большого низкого дома.

— Вот тут мы жили, пока моего бабая не стал преследовать Сафа-Гирей. Продали дом и уехали в Арск. Помню, в детстве мы с кунаками поднимались на крепостные стены и оббегали их кругом. — Это воспоминание для Каюма было настолько приятным, что он повёл Даниила вдоль стен, продолжая рассказывать о крепостных башнях, о воротах. — Вот Марлеевы ворота, мы через них бегали купаться на речку Казанку. Тут возле Марлеевой башни есть родник, и вода в нём как мёд. Когда мы играли в разбойников, то прятались вот в этой Даировой башне. Ты видишь, она каменная. Сила! Ни одна пушка не разобьёт.

Даниил и Каюм, пошатываясь, шли дальше и изредка прикладывались к баклаге с хлебной водкой, которую не забыл захватить в питейной избе Даниил. Каюм становился всё более разговорчив.

— Из Царёвых ворот нас из города никогда не выпускали. Вот они, Царские ворота. Зато из Аталыковых мы бегали вольно. Мы забирались в Арскую башню и пускали стрелы из своих луков.

Так, останавливаясь, чтобы сделать по глотку водки, они обошли город по кругу вдоль стен. Даниил попытался запомнить названия ворот, башен. Но не только это интересовало его. Он присматривался к состоянию ворот, стен, башен. Каменные башни были крепки: не всякое ядро пробьёт их стены. Царские ворота оказались двойными. А вот стены не везде были надёжными. Во многих местах заплот был однорядным. Однако полати, как их называл Даниил, были устроены прочно и к ним вело множество удобных лестниц. Взбираясь на стены, воинам не надо было ждать, топтаться: лети на стены один за другим. Даниил иной раз ловил себя на мысли о том, что увиденное им крепостное сооружение никогда не придётся штурмовать русскому войску. Вот встал на престол царь Шиг-Алей, с Русью у него будет заключён мир на вечные времена, и его, Адашева, знания о крепости погаснут втуне. Однако совсем скоро свои размышления Даниил назовёт досужими, потому как приезд из Москвы Шиг-Алея никому не прибавил уверенности в том, что с Казанским царством больше не придётся воевать.

Два друга как-то не заметили, что уже наступил вечер, но им дано было заметить, что баклага у них опустела. И потому они на нетвёрдых ногах «поползли» к Царскому дворцу, дабы где-нибудь приклонить головы. Утром, помаявшись головной болью, Даниил рассказал Ивану, как у них с Каюмом прошёл вчерашний день, где они были, что он увидел.

— Ты только запомни, брат мой, о чём я тебе толкую, — попросил Даниил. — Всё называю тебе по порядку.

— Ваня всё запомнит. Игумен, бывало, прочитает лист, а потом велит: «Повтори, сын мой, что услышал». И я повторял.

— Вот и хорошо. А нынче мы ещё потолчёмся по Казани. Хорошо бы узнать, сколько воинов помещается в крепости, где их казармы.

— Нет, брат, этого мы не узнаем. Даже Шиг-Алей нам того не скажет, а он ведь друг нашего царя-батюшки.

— Вот я о чём думаю, Ванюша: нам бы сегодня или в другой день вокруг города побродить.

— Но есть же у него посады, вот и пойдём по ним с товаром: коробейникам везде путь открыт.

— Нет здесь вокруг города посадов. Разрушены они нашей ратью за минувшие годы. А вот в Арском городище, кое вёрстах в сорока, надо бы обязательно побывать. У Каюма там родители живут. Подскажу ему, чтобы навестил их и меня за кунака взял, товар продать.

— Не пойму, брат, зачем тебе нужен Арск. Нам Казань нужно обнюхать.

— Верно говоришь, со мной никто не вёл речи об Арске, потому как он не рядом с Казанью. Но Арск — это военное городище, и там главное татарское войско пребывает. И нам должно знать, городище это или крепость.

— Ты прав, пожалуй. Оттуда всегда могут в спину ударить.

Каюма Даниил встретил лишь к полудню.

— Ну как твоя головушка, кунак? — спросил Даниил.

— Лучше не вспоминай, И что это вчера на нас нашло, — удивился Каюм.

— Вчера ты говорил, что хочешь навестить бабая.

— Не помню, что я говорил вчера. Помню только, как царь меня плетью огрел, когда увидел, каков я шайтан.

— А я хотел в Арске поторговать. Одному, что ли, отправиться?

— Не ходи один. Каюк тебе будет. Вот царь милость проявит ко мне и отпустит бабая проведать, так и тебя возьму. А сегодня не ищи меня, в посылках я. — И Каюм убежал.

Проводив Каюма, Даниил задумался. Хотелось ему ещё раз пройтись вдоль крепостных стен внутри города, своё приметить да твёрже запомнить увиденное. Счёл он, что следует и за крепостью побродить. Да повод не находился. Ещё когда от Волги ехали к Казани, Даниил заметил, что город, как и Москва, стоит на холмах. А что за его холмами, за стенами? Надо бы знать, расчищены ли рвы от прежних завалов, когда русское войско под Казанью было. Опять же нужно знать удобные пути-подходы к городу. Обо всём этом велел ему сведать князь Михаил Воротынский, когда беседовал с ним перед отъездом.

Выход из затруднительного положения, как показалось Даниилу, у него есть. Пользуясь тем, что царь Шиг-Алей поставлен на трон с помощью царя Ивана Четвёртого, он может попросить у Шиг-Алея ярлык на свободную торговлю. Однако в эти дни Шиг-Алею было не до московского «купца»: озабочен он своими делами. Надо думать, что Сафа-Гирей оставил в Казани близких к себе знатных вельмож и они не станут сидеть сложа руки, а начнут плести козни. И всё говорило Даниилу, что ему нужно действовать на свой страх и риск. Во всяком случае, у него была за спиной опора, на которую можно опереться при надобности, если вдруг он в чём-либо будет уличён. В этот час Даниил не знал, что ему надо больше всего бояться сторонников главного муфтия[17] Куль-Шерифмолны. Неистовые мусульмане не боялись царя и, защищая свою веру, были беспощадны ко всем неверным. Они были наблюдательны, и им ничего не стоило отличить истинного мусульманина от человека, который пытается показать, что он мусульманин. Однако и Даниил кое-что умел делать, чтобы не попасть впросак.

На этот раз Даниил отправился в город один. Не знал он, кому доверить хранение товара, и опять оставил при нём Пономаря. Сам взял лоток, положил в суму свёрток с иглами и с нитками, покинул царский двор. Но прежде, чем спуститься с холма, Даниил обошёл по наружной стене царский двор и увидел, что это тоже малая крепость. Он даже рассмотрел в бойницах башен пушки. Их было двенадцать. И выходило, что уж ежели в царском дворе есть пушки, то и на крепостных стенах города они должны быть. В башнях — обязательно. «Как заглянуть в них? Охраняются ли они? — мучил себя вопросами Даниил. — Ах, Каюм, Каюм, как мне тебя не хватает», — мелькнуло у него.

Обойдя царский двор, Даниил спустился с холма на базар. Раскрыв лоток с товаром, он не стал зазывать покупателей. Шёл молча: дескать, вот товар, смотрите, покупайте. И к Даниилу подходили, покупали. Он продал десятка два иголок, ниток и, покинув базар, направился к Арским воротам, куда уходили многие с базара. Он шёл позади двух пожилых мужчин, двое стражей у ворот лишь глянули на него и пропустили. Но из башни вышел третий, низенький и толстый страж, спросил своих:

— Кто это высокий шагает?

— Коробейник.

— А спросили, куда идёт? — и страж закричал: — Эй, кунак! Остановись!

Даниил понял, что кличут его. Он остановился, повернулся к стражам. Толстяк поманил его рукой. Даниил подошёл к нему.

— Куда идёшь? Что несёшь? Кто такой? — зачастил тот.

Даниил сделал глупое лицо, ответил:

— Коробейник я. Вот иголка, нитка. Торгую в Канаше, в Дербишах…

— В юрт или торговать! В юрт! Там базар! — И толстяк показал на ворота.

Даниил, тупо улыбаясь и кивая головой, побрёл обратно в город. «Ах, как мне не хватает ярлыка», — подумал он. Возвращаясь в город, Даниил, однако, осудил себя за то, что торопится, хочет всё ухватить одним махом. А нужно ли торопиться? Пока Шиг-Алей у власти, он должен воспользоваться этим в полной мере. Нельзя упускать Каюма, через него нужно познакомиться с кем-либо из казанской знати, кто и при Сафа-Гирее был чтим. Надо, чтобы сами казанцы помогли ему узнать всё о городе, о крепости. Уж не так-то и много ему должно быть известно, чтобы в нужный час не ошибиться.

Базар больше не привлекал Даниила, и он решил походить по улицам Казани, раскрыв лоток и изредка покрикивая: «Вот нитка, вот иголка! Подходи, покупай!» И к нему подходили горожане, всё больше мужчины, смотрели товар, цокали языками, взяв заскорузлыми пальцами иглу. И чаще всего уходили ни с чем, потому что денег у них не было. Иногда к Даниилу подходили с обменными товарами. Вот пожилой татарин предложил новую тюбетейку, попросил за неё три иголки и три катушки ниток. Даниил согласился на сделку.

Бродя по улицам, Даниил заметил, что они в Казани очень узкие. Казалось, что две повозки в них не разъедутся и сражаться в таких улицах трудно. Враг может быть всюду: в домах за окнами, за заборами, на крышах, и всего-то полусотня в силах остановить тысячу воинов. Исходив всю западную часть города и не увидев для наступающих никакого простора, Даниил подумал, что для продвижения вперёд надо будет использовать не только улицы, но и дворы.

Уже в сумерках весеннего дня Даниил вернулся на царский двор. Он устал, проголодался и не чаял добраться до покоя, где ждал его Иван Пономарь. И тут его встретил Каюм.

— Меня отпускают в Арск, — сказал он, едва сойдясь с Даниилом. — Царь помнит моего бабая и шлёт ему поклон.

— И когда же ты едешь?

— Не я, а мы с тобой! И сегодня же мы уезжаем. Я волен лишь один день и две ночи. Или ты передумал?

— Нет-нет, я готов. Вот только у меня нет коня. И я хочу есть.

— Какой разговор, кунак! Будет тебе хороший конь. И еды возьмём. Только ты прихвати в подарок моим трём сёстрам, пяти племянницам, четырём тёткам, ну и матушке — всем по иголке и по катушке ниток. Ведь не разоришься же?

— Я порадую твоих сестёр, племянниц и тёток, да и матушку, — повеселев, ответил Даниил.

— Ты, Тарх, добрый купец, я это знал. — И Каюм похлопал Даниила по плечу. — Иди же собирайся и приходи в конюшню.

Игра стоила свеч, и Даниил согласился на всё. Он забыл об усталости, о том, что голоден. Ему было известно, что в Москве ни у кого из воевод нет ясного представления о том, что это за городище — Арск. И он поспешил собраться в путь.

Спустя каких-то полчаса Даниил простился с Иваном и наказал ему: — Ваня, прежде всего найди человека, кому можно доверить наш товар. А ещё, и это самое главное: в Арске я не стану задерживаться и вернусь обратно вместе с Каюмом через две ночи. Запомни. Это значит послезавтра утром. Ежели меня не будет, иди к Шиг-Алею и бей тревогу.

— Так и сделаю, брат. У тебя две ночи в отлучке, и только…

— Будь здоров, Ваня. — Даниил похлопал Ивана по плечу и поспешил на хозяйственный двор.

Каюм ждал Даниила в конюшне. Близ него на скамье лежали сабли с поясами, кольчуги, луки, колчаны со стрелами.

— Это всё для нас с тобой? — спросил Даниил.

— Что поделаешь, кунак! У Сафа-Гирея здесь остались друзья, и они грозят нам насилием. И вчера дворовый Шиг-Алея, что с нами был в Москве, уже исчез.

— Как исчез?

— Да очень просто: схватили где-нибудь на улице и уволокли. Ладно, не буду рассказывать страсти. Пора в путь.

Друзья покидали Казань, когда стражи уже собирались закрывать ворота. У Арских ворот Даниил вновь увидел стража-толстяка. Но на этот раз он даже не заметил Даниила. Каюм нагнулся к стражу, что-то сказал и приложил руку к сердцу, три раза поклонился и показал рукой на дорогу. Надо думать, он узнал Даниила, но не подал виду.

От Казани в полуверсте дорога сразу убежала в лес, потом выбежала на луговой простор. В отсветах вечерней зари обочь дороги катила свои воды навстречу путникам какая-то речка. Даниил спросил:

— Это не Казанка?

— Она самая. Почти до Арск а наша спутница.

— Если бы. Мы-то против течения едем.

— Верно.

Вскоре впереди показалось селение. Каюм догадался, что его спутнику интересно знать, по каким местам они едут. Сказал:

— Это улус Бирули. А дальше будем проезжать улус Челгуча, потом Курнакчи. — Разговорчивый Каюм был верен себе, любил просвещать кого-либо, если тот внимательно слушал его. — В этих улусах всегда собираются воины со всего восточного царства, когда царь выступает в поход. Даже верхние черемисы спускаются по реке Вятке сюда. Ещё удмурты, если с черемисами не дерутся. Вятка — река воинов.

— А Кама?

— На Вятку-то я ходил с бабаем, а про Каму не знаю. Туда не ходил.

Ночь Каюм и Даниил провели в пути. На рассвете они увидели впереди большой холм и на нём городище Арск. Чем ближе они подъезжали, тем холм становился выше и был уже похож на гору. Городище окружали крепкие и высокие деревянные стены с угловыми башнями.

— Вот он какой, наш Арск! Попробуй одолеть его! — в восторге воскликнул Каюм.

Кони долго шли на подъём. Но вот и городские ворота. Перед ними подвесной мост, но сейчас он был опущен. Из башни близ моста, очевидно, заметили всадников, и ворота тотчас открылись. Воины приветствовали Каюма.

— Давно тебя не видно, Каюмка, — сказал старший из воинов, крепкий, широкоплечий, с узкими чёрными глазами Олдяз.

— Так на службе я. Вот бабая приехал навестить. А кунак Тарх со мной. Подарки везёт моим сёстрам и племянницам.

— Ты, Каюм, поезжай домой, а я должен показать чужака мурзе Тюрбачи.

— О, Магомет наш пророк! Так Тюрбачи я сейчас на чашку кумыса позову. И ты приходи, Олдяз. Я ведь в Москве был, много расскажу про неё.

— И пришёл бы, да служба. — Олдяз повернулся к Даниилу. — А ну, сойди с коня!

— Что тебе от меня нужно? — спросил Даниил.

— Вот сейчас и узнаешь. А ну слазь!

Из башни вышли ещё три воина. Олдяз приказал им:

— Ссадите этого с коня.

Но Даниил в это время спешился сам, молвил Каюму:

— Возьми коня. Там в суме подарки твоим сёстрам.

— Как я оставлю гостя! — наседал на Олдяза Каюм.

— Вот и оставь, мы приведём. — И Олдяз велел одному из воинов: — Проводи Каюма и лошадь возьми.

Воин взял лошадей Даниила и Каюма под уздцы и повёл их. К Даниилу тотчас подошли два воина с обнажёнными саблями, отобрали у него оружие и отдали Олдязу. Даниил сказал ему:

— Я подданный царя Шиг-Алея, и вы ответите за насилие.

— Ты урус, а им в Арске не место, — ответил Олдяз.

— Зачем урус? Я купец Тарх.

— Молчи! От Москвы тебя ведут и знают, кто ты. Да и сам всё скажешь!

Даниила вели вдоль крепостной стены, потом свернули в узкий переулок, вышли на площадь и остановились у ворот низкого, большого дома. Один из воинов постучал в калитку. Она открылась, выглянул человек, и вскоре ворота распахнулись. Даниила ввели во двор, ворота захлопнулись, и он ощутил в душе холод. Он почувствовал, что-то должно произойти с ним жестокое, чего он никак не предполагал. Его провели вглубь двора, и он оказался в конюшне. За стойлами распахнулась дверь, и Даниила ввели в светлую рубленую клеть с окном, выходящим в сад. Его подвели к скамье и усадили на неё. Всё делалось молча. Даниил сел. Он понял, что сопротивляться бесполезно: оба воина были сильнее его, и эта сила ощущалась в каждом их прикосновении к нему.

Пришёл Олдяз. Он распахнул дверь и стоял возле неё в поклоне. И появился выше среднего роста татарин лет тридцати пяти, с суровым и властным лицом, с холодными чёрными глазами. Это был большой арский мурза Тюрбачи, сторонник хана Сафа-Гирея. Весь Арск был под его властью. В руках Тюрбачи держал плеть. Он подошёл к Даниилу и, постукивая плетью по ладони левой руки, сказал по-русски:

— Я знаю, что ты из Москвы, что ты русский, хотя и вырядился в нашу одежду. Зачем ты явился в Арск?

Даниил понял, что говорить, будто он не русский, а татарин, было бессмысленно. Его знания татарского языка были всё-таки скудны. Оказалось, что он не знает, как по-татарски называется кукла или конское копыто. К тому же его «вели» из Москвы. Вот только кто? Уж не Каюм ли? Однако ответ на вопрос мурзы у него был готов.

— Меня пригласил в гости кунак Каюм.

— А много ниток, много иголок зачем тебе?

— Я торговый человек.

— Ты не купец, ты гяур[18]! Мой человек видел, как ты торговал в Москве и по пути из Москвы. Вскоре бы ты проторговался и стал нищим. Потому говори, зачем ты появился в Арске? Кто тебя прислал, уж не сам ли царь Иван?

— Я же сказал, что я торговый человек и приглашён в гости.

— Тебя не приглашали. Ты сам напросился. Говори правду.

Мгновенным движением Тюрбачи взмахнул плетью, и она, просвистев, ударила Даниила по ногам выше колен. Боль обожгла, перехватило дыхание. В Данииле закипела ярость: его ещё никто ни разу не бил. Но он понял, что ярость нужно погасить. Тюрбачи был не из тех, кого можно было удивить сопротивлением. Это был один из самых стойких сторонников хана Сафа-Гирея, и он не удалился вместе с ханом в изгнание, а остался в царстве, чтобы помочь тому вернуть престол. В Данииле он увидел человека, который, пользуясь возвращением царевича Шиг-Алея, способствовал утверждению в Казанской земле господства Москвы. И Тюрбачи считал, что вырвать из этого «купца» признание, с чем он послан в царство, — дело его чести. К тому же Тюрбачи с чистой совестью вознаградит племянника Мунчу, который и вёл «купца» от Москвы. И плеть просвистела вновь, на этот раз ударив Даниила по плечу.

— Правду, только правду, — прошипел Тюрбачи.

— Я купец, и другой правды у меня нет.

— Сейчас приведут сюда Мунчу, что приходил в лавку Тюбяк-Чекурчи, и он скажет, какой ты купец из дворянских палат на Сивцевом Вражке. Говори правду, гяур! — И плеть дважды обожгла спину Даниила.

Несдержанность мурзы Тюрбачи была тоже чертой его характера. Умноженная на ненависть к русским, она ослепила его. Он приказал воинам стащить с Даниила верхнюю одежду, снять исподнюю рубаху и, когда это было исполнено, принялся бить его по обнажённой спине. Даниил лишь успел закрыть руками лицо. Но Тюрбачи в ярости хлестнул его по темени. Даниил потерял сознание и упал.

— Фу, курдюк ты, а не купец! — Тюрбачи пнул Даниила ногой и отошёл. — Спрячь его в нижней клети, — приказал он Олдязу, с тем и покинул конюшню.

Миновало две ночи после отъезда Даниила в Арск, а он не вернулся в Казань в назначенное время. И Иван понял, что надо действовать и спасать Даниила. Нужно, как сказал Даниил, идти к Шиг-Алею и просить, требовать, чтобы немедленно были отправлены в Арск люди, способные предотвратить беду.

Однако, толкаясь на царском дворе два дня, Пономарь заметил, что в стане Шиг-Алея тоже проявляется какое-то беспокойство. Как перед грозой, все вели себя тихо, оглядывались, смотрели на небо. У ворот на царский двор в три раза больше стражей. Нукеры Шиг-Алея никуда не отлучались от дворца. Всё это навело Ивана на мысль о том, что в Казанском царстве назревают события, могущие прервать торжество Москвы по поводу «вечного мира» с Казанью. Да, Сафа-Гирей низложен и греется где-то под солнцем Бахчисарая, но не увёл же он с собой всю татарскую родовую знать, которая не хотела родниться с Москвой, и не только в самой Казани, но и по городам и улусам оставались сторонники Сафа-Гирея, готовые помочь ему вернуться на царство.

Послушав какое-то время звон набатного колокола в душе, Иван отправился из конюшни, куда забрёл, не зная, где найти себе место, прямиком в царский дворец. Все приближённые Шиг-Алея хорошо понимали русскую речь, и Пономарь легко объяснил причину своего появления во дворце. Ивана привели в царские покои. Перед ним оставалась одна дверь, за которой находился Шиг-Алей.

Царь сидел в окружении приближённых, и разговор у них шёл о том же, о чём думал и Пономарь, — о шаткости престола под Шиг-Алеем, о назревающих событиях в государстве. И один из вельмож, крупный и мужественный князь Шемордан, земли которого располагались на реке Вятке, сказал то, что давно беспокоило его:

— Нам, царь Казанский Шиг-Алей, надо бояться происков арской родовой знати и всех, кто затаился в Арске после бегства Сафа-Гирея. Там логово змей, и пора бы бросить их в железный каган и сжечь. А первым того заслуживает мурза Тюрбачи.

У царя Шиг-Алея были свои люди в Арске, и он знал от них, какими помыслами жил и живёт мурза Тюрбачи. И всё сводилось к тому, чтобы взять его немедленно под стражу и наказать за измену. Но нужен был повод, хотя бы малый. Пока Тюрбачи не давал такого повода и вёл себя тихо. «Где найти этот повод? Подбрось Шайтан ему палку под ноги, пусть споткнётся», — молил Шиг-Алей, когда к нему подошёл придворный и что-то прошептал на ухо. Шиг-Алей посветлел лицом. Лишь только придворный ушёл, он сказал:

— Вот что, знатные люди Казанского царства. Князь Шемордан прав, пора действовать. Мне стало известно, что в Арске пропал родной брат Алексея Адашева, любимца царя Ивана Васильевича. Многие из вас его помнят: он ехал с нами от Москвы. Потому велю князю Шемордану поднять в седло тысячу воинов и сегодня же отправиться в Арск. Тебе, князь Шемордан, говорю: без брата Алексея Адашева и без всех повязанных арских мурз не появляйся. Милуй только отца Каюма — мурзу Умерчи. Он и его близкие — верные слуги нашего престола. Да захвати с собой Ивана Пономаря. Он сейчас в приёмном покое сидит.

Князь Шемордан поклонился и ушёл.

Ещё и вечер не наступил, как он повёл тысячу отборных воинов на Арск. Мчались рысью. Решил князь подойти к Арску в полночь: и шума меньше и драки не возникнет, считал он.

В доме мурзы Умерчи собрались почти все родственники. Праздновали возвращение Каюма из Москвы. Он раздавал сёстрам и племянницам подарки, привезённые из стольного града Руси и прикупленнные в Казани на деньги, вырученные от продаж иголок и ниток Даниила. Когда подарки разошлись по рукам, женщины ушли на свою половину, а мужчины сели пить хмельную брагу из кумыса. В это время раздался стук в дверь. Каюм, как самый ловкий, тот же поспешил к двери и спросил:

— Кто там?

— Мурза Умерчи нужен, открой. Это Ашит, — послышался голос ещё одного родственника Умерчи.

— О, Ашит! — воскликнул Каюм и открыл дверь. — Входи.

— Нет-нет, я в дом не пойду, — тихо заговорил Ашит. — И чтобы никто меня не видел. Слушай, Каюм. Я при Олдязе служу. Он схватил твоего друга и увёл к Тюрбачи.

— Я это знаю, но его обещали отпустить.

— Не отпустят. Там его на конюшню привели. Пришёл Тюрбачи, допрашивал и стал бить. Забил. Тот упал замертво. Его потащили и сбросили в яму под конюшней. Каюк ему. А ведь с тебя спросят.

— Может, зайдёшь и расскажешь отцу про волка Тюрбачи?

— Нет-нет. Меня увидят, и мне хана. — И Ашит скрылся в темноте.

В сенях стояла скамья. Каюм сел на неё и задумался. Как же он в ловушку попал? Ведь знал, что Тюрбачи в Арске, знал и то, что он был в чести у Сафа-Гирея. Однако он же казанский мурза и должен был потянуться к Шиг-Алею — свой ведь царь. Ан нет. И уж если схватил брата любимца русского царя, то знал, на что шёл. Что же теперь делать? Если оставить Тарха в руках Тюрбачи, то и ему, Каюму, будет немилость от Шиг-Алея. И тогда не видать ему больше Москвы, где он думал найти себе пристанище и службу. Сколько их, выходцев из Орды, живёт на Татарской, Ордынке, Якиманке, в Кожевенной и Кузнецкой слободах! Живут за милую душу, не занимаются грабежами год за годом, не разбойничают. Хотел Каюм мирной жизни. А что в этом плохого? Да вот мешают ему.

В сени к Каюму пришёл отец.

— Ты чего здесь, сынок, застрял?

— Беда пришла, бабай, — тихо ответил Каюм.

— Какая беда, о чём говоришь?

— Сказывал же я, что со мною приехал брат царского любимца. Так его Тюрбачи забил и в яму бросил.

— Это и правда беда, сынок. И не тебе одному, а всему роду нашему.

Мудрый мурза Умерчи никогда не вмешивался в царские дела. Жил тихо, занимался земледелием, пчеловодством. Хана Сафа-Гирея не уважал и побаивался. Тот сумел окружить себя злобными вельможами. Таким был и мурза Тюрбачи — злодей, каких свет не видывал. Во время набегов на Русь приводил самый большой полон. Сам водил его в Кафу на продажу в рабство.

Теперь Умерчи боялся, что если урус Тарх скажет Тюрбачи что-то против Каюма, то и Каюму будет каюк, и всему роду худо. Всё это продумав, старый мурза обнял сына за плечи и сказал:

— В Казань тебе надо уходить, сынок, и немедленно. В ночь мчать к Шиг-Алею и всё ему выложить, как перед Аллахом.

— Я готов, бабай, но ведь никто меня не выпустит за ворота.

— Правда, теперь и днём мало кого выпускают. Такова воля Тюрбачи. Надежда одна: если у Вятских ворот стоят не его псы, так милость проявят и выпустят. А если его собаки, то мышь не выпустят за ворота.

— Как я узнаю, что это не они?

— Сходит брат Шурга. А теперь идём в дом: гости засиделись.

Поздним вечером из дома мурзы Умерчи вышли двое: Каюм и его младший брат Шурга. Они крались, словно тени, к Вятским воротам, которые были совсем недалеко от дома Умерчи, и вскоре братья подобрались к ним, затаились. Неподалёку на полянке горел небольшой костёр, и возле него сидели три воина. Шурга дал понять Каюму, что подползёт к ним поближе и узнает, кто находится у огня.

— Давай, — тихо сказал Каюм, — да будь осторожен.

Шурга уполз. Он пробирался вперёд, словно уж в траве. Не было его долго; Кто-то вышел из башни и тоже подошёл к костру. Потом с улицы от главных Казанских ворот пришли ещё двое. И тут появился Шурга.

— Это люди Тюрбачи, — прошептал он. — Видел, двое подошли, так один из них шакал Олдяз.

— Что же делать, Шурга?

— Пошли к воротам Старые Месре.

Вновь пробираясь вдоль заборов, прячась за деревьями, братья достигли южной окраины Арска. Но и там их ждала неудача: у ворот Старые Месре стояли в охране воины Тюрбачи. К Казанским воротам братья не рискнули даже близко подойти. Они были неподалёку от дома Тюрбачи, и там он держал самых верных псов.

И прошли ночь и день, приближалась ещё ночь. И в эту ночь Каюм отважился бежать через стену. Как только наступила полночь, они вместе с братом Шургой поднялись близ Вятских ворот на стену, сбросили с неё концы верёвки и враз спустились на бровку рва. Стянув со стены верёвку, отправились в путь. Шёл мелкий дождь, и, может быть, он помог им выбраться из городища и уйти от него без помех. Они мчались в сторону Казани сперва вокруг Арска, потом лугом, далеко от Казанской дороги. И лишь когда к дороге подступил лес, они побежали близ неё, по обочине. Привычные к седлу и не приспособленные к долгим пешим переходам, они вскоре падали от усталости, не преодолев и десяти вёрст. Наконец они вынуждены были бежать по дороге, потому что кустарники вплотную подступали к ней. И вдруг они услышали впереди конский топот. Кто это мог быть, братья могли только гадать, но было похоже, что скакал большой отряд. Каюк и Шурга спрятались в кустах у дороги. Каюку очень хотелось рассмотреть тех, кто спешил к Арску. И надо же быть такому везению: в первом же коне под воином он узнал серого в яблоках аргамака князя Шемордана. Ни на мгновение не задумываясь, Каюм выскочил из кустов и крикнул:

— Князь Шемордан, остановись!

Князь мгновенно повернул коня назад и пригнулся в седле. Следом за князем повернул коня Иван Пономарь.

— Кто такой? — спросил князь.

— Это я, Каюм Умерчи!

— Что ты здесь делаешь?

— Бегу в Казань.

— Зачем?

— В Арске похитили боярина Тарха.

— Значит, это правда! А кто?

— Мурза Тюрбачи.

— Жив ли Тарх? — спросил Иван.

— Того не знаю.

— Вот как всё сводится к одному, — заметил князь Шемордан. — Ну, Тюрбачи, ты и впрямь развязал нам руки.

Он тут же велел посадить братьев на крупы коней, и отряд продолжил путь.

Кони шли ровной рысью, и спустя какой-то час в самую глухую пору ночи князь Шемордан привёл своих воинов к Арску. Но он не заставил их ломиться в ворота, а послал полусотню смельчаков с кошками за поясами одолеть стены, повязать стражей и открыть ворота. Сам медленно подъехал к ним. И вот острые кошки взметнулись на трёхсаженную высоту, и воины, мгновенно забравшись на стены, пропали в городище.

Прошло всего несколько минут, ворота распахнулись, и Каюм увидел связанных по рукам и ногам стражей, которые валялись у порога башни. Каюм соскочил с коня и подбежал к князю.

— Князь-бабай, я поведу тебя к дому Тюрбачи.

— Веди. И не только к нему. Но он первый.

Каюм шёл впереди коня князя. Следом ехали Иван Пономарь и полусотня воинов. Ещё более четырёхсот воинов поскакали по городищу и обложили все дома арской знати. Вот и дом Тюрбачи. Он за высоким плотным забором, ворота на запоре. Но несколько воинов перебросили кошки через забор, перемахнули его. Во дворе залаяли псы и замолкли. Ворота распахнулись, князь Шемордан въехал во двор, приказал:

— Обыскать весь дом, взять Тюрбачи, взять всех мужчин.

Воины побежали к дому, начали ломиться в него. Все молча. Князь спросил Каюма:

— Где может быть Тарх?

— Сказано мне, что на конюшне в подвале.

— Веди! — И князь соскочил с коня, позвал Ивана и с десяток воинов.

В темноте конюшни оказалось очень трудно искать что-либо. Огня не было. Каюм вспомнил, что в конце конюшни есть тёплая клеть, и повёл всех туда. Там горел сальник и на топчане спал конюх. Его разбудили. Увидев воинов, он задрожал от страха.

— Где подвал? — спросил князь Шемордан.

Не в силах выговорить ни слова, конюх показал на пол. Однако на полу лежала кошма. Иван догадался откинуть её и увидел в середине клети на полу квадрат из плах, вогнанных ровно, слитно с полом.

— Открывай, — приказал князь конюху.

Но конюх закачал головой, наконец произнёс первые слова:

— Я не знаю, как.

Каюм склонился к люку и заметил, что один сучок выступает выше плах. Он ухватился за него и потянул. Толстый, в два пальца сучок легко поддался. На конце сучка был закреплён кожаный ремень. Каюм с силой взялся за него, и люк открылся. Каюм встал на колени и крикнул:

— Тарх! Тарх, отзовись!

— Данилушка, брат, отзовись! — склонившись к люку, крикнул и Иван.

— Ваня, я здесь, — донёсся из подвала слабый голос.

Один из воинов, опустившись на колени, поднёс к люку светильник, поднялся и сказал князю:

— Это яма для смертников, из неё нет выхода. Нужна лестница.

Другой воин схватил конюха за грудь.

— Где лестница?

Конюх показал рукой на потолок. Иван убежал за лестницей и вскоре принёс её и опустил в яму. Каюм первый слетел на ней вниз, следом спустился Иван.

Даниил стоял возле стены. Он был полуобнажён, босой. На него было страшно смотреть. Всё тело исполосовали кровавые рубцы — Тюрбачи дважды спускался с плетью в подвал, — губы распухли, лицо в кровоподтёках, глаза лишь угадывались за синью. Ноги были искусаны, словно дюжина собак рвала их. Двинуться с места Даниил не мог, потому как ноги закостенели.

— Данилушка, потерпи, родимый, сейчас мы тебя поднимем, — взяв его на руки и поднося к люку, говорил Иван.

Лестница оказалась полусгнившей, и вытащить Даниила по ней было невозможно. Каюм велел сбросить верёвки и верхнюю одежду. Вскоре на Даниила надели стёганый халат, обвязали верёвками под мышками и подняли в клеть.

Мурзу Тюрбачи нашли в постели. Он сладко спал. Когда его разбудили, он сел на ложе, и на него тотчас набросили аркан, связали руки и вывели на двор, в чём был. В этот миг из конюшни прибежал воин и велел вести туда мурзу. Даниила уже достали из подвала, посадили на топчан. Выбрались и Иван с Каюмом, вытащили лестницу. Ввели Тюрбачи.

Увидев князя Шемордана и сидевшего рядом с ним Даниила, мурза побледнел словно полотно.

— Твоих рук дело? — спросил князь. Тюрбачи промолчал. — Ты за что его бил? Знаешь же, что мы с Москвой живём в мире. — Мурза и на это не ответил ни слова. В глазах у него светились страх и ненависть. — Ты можешь не говорить, но тебе придётся испытать то же, что вынес русский боярин. — Князь взял висевшую на стене плеть, размахнулся и ударил мурзу по груди. — Иди к яме! И чем быстрее подойдёшь к ней, тем меньше плетей получишь. — И князь ударил мурзу во второй раз.

Шемордан бил Тюрбачи не только за русского служилого человека, но и за обиды, нанесённые ему, князю. Он не случайно отошёл от Казани и вместе с царевичем Шиг-Алеем нашёл пристанище в Москве. Быть бы ему повешенным или с отрубленной головой, когда встал на престол Сафа-Гирей, а Тюрбачи оказался у него в любимцах.

— Иди к заслуженной каре! — повысил голос князь и несколько раз наотмашь ударил мурзу по спине.

Тюрбачи сделал первый шаг и остановился. Шемордан снова обрушил на него град ударов. На льняном полотне исподней рубахи выступила кровь. Мурза сделал последние два шага, встал над люком.

— Твою кровь я буду пить! — процедил он сквозь зубы.

— Знаю, что ты к этому готов, да не придётся. Прыгай! — И князь с силой ожёг его плетью. — Прыгай же, зверь, в своё логово! — Он ткнул мурзу рукоятью в спину.

Тюрбачи пошатнулся и упал в люк. Воин, державший конец аркана, бросил его в яму. Каюм захлопнул люк. И был обрезан ремень, накинута на люк кошма, поставлены стражи.

Тем временем Каюм и Иван повели Даниила из клети, из конюшни и со двора Тюрбачи. Даниил шёл сперва с трудом, едва переставляя ноги, потом шаг его стал свободнее, твёрже. Он простоял три ночи и два дня, отбиваясь от стаи мерзких тварей.

В доме Умерчи Даниила раздели, обмыли, уложили в постель. Мурза Умерчи принёс целебных мазей, сам принялся растирать Даниила. Кровоточащих ран на нём уже не было, они все покрылись коростой. Вот смазана спина, растёрты мазью ноги. Даниила перевернули, и Умерчи смазал ему грудь, лицо. Даниил постанывал. А как смазали всё тело, он мгновенно уснул. Спал Даниил до полудня. А проснувшись, увидел сидевшего рядом Ивана, улыбнулся ему.

— Дождался я тебя. Спасибо, побратим.

— Ты меня прости, что раньше не примчал.

— Не казнись. Всё верно сделал. Я ведь терпеливый, вот и дождался.

Каюм принёс Даниилу чистую одежду, и он уже без помощи друзей оделся, встал с ложа.

— Пить хочу, братцы, в груди всё горит. Три дня ведь…

Каюм подал баклагу кумыса.

— Пей, кунак, только не спеши.

Даниил приложился к баклаге и не мог оторваться от неё. Но Каюм остановил его:

— Подыши теперь…

— Кто такой этот Тюрбачи? Что за зверь? — спросил Даниил Каюма.

— Мой бабай о нём расскажет. Он его больше знает.

К полуденной трапезе в дом Умерчи пришёл князь Шемордан. Первым делом спросил о Данииле:

— Как там наш батыр[19]?

Мурза Умерчи повёл князя в покой, где лежал Даниил.

— Вот он, ваш батыр, — сказал мурза.

Князь присел на край ложа. Он был ещё молод, крепок, лицо продолговатое, с маленькой бородкой, с усами, скулы чуть-чуть выпирали, а вишнёвые глаза были почти круглые.

— За что Тюбарчи тебя казнил? — спросил князь.

— Он догадался, что я русский.

— Но он и других русских встречал, а так жестоко не тиранил их.

— Выходит, тиранил всё-таки.

— Ладно. Тюрбачи своё получит, а я не буду пытать тебя вопросами.

— У меня, князь Шемордан, пока нечем ответить на твои вопросы. Но я благодарен тебе за спасение.

— Скажи последнее: кто татарской речи тебя учил?

Даниил усмехнулся и подумал, что своим ответом поможет себе кое-что приобрести, чтобы в Москве с чистой совестью предстать перед главой Разрядного приказа.

— Учителя ко мне приставил Шиг-Алей. Человек он достойный уважения. А как учил, не мне судить.

— Вспомнил. К тебе приставили Тюбяк-Чекурчу и его сына. Не всему они тебя научили, могли бы и большему. Да ладно. — Князь встал. — Вот и поговорили. Завтра тебя, кунак Данила, в Казань отвезут. Выдержишь путь в мягкой кибитке?

— Верхового коня дай, князь.

— Зачем тебе пугать людей? Злодей, что наделал! — С этими словами князь Шемордан покинул дом мурзы Умерчи.

А Даниил пустился в размышления, благо у него было время и ему никто не мешал. Суть размышлений сводилась к тому, зачем он приехал в Казанское царство. Жалел, что ему не удалось осмотреть Арск. Но в полдень у него был короткий разговор с Иваном, и тот, пользуясь тем, что в Арске находились воины князя Шемордана, обещал побывать близ крепостных стен и башен, осмотреть их и всё запомнить. Иван сметливый малый, считал Даниил, и всё, что нужно знать, добудет и не упустит. Даниил заглядывал в завтрашний день. Ему бы и впрямь надо быть в Казани, там отлежаться несколько дней и действовать, но не самостийно, как случилось с поездкой в Арск, а при поддержке самого царя Шиг-Алея. Пойдёт ли тот на поводу у какого-то стряпчего, Даниил сомневался. Однако здесь всё зависело от него, как он сумеет доказать царю нужду знать все сильные и слабые стороны защиты Казанского царства. Дерзостью можно было бы назвать то, что задумал, возомнил добыть российский посланец через царя. Но у той дерзости имелось веское оправдание. Выносил ли Даниил подспудное убеждение, или, может быть, прозорливость у него была сильна, но он считал, что царский век Шиг-Алея очень короткий и вкус власти астраханский царевич не ощутит в полной мере, как вынужден будет покинуть царский престол. Однако об этом ему не скажешь. Тут можно схлопотать побольше, чем досталось от мурзы Тюрбачи. А может быть, и не надо идти с этим прозрением к царю, не лучше ли будет просветить близкого к нему человека. Тот же князь Шемордан сгодился бы, к тому же к Москве тянется не меньше, чем сам Шиг-Алей. Но ведь и князь не осмелится сказать царю, что его век недолог и что нужно уже сейчас думать о том, как в очередной раз захватить трон. Всё было так шатко под ногами Даниила, будто он стоял на двух кругляшках, лежащих один на другом. И всё-таки Даниил пришёл к мысли, что должен рискнуть и притом не напугать Шиг-Алея безнадёжностью его царствования, а убедить в том, что в лице Русского государства у него всегда будет великая поддержка и военная помощь. Русь не оставит его в беде при взаимном доверии, уважении и мире.

Мысли у Даниила возникали ясно, взвешенно и убедительно. И ему не мешала боль от ударов, ещё живущая в теле. Она вводила его в азарт борьбы. Он хотел одного: чтобы в Казанском царстве не было людей, ненавидящих русских, чтобы Казань не разоряла больше Русь, не угоняла в рабство её жителей. Думая о Казанском царстве, он вспоминал и Крымскую орду, невесту Катюшу, боль за которую ещё жила в его душе. Нет, Глафира пока не вытеснила из его сердца образ Катюши, он ещё страдал по ней. И как жалеть себя, кому положено быть защитником всех уведённых в рабство русичей? Как не взять в руки меч, чтобы поразить наконец многовекового врага?

В эти часы размышлений Даниил ещё не ведал того, что в нём мощно прорастают корни будущего воеводы, который до последнего своего жизненного шага будет держать в руках меч. А пока он отлёживался, пытаясь избавиться от чувства беспомощности, вызванного зверским избиением.

Прошло пять дней пребывания Даниила в Арске. Три из них он провёл в яме смертника и два — в постели. К шестому дню князь Шемордан повязал всех сторонников хана Сафа-Гирея и мурзы Тюрбачи, и их погнали в Казань. На то у князя Шемордана были веские доказательства. Ему удалось узнать от частных арских жителей, что вся знать Арска была в заговоре против царя Шиг-Алея и в эти дни по восточным и южным землям царства, ещё не ведая, что случилось в Арске, мчались от селения к селению гонцы Тюрбачи, призывая собирать силы для похода на Казань и свержения царя, ставленника Руси. Сам глава арского заговора доживал последние дни и часы, приговорённый князем Шеморданом к жестокой смерти. Он сидел в своей собственной яме, и силы его иссякали, он уже не боролся с мерзкими тварями, поедавшими его.

К шестому дню выполнил поручение Даниила и Пономарь. Он не один раз обошёл Арск, знал все его укрепления, подходы к ним и предполагал, какими силами можно защищать крепость.

— Это крепкий орешек, Данилушка. Но если с пушками к нему подойти, то расколем, — улыбаясь, завершил отчёт Иван.

— Спасибо тебе, Ванюша. Мы уже стали сильнее, — тронув Пономаря за руку, молвил Даниил.

Пора было покидать Арск, и при первой возможности Даниил попросил князя Шемордана отправить его в Казань.

— Дела зовут, князь-батюшка, — по русскому обычаю сказал Даниил.

— Сегодня же и отправляйся в путь. Вот и Каюм рвётся в Казань. Там у него служба осиротела.

Каюм и Пономарь не стали ждать «мягкую» кибитку от князя Шемордана. Каюм выпросил у отца позволение запрячь в крытый возок пару лошадей. Под бока Даниилу положили свежего сена. Брат Каюма Шурга сел за возничего. Каюм и Пономарь уезжали верхом. Простившись с мурзой Умерчи, Даниил и его спутники покинули Арск.

При приезде в Казань Адашев попросил Каюма устроить ему встречу с царём. Каюм улыбнулся, покачал головой.

— Не знаю, кунак, как мне это удастся. Но попробую. А я бы посоветовал дождаться князя Шемордана. Он ведь завтра и примчит.

Каюм сказал дельное, и Даниил с ним согласился. Князь Шемордан обязательно вспомнит в разговоре с царём его, Даниила, имя. Каким будет рассказ Шемордана о нём, Даниил не мог предугадать. Но если князь скажет, что московский «купец» просит милости принять его, то вряд ли Шиг-Алей не согласится.

Так оно и было. В полдень другого дня в покой, где сидели Адашев и Пономарь, пришёл Каюм и сказал с порога:

— Вернулся князь Шемордан. Я встретил его у царского трона и попросил замолвить о тебе слово.

— Спасибо, кунак, буду надеяться, — оживился Даниил.

— Ты уже хорошо выглядишь и никого не напугаешь, как пойдёшь к царю, — засмеялся Каюм.

— И впрямь будто путы скинул, — отозвался Даниил.

Следы побоев сошли с его лица, лишь синь под глазами оставалась. Он уже двигался легко, искусанные ноги не болели. Может быть, потому, что мази, которые дал ему отец Каюма, были целительными и быстро очистили раны от коросты.

— Теперь жди. Я приду за тобой. — И Каюм ушёл.

Ждать пришлось долго. Каюм пришёл только вечером.

— Видишь, как всё непросто. Весь день к царю шли и шли вельможи. Да и Шемордан от царя не уходил, — сказал он, словно оправдываясь. — Ну, идём. — Ничего не поделаешь, такова царская доля, — ответил Даниил.

И кунаки ушли. Даниил и Пономарь жили в большом строении за царским дворцом. Там обитала прислуга царя. И покой Каюма был неподалёку от покоя Даниила и Ивана. Из этого строения во дворец был сделан крытый переход. Из него можно было попасть в поварню и в сени, ведущие в царские покои. Даниил и Каюм поднялись на второй ярус, прошли два зала, где у дверей стояли стражи, и оказались в тронном зале, где, как предполагал Даниил, ему предстояло ждать царя. Однако Каюм скрылся в малой боковой двери и, тотчас выйдя из неё, позвал Даниила:

— Казанский царь ждёт тебя.

Даниил немного волновался, но не настолько, чтобы забыть, о чём вести речь. Он вошёл следом за Каюмом в небольшой, уютный и красивый покой со столом и креслами. Стены его были увешаны коврами, и на них блестело множество сабель, мечей и кинжалов. Царь стоял возле кресла и опирался рукой на его спинку. Сбоку от него красовался богатыми яствами стол. Даниил склонился в низком поклоне. Шиг-Алей приложил руку к сердцу и сказал:

— Я помню тебя, молодой Адаш. Мы были с тобой вместе на свадьбе царского брата Юрия.

— Да, государь. Я тоже это помню.

— О тебе же я просил мурзу Тюбяк-Чекурчу — учить татарской речи.

— Верно, государь.

— Плохо тебя учил Чекурча. Иначе ты не был бы бит негодяем Тюрбачи.

— Я оказался плохим учеником, государь.

— О том один Аллах знает. Садись к столу, и поговорим о том, что привело тебя ко мне.

Шиг-Алей сел и показал на кресло напротив. Даниил с поклоном опустился в кресло, потом поднял на царя глаза и почувствовал в груди некое мощное кипение, хлынувшее в голову. Царь вдруг стал понятен ему, словно перед ним сидел не умудрённый жизнью, зрелый человек, не битый многими ударами судьбы, и потому опытный, изощрённый в делах царь, а некий отрок, на лице которого отражалось всё, как отражается в светлой воде синее небо с облаками и солнцем. Даниил увидел на лице Шиг-Алея переживания прежних лет, отрадные чувства и многое другое, что накопилось в сорокапятилетнем воеводе и царе. Но важным в сей миг для Даниила было не это, а то, что он увидел в своём воображении. А увидел он Казань со стороны Волги и тысячи воинов, идущих на штурм крепости, услышал стрельбу из пушек и пищалей. И в одном из воевод, скачущем на коне впереди воинов, он различил царя Шиг-Алея. Он не мог ошибиться потому, что царь промчался мимо него, когда он командовал нарядом пушек, стреляющих по крепости. Глубоко вздохнув, будто убирая внутрь себя видение, Даниил сказал:

— Государь Казанского царства Шиг-Алей, тебе ведомо, по какой причине я появился в твоём государстве, оттого надеюсь, что ты уважишь мою просьбу и желание государя Руси, потому как я вопрошаю от имени Руси и её Разрядного приказа.

— Ты много сказал, Адаш, мог бы и короче. Говори, что тебе нужно?

— Видишь ли, государь, если я скажу мало, то не вскрою суть моей просьбы. К тому же тебе не будет понятно, почему я добиваюсь твоей милости. А суть проста. В твоём государстве сейчас очень много таких, как мурза Тюрбачи. Твои противники сильны, и у тебя, я это вижу, нет полной уверенности в том, что трон устоит под тобой. Если, государь, сказанное мною тебе не нравится, ты можешь выгнать меня и даже наказать. Но я говорю правду. И говорю к тому, что ты и твои люди вместе с Русью добились независимости и жили с русским народом в дружбе. Теперь я думаю, тебе, государь, понятно, о чём я, маленькая песчинка Руси, пекусь. Для этого я прошу тебя, государь, дать мне волю осмотреть в Казани все её крепостные мосты, башни и стены, подходы к ним, узнать, сколько в Казани пушек, много ли ядер, зарядов, пороха.

Шиг-Алей засмеялся громко, раскатисто, смеялся долго.

— О мой Аллах! О Аллах! Уж не лишил ли ты этого безумца разума?!. — Тут Шиг-Алей потянулся к кубку с вином. Сказал уже спокойно, тихо: — Возьми и ты кубок, молодой Адаш. Выпьем вина за тебя, за твой прозорливый ум. Ты открыл мне больше того, что я вижу. Падение Тюрбачи — это твоя заслуга. Говорю искренне: я познакомлю тебя со всем, что ты пожелаешь узнать. И верю, что это пойдёт не во вред мне, а во благо.

Даниил взял кубок, поднял. Шиг-Алей ударил о него своим кубком. Зазвенело золото, и они выпили вино. Потом молча сидели и долго смотрели друг на друга, улыбаясь, словно заговорщики. Молчание нарушил Шиг-Алей:

— Ты переоденешься в моего воина, твой кунак Каюм и твой усман…

— Иван Пономарь.

— Да, Иван. Будете сопровождать князя Шемордана, и ты увидишь всё, что тебе нужно.

— Спасибо, государь. Сие тебе и Руси во благо.

— Иди, смелый Адаш. Завтра к тебе придёт Каюм. Да помни: никому ни слова о нашей беседе.

— Так и будет, государь. — И Даниил с поклоном вышел из покоя царя.

Он вышел в тронный зал. Здесь не было ни души. Он постоял немного, глядя на трон и покачивая головой; удивляясь своей дерзости, покинул дворец. Он всё ещё не верил, что столь трудный разговор прошёл так безболезненно. Очевидно, прозрение Даниила было правильным: Шиг-Алей чувствовал шаткость своего положения.

Царь Шиг-Алей был верен своему слову: через день утром за Даниилом пришёл Каюм и позвал его к князю Шемордану.

— Зовёт он тебя, а зачем, не сказал.

— Поди, посмотреть хочет, посветлел ли я ликом, — пошутил Даниил.

— Это хорошо. Да помни одно: князь Шемордан, как говорят у вас, главный воевода над войском.

— Вот как! Что же, он того достоин. И я радуюсь за него.

На самом деле Даниил не ощущал в себе радости. Странным оказывалось его положение. Ясно же, что позавчерашнего разговора с царём Шемордан не знал. Не будет же Шиг-Алей делиться со своим приближённым тем, что трон под ним колышется. Но делать было нечего, и оставалось идти к князю Шемордану и узнать, чего тот от него хочет.

— Я готов увидеть моего спасителя, — сказал наконец Даниил.

— Тогда идём, я отведу тебя. Он живёт не во дворце, а в городе.

С дворцового холма дом князя Шемордана, весь двор, конюшни были видны очень хорошо.

— Вон новая тесовая крыша с башней, видишь?

— Ещё бы такой приметный дом не увидеть!

— Там и живёт князь. А из той башенки на звёзды смотрит. Правда, чудак?

Даниил согласился с Каюмом, что у князя странная любовь к звёздам. Однако из своей башни князь наблюдал не только за звёздами. Чуть ниже по холму был дом князя Епанчи из Засеки, как его звали те, кто знал. Сам он после восшествия на престол царя Шиг-Алея куда-то скрылся. Может, обитал в лесах между Камой и Вяткой, где у него были большие земельные угодья, множество улусов. Царь не велел трогать дом Епанчи и не намеревался взять его в своё владение. В доме оставались слуги. Шиг-Алей наказал князю Шемордану установить за домом Епанчи наблюдение. Когда Даниил и Каюм пришли в покои князя, тот отпустил царского слугу, а Даниила повёл на чердак дома. Оттуда они поднялись в башню с окнами на все четыре стороны и подошли к одному из них, выходящему на подворье князя Епанчи. В башне было уютно и даже можно было отдохнуть на топчане, застеленном шкурами, или посидеть у стола на мягком табурете, какими-то путями попавшем к Шемордану из Франции. Приоткрыв окно, князь спросил:

— Видишь ниже моего дома большое подворье?

— Как на ладони.

— Там жил князь Епанчи. Теперь он в бегах. Но принадлежит ему.

Даниил присмотрелся к подворью и подумал, что оно похоже на малую крепость. Подворье было обнесено дубовым острокольем, внутри по забору был устроен сплошной помост и виднелись бойницы. Сам дом походил на деревянный замок: узкие окна, четыре башни по углам. А из-за того что подворье окружали узкие улочки, подступиться к нему с большими силами было невозможно, и те, кто появлялся в них, были доступны для лучников. Оборонять такое подворье можно было малыми силами. Даниил подумал, что князь Шемордан хочет знать, как бы он поступил, если бы ему пришлось брать эту крепость приступом. И он сказал:

— Это крепкий орешек, князь. И доведись мне её штурмовать, я бы ещё поразмыслил. Дорого бы пришлось заплатить за удачу.

— А как же тогда?

— Обложить, как обкладывают берлогу, и ждать, пока зверь сам не выйдет из неё. Или пока не обессилет.

— А если таких берлог много в Казани?

— Сколько же?

— Не меньше дюжины.

— Тогда в городе сражаться очень трудно, и потому возьмите их сейчас в своё владение.

— Вот спасибо. Я ведь почему тебя спрашиваю? Ты воевода из молодых да ранний, как я слышал, и можешь дать полезные советы, как оборонять Казань.

Даниил был озадачен. Он понял действия царя Шиг-Алея как противоречивые его просьбе: дескать, ты, гяур, хочешь знать, как легче овладеть Казанью русскому царю, а я думаю, как лучше защитить крепость от русского войска. Однако у Даниила не было воли давать такие советы. Да и что он мог посоветовать, кроме своих досужих вымыслов! Не было у него никакого воеводского опыта, он всего лишь стряпчий при воеводах. И вместе с тем размышления привели Даниила к мысли о том, что это заведомо ложный ход царя Шиг-Алея в его пользу. Шиг-Алей давал Даниилу ключ к тому, чтобы узнать, что представляет собой крепость Казань, в чём её сильные и слабые стороны, но прежде всего — сильные. А советы — что ж, он может их дать не в ущерб своей державе.

— Хорошо бы для этого, князь, осмотреть крепость. А ещё надо знать силы, какими станут оборонять её.

— О силах пока не будем вести речь, их просто нет, но крепость мы с тобой объедем внутри и снаружи.

— Тогда чего же откладывать?

Даниил всё ещё не отходил от окна. Он попытался увидеть с высоты башни крепостные стены Казани. Но это ему не удалось: их загораживали дома.

— Я вижу, что ты уже пришёл в себя после побоев и можешь ехать верхом.

— Да всё уж как на собаке зажило, — пошутил Адашев. — Могу…

Он подошёл ко второму окну, выходящему на запад, и увидел вдали серебристую гладь Волги. Вспомнил, что её воды протекают близ родового села Борисоглебского, в котором он побывал каких-то два года назад.

— Село моего батюшки стоит на берегу этой могучей реки, ниже Костромы. И наши воды текут мимо вас.

В этот час он ещё не знал, что через какой-то год мимо его села поплывут из-под Углича плоты срубленной там крепости и встанут на мысу речки Свияги, впадающей около Казани в Волгу.

Даниил и Шемордан спустились с башни. Князь повёл гостя в свои покои, они вошли в большой зал, с трёх сторон были двери в соседние покои. Князя встретил слуга лет тридцати с приятным лицом и добрыми вишнёвыми глазами. Князь что-то сказал ему, и тот ушёл.

— Мы с тобой поедим, — пригласил Шемордан к столу Даниила, — ведь на полный день уедем.

Им подали на серебряных блюдах тушёное мясо с пряностями, мягкие и тёплые лепёшки, кумыс и водку из кумыса. Князь налил водки в небольшие серебряные кубки.

— Попробуй наше зелье. Оно приносит отраду, — сказал он.

— Я верю. Мы с Каюмом по приезде из Москвы впали в большую отраду, — засмеялся Даниил.

— Помню, видел Каюма: лыка не вязал. — Князь Шемордан не один год провёл среди русских и часто пользовался их меткими словечками.

Вскоре Даниил и Шемордан в сопровождении четырёх воинов покинули подворье. Но перед этим князь что-то сказал одному из своих воинов, и тот ускакал на царский двор. Шемордан был предусмотрителен, он знал, что вокруг Казани рыскают ватажки князя Епанчи, и, чтобы обезопасить себя в пути, велел послать следом за собой полусотню воинов. Он не промахнулся. Эти воины защитят князя и его спутников, когда они появятся на Арском поле. А пока отряд выехал через Царские ворота, что выходили на берег Волги, и начался осмотр стен Казани и её окрестностей. Чуть позже один из главных участников штурма Казани, князь Андрей Курбский, опишет крепость и местность вокруг неё. И это описание совпадёт с тем, что увидел Даниил Адашев примерно на год раньше князя Курбского. «Город Казань, — говорит он, — в великой крепости стоит: с востока от него идёт река Казанка, с запада Булак, чрезвычайно тинистая и непроходимая, которая протекает под самый город, впадает под Угольной башней в Казанку, а течёт из озера Кабана, кончающегося приблизительно на полверсты от города. Лишь только переправишься через эту речку, там между городом и озером лежит с Арского поля гора, очень крутая и трудная для восхождения; а от той реки около города ров копан, очень глубокий, даже до озера Поганого, которое лежит подле самой реки Казанки, а от Казанки гора так высока, что трудно для глаз глянуть на неё; на этой горе стоит город, и палаты царские, и мечети каменные, очень высокие, числом, помнится, пять, где их умершие цари клались».

И вот эту неприступную крепость, как считали казанцы, теперь осматривал Даниил Адашев и давал советы князю Шемордану, как её лучше оборонять, хотя оба знали, что эти советы разлетятся как пыль на ветру. Но это была деловая игра, и игроки относились к ней с полной серьёзностью. Князь Шемордан был убеждён в том, что штурмующий крепость столкнётся с неодолимой преградой, если к тому же город будут защищать тридцать — сорок тысяч отборных воинов. Со своей стороны, Даниил Адашев с каждой верстой пути вокруг крепости убеждался всё больше, что в случае хорошей подготовки к её осаде и штурму войску — он не сказал, что «русскому» — возможно одолеть Казань, если к тому же в войске окажется много пушек, чтобы разрушить деревянные стены. Но игра игрой, а князь ждал от Даниила деловых советов: ведь ему надо было идти к царю и докладывать, чем он обогатился от русского розмысла. Даниил не остался в долгу. Зная, как защищаются русские города с деревянными стенами, он посоветовал Шемордану:

— У вас по нынешним временам очень слабые стены, их легко будет разрушить из пушек. Так вот, чтобы быстро заделать проломы, нужно ставить с городской стороны срубы и засыпать их землёй. Эту защиту уж никакая пушка не пробьёт. Срубы готовьте загодя.

— Это ценный совет. Спасибо, Адаш.

— Ещё надо уметь защищать город от подкопов.

— Но как?

— В давние времена наш великий князь Владимир Святой ходил в Крым воевать Корсунь. Это вовсе неприступная крепость. Так он велел делать подкопы под стены. А греки, со своей стороны, тоже делали подкопы и забивали их камнями.

Однако Даниил умолчал о том, что русская рать захватила неприступную крепость.

— Корсунь в Тавриде, и она во власти Крымской орды. Её земли недоступны для россиян.

— Время покажет, доступны или нет. Скорее всего, доступны, — отозвался Даниил, и это были его провидческие слова.

Так, то подъезжая ко рвам с водой, окружающим крепостные стены, то удаляясь, они выехали на Арское поле и оказались в полверсте от стен. И в тот же час из-за лесистой горы вылетел отряд в двадцать всадников и помчался наперерез князю Шемордану и его спутникам. И быть бы беде, да князь крикнул: «Назад!» — поднял коня на дыбы и полетел вспять. За ним поскакали его воины. Лишь Даниил замешкался, и, пока разворачивал коня, ватага всадников была уже совсем близко: в двух-трёх полётах стрелы. Но под Даниилом был резвый ногайский конь. Он уходил от преследователей. Однако у трёх воинов кони оказались резвее, чем у Даниила, и они догоняли его, хотя стрел не пускали. Они гнались за жертвой, чтобы схватить её живой. И был брошен аркан. Но конь сделал поворот, и аркан упал на дорогу. И в этот миг из-за мысочка леса выкатилась конная лавина в полсотни всадников во главе с князем Шеморданом. Они мчались навстречу дерзким удальцам, и у тех было одно спасение — в бегстве. Лавина стремительно уходила вперёд, Даниил поскакал следом. Нукеры Шемордана уже кого-то догнали, заарканили. Остальная разбойная ватажка скрылась в лесу. Преследование прекратилось.

Остальную часть пути до Царских ворот Шемордан и Даниил провели в сопровождении полусотни воинов и одного пленника. Это был совсем молодой татарин, но злой, с горящими по-рысьи глазами. Не ожидая пощады, он всю дорогу ругался: «Проклятые, неверным гяурам продались!» Но Даниила мало интересовал пленный. Ему важно было запомнить местность северо-западнее Казани. Тут были особо трудные подходы к городу. Река Казанка опоясывала крепость у подножия стен. На углу, где стояла каменная Даирова башня, в Казанку впадала река Булак и тоже подходила к самой стене. И понял Даниил, что если когда-нибудь русской рати доведётся брать Казань, то главные ударные силы придётся ставить с восточной и северо-восточной стороны, потому как здесь стены были доступнее, рвы мельче, не мешали водные преграды.

Но вот наконец объезд Казани завершился, отряд оказался у Царских ворот, откуда несколько часов назад покинул город. Князь Шемордан приблизился к Даниилу, спросил:

— Ты не в обиде на меня, что оставил в поле одного?

— Не успел обидеться, князь. Всё случилось так быстро, что мне оставалось только удивляться.

— А каковы наши враги? Дерзкие, яростные! Открой ворота, и ворвутся в Казань, всех перебьют.

— Почему так?

— Ты задаёшь очень трудные вопросы.

— Но твой царь любим народом.

Шемордан не ответил, и Даниил не узнал мнение приближённого Шиг-Алея. Он лишь сказал:

— Завтра ты пойдёшь по городу с моим человеком. — И ускакал вперёд.

«Не беспокойся, князь, и не присылай никого. Завтра мне надо поразмышлять», — подумал Даниил. Он заехал к князю Шемордану, оставил коня и отправился на царский двор. Даниил уже скучал по Ивану, ему хотелось с ним поговорить. К тому же нужно было вместе решить, как заглянуть в боевые башни. Должно им знать, сколько в Казани пушек, достаточно ли для них ядер, зарядов, где они хранятся. Раз уж царь откровенен с ним, Даниилом, то следует воспользоваться любезностью сполна.

Однако от Ивана Даниил узнал, что завтра в Казани большой торговый день, и подумал, что ему надо обязательно побывать на базаре, получше разведать, чем живут в Казанском царстве. Пономарю Даниил сказал:

— Ванюша, мы завтра пойдём торговать на базар. Готовь товар.

— Это хорошо. А товара у нас ещё много. Не везти же его домой.

— То верно. Да не знаю, как поторгуем. Но бушевание страстей увидим.

На другой день они чуть свет отправились в царскую конюшню, где теперь стоял их возок с товаром. Набрали ниток и иголок и пошли на базар. Ещё утро было раннее, а базар уже гудел от тысяч голосов. Даниил и Иван открыли свои лотки и, стараясь не потерять друг друга, окунулись в людское море. Но у них сразу возникло ощущение, что они попали не на базар, а в несметное войско. Тут не было видно женщин, только мужчины — молодые, средних лет, пожилые и все при оружии. Сабли и кинжалы были у всех. Конечно же, и товары на продажу были выставлены. Здесь можно было купить всё, что имелось в царстве: коня, корову, овцу, птицу, овчины, обувь всякую, ткани шерстяные, бурдюки, оружие. Были ряды с овощами, с мёдом, с мясом, с крупами, мукой, пшеницей, овсом. Среди купцов можно было увидеть мордву, черемисов, ногайцев, чувашей, татар из Астрахани и других земель. Торговля шла бойко. И Даниил с Иваном ходко продавали свой товар, редкий для восточного рынка. Иглы у них были германские, нитки итальянские, оптом купленные купцами для государственных нужд. К полудню они продали свой товар, но базара не покинули. Видели они, как те, кто приехал из разных концов государства, сбивались в кучки, в толпы, о чём-то кричали, а потом послышались угрозы в ту сторону, где большой толпой собрались казанские горожане. Раздались крики: «Волю арским мурзам! Волю!» — и в толпу казанцев полетели палки, камни. Казанцы тоже принялись кидать что попало. Страсти накалялись. Вновь раздались возгласы: «Волю арским мурзам! Волю!» Купцы, торговавшие близ казанцев, начали убирать товары, уходили подальше. А перепалка нарастала, и вскоре две толпы с разных сторон двинулись на горожан. В воздух взметнулись палки, колья, всё, чем запаслись пришедшие в Казань. И казанцы сумели вооружиться кое-чем. Многие из них обнажили сабли, потому как поняли, что им не защититься от разъярённой толпы голыми руками. Даниил и Иван попытались найти для себя безопасное место, но это оказалось не так просто. Тут Иван увидел скопление торговцев-черемисов и потянул Даниила к ним. И уже из толпы черемисов они смотрели, как по всему базару разгорается потасовка между горожанами и татарами, пришедшими из разных земель царства. Последних было много больше. Они кричали: «Продажные! Продажные! Гяурам продались! Убирайтесь в Москву!»

Две толпы сблизились и началось побоище. Пролилась кровь, падали под ноги беснующихся убитые. Побоище набирало силу, и не было поблизости ни одного стража порядка.

Даниил в эти минуты, прислонившись к плечу Ивана, думал о том, что сошлись между собой не просто буйствующие гулящие люди, а два враждующих лагеря, учинившие междоусобную бойню. Стало ясно, что с одной стороны были приверженцы царя Шиг-Алея, с другой — его противники, скорее, противники Москвы. Силы были неравными: противников Шиг-Алея оказалось в несколько раз больше, чем казанских горожан, и те, долго пятясь и отбиваясь, наконец не выдержали натиска и обратились в бегство. И лишь только толпа горожан отхлынула с базара, как лавиной вкатились конные воины царского полка и засверкали обнажённые сабли. Бунтовщики не дрогнули и перед воинами, продолжая кричать: «Волю арским мурзам! Волю!» Но воины наступали, их кони сбивали с ног вставших на пути, топтали копытами. Кто-то из воинов на удар палкой ответил сабельным ударом. Засвистели плети, сопротивление было сломлено. А плети всё свистели и свистели, награждая убегающих ударами по спинам, по головам.

Вскоре базар почти опустел. Оставались лишь купцы, охраняющие свои товары, да Даниил с Иваном, потешившие своё непраздное любопытство. В этот час на базаре появился князь Шемордан. Увидев друзей, подъехал к ним, спросил Даниила:

— Тебя случайно не побили, братец царского любимца?

— Я купец, и нас тут совсем не трогали, — засмеялся Даниил.

— Ну так расскажи, «купец», что ты увидел тут?

— О, много, князь Шемордан. Да больше безотрадное.

— Почему? Мы же прогнали тех, кто учинил драку.

— Соглашусь, что сегодня прогнали. Ну а завтра что будешь делать, князь, ежели их прихлынет в десять раз больше?

— Ты прав, кунак, трудные наступают времена.

— И одному Шиг-Алею с его дворцовым войском не устоять против всей державы, — добавил Даниил.

Князь Шемордан спрыгнул с коня, близко подошёл к Даниилу.

— Ты говоришь неприятные вещи. Поберегись, боярин. Услышит подобное царь, несдобровать тебе. И лучше бы тебе уехать в Москву, пока не поздно. Я от доброты сердечной советую. Ты мне нравишься, боярин. Но твоя прозорливость может тебя погубить. Сильные мира сего не любят прорицателей.

— Я это знаю. У нас на Руси то же самое. Но как не сказать слово правды, если оно во благо тому, кто ей внимает?

— Упрямства в вас, русских, больше, чем нужно. Однако помни, что я тебе не буду мешать донести до царя правду. Тебе она, вижу, понятна, а мне пока нет. Кстати, завтра пополудни царь Шиг-Алей ждёт тебя.

— Спасибо. Я приду.

Шемордан лишь кивнул головой, вскочил на своего серого в яблоках аргамака и умчался с базара.

— Как ты думаешь, зачем я понадобился Шиг-Алею? — спросил Даниил Ивана.

— Как пить дать, он хочет узнать, что ты думаешь о нём. Царям всегда важно знать, что думают о них друзья, — улыбнулся Иван.

А Даниилу от этой шутки стало грустно. Царю и впрямь надо будет сказать горькую правду. Очевидно, придворные скрывают от него всё, что происходит в царстве. А в нём не только не угасла жажда делать набеги на русские земли, но и с каждым днём прирастает. Стояло лето, пора, в которую каждый второй казанец садился в седло, сбивался в ватаги, тысячи, тьму[20] и, ведомый родовыми князьями и мурзами, мчал в русскую землю, врывался в селения, в города, грабил, убивал, угонял в полон русичей — и всё это безнаказанно. И вот теперь какой-то астраханский царевич, захвативший трон обманом, заключил с Москвой мир и запретил воинам раз и навсегда набеги на её земли. Он не подумал о том, что две трети мужского населения — это воины, и когда они воюют, то исполняют свой долг перед Аллахом. Убей неверного гяура — и ты герой. На всё это надо было открыть глаза Шиг-Алею, чтобы он понял: ему не время пребывать в безделье, в развлечениях и на охоте, а время собирать под знамёна своих лучших сынов и с их помощью хранить мир и покой в своём царстве. Мысли в голове Даниила роились как пчёлы и требовали, чтобы он открыл лоток, выпустил их на волю, дабы они собрали с цветов земли нектар мира. В какой-то миг Даниилу показалось, что он не вправе идти с этими мыслями к царю. Это вовсе не его дело. Ему поручено другое, что в прямом смысле поможет Русскому государству добиться спокойной жизни на своей земле, защищённой от набегов диких кочевников, татарских орд. Однако, испросив на то волю Всевышнего — других властителей в этот час над Даниилом не было, — он решил положить свою голову на алтарь за украденную невесту, за её погибших от рук ордынцев отца и мать, за сожжённый русский город Козельск. А там… Там будь что будет.

Так Даниил простоял в размышлениях, пока на базаре вновь не зародилась обычная торговля. Он сказал Пономарю:

— Ну что ж, Ваня, пойдём ещё побродим.

Ни на другой день, ни через день от царя Шиг-Алея никто за Даниилом не приходил. И не было видно ни князя Шемордана, ни Каюма. Просидев два дня в своём покое, Даниил не знал, что Шиг-Алей покинул город и отправился по городам и селениям царства призывать народ к послушанию. Его потрясло побоище на базаре, о котором ему рассказал завсегдатай базара старый мурза Кучан, очевидец всего случившегося. Он служил у царя псарём и ухаживал за его любимой собакой — борзой Региной. Рассказал Кучан с подробностями, да и вывод сделал:

— И всё бы ничего, великий государь, если бы не арские смутьяны. Они звали народ разрушить царский дворец. Они требовали дать волю родичам мурзы Тюрбачи.

Шиг-Алей дрогнул. Он понял, что малое поветрие грозит перерасти в бурю и её надобно остановить, пока не поздно. Но как? И он решил не угрожать народу расправами, а идти к нему и поговорить с ним. Ещё освободить арских пленников, которые, как понял Шиг-Алей, стали причиной смуты. Ещё ему хотелось поговорить с народом о том, что борьба с Русью бесполезна, что, кроме горя, она ничего не принесёт татарскому народу. И Шиг-Алей отправился первым делом в Арск, захватив с собой родичей мурзы Тюрбачи. Он отпустил их, как только жители собрались на городской площади. Он говорил арчанам о том, чтобы они забыли обиду, которую им нанёс Шемордан, чтобы проводили время в молении Аллаху и трудах праведных, чтобы забыли о разбойной жизни.

Больше двух тысяч арчан, почти одних мужчин, собравшихся на площади, слушали царя, не поднимая на него глаз. А он продолжал увещевать своих подданных, но почувствовал, что его слова, как вода, вылитая на песок, не оставляли следа в душах арчан. Им не терпелось уйти домой, чтобы продолжать точить сабли на неверных.

Царь Шиг-Алей вернулся в Казань на шестой день, да и то по причине донесённого ему слуха о том, что в следующий базарный день в Казани будет ещё более страшное побоище. Едва появившись во дворце, царь собрал своих придворных, всех предводителей войска, поведал им о поездке, о готовящихся в Казани беспорядках и приказал никого в город с оружием не пускать.

— Каждый, кто нарушит мою волю, будет жестоко наказан, — произнёс он.

Вечером того же дня пришёл Каюм. Он был какой-то кислый, рассеянный, буркнул, что хорошо бы выпить крепкой водки. Наконец позвал Даниила:

— Тебя хочет видеть Шиг-Алей. Идём, если готов.

— Как видишь, я подпоясанный, — пошутил Даниил.

Знакомой дорогой кунаки отправились в царские покои.

Вот и поварня, вот длинные сени, лестница на второй ярус. Каюм опять привёл Даниила к малой двери в тронном зале и скрылся за нею. Вышел тотчас.

— Заходи, кунак, — сказал он и открыл перед Даниилом дверь.

Царь Шиг-Алей сидел у стола. Даниил с поклоном застыл У двери.

— Садись, боярин, к столу, поговорим немного. Адашев сел, посмотрел на царя. Лицо его изменилось, за несколько дней он словно постарел.

— Слушаю тебя, царь Шиг-Алей.

— Мне ведомо, что во время бунта на базаре ты был там и всё видел.

— Да, государь, был и всё видел.

— Скажи, что ты думаешь о случившемся.

— Я много думал об этом, царь Шиг-Алей, но тебе о том неприятно будет услышать.

— Говори. Всё стерплю и тебя взглядом не обожгу.

— Спасибо, государь. — Даниил глубоко вздохнул. — Я прежде всего подумал, что это начало большого бунта. И тебе, государь, не удастся одним словом заставить казанцев отказаться от набегов на Русь. На той неделе пробудилась их жажда идти в поход. И она будет нарастать, пока ты не утолишь её. А ежели не утолишь, они попытаются найти другого царя, который повёл бы их на Русь. Такие вот невесёлые мысли пришли мне на ум, пока я стоял на базаре с мирными нитками и иголками.

Царь долго молчал. Он смотрел куда-то поверх головы Даниила. Его глаза были грустны и, как показалось Даниилу, даже увлажнились. Наконец Шиг-Алей тихо произнёс:

— Я не укоряю тебя за правду, мудрый не по годам Адаш, я говорю тебе спасибо, что предупредил. Я и сам убедился, что алчущую жажду не утолить глотком воды. И мне остаётся одно: отказаться от престола, ибо я не сумею погасить бунт воинов, жаждущих крови. А вести за собой орду в набеги на Русь я не могу. Выходит, что такой царь всё равно не нужен орде. Потому прошу тебя, Адаш: завтра же чуть свет поспеши в Москву и передай слово в слово то, что я тебе сказал самому царю или же его любимцу Алексею Адашеву. Я его тоже люблю.

— Завтра же уеду в Москву и исполню твою волю, государь. Я поделюсь с братом или с самим государем, если удастся, всем тем, что с твоей помощью узнал о Казани. — И Даниил встал.

— Даю тебе волю, Адаш. — Шиг-Алей тоже встал. — Пусть Аллах хранит тебя.

— Бог един, государь. — Адашев поклонился и ушёл.

Утром чуть свет пара московских лошадок, запряжённых в крытый возок, Пономарь на облучке, десять воинов, Каюм и Даниил покинули Казань и спустились через Царские ворота к Волге, на паром, чтобы оттуда отправиться к Москве.

В палатах на Сивцевом Вражке всё затаилось. И то сказать, стояла полночь, и почему бы не торжествовать тишине. Однако покоя здесь не было. В доме никто не спал. Все разговаривали шёпотом, боялись чем-то стукнуть. А всё потому, что вот уже больше суток мучилась в родах супруга Даниила Глафира. Младенец был таким крупным, что она никак не могла разродиться. Арбатская повитуха, пытавшаяся принять ребёнка, призналась, что не в силах помочь роженице, и незаметно для всех покинула подворье Адашевых. Такого в доме никто не предполагал, и все растерялись, не зная, что делать. Лишь Иван Пономарь не растерялся. Он позвал в поварню Даниила и сказал ему:

— Собирайся, брат. Возьмём возок да сей же миг помчим за лучшей повитухой Москвы.

— Да где ты её возьмёшь?

— Знаю где. Помнишь Саломею, свою сваху? Так вот у неё старшая сестра — повитуха. Ну, о чём задумался? Пошли, быстро.

Даниил опомнился, и они побежали запрягать лошадь.

К полуночи родовые боли немного унялись, и роженица уснула. А ближе к утру Даниил и Иван нашли-таки сестру Саломеи Пелагею и обеих привезли в Сивцев Вражек. И вот уже сёстры вымыли руки, вошли в опочивальню. Помолившись на образ Божьей Матери и напевая псалом Давида, принялись за дело. Они подошли к роженице и разбудили её.

— Вот, милушка, ты и отдохнула, и пора тебе освободиться от сынка, дать ему волю, — проговорила Пелагея.

— Не могу я никак, матушки, — простонала Глафира.

— Как это не могу? Ты всё можешь. А уж ежели послушаешься нас, то всё пойдёт как по маслу. Как скажем, так и делай. Ну-ка, голубушка, покажи свой животик. — Пелагея откинула одеяло и принялась растирать живот, приговаривая: — Всё у тебя славно, всё хорошо, всё у тебя готово, чтобы родить дитя. Вот я молитву заведу, ты и родишь.

Пелагея с силой разминала живот. Саломея помогала ей, и они разбудили младенца, ему захотелось на волю. Роженица застонала. Пелагея велела ей встать на колени. Она и Саломея помогли Глафире.

Роженица закричала. Младенец уже появился наполовину, потянулась пуповина.

— «Тайна Господня — боящиеся его и завет его…» — пела Саломея, поддерживая Глафиру. — «Очи мои навсегда к Господу, ибо он извлекает из сети ноги мои…»

Младенец уже лежал на чистой простыне на руках у Пелагеи. Саломея уложила роженицу на бок, прикрыла её наготу. И та заплакала. Это были слёзы боли и радости, они обильно текли по лицу. В опочивальню заглянули мать Даниила и мать Глафиры. За их спинами стояли Даниил и Фёдор. Саломея и Пелагея запеленали младенца, и Пелагея поднесла его к Ульяне и Марии.

— Внука вам принесла голубушка ваша.

Женщины тоже прослезились от радости. Мужчины обнялись. Даниил подумал про себя: «Вот и появился Тарх, не зря носил имя…»

— Пойте ему новую песню, пойте ему стройно и с восклицанием. И все дела его верны, — с распевом произнесла Пелагея и передала Ульяне и Марии внука.

В опочивальню вошёл Фёдор и тоже вознёс молитвы за внука. Он спел хвалебную песнь Давида «В день предсубботний, когда населена земля». Даниил помогал ему:

— «Господь царствует. Он облечён величием; облечён Господь могуществом, потому Вселенная тверда и не подвигнется».

Но каким жестоким бывает рок! Ещё полчаса назад Даниил не ведал о своём будущем и о будущем сына ничего. Однако в этот час радости к нему пришло прозрение. Он увидел всё, что уготовано ему и сыну. Он не прозрел только тот день, когда десница судьбы оборвёт их бренную жизнь. Прозрение было страшным. Но Даниил не дрогнул сердцем. Он верил в то, что оставшиеся годы жизни — всего двенадцать лет — он проживёт так, как заповедал ему Господь Бог. Помня, что он обречён быть воином, он принял своё прозрение, как принимают предстоящую сечу с врагом, — мужественно и стойко.

В Москве Даниил появился всего три дня назад. Позади был долгий путь. Его небольшой отряд, он, Иван Пономарь и десять воинов во главе с Каюмом шли медленно, останавливаясь в больших селениях и городах, втроём ходили продавать товар на прокорм себе и воинам. Даниилу и Ивану вдвоём, может быть, и не удалось бы добраться до Москвы, потому как они трижды нарывались на разбойные ватажки в Черемисской земле, кои выходили на большую дорогу грабить торговых людей. И вот уже всё позади. Правда, за три минувших дня в Москве Даниилу и Ивану выспаться как следует не пришлось. Нынче наступил у них день отдыха. Глаша уже кормила грудью малыша, и он показал-таки характер трудолюбца. Завтра Даниилу предстояло идти на службу, появиться в Разрядном приказе и, может быть, отчитаться перед думным боярином Дмитрием Романовым-Юрьевым. Но прежде ему обо всём хотелось поговорить с братом Алексеем и с отцом. Они, надеялся он, подскажут, как вести себя, рассказывая о казанском хождении. Он был уверен, что они посоветуют ему умолчать о нём — ради личной безопасности. Что уж говорить, он много взял на себя лишнего. Ну хотя бы эти встречи с Шиг-Алеем. Ведь никто не давал ему на то воли. Однако брат сопровождал царя на моление в Троице-Сергиеву лавру, а отец целые дни пропадал на службе в Поместном приказе, домой приходил поздно. А тут тяжёлые роды Глафиры. Обо всём забыл Даниил и только теперь мог вздохнуть посвободнее.

Наутро, как и полагалось, чуть свет, Даниил с Иваном отправились в приказ. Погода была чудесная: тепло, тихо, солнечно. Москва уже почти поднялась из пепла, стала краше, чем прежде, выше ростом. Появилось много каменных хором. Башню в Китай-городе восстановили, стены вознесли. Иван шёл и мечтал:

— Вот как возьмут меня на службу, так я зашлю сватов к своей Дашутке. Саломея уговорит родительницу, она это умеет.

В Разрядном приказе Даниила встретили почтительно. Подьячие кланялись ему. Фадей открыл перед ним двери, когда он шёл к думному боярину. И сам боярин встал, когда Даниил вошёл в его покой, руку протянул.

— Здоров будь, сын Фёдоров.

— Тебе, батюшка-боярин, долгих лет жизни и здоровья, — ответил Даниил.

Он ломал голову, гадал, с чего это так почтительно его встречают. Позже он понял: это благодаря тому, что его отец и брат, при дворе служа, всё выше поднимались в гору.

— Вот вернулись мы с Иваном Пономарём из Казанского царства, готовы во всём исповедаться.

— Всё ли исполнили там?

— Всяко можно сказать, батюшка-боярин. В одном преуспели больше, в другом — меньше. Не мне судить, но главное сделали. Ведомы нам теперь все сильные и слабые стороны Казанской крепости.

— Чего и добивались, — заметил боярин.

— Но есть, батюшка, дело, которое до царя надо бы довести.

— А до меня ты его не доведёшь?

— Тот человек, который поручение дал, велел только к царю идти. Я уж и сам пытался его убедить, а он говорит: «Нет. Иди к царю, Адашев, и баста».

— Тогда иди. Лишь тебя там и не хватает, — как бы съязвил боярин. — Однако в Москве батюшки-царя нет — вот и весь сказ.

Даниил задумался. Нарушить слово, данное Шиг-Алею, он не мог. Да и чревато это было, потому как и в опалу можно угодить от царя, ибо Шиг-Алей не за горами. Скакать в Троице-Сергиеву лавру у Даниила не было воли. Да и о Иване Пономаре теперь было неудобно говорить. А надо: Иван ждёт и надеется, что судьба его определится. Зная думного боярина как честного и справедливого человека, Даниил отважился нарушить данное Шиг-Алею слово, при этом, как ему показалось, вовсе не в ущерб, а на пользу Шиг-Алею. Помнил Даниил, что Романов-Юрьев хорошо относился к царевичу. И сам он, Даниил, волей боярина был послан к Шиг-Алею. Поставил Даниил боярина на место своего брата, которому Шиг-Алей доверил бы свою тайну, и сказал:

— Я, боярин-батюшка, пекусь не о своём личном благе, а о достоинстве русского человека. Да вижу, что оно будет сохранено. Потому передам тебе слово в слово то, о чём мы говорили с казанским царём с глазу на глаз в последний вечер перед моим столь ранним отъездом из Казанского царства.

— Так уж с глазу на глаз?

— Как перед Господом Богом говорю. — И Даниил перекрестился.

— Не дрогни! — предупредил боярин.

— Не дрогну, полагаясь на твою честь и достоинство, боярин-батюшка.

Память у Даниила была отменная, и он пересказал весь ход встречи с Шиг-Алеем, не убавив и не прибавив ни слова. А когда закончил, и боярин и Даниил долго молчали. Первым нарушил молчание боярин Дмитрий:

— Спасибо тебе, сын Адашев, что доверился мне. Я ведь не меньше других пекусь о благе Руси и потому, отложив все дела, лечу в лавру. Ноне же должен знать царь всё, что намерен делать Шиг-Алей. Но ты сам видел те силы, кои мешают ему царствовать?

— Видел, боярин-батюшка. Да вот и знаки остались. — Даниил встал, ловко сбросил полукафтан и задрал по шею рубаху, показал грудь и спину, исполосованные плетью. Спасибо Ване Пономарю: спас твоего служилого человека от погибели.

— О Боже! — воскликнул боярин. — Кто же тебя так?

— Это арский мурза Тюрбачи постарался, один из тех, кто жаждет порушить мир с Русью.

— Повесить его мало!

— Он получил своё от князя Шемордана больше, чем я.

— Поведай, сынок, как всё случилось.

— Долго рассказывать, да уж ладно.

И Даниил поведал свою печальную историю, как был схвачен в Арске и бит плетью и как провёл два дня и две ночи в яме смертника.

— Я об этом просвещу царя-батюшку. А князю Шемордану и твоему Ване спасибо за спасение твоей души.

И настал миг, когда Даниил мог замолвить слово за Ивана Пономаря.

— Но я ведь ещё не всё рассказал про моего помощника. Он не просто меня спас, он ходил к царю Шиг-Алею и там сказал своё слово. И потому, батюшка-боярин, в твоей теперь власти наградить Пономаря. Жениться он задумал, так ему, сироте, чин стряпчего не помешал бы и жалованье тоже. Порадей, боярин-батюшка.

— Ну Адаш! Вечно ты не в свою пользу гнёшь. О себе почему не радеешь?

— Я доволен тем, что имею.

— Ну коль так, будет твоему побратиму чин стряпчего. Он же и в грамоте силён.

— Спасибо, боярин-батюшка. — Даниил встал и поклонился. — А службу мы готовы начать хоть завтра.

— Не спеши. Отдохни, а как вернусь из лавры, так и будет тебе дело. По чести, сын Адашев. Ну иди. Вижу, невтерпёж к сыночку убежать. Слышал я, что ты отныне тоже для кого-то батюшка.

— Господь наградил. — Даниил снова поклонился и вышел из Разрядного приказа.

Близ колокольни Иван Великий Даниила ждал Пономарь. Он догадался по походке, по лицу, что Адашев доволен встречей с думным боярином.

— Ну что ж, Ивашка Пономарь, лети к свахе. Пока она засватает Дашуню, ты уже будешь стряпчим.

Иван подхватил Даниила за пояс и закружил его словно пушинку.

— Да как же мне сваху не слать, благодетель ты мой!

— Ладно, ладно, давай без лести! И пошли на Вражек, сына хочу видеть!

Глава Разрядного приказа съездил в Троице-Сергиеву лавру, пробыл там день и вернулся в Кремль. Даниил знал о его появлении в приказе, ждал вызова, но напрасно. Ещё через четыре дня царь Иван закончил поездку на богомолье по святым местам и тоже пожаловал в Кремль. Даниил и об этом узнал из первых рук — от брата Алексея. Едва поклонившись родным, обняв Анастасию, Алексей увлёк Даниила в светёлку и там, уединившись, поведал ему обо всём, что случилось в Троице-Сергиевой лавре по приезде туда думного боярина Дмитрия.

— Не понимаю с чего, но царь вошёл в такой раж, когда ему всё изложил боярин Дмитрий, что мы с ним едва успокоили государя. Он кричал: «Пусть голову снимут этому упрямому ослу, что не внял моему слову! Я и пальцем не шевельну больше, дабы помочь ему! Как прогонят с трона, так и в Москву не пущу!»

— Да в чём же виноват Шиг-Алей, Алёша?

— А в том якобы, что милосерден был к врагам своим. «Я бы арских всех порубил! — кричал наш государь. — И на торге устроил бы побоище! Под носом бунтовщики, а он плёточками их пощекотал!»

— Ты сам-то как думаешь, Алёша?

— Я думал прежде всего о тебе, братец, как твои шаги оценит государь. Ведь ты через край своих полномочий переступил. Я-то тебя понял. По моему мнению, ты молодцом поступил. Однако же и с царём моё мнение не разошлось. Поостыв, он сказал главе Разрядного приказа: «Сей Адаш из молодых да ранний. Ты его к воеводству определяй. Тысяцким видеть его хочу».

— Эко размахнулся от щедрости, — вздохнул Даниил, испугавшись такой чести. — Да мне и в стряпчих хорошо.

Алексей весело засмеялся, хлопнул брата по плечу.

— А ты не пугайся этакой чести, Данилушка. Сия ноша тебе посильна. И помни: как Шиг-Алея выпроводят из Казани живым, так тебе будет дел по горло.

— Спасибо, утешил, братец. А я в Москве хочу служить в стряпчих. С сынком мне трудно будет расстаться.

— И я бы на твоём месте к тому стремился. Да планида твоя такова. Дух воеводский в тебе над всем властвует. Вот так-то. Да, чуть не забыл: боярин Дмитрий и о твоём побратиме замолвил слово. И царь милость проявил. Отныне он стряпчий и с жалованьем.

— Вот славно! — обрадовался Даниил. — Разумный парень Ивашка. Ему волю дай, и он горы свернёт. Сегодня же порадую его. Теперь идём к трапезе. Поди, заждались нас… — И братья покинули светёлку.

Прошло чуть больше трёх месяцев, и пророчества Даниила сбылись. Царь Шиг-Алей вынужден был снова бежать из Казани от захмелевших от жажды разбоя казанских ордынцев. Но бежать Шиг-Алею было больше некуда, как только в Москву, и он вновь явился на поклон к царю Ивану Четвёртому. Государь, вразумлённый духовным отцом священником Сильвестром и словом воеводы и князя Михаила Воротынского, сменил гнев на милость и разрешил Шиг-Алею поселиться в новом Казанском подворье, выстроенном в Китай-городе.

— Ты, государь-батюшка, правильно поступаешь, давая приют Шиг-Алею, — говорил Михаил Воротынский. — Сие действо нам руки развяжет, и мы теперь будем воевать не против дружественного нам царя, а против враждебной Руси Казанской орды.

— Вот напросились сами, чтобы я развязал вам руки. Развязываю. Даю вам волю обложить орду. Потому начинайте. А спрос будет с вас велик и жесток, — закончил царь, сверкая молодым огненным взором.

Алексей Адашев потом поделился впечатлениями об «огненных взорах» Ивана Грозного, кои довелось ему созерцать в благодатные годы жизни Русского государства и самого его деспота.

После этой беседы царя с приближёнными в жизни Даниила Адашева наступила череда перемен. Он ещё полюбовался некоторое время на сына Тарха. Тот в заботливых руках бабушек и матушки Глафиры подрастал быстро. Имя своё оправдывал, был беспокойный, взволнованный. Покой приходил к нему только во время сна, а так не было с ним сладу. Подай ему пламенеющий уголь на глиняной плошке, он и им играть будет. Во всём бесстрашный и непоседливый, с улыбкой на лице, с большими карими глазами, Тарх задавал хлопот всем. Даниил, поди, и любил сына за то, что у него такая кипучая натура. Думал с умилением Даниил, что Тарх и повзрослев останется таким же кипучим. Супруге он говорил:

— Сынок у нас, Глаша, загляденье. Не иначе как воеводой будет.

— Мне и одного воеводы вдосталь. Вот приснился мне сон, будто ты опять в поход собрался.

Даниил видел, что Глафира любит его всем сердцем. И её чувства передавались ему, хотя и малыми дозами. После рождения Тарха Даниил обрёл чувство благодарности к Глаше за то, что принесла сына. Когда она нянчила Тарха, он проникался к ней нежностью за то, что она души не чаяла в сыне. Потом Даниил увидел, что Глаша красива, к тому же после родов её красота расцвела, набрала силу. И однажды, когда они лежали в постели, он сказал ей первые слова, в которых обозначились его чувства:

— Ты мне люба, Глаша. Я даже не заметил, как ты вошла в моё сердце…

Глафира, однако, пошутила:

— Как матушка говорила мне: стерпится — слюбится. — И добавила: — И ты мне люб, батюшка Тарха.

Даниил в эти минуты подумал о Катюше, но как-то отрешённо и смиренно: «Так Богу было угодно, чтобы мы потеряли друг друга». И удивился, вспомнив, как Катя, хотя и любила его, но всё время жила с мыслью о том, что им не быть семеюшками. «Экие странности в жизни случаются», — решил он и потянулся к Глаше, которая была рядом и имя которой было «Богом данная жена». Молодое человеческое естество давало себя знать, и им обоим, кроме ласковых слов, нужна была ещё и телесная близость, в которой Даниил и Глаша умели сгорать, забывая обо всём на свете.

Мир и тишина в доме Адашевых царили в эту зиму до самого Рождества Христова. Трое мужей Адашевых исправно ходили на службу в Кремль. Женщины хозяйство вели, Тарха растили, Анну, дочь Алексея и Анастасии, грамоте учили, рукоделием занимались. После Рождества Христова Даниил и Глаша вдруг оказались посаженными отцом и матерью на свадьбе Ивана Пономаря и Дарьи Головлевой. Она жила неподалёку, на Никитской улице, с матерью-вдовой Серафимой. Отец у Даши был приставом и погиб во время пожара сорок седьмого года, пытаясь потушить огонь близ пороховой башни в Китай-городе. Царь не забыл подвига пристава и назначил семье денежную дачу[21] на прокорм. Дом у Головлевых был небольшой, но Ивану там нашлось место ещё до свадьбы. Он поселился примаком у будущей тёщи и был тем доволен, бывший монастырский послушник, теперь же стряпчий Разрядного приказа. Когда Даниил впервые появился в доме Головлевых, Иван обнял Серафиму за плечи, подвёл к Даниилу.

— Матушка, посмотри, как я земно поклонюсь своему благодетелю и побратиму. — И он впрямь низко поклонился Даниилу.

— Ты у меня поклоном не отделаешься. Вот как явится на свет у нас доченька, будешь её крестным отцом.

— Славно, брат, славно. Спасибо за такую честь. — Иван был весел, улыбался во весь рот, а выпрямившись, подпирал матицу на потолке.

Вышла из боковушки Даша. Она была по плечо Ивану, тоненькая, белокурая, голубоглазая, вся светлая, словно праздничная свеча.

— Даша, вот наши посажённые отец и мать, поклонись им.

Даша с улыбкой поклонилась. Глаза её стрельнули в Ивана.

— Он у нас всем велит кланяться.

— Этому его в монастыре научили, — заметила Глафира.

Иван ещё ходил в женихах, но вёл себя в доме Головлевых по-хозяйски. А мать и дочь были во всём покорны ему. Даниил и Глаша пришли с тем, чтобы ускорить вхождение Ивана в новую семью.

— Я к тебе по делу, матушка Серафима, — сказал Даниил.

— Слушаю, сынок, — ответила она.

— Поторопись с венчанием этих голубков. Ежели можете, то в Святочную неделю их и обвенчаем.

— Хотели они на Красную горку, — отозвалась Серафима.

— Боюсь я, дела уведут нас с Ваней из Москвы к тем дням.

— Как уж они решат, а я их благословлю.

— А мы согласны хоть завтра, — ответили дружно Иван и Даша.

Иван подошёл к Даниилу поближе, спросил тихо:

— И в какие края нам идти?

— Того не ведаю, Ванюша. В день отъезда и скажут.

Серафима и Даша принялись накрывать на стол, гостей попотчевать. А Иван повёл их осматривать «хоромы».

В доме Головлевых понимали, что такое государева служба, и за неделю до Богоявления Иван и Дарья венчались в храме Иоанна Предтечи, что у Никитских ворот. Во время венчания в церкви было много прихожан, и все дивились на славную пару молодожёнов, на их посаженных отца и мать. Потом было небогатое и малолюдное застолье. Ни у Ивана, ни у Даши не было в Москве ни родственников, ни близких, потому собрались лишь Дашины товарки да Даниил с Глашей.

А как только оттрезвонили в Москве колокола по случаю Крещения Господня, Ивана и Даниила вызвали в Разрядный приказ. Вскоре же к ним присоединился отец Даниила, Фёдор Адашев. Повелением царя ему должно было идти в Ярославскую землю, в город Углич, и там собирать по государеву уезду ратников, множество работных людей с топорами и пилами, ставить над ними десятников из старост и тиунов[22], валить хвойный лес, рубить из него крепость с башнями и воротами. Были определены размеры крепости. Окольничему Фёдору Адашеву поручалось руководить всеми работами и, когда будет срублена крепость, переправить её плотами по Волге под Казань. На ведение работ ему выделили казну, дали воинов в помощь местным работным людям. Ему велено было покинуть Москву в первые же дни после Богоявления, и вскоре большой обоз с топорами, с пилами, с кормом двинулся в путь на Углич.

У Даниила с Иваном было вновь особое поручение. Опять у них был в распоряжении возок с товарами, и они уходили «купцами» под Казань, но на этот раз им надо было идти санным путём и по Волге добраться до реки Свияги, что в двадцати вёрстах от Казани впадает в Волгу; там, продавая свой товар, пройти по селениям, по холмам и возвышенностям и выбрать место для крепости. В распоряжении «купцов» было чуть больше трёх месяцев.

Провожая Даниила и Ивана с колымажного двора, Фёдор Адашев наказал им, однако, исполнить одно важное поручение в костромской вотчине.

— Ты, сынок, держи путь на Борисоглебское. Обещал я царю срубить там четыре боевых башни. Запомни и размеры: три на три сажени по низу и высота четыре сажени. Настилы перевязать со стенами, бойниц — восемь. К сплаву чтобы плоты на Волге стояли. Не забудь.

— Не забуду, батюшка. Да вот и у Вани память отменная.

— И помни: передняя стена у башен до первого поверха в два ряда брёвен. Уразумели?

— Уразумели, батюшка.

— С сынком-то простился?

— Как не проститься! Да ведь не отпускал, за бороду держался.

— Это хорошо. Ну, с Богом. Авдею поклон от нас. Что он скажет, так ты внимай.

— Так и будет, батюшка.

Иван уже сидел на облучке, сдерживая нетерпеливых лошадей. Даниил вспрыгнул к нему, уселся, и лошади с места пошли рысью. Ехали знакомой дорогой, приметными местами, потому путь не доставлял им хлопот. А чтобы не было скучно, Иван затеял вспоминать то, как ему служилось в монастыре. И столько у него было каверзных случаев, что Даниил вволю посмеялся. Даниил и Иван поговорили и о тех боевых башнях, которые велено им построить в Борисоглебском. Даниил уже поразмышлял над наказом батюшки и не согласился с ним. Сказал Ивану:

— Вот дал нам батюшка урок[23], а я поперечить ему хочу. Такие башни, какие задумал он, нам в Казанской земле не понадобятся. Надо их сделать такими, чтобы каждая сама по себе была крепостью.

— Ты уж скажешь: крепостью. Как это так?

— А вот слушай. Стоит она в поле, на неё идут ордынцы. А у нас по лицу три пушки стоят, пищали на трёх ярусах из бойниц смотрят. Как прихлынут ордынцы, ударят по ним из всех стволов да со всех четырёх сторон, ежели в хомут попытаются взять. И на верхнем ярусе чтобы заплот был с бойницами. Оттуда камни бросать можно будет, смолу лить…

— Разумно сие. Да ведь воля батюшки…

— Простит, коль разумно сделаем. Ещё думаю, что переднюю стену на всю высоту надо сделать двойной. Ведь у ордынцев пушки есть. Зачем же подставлять под ядра слабую грудь? И промеры нужны другие: по лицу четыре, а не три сажени.

— Тут я с тобой согласен.

— А почему?

— Лишние воины в башне не помешают.

— Верно говоришь.

Не раз Даниил и Иван возвращались к разговору о башнях, но в конце концов сошлись во мнении: волю Фёдора Григорьевича придётся нарушить и сделать башни боевитее.

До Борисоглебского путники добрались значительно раньше, чем в летнее время сорок седьмого года. Дорога была накатанная. Как перекатились через Волгу — вот и село с чистыми улицами, с домами в весёлых ставнях и наличниках. Дом старосты неподалёку от центра села и от господского дома. Но к усадьбе не было пути, снегом занесло, и Даниил с Иваном не стали его торить, остановились близ дома Авдея. Староста появился тотчас. Он был без шапки, в овчинной душегрее, бегом поспешил к саням, кивая головой.

— Поклон тебе, боярин Данилушка, поклон, добрый гость Иван. Да вы во двор заезжайте. Али в господский дом поедете?

— Только у тебя, дядя Авдей, постоим, только у тебя, — проговорил Даниил и, соскочив с козел, обнял старосту. — Эко ты заматерел, Авдеюшка!

— Да и ты, Данилушка, покряжистей стал. А Иван-то, Иван-то, кряж дубовый, и всё тут!

Иван ввёл лошадей под уздцы во двор, к навесу, где стояли сани и телеги. Староста тут же взялся распрягать коней. Иван достал из саней две сумы с товарами, оружие. Как Авдей освободился, так повёл гостей в дом. В нём было тепло, чисто. Семья прибавилась: жена Елизавета девочку двух годков на руках держала. Когда все поздоровались и гости осмотрелись, Авдей спросил:

— Уж не беда ли какая в стольном граде?

— Нет, Авдей, там пока благодатно. А тебе мы урок привезли. Да послезавтра и уедем.

— Вон как! Ну да про урок потом, а пока мы баньку спроворим. Там всё готово, только дров подбросить. Ты скажи, Данилушка, Фёдор Григорьевич как?

— При деле, Авдей. Весной тебя проведает как пить дать.

— Ну и слава Богу.

Хозяйка со старшей дочерью той порой накрыли в горнице стол. Сыновья побежали дотапливать баню. Всё закружилось, завертелось в доме Авдея. И вот уже гостей позвали к столу червячка заморить. Авдей баклагу хлебного первача поставил, «для сугреву по махотке». За встречу предстояло выпить. Даниил и Иван уважили хозяина. Он спросил:

— Как там хоромы поживают?

— Слава Богу, отменно. Батюшка с матушкой всё тебя добрым словом поминают, мастеров хвалят.

— Спасибо, душу согрели. А ты, Данила, ненароком не женился?

— Оженил меня батюшка, сынок растёт.

— Видел я тогда, вы хорошая пара с Катериной.

Даниил потупил голову, сказал с трудом:

— Не дал мне Господь Катю. В полон её увели тем летом, как Москву сгоревшую покинули.

— А я по осени-то в тот год сего и не слышал. Прости меня, Данилушка, что рану разбередил.

— Да что там, дядя Авдей. Зарубцевалась уже она. Батюшка с матушкой мне угодили. Добрая у меня Глафирушка.

— Ну и слава Богу. — Авдей вздохнул. — Жизнь, как река: то омуты, то мели, то перекаты.

Пришёл самый младший сын Авдея Федот, крепкий отрок лет пятнадцати.

— Батюшка, баня поспела.

— Ну давайте, браты, сходите в баньку. Бельё позже вам принесут. Оно с той летней поры, привезённое вами, так и хранится.

Даниил и Иван знали прелесть Авдеевой бани и пошли с удовольствием. Иван всё пытался со спины Даниила рубцы от плети смыть. Не удалось.

— Вот ведь как зверь бил, словно клыками драл.

— Я уже к ним привык.

Парились и мылись москвитяне долго. И квасного духу с раскалённых речных голышей наглотались, и холодной сытой потешились.

— Пора и честь знать, — сказал наконец Даниил.

Потом было застолье: обильное, сытное, хмельное. Стерлядь волжскую ели во всех видах. Но вот вспомнили о том, что собирались говорить о деле. Даниил сходил к печи, набрал в загнетке сухих лучинок. Когда Елизавета убрала посуду со стола, он поведал о сути своего приезда в Борисоглебское.

— Тебе, батюшка Авдей, от Фёдора Григорьевича такой урок. В лес надо поднять мужиков и срубить четыре боевых башни для крепости. А где та крепость будет стоять, пока не знаю. Но башни должны быть в плотах уже к лесосплаву. Понял, батюшка Авдей? И воля на то не только моего батюшки, но и самого царя Ивана Васильевича.

— Воля государя нам превыше всего. И башни мы спроворим. Ты мне лишь мощь их покажи и промеры. Вижу, лучинки для того взял.

— Угадал. — Даниил стал раскладывать лучинки. — Все башни на четыре яруса. По низу они четыре на четыре сажени и высота четыре сажени. Это я так считаю, скажешь, когда отвечать будешь. А батюшка делать велел по низу три на три сажени. Так то не годится. Перечу батюшке — мне и ответ держать.

— Ну смотри, голубчик Даниил, как бы нам шею не намылили.

— Разве что мне, а ты тут ни при чём. Слушай дальше. Передняя стена у всех башен двойная: для крепости от ядер. А по лицу и по бокам много бойниц для пушек и пищалей.

— Вот что, батюшка Даниил. Есть у меня бумага для отписок и чернила ярославские орешковые, перо гусиное. Так вы всё на бумаге и изобразите. Вы же оба письменны.

— Лучше и не придумаешь, батька Авдей. Давай бумагу, давай приклад — изображать будем.

Старались долго. Два листа бумаги перевели напрасно, и только на третьем родилось что-то похожее на боевые башни, какие видел Даниил в Казани и в Арске. Но это творцов не смутило. Передав урок в надёжные руки Авдея, Даниил и Иван отправились спать. И другой день они отдыхали, пока Елизавета собирала им съестные припасы в дорогу, пекла в русской печи лепёшки, колобашки сдобные на мёду. Авдей бычка зарезал, говядины натушил, в глиняные горшки уложил. По зиме-то на прокорм до Казани хватит и останется.

К тому же Авдей не отпустил Даниила и Ивана в дальний путь одних.

— Ты уж прости меня, сын Фёдоров, но я тебе десять попутчиков отряжаю. Они люди бывалые, в Казань не раз ходили с товарами, знают, что к чему.

— Докуки мы тебе привезли, — заметил Даниил.

— Мы все люди служилые у твоего батюшки, потому о докуке и речи быть не может. Помни: казанцы народ дотошный, хитрый, враз вас отметят. А в куче-то и затеряетесь.

— Ладно, не буду тебе перечить, коль нам во благо.

— Во благо. Они и товар свой помогут продать. У них и черепок от корчаги в цене, — усмехнулся Авдей.

Крещенские морозы ещё не сошли, деревья по ночам стреляли. Но нашим путникам мороз был не Страшен: овчинные полушубки, тулупы до пят. Шапки у кого бобровые, у кого лисьи — ночевать на снегу можно. Кони — шесть пар и один запасной — попонами укрыты. Можно и в путь. Авдей проводил Даниила до Волги, сказал на прощание:

— Ты не беспокойся, сын Фёдоров. Урок твоего батюшки выполним. Лес у меня в бунтах есть. Завтра же, помолясь, и ударим в полсотни топоров.

— Спасибо, дядя Авдей, надеемся на тебя.

Они похлопали друг друга по спине и расстались. Сани Даниила шли четвёртыми. За ними — ещё две упряжки. Все десять «купцов» вооружены. Под руками топоры, сабельки в сено спрятаны; три лука с колчанами стрел, тоже под боком… Вот уже Борисоглебское скрылось в синей дымке, а впереди неоглядный санный путь по Волге. Путникам предстояло одолеть шестьсот вёрст с гаком. До Нижнего Новгорода прошли версты с двумя ночёвками. В Нижнем Новгороде остановились на постоялом дворе. Мужик Касьян, матёрый крепыш, за вечерней трапезой сказал Даниилу:

— Вот и кончается наше мирное житье. Ещё в Макарьеве завтра спокойно поспим. А там держи ухо востро.

— Что так, Касьян? — спросил Даниил.

— А то, что тамотко дальше черемисы вольничают. Ватажками ходят в разбой. Но, когда мы скопом идём, они побаиваются.

— А ежели вдвоём?

— Не, батюшка Адаш, не миновать разбоя. Нападут.

— Выходит, Авдей далеко смотрел?

— Знамо. Он всегда далеко смотрит. Светлая голова.

В Макарьеве, вёрст за шестьдесят от Нижнего Новгорода, Даниила предупредил сам хозяин постоялого двора:

— Скажи своим мужикам, барин, чтобы за деревней Разнежье топоры и стрелы приготовили. Там черемисы вовсю вольничают. Ихняя земля рядом, вот и разбойничают.

— А миновать их можно?

— Не знаю как, разве что дождаться дозора из Васильсурска. С ним и поедете спокойно куда вам нужно.

— А когда он придёт к вам?

— По-всякому бывает: может, через неделю, а может, и через две.

— Мы столько ждать не станем. Придётся уповать на Бога.

— Одно на это скажу: на Бога надейся, а сам не плошай.

Слушая хозяина постоялого двора, Касьян молчал. Он-то знал повадки луговых черемисов. Они открыто на разбой не выходили, ежели путников более десяти, боялись. Но без добычи они никогда не уходили. А как они брали свою добычу, и Касьян и его спутники умалчивали. Суеверны были, страшились накликать беду и потому, переночевав в Макарьеве, помолясь, двинулись в путь, к порубежью русской земли, коя вскоре же за Макарьевым и кончалась. Так уж повелось в Борисоглебском: всегда ему доверяли быть ведущим. На этот раз он сел в сани с непривычным для себя волнением. Первые вёрст двадцать причин для волнения не было. Справа и слева тянулись пустынные, засыпанные снегом берега. Изредка, далеко на взгорье виднелась деревенька. Касьян знал названия этих деревенек чуть ли не до самой Казани. Вот на взгорье прокатилась мимо деревня Бор, потом потянулось село Великовское. Под Бармином волнение Касьяна возросло, может, потому, что за этим селом на левом берегу Волги была раскидана деревня Разнежье и за ней что-то должно было случиться. Так показалось суеверному Касьяну. В паре с ним ехал его сын Кирьян, и отец сказал ему:

— Киря, достань-ка лук и стрелы. Как сосна одинокая появится, так стреляй в неё.

Касьяну чудилось, что там живёт злой дух. Сосна стояла очень близко от берега, от неё к самому льду подступал густой кустарник с тропами к реке. Когда Касьян увидел сосну, то погнал лошадей во весь опор. Мужики знали причину этой гонки и тоже погнали лошадей рысью. Они положили стрелы на тетивы луков и приготовились стрелять. Вот сосна рядом и в её крону полетели стрелы. А оттуда вылетела только одна стрела, и она попала в шею коня второй санной упряжки. Конь сделал ещё несколько шагов и рухнул. Странным Даниилу показалось то, что среди костромичей не возникло никакой паники. Обоз остановился, кто-то деловито освободил убитого коня от сбруи, кто-то подвёл запасного коня, его поставили к саням, надели сбрую, и не прошло нескольких минут, как обоз на рысях ушёл от того места, где «духи» черемисов получили с русских купцов дань за то, что въехали на их землю. Когда уже близко был Васильсурск, к Даниилу в возок сел Касьян и сказал как-то обыденно:

— Вот так всякий раз, как подъезжаем к этой колдовской сосне. Прилетит одна стрела — и нет коня.

— А почему так, Касьян? — поинтересовался Иван.

— Дух питается кониной и берёт с путников дань. Тут уж ничего не поделаешь, как ни берегись.

— И слава Богу, что только коня берёт, значит, милосердный дух, — заметил Даниил с улыбкой. — А дальше как, Касьян? Будут у нас ещё потери?

— То одному Богу ведомо. Надеяться надо, что обойдётся.

Вскоре земля черемисов осталась позади. Въехали в пределы Чувашии. В Чебоксарах остановились. Продавали свои товары. Борисоглебские мужики вынесли на продажу деревянные, искусно вырезанные, красивые ложки, половники. Даниил пошёл по торгу праздно. А Иван с Касьяном унесли на продажу нитки и иголки. Торг был многоязычным, как в Казани. Тут было сборище купцов со всей Волги. В ранних сумерках борисоглебцы вернулись на постой. Делились своими успехами на торге. Самыми удачливыми оказались Иван и Касьян. Даниилу повезло больше других. Он узнал, что Казанская орда ушла в Ногайские степи, не поделив что-то с ногаями. И надо думать, размышлял Даниил, сейчас самое время появиться в Казанской земле русским купцам и не ходить в Казань, а лишь побродить по берегам Свияги, в ближних к Волге селениях.

Прошло ещё три дня пути. На ночлег останавливались только для того, чтобы дать отдых коням. И вот наконец в последний январский день обоз Даниила въехал в село Нижние Вязовые. А от него уже пешком можно было пройти на Свияжский мыс, что возвышался над рекой Свиягой, впадающей в Волгу. Да и над Волгой этот мыс господствовал. До Казани от него двадцать или чуть больше вёрст. Сразу за мысом в излучине находилась Введенская слобода. Даниил понял так, что если пойдёт на торг в Введенскую слободу пешком, то как раз из Нижних Вязовых попадёт на Свияжский мыс, пройдёт его поперёк и попадёт в слободу. И всё увидит, ощутит ногами то, что нужно.

Ночь в Нижних Вязовых Даниил провёл беспокойно. Волновался и опасался, как бы что-либо не помешало выполнить задание Разрядного приказа. Утром Даниил и Иван собрались чуть свет и хотели уйти одни. Но Касьян остановил их:

— Так нельзя, сын Адашев. Идёмте кучно. Нас тут знают многие, и мы никому в диво не будем.

И восемь русичей, нагрузившись товарами, отправились в Введенскую слободу. Вот наконец позади река Свияга. За нею сразу крутой подъём на плоскую возвышенность. К Введейской слободе ведёт наезженная дорога. Шли по ней с версту, и, как показалось Даниилу, половина пути по мысу была пройдена. Даниил всех остановил, сам отправился тропой к Волге. Но Касьян увязался за ним.

— Ты уж прости, сын Адашев, без меня тебе несподручно будет. Мы идём смотреть, как на Волге в устье Свияги стерлядь ловится в зиму. Там, под мысом, рыбаки должны сидеть. Видишь, сколько троп туда ведёт?

— Выходит, знатное там место, — заметил Даниил.

— Первостатейное, — ответил Касьян.

Прошли ещё с версту, и стал открываться вид на Волгу. В ясной зимней синеве они увидели мечети Казани, стоявшие близ царского двора на холмах.

— Эко, право, простор-то какой. А ведь двадцать вёрст.

— То-то и оно.

Они вышли к обрыву. Там, на льду Волги, было много рыболовов. Но что это? Двое из них поднялись. В руках у них луки, они торопливо кладут стрелы на тетивы.

— Ложись, боярин! — крикнул Касьян и повалился на Даниила, прижав его к заснеженной земле.

Стрелы пролетели над ними и упали в снег.

— Уходить надо. Чужаков в этом месте не жалуют.

Касьян прополз сажен пять и встал. Даниилу тоже пришлось преодолеть этот путь ползком. Вскоре они вернулись к своим и, не проронив ни слова о том, что в них стреляли, отбыли в Введенскую слободу. Вернулись они в Нижние Вязовые к вечеру, продав половину товара. За вечерней трапезой Даниил сказал:

— Завтра в полдень мы уедем. А с утра по речке Свияге пройдёмся до устья.

Все приняли это с удовольствием. Сам Даниил считал, что лучшего места для крепости не сыщешь в округе. Оно было ключом к правобережью Казанского царства.

Утром, купив запасного коня и прокатившись на нём по Свияге, костромичи и москвитяне отправились в обратный путь. Даниил был доволен поездкой и теперь на досуге вспоминал родной дом на Сивцевом Вражке, сына Тарха и уже овладевшею его сердцем Глашу.

После хождения на Свиягу, едва Даниил вернулся в Москву и доложил отцу и князю воеводе Михаилу Воротынскому о том, что увидел и нашёл путного для возведения крепости, жизнь у него закружилась вьюном и понесла, понесла всё ввысь. Когда Даниил поведал об удобном и выгодном месте на мысу Свияги, Михаил Воротынский сказал Фёдору:

— Брат Адашев, помнишь, мы ходили в сорок седьмом по Волге? Шли мимо Свияги в эту же пору и ничего не видели.

— Всё так, княже. Да в ту пору мы надобности не имели в том мысу. И о крепости никто из нас не мыслил.

— Верно, время другое пришло. Силой приросли, и крепость надо ставить. Царь всех собирает, кому к Казани идти. И ты, сын Фёдоров, с нами пойдёшь.

Даниил давно не видел царя: всё в стороне от него был. Подумал, узнает ли стряпчего, что постель стелил? Царь Иван, однако, запомнил Даниила. Когда в Грановитой палате собрались на совет князья Михаил Воротынский, Андрей Горбатый-Шуйский, Андрей Курбский, Семён Микулинский, Пётр Шуйский и многие другие воеводы и Фёдор Адашев доложил царю, что крепость уже срублена и ждёт на берегу Волги под Угличем полой воды, царь, как всегда, горячо и бесповоротно произнёс:

— Крепость без пушек и пушкарей — это плохо. — Указал пальцем на Даниила. — Потому велю тебе, младший Адашев, учиться огненному бою из пушек и ратников тому учить. Ты есть воевода при наряде, и всё у тебя должно быть под рукой. — И, повернувшись к главе Разрядного приказа, повелел: — Расти из Даниила воеводу у наряда! Сметлив, зорок. Эко, со Свияги узрел мечети в Казани. Да и в Казани, как мне ведомо, все слабые места узнал.

Князь Семён Микулинский, сидевший неподалёку от Даниила, улыбнулся ему. «Расти, Адаш, расти. Рад за тебя!» — говорил его взгляд. А после совета князь подошёл к Даниилу и обнял его.

— Дерзай, сын Адашев, дерзай! Тебе посильно сие.

— А вдруг не справлюсь, князь-батюшка? Ведь молод, говорят.

— Должен справиться. И причины тому ведомы тебе. Вспомни сожжённый Козельск, угнанную невесту, горы убитых… Да что говорить…

Эти слова, сказанные князем Микулинским с болью в сердце, сильнее, чем любые другие убеждения, подействовали на молодого Адашева, и он посуровел лицом.

— Спасибо, князь-батюшка. Отрезвил ты меня. Надо — значит, постараюсь справиться.

Микулинский и Адашев ещё долго беседовали о пушечном деле. Оно было новым в России. В казанских походах было всего несколько пушек. Теперь на литейных заводах их литье стало государевым делом. Даниил Адашев волей судьбы вставал у зарождения нового на Руси приказа — Пушечного. Его создадут при жизни Ивана Грозного.

Ещё не покинув Грановитую палату, Даниил дерзнул выпросить себе в помощники Ивана Пономаря, который, став стряпчим, мог отдалиться от него. А Иван нужен был ему в первую голову. Должен он знать, какой человеческой силой можно управлять пушкой. Иван это покажет в полной мере. И Даниил попросил главу Разрядного приказа:

— Батюшка-воевода, мне ведь теперь помощник надобен. Так ты определи стоять при мне Ивану Пономарю.

— Ишь ты, хитёр, Адаш. Ладно, уважу. Ещё ярлыки в приказе получите на Пушечный двор ходить. С этого надо тебе начинать, — вразумил боярин Даниила.

И всё-таки, как бодро ни держался Даниил, оставшись один, он крепко задумался о предстоящих переменах в своей жизни. Воевода наряда — это было для него нечто пугающее. Ему были понятны слова «сотский», «тысяцкий», «воевода полка». Тут всё ясно: у тебя под рукой или сотня воинов, или тысяча, или четыре тысячи. Управляй ими так, чтобы любое твоё разумное желание выполнялось. Но, чтобы управлять пушками, людьми при них, надо иметь особое умение. И грамоты нужно больше, чем у него есть. Точно попасть из лука стрелой в цель не каждому дано. А тут — пушка. Ей безразлично, куда стрелять, она неживое существо. Однако воин при ней должен всё знать про пушку и её способности. Такую головоломку задал себе Даниил, шагая из Кремля с царского совета в свои палаты на Сивцевом Вражке. Но не только о том, как обуздать пушки и научиться стрелять из них, думал Даниил. Он помнил, как царь сказал: «Пора кончать с казанскими татями. Чтобы не ходили больше в мою землю с разбоями и жили в узде». Даниил примерялся к тому, какими силами идти на Казань, чтобы покорить её. В минувших походах, где было от пятнадцати до двадцати пяти тысяч воинов, проку не оказалось. Казань стала даже крепче. Потому навалиться на неё нужно большой силой. Видел же Даниил своими глазами, как Казань защищала сама природа. Эти речки — Булак, Казанка — при штурме не одну тысячу воинов поглотят. Надо собрать много ратников для последнего похода на Казань. И выходило, что Разрядный приказ потребует воинов от Тулы до Новгорода Великого. Не меньше ста тысяч нужно будет для царского войска. И судьба никак не минует волжан, таёжных жителей Заволжья, где каждый второй мужик охотник и отменно стреляет из лука, с рогатиной ходит на медведя…

Даниил был убеждён в том, что костромичи крепче, выносливее и отважнее мужиков многих других русских земель. В Костромской земле к тому же каждый второй — лесоруб, а кто с брёвнами в обнимку спит, тому силёнки не занимать. Бревно лишь силой и можно привести к послушанию, слова оно не понимает, потому как бездушное. И пришёл Даниил к мысли, коей по чину «ему не положено держать»: ратников для пушкарского дела, для своего наряда он должен набрать в своей костромской вотчине. «Вот только что скажет батюшка», — наконец-то вспомнил он: ведь воли на борисоглебских мужиков у него нет никакой. Вся она у батюшки да у царя. Потому и надо будет идти от «печки», заключил свои размышления Даниил. Чтобы дать ход своей задумке, Даниилу нужно было дождаться отца, который был ещё в Кремле.

Он пришёл лишь к вечеру, когда Даниил уже вволю натешился с сыном. Тарх становился всё забавнее, он уже твердо издавал какие-то звуки, которые ещё не стали словами, но уже согревали отцовское сердце. Глаша зорко наблюдала за тем, как притираются друг к другу отец и сын. Она видела, что муж души не чает в Тархе.

Дед Фёдор тоже полюбил внука, но был сдержан с ним, не баловал. «Воины нужны державе, нечего их нежить», — появившись в покое сына, подумал он. Сыну же сказал:

— Нам с тобой, Данилша, о многом поговорить нужно. Как ты понял, царский совет вокруг наших с тобой дел вился.

— Верно, батюшка. И я так мыслил, пока из Кремля шёл.

— И дел у нас с тобой государственных невпроворот, потому нам во всём порасторопнее надо быть.

— Вкупе думаю, батюшка. Да вот послушай меня, чего я хочу, а там суди, ежели не так.

— Шустёр ты, отца сначала выслушай. Тебе должно быть завтра же на Пушкарском дворе. Там тебя познакомят с пушками, многое покажут, как управлять этими штуковинами. Пойдёшь туда, возьми с собой Пономаря. Боярин Дмитрий сказал, что отдал его в твою волю.

— Спасибо боярину.

— Слушай же. На Пушкарском дворе будьте дотошны во всём. Чего не понимаете, спрашивайте. Там люди толковые, всему научат. О порохе узнайте всё. Там всё непросто. Каждому выстрелу своя мера, а полёту ядра — своя. Лететь ему на четверть версты — одно, на полверсты — другое.

— Батюшка, а стрелять на Пушкарском дворе не придётся?

— Упаси боже! Со стрельбой они за город ездят, чаще всего за Коломенское, на пойму.

— А ратников к пушкам откуда будут брать? — поинтересовался Даниил.

— Сие не наше с тобой дело, сынок, — неуверенно ответил Фёдор.

— Можно мне своё сказать? — спросил отца Даниил.

— Говори.

— Ведомо ли тебе, что на большом совете уже сейчас решили собирать войско? Так ли это?

— Так, сынок, угадал.

— И тебе, наверное, в Борисоглебском придётся набирать ратников?

— Каждый год такая оказия, а ноне большая вдвойне.

— Вот, батюшка, как я мыслю: иду на Пушкарский двор с Иваном, и мы всё познаем. Там же волею царя-батюшки испрошу две-три пушки и повезу их в Борисоглебское с ядрами и с порохом. Как привезу, твоей волей буду подбирать-искать дюжих парней и начну учить их пушкарской справе. Всё это будем делать искромётно, не теряя недели, дня.

Отец смотрел на сына внимательно, словно видел его впервые, удивлялся его сметливости. Он, будто опытный воевода, всё взвесив, оповещал о своих действиях. Нравилось это старшему Адашеву в его сыновьях. Что Алексей, что Даниил не уступали друг другу в уме, в быстроте и выборе правильных решений. И как тут было возразить Даниилу, ежели он опередил многих и правильно построил линию своего подхода к тому, что должно произойти под Казанью! Домыслил Фёдор за сына лишь то, что пушки из Борисоглебского можно будет потом поставить на плоты и с ними они прибудут под Казань. Мысль эта получила развитие, и Фёдор счёл, что все пушки могут быть отправлены до Свияжска и далее с водной ратью. «Даст Бог, прямо на левый берег выставим, против казанской крепости», — подумал Фёдор. Он сказал сыну:

— Ты верно мыслишь, Данилша. Так мы и поступим. Завтра же иду в Разрядный приказ и всё закреплю грамотой. Да и тебе на своих людей надёжнее положиться. Борисоглебские никогда нас не подводили.

— Ещё я хотел тебя спросить, батюшка, о тех башнях, кои срубил Авдей. В крепость они будут встраиваться или как?

— Мыслим мы две встроить, а две пустить гуляй-городом.

— Ты меня не суди строго, я их по своему разумению велел рубить. Он чуть потяжелее, и мощи в них больше.

— За что судить? Спасибо, что проявил смелость. Можно ведь и отцу поперечить, ежели разумно. Ты молод, у тебя ум острее. Ладно, поговорили, пора и к трапезе, — сказал Фёдор Григорьевич, поднявшись со скамьи.

Даниил и на этот раз пробыл дома всего лишь несколько вечеров и ночей. Вечера проводил с сыном, к которому прикипал всё сильнее. Сам делал ему игрушки из липовых чурбанов: то коня вырежет, то ваньку-встаньку. По ночам тянулся к Глаше всем своим молодым существом. Он всё больше находил в ней прелестей, всё шире открывалось его сердце навстречу её любящему сердечку. Она была всегда с ним ласкова, покладиста, слова поперёк не говорила. Мужественно переносила его частые отлучки, походы и была в этом похожа на большинство русских женщин, мужья которых служили отчизне. Да и за примером ей не надо было далеко ходить. Матушка Даниила, Ульяна, а теперь и её, названная, тому была примером. И Анастасия, жена Алексея, тоже. Их мужья редко ночевали дома.

В эту короткую неделю пребывания Даниила дома Глаша ласково и настойчиво говорила ему о том, чтобы зачать ещё одно дитя.

— Тархуше веселее расти будет, — повторяла она в минуты близости.

— Я с тобой в согласии, — отвечал Даниил, не жалея мужских сил.

И как-то незаметно для себя Даниил перестал вспоминать сероглазую Катю, образ её стал туманным, потому как рядом с ним появилась та, которая Божьей волей была отдана ему и заслуживала любви и внимания.

Но вот пролетела неделя пребывания дома и в Москве, и Даниилу пришло время вновь собираться в костромскую вотчину. За минувшую неделю он вместе с Иваном Пономарём провёл четыре дня от рассвета до сумерек на Пушечном дворе и многое перенял от мастеров пушечного дела, в том числе как обращаться с этими «игрушками» — так величал пушки Иван. Для него, окрепшего на тёщиных харчах, они и впрямь были игрушками. Стволы он поднимал, словно обрубки дерева.

Указом царя в распоряжение Даниила были выделены два пушкаря и выданы две пушки, ядра и заряды к ним для стрельб на учениях. Пушки были уложены на пароконные сани, ядра и заряды — в крытый возок под присмотр пушкарей. Иван с Даниилом вновь уезжали на крытых санях, с которыми уже свыклись, будто всю жизнь и не расставались с ними. В кармане кафтана на меху у Даниила хранилась грамота Разрядного приказа, где говорилось о том, чтобы окольничий боярин Фёдор Адашев выставил в царское войско сто пятьдесят ратников. Уже в пути Иван поделился своей радостью: его Дашуня понесла. Даниил напросился:

— Коль будет сынок, то крестным отцом хочу быть.

— Помилуй, батюшка Даниил, да ежели и доченька явится, всё равно земно поклонюсь и буду просить тебя в крестные.

Уже март был на исходе, когда обоз из пяти санных упряжек вышел к Волге в виду села Борисоглебского. Поселился на сей раз Даниил со всеми прибывшими с ним в просторном господском доме, построенном ещё дедом Даниила Григорием Ольговичем Адашевым. Дом очистили от пыли, мусора, натопили, и он ожил. Даниил на сей раз пригласил старосту Авдея к себе в палаты. Было застолье, на котором красовались дары богатой Костромской земли, принесённые сыновьями Авдея из его погребов и амбаров. Когда выпили да закусили, Даниил повёл с Авдеем деловой разговор:

— Надеюсь, дядя Авдей, башни тобою срублены, размечены и приготовлены к сплаву.

— Всё, слава богу, исполнено, как велено. Неделю назад топоры отзвенели. И плоты уже полой воды ждут.

— Славно. А теперь у нас с тобой пойдёт другой важный разговор. Был я с батюшкой полмесяца назад на большом совете у царя. Готовится Русь Казань воевать. Всем миром пойдём. Все земли принялись собирать ратников. И нас сия участь не миновала. Вот, показываю тебе грамоту Разрядного приказа, сколько мой батюшка должен ратников из вотчины дать. — Даниил достал грамоту, развернул её, положил перед Авдеем. — Сказано тут, мы должны выставить в царскую рать сто пятьдесят воинов. Много это или мало, не нам судить. В Разрядном приказе больше знают.

Авдей подержал грамоту, прочитал её, согласился:

— Нам сие посильно, батюшка Даниил.

— А вот сейчас и посмотрим, посильно ли. Будут наши люди не просто ратниками, кои ходят на врага с копьём, мечом да стрелами, а особым нарядом при пушках.

— Из пушек стрелять станут? — удивился Авдей. — Ну, право…

— Это уже царское войско будет. Да такой чести каждый борисоглебский захочет добиться.

— То так. Да много к этому сил надо приложить, чтобы пушкарём стать, — сделал вывод разумный Авдей.

— Верно говоришь. И теперь давай мы с тобой, дядя Авдей, список сделаем, кого призвать на царскую службу. Да помни: по трём статьям будем отбирать: ум, сила и ловкость.

— И плавать чтобы умели, — добавил Иван.

— У нас на Волге все с детства как рыба в воде…

Список на сто пятьдесят человек был составлен. Даниил сказал Авдею:

— Утром чуть свет ходоков по селу отправь. И в слободу, и по деревням. Накажи, чтобы шли в сей дом. Тут и принимать с тобой будем.

— Исполню всё, как должно, — отозвался староста.

Непривычное дело взял на себя Даниил — осматривать людей, как лошадей на торгу. Но что поделаешь, так нужно, чтобы не допустить к пушке ущербного, счёл Даниил.

На другой день, едва утро вступило в свои права, к усадьбе Адашевых потянулись борисоглебцы. В списке их было почти шестьдесят человек. Из многих семей шло по двое, по трое рослых, крепких мужиков и парней. Осматривали их трое: Даниил, Иван и Авдей. Сельчане по одному входили в трапезную, называли имя. Даниил отмечал в списке. Иван подходил к парню или мужику, спрашивал, на что жалуется. Услышав, что жалоб нет, ощупывал через армяк плечи, спину, руки, потом предлагал поднять двухпудовую гирю правой и левой рукой. Кто выдерживал это испытание, тот и годился в пушкари. Не обошлось и без куража. Зашёл невысокий сухощавый мужик лет тридцати. Даниил и Иван удивились. Авдей хитро улыбался.

— Что, и ты в пушкарях служить хочешь?

— Хочу.

— Силёнка-то есть? Уж больно щуплый.

Иван взял мужика за плечи, но и ахнуть не успел, как оказался на плече у мужика и тот закружился с ним.

— Эй, Тихон, перестань шутковать! — крикнул Авдей.

Тихон поставил Ивана на пол, улыбнулся, голубые глаза сверкали озорством.

— Ах ты, зимогор! — воскликнул Иван. — Да я тебя…

Он схватил Тихона за кафтан, поднял над собой, перекинул с руки на руку. Тихон не стушевался и, когда Иван опустил его на пол, весело сказал:

— Эко диво. Есть у меня меньшой брат, вот он тебе покажет. — Подбежав к двери, он крикнул: — Прошка, заходь скорей!

Прохор вошёл. Он был повыше брата, плечистее, но не такой видный, как Иван.

— Чего, Тиша, обидели тебя?

— Да шутковать вздумали!

— Нехорошо. — Прохор подошёл вразвалку к Ивану, вмиг схватил его за поясной ремень одной рукой и вскинул вверх. — Ну, будешь шутковать над братцем?

— Не буду, Проша, не буду! — взмолился Иван.

И пошли в трапезную один за другим борисоглебцы. Да все с причудами: то друг друга поднимали, на хребет забрасывали, то гирю с руки на руку бросали, а то и на грудь закидывали. Авдей только успевал называть Даниилу их имена. Лишь три сына Авдеевых зашли скромно, без причуд. Да видно было, что причуды им ни к чему: ровные статью, в льняных рубахах, а под ними мускулы на руках и на груди, словно голыши речные.

— Эти-то подойдут в царские пушкари? — спросил Авдей.

— Побольше бы таких! — засмеялся Даниил, довольный осмотром.

Вскоре пришёл черёд принимать слободских из Бошаровой. Тоже не хлипкий народ оказался. Все они ремеслом по дереву и по глине занимались, лодки делали, колоды вырубали, горшки, корчаги на кругах ладили, многий другой приклад к деревенской жизни изготавливали. Все бошаровцы пришлись по душе Даниилу. Не подвели статью и деревенские из вотчины Адашевых. Почти все они охотой промышляли, пушнину добывали, на кабанов ходили, на медведя, в лесах зимовали. Народ бывалый, одним словом. Так и набралось сто пятьдесят три будущих пушкаря. Трое не записанных Авдеем только что из отрочества вышли, но не захотели расставаться со своими братьями. Знали к тому же, что ратной службы не миновать, так уж лучше в одном строю с братьями идти на врага.

После полудня, когда осмотр был завершён, Даниил собрал всех будущих пушкарей на усадебном дворе. Там московские мастеровые уже поставили на колеса две пушки, ядра к ним приложили. Адашев сказал новобранцам:

— Видите пушки? Настанет время, когда будете из них стрелять по врагу. Потому говорю: пока не придёт полая вода, будем учить пушки нашему послушанию, как учите молодых коней. Мы вывезем их в поле, и вы станете стрелять по целям, как из лука по волкам. Все, кто одолеет науку, будут пушкарями. Теперь слово старосте.

Авдей приосанился, разгладил бороду. Говорил весомо, каждому селянину понятно.

— Все вы, кроме борисоглебских, идите по домам. Собирайте приклад, как на зимнюю охоту в пуще, у кого есть оружие, берите. Справу крепкую на ноги и кафтаны — тоже. К полудню завтра чтобы были здесь, и возврату домой вам не будет до конца службы.

В Борисоглебском десятки лет старожилы наблюдали, как на Волге начинается ледоход. Он из года в год приходился на первые числа апреля, а чаще всего на день преподобного Геронтия Печерского. Так и в этом году: ещё и служба не закончилась в храме Святых Бориса и Глеба, как лёд начал ломаться, гудеть, тороситься и медленно, со скрежетом двинулся в дальний путь. Смотреть на это чудо природы вышли все борисоглебцы. Дети подбегали к самой кромке льдов. У новобранцев тоже был интерес к ледоходу, и они толпой отправились к заводи: не дай бог, полая вода поднимет плоты раньше времени.

Три дня Волга жила особой, весёлой жизнью — ледоходом, потом очистилась. Проплывали лишь отдельные криги[24], но они были уже не страшны речникам. Даниилу оставалось лишь дождаться плотогонов с верховьев Волги, из-под Углича и тогда отправиться всей оравой в дальний путь под Казань. Знал Даниил, что в половодье речными путями пойдёт под Казань большая судовая рать — десять тысяч воинов. А потом двинутся конная и пешая рати. Всё для того, чтобы обложить вражескую ордынскую берлогу — Казань.

Чтобы не прозевать ненароком прохождение плотов мимо села, Даниил установил конные дозоры в десяти вёрстах от Борисоглебского в селе Столпило: как раз будет время вывести плоты из заводи на волжский простор, поставить на плоты лодки с уложенными в них пушками, ядрами и зарядами, кои остались после учений. Ожидание не затянулось. В Лазареву субботу, когда над селом гулял колокольный звон и борисоглебцев звали на богослужение, дабы отпраздновать воскресение праведника Лазаря, в село прискакали дозорные и с криками: «Идут! Идут!» — появились близ господской усадьбы, где в это время были на постое все ратники, кроме борисоглебских.

Всё вмиг задвигалось. Разбежались по селу мальчишки — оповещать старших братьев, высыпали к Волге молодухи, невесты, матери — все, кому нужно было проводить своих близких в дальний поход. Мужики бросили дела, похватали багры, поспешили к воде — выводить плоты на речной простор. Даниил с Авдеем прикинули, но больше ста человек на четырёх плотах не уместится, потому решили остальных ратников разместить на большой связке плотов. Но вначале к Борисоглебскому подошли струги. Они появились вдали, словно стая белокрылых лебедей — каждый под белым парусом. На стругах находилось по тридцать ратников, а стругов было около полусотни — полная судовая рать. Струги пристали к берегу, и с первого из них сошёл Фёдор Адашев. Староста Авдей оказался тут как тут.

— Батюшка Фёдор Григорьевич, а мы вас ждём третий день. Все глаза проглядели.

— Путь дальний, летели словно на крыльях. Ну здорово, Авдей. — Адашев протянул руку. — Исправен, исправен. Это хорошо. А где мой Данила?

— Из заводи плоты выводит. И ратники все там.

— Ну и пусть их. А ты, староста, мне о делах борисоглебских поведай.

— Так ведь у нас всё по чину, батюшка. Вон господский дом наконец жилым духом полон. — И Авдей повёл Фёдора в село.

Наутро чуть свет Борисоглебское пришло в движение. Подходили плоты, и Фёдор Адашев распорядился всех борисоглебских ратников разместить на них, благо это было возможно и на плотах всюду стояло множество шалашей. Всё было сделано стремительно. На пять стругов поместили ратников из вотчины Адашева, отвезли их на плоты, высадили на ходу. Караван так и не остановился у сада, проследовал мимо. В хвост ему притянули четыре плота, сработанные в Борисоглебском, и он продолжал путь. Фёдор оставил Ивана на плотах, сына позвал на свой струг, и судовая рать улетела вниз по Волге. Близ Нижнего Новгорода малую судовую рать Фёдора Адашева опередила большая московская судовая рать. Ладьи и струги выплывали из устья Оки чуть ли не полдня.

Во второй половине апреля судовая рать русских вошла в пределы Казанского царства. Дозорные струги дошли до устья Свияги и затаились. Наблюдая за берегами левой стороны Волги, воины не увидели никакого скопления вражеской орды. В ночь несколько стругов подошли к самой Казани — всё было тихо: ордынцы не ждали нашествия русской рати.

В эту же ночь сотни судов вошли в устье Свияги, ратники высадились на Свияжском мысу, рассыпались в цепь и устремились в ночное пространство, дабы занять весь Свияжский мыс. К утру вся судовая рать оказалась на нём. Вскоре на водной глади появилась голова каравана плотов. Их тоже было решено ввести в устье Свияги и там, по склону менее крутого берега, чем со стороны Волги, начать выкатывать брёвна сруба крепости на берег. Трудилась вся многотысячная рать. Всю эту огромную массу воинов направляли, двигали, ставили к делу воеводы князь Семён Мукулинский, Михаил Морозов и его сын Илья Морозов. А нити управления держал в руках боярин Фёдор Адашев. К полудню крепость над Волгой была обозначена вешками, разметили места боевых башен, ворот. И вонзились в землю тысячи заступов, чтобы прокопать ров для опор под стены и башни из дубовых и сосновых «стульев». Их притащили с берега Свияги и закопали в землю, оставив оголовки. Вскоре начали собирать трёхъярусные боевые башни, ставить ворота, чтобы потом уже взяться за стены. Фёдор Адашев ни на минуту не уходил со стройки и не отпускал от себя сына. Вместе они руководили всеми работами, все проверяли, чтобы не допустить непоправимой ошибки.

Той порой князь Семён Микулинский и воеводы Морозовы расширяли пространство вокруг мыса. Иван Пономарь с борисоглебцами ставили в стороне от крепости одну из боевых башен, срубленных в Борисоглебском, и к ней уже подкатили пушки, принесли ядра, заряды — всё, чтобы отразить вдруг налетевшую орду. В русском стане ни у кого не было сомнения, что казанцы уже знают о вторжении русской рати на их землю. Но, очевидно, в Казани не было под рукой значительных сил, и там медлили с попыткой освободить свою землю. Русским это было на руку. Крепость поднималась стремительно, и весь Свияжский мыс уже через неделю был похож на хорошо укреплённый военный лагерь. Три башни Даниила Адашева были собраны в течение двух дней. Две из них вписались в крепость, третью Иван Пономарь поставил в полуверсте от неё. В каждой башне установили по три пушки, а к бойницам определили дозорами стрельцов с пищалями.

Дни становились всё длиннее, работы велись от зари до зари. Теперь уже и с левого берега Волги, из селения Айша, можно было увидеть, как на Свияжском мысу поднимается крепость. Безмятежное возведение крепости было нарушено на десятый день. Со стороны селения Татарское Магулово на рассвете в расположение русской рати ворвался отряд казанцев. Их было около сотни. На быстрых и юрких конях они смяли дозор, с криками: «О Аллах! Аллах!» — словно смерч пронеслись по стану сторожевого полка воеводы Ильи Морозова и умчались, не потеряв ни одного воина. В русском стане поняли, что спокойная жизнь нарушена, что рано дали волю благодушию. Князь Семён Микулинский собрал воевод, тысяцких, сотских, выбранил их и сказал, что надо увеличить дозоры вдвое-втрое. Своих тысяцких он предупредил:

— Пока не возведём крепость, держите в дозорах треть ратников из каждой сотни. За всякое упущение буду наказывать.

Вечером того же дня предали земле первых убитых на Свияжском мысу — девять человек. Время покажет, что это были и последние погибшие при возведении крепости.

Даниил в эти дни не знал покоя ни днём, ни ночью. По воле отца он следил за всеми работами в крепости и успевал побывать в день не один раз на берегу Свияги, где поднимали на берегу брёвна. Там надо было соблюдать очерёдность разборки плотов. На строительстве крепости трудились и сто пятьдесят борисоглебцев. Поставив сторожевую башню в поле, они теперь поднимали башни в крепости. За старшего у них оставался Иван Пономарь, хотя этого «старшего» можно было чаще видеть с бревном на плече, которые он любил носить на пару с Прохором. Вдвоём они брали самое тяжёлое бревно и несли наверх. Даниил иногда подходил к ним и говорил:

— Эй вы, Добрыни Никитичи, грыжу не наживёте? Поберегитесь!

— Бог милует, — отвечал улыбчивый Прохор.

К вечеру Даниил обходил «свои» три боевые башни. Знатные получились строения. Стрелять по врагу можно было с четырёх ярусов. При пушках теперь уже стояли борисоглебские пушкари. Осмотрев на вечерней заре всю крепость, Даниил с Иваном спускались к Свияге: туда каждый час могли прибыть плоты со срубленными под Нижним Новгородом постройками для жилья. Предполагалось, что в зиму, пока не началась осада Казани, будут годовать ратники полка князя Семёна Микулинского и полков отца и сына Морозовых. Принимая плоты, Даниил приказывал сразу же разбирать их и вкатывать на берег, потом шёл к отцу и докладывал о том, что было сделано в ходе ночных работ.

И наступил день, когда стены крепости, башни, ворота, многие постройки внутри были завершены. Это был июльский погожий день. К этому времени значительная часть правобережья Волги с улусами и городками уже отошла к Русскому государству. Было о чём доложить царю Ивану Васильевичу — об успешном начале будущего большого Казанского похода. И пришла пора Фёдору Адашеву подумать о том, кого послать с благой вестью в Москву. Сам он не мог уехать. Собрал на совет воевод, и было решено на совете, что донести до государя эту весть должно Даниилу Адашеву, человеку, который нашёл место для крепости. Позже было записано: «Известить государя о построении города был отправлен Даниил Фёдорович; в Москве с нетерпением ждали этого извещения». Именно так и было. В царском дворце с великим нетерпением ждали этой вести, потому как боялись, что царский гнев из-за всякого промедления будет нарастать, и одному Богу ведомо, на кого он обрушится. Даниила Адашева встретили с радостью и почтением, словно он привёз снадобье от болезни и исцелил его. Не мешкая царь Иван Васильевич отправил в Свияжск стряпчего Игнатия Вишнякова с государевым жалованьем — с золотыми — и с приказом воеводам привести к «правде» всю нагорную сторону правобережья Волги. Царь наказал Игнатию Вишнякову передать воеводам, чтобы они помнили, что Свияжск есть ключ к Казанскому царству. Слушая сей наказ стряпчему, Даниил думал о том, что взять всё правобережье — непосильное дело для рати. Однако Даниил не знал того, что ранее царь собрал больших воевод и наказал им уговорить казанских правителей на уступку и за то, что он не будет отнимать у Казани правобережье, вновь посадить на царство царевича Шиг-Алея, которого воеводы Михаил Воротынский, Андрей Горбатый-Шуйский и Пётр Шуйский сопровождали в Свияжск.

На удивление всем русским воеводам, которые не хотели, чтобы на престол Казанского царства вновь взошёл Шиг-Алей, казанские правители легко согласились принять бывшего царя и вернуть ему корону. 16 августа царь Шиг-Алей въехал в Казань. В числе прочих в его свите был и Даниил Адашев. Он проводил Шиг-Алея до дворца и больше суток ждал в бывшем своём покое при нём, когда казанцы освободят русский полон. Шиг-Алей не затянул время дать свободу пленным русичам, и уже через день Даниил Адашев вернулся из Казани в Свияжск, и с ним пришли свыше сотни русичей, освобождённых из плена. Все они были в рабстве в Казани, потому их и собрали так быстро. Но в Казанском царстве оставались ещё тысячи закрепощённых русичей.

С вестью о том, что царь Шиг-Алей снова стал царём Казанского царства и освободил часть пленников, вновь был послан Даниил Адашев. «С сеунчем[25] к государю бояре послали Даниила Фёдорова, сына Адашева, да стрелецкую голову Ивана Черемисинова. И бысть государю радость великая о избаве христианской», — сказано в исторических источниках.

Едва исполнив поручение воевод и известив царя о том, что Шиг-Алей вновь на престоле Казанского царства, Даниил был позван в Разрядный приказ. И всё тот же по-отечески относящийся к Даниилу думный боярин Дмитрий Романов благословил его на новую большую заботу. Но, прежде чем начать деловой разговор, он спросил, как поживает батюшка Фёдор Григорьевич, не мается ли болезнями.

— Слава богу, боярин-батюшка, у моего родителя всё хорошо.

— И дома у тебя хорошо?

— Не был ещё в Сивцевом Вражке, как в Москву прикатил. Вот беда-то в чём, — отозвался с грустью Даниил.

— Ничего, сегодня побываешь. А теперь о деле, сын мой.

— Слушаю, батюшка-боярин.

— Стоят на Москве-реке три больших струга. На них тридцать шесть пушек, ядра к ним, заряды, фитили — всё как должно. Ещё три судна со стрельцами. Их там сто человек с пищалями. Над ними ты тоже голова. Ведёшь их до Свияжска, там князю Микулинскому передашь. А к своим пушкам ты сам наряд собирай — ты это ведаешь. Так вот тебе, как воеводе наряда, надо принять пушки как должно и стрельцов заодно, да поспешить на Москву-реку завтра утром с рассветом. Там мой дьяк будет, всё и передаст.

— Боярин-батюшка, пощади. Я забыл, как сына и жену звать и как они выглядят. Почитай, полгода в пути да в пути. В прошлый раз приехал, думал в баньке помыться дома, а меня снарядили Вишнякова с казной провожать, ещё Шиг-Алея.

— Что поделаешь, Данилушка. Зато у быстрого коня и почёту больше. Твоё имя часто на устах у царя-батюшки. Ладно, как вернёшься из Казани, так и будешь отдыхать полгода. — Сам боярин улыбался.

— И когда же я вернусь — тебе сие ведомо, боярин-батюшка?

— Если бы ведал, я бы так и сказал. Вот приедешь туда с пушками, их на службу надо поставить, наряд к ним прикрепить. Там зима подступит, так ведь в Свияжске-то при пушках воеводе должно быть. Придётся годовать-зимовать.

— Выходит, мне в первую голову?

— Угадал, сын мой Адашев, тебе в первую голову. Да там и Микулинский будет, и Морозовы… А Микулинскому-то ты ой как любезен.

— Спасибо, боярин-батюшка, вовсе меня утешили. — И Даниил рассмеялся, поняв, что свободы ему хотя бы на недельку не добыть от думного боярина. — Право же, какой я везучий!

— Что уж говорить, вы с братцем оба везучие и оба в чести большой у государя. И ты об этом помни, Даниил, — словно предупреждая о чём-то, строго сказал боярин.

Сметливый Даниил тут же подумал, что дыма без огня не бывает. Посерьёзнел. Да надо бы ему всмотреться в глаза боярину Романову-Юрьеву, может быть, своим острым взглядом и заставил бы боярина щёлочку в душе приоткрыть и озарилось бы сокровенное, избавило бы от многих теперь уже неминучих несчастий. И уходили эти несчастья корнями в род Романовых-Юрьевых, Романовых-Захарьиных и выше, выше — к царице Анастасии. А другие-то корни несчастий шли в душевную глубь Алексея Адашева, царского любимца. И потому боярин и молодой воевода сыграли в молчанку. На том и расстались, лишь напутствие дал глава Разрядного приказа:

— Помни, сын Адашев, большое тебе поручение дано. Да не пожалей живота своего, исполни с честью.

— Так и будет, боярин-батюшка, — ответил Даниил с поклоном и покинул покой думного боярина.

Шагая по Арбату на Сивцев Вражек, Даниил забыл поглазеть по сторонам оживлённой улицы. Его занимало другое, сказанное боярином со значительным умыслом, и теперь эти несколько слов, словно с церковного амвона, падали в душу Даниила, и каждый раз у них были особые звуки. «Ты об этом помни, Даниил» — это было нечто зловещее. Но, прозвучав в другой раз, они показались благожелательными: ведь сказано же было думным боярином, что он с братом Алексеем в чести у государя. Сам Даниил считал, что было бы лучше, если бы его миновали и царская милость, и царский гнев.

Уже смеркалось, когда Даниил появился дома. На Арбате в скобяной лавке он купил сыну игрушку, «быстрого» коня, которого с помощью ниток можно было заставить ходить. Довольный купленным подарком, он перешагнул порог дома. В покоях было тихо и спокойно. Всё семейство находилось в трапезной. Женщины — матушка, Анастасия и Глаша — занимались рукоделием. Глаша, как понял Даниил, вязала сыну чулки. Дети, Анна и Тарх, играли. Алексей ещё не пришёл: пропадал на службе в Кремле.

— Низкий поклон вам всем от батюшки и от меня, — сказал Даниил, появляясь на пороге трапезной.

И всё в доме пришло в движение. Тарх стрелой подлетел к отцу и уткнулся в колени. Даниил взял сына на руки, поцеловал его и направился к Глаше, которая шла навстречу. Ульяна, что-то ворча себе под нос, встала со скамьи, обитой алым бархатом, и, благословляя сына, молвила:

— Совсем вы, служилые, отбились от дома. Пойду о трапезе похлопочу.

Анастасия тоже встала, поклонилась Даниилу. Она пополнела, налилась румянцем, душевно была спокойна.

— Поди, в Кремле был, нет бы Алёшу прихватить. Днюет и ночует там.

В её голосе всё-таки прозвучала нотка горечи, а в больших серых глазах Даниил заметил печаль. «Что-то у Алёши в семье неладно», — подумал Даниил.

— Так ведь служба заедает нас, Анастасьюшка, — бодро сказал Даниил.

И опять он подумал о брате: «Нет у него жажды к дому. Сынка загадывает какой год, ан в сухостойную супружница превратилась. Дочушке седьмой годок, уж пора бы рожать другое дитя. Да Бог не даёт».

Анастасия взяла Анну за руку и ушла. Остался Даниил с Глашей и с Тархом. Он обнял жену, почувствовал полноту её живота. Прижал её голову к груди, тихо молвил:

— Понесла, голубушка.

— Шестой месяц уже…

— Дай-то Бог дочушку.

— Так и будет, — ответила Глаша, на удивление похожая на Даниила. Глаза чёрные, нос с малой горбинкой, волосы чёрные. Он улыбнулся: «Только бороды и усов нет».

— Скучаю без вас, дома хочу побыть, а мне одна ноченька-то отпущена.

— И батюшка у меня так: явится на день-другой и опять в отъезд. Доля наша такая, женская. Вот и вяжу всякое то сынку, то маме, то Ане. Да ты присядь. Да ты присядь, Данилушка, устал. А похудел-то как. Одни жилы на тебе. Ну словно борзой.

— И то верно, царские борзые мы. Одно скажу: вот как казанцев утихомирим, так дома буду сиднем сидеть.

— Нет, Данилушка, тебе на роду написано всю жизнь в походах провести. И гадание мне показывает одно: дальнюю дорогу год за годом.

Даниил прошёл к скамье, сел, держа на руках сына, дёргавшего лошадку за нитки. Глаша села рядом, прижалась к его плечу. И ничего в этот миг Даниилу для полного счастья не нужно было. Благостно сидел он с сынком на коленях, с женой, прижавшейся к нему. Так мало выпадало им подобного близкого духовного общения. Даниил уже совсем утвердился в вере, что Глаша ему послана Всевышним за утерю Катюши.

В трапезной появилась матушка с дворовой девицей, они принялись накрывать на стол. Увидев яства, Даниил улыбнулся и признался Глаше:

— А ведь я голоден как волк.

Когда все сели за трапезу, появился Алексей. Он почти бегом приблизился к младшему брату, вытянул его из-за стола, принялся обнимать, тискать.

— Ох, брательник, как я по тебе соскучился! И плохо, что днём не увидел: упросил бы царя-батюшку караван послезавтра отправить. Теперь уж ничего не поделаешь. А тебя государь хвалил. Всё ему донесли: какие башни построил, как обучал пушкарей, как крепость ставил.

— Спасибо, Алёша, а я боюсь этой царской похвалы. Мешает она быть самим собой. Ну да ладно, давай к столу. Хоть вечер вместе проведём, расскажешь, как там, во дворце.

— Во дворце пока всё благостно. Мы довольны царём, царь — нами. Дай-то Бог, чтобы и дальше всё так текло. Однако впереди у нас, Данилушка, трудный год. Что царь отважился порушить Казанское царство — это хорошо. Но сколько кровушки будет пролито!

— Но там же Шиг-Алей, и с ним биться не будем. Воеводы поговаривают: дескать, зачем все затеяли: рать согнали, крепость поставили.

— Полно, братец. С Шиг-Алеем идёт игра. Не тот он человек, чтобы на троне удержаться. Дай Бог, чтобы до весны просидел. Да нам-то его сидение хоть и короткое, а во благо. Силы там накопим, пока казанцы хана Едигера к трону не вернули. Прорвётся Едигер раньше времени, тогда война опять не в нашу пользу пойдёт. И сейчас уже идёт игра за спиной Шиг-Алея. Ведомо нам, что хан Едигер договорился с Ногайской ордой и Крымским ханством единой силой выступить против Руси в будущем году. Одна орда ещё куда ни шло, можно и побить. Но три… Да ежели крымцы хлынут стотысячной лавиной, ногаи тысяч тридцать бросят против нас, да казанцы до семидесяти тысяч соберут — этак и к стольному граду подкатятся. Устоит ли он, неведомо. Вот и нужен нам сегодня Шиг-Алей. Вся беда, Данилушка, нынче в том, что год неурожайный выдался. Не хватит у нас хлеба войско накормить. А ежели оно голодное, сам знаешь, какой спрос с него. Потому и решили затеять игру в кошки-мышки, по одному этих грызунов перебить.

— Вы царские советники, вам и карты в руки, — заметил Даниил. — Радуюсь я, что ты, Алёша, с такими людьми, как Сильвестр да Пересветов[26] стоишь близ царя. А без вас-то царь другим бы был, так мне кажется.

— Ты, Данилушка, держи при себе такие мысли, — посоветовал Алексей.

— Мне их легко держать, я в стороне от стольного града, от дворцовой жизни. Лишь сам с собой думаю о разном. И о том, что мы в великой чести у царя-батюшки, нам надо помнить. Так ноне подсказал мне один боярин.

— Знаю того боярина, да не держи в душе сказанное им.

— Ну коль так, — Даниил поднял кубок с медовухой, — давай, Алёша, выпьем за благость в нашем доме. — И братья выпили.

Трапеза завершилась. Женщины не участвовали в беседе мужчин, лишь посматривали на них: Глафира на Даниила с нежностью, Анастасия на Алексея — настороженно и даже с отчуждением. «И всё-таки у брата в семье какая-то прореха появилась», — вновь подумал Даниил и, посмотрев на Глафиру, дал ей понять, что пора идти в опочивальню.

Утром чуть свет Глафира разбудила крепко спящего Даниила. Вечером они уснули поздно, да тому была причина.

— Пора тебе в путь, сердешный, — сказала Глаша, сама полночи не спавшая близ любимого.

— У-ух, хоть бы ещё чуток дала поспать, — нежно проворчал Даниил.

— Велел ведь разбудить с рассветом.

— Верно, голубушка, — согласился Даниил, приподнялся на локте и уткнулся лицом Глаше в грудь. — Желанная, не хочу никуда от тебя уходить. Вот привяжу сейчас себя к ложу, — смеялся он.

А долг уже звал его. И Даниил встал, быстро оделся, спустился вниз, зашёл в поварню. Глаша налила ему топлёного молока из кринки. Он выпил его, пожевал хлеба, взял приготовленную матушкой суму с кормом. Ульяна уже стояла в дверях: пришла проститься с сыном.

— Ты там береги себя, сынок, — сказала она, перекрестила Даниила и поцеловала. — Батюшке от всех нас низкий поклон.

Даниил уткнулся в плечо матери, поцеловал Глашу и чёрным ходом покинул палаты. Женщины стояли рядом и махали ему руками.

Водный путь от Москвы до Новгорода был Даниилу в новинку. Никогда он по Москве-реке и по Оке не хаживал, а ведь это были реки, протекающие в самом сердце Руси, питающие его. В пути Даниилу не хватало Ивана Пономаря: они всегда вместе в дальний путь уходили. Но, будучи по природе общительным, Даниил проводил время среди стрельцов, рассказывал им о Казанском царстве, сам слушал их байки, присматривался к ним. Ведь стрельцы тоже были воинами нового рода войска, как и его пушкари. И видел Даниил, что близится то время, когда в войске не будет лучников: их сменят стрельцы.

Между тем, пока Даниил плыл со стрельцами и пушками к Свияжску, в Казани снова заварились недобрые дела. Вельможи Казани никак не могли смириться с тем, что Москва в какой раз навязала им в цари Шиг-Алея. Отдав в руки Москвы пятилетнего хана, наследника престола, и его мать, ханшу Сююн-бике, заставив бежать из Казани правителя Кучана, вельможи осознали свои ошибки и вновь взялись чинить препон в налаживании Шиг-Алеем мирной жизни с Москвой. Знать рассчитывала с помощью Шиг-Алея восстановить свою власть на правобережье Волги. Когда этого не случилось, знать пошла на хитрость. В её кругах родился план перевода царства под московскую власть. Однако при этом они хотели сохранить все свои завоевания, чтобы у них остались права на собственность, свободу держать войско, хранить веру отцов, торговать, с кем выгодно.

Царь Шиг-Алей на всё это согласился и позвал в Казань на переговоры московских послов и воевод. Но в день появления русского посольства у ворот Казани в царском дворце произошёл переворот, царём Казанского царства был избран хан Едигер из астраханской династии и за ним были посланы в Астрахань знатные вельможи.

Этими своими действиями казанские правители окончательно подорвали доверие к ним Москвы и царя Ивана Васильевича. Всё должно было решиться только военным путём, ибо Казанское царство висело над Русским государством дамокловым мечом. Во всём этом просветили Даниила Адашева отец и князь Семён Микулинский, когда последний приплыл со стрельцами и пушками в Свияжск.

— Вот и выходит, Адашевы, что мы не напрасно крепость поставили и нам надо укреплять рубежи на правобережье, — заключил беседу князь Семён Микулинский.

А укреплять было что, и, пока земля не промёрзла, вокруг крепости началось возведение укреплений на самых дальних подступах к ней. Три сотни ратников добывали в ближних лесах тонкоствольные деревья, ставили зубьями по рубежам против конницы ордынцев. Были изготовлены туры — корзины в рост человека, которые засыпались землёй, дабы за ними прятались стрельцы и лучники. С юга и юго-востока по Свияжскому мысу поставили пушки. Дозоры уходили далеко от крепости, чтобы вовремя заметить приближение врага. Даниил и Иван Пономарь в эти осенние дни пятьдесят первого года с утра и до позднего вечера не покидали позиций, чтобы вовремя поднять на защиту воинов, которые прятались в землянках от холодов.

В Казани знали о мерах предосторожности, принятых русскими, дабы их не застали врасплох, и потому в течение зимы не совершили ни одного крупного налёта на крепость и даже на рубежи, занятые русскими далеко от крепости. Хан Едигер накапливал силы для летнего наступления. Но русские опередили казанцев. По полой весенней воде из Москвы и многих других городов, стоящих на реках Оке и Волге, двинулась великая водная рать. А как подсохли дороги, из стольного града выступила пешая и конная рать с царским полком и полками правой руки, сторожевым и ертаулом. Шёл с ратью и сам царь Иван Васильевич. Однако в Коломне ему доложили, что к Туле движется Крымская орда хана Девлет-Гирея, и царь отправил три полка на помощь тулякам. Они подошли вовремя и вместе с тульскими ополченцами разбили Крымскую орду, обратив её в бегство.

От Коломны русская рать двинулась двумя путями на Казань. Передовой и Большой полки, полк правой руки шли через Рязань, Шацк, Борончеево Городище. Царский полк, полки левой руки, сторожевой и ертаул шли через Владимир, Муром и тоже вышли к Борончееву Городищу. Оттуда вся пешая рать двинулась к Свияжску.

Перед окружением Казани был в Свияжске большой совет воевод. Вёл его сам царь. А первое слово было дано Даниилу Адашеву. Он знал об этом заранее, потому как его предупредил брат Алексей. Ещё в пути царь сказал Адашеву:

— Ты, Алёша, предупреди брата: ему отчитываться за вояж в Казань. Пусть покажет себя.

Алексей же посоветовал Даниилу взять лист бумаги и нанести на него крепостные стены Казани, как он их видел и запомнил. За день до большого совета Алексей и Даниил вместе нарисовали крепостные стены Казани, обозначили ворота, башни, прочертили речки, отметили озера. А в отдалении Арское городище нанесли. Всё сделанное Даниилом получилось внушительно и понятно воеводам.

Государь открыл совет и сказал:

— Теперь вам поведает про Казань воевода Даниил, сын Адашев. Он два года назад кружил близ неё и внутри.

— Спасибо, государь-батюшка, — с поклоном отозвался Даниил. — А поведать мне есть о чём. Как увидел я казанские стены, осматривая их, то понял, что они самой природой защищены. — Даниил поднял серый лист. — Вот она, крепость, в окружении рек и рвов. Вот река Казанка, она протекает с северо-востока под самыми стенами. По южной и западной сторонам там течёт река Булак. Это гнилая река, берега у неё болотистые, дно топкое. Вытекает она из озера Кабан. Самые удобные позиции для наступления и приступа — с восточной стороны и частично с северо-восточной. Но там за спиной у войска будет река Казанка. А если о восточной стороне сказать полнее, то за спиной у рати будет Арское городище, из которого всегда могут прихлынуть ордынцы. С востока перед крепостью тоже есть преграды — глубокий ров с водой, наполняемый из озера Поганого. Стены крепости всюду деревянные. Лишь одна из башен каменная — это Даирова башня. Стоит она близ самой речки Казанки на западном углу. Помнить надо всем, что за спиной у нас с южной и юго-восточной стороны будет гулять князь Епанча из Засеки. Сколько у него войска, того не ведаю.

— А сколько у казанцев пушек, ты видел? — спросил Иван Васильевич.

— Видели мы с Иваном Пономарём, но, может быть, не всё. Я позже насчитал из башни князя Шемордана сорок семь. Башня царит над городом, и почти все стены крепости видны.

— И что вы думаете, воеводы? — спросил царь.

— Спасибо сыну Адашеву, он хорошо нам помог, — отозвался князь Андрей Курбский. — А думать следует о том, как лучше расставить полки. Нужно с Даниилом согласиться, что Казань стоит в великой крепости. Как не пожалеем пороху да ядер, так и разобьём сей орех.

— Туры надо поставить. Брёвен побольше подвезти, дабы рвы заваливать. Через Булак мост навести, — выразил своё мнение князь Юрий Пронский.

Вставил своё слово и дьяк Иван Выродков. Он помогал Фёдору Адашеву, когда возводили крепость Свияжск.

— У нас осталась башня несобранная. Хорошо бы её перенести под Казань. Слышал я от Даниила, что стены у казанцев шесть сажен. А нам бы поднять ту башню на семь сажен, и будем с неё стрелять из пушек и пищалей по городу.

— Ты и поставишь ту башню на Арском поле, — указав на дьяка Выродкова перстом, молвил Иван Васильевич.

— Спасибо, батюшка-государь, исполню, как сказано.

Так и появится на Арском поле башня Ивана Выродкова.

В эти же дни, после военного совета, началось движение русской рати к Казани. Пошло стопятидесятитысячное войско. Были пущены в дело все суда, прибывшие с верховьев Волги, с Москвы-реки. Их набралось больше сотни. Воеводы Андрей Горбатый-Шуйский, Андрей Курбский, Михаил Воротынский решили переправлять свои полки на левый берег под покровом ночи. Знали они, что казанцы не рискнут делать вылазку против них ночью. Переправив первые тысячи воинов, воеводы позаботились и о пушках Даниила Адашева. В его распоряжении по воле царя было отдано с пушкарями «по прибору» сто пятьдесят пушек, и они были уже распределены по полкам.

Первым на левый берег Волги переправился сторожевой полк Фёдора Львова, которому по расписанию предстояло встать с западной стороны по берегу реки Булак. Дальше от него располагался по берегу реки Казанки полк правой руки. Пришла очередь выйти на рубеж и разведывательному полку князя Семёна Микулинского. Ему достался трудный и опасный рубеж осады. Справа от полка и за его спиной протекала река Казанка. Впереди высились две крепостных башни, ворота, которые каждый миг могли распахнуться и выпустить тысячи конных казанцев. Слишком близко к стене вынужден был встать полк ертаул, и пришлось воинам сразу же ставить туры для защиты от стрел ордынцев. Среди тех, кто ставил туры у Микулинского, был и Алексей Адашев. За ертаулом уже на рассвете отправился за Волгу передовой полк Юрия Пронского. Его воины благополучно переправились по наведённому мосту через реку Булак, прошли вдоль стен к Арскому полю и уже готовы были занять позиции. Ничто не предвещало беду. Казань казалась вымершим городом. На стенах не было видно даже дозорных. И никто из русских воинов не обратил внимания на тихий скрип двух городских ворот. Только тогда, когда из тех и других стремительно вылетели две конные лавины, русские успели принять боевой порядок и встретить врага выстрелами из пищалей и тысячами стрел. Но это не остановило врага. Вслед за конными лавинами из ворот сотня за сотней выбегали пешие воины и бежали к месту завязавшейся сечи. Но на помощь полку Юрия Пронского уже спешили воины князя Семёна Микулинского. По подбегавшей пешей орде открыли огонь пушки Даниила Адашева. Тут же подоспел большой отряд боярских детей, которые по своему долгу должны были поспевать туда, где бой складывался не в пользу русских.

И татары не выдержали натиска с трёх сторон. Теряя раненых и убитых, они поторопились укрыться за городскими воротами. А полк Пронского уже действовал расчётливо и отсёк часть отступающих в крепость. Около сотни казанцев было взято в плен.

Захлопнулись городские ворота, за ними были поставлены тараны. Казанцы вновь затаились, наблюдая с крепостных стен и башен, как русские полки брали в крепкий хомут их крепость. В казанских мечетях в этот час началась утренняя служба, и муэдзины с минаретов призывали мусульман на молитву.

Русские полки той порой продолжали беспрепятственно занимать позиции вокруг крепости. На главном направлении против Аталыковых ворот встал Большой полк князя Михаила Воротынского. В осаде Казани по воле царя Ивана Васильевича принимал участие и двухтысячный отряд татар, призванных на службу ещё царём Шиг-Алеем. Теперь он сам возглавлял этот отряд. Шиг-Алей расположился между полком левой руки и Большим полком вдоль реки Булак.

Заняли свои места и пушкари Даниила Адашева. По нескольку пушек было поставлено против каждых крепостных ворот. Первый день осады показал, как опасно оставлять ворота без присмотра. У Аталыковых ворот возле самой тяжёлой пушки стояли братья Касьян и Прохор. Младший брат таскал за собой вместе с пушкой молот, с коим работал в сельской кузнице. Знатное оружие, считал он, вернее всякой сабельки и меча. Даниил разыскал главного воеводу князя Михаила Воротынского, доложил:

— Батюшка-князь, пушечный наряд числом сто пятьдесят на позициях.

— Спасибо, воевода Адаш. Теперь тебе должно башню дьяка Ивана Выродкова поставить.

— За тем и пришёл. Только башней Выродкова её случайно назвали. В Борисоглебском под Костромой она срублена. А поставить её, я думаю, нужно на Большом полку.

— Почему так считаешь? Уж не в лесть ли мне?

— Никакой лести, батюшка-воевода. Я уже говорил, что по позициям Большого полка может ударить в спину князь Епанча из Засеки. А это очень опасно.

— Убедил. Так и ставь против Аталыковых ворот. Да подними к утру. Пусть дивятся казанцы русской сноровке.

— Так и будет, — ответил Даниил.

С неизменным своим спутником Иваном Пономарём он поскакал на переправу через речку Булак. К этому времени две сотни ратников, что наводили переправу, уже освободились, и Даниил распорядился перевезти их на судах на правый берег Волги. Вот и сруб башни лежит в бунте. Ратники ждут дела.

— Давай, Ванюша, командуй. По брёвнышку, по брёвнышку — да на левый берег. А я к батюшке сбегаю. Давно его не видел, а он не бережёт себя.

Но Даниилу не удалось на сей раз встретиться с отцом. Едва он поскакал в Свияжск, как началась буря. Мощные порывы ветра легко перевёртывали на Волге суда и выбрасывали их на берег, ломались деревья, ливень хлестал стеной. Кружили вихри. И на Свияге было перевёрнуто несколько судов с кормом для войска. Буря как налетела неожиданно, так и стихла, оставив после себя хаос, поломанные деревья, снесённые крыши в крепости, перевёрнутые суда. А ещё словно бы разбудила казанцев. Едва они увидели, что против Аталыковых ворот русские ставят деревянную башню, как попытались захватить её. В пятницу, 26 августа, уже под вечер, казанцы распахнули ворота, и на Арское поле хлынула конная лавина. По ней ударили пушки Адашева, стреляли почти в упор, ядра прокладывали «улицы», но лавина мчалась. За нею выбежали пешие казанцы. Завязалась сеча. Пушкари уже не могли стрелять, они схватились за мечи, ввязались в бой. Прохор орудовал своим молотом. Закреплённый на руке кожаным ремнём, молот кружил над головой Прохора, и перед ним, как перед ядрами, раскрывалась «улица». Вновь татары не выдержали, побежали в крепость. И снова им вслед стреляли пушки, летели тысячи стрел. «Бысть яки гром великий и блистания от многого пушечного и пищального стреляния и дымного курения».

Князь Михаил Воротынский воспользовался отступлением татар, придвинул свой полк к стенам крепости на шестьдесят сажен и велел ставить туры и окапываться. На другой и на третий день татары вновь делали вылазки из Аталыковых ворот, пытаясь отбить у русских башню и ближние к крепости туры, но им это не удавалось.

По всей окружности казанских стен полки всё ближе приближались к ним, всё ближе были к Казани. Пушки Даниила Адашева начинали обстрел города и крепостных стен с утра и били до позднего вечера. Ядра постепенно разрушали стены, делали в них проломы. Но татары тут же ставили к проломам срубы и засыпали их землёй. Они сами искали пути неожиданных нападений на русский стан, и в конце августа — ещё не наступил рассвет, ещё пушки не выстрелили ни разу — в нём возникла тревога.

Дал наконец знать о себе князь Епанча. Сосредоточившись за ночь в Арском лесу, он на рассвете выскочил на Арское поле конной лавиной с целью напасть на Большой полк со спины. Но дозоры, охранявшие тыл, вовремя забили тревогу, открыли стрельбу из пищалей и успели уйти под защиту туров. Тут же пушкари открыли по конной лавине огонь из пушек. У борисоглебских охотников это получалось хорошо. Наученные меткой стрельбе, они прорубали в конной лавине «просеки». Внезапное нападение орды Епанчи захлебнулось в собственной крови.

Однако князь Епанча на том не успокоился. Через два дня он попытался совершить налёт на передовой полк. Однако на совете воевод было решено устроить князю засаду. С правобережья Волги позвали запасной полк князя Андрея Горбатого-Шуйского, «мужа зело разумного и почтенного», и поручили ему ночью встать на опушке леса близ Арского поля и затаиться. Когда утром 30 августа орда князя Епанчи выкатилась на Арское поле, воины передового полка сделали обманный манёвр: побежали за туры, вглубь оборонительного рубежа. Лишь только азартные конники достигли туров, им в бок ударили ратники князя Андрея. Орда Епанчи оказалась между молотом и наковальней. Ей ничего не оставалось, как сражаться и с честью погибнуть. Но князь Епанча сумел-таки вывести из безнадёжного боя часть своих воинов. Их преследовали несколько вёрст, но они успели скрыться за речкой Килари. В этой короткой сече передовой полк князя Юрия Пронского взял в плен триста сорок татарских воинов.

Царь Иван Васильевич решил воспользоваться пленными и начал переговоры с казанцами и ханом Едигером о мире. Повелением царя всех пленных привязали к кольям и выставили за турами против Царских ворот. Государь выслал на переговоры сановников, и среди них был Алексей Адашев. Они кричали казанцам, что царь Иван Васильевич отпустит всех пленных, как только начнутся переговоры о мире и казанцы сдадут город.

Услышав такое предложение, татары загалдели: дескать, подождите, скоро дадим ответ. Ждать пришлось не так долго. В русский стан полетели со стен тысячи стрел, но метали их казанцы в своих сородичей, крича при этом: «Лучше видеть вас мёртвыми от наших рук, чем посеченными гяурами необрезанными». Царь Иван Васильевич и все в русском стане поняли, что мира с казанцами не будет, и с этого часа началась подготовка к штурму твердыни. Был совет воевод, и на нём решили сделать под стены и башни подкопы и взорвать их минами. Даниилу Адашеву и привезённому из Москвы немецкому инженеру Эразму дали в помощь Алексея Адашева и князя Василия Серебряного. Была собрана артель плотников, мастеров по подкопам, готовились плахи на настилы, стойки крепи. Главный воевода Михаил Воротынский сказал Даниилу:

— От тебя, сын Адашев, да от Эразма зависит дело, к окончанию коего мы идём. Да не поимейте сраму.

Даниил это понимал и знал, что с подкопом надо, спешить, потому как в конце августа пошли проливные дожди. Копать при такой погоде подземные ходы сложно и опасно, каждый шаг придётся брать с бою, да крепи должны быть надёжные.

— И откуда эти дожди навалились, — досадовал Даниил. — Ведь пора бабьего лета…

Иван Пономарь ответил на это так:

— Колдовством казанцы напускают на нас непогоду. При восходе солнца старики и старухи поднимаются на городскую стену и зовут на службу сатану. По его воле в чистое небо наползают чёрные тучи…

— Вот я тебе и поручаю прибить этого сатану, — пошутил Даниил.

Но шутки шутками, а дело надо было двигать вперёд. К этому времени донские казаки — а их было в русском стане около тысячи — захватили каменную Даирову башню. Даниил знал, что неподалёку от неё есть тайник с проточной водой из Казанки. Собрав отряд землекопов и плотников, Даниил и Эразм повели их в Даирову башню и поставили делать подкоп к тайнику. В это же время начали вести подкоп к главной цели — к Царским воротам — и повели третий подкоп — под угловую башню на позициях Большого полка. Через десять дней подкоп к тайнику с водой был подведён. Даниил с Эразмом спустились в него, и при них была заложена первая большая мина. Понадобилось десять бочек пороха.

Вечером 3 сентября Даниил доложил князю Михаилу Воротынскому о том, что первый подкоп готов, мина заложена.

— Ну, с Богом, завтра чуть свет и взрывайте, — ответил князь.

И утром 4 сентября был взорван первый подкоп близ тайника с водой. Обрушилась часть стены, и источник воды был уничтожен. Казанцы остались без питьевой воды. Но другие заряды ещё не приводились в действие. Лазутчики донесли главному воеводе, что в Арском городище собираются большие силы ордынцев и они могут помешать штурму.

Царь Иван Васильевич повелел уничтожить Арское городище и послал туда два запасных полка. Во главе их стоял князь Андрей Горбатый-Шуйский. На подходе к Арскому городищу он вынужден был задержаться и уничтожить отряд казанцев, засевших в остроге. Но это не помешало успешно окружить Арское городище и захватить его.

«С падением Арского городища, с уничтожением острога на пути к нему и очищением от татарских отрядов земель до Арска и было связано начало штурма Казани».

Весь конец сентября Даниил не покидал позиций Большого полка. Здесь день и ночь шла подготовка к штурму. В Аталыковы ворота должны были первыми ворваться воины князя Михаила Воротынского. Он распорядился придвинуть туры всего полка к самому рву, и теперь между крепостной стеной и русскими позициями был только ров в три сажени шириной и около семи сажен глубиной. Такой ров было нелегко одолеть, и по ночам его заваливали землёй, поднося её с поля в рогожных кулях. Туда же валили порубленный кустарник, деревья, брёвна — всё, что заполняло глубину. И на этих работах трудились пушкари Даниила. Каждую ночь половина наряда уходила ко рву, в поле, все таскали землю. Прохор каждый раз приносил по два куля и ещё смеялся: «Маловаты они».

Русским воинам доставалось в ночные часы от татар. Они были так близко к стене, что, заметив у рвов «тень», стреляли в неё из луков и поражали своих врагов. Татар приходилось пугать огнём из пищалей.

Если ночью Даниил был у рвов со своими воинами, то днём он поднимался на башню Ивана Выродкова и наблюдал оттуда за казанской стороной. Но город всё-таки просматривался с башни плохо, были видны лишь крыши домов. Зато на крепостных стенах Даниил видел всё, в том числе пушки. Но последнее время казанцы почти не стреляли: видимо, у них было неважно с пороховыми зарядами, с ядрами. Может, они берегли их на случай штурма, размышлял Даниил. «Да хорошо бы в башне положили свои пороховые запасы. То-то грохнет», — веселился он, когда осматривал крепостные стены.

В эти дни Даниил не забывал побывать на берегу Волги против Казани. С верховьев Волги, по Москве-реке, по Оке, из городов и из стольного града шли и шли к Казани суда со всем тем, в чём нуждались полки. Прибывали грузы и для Даниила: то новые пушки доставят, то ядра и пороховые заряды, фитили. Оказалось, с наступлением штурма у пушкарей Даниила не будет ни в чём недостатка. Всем были обеспечены пушкари, даже с прокормом у них было посытнее, чем у стрельцов и лучников. Так ведь с пустым животом пушки не потягаешь с места на место, и потому пушкарям подбрасывали лишний воз пищи, с тем, чтобы они лучше и веселее управлялись со своими делами.

Однако, готовясь к штурму, русские полки прозевали очередную вылазку татар, и по этой причине Большой полк понёс значительные потери. Эта вылазка была отчаянной и походила на действия обречённых. Они, пешие, ворвались на позиции Большого полка. Им всего-то надо было одолеть из крепости за линию туров не больше пятнадцати сажен. И завязалась упорная сеча. Сам воевода Михаил Воротынский бросился в гущу боя и был бы убит, если бы не крепкая кольчуга. И всё-таки он получил две раны на лице. Воеводу Петра Морозова вынес с поля сечи полуживым пушкарь Прохор. Даниил был в это время в башне и сам стрелял из пушки по выбегавшим из ворот татарским воинам. И весь его пушечный наряд палил по городу. Ядра уже разрушали стены, ворота. Ратники передового полка захватили Арскую башню. Всё походило на начало штурма. Татары сами подожгли подъёмные мосты и о вылазках уже не помышляли.

Близился решительный день приступа. Наступил всенародный праздник православных христиан — день Покрова Пресвятой Богородицы. В русском стане царило большое оживление. В полотняных храмах архистратига Михаила, Христовой мученицы Екатерины и чудотворца Сергия прошли молебны. И в этот же день было получено повеление государя приступить 2 октября к последнему штурму Казанской твердыни. Но, отдав такое повеление, царь Иван Васильевич в последний раз послал своих уполномоченных вести переговоры о мире. Он не хотел, чтобы завтрашний день унёс жизни десятков тысяч русичей и казанцев. Выборными от царя на переговоры шли татарские посланцы от горных людей правобережья. Шли они во главе с Камай-Мурзой. Подойдя к Аталыковым воротам, Камай-Мурза возвестил: «Слушайте, слушайте, казанцы! Русский государь гнев свой отдаёт и не сделает казанцам никакого лиха, если они согласятся бить ему челом и выдадут изменников!»

— Не бьём челом! — кричали в ответ со стен казанцы и пускали в Камай-Мурзу стрелы. И были слышны новые голоса: — На стенах Русь, на башнях Русь! Так что ж? Мы все другую стену установим. И все помрём или отсидимся!

Наступила последняя ночь. В главный подкоп вкатили сорок восемь бочек пороха. Поставили фитили. Даниил и Эразм были вместе с минёрами: ведь им отвечать, ежели взрыв не произойдёт. И вот прорезался рассвет. Даниил и Иван Пономарь сели на коней и помчались ко второму подкопу, подведённому к угловой башне, стоявшей на стыке южной и восточной стен. Там, в пролом после взрыва, пойдёт отряд царевича Шиг-Алея. Проверив закладку заряда, фитили, Даниил и минёры покинули подкоп. Воевода поехал к шатру Шиг-Алея. Тот стоял рядом с шатром и смотрел на восход солнца. И в это время у Аталыковых ворот раздался мощный взрыв, в воздух взлетели брёвна, люди, земля. Ещё не осели тучи гари и пыли, как прогремел взрыв неподалёку от шатра Шиг-Алея. Взрывная волна сорвала шатёр, в воздух, как и у Аталыковых ворот, взметнулись брёвна, орудия и всё, что было на стенах и в башне.

— Путь в Казань тебе, царевич Шиг-Алей, открыт, — сказал Даниил.

Следом за взрывами ударили по городу все сто пятьдесят пушек. Даниил с Иваном скакали от одного орудия к другому и подбадривали пушкарей:

— Поддайте! Поддайте! Не жалейте ядер и зарядов!

Огонь вылетал из восьми бойниц башни Ивана Выродкова.

Оттуда же били по городу из пищалей стрельцы. И двинулась на штурм пешая рать. Большой полк Михаила Воротынского первым ворвался в город и на стены крепости. Ратники заполонили улицы. Казанцы стреляли по ним уже из окон домов. Вслед за воинами Большого полка в город вломились воины Шиг-Алея. А их подпирал царский полк. Государь послал своих удальцов не только для того, чтобы бились с казанцами, но и для того, чтобы не допустили грабежа горожан. Но им всё-таки пришлось вступить в сечу, потому как татары не отдавали без боя ни одного дома, ни одной улицы, ни одного переулка.

Даниилу важно было знать, как идут дела у его пушкарей на других участках наступления, и он поскакал с Иваном Пономарём по кругу от орудия к орудию. Они побывали на позициях передового полка, ертаула и сторожевого полка, которые тоже пошли на штурм. Пушкари всюду сумели разбить ворота, сделать проёмы в стенах. Но, когда к ним приблизились русские воины, стрелять из пушек стало опасно. Иван подсказал Даниилу заманчивую идею:

— Может, нам идти вместе с ратниками в город?

— Да я бы с радостью послал туда пушки, но сам знаешь, там для них нет простора. Давай посмотрим, как идёт дело на позициях левого полка. Там что-то тихо.

Они прискакали на позиции этого полка и были удивлены, что он ещё даже не пытался идти на штурм.

— В чём дело? — спросил Даниил своих пушкарей.

— Дак речка Булак препона: топь, гниль, хуже болота. Потому мосты наводят, — ответил борисоглебский Касьян.

— Продолжайте бить по стенам, делайте проломы, — велел Даниил своим пушкарям.

Обскакав по кругу всех пушкарей и подумав, что они в день штурма выполнили свою задачу, Даниил решил, что ему надо побывать в городе. Сбив небольшой отряд из пушкарей, большей частью из борисоглебских, Даниил вместе с Иваном повёл их в Казань. Вначале Даниил думал посмотреть, понадобятся ли в городе пушки, но на поверку вышло, что там им нет дыхания и простора. Улицы были забиты воинами, которые теперь штурмовали дома. Многие воины шли за своими тысяцкими и воеводами, пробиваясь к центру города — к царскому дворцу. Близ главной мечети, где вёл службу сам верховный муфтий Куль-Шерифмолны, Даниил услышал удары таранов и повёл своих воинов к мечети. Возле неё шло настоящее сражение. Мусульмане защищали свою святыню и дрались с отчаянием обречённых. Но слишком много было наступающих, и защитники мечети вынуждены были отступить в неё и закрыли врата. Русские воины уже пробивали их таранами. Муфтий ещё призывал мусульман биться с неверными, но они, охваченные паникой, искали спасения. И, пока воины протаранивали ворота, казанцы подземным переходом покинули мечеть и оказались в конюшнях на царском дворе.

Близ хана Едигера, укрывшегося на царском дворе, собралось более двух тысяч воинов. Среди них был храбрый князь Харыбай. Он подошёл к хану Едигеру и произнёс:

— Царь и повелитель, у нас есть лишь одно спасение: лес. Я поведу тебя и воинов к нему. — Он приказал своим воинам открыть ворота на хозяйственный двор и позвал за собой Едигера: — Идём, мой царь, там наше спасение.

Но едва татары покинули царский двор и через хозяйственный двор вышли в узкую улочку, как впереди у них очутился заслон. По улочке воины сторожевого полка, которых вёл князь Андрей Курбский, гнали защитников крепостной стены северной стороны. Князь Харыбай врезался в гущу отступающих воинов и вместе со своими нукерами попытался пробиться через ряды ратников Курбского. Но Харыбаю не удалось прорваться к лесу. В это время в спину казанцам ударили ратники царского полка, и хан Едигер со своими воинами оказался зажатым с двух сторон.

Вскоре плотная толпа татар стала на глазах таять. Казанцы просачивались во дворы, в дома и оттуда бежали, мчались к проломам крепостной стены, чтобы добраться до леса и скрыться там. Когда же близ хана Едигера не стало храброго Харыбая, кто-то из вельмож побежал навстречу русским и закричал:

— С нами царь Едигер, и мы сдаёмся на вашу милость!

— Давай сюда хана Едигера! — ответил воевода боярин Пётр Морозов.

— Возьмите его сами, вот он! — И вельможа показал на Едигера.

Однако окружавшие хана нукеры не были намерены сдаваться в плен, они вскинули сабли, готовые к сече. Воины царского полка и отряда Андрея Курбского двинулись навстречу друг другу, и ряды нукеров таяли и таяли вокруг Едигера. А он уже смирился со своей участью и ждал пленения как избавления от всего того, что выпало на его долю в Казани.

Покинув хана Едигера, тысячная толпа казанских воинов добралась-таки до городских ворот, до проломов в крепостных стенах и вышла на позиции полка правой руки, который уже дрался в городе. Однако пушкари Даниила Адашева оставались на месте. Пятнадцать пушек стояли почти рядом, нацеленные на ворота крепости и заряженные, лишь фитили поднеси. Пушкарь Кирьян, богатырь под стать Прохору, увидев бегущих татар, крикнул:

— Бейте их! Бейте!

И полетели в набегающих ядра. Одни метнулись к реке Казанке, другие бежали вдоль крепостных стен. А из ворот выкатывались новые волны, и пушкари едва успевали заряжать пушки, сделать выстрелы, чтобы не подпустить татар близко. И всё-таки татарские воины пошли напролом. Они добрались до пушкарей, и завязалась схватка. Кирьян бился мечом, и к нему никто не мог подступиться: он рубил направо и налево. На помощь пушкарям подоспели воины разведывательного полка Семёна Микулинского. Это был резерв князя, и он выполнил свою роль. Татары уже не думали о сече, только о спасении бегством. И сотни три татарских воинов успели-таки скрыться в зарослях кустарников, в лесу. Их никто не преследовал.

А бой по городу продолжал кипеть. Полк левой руки ещё не захватил крепостную стену на своём участке. Тому мешали топкие берега речки Булак. Её пришлось чуть ли не всю замостить, и вели ратники работы под обстрелом со стен. Стрельцы сбивали татарских лучников с них, но на место убитых появлялись живые, и бой не утихал ни на минуту. Наконец часть полка левой руки ворвалась в угловой пролом, где была взорвана башня, и воины поднялись на стены, навязали врагу бой и вскоре очистили их. Полк левой руки вошёл в город, и князь Михаил Глинский повёл его на штурм улиц.

В центре города бои шли за каждый дом. Даниил Адашев со своими пушкарями добрался наконец до подворья князя Епанчи из Засеки. Видел он это подворье с башни князя Шемордана, и оно было похоже на малую крепость с заплотом из брёвен, с помостом вдоль стен. Конечно, Даниилу с его полусотней воинов ничего бы не удалось сделать, если бы не подоспела тысяча воинов ертаулов Семёна Микулинского. Разведчики нашли брёвна и, протаранив ими ворота, вломились во двор. Отряд Адашева вошёл следом, и Даниил повёл его к чёрному входу палат Епанчи. Там он увидел огромное скопление женщин, у многих на руках были дети. В дверях женщины давили друг друга, стремясь прорваться в дом. Даниил был озадачен. Он никогда не думал воевать против женщин. А они, увидев русских, заголосили, закричали, замахали руками, словно прогоняли докучливых посетителей со двора. Даниил спросил Ивана:

— Ну что будем делать?

— Да не надо их трогать, пусть себе стоят.

— Но ведь нужно проникнуть в дом! Там могут быть татарские воины!

Даниил и Иван вернулись к главному крыльцу и увидели, что русские воины ломают двери. Им это вскоре удалось, и они проникли в дом. Даниил поспешил за ними и каково же было его удивление от того, что он увидел. В большом зале сидело на полу с грудными младенцами на руках не менее двухсот женщин. Они со страхом глядели на русских воинов и, как заметил Даниил, посматривали на лестницу, ведущую на второй ярус. Он тихо сказал Ивану:

— Здесь что-то не так. Женщины уверены, что мы их не тронем, но сами что-то скрывают.

И вдруг в середине зала поднялась женщина с ребёнком на руках. Лицо её было скрыто чадрой. Шагая через ноги и плечи сидящих женщин, она двинулась к Даниилу и Ивану. Её пытались остановить, хватали за подол, она отбивалась одной рукой, но шла и шла. И Даниил шагнул ей навстречу, протянул руку и вывел из толпы сидящих женщин; она неслышно сказала ему:

— Я русская полонянка, а за моей спиной все татарские женщины. Нас пригнали сюда утром, и мы сидим здесь под страхом смерти. Там, наверху, сотни две нукеров, и они ждут ночи, чтобы уйти отсюда.

Даниил видел дом Епанчи и понял, что наверху могут спрятаться и три сотни воинов, если это нукеры, если идти на них с боем, то они будут драться до последнего. Они ринутся вниз, пытаясь уйти из дома, и устроят сечу среди женщин. У нукеров нет жалости к этим женщинам, даже если среди них есть сёстры, матери, жёны этих воинов. Времени долго думать не было, решение должно родиться сразу, и Даниил отважился идти к нукерам на переговоры один. Он потянул женщину за руку, приблизил её к Ивану и сказал:

— Береги её. — Обратился к воинам, стоявшим в сенях: — Я иду на мирные переговоры.

Но едва Даниил сделал несколько шагов через ноги сидящих женщин, как с лестницы прилетела стрела и в ладони от сердца впилась ему в кольчугу под левой рукой. Это было жестокое предупреждение. Даниил понял, что мирным переговорам не быть. Всё-таки он крикнул по-татарски:

— Я русский воевода и иду к вам с миром! Не стреляйте!

— Мы тебе не верим! Пусть придёт сам русский царь!

— Его нет в Казани. Но есть царь Шиг-Алей.

— Он нам не нужен.

— Чего же вы хотите?

— Чтобы вы покинули наш юрт[27]!

— Того не будет, пока ваш юрт не присягнёт на верность России.

— Присягнём или нет, ты этого не узнаешь.

Мгновение — и Даниил присел. Стрела пролетела над ним.

Даниил выпрямился.

— Так нельзя. Я же беззащитный пред вами.

— Гяур, ты должен умереть!

Но в сей миг прогремел выстрел из пищали, и с лестницы упал человек. За спиной Даниила раздался голос князя Семёна Микулинского:

— Адашев, не играй с огнём! Иди сюда!

Даниил вернулся в сени, которые с лестницы на второй ярус не просматривались.

— Но что же делать? — спросил он князя.

Семён Микулинский только что подошёл к дому князя Епанчи, но сразу разобрался в том, что здесь происходит.

— С ними надо поступить так, как они поступили со своими женщинами. Жестоко, но с нашей стороны это будет справедливо. Иди за пушками, кати пяток. Поставим и расстреляем их!

— А женщины?

— Иди-иди, а с ними я разберусь…

Даниил послал Ивана Пономаря за пушками к ближним воротам.

— Давай, Ваня, быстро к Аталыковым воротам и пять пушек на двор…

— Исполню, воевода, — ответил Пономарь, сел на коня и поскакал.

Даниил в это время осматривал палаты князя Шемордана. Жалел, что не суждено с ним встретиться. Его казнили ещё при малолетнем хане и ханше Сююн-бике. Теперь вот и палаты его, самые красивые в Казани, могут разрушиться, потому как там тоже засели казанцы.

Той порой князь Микулинский распорядился пушками быстро и просто. Он взял лестницу на второй ярус под прицел пищалей, запустил двести своих воинов в зал, кои часть женщин вынесли на руках, часть вывели, и уже через десять минут зал был пуст. Прогнали женщин из поварни, из камор — весь низ был очищен от них. Велели им сидеть в углу двора. И вот появились конные упряжки с пушками. Их поставили в ряд по заплоту у ворот так, чтобы те, кто засел в доме, не могли достать их стрелами, но видели, как пушкари заряжают пушки, подносят к ним фитили. Когда всё было готово, князь Микулинский сказал Даниилу:

— Теперь за тобой слово, Адашев. Пушки-то ведь твои.

— Спасибо за доверие, князь-батюшка.

Даниил подошёл к пушкарям.

— Касьян, — сказал он наводчику первой пушки, — посмотри на светёлку. Красивая она?

— Красивая, воевода.

— А есть в ней кто?

— Чую, как в улье пчёл. И жалами целятся.

— Снеси эту светёлку!

— Так это мы за милую душу. — Он крикнул брату: — Эй, Киря, давай в две пушки по окнам светёлки!

Касьян склонился к пушке, поправил её, чтобы выстрелить вверх, и поднёс фитиль. Раздался выстрел.

Ядро пробило светлицу. Тут же прозвучал второй выстрел, и в светлице стало что-то рушиться, заваливаться.

— Пушкари, навести по окнам второго яруса! — распорядился Даниил.

— Так держать, — подсказал Даниилу князь Микулинский.

— А по-иному и не быть, — отозвался Даниил и добавил: — Молвил ты, князь-батюшка, что последнее слово за мною. Вот и пойду, донесу его до обречённых.

В Казани уже наступила тишина. На царском дворце взметнулся стяг Русского государства. В городе не было слышно выстрелов пищалей, пушек, лишь кое-где раздавались крики, звон сабель: русские штурмовали последние дома, занятые казанцами. Даниил шёл в этой тишине по двору, вымощенному камнем, и его шаги гулко звенели. Он подошёл к окнам, одно из которых было полуоткрыто.

— Воины славной Казани, нукеры, последний раз призываю вас сдаться на милость царя-батюшки всея Руси. Пушки заряжены, смотрят на вас. Вы слышали предупредительные выстрелы. На размышления вам счету до ста. Или сдаётесь, или мы стреляем. Раз, два, три, четыре, пять…

В это мгновение окно распахнулось, и в Даниила выпустили стрелу из лука. Но стрелка, очевидно, подтолкнули, и она улетела в сторону.

— Даниил, остерегись! — крикнул князь Микулинский.

К Адашеву бежал Пономарь, чтобы защитить его своей грудью. А Даниил продолжал считать:

— Восемьдесят один, восемьдесят два, восемьдесят три…

Вновь распахнулось окно, и показался человек с белым платком в руке.

— Выходите по одному! — крикнул Даниил.

— Но мы хотим знать, будут ли нам сохранены жизнь и свобода?

— Царь вас помилует, как миловал Тюбяк-Чекурчу и Шиг-Алея. Счёт окончен, выходите!

— Мы выходим, — последовал ответ.

— Ертаульцы, к крыльцу! Встать по обе стороны! Да заднее крыльцо перекройте! — крикнул своим воинам Микулинский.

И тотчас человек тридцать побежали исполнять волю князя. Все во дворе замерли. Минуты тянулись, как вечность. Но вот показался первый нукер — высокий, сильный воин — с платком в руке. В другой руке он держал саблю, которую бережно положил на землю. Появился второй, третий, четвёртый воин. И пошли, пошли… Многие бросали сабли со злостью, и не было в глазах смирения. Они ещё надеялись отомстить гяурам. Вышли из палат князя Епанчи из Засеки триста сорок три воина отборной гвардии хана Едигера. Они сдались потому, что знали: хан Едигер пленён. В разбитой светёлке воины Микулинского нашли семь трупов.

— Вот и всё, князь-батюшка. Моё слово прозвучало, — сказал князю Микулинскому Даниил.

— Ты настоящий воевода, — только и ответил князь. — Веди же их к царю. Это твоя добыча.

— Уволь, князь-батюшка. Мне надо к пушкам мчать, — проговорил Даниил, а сам, пройдя вглубь двора, где тесной толпой стояли женщины, сказал им:

— Идите по домам. Ничьей власти над вами нет.

Казань погружалась в сумерки. Где-то в стороне Аталыковых ворот что-то горело, оттуда несло смрадом. Всюду на улицах были русские воины, и они не знали, что делать: всё так неожиданно завершилось. Даниил с Иваном ехали по городу и оба молчали. Лишь когда услышали, как один воин сказал другому: «Щей бы сейчас с белыми грибками похлебать да к бабе под бок — вот сладость!» — Даниил нервно засмеялся и воскликнул:

— Ванюша, а ведь мы одолели сильного ворога!

— Одолели, побратим. Теперь бы и правда к щам поближе, — отозвался Пономарь.

Позже русские историки писали: «Итак Казань взята, взят этот беспокойный татарский юрт, положен конец этой страшной соседке! Дорого поплатилась она за всё зло, которое в продолжение целого века наносила нашему отечеству… Велика была радость войска и, особенно, молодого царя, когда они увидели, что страшные шестинедельные усилия их увенчались наконец таким блестящим успехом».

Русь праздновала, ликовала и гудела от всенародного веселья. Русское государство освободилось от векового страха, приносимого набегами жестокой Казанской орды, разорением городов и селений, избавилось от угона в рабство десятков тысяч русичей. Вздохнули свободно земледельцы, выводя на защищённые земли лошадей, чтобы вспахать залежи. Почувствовали полноту жизни горожане, не боясь, что налетит орда и сожжёт город.

В честь победы над Казанским царством в Москве у Кремля был заложен первый камень Покровского собора, или, как его назовут позже, храма Василия Блаженного. В церквях и соборах Москвы каждый день шли молебны, православные христиане возносили хвалу Спасителю за то, что помог одолеть разбойную орду. Да правились и панихиды по тысячам убиенных в сечах русичей. Радость и горе шли рука об руку, ибо по-иному и не могло быть в жестокой битве.

В палаты Адашевых минувшая война не принесла потерь. Все трое — отец и два сына — побывали в пекле боевых действий и вернулись домой живы и здоровы. И женщины без мужей домовничали слаженно, дружно. У Даниила была особая радость. Глаша, как и наметили втайне от всех, родила дочь, и назвали её Ольгой. К возвращению Даниила из похода ей уже исполнился годик, она ходила, что-то лопотала и отца первым делом, как только взял на руки, принялась теребить за бороду. Даниил сказал Глаше:

— Спасибо тебе, семеюшка, за доченьку. Она, как две капли воды, похожа на нас.

— Старалась, — ответила с улыбкой Глафира.

Больше месяца Даниил отдыхал в семейном кругу, иной раз целые дни проводил с сыном, которому пошёл пятый год. Он гулял с ним по Москве, ходил в гости к Ивану Пономарю, у которого семья тоже богатела. Даша принесла ему сына, и в честь побратима Иван назвал его Даниилом. Сынку шёл уже второй годик.

— Может, мы твою волю преступили, назвав Данилушкой? — спросил Иван.

— Вот уж нет. Раз крестным отцом не довелось быть из-за Казани, так хоть имя моё умножится.

— Сказано — лучше не придумаешь, — согласился Иван.

И пили за Даниила второго хмельное и вспоминали казанское хождение. Чего бы не радоваться жизни? Однако у воеводы Даниила Адашева что-то бередило душу, и к сладости победы примешивался некий солёный вкус. Будто он, делая всё старательно, что-то не довёл до конца, и теперь надо было исправить изъян. Только вот как его найти? Странным было это состояние. И когда Даниил опускал голову и взор его тускнел, Иван спрашивал побратима:

— Что-то тебя гложет, Данилушка. Поделись, и полегчает.

— Гложет, Ванюша, а что, пока не могу выразить словом. Будто мы молотили цепами, а зёрен с горстку намолотили. Будто эта горстка и есть Казань, кою мы воевали.

— Спорить с тобой не буду, брат, ты дальше видишь воеводским оком. Так думай, головушка светлая, авось найдёшь прореху, куда намолоченное зерно утекло.

— Верно, Ванюша, говоришь, прореху надо искать. Да, может, малым усилием и собрать потерянное зерно, оно ой как нужно русичам.

Этот разговор двух витязей за гостевым столом не остался праздным. Продолжение его вылилось у Даниила в долгие размышления, когда он уже в одиночестве думал над тем, чему был свидетелем в Казанском царстве и что побуждало к беспокойству после взятия Казани. И постепенно Даниилу всё стало ясно. Словно обозрев с высоты птичьего полёта огромный Приволжский и Прикамско-Вятский край, где жили башкиры, мари, мордва, черемисы, чуваши и татары, взятие только одной Казани не сулило долгого мира Руси. Даже приведение Чувашии в 1551 году через клятву к «правде государю-царю и великому князю служити и дани и оброки всякие платити» не могло успокоить прозорливых русских государевых мужей, что мирная жизнь наступила в том краю на веки вечные. После взятия Казани сама Казанская земля могла вспыхнуть от малой искры. Чтобы этого не случилось, считал Даниил, там пока нужно не только словом добра и дружбы увещевать татарский и иные соседние народы, но и держать сильную рать, во всех городах иметь заставы. Даниил вспомнил Арск. В нём и теперь бродят скрытые силы, как солод в пиве. Живёт в Арске жажда отомстить русичам за смерть мурзы Тюрбачи и его сородичей. А разве успокоился князь Епанча из Засеки? Он, поди, уже собирает силы под своё крыло и при первом удобном случае нанесёт удар в спину тем русским, кои придут в Казанский край управлять его жизнью.

Обеспокоенный тревожными размышлениями, Даниил как-то ранним ноябрьским утром отправился на Красную площадь. Там были ряды мордвы, удмуртов, черемисов, и у этих торговых людей можно было узнать разные новости из их земель. Одевшись попроще, в видавший виды кафтан, в котором уже ходил в Казань, в потёртую баранью шапку, прихватив лоток, где ещё оставались товары, Даниил отправился на торг. Придя в ряды черемисов, он открыл лоток и стал зазывать покупателей:

— Вот нитки, вот иголки! Подходи, покупай! — покрикивал он.

Но торговля у Даниила шла не бойко, и покупатели были всё больше иногородние, ноне из дальних мест. Он по обличью сразу же отличил человека из Среднего Поволжья. Купцы-то были, однако они вели торг с лета и сами мало ведали, что происходит в их землях. Даниил уже подумывал сходить на торг в Замоскворечье, но тут подошёл к нему торговый гость лет сорока, среднего роста, плотный. На плечах у него висели две связки уздечек. Взяв катушку ниток, он осмотрел её, плутовато прищурил глаза и спросил:

— А что, в Казани в сентябре не продавал их?

— В Казани отродясь не был, — не раздумывая ответил Даниил.

— И в Свияжске не был? Да никак твой брательник пушки на плотах мимо Васильсурска гнал. И не у тебя в обозе коня под Разнежьем стрелой сразили? А может, ещё что сказать?

— Ну, говори. — Мужик приглянулся Даниилу.

— Ой, воевода, не морочь мне голову. Я ведь охотник из Васильсурска. Кого увижу один раз, на всю жизнь запомню. Видел я тебя и под Казанью, в подкопе. Под Даирову башню мы провожали тебя втроём, когда ты осматривал крепь.

— Ну, и что тебе надо от меня?

— Да ничего. Вот встретил и рад. Как видишь, Господь помог встретиться.

Даниил усмехнулся, подумал, что ему нечего скрываться от этого русича.

— Верно, ползал я под Даирову башню. Грязь под ногами в четверть запомнилась, а не ты.

— А я впереди полз. Ты мой зад лишь видел. — Купец весело рассмеялся, да тут же посерьёзнел: — Ты, батюшка-воевода, выслушай меня. Я ведь только вчера пришёл на торг, да и не купец я, а мастеровой, но вот нужда привела в стольный град…

— Подожди, волжанин. Как тебя звать?

— Степаном Игнашевым, сын Лыков.

— А я Даниил, сын Адашев. Слушай, что скажу. Давай поторгуем, сколько Бог даст, а потом пойдём ко мне, медовухи выпьем, Казань вспомним.

— Эх, батюшка-воевода, ласку твою принял бы, да нужда за грудки схватила, выговориться велит. А там будет поздно.

— Ладно, айда в питейную избу. Вот и выложишь свою маету.

До питейной избы было близко, находилась она сразу за торговыми рядами, манила теплом и усладой. Но пока в ней было малолюдно. Даниил нашёл в глубине избы свободный стол, направился к нему, целовальника по пути поманил:

— Подай нам хлебной по малой баклажке. Ещё говядины и хлеба.

Вскоре на столе дымились два блюда с жареной говядиной, высился горкой мягкий хлеб, стояли две баклажки с хлебной водкой.

— Ну давай, Степан, сын Лыков, выпьем за нашу встречу и за тех, кто не дожил до светлого дня.

Выпили, хорошо поели. Оказалось, что утром оба из-за душевной тревоги поесть не удосужились.

— Теперь выкладывай, Степан, что тебя за грудки держит.

— Держит меня, батюшка-воевода, одно: кому тревогу свою донести за край наш, за то, что мы кровью взяли там. Случилось вот что. Под Васильсурском на лесных заимках сходятся большие ватаги луговых черемисов да и горных людей. Туда же, в охотничьи избушки, они свозят съестной припас. И готовятся к походу на Казань.

— А с чего ты взял, что на Казань? — спросил Даниил.

— Так было же, что под Васильсурском черемисы побили русских гонцов, торговых и боярских людей.

— Когда разбой случился, Степан? Вспомни, это очень важно.

— Ровно неделю назад. Я сразу собрался в путь.

— Но тебе откуда ведомо, что там были гонцы, может, все торговые люди?

— Одному из гонцов удалось спастись. Но он тяжело ранен. Я наткнулся на него в лесу, отнёс в охотничий домик, и там сейчас с ним мой племяш Никита, лечит его. Рассказал же мне гонец вот что. Кто уезжает, уходит из Казани, всех по пути перехватывают. Засады на всех дорогах к Москве. А цель у этих засад одна: никого не выпустить в стольный град, дабы тайно свершить дело.

— Выходит, в хомуте Казань?

— В хомуте, батюшка-воевода. И надо не упустить миг, как засупонивать будут. А засупонят — не брыкнёшься. Опять будем толочь воду в ступе.

— Это верно. Рано почивать нам на лаврах. — Даниил потянулся к баклажке. — Давай-ка, волжанин, допьём, да и за дело.

Выпили. Даниил соображал, что предпринять. На ум пришло одно: идти в Разрядный приказ и обо всём доложить главе приказа. Человек он беспокойный, радетель за Русь, всколыхнёт, даст ход делу.

— Задал я тебе мороки, воевода, — заметил Степан, вытирая усы.

— Это хорошо. Если бы не ты, так кто же? Вот что, друг: с товаром ты позже разберёшься. Прячь его в суму, да и пойдём правду донесём кому следует.

— Готов, воевода-батюшка. — Степан скинул полупустую суму со спины, уложил в неё дюжину уздечек, завязал. — Вот и все мои сборы.

Даниил позвал целовальника, расплатился с ним и повёл Степана в Разрядный приказ. В пути сказал:

— Сейчас мы придём к большому думному боярину и ты поведаешь ему то, что я услышал от тебя.

— Так и будет, батюшка-воевода.

До Кремля от торга чуть больше ста сажен пути. В воротах — стражи с бердышами. Они склонили головы перед Адашевым. Степан мотает на ус: «Голова воевода, с таким не пропадёшь». В Разрядном приказе подьячий с поклоном распахнул двери перед Даниилом, а он Степана впереди себя пустил. И вот они оказались перед главой Разрядного приказа Дмитрием Романовым-Юрьевым. Они поклонились боярину, он усадил их на лавку.

— Слушаю тебя, сын Адашев. Знаю, напрасно не придёшь.

— Батюшка-боярин, вот его послушай, Степана Лыкова. Он из Васильсурска, ратник, Казань воевал. Он очевидец безмерных вольностей луговых черемисов и горных людей.

— Говори, Степан Лыков, — побудил его боярин.

— Охотник я, и стало мне ведомо, что за Васильсурском убито много государевых людей, — начал рассказ Степан.

Боярин Дмитрий слушал и мрачнел. В Москве, в царском дворце, всё ещё наслаждались сладким вкусом победы. Но вот жизнь вносила в напиток славы и горечь, предупреждение о новых потрясениях, и боярин Дмитрий понимал, что ежели эти потрясения грянут, то они будут продолжаться не один десяток лет. Волнения в том безбрежном Поволжском крае могут охватить все народы, и тогда Русское государство не в состоянии будет управлять этим краем. Взвесив приближающуюся угрозу, боярин, однако, молчал, потому как у него не было ответа, который удовлетворил бы Степана из Васильсурска. И всё-таки Романов-Юрьев нарушил затянувшееся молчание.

— Задали вы мне головоломку, — сказал он, больше обращаясь к Адашеву. — К царю нужно идти, а он, видишь ли, в болестях мается.

— Без царёва слова тут не обойдёшься, — отозвался Даниил.

— Потому скажу так: вы идите домой. Степана ты к себе возьми, и сидите в палатах не отлучаясь. Понадобитесь сегодня-завтра — чтобы были дома.

— Так и будет, батюшка-воевода. Посидим дома, вспомним, как Казань воевали.

— Это годится. К слову, тебя, Даниил Адашев, ждёт милость царская за то, как воевал Казань. Ну да это позже, а пока знай: в чинах пойдёшь в гору.

— Спасибо, батюшка-воевода, за доброе слово. Воевал же не за страх, а за совесть.

— То ведомо нам. Теперь же идите. А я во дворец пойду, нелёгкую ношу понесу. Сами знаете, каково вестнику чёрных вестей.

Даниил хотел сразу идти на Сивцев Вражек, но время было лишь полуденное, и он решил навестить Ивана Пономаря, который тоже отдыхал от Казанского похода. И Адашев тут же решил испытать Степана.

— Вот ты, волжанин, говоришь, что там и сям видел меня, а узнал бы ты тех троих, которые всегда были со мной рядом?

— Ой, воевода, старого воробья на мякине не проведёшь. Не было при тебе никого троих. И я не забыл, когда крепь близ Даировой башни поползла, то её держал один твой подручный и называл ты его Ваней, покрикивая: «Ваня, потерпи, потерпи, родимый, сейчас мы ещё стоечку подладим!» Было же такое?

— Было, Степан, прости. Да ведь чудно то, что я твоего лица никогда не видел толком.

— Сказал же я тебе, воевода, что я охотник, и дичь моего лика не видит и меня не чует.

— Сие в похвалу тебе.

— А образом твой Иван на черемиса смахивает.

— Верно. Вот мы и пришли к дому того «черемиса».

— Ой, воевода, так уж ты иди один, а мне как-то…

— Без оговорок, волжанин. Он будет рад тебе больше, чем я.

По случаю выпавшего снега Никитская была чиста и опрятна. А в доме Головлевых гостей ждали уют и покой. Двухлетний Данилка босиком бегал по домотканым половикам. Иван сидел в прихожей, вырезал из липы ножом игрушку для сына. Увидев вошедших, тут же всё отложил, поднялся навстречу.

— Не ждал, поди, нежданных гостей, — заметил Даниил.

— Ей-ей не ждал. Да рад, ой как рад! Даша, посажёный отец пришёл!

Появились Даша и её мать Серафима. Поклонились гостям, а гости им.

— Ты знаешь, кто это? — спросил Даниил Ивана, показывая на Степана.

Иван присмотрелся к Степану, улыбнулся.

— Вспомнил по глазам, раза два мелькнули. Они же у него озорные. Мы с тобой в подкоп шли, а он нас вёл и ещё смеялся надо мной: «С твоим-то ростом только на пузе ползти».

— Было такое, — признался Степан и сокрушился: — А дожди-то заливали, и крепь ползла, рушилась. До того, как вам прийти, мы со товарищи трижды её исправляли. И тут она в четвёртый раз пошла. Спасибо тебе, Иван, выручил нас и спас от завала.

— Чего былое ворошить. Давайте-ка к столу. Матушка с Дашей ноне пироги пекли, кулебяки, да и медовуха есть.

Дружно жили Головлевы с Пономарём. Хорошая семья получилась, рассуждал с собой, сидя за столом, Даниил. Жалованье у Ивана по Разрядному приказу шло, и хватало его на семью, не бедствовали. Просидели за столом до сумерек, потому как было что вспомнить. Только к вечеру Даниил и Степан ушли на Сивцев Вражек. По пути Степан дважды Пытался покинуть Даниила, говоря, что поживёт на постоялом дворе. Даниил, однако, настоял на своём.

— Я тебе, Степан, жизнью обязан, как же мне тебя упустить! Дом у нас большой, всем места хватит. К тому же батюшка мой больше года под Казанью и в Казани провёл, крепость Свияжскую возводил. Выходит, все мы в одном котле варились.

И всё было хорошо. За столом посидели. Чествовали Степана, удивлялись, как это он один удержал рушившуюся крепь, пока Иван не подоспел, когда уже возвращались из подкопа. И выходило, что, будь близ Даниила простые смертные, а не богатыри Иван и Степан, завалило бы всех в подкопе у Даировой башни, в готовой могиле. Когда рассказали всё о случившемся в подкопе, Фёдор Григорьевич пожал Степану руку.

— Спасибо тебе, волжанин, за бережение моего сына.

А чуть позже, когда проводили гостя в покой ко сну, Фёдор Григорьевич учинил Даниилу головомойку. Ещё и Ульяна с Глафирой не ушли, как отец сказал:

— Зачем ты ноне отвёл Степана в приказ? Ведал бы, что после этого было, так не кликал бы на свою голову беды.

— Но что там могло быть, батюшка? Ведь Степан принёс вести, кои страшны по сути.

— Вот-вот, ты весь в этом: судишь о том, что случится через десять лет вперёд. Но мы побили казанцев и будем жить в мире.

— Твоими устами да мёд бы пить, батюшка. А я боюсь, что ежели упустим время, то выйдет, что за Казань бились напрасно.

— Ой, Данила, не приведи господи, ежели тебя услышат царёвы послухи — не сносить тебе головы. Да что говорить, ты и так уже накликал беду на свою шею.

— О чем ты говоришь, батюшка? Сказано мне, что меня ждёт царская милость за радение во славу державы под Казанью.

— Сказано. Слышал и я о том. А что вытекло из этого? Днями пойдёшь ты черемисов да мордву к правде приводить.

— Того не может быть. Мне обещали до весны к делу не звать.

— Кто обещал, с того и взыщи. С царя же батюшки не взыщешь. А сие им сказано: «Черемисов да мордву к правде приводить Даниилу Адашеву». Да, тебе дадут полк, и ты получишь возвышение. Но зачем тебе это? Нашлись бы и другие, если бы не лез своей головой.

Тут вмешалась в острый разговор Глафира:

— Батюшка, родимый, так ведь Данилушка твоя кровинка и вовсе норовом походит на тебя, такой же радетель за державу.

Фёдор Григорьевич посмотрел на невестку с удивлением. И на жену глянул. Понял, хоть Ульяна и промолчала, но мыслит вкупе с Глафирой. «Господи, чего уж скрывать: правы они, правы. Да разве ж мы виноваты в том, что больше, чем другие, радеем за державу?» Он успокоился, досада на сына остыла. Невестке же сказал:

— Ну, коль увидела в нас радетелей державы, тому и быть. Провожай своего семеюшку на неделю в поход. А теперь идите спать. У нас тут мужской разговор…

Ульяна и Глафира поклонились и вышли из трапезной. Фёдор Григорьевич встал из-за стола, начал ходить по покою. Спросил сына:

— Ты ничего не заметил в нашем доме?

— Да нет, батюшка.

— Братец твой старший ночами в Кремле пропадает.

— С чего это он? Ранее хоть и поздно, но всегда домой приходил.

— То-то и оно, что ранее. А теперь какую неделю дома избегает, ссылаясь на службу. Ноне увидел, спросил: «Когда придёшь домой?» — так он только усмехнулся: дескать, не ведаю, батюшка.

— Может, дела его держат?

— Да держат, но не сутками. Меня не обманешь. Дурь ему в голову втемяшилась, кою кнутом должно выгонять. Подумать даже страшно, до какого беспамятства опустился человек!

— И всё-таки просвети, батюшка. Может, и помогу чем. — Даниил никогда не видел отца таким расстроенным и беспомощным. — И вижу по тебе, что какая-то беда нависла над нами. Так поделись и вместе одолеем.

— Господи, уж лучше бы его отправили черемисов гонять по лесам и болотам, чем тут ему над пропастью стоять на одной ноге.

Даниил задумался. Он вспомнил двухлетней давности предупреждение главы Разрядного приказа. Сводилось оно к тому, чтобы кто-то не вольничал особо глазами. Ясно было, что предупреждение относилось не к нему и уж тем более не к отцу. «Конечно же, дядя царицы Анастасии имел в виду братца Алексея, писаного красавца, которому запала в душу и, скорее всего, в сердце несравненная царица Анастасия. Надо думать, что Алёша не дурак и не ходил грудь нараспашку, а прятал своё чувство под семью замками. Однако же случаются в жизни каждого человека минуты расслабленности, он забывает о всякой осторожности. И не надо соседу быть с большой прозорливостью, чтобы разгадать, чем мается придворный в присутствии такой красивой женщины, как Анастасия. Вот и весь сказ», — подвёл черту под размышлениями Даниил.

— Я с тобой в согласии, батюшка, — сказал он отцу. — И впрямь бы Алёше куда-нибудь в места отдалённые податься. Хоть бы догадались в приказе послом куда-либо его отправить.

— Всё ты понял, досужий, а о себе не печёшься.

— Так верно Глаша молвила, что мы с тобой одного нрава. — Даниил подошёл к отцу. — И прости меня за то, что рьяно служу державе.

— Так ведь опять покинешь нас. — Фёдор Григорьевич сел на скамью близ тёплой печи.

— Покину. А мне дома-то ой как хорошо, батюшка. — Даниил сел рядом с отцом. — И дети ласковые, и семеюшка добрая, душевная. Чего бы рваться из дому?

— О-хо-хо, сынок, — вздохнул отец. — Я всю жизнь маюсь тем же. И ничего не поделаешь: совестливый человек всюду такой.

Утром Фёдор Григорьевич, как всегда, чуть свет ушёл на службу, но вскоре вернулся вскачь на коне суетливый и чем-то обеспокоенный. Даниил первым встретил его во дворе.

— Что случилось, батюшка? — спросил он.

— Вели запрягать лошадей в тарантас да сам собирайся в путь.

Даниил побежал в конюшню. Отец поспешил домой. Все на подворье Адашевых пришло в движение, слуги забегали. Прошло совсем немного времени, и возница выкатил к крыльцу палат крытый тарантас, запряжённый парой лошадей, появились отец и сын, одетые в тёплые кафтаны, уселись в тарантас и укатили. Лишь женщины, разводя руками, стояли у крыльца и гадали, что же всё-таки случилось и куда умчались Фёдор и Даниил.

И они помчались за Кунцево, в деревню Мамоново, за неким прорицателем Доможилом. В пути Фёдор Григорьевич рассказал сыну, что случилось в Кремле за те короткие часы, какие провёл он там, явившись на службу:

— Царь проснулся не в духе, накричал на постельничих, в дворецкого сапогом запустил. Царица пришла — и ей досталось. И никто не знает, как успокоить царя, что ему надо. Мы стоим перед опочивальней в страхе, ждём грозы на наши головы. Вдруг выбегает Илья Мансуров и кричит: «Адашев! Адашев! Где ты?» А я перед ним. Он же меня не зрит. «Вот я!» — кричу ему. «Иди к батюшке!» — и в спину меня подталкивает. Вошёл, дрожу, но виду не показываю. Говорю спокойно: «Доброе утро, царь-батюшка. Как спалось? Поди, сон приснился неуместный?» — «А ты откуда знаешь?» — спрашивает он. «Так Господь Бог надоумил». — «Верно, сон. Да ведь в руку, окаянный. Вещий! Вещий сон-то приснился!» — кричит царь. «Ты поведай его мне, государь. Мы и поделим напасти». — «Нет, боярин, нет! Ни с кем делиться не хочу, даже бедой. Вези-ка ко мне прорицателя Доможила из деревни Мамоново, что за Кунцевом. С ним и поделюсь! Да чтобы ноне же был! Ноне! До вечерней трапезы!» — кричит царь-батюшка. Вот и мчим мы с тобой за прорицателем в Мамоново. Знаю я Доможила многие годы. Божий человек. Не согрешит и перед царём правду скажет. — Фёдор Григорьевич усмехнулся. — И нам откроет, что с царём. За золотой он все царёвы сны растолкует.

Нашли Адашевы Доможила в его избушке на краю деревни. Избушка стояла на трёх ногах, а четвёртой не было и в помине: в овраг сбежала. И как она не завалилась до сей поры, уму непостижимо. Доможил был чуть выше валенка, кудлат, с белой бородой по пояс и с большими голубыми глазами. Как вошли в избушку Адашевы, так Доможил и сказал с усмешкой:

— Так и знал, что вдвоём прикатите, Федяша да Данилка.

— И ведаешь, поди, зачем приехали? — спросил Фёдор Григорьевич.

— Как не ведать? Царь погнал вас по мою душу. Вот, ему зелье готовлю.

Над горящими в очаге дровами висел горшок. В нём что-то булькало, скворчало, некий пряный запах гулял по избе.

— Тогда собирайся в путь. Велено тебе сегодня быть во дворце.

— Так вы поезжайте и скажите царю, что буду.

— Как это будешь? На тройке примчишь, что ли? — спросил старший Адашев. — Нам велено тебя привезти.

— Да не нужен я во дворце, не нужен! — грозно закричал Доможил. — Вот слушайте: царю приснилось, будто он купался в ледяной воде, в иорданской проруби, и будто на него напал сом пучеглазый. Что и говорить, сон вещий. И ничего иного я ему не скажу, кроме как болеть ему отныне весь год горячкой и лихоманкой, а потом оклемается. Вот и весь сказ. Так и донесите ему. А ежели я приеду да поведаю о том, он меня собаками затравит, как случилось с моим крестником Иванушкой Шуйским десять лет назад.

— Было сие, — согласился Фёдор Григорьевич. — Только и мы себе не ищем такой судьбы. Ежели мы не привезём тебя к царю, он нас тоже собаками затравит.

— А ну-ка, сварливый старик, собирайся в путь, — строго сказал Даниил. Он снял с сучка, торчавшего из бревна в стене, свитку из веретья, подал Доможилу. — Одевайся!

— Ни за что! — крикнул Доможил.

— Данилушка, отнеси его в тарантас, — сказал Фёдор Григорьевич.

— Да уж иного и не остаётся!

Даниил сгрёб Доможила в охапку, понёс из избы. Но в тёмных сенях тот словно уж выскользнул из рук Даниила и пропал.

— Ну погоди, злыдень! Вот уж я тебя! — выругался Даниил и принялся искать Доможила.

Вышедший из избушки следом Фёдор Григорьевич спросил:

— Что случилось?

— Так убежал Доможил. Выскочил из рук. И темь тут такая…

— Только этого нам не хватало, — рассердился старший Адашев. — Держать надо было крепче.

Они вышли из тёмных сеней и увидели, что возле избушки нет ни коней, ни тарантаса, ни возницы. Даниил выбежал на дорогу и заметил в конце деревни удаляющийся тарантас. Он вернулся к отцу.

— Обокрали нас, батюшка, — сказал он с усмешкой.

— Экий тать! И как это он умудрился смутить Никанора!

И Адашевым ничего не оставалось делать, как нанять в деревне мужика с лошадью и возком. С тем они и отправились на поиски Доможила и своих лошадей с возницей.

В тот же день, как позже узнал Фёдор Григорьевич, Доможил приехал в Кремль и отпустил Никанора, наказав ему встретить своих господ. Он бесстрашно прошёл мимо всех стражей, называя своё имя, и появился в опочивальне государя.

— Ты меня искал, вот я и явился. Зачем маешься и впал во страх? Сон твой вещий, из тех, что на роду написаны. И несёт он тебе болести телесные и душевные. Хочешь одолеть их, крепись, будь милосерден. Трижды в день читай псалом Давида. Блажен, кто помышляет о нищем! В день бедствия избавит его Господь. Теперь же подай мне коня и повозку, и я уеду домой.

— Как смеешь, раб, повелевать мной! Читай весь псалом. — Царь начал читать сам: «Господь сохранит его и сбережёт ему жизнь, блажен будет он на земле».

— «Господь укрепит его на одре болезни его», — пропел Доможил.

— «Я сказал: Господи! Помилуй меня и исцели душу мою, ибо согрешил я пред тобою», — прочитал царь Иван Васильевич.

— «Враги мои говорят обо мне злое: „Когда он умрёт, и погибнет имя его“», — возносил Доможил.

— «Все ненавидящие меня шепчут между собою против меня, замышляют на меня зло», — вторил Иван Васильевич и повёл псалом далее: — «Даже человек мирный со мною, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту».

И дальше, строка за строкой, они пели вместе, встав друг против друга:

— «Ты же, Господь, помилуй меня, и возставь меня, и я воздам им».

— «Из того узнаю, что ты благоволишь ко мне, если враг мой не восторжествует надо мною. А меня сохранишь в целости моей и поставишь пред лицом твоим навеки».

— «Благословен Господь Бог от века и до века, аминь!»

Тут царь положил на плечо Доможила руку и сказал:

— А ты мне любезен. Откуда ты взялся?

— Был у меня твой посыльный Адаш с сыном, так они в пути.

— Ну Бог с ними. А тебя я не отпускаю домой. Будешь жить при дворце, и мы вместе пропоем все псалмы Давида…

— Сто пятьдесят, — ответил Доможил.

— «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к тебе», — прочитал царь Иван Васильевич первые строки другого псалма.

А Доможил теребил бороду. Он задумался, сел на атласный диванчик и грустно уставился в пол. Царь сел рядом с ним. Доможил заговорил:

— Я могу остаться у тебя, государь, ежели ты просишь. И, пока ты пьёшь сладкий сок победы над Казанью, будешь меня терпеть. Но скоро тебе придётся пить и горечь, потому как нет у тебя полной победы над тем царством. И проку от меня тебе не будет, не хочу я пить с тобою горечь. Свою я выпил.

— Какую горечь ты выпил, ведун, в лесу возрастая?

— Жил я среди людей, любезных мне.

Доможил посмотрел на царя, и в глубине его голубых глаз засветился огонь ледяной ненависти. Он готов был уже излить эту ненависть, однако не успел.

— И я тебе буду любезен.

— Никогда того не случится. Ты устанешь от той правды, какую услышишь от меня, и наконец зашьёшь в медвежью шкуру и отдашь псарю Федяшке Басманову, чтобы затравил меня, как ты затравил собаками моего благодетеля князя Ивана Шуйского.

Царя Ивана Васильевича опалило гневом. Он закричал:

— Вон сей же миг из Кремля! Эй, рынды! — Тут же вбежали стражи. — Гоните его батогами из Москвы!

Воины схватили Доможила и унесли из опочивальни.

Знал бы государь в этот миг, чем обернётся для него вспышка гнева, сменил бы его на милость. Но то, что случилось, уже невозможно было исправить. Царь ещё топал ногами, но под сердце ему ударило словно шилом, тело забила лихоманка, ноги стали слабеть, подламываться, он осел на пол, сжался в комок и, продолжая трястись, начал всхлипывать. Он увидел бегающего в загородке князя Ивана Шуйского, зашитого в медвежью шкуру, и собак, рвущих его. И как тогда, в Коломенском, ему стало жалко князя, и он готов был крикнуть: «Остановите! Остановите собак!» Но гордыня не позволила проявить жалость, и теперь она не позволила пожалеть прорицателя Доможила. Царь закричал:

— Рынды, ко мне! — Они появились, и он повелел им: — Верните Доможила! И в клетку! В клетку!

Рынды убежали. Но вошли дворецкий, постельничие, вельможи, подняли царя под руки, уложили в постель. Он ещё ругался, но Илья Мансуров ласково, словно малое дитя, уговаривал его, упрашивал успокоиться и полежать:

— Сыты сейчас принесут, царь-батюшка, ты изопьёшь, и благо к тебе придёт. Мы поднимем тебя, облачим, и царствию твоему не будет конца.

Однако ни в этот день, ни во многие последующие дни царю не удалось встать на ноги. Он с каждым часом слабел. То его бил озноб, то он покрывался потом, и рубашка на нём становилась мокрой. Царь жаловался на боли в сердце. Иногда он вроде бы засыпал, но сон походил на потерю сознания. Он часто бредил, называл имена близких придворных, и тот, кто слышал собственное имя, леденел от страха за свою жизнь.

Во дворец собрали лучших лекарей, ворожей, целителей, но никто из них не был в состоянии помочь больному царю. И пришёл час, когда заговорили о том, чтобы царя исповедать.

«Болезнь государя приняла настолько опасный оборот, что находившийся в приближении дьяк Иван Висковатый решился напомнить о духовной. Возник вопрос о престолонаследии. Двоюродный брат царя князь Владимир Андреевич Старицкий решительно отказался целовать крест малолетнему наследнику престола „пелёночнику“ царевичу Дмитрию». По просьбе больного царя бояр собрали в опочивальне, и он потребовал от них ответа, кому они будут целовать крест. Боярам в те дни казалось, что царь Иван вот-вот преставится, и среди них открыто произошёл раскол. Многие бояре так и сказали: «Хотим служить князю Владимиру Андреевичу Старицкому». И твердили многажды: «Как-де служити малому мимо старого». «И бысть между бояр брань велия, и крик, и шум велик, и слова многие бранные», — отметил летописец той поры. И если бы Бог дал силы царю встать в эти минуты с ложа, он, гневом опалённый, порубил бы многим головы — до такой степени он был взбешён. Но, откинувшись на подушку, он лишь страдал от ужасной немощи. «И видев царь и великий князь боярскую жестокость и почал им говорить так: „Коли вы сыну моему Дмитрию креста не целуете, ин то у вас иной государь есть, а целовали есте мне крест и не одинова, чтобы есте мимо нас иных государей не искали“», — писал далее летописец.

Проходили дни, недели, а царь Иван Васильевич на поправку не шёл. Он изнемогал, сжигаемый горячкой, стеная, жаловался Алексею Адашеву, который сутками не отходил от его ложа:

— И я с ними говорить много не могу, а они свои души забыли. И нам и нашим детям служить не хотят. Потому говорю тебе, сын Адашев, позови своего отца-справедливца, — и как он скажет, так и будет.

От этих слов государя в груди у Алексея всё дрогнуло. Он знал, что его отец не пойдёт против своей совести. Знал Алексей и то, что отец был выразителем дум тех именитых бояр, которые отказывались целовать крест младенцу Дмитрию. Алексей нашёл отца в Поместном приказе. Он читал составленный по воле царя Ивана Четвёртого «Родословец».

— Батюшка, государь тебя видеть хочет, — сказал Алексей.

— Ведаешь ли зачем? — спросил Фёдор Григорьевич.

— Ведаю: кому ты крест целовать будешь при здравствующем государе. Ты уж не сироти нас.

— Ох, Алёша, спроси он меня о чём другом, ответил бы в лад ему. А так… Ладно, пока иду до опочивальни, ещё подумаю.

— Проводить тебя?

— Лучше не ходи со мной. Вот садись и вычитывай, огрехи ищи.

Кряхтя, Фёдор Григорьевич поднялся со скамьи и тяжёлой походкой усталого человека отправился в царский дворец. Сам он сильно недомогал. Сказывались годы жизни на пределе сил человеческих. Ему шёл шестидесятый год. В опочивальню старший Адашев вошёл, склонив голову. Не хотелось ему смотреть в пронзительные глаза царя. Чуял он сердцем, что царь одолеет болезнь, поднимется и тогда припомнит всем, кто шёл против его желания. Но был Фёдор Григорьевич не только придворным служителем, но ещё и воеводой по духу, потому поднял голову и взглянул царю в глаза.

— Вижу я, государь-батюшка, что ты скоро вновь сядешь на боевого коня. В глазах у тебя уже жажда жизни светится.

— Не льсти, Адаш, не льсти. Вот спрошу тебя, и пошатнёшься.

— Спроси государь.

— Будешь ли ты целовать крест царевичу Дмитрию?

«Вот оно, прямо в лоб на пороге, — мелькнуло у Фёдора Григорьевича. — Да уж где наша не пропадала, не буду кривить душой. Скажу, как думаю».

— Ведает Бог да ты, государь! Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу князю Дмитрию, крест целуем, а Захарьиным с братией нам не служить. Сын твой, государь, ещё в пелёнках, и владеть нами Захарьиным с братией. А мы уж от бояр до твоего возраста беды видели многие.

— Всё сказал, правдолюбец?

— Всё, государь-батюшка.

— Коль так, одно мне остаётся: выздоравливать, — ответил царь и, похоже, улыбнулся.

Так и случилось, что те, кто ратовал за выздоровление государя, не ошиблись. Он и впрямь поднялся к концу зимы, но был измождённый, бледный и вовсе бездеятельный. Выздоровление государя, казалось бы, принесло конец распре между двумя партиями бояр и других вельмож, и многим почудилось, что она забыта. Но сие только почудилось. Ни царь, ни все родные и близкие царицы Анастасии не могли забыть поругания своих имён, доносившегося в их адрес сторонниками князя Владимира Старицкого.

Однако, многим на удивление, Фёдор Григорьевич Адашев после болезни царя вскоре же получил боярство. Алексей Адашев оставался разумом и душой Избранной рады, как назвал князь Андрей Курбский всех, кто вместе с Алексеем Адашевым, Сильвестром, Иваном Пересветовым и Иваном Выродковым стояли у правления Русским государством. Но подспудная волна опалы, невидимая простым глазом, уже накатывалась на Адашевых. И если Даниила Адашева повысили по службе: ему дали самостоятельное воеводство и во главе тысяч ратников он пошёл в Среднее Поволжье усмирять мордву, черемисов, татар, удмуртов, — то его отец был отправлен весной пятьдесят третьего года всего лишь вторым воеводой в Казань.

Но там, в Казани, славного человека, правдолюбца не предали забвению. В одном из православных храмов Казани осталась как память о воеводе Адашеве чудесно исполненная икона, позже внесённая в писцовые книги 1566–1568 годов.

В Васильсурске зиму 1553 года жили тревожно. Что ни день, ждали, как на волжский лёд выкатится с левого берега реки тысячная лавина яростных черемисов и прихлынет под стены города. Дозоры на крепостной стене день и ночь не спускали глаз с лесной заречной стороны. Там была земля черемисов, враждебных Руси, и после покорения Казани, словно в отместку русичам, они взялись за оружие и начали военные действия. Ещё в декабре на глазах у сотен горожан на волжском льду были порублены гонцы, шедшие из Казани в Москву, а с ними многие торговые люди. Побоище на виду у васильсурцев было задумано не случайно. Верховод восставших черемисов, родовой старейшина Тугай, наказал своим воинам:

— Берите всех, кто пойдёт к Васильсурску из Казани, и убивайте их на глазах у горожан. Пусть знают нашу великую силу.

В Васильсурске в эту пору стояло заставой всего две сотни ратников. Пока они оседлали коней да добрались до места побоища, черемисов и след простыл. Той же ночью из Васильсурска ускакал гонец в Свияжск, где находилась большая сила — полк воеводы Бориса Салтыкова-Морозова. Теперь в городе с нетерпением ждали, как отзовётся на весть о гибели царских людей свияжский воевода. Ушёл той же ночью и гонец в Москву.

А через несколько дней ранним утром из-за Волги показалась конная орда черемисов. Их заметили вовремя, и воины вместе с несколькими сотнями горожан поднялись на стены в ожидании приступа. Орда подошла к самому городу, и полетели в защитников стрелы. Черемисам ответили, среди них появились раненые, убитые. Из-за Волги показались несколько саней, на которых везли лестницы. Защитники поняли: быть приступу. На стены были подняты камни, обрубки брёвен, жерди, чтобы разить врага на лестницах. Черемисы спешились, человек по десять схватились за лестницы и побежали к стенам, приставили их, воины под прикрытием сотен стрел начали подниматься на стены и, обнажив сабли, устремились в сечу. Но закрепиться на стенах черемисам не удалось: васильсурцы одного за другим сбивали их. Они падали в засыпанный снегом ров.

Неожиданно всё изменилось. В стане черемисов возник гвалт, шум. Это примчал дозор и сообщил, что по Волге от Свияжска движется конная рать. Так и было.

На помощь Васильсурску шёл конным строем со сторожевым полком воевода Борис Салтыков-Морозов. Едва черемисы отхлынули от Васильсурска и скрылись на левом берегу Волги, как в виду города появился сторожевой полк, а его дозор повернул к лесу, где скрылись черемисы. Вскоре и весь полк устремился за ними. Воины сторожевого полка гнались за Тугаем весь день и всю ночь и всё-таки догнали орду на реке Цивиль. Тугай дал воинам ночью отдохнуть. Тут-то их и застали на рассвете воины сторожевого полка. Сеча была недолгой. Большинство черемисов успели скрыться в лесу, но многие были порублены и более сотни взяты в плен. Воевода распорядился повесить их, и семьдесят четыре черемиса вздёрнули на деревьях. Остальных погнали в Свияжск и там казнили как разбойников.

В это же время разбои начались и на Арской стороне за Казанью. Сказывали, что здесь предводителем у бунтовщиков был всё тот же родовой старейшина Тугай. Как это могло случиться, никто в Казани не понимал, но имя Тугая привлекало к нему в отряд и черемисов, и татар. Против них на Арскую сторону были посланы из Казани воевода Никита Казаринов и мурза Камай. Тугаевых «детей со товарищи» удалось разгромить, разогнать, а многих взять в плен. Их ждала в Казани участь повешенных в Свияжске. Потом это начало войны с черемисами будет названо первым этапом, в котором московские рати не участвовали.

Однако вскоре московские рати потребовались. Волей государя на черемисов, на чувашей и мордву был наложен ясак. Он был умеренным, посильным каждому, даже бедному хозяину. Но черемисы отказались платить ясак. И когда в их селениях появились первые сборщики ясака Иван Скуратов и Мисюра Лихарёв, их схватили, долго издевались и убили.

Весть об убийстве царёвых людей, дошедшая до Москвы, наконец-то заставила многих задуматься. В Разрядном приказе вспомнили о предупреждении Даниила Адашева, о вести, полученной от охотника Степана Лыкова. Было решено отправить на борьбу с черемисами и мордвой новые полки в помощь казанским и свияжским силам. Один из них поручили возглавить Даниилу Адашеву, воеводе двадцати шести лет от роду.

«По поводу возмущения казанцев, арских луговых людей Адашев был послан на Вятку, велено было ему с вятчины и с детьми боярскими стоять на Каме и Вятке, промышлять над государевыми изменниками казанскими и ногайскими людьми. И Даниил стоял с вятчаны по Каме, по Вятке и по Волге и побивал на перевозе во многих местах казанских и ногайских людей, а живых в Казань к воеводам прислал за всё лето 240 человек».

Из Москвы Даниил Адашев уезжал в середине января, в пору крещенских морозов. Поход был трудным, случалось, воины обмораживали лица, ноги. Больших селений на пути было мало, а в деревеньках из десяти — пятнадцати изб трёхтысячный полк не разместишь. Приходилось останавливаться на ночлеги в лесах, жечь костры. Даниил бедовал вместе с воинами. Весь путь он не покидал седла, не прятался в тёплых крытых санях. Когда подошли к Казани, морозы ослабели. В городе нашлись для ратников помещения, где раньше размещались казанские воины.

У Даниила была встреча с отцом, который стоял в Казани вторым воеводой. Даниил увидел отца, и у него защемило сердце. Ещё каких-то два месяца назад тот был полон сил, жажды действия, а теперь выглядел чуть ли не старцем. Лицо покрыли морщины, глаза потускнели.

— Батюшка, что с тобой, родимый! — воскликнул Даниил, обнимая отца.

— Всё у меня хорошо, всё чином, сынок. Просто устал. Живём здесь, как на вулкане. Никакого мира, никакой тишины.

— Будут тишина и мир, батюшка. Я привёл три тысячи войска.

— Три тысячи, — горько выдохнул Фёдор Григорьевич. — Здесь и двадцать тысяч не хватит.

— Что же в округе происходит, батюшка?

— Об этом потом. Ты мне скажи, как дома? Как там государь?

— Государь уже поправляется. Видел перед отъездом Илью Мансурова, он сказал, что люто недоволен боярами. А дома у нас всё хорошо. Матушка не хворает, внук и внучки растут.

— А как Алёша?

— Днюет и ночует в Кремле. Говорит, государь при себе держит. С Анастасией они словно чужие. Вот одна напасть и чернит нашу жизнь. Чем всё кончится, не ведаю.

— Опалой кончится, сынок. Ежели сам царь не догадывается, так донесут ему наконец, что Алёшка мается его Анастасией. Разумный человек, а голову потерял.

— Говорят, что и царица на Алёшу глаза вострит. Сердцу не прикажешь.

— А надо бы, ой надо, пока не поздно.

Фёдор Григорьевич занимал покои в царском дворце. Он хотя и был вторым воеводой, но первого пока в Казань не прислали. Потому вся полнота власти была у него. При нём были слуги, дворецкий. Убранство покоев здесь не изменилось, как помнил Даниил. И всё было бы хорошо, но не хватало парной русской баньки, а так хотелось помыться! Отец, словно разгадав желание сына, сказал:

— Ладно, про Алёшу ещё поговорим. Тебе с дальней дороги надо помыться, у нас теперь тут баню устроили по-нашему.

— Разумное сие. Ох как славно помыться в своей баньке! Так ты, батюшка, распорядись, а я ратников пока обойду, посмотрю, как устроились. Вернусь же с Иваном и Степаном. Да, спросить хотел: видел я, что в палатах князя Шемордана кто-то живёт. Уж не сам ли князь…

— Сын его вернулся из Москвы. Зайди к нему ненароком.

Отдых Даниила и его ратников в Казани получился коротким, всего два дня в тепле побыли. Вечером в первый же день, как помылись три побратима в бане да пришли к трапезе в покой Фёдора Григорьевича, он их просветил, что происходит в Казанском крае. Выпили хлебной водки, закусили, и Фёдор Григорьевич повёл речь:

— Помните, в прошлом году, десятого октября, были послы черемисов? Так они, хотя и поклялись признать русскую власть над собой, на самом деле обманули нас и восстали. В декабре они вошли в арскую и побережную стороны, и к ним примкнули татары и южные удмурты.

— И что же теперь? — спросил Даниил.

— Чем дальше, тем хуже. Разбойные отряды уже на подступах к Казани в лесах засели.

— Но здесь же есть силы прогнать их.

— Тут, сынок, всё не так просто. Мы посылали два отряда по четыреста человек и половину потеряли. Против нас стоит коварный враг. Наши преследовали его, а он рассеялся по лесу, а потом в спины ударил.

— С ними и впрямь трудно воевать. Они ведь дома дерутся, им и стены помогают, — согласился Даниил.

— То-то и оно. К тому же поговаривают, что у них предводители лихие. Ты ведь не забыл мурзу Тюрбачи?

— Как забыть?!

— Он, говорят, остался жив и ноне глава татарского войска.

— Хотел бы я увидеть его да сойтись в честном бою.

— Не сойдёшься, сынок. Он впереди воинов, как наши воеводы, не ходит. Он всё время в тени. А вот ежели кто из русских попадёт в полон к нему, сам терзает.

— Охотников на этого зверя надо пустить, они и достанут его, — заметил сидевший до сих пор в молчании Степан.

— Вот и собери их, сходи за ним, — отозвался Фёдор Григорьевич. — По глазам вижу, что тебе это посильно.

Даниил задумался. Он и сам бы вместе со Степаном пошёл за мурзой Тюрбачи, да ему сие не дозволено. Его долг в другом: перекрыть пути южным удмуртам к Казани, остановить их на рубежах русской земли любыми путями и, если нужно, силой оружия. Трудно это будет? Очень. Вятка и Кама длиною вместе за тысячу вёрст, и перекрыть одному полку все переправы на реках просто невозможно.

— Батюшка, а сколько казаков и стрельцов у тебя в крепости?

— Было четыре тысячи, нынче, считай, на восемьсот меньше. Столько мы потеряли за два похода и за многие стычки близ Казани. Ноне нам должно отказаться даже от мысли о подавлении восстания. Нам бы устоять в обороне.

— Спасибо, батюшка, мы всё поняли. Одного ты не сказал: как помогают тебе правобережные татары? Они присягнули царю на верность и должны бы помогать в защите Казани.

— Ты воевода и разберёшься скоро во всём сам. Ежели нет, то скажу: родство им мешает идти друг на друга. Тебе же посоветую: как выступишь на Каму и Вятку, будь осторожен. Дозоры пускай во все стороны, не то и до места не дойдёшь, растеряешь воинов.

Отдохнув два дня в Казани, Даниил поднял полк и собрался вести его дальше. Но из Васильсурска в Казань примчал гонец. Его привели к воеводе Фёдору Адашеву. В этот час у отца был и Даниил. Молодой воин едва держался на ногах, лицо у него почернело от холода и ветра. Он как вошёл, так и рухнул на пол.

— Батюшка-воевода, казни меня, я принёс чёрную весть.

— Встань и говори как воин! — строго сказал Фёдор Григорьевич. — Как тебя звать?

— Игнат я, боярский сын Прохоров, — вставая, отозвался воин.

— Теперь говори.

— Плохо под Васильсурском, батюшка-воевода. Черемисы переправились на горную сторону, разгромили полк боярина Салтыкова-Морозова. Самого же взяли в полон. Теперь идут к Свияжску.

«Одна беда за другой», — мелькнуло у Фёдора Адашева. Он спросил:

— Ты опередил черемисов?

— Да. Я мчал тропами и, может быть, на сутки опередил.

Старый воевода понял, что Свияжск ни в коем случае нельзя отдавать восставшим. Возьмут черемисы крепость, примкнут к ним правобережные татары, приблизятся к Казани удмурты и татары, и тогда двухлетние усилия Русского государства пойдут коту под хвост. Но что делать? Отец посмотрел на сына. Только он со своим полком может переломить ход событий. И хотя у отца в этот час не было власти над сыном-воеводой, он, подойдя к нему очень близко, сказал:

— Данилушка, только на тебя надежда не отдать врагу Свияжск и не погубить государево дело в Казанском крае. В Свияжске, как мне ведомо, без полка Салтыкова-Морозова осталось четыре сотни воинов.

Даниил понял состояние отца и не мог отказать в просьбе. Ответил:

— Батюшка, полк в седле, и я иду под Свияжск.

— Спасибо, родимый. Ты спасаешь честь Руси. Иди же. — Фёдор обнял сына.

Даниил поклонился отцу и вышел из палат. В сенях он встретил Ивана Пономаря. Увидев гонца, он прибежал к покоям казанского воеводы.

— Что случилось, Даниил? — спросил он.

— А то, что надо было ожидать. И для нас с тобой приспело горячее дело.

— Говори же, не тяни, воевода.

— Мы идём спасать Свияжск. Нашу с тобой крепость, кою возводили.

— Вот те раз! Так мы же её проходили, и она стояла твердыней!

— Стояла и будет стоять! — ответил Даниил.

Они покинули царский дворец, побежали в расположение полка. Там всё было готово к движению.

— Ваня, передай по цепи, чтобы все тысяцкие и сотские пришли ко мне. Да мигом!

Казалось, и впрямь мига не прошло, как команда облетела полк и сотские, тысяцкие стали близ воеводы.

— Вот что, други! Вы все видели крепость Свияжск. Так мы стремительно идём к ней, спасать её, и, ежели там враг лезет на стены, ударим его в спину, сколько бы его ни было. В каждой сотне у вас есть по десять стрельцов. Их вперёд, они первыми бьют по врагу. А ежели нет врага у крепости, мы будем ждать его. Он в пути, и он придёт. Мы возьмём его у крепости в хомут. А теперь по коням!

И всё пришло в движение. Стременные подали коней воеводе и его побратиму. Они поднялись в сёдла. И полк был в седле. Все потянулись к Царским воротам, к Волге.

Как всегда на марше, Иван Пономарь распоряжался дозорами, и в первом дозоре, что ушёл вперёд, был Степан Лыков. Перед тем Пономарь ему сказал:

— Ты, Стёпа, подойди к Свияжску скрытно, и если нет нехристей, то всё равно дай нам знать. И дашь знать, когда они подойдут. Тогда мы и хлынем.

— Так и будет, Ванюша, — ответил Степан и увёл своих десять воинов.

Полк как вышел на волжский лёд, так и пошёл рысью по наезженной дороге. Но даже в скачке думы не оставляли Даниила в покое. Всё, что он услышал от отца, воочию убеждало его в том, что война за Казанский край далеко не завершена и минует не один год, пока в него не придёт мир. Думал он и о другом — о том, как вырвать из рук черемисов славного воеводу Бориса Салтыкова-Морозова. «И как это его угораздило в плен попасть», — мелькнуло у Даниила. Однако он понимал, что осуждать отважного воеводу, попавшего в плен, было бы опрометчиво, не зная сути дела. Ведь так уж повелось в русской рати со времён вещего Олега, что князья и воеводы всегда шли на врага впереди воинов. И тут уж как повезёт. Коварный враг может отсечь часть воинов от основной рати и подавить её числом. Могут и в битве один на один аркан накинуть. Всё может быть, даже так, что весь полк полёг, а воевода один живой остался да был ранен, искал себе смерти и не нашёл, ни стрела, ни меч его не повергли, но простой орясиной оглушили и повязали. И когда до Свияжска осталось вёрст пять, Адашев сказал:

— Ты, Ваня, помни о воеводе Салтыкове. Он в полон взят. Постарайся его найти. Может быть, он в обозе у черемисов.

— Постараюсь, воевода.

— Да возьми с собой сотню воинов или сколько сочтёшь…

Полк продолжал движение. Скоро и Свияжск. А дорога впереди пустынна. Даниил отдал приказ перейти на шаг. Той порой Степан прискакал под крепость в Введенскую слободу. Затаился за сараями, за амбарами. От слободы до Свияжска было чуть больше версты, и крепость открыто просматривалась. Она стояла в одиночестве и покое. Степан понял, что надо немедленно отправить гонца к воеводе, предупредить, чтобы остановился. Он ещё высматривал, кого послать, как конь, которого он держал на поводу, запрядал ушами. Степан смекнул, что чуткое ухо коня раньше человека услышало, уловило приближение конной лавины. Степан взглянул под ноги: прикоснуться бы ухом к земле, — но её укрывал снег, который глушил звуки. А конь прядал ушами не переставая, и Степан понял, что Черемисская орда приближается. Но, доверившись коню, можно и ошибиться. Если бы ещё какой-нибудь знак! Зоркий Степан заметил, как к крепости с севера летит воронье. Это прибавило ему уверенности, что орда близко. А вот и в крепости заметили врага: дозорные забегали на стенах. Пора. Степан потянулся к коню, взялся за луку седла и в этот миг увидел на дороге, ведущей от крепости в слободу, скачущего всадника. Тот влетел в Введенскую слободу, но, приметив в засаде воинов, метнулся в сторону Волги. По обличью это был черемис. Степан взметнулся в седло и помчался следом. Конь у него был быстроногий, и вскоре он стал нагонять черемиса. Но до Волги было уже близко, и там, на открытом пространстве, как понял Степан, могли быть черемисы. Сняв лук и вытащив из колчана стрелу, он на скаку приложился и выстрелил, поразив черемиса в спину. Тот завалился, ещё держась в стременах, а его конь остановился. Подскакали два воина Степана.

— Волоките его в слободу. И коня ведите, — сказал Степан, а посмотрев в сторону крепости, увидел, как появилась Черемисская орда.

Она обтекала крепость. Черемисы могли их заметить. Но Степан ехал шагом в сторону слободы, и это не могло взволновать черемисов. А в слободе он сказал своим воинам, что мчит в полк, и пустил коня полной рысью.

Даниил заметил Степана на повороте из слободы к Волге, понял: случилось то, к чему он вёл полк, — и поскакал навстречу Степану. Они сошлись. Степан доложил:

— Батюшка-воевода, черемисы вышли к крепости, обложили её. Чтобы выйти им за спину, надо мчать по Волге до Свияги и из слободы тысячу пустить.

— Нет, — возразил Даниил, — из слободы мы на них не будем наваливаться. Всем полком пойдём от Свияги. А здесь они уже никуда не денутся.

И Даниил повёл полк по речному льду до устья Свияги.

Появление черемисов у крепости Свияжск не застало её защитников врасплох. Едва они появились вдали, как дозорные донесли об этом князю Семёну Микулинскому, который с остатками своего полка-ертаула в четыреста человек стоял гарнизоном в Свияжске вторую зиму. В крепости всё пришло в движение. Стрельцы и пушкари встали у бойниц, зарядили пищали, пушки. Сотня воинов расположилась у ворот на случай, если их будут таранить. Едва плотный строй черемисов показался на дороге вблизи крепости, как пушкари открыли по ним стрельбу из орудий. Но черемисов это не испугало. Они мчались и мчались к крепости. Появились сани, волокущие лестницы. Многие из воинов уже пускали стрелы в защитников крепости. Под этим прикрытием десятки воинов тащили лестницы, и вот уже сотни воинов полезли наверх, начался приступ. Возле крепости возник на вороном коне сам предводитель черемисов князь Мамич-Бердей. Вдохновляемые им воины, презирая опасность и смерть, лезли на стены, невзирая на то, что сверху падали уже сражённые товарищи.

В тот миг, когда крепость была полностью окружена, на той же дороге, по которой шли черемисы, появилась новая конная лавина. Вылетев на открытое пространство, она стала обтекать осаждающих, и вскоре они были взяты в хомут. Началась сеча, и даже не сеча, а побоище. С криками: «За Русь! За Русь!» — воины Адашева вломились в самую гущу черемисов, которые продолжали лезть на стены. Черемисам не было спасения. Сам князь Мамич-Бердей, поняв ужас положения его орды, с полутысячей воинов, что стояли близ него, попытался вырваться из хомута, и ему это удалось ценой потери половины воинов. Он вырвался на дорогу и ускакал, бросив свою орду на избиение. За ним поскакали около сотни воинов Адашева.

В это время в крепости поняли, что на помощь им пришли воины из Казани. Князь Микулинский велел распахнуть ворота и вывел на черемисов две сотни конных воинов. Теперь черемисам оставалось думать лишь о спасении от неминуемой гибели.

Война не бывает без неожиданностей. Иван Пономарь, взяв полусотню воинов, поскакал с нею по дороге, по которой только что прошла к крепости Черемисская орда. Он рассчитывал встретить идущий следом за ордой обоз и не ошибся. Проскакав с версту, он заметил впереди на изволоке дороги санные повозки. Их было не меньше сорока. Не замедляя бега коня, он повёл своих воинов им навстречу, намереваясь устрашить обозников стремительностью налёта. Так и было. Едва черемисы поняли, кто мчит на них, они словно воробьи с дороги, полетели в лес, бросая коней и всё, что везли. Лишь у последних крытых саней остались пятеро конных черемисов. Они пускали стрелы в воинов Пономаря, и возница разворачивал сани. Иван налетел на них вихрем, и они едва успели обнажить сабли. Но против меча Пономаря у них в руках были игрушки. Он с ходу снёс с коня одного черемиса, добрался до другого. А тут подоспели его воины, и вскоре все пятеро черемисов лежали на снегу, обагряя его кровью.

Пономарь соскочил с коня, заглянул в крытые сани. Там, на соломе, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, лежал воевода Борис Салтыков-Морозов. Иван вытащил кляп, разрезал верёвки.

— Эко тебя, воевода, упеленали! — удивился Иван.

— Спасибо, воин. Чей ты? — спросил воевода.

— Из сторожевого полка Даниила Адашева.

Иван помог Салтыкову выбраться из возка, но ноги у него затекли, он не мог на них встать.

— Скажи, воин, как тебя звать?

— Иван Пономарь.

— А Свияжск держится, Ваня Пономарь?

— Держится. И стоять ему твердыней нерушимо. Там наши черемисов бьют.

И тут же Пономарь услышал крик:

— Сотский, в седло! Лавина прёт!

Иван оглянулся и обомлел. От крепости на них мчалось не меньше трёх сотен черемисов. Но страх пришёл лишь на мгновение. Пономарь нашёл верное решение: перегородить дорогу санями. Она здесь поднималась над местностью, справа и слева от неё были крутые откосы. Иван помчался в голову обоза, увлекая за собой воинов. Доскакав до первых саней, он с силой развернул их поперёк дороги, так же развернул и вторые сани. Кони послушно тоже вставали поперёк дороги. Иван привязал первую пару коней к саням второй пары. Воины все делали так, как сотский, и вскоре дорога была перекрыта. Из-за саней, из-за коней в налетающую лавину полетели стрелы. Не попасть в эту лавину было просто невозможно. И падали кони, падали всадники, их топтали копытами задние кони, но и сами они, сражённые стрелами, падали под конские копыта. Многие искали спасения в лесу, скатывались с откосов.

А от крепости, как заметил Иван, мчалась ещё одна лавина всадников. Но он быстро понял, что это были русские воины. Теперь черемисов принялись бить с двух сторон, и скоро побоище было завершено. На дороге лежали только убитые и раненые черемисы. Среди русских в этой, казалось бы, безнадёжной схватке потерь не было.

Когда всё закончилось и был разобран заслон из саней и коней, воевода Салтыков-Морозов подошёл к Ивану Пономарю.

— Славный воин, дай я обниму тебя. — Он обнял Ивана. — Ты спас меня, но ещё и совершил чудо. Давай-ка поищем князя Мамич-Бердея. Хочу посмотреть на этого лесного волка.

Иван Пономарь и Борис Салтыков-Морозов искали князя Мамич-Бердея долго, пока не посмотрели в лица всех убитых и раненых. Его среди них не оказалось.

— Экая досада, — заметил воевода. — Да волк и есть волк: умеет уходить от опасности.

Воины Пономаря очистили дорогу от убитых черемисов и коней, собрали оружие, положили в сани, туда же посадили раненых черемисов, и конный строй с обозом двинулся к Свияжску.

В сече за Свияжск победа тоже осталась за русскими. Черемисов было более пяти тысяч, но они оказались под двойным огнём. В них били со стен из пушек и пищалей, их разили в спины из пищалей и стрелами, их кололи мечами и рубили саблями. Им не было спасения ещё и по той причине, что их обуял страх, лишив воли сопротивляться. Они начали сдаваться в плен, бросали луки, стрелы, копья, сабли, садились на снег и поднимали вверх руки. Многие из них, закрыв руками лица, молились своим языческим богам. И когда Иван Пономарь и Борис Салтыков-Морозов появились близ крепости, там уже не звучали выстрелы из пушек и пищалей, стояла тишина, и в этой тишине раздавались лишь отдельные крики: «Вставай! Иди! Вставай! Иди!» Это воины Адашева и Микулинского сгоняли пленных в крепость. Их насчитали более тысячи человек.

— Не знаю, что с ними делать, — посетовал князь Микулинский.

— Ты продай их в рабство, — пошутил Даниил.

— Тебе легко шутить: сейчас в седло и вольный казак, — серьёзно отозвался князь Семён. — А у меня с кормом плохо. Не получил я от Разрядного приказа ни денег на прокорм, ни зерна, ни хлеба.

— Так царский наместник под боком, к нему и поедем с нами. А можно и так: уведу полон в Казань, пусть там мой батюшка распорядится.

Уже смеркалось, когда усталые воины Адашева вошли в крепость. Даниил решил дать им отдых до утра, да и сам нуждался в нём. Князь Микулинский позвал его к себе в воеводский покой. Там же был воевода Салтыков-Морозов. Он попросил, чтобы Даниил позвал Ивана Пономаря.

— Хочу ещё раз поблагодарить моего спасителя, — сказал воевода.

— Он заслуживает того. Так уж повелось, что Ванюша всё время спасает кого-то.

Той порой князь Микулинский и его помощники накрыли стол в большой трапезной. Да и кстати: все были голодны. К тому же победа над черемисами давала им право выпить по кубку хмельного. Они так и поступили.

Вернувшись в Казань, Даниил Адашев получил много поздравлений с победой над черемисами. Ему особенно была приятна похвала отца:

— Ты, Данилушка, проявил истинный дар воеводы. Так всегда били врагов лучшие сыны отечества: неожиданно, дерзко и смело. Я отпишу государю о твоих делах, жди от него милости.

— Спасибо, батюшка, за похвалу. Только добыта победа не мною одним. Воинство наше проявило дух и жажду победы. Жаловал бы я их золотыми, будь они у меня. Да многих, однако, лишь крестом на холмике земли могу пожаловать.

— Много ли потерял ратников? — спросил отец.

— Бог миловал. Да и то немало: сто двадцать три русича пали. Ещё двое тысяцких — Ермолай и Анисим. Славные воины были. Думаю, кем заменить. Совета у тебя хочу спросить. Вот ты ноне нам званую трапезу думаешь устроить, тысяцких, сотских зовёшь. А могу ли я сказать при всех, что своей волей ставлю тысяцкими Ивана Пономаря да Степана Лыкова — воинов отменных?

Фёдор Григорьевич задумался. Знал он, что такое повышение идёт через Разрядный приказ. Да ведь приказ-то в Москве, а Даниилу завтра выступать на Вятку. Пришли вести, что в Мешинском городке черемисы, удмурты и татары вновь собирают орду. Потому надо, чтобы полк шёл с надёжными младшими воеводами. Что ж, сотский Иван Пономарь по всем статьям надёжен и достоин — вот ему и быть тысяцким первой тысячи. А Степан? Хорош воин, ничего не скажешь: умён, быстр, смел. Так ведь всего десятский и роду неведомо какого. Нет, со Степаном надо обождать. Однако… И воевода-боярин выразил свои размышления просто и справедливо, всё в пределах власти, данной ему государем:

— Мой тебе совет такой, Данилушка. У тебя нет власти поднимать воины выше десятского и сотского. Тысяцкий во власти Разрядного приказа. И моей здесь, на месте. Потому слушай моё слово. Ивана Пономаря волею казанского воеводы сегодня я поставлю тысяцким на место павшего Ермолая. Годится?

— Да, батюшка.

— А кто у тебя сотским за Ермолаем?

— Никита Грошев из боярских детей.

— Так вот его я возвышаю в тысяцкие на место Анисима. Степану же твоему славному ты дашь сотского и поставишь за Пономарём на место Никиты Грошева. Справедливо это?

— Да, батюшка. Я бы лучше не придумал.

— Ну то-то. А теперь зови тысяцких и сотских на трапезу. Тут и выразим нашу волю.

Скоро, однако, Даниилу не удалось уйти на Вятку. Навалилась непогода, февральские метели закрутили так, что день за днём ни зги не видно. Все дороги замело, с полями сравняло. А по оврагам, по лощинам навалило снегу столько, что лошадь могла скрыться с головой. Ни о каком походе думать даже не приходилось. Воины, а с ними и воеводы маялись от безделья и хватались за любую работу. В последние дни февраля оказалось, что подошли к концу дрова, а морозы, несмотря на метели, стояли такие сильные, что птицы на лету замерзали. Тут уж волей-неволей надо было идти в лес на заготовку дров. Желающих, однако, нашлось много: ведь каждый третий в полку был или охотником, или лесорубом, и им такая непогода в привычку. Сотни три воинов несколько дней с конными упряжками уходили в лес заготавливать дрова. Едва пополнив запасы дров и изжив одну беду, полк оказался перед новой напастью, и не только полк Адашева, но и все воины Казани и даже горожане. Казанский базар давно пустовал, потому как по метельным дорогам никто не вёз на базар продукты. Некоторым подспорьем стала для голодающих воинов конина. Во время боя под Свияжском полк Адашева захватил у черемисов более полутора тысяч коней, и, чтобы они не пали от бескормицы, их пускали на убой.

Март в Казанском крае никому не принёс радости. Следом за метелями с морозами нагрянула оттепель, да такая сильная, что казалось, вот-вот вскроются реки. По дорогам вовсё было ни пройти, ни проехать. Даже без саней кони не могли двигаться, увязая по живот в снежной каше.

Встречаясь с отцом, Даниил сетовал на непогоду и на голод в полку. А тут ещё поползли разные слухи. Будто бы вверх по Волге восставшие черемисы, мордва, удмурты, несмотря на плохую погоду, подходили к русским поволжским городам, осаждали их и даже брали приступом. Орды якобы опустошили нижегородские и даже муромские земли. И однажды вечером Фёдор Григорьевич с болью в голосе заявил:

— Скоро нас, Данилушка, отошьют от Руси. Дошли до меня слухи от последнего гонца о том, что сам царь, а с ним и дума, и государевы мужи хотят отказаться от борьбы за Среднее Поволжье. И что же тогда будет? Говорят, боярин Семён Ростовский тайно встречался с литовским послом и сказал ему без обиняков, что «Казань царю и великому князю не удержать, и он покинет её».

— Ну уж нет, батюшка, тому не бывать, что сказал боярин Ростовский, — довольно уверенно ответил Даниил. — Вот схлынет непогода, и мы возьмёмся за поганых черемисов и других язычников.

— Дай-то Бог, Данилушка, — взбодрился Фёдор Григорьевич.

Сын, однако, отметил, что настроение у отца никудышное и он устал от воеводства: года давали себя знать и ему пора было на покой. Надо было как-то сообщить Поместному и Разрядному приказам, чтобы позаботились о новом воеводе для Казани. Но пока у Даниила не было таких возможностей.

Наконец-то наступила настоящая весна. В начале апреля на Волге прошёл ледоход, началось половодье. А по первой полой воде пришли из Москвы суда, привезли войску провиант, стряпчие пополнили пустую казну на содержание ратников. Можно было подумать о новом наступлении на восставших поволжан. Вновь заговорили о том, что нужно в первую очередь разгромить гнездовище черемисов, мордвы и удмуртов, засевших в Мешинском городке. И едва подсохли дороги, как полк Даниила Адашева выступил из Казани в поход. Прощаясь с отцом, Даниил сказал:

— Ты, батюшка, крепись. Ещё правнуков надо дождаться.

— Все мы под Богом ходим, Данилушка. Силы мои источаются. Но тебя я дождусь. Мы с тобой ещё не довоевали.

— Так и будет, батюшка. Да пошли моим весточку с оказией. У меня всё будет хорошо.

Обнимаясь, в глаза друг другу посмотрели. Поверили, что расстаются не навсегда. Важно им было обоим иметь такую веру.

Поход по неведомой и враждебной земле был для Даниила и его полка очень трудным, тем более что за зиму и весну отощали от полуголодной жизни. Разве что в последние дни вволю поели хлеба. Три тысячи сто воинов продвигались медленно, делали за день не больше сорока вёрст. Шли всё время лесами, по малоезженым дорогам. Везли двадцать пушек, припас к ним. Ночевали только в лесах. Дозоры не снимали ни в пути, ни на ночлеге. Даниил и Пономарь, как прежде, держались рядом. И Семён, глава первой сотни, был за спиной. Надёжные побратимы. Никита Грошев тоже как-то очень быстро сошёлся со своими новыми сотоварищами, а их — тысяча, и они относились к нему с уважением. Даниил считал, что без такой дружбы крепкого полка не будет. Сам он в пути не один раз проезжал мимо идущих воинов, с кем-то перебрасывался словом, с кем-то шутил. Особенно внимателен был Даниил к пушкарям, воинам «по прибору». Им нелегко приходилось. Когда проходили гиблые места по дорогам, им помогали конями, вместе с ними впрягались в повозки, тянули до сухих мест.

Ближе к Мешинскому городку движение вовсе замедлилось. Дозорам да и воинам полка уже не раз выпадало отбивать налёты ватажек «лесных людей». Действовали они хитро. Затаятся в засаде, пустят десяток стрел — то коня завалят, то воину стрела достанется, — и след их уже простыл. Умели они прятаться в лесу так, что их можно было найти только опытному охотнику. Случалось и по-другому на лесных дорогах. Движется полк, и вроде бы всё спокойно. Вдруг, когда уже большая часть полка проходит, на дорогу валится дерево, и тут же летят стрелы. Гнаться за врагом бесполезно, себе дороже выходило.

В селении Аслань, вёрстах в двадцати от Мешинского городка, полк остановился на отдых. Адашев велел выставить дозоры на дороге, на всех тропах, чтобы никто из жителей селения не ускакал в городок с вестью о появлении русской рати. У Даниила было время подумать, как с меньшими потерями охватить логово врага. Было известно, что в Мешинском городке собралось более четырёх тысяч воинов. Это против его трёх! Силы были неравными, и лишь умелое действие поможет одолеть врага. Но каким должно быть умелое действие против затаившегося в крепости врага? Взять измором? Но для этого надо иметь сил в три раза больше. Тут и гадать нечего. А что, если сковать эту силу, не дать ей развернуться в полной мере? Что-то путное родилось в голове Даниила, но он даже про себя боялся выразить это словами, такой нелепой казалась ему эта дерзкая мысль. И всё-таки она требовала прояснения, её нужно было высказать кому-то, посоветоваться. Бывает же, что самое простое решение оказывается и самым надёжным. Так почему не рискнуть? Даниил покинул избу, в которой остановился, вышел во двор. Было ещё светло. Майский вечер ласкал теплом. Под чистым небом дышалось легко. Даниил увидел стременного Захара, молвил ему:

— Позови тысяцких и сотского Степана.

— Исполню, батюшка-воевода. — Захар убежал.

Вскоре все были в сборе. Даниил усадил их на чурбаны близ сеновала.

— Как отдыхается? — спросил он.

— Так ведь отдыхать всегда хорошо, — отозвался шустрый Степан.

— Вот мы пришли к разбойному городку. Уничтожить его надо. А как? — начал разговор Даниил. — Скажу. А вы поправьте меня, ежели дуги начну гнуть. Ведомо, что нас меньше, но и медведь сильнее охотника, а охотник идёт на его берлогу. Слушайте же со вниманием и отвечайте. Сколько стоит воинов на одной сажени крепостной стены, когда враг на приступ идёт?

— Видел я, как стреляли по казанцам из пушек: пять-шесть воинов, — проговорил Иван Пономарь.

— Верно сказал: пять-шесть. А на сорока саженях сколько? — спросил Даниил и сам ответил: — Двести сорок воинов. — Он взял щепочку, начертил на вытоптанной земле круг, отчертил четверть на круге. — Так вот, когда мы подойдём к городку, Иван и Никита поведут свои тысячи вот на эту четверть круга, туда, где против них будут стоять двести сорок татей. Варлам со своей тысячей встанет против ворот. Сегодня же он велит своим воинам нарубить полторы сотни крепких двухсаженных жердей. Как подойдут к воротам, по два воина берут жердь и ставят заплот остриями в грудь коням, так что ежели вылетит из города конный строй, то наткнётся на частокол. Они же обязательно вылазку учинят, их же больше… А здесь, где встанут Иван и Никита, стреляют по стенам все двадцать пушек, в ход идут пищали, луки со стрелами. Сразим не сразим мы этих двести сорок воинов, но после стрельбы сразу идём на приступ. Лестницы вперёд, воины с кошками вперёд. Всё только для того, чтобы захватить сорок сажен стены. Потом вправо и влево растекаться по стене. Теперь за вами слово.

Тысяцкие молчали, посматривали друг на друга. Степан улыбался.

— Тебе и начинать, Ваня, — обратился он к Пономарю.

— Коль так, говорю. Розмыслом[28] нашего воеводу зовут не случайно. Буду исполнять, как сказано. А лучшего не вижу.

Богатырь Никита, не уступающий в силе Пономарю, ответил просто:

— Тесновато будет на стене, не разгуляешься вволю. А так всё верно.

Лишь тысяцкий Варлам, во всём дотошный и хозяйственный мужик, дал полезный совет:

— По кругу всей крепости надо поставить конных ратников и стрельцов с пищалями. Чтобы держали стены под страхом, били дерзких.

— Верно говоришь, Варлам, — отметил Даниил.

— Всё хорошо, но пока мы ещё слепые, и крепость не видели, и что в ней тоже, — сказал Степан. — Вот и нужно ноне в ночь сходить к ней, заглянуть за стены. А ежели это не удастся, поискать табунщиков близ коней на лугах: пасут же черемисы своих лошадок.

— А ты пойдёшь на поиск? — спросил Иван.

— Набиваюсь даже, Ванюша, — засмеялся Степан.

— Лыков, я с тобой согласен, — отозвался Даниил. — Так ведь смельчаков надо найти.

— Найду охотников.

— Коль так, за дело. Ночи ноне короткие.

Степан ушёл к своей сотне, и вскоре четверо доброхотов нашлись. То были охотники, которые ходили на волка, на медведя, на рысь. Отправляясь на поиск «языка» к Мешинскому городку, Степан счёл нужным предупредить Даниила:

— Ты, батюшка-воевода, считай, что и врагу ведом твой приход к его стану. Потому береги себя и ратников, особенно под утро. Любят черемисы на рассвете резвиться.

— Это и у нас в крови, — ответил Даниил. — Сам в капкан не попадись.

— Пока Бог миловал.

Даниил Адашев слыл чувствительным человеком. Людские боли были для него как свои. Он понимал всю ответственность за дело, которое ему поручили, в его руки отдали судьбы трёх тысяч воинов. Он вёл их не на убой и погибель, а чтобы с их помощью привести Русь к мирной жизни. Да, таких полков, как у него, сегодня многие десятки в державе, и по всей северо-восточной окраине они делают то же, что и его полк. Но это не значит, что неумелые действия одного воеводы, потерявшего свой полк, можно делить на всех. Вот победа — она для всех, а за поражение каждый несёт ответственность и позор сам. И никто не посочувствует ему в том, что стоящий перед ним враг был сильнее, а его воеводы умнее. Тут уж жалости не жди.

Думая о предстоящем сражении, Даниил ставил себя на место того или иного воина. У каждого из них были близкие: отец, мать, может быть, дети, жена. Потеряй он свои три тысячи воинов, и у русичей появится три тысячи обездоленных семей. Потому превыше всего прочего в его стремлении к победе над врагом должна быть честь воеводы, долг которого не терять безрассудно в бою ратников. С этими словами в душе, в сердце, как с молитвой, он и должен вести своих воинов на врага, много или мало которого — сие не так важно. Потому-то Господь Бог и одаривал своих воевод светлым разумом. Похоже, что Адашев относился к их числу. Посоветовавшись с товарищами, послав Степана в разведку, он счёл нужным пройти по всем сотням полка, может быть, сказать им тёплое слово.

Воины жили обычной походной жизнью. Кто-то чинил обувь, кто-то точил саблю, двое стирали портянки. И в этой обыденной жизни звучала такая же простая, с грустью и с долей насмешки над собой песня. Даниила она чем-то подкупила, он остановился неподалёку от певца и с улыбкой слушал пение.

Певец показался Даниилу отважным русичем, любящим жизнь.

И как широко видит он над собой мир, из которого собирается уйти! Песня звучала уже задорно.

«Ну лихо же, лихо, и не страшно умирать», — мелькнуло у Даниила.

«Поди, наш, костромской. Эко ловко вывернулся: „Вновь женюся на Фросе-красе!“ Да чего ж тут не умереть и не возродиться», — улыбнулся Даниил и уже с хорошим настроением обходил сотни полка. «Так, поди, и должно быть, — размышлял он. — Каждый верит в свою звезду, потому и живёт спокойно до самой сечи».

Она приближалась. Через сутки вернулся с поиска Степан. Ему повезло. Возвращаясь, он перехватил гонца, который мог проскакать мимо полка Адашева, потому как мчался в сторону Казани. Это был молодой татарин, с умным взглядом, с бледным и злым лицом. Когда его привели к Даниилу, ему показалось, что он где-то видел этого человека или кого-то очень похожего на него. Спросил:

— Тебя как звать? — Пленник промолчал. — Ну, не хочешь говорить, не надо. По-моему, я где-то тебя видел. Ты не из рода Тюрбачи? — Татарин вздрогнул. Даниил это заметил. — Я тебя отпущу, и ты вернёшься к матери, к жёнам, если скажешь правду. Кто стоит в Мешинском городке? Сколько там воинов? Зачем они собрались?

Пленник молчал. «Что ж, — подумал Даниил, — у Тюрбачи все воины такие стойкие. Этого хоть убей, он будет молчать». Но Даниил не был жестоким и не терпел насилия. Он позвал на помощь муллу Камрая из селения Аслань. Камрая вскоре привели.

— Слуга Аллаха, попроси заблудшего сына рассказать правду, коя всем нам пойдёт во благо.

Мулла Камрай тихо заговорил с гонцом и много сказал ему, но в ответ услышал лишь несколько слов: «Я дал клятву и умру с нею». Этот ответ Даниил понял. И мулла только развёл руками, обращаясь к Даниилу:

— Русский воевода, ты можешь убить его, но он не скажет ни слова.

Мулла сложил на груди руки, нагнул голову и покинул избу. Степан заходил по избе, загорячился:

— Воевода, дай его мне, он у меня заговорит!

— Зачем? И так всё ясно.

Даниил велел Захару позвать двух воинов и увести пленника, посадить его в клеть, чтобы не убежал. Как увели гонца, Даниил сказал Степану:

— Надо воевать Мешинский городок, и чем раньше, тем лучше.

— Но ведь татарин знает, сколько там воинов!

— И что из того? Мы считаем, что их там четыре тысячи, а он скажет, что шесть. Какая разница? Что ты узнал всё-таки?

— Они не ставят на ночь дозоров вокруг крепости, и там нет собак. Ещё они не пасут ночью близ городка коней: они все за стеной.

— Странно.

— Я тоже так подумал.

— А пушки у них есть?

— На стенах видел три.

— Ладно, иди отдыхай. Завтра вечером мы выступаем.

Степан не уходил. Он подошёл вплотную к Даниилу и тихо сказал:

— Воевода, ты разумен. Я тоже не дурак. Я чувствую, что здесь что-то нечисто. И этот татарчонок не гонец. Это мы сочли его гонцом, а он из этого селения, обошёл дозоры и мчал, чтобы предупредить князя Тюрбачи. Дай его мне на время. Я из него выжму всё, что он знает.

— Ладно, Бог с тобой, да не свирепствуй.

— Постараюсь. — И Степан ушёл.

Даниил велел Захару позвать Пономаря. Тот вскоре пришёл.

— Слушаю, Фёдорович.

— Иван, ты сегодня встречался с Никитой и Варламом?

— Только что виделись, поговорили.

— И что они тебе сказали?

— Да говорят, что завтра мы выступаем. А я того не знал.

— Но я лишь Степану сказал сейчас об этом, больше никому не говорил. Ведь они с воинами в лесу были, слеги заготавливали, лестницы вязали.

— Как же так?

— Выходит, кому-то это нужно. И Степан только что об этом предупредил. Я и впрямь думал завтра выступить.

— Что же теперь?

— Сейчас всё скажу. — Даниил позвал Захара. — Беги к Никите и Варламу, зови их сюда, да не мешкая. — Захар убежал. Даниил тронул Ивана за плечо. — Надо узнать, кто эту ложь пустил. А правда, Ваня, будет такая. Как только наступит темь, мы выступаем. Вот придут тысяцкие, и я всем поведаю, как будем действовать.

Прибежал Варлам. Следом явился Никита. Даниил спросил их:

— Когда вы узнали, что выступаем завтра и от кого?

— Когда в лесу были, уже после полудня, — начал Никита. — Мы с Варламом вместе слеги чистили. Подошёл наш воин и говорит: «Велено вам передать, что завтра выступаем». — «Кто передал?» — спросил я. Воин ответил, что от воеводы был вестовой. Вот и всё.

— Ладно, всё ясно. И «вестового» того мы не найдём. Потому говорю вам: идите и готовьте воинов к выступлению. Покинем селение, как наступит вечер. И чтобы всё было готово, как наказано мною. Ясно?

— Чего ж тут неясного, батюшка-воевода! — ответил Никита.

Тысяцкие Варлам и Никита вышли.

— Ну, Ваня, иди и ты. Да помни наш уговор: две сотни воинов в засаде держи. Я же к пушкарям иду: проследить надо, чтобы чего-нибудь не забыли.

Но Даниил не успел уйти. Пока он надевал кафтан, подпоясывался саблей, вернулся Степан. Он был зол, возбуждён.

— Ну что там? — спросил Даниил.

— Этот татарин — внук муллы Камрая. И его послал сам Камрай.

— А ещё внуки у Камрая есть? — У Даниила мелькнула догадка, и он решил её проверить.

— У него их много, даже один русский есть. Вырос в роду Камрая с пелёнок. Увезли его в полон из Зарайска.

— Спасибо, Степан. Теперь всё ясно. Выходит, тот русский «внук» и пустил ложь. Надо бы найти его.

— Не надо. Он сам попадётся к нам в руки.

— А как ты заставил говорить «гонца»?

— Да просто, воевода. От твоего имени я сказал, что ты отпустишь его. Отпусти же. Его накажут за предательство свои же. А сейчас надо усилить дозоры вокруг селения. Тотчас!

— Я сей миг распоряжусь, — ответил Даниил. — И иду к пушкарям.

На Аслань опустился вечер. Но заря ещё не погасла, когда полк Адашева в полном молчании покинул селение, оставив за собой крепкий дозор, чтобы никто не умчал в Мешинский городок. Однако полк и версты не прошёл, как на прочный заслон нарвался гонец в Мешинский городок и был схвачен. Это был «внук» муллы Камрая, русский паренёк, выросший в его роду, воспитанный мусульманином, знающий родной язык, но ненавидящий Русь. Заслон простоял до полуночи. В Аслани было тихо, и никто больше не пытался покинуть её.

Полк приближался к Мешинскому городку. Шли тихо, шагом. Два десятка воинов во главе со Степаном уехали вперёд. Степан упросил Даниила позволить ему взобраться на стены там, где он не увидит дозорных.

— Ты не сомневайся, воевода, помехи никому от меня не будет, разве что ордынцам.

— Дозволяю, Степан, но только с северной стороны ищи удачу и тогда полку поможешь.

Полк приблизился к городку. Первая и вторая тысячи встали с юга. Третью тысячу Варлам повёл к восточным воротам. Против западных ворот были поставлены пушки и при них две сотни воинов. Они подтянули к самым стенам лестницы, чтобы в нужный момент вскинуть их наверх. Действия воинов облегчило то, что вокруг городка не было рва, к тому же никто из черемисов не нёс дозоров. Даниил удивлялся такой беспечности ордынцев. Может быть, черемисские князья и сам Мамич-Бердей считали, что в такой дали от Москвы они в полной безопасности, и спокойно накапливали силы, чтобы идти воевать Казань?

Однако Даниилу показалось, что он напрасно недооценивает врагов. Скорей всего в их поведении было нечто тайное, что заставляло Даниила быть самому осторожным во всём. Занимался ранний майский рассвет — лучшее время для внезапного нападения. И Адашев отдал тысяцким команду идти на приступ. Сразу же всё пришло в движение. Две первые сотни самых отважных и сильных воинов бросились вперёд. Им уже вскинули на сорока саженях лестницы, и ратники молча устремились вверх, на стены. На них не было ни одного вражеского воина. Драться за обладание стеной было не с кем. Но снизу в наступающих полетели сотни стрел, и многие русичи были ранены и убиты. Оставшиеся в живых бросились на настил, прижались к стене, укрылись щитами, стали растекаться вправо и влево. А штурмующие всё прибывали на стену. Даниил тоже с первой сотней поднялся вверх. Иван Пономарь был рядом с ним. Лёжа на настиле, Даниил сказал Пономарю:

— Ты видишь, как коварно они обманули нас. Надо пробиваться вниз.

— Что ж, будем биться внизу. Я поведу своих к площади. — Встав, Иван крикнул: — За мной, други!

Вместе с Иваном поднялся и Даниил, прикрываясь щитом, побежал к лестнице. Он понимал, что было бы глупо оставаться на стене, где нет врага. А за спиной всё прибывали и прибывали воины Пономаря и Никиты. И они следом за воеводами сразу же бежали к лестницам, ведущим в крепость, на площадь, где плотным строем стояли черемисы и расстреливали из луков русских, появляющихся на стене. Но вскоре их благодушие было нарушено. Иван Пономарь с полусотней воинов уже оказались на площади. Прикрываясь щитами, они побежали на черемисов. Сзади к ним приближались сотня за сотней новые силы, и вот уже русские и черемисы сошлись в сече. У воинов Адашева было больше простора, свободы действия. Черемисы же, сбившись в толпу, губили сами себя. Только передние участвовали в сече, остальные лишь махали саблями. К тому же из десяти воинов лишь один хорошо владел оружием. Ивану Пономарю, который бился рядом с Даниилом, не составляло труда пробивать брешь в стене черемисов. Он заметил в их толпе князя Мамич-Бердея и решил добраться до него.

Дела у третьей тысячи воинов Варлама складывались тоже удачно. Ему помог Степан. Он со своими воинами одолел стену, спустился с неё к восточным воротам, перебил стражу и распахнул ворота. Путь тысяче воинов Варлама был открыт, и они хлынули туда, где шла сеча. Пока они не встречали никакого сопротивления. Но это «пока» длилось недолго: черемисы поняли, что за спиной у них тоже возник враг, и повернулись к нему.

Той порой на стенах появились стрельцы с пищалями. Их было немного, всего пятьдесят. Воины прикрыли стрельцов щитами. Те подняли пищали и выстрелили в плотную толпу черемисов. Этот гром среди ясного неба поверг в ужас немало черемисов. Они никогда не слышали ничего подобного. Их поразило то, что сразу десятки сотоварищей были убиты, ранены. Это посеяло в них панику, и многие уже искали спасения в бегстве.

В западной части Мешинского городка сосредоточил свои силы князь Епанча. Ворота он укрепил срубами, насыпав в них землю. Пушки ему были не страшны. Своё пространство он успел обнести брёвнами и со стороны площади, откуда доносился гул сечи. Теперь его тысяча двести воинов ждали врага, надеясь, что его отобьют. Сражение в городке продолжалось, и ещё не было известно, чья возьмёт. Уже все две тысячи воинов Пономаря и Никиты бились на площади.

А Степан Лыков продолжал своё дело лазутчика. Он проведал, что в западной части городка засел с татарской ордой князь Епанча, и смекнул, что лучше всего уничтожить его из пушек. Он поспешил к пушкарям. Те, уже истомившиеся от безделья, покатили пушки к восточным воротам, миновали краем площадь, где шла сеча, и выкатили орудия к западным воротам. Степан привёл их точно к цели. Пушкари установили пушки мгновенно, вставили заряды, вкатили ядра, закурились фитили. И вот уже шесть орудий бабахнули в западный угол городка. И вновь в стволах заряды и ядра, вновь фитили коснулись пороха.

После четвёртого залпа близ пушкарей появился Варлам Котов, увидев Степана, спросил:

— Кого бьёте?

— А вон видишь городок в городке? Там татары собрались. Ждали своего часа из засады выскочить, да не дождались!

— Сейчас дождутся. — И Варлам сказал пушкарям: — Давайте ещё залп! И мы пойдём, сабельками потешим их.

Пушкари зарядили орудия, и прогремело ещё шесть выстрелов. Следом за выстрелами вломились в татарский городишко конники Варлама Котова.

В центре города сеча ещё продолжалась, но перевес сил был уже на стороне царской рати. Черемисы уже потеряли превосходство в численности воинов. Многие из них разбежались и попрятались кто где мог. Даниил и Иван бились рядом. С ними плечом к плечу сражались Никита Грошев и десятка два его бывалых бойцов. Все они стремились к одной цели — добраться до князя Мамич-Бердея. Убить его или схватить живым — у всех было общее желание. Все понимали, что, потеряв своего вождя, черемисы утихомирятся и покорно присягнут на верность Русскому государству и царю.

Даниил и Иван видели, что князь Мамич-Бердей всего в каких-то пятнадцати саженях от них. Но перед ним была ещё стена из воинов в двести — триста человек, и её надо было пробить. Мамич-Бердея защищали самые преданные ему воины. Ближе всего к нему бился Никита Грошев со своими витязями. Но вот высокий воин, стоявший рядом с князем Мамич-Бердеем, поднял лук, положил на него стрелу и, как меткий охотник, выстрелил словно в белку, попав Никите прямо в глаз. Тот рухнул замертво.

Пономарь видел, как упал Никита, яростно выругался и, расчищая тяжёлым мечом путь, ринулся к тому черемису, который убил тысяцкого. Натиск Ивана был настолько стремительным, что черемисы шарахались от него. И вот он уже в сажени от убившего Никиту. Тот ещё не верил, что враг так близко, и остолбенел, но наконец выхватил саблю. Однако было уже поздно: прыгнув, словно лось, Пономарь пронзил его мечом в грудь. В этот миг князь Мамич-Бердей взмахнул саблей. Но мгновением ранее занёс свою саблю Даниил и полоснул князя по шее. Хлынула кровь, и непобедимый «батька» черемисов князь Мамич-Бердей рухнул на землю.

На том и завершилось сопротивление черемисов. Они бросали оружие, садились на землю, закрывали лица руками и замирали. Убит их вождь, зашло светило. Зачем биться дальше? Такой была молитва в час смерти князя Мамич-Бердея, «обладавшего талантом и даром полководца», по мнению его современников.

А в западной части городка в эти минуты воины Варлама Котова и отряд Степана Лыкова добивали татарскую ватагу князя Епанчи из Засеки. Там не было пленных. Никто не хотел сдаваться, никто не думал брать черемисов в плен. Варлам кричал: «Чего хотите, то и получите!» — и рубка продолжалась. К тысяче Варлама пришли воины Пономаря и павшего Никиты. И только после того, как пал князь Епанча, около сотни татарских воинов сдались на милость победителей.

Над Мешинским городком вдруг стало тихо-тихо, и многие воины впервые за долгий день посмотрели на небо, увидели, какое оно чистое, ласковое, солнечное. «Господи, зачем так беспощадно драться, когда в мире такая благодать», — подумал Иван Пономарь и, сняв шлем, перекрестился.

Сражение за Мешинский городок закончилось победой русского войска. И хотя городок был заброшен на край земли черемисов, он являлся столицей восставших черемисов, мордвы, татар, удмуртов. Даниил Адашев осознал это не сразу, а значительно, позже, когда уже прочно встал в нём гарнизоном. Полку Даниила понадобилось не меньше недели, чтобы привести городок в порядок, захоронить трупы. Слава богу, что татар, мордву, черемисов убирали их пленные сородичи. Полк Адашева понёс очень малые потери. Погибло всего сто пятьдесят три воина, а ведь справились с четырьмя с лишним тысячами воинов князя Мамич-Бердея и князя Епанчи! Только в плен было взято около тысячи человек. И, когда очистили городок от последствий сечи, Даниил с обеспокоенностью подумал: что с ними делать? Содержать их он не мог, разве что уморив голодом. А тут и другие невзгоды прихлынули. Очевидно, в земле черемисов никто не ведал, что мятежная столица уже отжила своё, поэтому в Мешинский городок всё ещё шли отряды и ватажки тех, кого посылали на убой черемисско-удмуртская родовая знать и татарские феодалы. В течение двух недель после разгрома орды Мамич-Бердея в городок пришло более ста человек из разных мест Черемисской земли. Их принимали на дорогах дозоры. В дозорах вместе с русскими людьми имелись и разноязычные, которые присягнули на верность Руси и уже не были пленниками. Это принесло Адашеву большую пользу. Ватажки и отряды без помех проводили в городок, здесь их встречали воевода и тысяцкие и толковали им о том, в каком положении они очутились.

— Вы теперь не в столице восставших, а в русском городке. И мы с вами воевать не хотим, даём вам волю идти домой и трудиться на земле, — говорил Даниил.

Большинство черемисов, оказавшись как бы пленниками, впадали в панику, но потом, когда до них доходило, что им ничем не угрожают, мирились со своей долей. У них отбирали только оружие и давали возможность уйти. Лишь совсем малая доля не хотела присягать на верность русскому царю, даже пыталась убежать. Таких Даниил брал под стражу и содержал как пленных. Но их недолго удерживали под стражей и, вразумив, отпускали.

Даниил думал о завтрашнем дне. Его полку предстояло не только привести к правде и клятве окружающие городок селения, но и пройтись по берегам Вятки и Камы. Для этого нужны были крепкие струги, и немало, по крайней мере на тысячу человек. И надо было делать эти струги сейчас, поэтому Даниил распорядился выводить каждый день пленных на заготовку леса. А когда заготовили нужное количество, то выкатили его на берег реки Уржумки, притока Вятки, и начали сооружать струги. Думал Даниил и о том, что со временем он должен покинуть Мешинский городок. И что же, бросить его? Ан нет, считал Даниил, пока воеводой в Казани его отец, он найдёт там служилых людей, может быть, казаков, чтобы они встали в Мешинском городке сторожевой заставой. Для этого надо было отправить в Казань гонцов. Выбор пал на Степана и его лазутчиков. Не затягивая время, Даниил позвал Степана на вечернюю трапезу. Располагался Даниил в покоях, которые занимал князь Мамич-Бердей. Степан пришёл весёлый, улыбчивый.

— Будь здоров, воевода. А я только что с Уржумки. Рыбу ловили, там её пропасть.

— Это хорошо. Всё подспорье ратникам. Садись к столу, земляк, покумовничаем.

— Господи, за милую душу. Давно уж не сидели так вольно, почитай, с Москвы. — Степан сел к столу, сам налил в баклаги хмельного, пододвинул одну Даниилу. — Прости, что так вольничаю, да уж давай пригубим, закусим, чем Бог послал.

— Дело у меня к тебе важное, Стёпа.

— Знаю, батюшка-воевода, что у тебя ко мне всегда важные дела. Да не обмишулюсь и справлюсь.

— В Казань тебе надо идти, да не мешкая. Не заметишь, как лето пролетит, а у нас дел невпроворот.

— С чем в Казань-то ехать? Грамота будет, иль как?

— Отпишу я батюшке, само собой. Да ты и на словах ему о многом должен сказать. А самое важное из того — два случая. Первое. Проси, и настойчиво, чтобы набрал пятьсот казаков на поселение в Мешинском городке. Скажешь, что земли здесь богатые для хлебопашцев, что в реках много рыбы, а в лесах дичи и зверя. Хвали край, как умеешь, и не промахнёшься. Как пить дать казакам по душе придётся.

— Это верно. Я застолбил, что первое сказать. А второе?

— Второе — о пленных. Их у нас, считай, полторы тысячи. Скажи, что я так мыслю: под клятву русскому государю отпускать их по домам. Всё на полторы тысячи недругов меньше.

— Ой благое дело мыслишь, воевода. Слухи о твоей милости пойдут гулять по всей Черемисской земле…

— Подожди с похвалой. Тут вот ещё над чем нужно подумать. Правда, сие, скажут, не моего ума дело, и всё же говорю, что ясак в Черемисской земле пока не надо брать. Земля в разорении, какой год в бунтах. Пусть годок-другой люди вздохнут свободно.

— О-хо-хо, воевода, — вздохнул и Степан. — Благое говоришь, Фёдорович, да поймут ли в приказах, донесут ли до царя как должно?

— И я о том думаю-сомневаюсь. А что делать? Сказать потаённое следует. Вот с чем тебе идти в Казань. А теперь скажи, как мыслишь добраться?

Степан бороду потеребил, хмельного пригубил, улыбнулся.

— Сегодня я рыбу ловил, так думал о речном просторе. Он здесь, как и на Волге, хорош. — Проговорил твердо: — Лодками надо идти, воевода. Дашь мне два десятка моих ребят, и пойду с ними. А по-другому и не мыслю, как добраться по горящей земле.

— Согласен, Стёпа. Вижу, что всё взвесил. Только двадцать-то воинов зачем? Ну шесть, десять, наконец.

— Нет, воевода. Двадцать — это сила. Да я с ними приведу к клятве не одно селение, а всё, что стоят на берегах Вятки.

— Нет-нет, Стёпа. Времени много потеряешь. Мыслю я так, что по осени мы водой и конной ратью будем возвращаться в Казань, вот и приведём всех к клятве на водном и пешем пути. А двадцать воинов я тебе дам. Верю, что они тебе нужны. Да завтра с утра пригони на Уржумку струг Мамич-Бердея: он в устье близ Вятки стоит. Послезавтра и в путь.

— Так и будет, батюшка-воевода. — Степан встал, допил из баклаги хмельное, закусил и, улыбнувшись, вышел.

У Даниила на душе было светло и тепло от общения с человеком широкой и отважной натуры. Проводив Степана, он вскоре почувствовал одиночество. Навалилась тоска по дому, по близким, хотелось приласкать дочушку Олю, пройтись по Арбату с сыном Тархом. Да и к Глаше у Даниила душевные чувства прирастали. Каждый раз, вспоминая о ней, он удивлялся тому, как они похожи друг на друга. «Как это природе удалось?» — размышлял Даниил. Иной раз ему казалось, что между ними есть родственная связь. Может, у них одни корни. О брате Алексее Даниил думал с сожалением. Угораздило же его прильнуть к самой царице! Конечно же, всякий пылкий человек, увидев её однажды, уже не мог забыть это ангельское лицо. А тут день за днём она у Алёши перед глазами. Да будь каменное сердце, всё равно расплавится. Всё бы ничего, но как только царь Иван поймёт, что его окольничий, «раб» очарован царицей, да ежели ещё и она им, то он того «раба» в Волчью пустынь сошлёт. Вот чего боялся Даниил, страдал за брата.

Не выдержав, однако, одиночества, Даниил позвал Ивана Пономаря. За последнее время тот возмужал, настоящей бородой укрыл свой лик, голос стал басовитее: как крикнет вовсю силу, так словно иерихонская труба протрубит. После того как воевода Казани Фёдор Адашев возвысил Ивана до тысяцкого, у того сразу исчезло панибратское отношение к Даниилу. Соблюдая чинопочитание, теперь Иван обращался к Даниилу не иначе как «батюшка-воевода». И на сей раз, появившись в покое, Иван спросил:

— Батюшка-воевода, зачем я тебе нужен?

Даниил не разрушал устои Ивана, но сам по-прежнему держал себя с ним по-братски.

— Ты, Ванюша, забыл, что мы с тобой клятву от имени царя-батюшки хотели написать, дабы черемисов приводить к ней.

— Верно, батюшка-воевода, так ведь служба замотала. Тебе хорошо, у тебя с троих тысяцких спрос. Я же один, а их тысяча, — всё-таки съязвил Пономарь.

— Ладно, шути, шути, а дело помни.

Однако и на этот раз им помешали написать за царя клятву. И хорошо, что так случилось, не то пришлось бы дважды прикладывать к клятве руки присягаемых. В Казань уже были привезены списки клятвенных грамот на всю Казанскую землю. В покой Адашева прибежали тысяцкий Варлам и воин.

— Беда, воевода! — с порога крикнул Варлам. — За рекой Мазоркой, вёрстах в пятнадцати, дозорные видели большое скопление воинов.

— И что же они?

— Шалаши поставили, а через реку не идут.

— Иван, поднимай в седло тысячу. И ты, Варлам, тоже. Я иду с вами. Захар, крикни тысяцкого Никодима!

В городке всё пришло в движение. Прошло совсем немного времени, и Иван с Варламом вывели свои тысячи из городка и на рысях повели к реке Мазорке. Даниил распорядился поднять на стены воинов Никодима, заменившего Никиту Грошева. В воротах были поставлены пушки, пушкари приготовили заряды. Только после этого Даниил и Захар помчались догонять конные тысячи.

На речке Мазорке, близ селения Мари Суэть, и впрямь собралось более тысячи воинов-удмуртов. Прибыли они с левого берега реки Вятки и, похоже, были намерены двигаться к Мешинскому городку. Но что-то их остановило. Даниил предположил, что они узнали в селении Мари Суэть о том, что орда князя Мамич-Бердея разгромлена и им надо сделать выбор: или идти воевать Мешинский городок, или уходить восвояси.

Речка Мазорка была мелководной. Воины Даниила одолели её вброд, вне видимости удмуртов обошли их и оказались за спиной врага, приблизившись к нему плотным конным строем. Удмурты, однако, и не думали сопротивляться. Вскочив на коней, они помчались к реке и вскоре очутились на другом берегу. Даниил не дал приказа преследовать их. Он шагом двигался следом. А удмурты поскакали к городку. Действия их были непонятны Даниилу. Он подумал, что удмурты не знают о разгроме Мамич-Бердея.

— Ну что ж, скачите в клетку, — сказал им вслед Даниил.

Он тут же подумал, что сейчас прольётся кровь, будут напрасные жертвы, глянул на стременного, который скакал рядом, и крикнул ему:

— Эй, Захарушка, тряхни своей молодостью!

— Слушаю, батюшка-воевода!

— Обойди изволок[29] дороги через лесную тропу, доберись до городка раньше глупых удмуртов. Вели не стрелять из пушек и пищалей по ним, а только лишь закрыть ворота.

— Сделаю, батюшка-воевода, — ответил Захар и умчался знакомой дорогой.

Он опередил удмуртов ненамного. Когда вылетел на прямую дорогу, его могли достать стрелой. Но он всё-таки успел домчать до ворот и закричал, как велел Даниил:

— Именем воеводы не стрелять и закройте ворота!

Пушкари знали Захара и, вмиг захлопнув ворота, придвинули к ним туры.

Захар же, выскочив от ворот к стене, заревел:

— Эй, стрельцы, именем воеводы не стреляйте! Не стреляйте!

Стрельцы замерли. Удмурты приблизились к стенам, к воротам, стучали в них, кричали:

— Мы своя! Своя! Своя! — повторяли они, ударяя кнутовищами в ворота.

За воротами царила тишина. И вдруг удмурты увидели, что к ним приближаются развёрнутым строем русские воины, но они не держат наготове оружие, хотя вооружены. От удивления удмурты раскрыли рты, да так и стояли, пока две тысячи ратников Даниила не обложили тысячную орду удмуртов. Все воины были молодцы, малорослые, безбородые и выглядели как подростки. «Господи, как можно их убивать!» — мелькнуло у Даниила.

— Воины, я безоружен! — крикнул он и поднял руки. — Не будем стрелять друг в друга! Русский царь зовёт вас жить мирно!

Среди удмуртов нашёлся смелый воин. Он выехал вперёд и спросил:

— Где князь Мамич-Бердей? Мы идём к нему, он позвал нас.

— Напрасно вы пришли к Мамич-Бердею. Он не хотел жить мирно, он стрелял в нас, и мы его убили.

— Теперь вы и нас убьёте?

— Но вы же не стреляете в нас. Вы хотите мира, и мы вас не тронем.

Воины Даниила приблизились к удмуртам почти вплотную: достань саблю и ткнёшь ею в какого-нибудь подростка. Но сабли были в ножнах. Богатырь Иван Пономарь улыбнулся и весело крикнул:

— Кунаки, айда к нам в гости! Брагой угостим.

— О, усман! Тебе одному курдюк браги нужен, — ответил смелый воин.

— Да, это усман. Он коня понимает, — заметил Даниил.

— У нас нет такого, а то бы выставили. Чей бы победил, тому и власть, — отозвался смельчак.

— Ладно, убирайте оружие, айда к нам в гости! — снова крикнул Иван. — Все кунаками будем. — Он подъехал к смельчаку, протянул руку. — За мир.

В этот миг откуда-то из толпы удмуртов прилетела стрела и впилась в плечо Пономаря. Он закричал, схватился за стрелу и вырвал её из плеча. Даниил выхватил саблю и ринулся в толпу удмуртов. Но на его пути встал ещё один смелый удмурт. Это был родовой князь Тукай. Он вскинул перед Даниилом руки и воскликнул:

— Большой воевода, мы сами осудим его! Он нарушил мир.

Князь Тукай двинулся к пославшему злодейскую стрелу.

Все расступились перед ним. Два воина уже держали злодея за руки. Князь Тукай коротким взмахом пронзил ему сердце и тут же вскинул саблю.

— Слушайте, воины! Большой воевода даровал нам жизнь, а мог бы всех побить. Тарун принёс нам зло, и я покарал его. За кем правда?

— За тобой, князь Тукай! За тобой! — донеслись голоса.

Той порой умелые охотники перевязали Ивану рану. Он морщился и усмехался, сжимая кулачищи.

— Я бы с ним тоже расправился, как Тукай.

— Обидно, Ваня, ведь не в сече, — заметил Даниил.

— Ты, воевода-батюшка, не пускай их на ночь в крепость. Бережёного и Бог бережёт. Может быть, среди них есть ещё злодеи.

— Верно говоришь, Ванюша. Но князя Тукая и старейшин родов, ежели они имеются, мы позовём. И мы напишем клятву. Как подпишут, пусть с Богом отправляются хлеб убирать.

Так говорили Даниил и Иван, пока князь Тукай сзывал кого-то к себе. Вскоре он вернулся к Даниилу, за ним следовало десять удмуртов.

— Это сотные, сыновья старейшин. Они просят тебя, большой воевода, никого не казнить. Прояви милость. Тарун же получил своё.

— Мы никого не тронем пальцем, — ответил Даниил. — И скажи своим воинам, чтобы встали табором вон в той роще.

— Вижу! Скажу!

— Тебя же, князь, с сотными и старейшинами я приглашаю в крепость.

— Мои боги позволяют это. Им тоже. — И князь Тукай приложил руку к сердцу. — А старейшин со мной нет.

Вскоре князь отправил свою орду в рощу, сам с сотными последовал за Даниилом в крепость.

Летней порой молва о Мешинском городке и о событиях, которые там случились, облетела все земли мордвы, удмуртов и черемисов. В той молве прояснились были и родились небылицы. Народы Среднего Поволжья верили и не верили в то, что «полководец» князь Мамич-Бердей побит молодым русским воеводой, у которого в три раза было меньше войска. Даже в счёте молва раздувала одно и пыталась приглушить другое. Но а то, что воевода Адашев никого не побил из орды князя Тукая и что Тукай пил с Адашевым хмельное из одной братины[30], — в это все поверили. Знали же, что Тукай любит выпить и по природе не драчлив, вот и не тронули его русские. Ещё прошла молва о том, что князь Тукай давал клятву на верность русскому царю Ивану Четвёртому и что царь обещал не брать с удмуртов ясак три года. А правдой было то, что в Мешинский городок с ближних и дальних мест, с Вятки и с Камы потянулись родовые старейшины, дабы присягнуть на верность русскому царю, благо теперь им не надо было служить Казанскому царству. Просочилась какими-то путями молва о том, что в Мешинском городке скоро поселятся донские казаки, которые воевали Казань. И в этой молве была одна правда.

Степан Лыков, сам неугомонного казацкого нрава, со своими молодцами за восемь дней по быстрой воде добрался в струге до Казани и предстал перед воеводой Фёдором Григорьевичем Адашевым.

— С отпиской приехал, батюшка-воевода, от сынка твоего, воеводы, — с поклоном сказал Степан.

— Заждался я от него весточки. Жив-здоров он там? — обеспокоенно спросил боярин.

— Бог милует. К правде приводит воевода землю Черемисскую.

— Давай отписку да изложи, что из уст в уста велено передать, а потом я тебя и твоих молодцов в баню отправлю, поить-кормить буду. Ох, как я скучал по Данилушке!

Однако беседа воеводы и сотского скорой не получилась: то Адашев был дотошен во всём, то Лыков многословен. Хотелось ему обо всём поведать: как протекала жизнь на Вятке, как городок брали, как струги начали строить, чтобы возвратиться в Казань по Вятке и Каме, как черемисов заставили работать.

— В полоне у нас ноне больше тысячи черемисов. Не кормить же их задаром, вот и валят лес. Мы уйдём, казаки придут, им понадобятся брёвна дома рубить.

— Чтобы послать туда казаков, царская воля нужна. Разве что вольницу позову на хлебные места.

— Вольница — народ гулящий, проку от неё мало. Там нужны люди работящие. Казаки самый твёрдый народ, им там и место.

— А кто Казань будет защищать, ежели татары вдруг прихлынут? — спросил Степана Фёдор Григорьевич.

— Так наш полк казаков заменит.

— Не получается, сын Лыков, по твоим советам. Мешинский городок тоже без присмотра не оставишь. Вот жду свежие полки из Москвы. Тогда уж всё и поладим как должно.

По летней поре московский полк не застрял в пути. И трёх дней Степанова ожидания не прошло, как в Казань прибыл водным путём сторожевой полк во главе с воеводой Юрием Пронским. Всё запрошенное ранее от приказов казанским воеводой было получено. Даже о запросе на казаков Москва дала добрый ответ. Едва князь Юрий Пронский изложил суть разных повелений из Москвы, как в палаты Адашева явился Степан.

— Батюшка-воевода, чем порадуешь? — с порога спросил Лыков.

— Ты, Божий человек Степан, удачливый. Всё исполняется по-твоему. Клятвенные грамоты привезены, и вам придётся ещё немало потрудиться, чтобы Черемисско-Удмуртский край к клятве привести. А ещё казакам, кто пожелает, дана воля ехать на поселение в Мешинский городок.

— Как славно! — воскликнул Степан. — Когда в путь выходить?

— Завтра же и выходить. Соберу я тебе большую ватагу казаков, и пойдёте конным строем. А там ждите полную смену — не затяну. Но помните: пока к клятве край не приведёте, сидеть вам на Вятке и Каме.

— Управимся до холодов. Да и я по торговым делам соскучился.

Фёдор Григорьевич ухмыльнулся:

— Ох и лукавец ты, Стёпка.

— Верно, воевода-батюшка, лукавец. А про ватажку не забудь, батюшка, поутру за ней приду.

Степан торопился на Вятку, торопился поторговать, а ещё спешил ухватить какую-нибудь вдовушку, дабы погреться близ неё. Из русских, из татарок — какая разница страждущему человеку. С тем и отправился Степан на базар.

В первых числах августа Степан вернулся в Мешинский городок. С ним было полсотни донских казаков, изъявивших желание поселиться на «краю» русской земли.

— Лиха беда — начало, — приветствовал казаков Даниил Адашев.

— Крепкое начало, — отозвался одних лет с Даниилом ладный и сильный есаул. — Я к вам от всего казанского казачества, посмотреть край, землю пощупать, потом уж, ежели душу согреет, поселиться на ней. А зовут меня Богдан Ковтун.

— Вот и славно. Я же Даниил Адашев. — Он протянул Богдану руку.

В Мешинском городке жизнь потекла по новому руслу. Получив списки клятвенных грамот, Даниил разослал шесть групп воинов в разные концы Вятской земли, дабы привести к клятве на верность Руси вятских и камских черемисов и удмуртов. На берегах Уржумки уже заканчивалось изготовление пятидесяти десятивёсельных стругов. Каждый струг был рассчитан на двадцать два воина, но мог взять и все тридцать. Черемисы сделали за лето всё, что на них возложили: заготовили брёвна, выстрогали брусья на струги. И как раз со Степаном пришла грамота, в которой Разрядный приказ по воле царя Ивана Васильевича давал свободу пленным черемисам.

Сам Даниил, как и его воины, жаждал движения. Пора было идти по Вятке в низовья, приводить к клятве черемисов и удмуртов по берегам реки почти до впадения её в Каму, а затем по Каме пройти до впадения её в Волгу. И вот наконец тысячная рать могла отправиться в путь. На водной глади её ждали пятьдесят стругов. Они не отличались красотой, но были надёжными и лёгкими на плаву.

К тому времени, как Даниил отправил конным строем тысячу воинов Ивана Пономаря по землям черемисов и уже сам был готов пуститься в путь, оставив третью тысячу в Мешинском городке, пришли основные поселенцы — семьсот пятьдесят казаков, стоявших до сей поры на стенах казанских. Они же и привезли повеление воеводы Фёдора Адашева Даниилу покинуть Мешинский городок. В середине августа Даниил отправил третью конную тысячу Никодима Шарпатого следом за тысячей Ивана Пономаря, а сам с тысячей Варлама Котова пустился вниз по реке Вятке. Пролетали мимо селения Турек, Нерма, Кизорь, где жители уже присягнули русскому царю. Первая остановка была в тот же день в селении Шурма. Здесь ещё не дали клятву на верность Руси, хотя посланцы Даниила в селении были. К его удивлению, на сей раз на берег реки вышли все жители Шурмы во главе со старейшиной рода. Даниила и его воинов встретили хлебом-солью и подарками — связками вяленой рыбы. Когда Даниил зачитал клятвенную запись, старейшина поставил на ней свой знак: он нарисовал рыбину с острогой в спине.

Отплывая из Шурмы, Даниил увозил с собой удачу почти на весь путь до Камы. В селениях Тюм-Тюм, Кинерь, Шишинерь, Илемас и десятках других уже знали о движении царской рати, жители выходили на берег реки, старейшины родов, сотные князья несли ясак, к которому их пока не обязывали, заслушивали клятвенную грамоту и без возражений присягали на верность русскому царю.

В Вятских полянах, как и договаривались, у Даниила состоялась встреча с Иваном Пономарём. Он был оживлён, улыбался.

— Батюшка-воевода Данилша, у нас всё идёт чередом. Нет супротивников царской воле.

— Ну и слава богу. Мы тоже идём без огрехов, — ответил Даниил и тронул Ивана за плечо. — Как рана, подживает?

— Затянуло, словно на собаке, — засмеялся Иван. — Да чую, что скоро к домам полетим, оттого и хвори пропадают.

— Верно говоришь, к домам летим. Сил нет, как хочется к своим. — Даниил добавил: — Теперь ты иди на заход солнца к Казани, а я пока кружным путём по Удмуртской земле. Ждите нас, не задержимся. И вот ещё что: в Казанской земле тоже заходите в селения, там, поди, не все приведены к клятве.

Расставаясь, побратимы обнялись.

— Я к твоему батюшке с поклоном от тебя приду.

— Верно. Ну, будь здоров.

Плыли воины Даниила вдоль удмуртских берегов ещё двое суток и во всех селениях исполняли свой долг. Но вот позади и Удмуртия. За селением Умяк — Казанский край. Даниил знал, то в этом Юго-Восточном крае русского царя ещё не жаловали. «Что ж, придётся вас силой приводить к клятве», — подумал Даниил. Столкнуться с сопротивлением пришлось сразу же. В большом селении Мамадыш с приближением водной рати убежали с реки даже дети. Даниил насторожился и поначалу не знал, как поступить: то ли лазутчиков послать, чтобы проведали, чем дышат жители Мамадыша, то ли поднять всю тысячу и идти развёрнутым строем. Он видел перед собой обнесённый острокольем городок и не мог знать, что ждёт его близ стен. Взвесив то и другое, он отмёл поиск и вылазку. Оставалось третье и четвёртое: или ждать, когда жители увидят, что воины пришли с мирными целями, или наконец подняться одному во весь рост и идти навстречу неизвестности. Сколько продлится ожидание, Даниилу было неведомо, а его поджимало время. Даниил поступил так: сказав тысяцкому Варламу: «Ждите меня здесь, а если долго задержусь, идите скопом на штурм», — он ушёл.

Подходя к Мамадышу, Даниил заметил, что за ним следят из-за остроколья, но никто не держал лука со стрелой наготове. Однако не из городка, а со стороны, из кустарника, кто-то выпустил стрелу, и она пролетела мимо. Грудь у Даниила обожгло холодом, но он шёл, глядя туда, откуда прилетела стрела, где затаился некий враг. А в это время в кустарники кто-то со стены тоже пустил стрелу, и там раздался крик. Даниил уже был около ворот. Открылась калитка. В ней стоял старец. Он спросил:

— Что тебе нужно?

— Я пришёл с миром. Мы никого не тронем. Царь Иван просит вас дать ему клятву верности, и мы уйдём в Казань.

— Дай ту клятву. Хочу видеть её. Я старейшина рода Мамадыш.

Даниил достал из кафтана список, развернул его и показал старцу. Но тот взял список.

— Иди за мной. Аллах защитит тебя.

Даниил пошёл в городок за старцем.

Варлам с воинами заждались Даниила и уже вышли на берег. Впереди встали стрельцы с пищалями и медленно двинулись к городку. Но в это время распахнулась калитка и появился Даниил. Он шёл, улыбаясь и пошатываясь. За ним шли несколько молодых казанцев и несли овечьи бурдюки с хмельным кумысом. Даниил подошёл к воинам.

— Ну, братцы, хорош кумыс у мамадышей. Вот их подарок. — Он показал на бурдюки в руках мамадышцев. — На всех хватит.

Воины забрали у них бурдюки, смеясь, похлопали по плечам, кому-то пожали руки, и все, довольные, разошлись, кто к судам, кто в городок.

Плавание до Казани по быстрой воде Камы, а потом вверх против течения по Волге завершилось для Даниила и его ратников безмятежно. По правому и левому берегам Волги до Казани уже не было враждебных сил. Здесь сказали своё слово казанские князья и мурзы, которые остались в городе и присягнули на верность русскому царю.

И была радостная встреча с отцом. К ней примешивалась горечь. Фёдор Григорьевич уже источался здоровьем. Он ни на что не жаловался, но силы покидали его, он был худ и прозрачен.

— Не знаю, Данилушка, что со мною случилось. Таю, как вешний лёд. Ноги по утрам не гнутся, ходить без посоха не могу.

— Батюшка, ты ведь всю жизнь, словно лошадь у пахаря, из сохи не выходил. Откуда быть здоровью! Да и годы твои маститые. На покой пора.

— Подал я прошение царю-батюшке. Жду ответа со дня на день. А тебе, сынок, уже срок пришёл возвращаться в стольный град.

— Чья воля, батюшка?

— Моя, Данилушка. Отписал я о приведении к правде возмутившихся казанцев, черемисов, удмуртов, мордвы и мокши с ними и посылаю тебя с отпиской к царю. Ждёт он нашу бумагу с нетерпением, предупреждал даже с оказией.

— Но я не могу тебя оставить, батюшка.

— Ты мне, сынок, ничем не поможешь. И там, в Москве, ты теперь нужнее, чем здесь. Так что собирайся с Божьей помощью в путь. А полк твой на моём попечении останется.

Даниил лишь тяжело вздохнул, слов возражения у него не нашлось.

«Данилы Фёдоровича не было в Москве, он всё время служил в Казанском крае и в конце 1554 года (в октябре) приезжал к государю с известием о блестящей победе над возмутившимися казанцами», — читаем мы в «Русском библиографическом словаре».

В Казани Даниил не задержался. В бане помылся, три дня отсыпался, ожидая отцову отписку. А последние полдня в беседе с отцом провёл, просил его отправить на отдых по домам борисоглебских ратников, сказав при этом:

— Они мне, батюшка, нужны будут. Сердце о том вещает.

— Коль так, с тобою и пойдут. В пути где-нибудь за Нижним Новгородом и завернёшь их в Борисоглебское.

— Спасибо, батюшка. Ещё Ивана Пономаря да Степана Лыкова прошу отпустить.

— Эко размахнулся. Полрати уведёшь с собой, — усмехнулся отец.

— Так ведь без них я словно без рук. Дай Бог каждому таких побратимов, что в ратном деле, что в советах.

Потом Даниил вспомнит этот разговор с отцом и скажет себе: «Надо же, как в воду глядел. Куда бы я без Ивана и Степы».

И вот уже отписка готова, печатями в пакет замкнута. Что в ней написано, Даниил не знал, да и не принято было знать. Борисоглебские тоже вскоре оказались в полном сборе. Правды, поубыло их, всего сто три человека в наличии, а из пятидесяти кто служить при пушках остался, а кто и голову сложил. Прощание с отцом было для Даниила самым тяжёлым часом в его жизни. Опять-таки вещало сердце, что им больше не свидеться, хотя и говорил Даниил: «Ждём тебя, батюшка, в Москве». Отец нагрузил две сумы подарков родным, всё из даров казанской знати, с тем и проводил. У обоих глаза повлажнели, да сдержались воины, не пролили слёз…

Уходил Даниил из Казани с сотней борисоглебцев, конным строем. Шли правым берегом на Нижний Новгород, на Владимир — самый прямой путь к Москве. За Нижним Новгородом Даниил и его спутники попрощались с борисоглебцами: им предстояло идти берегом Волги на север.

— Вы меня ждите. Скоро гостевать приеду. Авдею низкий поклон передайте, — наказывал Даниил пушкарю Касьяну.

А как ушли борисоглебцы, Даниил загрустил: вроде бы потерял что-то очень дорогое. Но с ним оставались Иван Пономарь и Степан Лыков, было с кем развеять печаль. Иногда Даниил вспоминал старшего брата, с которым, как ему казалось, предстояла нелёгкая встреча. Хотя и был Алексей, по мнению отца, пока в любимцах царя Ивана, да любовь самодержца хрупкая: задень нечаянно — расколется на черепки царская милость. А он, Алёша, ходил по лезвию острой сабли, и испытание его красотой и величием царицы Анастасии могло порушиться от нечеловеческого напряжения. Что говорить, в священных писаниях сказано о беспомощности человеческой перед соблазном. Запретный плод кого не совращал.

Случалось вдруг, из глубины прошлого в сознание Даниила врывался образ Кати. И тогда его мутило бессилие оттого, что он ничем ей не помог, не защитил от полона. В его голове возникали картины того, как захватывают её ордынцы, лишают девственности, чести, достоинства. Даниила обуревала ярость, и он готов был мстить тем, кто лишил его первой любви, кто украл у него невесту. «Да-да, — говорил он себе, — Бог всё-таки наградил меня Глашей, и она не вдруг, исподволь заполнила сердечную пропасть. И хорошо, что всё так получилось. А если бы не батюшкина и матушкина воля? Если бы я взбунтовался против неё? Тогда…» Нет, Даниил всё-таки находил в себе силы отказываться от мысли, что было бы «тогда». Гася ярость, Даниил возносил Господу Богу молитву за то, что он дал ему сына, дал доченьку, которые им любимы, что теперь он искренне любит Глашу и постарается ничем в жизни не огорчить её. И, выходя из тьмы на свет, Даниил пускал коня крупной рысью, словно этим мог в мгновение достичь Москвы. Иван со Степаном пускались за ним вслед.

— Знаем, над чем ты чахнешь, воеводушка, — смеясь, говорил Степан. — Никак не дождёшься, когда нырнёшь в постельку к своей ненаглядной.

— Ну, Степан, у тебя язык острее сабли, — огрызался Даниил и бил его тем же: — Вот как оженим на вдовушке, будешь знать, чем пахнет неволя в жениных объятьях. Так ли я говорю, Ванюша?

— Истинно так. Да мы его на нашей свахе и оженим. То-то будет знатно! Саломея ох какая знатная вдовица, — распалялся Пономарь.

Знали бывалые путники, как скрадывается дорожное расстояние и как незаметно приближается в беседах, в шутках, в подковыривании конец пути. И однажды с высоких холмов Купавны они увидели золотые купола на холмах Московского Кремля. Пономарь громко засмеялся:

— Эвон, Москва-то златоглавая сверкает! Скоро и лапушек своих увидим и погреемся близ них.

Было воскресенье, полуденный час, и Москву заливали колокольные звоны. Все храмы звали горожан на богослужение — воскресную обедню. На душе у ратников сразу стало светло, празднично. Огорчало лишь то, что к обедне им было не поспеть: усталых коней не погонишь рысью. И потому они ехали шагом, а воскресное настроение светилось у них на лицах, согревало души. В начале Арбата Даниил расстался с Иваном.

— Ты никуда не пропадай и загляни днями ко мне, — наказал он ему.

— Помню. Степана сватать пойдём, — засмеялся Пономарь.

Степан не смутился. Он уже свыкся с мыслью, что ему пора расстаться с вольной и непутёвой жизнью холостяка. Четыре десятка миновало, а он один как перст — ни кола, ни двора. Вот и опять в чужие хоромы едет, а если бы своё гнездо да с тёплой жёнушкой… Размечтался Степан и не заметил, как Даниил въехал на своё подворье. А конь Степана заартачился.

— Это что такое? — удивился Даниил.

— Да всё так и должно быть: своя конюшня ему нужна, как и хозяину — своя изба.

— Стёпа, не пой Лазаря. Считай, что мы добрались домой, и, ежели можешь, помоги Захару снять сумы и отнести их в дом.

— Это я за милую душу…

Даниил спешился и пошёл к крыльцу дома, на котором в это время появились все, кто был в палатах. Впереди всех матушка Ульяна, за нею Анастасия с Аннушкой, дальше Глаша с Тархом и Олей. В дверях были видны лица слуг. Даниил первым делом с поклоном подошёл к матери.

— Здравствуй, родимая, явился блудный сын, — тихо сказал он.

— Полно, полно, воеводушка славный, — пропела Ульяна и обняла сына.

— Поклон тебе низкий от батюшки, — целуя мать, произнёс Даниил.

— Здоров ли он? Места себе не нахожу, сны вещие вижу.

— Здоров, матушка. А ежели и прибаливает, то малость. Да жди его скоро домой. До Покрова и прикатит.

Вот и Глаша с детьми дожидается своего семеюшку. У неё на глазах слёзы. Тарх смотрит на отца с удивлением. Лишь Оля протянула к отцу руки, и он поднял её, прижал к груди. А потом и Глашу прижал, и сына потянул к себе. От радости прослезился.

В этот миг пролились слёзы не только от радости встречи, но и от жалости к себе, от зависти к чужому счастью. Анастасия стояла в стороне, прикрыв глаза углом платка, и тихо плакала. Аня, тоже со слезами на глазах, прижималась к боку матери. Даниил увидел это, и у него сжалось сердце: понял он, что в семье старшего брата нет ничего отрадного. Посетовал на Алексея: «Господи, сколько же можно истязать себя и ближних!» Анастасия сильно похудела, от полноты, нажитой в годы благополучия, не осталось и следа. И показалась она Даниилу страдающей святой девой.

А Глаша была в цвету. Сверкающие чёрные глаза играли, манили. Стройная, худощавая, она, словно лань, кружила вокруг Даниила, не могла насмотреться на него. Но вот все вошли в палаты, началась суета. Анастасия и Глафира вместе со слугами принялись накрывать на стол. Даниила Ульяна посадила на скамью у печи и попросила:

— Расскажи мне, сынок, как там страдает мой благоверный? Да не скрывай ничего.

— Домой он рвётся, матушка. И здоровье у него источается. Да откуда быть здоровью, ежели, сколько помню, он всё горел и горел на службе!

— Сердешный! Хоть бы скорее свидеться. А про тебя ноне в соборе спрашивал меня князь Михаил Иванович Воротынский. Не вернулся ли ты…

— Славный человек. Но зачем я ему?

— Так он теперь вместо боярина Романова-Юрьева. Как это, глава…

— Глава Разрядного приказа?

— Да-да, запамятовала.

— Завтра же и побываю у него. Мы ведь с ним под Казанью в одном строю бились. Матушка, а как Алёша-то?

— Служит. И всё к царю близок. Да чую сердцем, что скоро там лихие перемены грядут.

— А с Настей-то как у них?

— Холодно. Да виду не показывает, умница. Сегодня лишь слезою изошла, как тебя увидела.

Столы уже были накрыты. Степан пришёл, подарки казанские принёс. Пока сумы развязывал, Даниил спросил мать:

— Матушка, не слышала, как там Саломея? Вдовствует?

— Вдовствует. Куда денешься. Ноне на десять вдов один мужик. А к чему спрашиваешь?

— Так вот днями с Иваном пойдём к ней, сватать за Степана. Чем не жених?!

— То верно. Да норов у них разный, сойдутся ли?

— Как пить дать сойдутся. Степан покладистый и добрый. Только ты пока никому ни слова.

— Умолчу, сынок, умолчу. Вот уж и к столу пора. А в баню-то уж завтра придётся: в воскресенье грех идти.

В Разрядный приказ Даниил пришёл только во вторник, да и то после того, как за ним пришёл подьячий Фадей. Знал Даниил, что не за благим делом зовут, потому и отправился к князю Воротынскому без особой охоты. Хотя, если бы он не был главой приказа, Даниил счёл бы за благо встретиться с Михаилом Ивановичем: как-никак одним стрелам кланялись в ратные дни. Но встреча получилась тёплой. Князь по-отечески обнял Даниила.

— Хорош воевода, хорош. Ничего не скажешь, много славных дел в Казанском крае совершил.

— Так ведь служба, батюшка-князь.

Даниил присмотрелся к лицу князя, увидел, что раны, полученные им под Казанью, уже зарубцевались.

— То-то и оно, что служба. Однако даётся она тебе, ты истинный воевода. И хвала тебе за то от Руси-матушки.

В покое, где сидел многие годы Дмитрий Романов-Юрьев, ничего не изменилось, лишь прибавился небольшой стол и четыре стула близ него. Стол был накрыт для трапезы. По поводу поста блюда на нём были только рыбные: севрюга, стерлядь, бок белужий, икра красная и паюсная. Посреди стола высилась серебряная братина с медовухой. Даниил догадался, что к чему, и, прежде чем сесть в застолье, отдал князю пакет с отцовой отпиской.

— Шлёт тебе, батюшка-князь, воевода Фёдор Адашев отчёт о делах казанских.

— Это хорошо. Ждал я его. — Князь взял пакет и положил на письменный стол. — Однако идём-ка к медовухе для начала. Нам есть за что выпить.

Даниил не отказался. Ему было приятно хоть на время забыть о службе и побыть просто гостем. Как только выпили медовухи, так Даниил рассказал князю о том, как казанцы угощали его кумысной водкой.

— Мы под Мамадаш с востока приплыли. Казанцы и подумали, что это удмурты пришли их воевать. Закрылись за частоколом, ждут. Рать я не стал поднимать и пошёл с клятвенной грамотой в руке. Стреляли в меня, но промахнулись. А как впустили в городок да узнали, что я русский, в гости повели: у них праздник был. Поднесли мне кувшин, пей, говорят, кунаком будешь. Вот я и пил, пока не очумел. За песни взялся.

— Эко тебя угораздило! — засмеялся князь.

— А как спел я им песню, так и подписали клятву, проводили до стругов, восемь бурдюков водки подарили.

— То-то по-над Камой песни загудели, — продолжал смеяться князь. И как-то сразу о деле спросил: — Чем зиму-то заниматься думаешь?

— Батюшку ждать буду. Худо у него со здоровьем, княже, так ты уж порадей за него, подыщи ему замену.

— Знаю о том, Данилша. И порадели уже. Царь-батюшка шлёт туда воеводой князя Семёна Микулинского. Завтра он и уходит.

— Спасибо за добрую весть, князь-батюшка. А сам-то я до приезда батюшки хочу в вотчине побывать.

— Ну, побывай. Прямо днями и уезжай. Да не задерживайся. Виды на тебя есть, для того и звал. Пора тебе воеводскую науку до конца познать.

— И над кем мне быть воеводой, куда идти?

— Думаю, пораскинул бы умом и сам догадался бы. Да уж скажу. Во Мценск хочет послать тебя царь-батюшка. Сказал же так: «Место там горячее, да Данила Адашев не обожжёт рук».

Даниил задумался. Мценск — это огненная сковорода. Но ведь кому-то там надо быть воеводой, и, уж коль выбор пал на него, не кричать же: «Ратуйте!» Но размышлять долго было как-то неуместно, и Даниил сказал:

— Ничего, усижу и на горячей сковороде.

— Так ты уж помни, что в первых числах марта тебе туда и отбывать. И ратников с собой прихвати из Борисоглебска, как положено по расписанию.

— Куда денешься. Да я из Казани прихватил своих сотню.

— Умно поступил. — Князь налил в кубки медовухи, подал Даниилу. — Рад за тебя, воевода. Дай Бог, чтобы Русь богатела такими, как ты.

— Спасибо на добром слове, князь-батюшка.

— Вот и поговорили обо всём. И ты волен до марта. — Князь встал.

Встал и Даниил. Оставалось только откланяться и покинуть покой. Он так и поступил. Из Кремля Даниил вышел через Троицкие ворота и направился на Никитскую улицу навестить Ивана. В пути купил гостинцев своему тёзке. Был Даниил хмелен, и мир казался ему прекрасным. Его не волновало, что всего через каких-то четыре месяца ему нужно опять ехать в пекло, потому как, надо думать, Крымская орда будущим летом обязательно прихлынет на Русь. Поди, уже оправилась от поражения под Тулой два года назад.

В доме Пономаря, как всегда, когда приходил Даниил, пахло пирогами. Встречали Даниила все четверо: Серафима, Даша, Данилка и Иван, — все умиротворённые возвращением «кормильца». Даниил вручил медовые пряники тёзке, по головке погладил. Его пригласили к столу. Отбояриваться не стал, хотя и сказал:

— Да я только что из застолья. Медовухой и стерлядью потчевали.

— Кто же, ежели не тайна? Стерлядь ноне в цене, — молвил Иван.

— А сам князь Михаил Воротынский. Мы с ним толковали о Казани.

— Молчу, молчу, батюшка-воевода. В приказе был?

— Угадал. Меня к тебе два повода привели.

— Мог бы и без повода. — Иван снял с Даниила кафтан.

— И то верно.

— Да уж выкладывай.

— На той неделе во вторник я уезжаю.

— Далеко ли?

— В Борисоглебское. Давай со мной всей семьёй.

— Подожди, Данилушка, так уж сразу. Зачем ты уезжаешь?

— Отдыхать, Ваня, отдыхать! Два года мы с тобой по острию ходили, можно и отдохнуть.

— Даша, матушка, вы слышали? Он нас зовёт на Волгу, в Борисоглебское!

— Вот и поезжайте, — ответила Серафима. — А я домовничать буду, в храмы похожу.

— Даша, не отказывайся. Там такая прелесть зимой! Данилка на санках с горок кататься будет, — манил Дашу Даниил.

— А твои поедут?

— Все, кроме матушки.

— Что ж, ежели Ваня возьмёт нас, мы готовы ехать.

— Ты слышал, Ванюша? Или забыл, что пушкари тебя на рыбалку звали? Стерлядь будем ловить.

— Разве от вас отделаешься? А я-то думал выспаться за два года, — засмеялся Иван. — Говори же о втором поводе.

— Это уж мы с Дашей обговорим. Вот какое дело, Дашуня. Ехали мы из Казани домой и договорились с Иваном оженить нашего сотского Степана. И на ком бы, ты думала?

— Не знаю, батюшка-воевода.

— Да на нашей свахе, на тётке Саломее. Ей уже тридцать с хвостиком, и она с сорок седьмого года вдовствует.

— А Степан-то как? — спросила Даша.

— Да за милую душу согласится, — ответил Иван. — Славная Саломея…

— Уж тебе не знать ли её, — засмеялась Даша. — Он чуть что, так и говорит мне: вот если бы не Саломея…

— Что ж, и я могу то же сказать, — отозвался Даниил. Гость и хозяева за столом не засиделись. Вскоре же Даша, Иван и Даниил оправились на Арбат к свахе Саломее. В пути Иван поучал Даниила, как вести себя с ней.

— Ты, воевода-батюшка, не умаляй достоинств Степана, повторяй, что сотский голова и военной справе прилежный.

— Мы со свахой найдём, что сказать, — смеялся Даниил и весело посматривал на Дашу. — Так ли я говорю, свашенька?

— Истинно так, — отвечала Даша с милой улыбкой. Она была довольна своим замужеством и всем женщинам готова была пожелать того же.

Сватам повезло. Вдовица Саломея была дома. Увидев её в домашнем сарафане, без головного платка, румянолицую и большеглазую, Даниил подумал, что ежели она согласится выйти за Степана, то быть славной паре. Он подумал и о её нраве. Никогда он не видел её сварливой, злой. Будто она знала секрет: ежели хочешь добиться успеха в жизни, побеждай добром.

— Здравствуй, Саломеюшка. Видишь, кто к тебе пришёл? Все твои детки, — с таким присловьем появился в покоях свахи Даниил.

— Как не видеть? — запела Саломея приятным голосом. — Да вы ко мне во снах каждую ноченьку приходите. Раздевайтесь, дорогие гости, говорите, какая нужда вас привела. А я готова вам помочь.

— Даша, тебе и слово, — подсказал Даниил.

Молодая женщина смутилась, но тут же улыбнулась, начала бойко:

— Есть у нас купец, молодуха Саломея, удалой молодец, во всех делах сноровистый, весёлый и покладистый, работящий и не гулящий, царю-батюшке верный слуга, семеюшке кормилец. И нужен тому купцу красный товар. А вот мы его нашли да и спрашиваем: готова ли ты, Саломея, посмотреть красна молодца, сокола ясного?

Погрустнела Саломея от яркой речи молодой свахи, румянец с лица сошёл, голова поникла. Руки в кулачки стиснула и тихо ответила:

— Матвеюшку я забыть не могу. Стоит он у меня, сердешный, перед глазами. Был он ласковый такой, слова сорного не бросит. Да вот нашлась на его головушку басурманская сабля. Потому и не знаю, что сказать, милые сваты.

— Да ты поделись местечком в своей душе. И Матвеюшку оставь, и Стёпушку пусти. — Даниил улыбнулся, подошёл к Саломее, обнял за плечи. — Не так ли ты мне говорила семь годков назад, умная головушка?

— Вот и скажи: уживутся и вдвоём, — засмеялся Иван. — Да в твоей доброй душе всем места хватит.

В свои тридцать пять лет Саломея была похожа на молодицу лет двадцати пяти, жаждала мужской ласки и готова была хоть пень обнимать. Но стыд и житейская порядочность удерживали её от беготни за мужиками. А тут…

— Как его увидеть, того купца? Может, личиком-то он с образиной лесной сходен.

— Ох и привередлива ты, Саломея! Да ведь сказала же Даша: красный молодец.

— Сватушки-батюшки, видеть его хочу. А так и разговору не быть, — довольно твердо проговорила Саломея.

Сваты переглянулись, головами покачали. Но Даниил нашёл выход.

— А ты приходи завтра в полдень в Китай-город на торг. Там у ярославских рядов и увидишь меня. Он же рядом стоять будет. Он не только сотский в царском войске, но ещё и торговый человек. Подойдёшь ко мне, как купишь товар, так и пойму, что он тебе по душе и люб.

— Ох и хитёр же ты, батюшка-воевода. Да уж приду. Не век же куковать вдовушкой, — улыбнулась Саломея. Подошла к Даше и обняла её. — Спасибо тебе, что первое слово сказала. Мужикам-то я бы и не поверила. — Молвила так и весело засмеялась, вновь стала развесёлой свахой.

На другой день за утренней трапезой Даниил обратился к Степану:

— Я сейчас погуляю с Тархом, а к полдню сходим с тобой на торг в Китай-город. У тебя есть ещё товары-то?

— Уздечки? Как не быть! Да новые лажу. А тебя какая нужда заставляет идти на торг?

— Присмотреть хочу кое-что. Я ведь на днях в Борисоглебское уезжаю. Поедешь со мной?

Стыдно было Степану смотреть в глаза Даниилу. Считал он, что приживалом становится, и хотел отказаться да податься куда-нибудь к Волге поближе, в Нижний Новгород, может быть, благо товар есть, на хлеб, на прожитие хватит. Так как Степан долго не отвечал, Даниил понял, что у его побратима на душе и на уме, и, пока Степан не ответил отказом, произнёс:

— Ладно, Стёпа, мы с тобой идучи на торг поговорим. А теперь мы с Тархом прокатимся.

Подошло время, и они отправились в Китай-город. По пути Даниил вернулся к разговору, начатому за трапезой:

— Стёпа, нас с тобой породнила война, и это порой крепче братской привязанности. Зачем же нам рвать узы, связывающие нас? Я ведь понял, почему ты хотел отказаться ехать в Борисоглебское. Выбрось всё нелепое из головы. Ладно?

— Ладно, Фёдорыч. Одно скажу: стыдно здоровому мужику как бы чужой хлеб задаром есть.

— Вот-вот, ты тем и болеешь. Да не болей. Ещё неделька-другая, и у тебя будет столько дел, что ты сам пятерых прокормишь. И давай забудем про тень, которая упала на нас с тобой. Нет её!

На торг они пришли вовремя, как Даниилом было сказано Саломее. Сегодня Даниил был в поношенном кафтане, в старой шапке, в том, в чём не раз выходил на торг ранее. Он открыл лоток с нитками и иголками, голосом дал знать о себе. И Степан достал из сумы уздечки, шёл, помахивая ими.

— Вот уздечки для быстрых скакунов! — завёл своё Степан.

— Вот нитки на все случаи, вот иголки острые! — вторил Даниил, шагая рядом со Степаном.

К нему сразу же подошли покупатели, но Саломеи среди них не было. Продав несколько иголок и катушек ниток, Даниил повёл Степана обратно вдоль полотняных рядов. Тут к Степану подошёл покупатель. Пока Степан показывал и хвалил товар, появилась Саломея. Она шла тихо и смотрела то на Степана, то на Даниила. Он кивал головой. Она подошла к нему.

— Почём, купец, нитки, иголки?

— Пять алтын[31] за пару. Самый лучший товар!

Степан продал уздечку и повернулся к Даниилу.

— Лиха беда начало! — весело сказал он и, глянув на Саломею, предложил: — Голубушка, купи своему семеюшке уздечку.

Саломее в отваге не откажешь. Одним словом, сваха.

— Ах, куда ни шло, покупаю уздечку! Говори цену, купец.

— Всего три пятиалтынных.

— А не заломил ли лишнего?

— Ну, голубушка, Степан Лыков ни с кого лишнего не берёт. Однако за то, что ты улыбаешься славно, три алтына сброшу.

— А если мала будет коню?

— Сам приду и исправлю.

— Ишь, досужий какой. Ладно. Вот тебе два алтына и два пятиалтынных.

Заплатив и спрятав уздечку в сумку, Саломея спросила Даниила:

— Купец, вместе, что ли, торгуете?

— Вместе.

— А из какой земли? Вижу, что не москвитяне.

— Костромские мы.

— Оно и видно. Проторгуетесь.

Саломея купила у Даниила ниток и иголку и ушла. Даниил почесал затылок, на Степана посмотрел, позвал:

— Идём искать, где торгуют таким товаром, как у нас.

И нашли. Нитки и иголки стоили по два пятиалтынных за пару, уздечки — по четыре пятиалтынных. Степан засмеялся.

— Ну, хороша тётка, проучила нас!

— И во благо. Пошли домой. Стыдно нам теперь по другой цене торговать.

— Товару хотел купить на уздечки, — отозвался Степан. — Как поеду в Борисоглебское, подарки повезу Касьяну да Кирьяну, ещё Аверьяну.

— Ишь, как много у тебя там дружков. Ладно, иди в кожевенный ряд, а я в полотняный. Там и сойдёмся.

После полудня к Адашевым нагрянули гости. Пришли Иван с Дашей и сыном. Маленького Данилку Тарх с Олей тут же увели играть, а Даниил, Иван и Даша посекретничали.

— Были мы ноне на торгу со Степаном, и Саломея приходила. Знать, понравился ей наш молодец. Нитки у меня купила, а у него уздечку. Зачем, право, не знаю.

— Степану ты сказал про неё? — спросила Даша.

— Ни слова. Но я видел, как сверкали его глаза, когда он смотрел на Саломею. И думаю я сегодня же сходить к ней и узнать, готова ли она стать женой Степана. Ежели скажет, что да, то я упрошу её завтра же уехать в Борисоглебское. Наш домоправитель едет туда по делам и её отвезёт. Она же дождётся нас, дом к приезду приготовит. Там мы и устроим Степану встречу с Саломеей. Ну как?

— Ой, Данилушка, не попасть бы нам впросак! — воскликнула Даша.

— Да я нынче же спрошу Степана, к чему это он пялил глаза на вдовицу. Вот и откроется человек.

— Горазд на выдумку, воевода. Да уж куда ни шло, сыграем в жмурки.

К вечеру после праздничной трапезы по поводу гостей Даниил, Иван и Даша с сыном отправились скопом к Саломее. Как пришли, она Данилку на руки подхватила, ласкала, как родного.

— Ну, матушка-сваха, выкладывай, чем живёшь, — сказал Даниил. — Вон Иван баклагу медовухи принёс. Выставлять ли?

— Ой, сваты знатные, выставляйте, — пряча лицо за Данилку, ответила Саломея. — Смутил меня ваш затейник, мне такие по душе.

— Вот и славно. Теперь мы его и просветим.

— А вдруг откажется? Он хоть и рубаха костромич, а с норовом, может быть, — засомневалась Саломея.

— Всё нам ведомо про него. Не пойдёт на попятный, коль ещё в Казани давал слово обзавестись семеюшкой, — сказал Иван.

Когда сели за стол обмывать сговор, Даниил повёл речь о Борисоглебском.

— Мы к тебе, Саломея, пришли ещё с низким поклоном — просить тебя в село наше Борисоглебское съездить на неделю, а может, на две.

— Какая нужда во мне, Данилушка? Я ведь ни кур щипать не умею, ни коров доить.

— Батюшка мой из Казани возвращается, может, в Борисоглебское надумает наведаться, так покои в доме просят женской руки и глаза. Там девки будут полы мыть, стены протирать, потолки обмахивать — так за ними тебе лишь присматривать. Онисим тебе всё подскажет, как…

— Покой-то свой на кого оставлю?

— А сестра и присмотрит.

— Ой, Данилушка, хочу уважить, да не знаю… С кем ехать-то?

— Говорю, с Онисимом. Завтра его и отправляю. Вот и ты. Да в обиде не будешь…

Знала Саломея, что Даниил не жаден и за труд сполна отблагодарит.

— Не могу тебе отказать, Данилушка. Подгоняй завтра лошадок. Я соберусь в путь. А сватовство-то как?

— Не переживай, всё путём будет. Только уздечку дай мне на время…

Готовился Даниил благую потеху устроить и, как он сказал, «всё путём» у него шло. Дома вечером он поведал матушке и Глаше, что отправляет Онисима в Борисоглебское приготовить дом для проживания.

— А следом за ним денька через три и мы умчим всей семьёй, матушка. Ты уж не сердись на меня.

— Да на что сердиться-то. Вотчине глаз хозяйский нужен, а мы там годами не бываем. Поезжайте, сынок, благословляю вас.

Сборы на этот раз получились у Даниила хлопотные. Да и то сказать, рассчитывал он прожить в Борисоглебском до февраля, а впереди ещё больше двух месяцев, потому к деревенским харчам нужно было прибавить что-то московское. И задуманное празднество, о котором пока ни с кем не обмолвился и словом, хотелось справить так, чтобы надолго всем запомнилось. Надо было и себя как-то вознаградить за то, что в сечах и походах всегда жил скромно, питался скудно. Пришлось покупать московские копчёности и сладости, да муку крупчатку на сдобные пироги и кулебяки, да водки хлебной несколько бочонков, вино виноградное рейнское и многое другое, чего в Борисоглебском не сыщешь.

В середине ноября легла зима, замёрзла Москва-река, снег выпал, всё оживилось после осенней слякоти. Адашевы, Пономарёвы, а с ними Степан Лыков покинули подворье на Сивцевом Вражке. Санный путь за Москвой от селения к селению установился очень быстро. Он был знаком путникам, они день за днём катились всё дальше от стольного града и на пятый день пути достигли Волги, на левом берегу которой по взгорью раскинулось село Борисоглебское. Все были рады увидеть его. Наконец-то длинный путь позади. А тут отдых, забавы, праздники один за другим последуют. И лишь Степан Лыков сидит сычом на облучке, по сторонам хмуро смотрит, корит себя за то, что согласился ехать в глухомань от Москвы светлой. Да светлой-то она стала ему с того дня, как увидел-рассмотрел на торге вдовицу, что купила у него уздечку. От одного воспоминания о ней у него млело сердце. Однако что вспоминать, сдерживал себя Степан, пролетела она, как белая соколица во сне, и не увидит он её больше никогда. С такими безотрадными мыслями он и на паром въехал, благо лёд на Волге ещё не укоренился.

Когда паром тянули от берега к берегу, о его брёвна шуршали тонкие льдины, которые тут называли шугой, или салом. Дети как вышли на берег, так в гору побежали, да остановились. Там толпа встречающих ждала. Авдей постарался почти всё село на берег вывести, господам поклониться. Даниил подошёл, укорил Авдея:

— Зачем народ тревожил, дядька Авдей?

— Так отроду принято, батюшка Даниил, — ответил Авдей и поклонился.

— Здоров будь, Авдеюшка. — Даниил протянул руку, пожал лапищу старосты.

Борисоглебцы кланялись, и гости кланялись. Все степенно пошли к господскому дому. А Даниил побежал к палатам, влетел в них, крикнул:

— Саломея!

— Тут я. — Она стояла за спиной Даниила. — Ведь я среди встречающих была. А как увидела, что ты побежал, и — за тобой.

— Вот что, голубушка. Иди к себе в покой, оденься, как должно москвитянке, и сиди там. И вот уздечка тебе. — Даниил вытащил из-за пазухи уздечку. — Знаешь, что с нею делать. Как позову: «Эй, хозяюшка, где ты?» — так и выходи.

— Исполню, как сказано, — чуть побледнев, ответила Саломея.

«Господи, все-то у него причуды», — подумала она, уходя.

А Даниил осмотрелся кругом — чисто, празднично, тепло. Можно и гостей звать. Приезжие шли медленно, любовались рощей за домом, округой, далями, кои обозревались с холма до Заволжья. Глафира и Даша, увидев церковь, перекрестились. Даниил посмотрел на идущих к дому и не увидел среди них Степана. «Да что он, от судьбы, что ли, хочет сбежать?» — подумал Даниил и заметил его среди сельских мужиков: он с ними уже балагурил.

— Степан, иди скорей, ты мне нужен! — крикнул Даниил и помахал рукой.

— Бегу, — отозвался сотский.

Все гости поднялись в дом, разделись в просторных сенях, вошли в трапезную. Даниил Степана за плечо держал, тот на него удивлялся.

— Эй, хозяюшка, где ты? Есть тут кто-нибудь?

И появилась Саломея. Она ещё из-за двери увидела, кого привёл Даниил, взяла уздечку, смущённая, побледневшая, вышла в трапезную и медленно подошла к Степану, держа на руках уздечку. Степан обалдело смотрел то на Саломею, то на Даниила, не зная, что сказать. Сердце у него билось сильно, словно молот по наковальне ухал. Первой нашлась Саломея:

— Что ж ты, купец, уздечку без дырочек для пряжки сделал. — Она подала уздечку Степану. — А я-то, сердешная, маюсь, думаю, где купца найти, чтобы исправил покупку.

Обрёл свою дерзость и Степан. Он взял Саломею за руки и широко улыбнулся:

— О, этих дырочек я сколько угодно наделаю! Как долго я к тебе ехал! Знал бы, на крыльях прилетел. — Он повернулся к Даниилу, ко всем. — Она моя, и я никому её не отдам.

И все весело засмеялись, все были довольны выдумкой Даниила.

— Вот уж где воеводская смекалка блеснула, — хлопая Даниила по плечу, сказал Иван Пономарь и тут же, схватив Степана за руку, повёл его вокруг стола. — Знай же наконец, что твою суженую зовут Саломея.

И Даниил сказал давно продуманное:

— Узнавайте друг друга до седьмого колена. А как Святки придут, так в храм венчаться поведу вас. Быть мне вновь посажёным отцом.

В первых числах декабря наступили крепкие морозы. Волгу сковало льдом. Потянулись на реку любители подлёдного лова. Их в Борисоглебском было немало, и каждый отменный рыболов. Рыбу ловили здесь мерёжами. Авдей следил за ловом. Он не разрешал держать больше трёх мерёжей даже самой большой семье. Если ловили стерлядь, то дозволено было брать рыбину только более двадцати фунтов. «Мелочи дайте подрасти годок-другой», — говорил он рыболовам, проверяя улов. Так и жили в Борисоглебском — по правде. В середине декабря морозным солнечным днём в палаты Адашевых пришёл Авдей, поклонился и сказал:

— Ты, батюшка Даниил, помню, мальцом любил рыбу ловить.

— Было такое. Да и сейчас люблю.

— А ещё у тебя охотники есть?

— Как же! Иван да Степан. Их хлебом не корми…

— Так завтра до зорьки и выплывайте на Волгу. Касьян да Кирьян с мерёжами вас будут ждать. Возьмите припас к трапезе. Две подводы я снаряжу. Отвезут вас на знатное местечко, где стерлядь гуляет да и судак к ней прибивается.

— За милую душу, дядя Авдей, отправимся.

— Вот и славно. Не забудьте: до зорьки. Да захватите для сугрева что-нибудь. Кланяюсь вам. — С тем и ушёл.

Весть о рыбной ловле Иван и Степан приняли, как дорогой подарок. Взялись судить-рядить, чем и как лучше рыбу ловить в зиму. Даниил понял по их разговору, что рыболовы они никудышные.

— Вам бы в деревенском пруду карасей ловить. А придём на Волгу, так больше смотрите да на ус мотайте, как умельцы за дело берутся.

— Ты же волжанин, чего с тобой спорить, — отозвался Иван.

— И Степан волжанин, — напомнил Даниил.

Наутро собрались затемно. Оделись тепло. Поверх меховых кафтанов надели охабни[32]. На берегу Волги их уже ждали две санных упряжки. В них сидели Касьян и Кирьян. На сене лежали шесть мерёжей.

— Молодцы, что не запозднились, — сказал Касьян.

Иван уселся рядом с Кирьяном: они двое по весу как раз за троих тянули. Даниил и Степан сели к Касьяну, с которым Степан дружил с казанской военной страды. Покатили сразу вверх по течению, где вёрстах в трёх впадала в великую реку малая речушка Елнать. Даниил знал эту речку, ловил в её устье снетков, потом матушка из них уху с капустой варила всем на объедение. Даниил улыбался про себя: снеток и стерлядь, как соломинка в палец длиной и полено аршинное. А на вкус… Конечно же, о вкусах не спорят, но Даниил до сих пор помнил сладость ухи из снетков.

Мерёжи ставили в устье Елнати. Делали круглые проруби полтора на полтора аршина и опускали в них нехитрую снасть. Она ложилась на дно. Поставив все шесть мерёжей, поднялись от них сажен на сто, принялись прорубать малые лунки. Лёд был ещё тонкий, всего в полторы четверти, и работа шла споро. Прорубив лунки, сходили на берег за жердями. Касьян показал, какие жерди нужны. Вырубив на каждого по жерди в две с половиной сажени длиной, отправились гнать рыбу в мерёжи. Делалось всё просто: жерди опускались в лунки и раскачивались вправо-влево, рыба, если она была, пугалась, плыла по течению и попадала в мерёжи, из которых обратного ходу не было. Поработав вволю часа два, вспомнили, что голодны: утром-то ушли натощак, — и отправили Степана разводить костёр. А когда он разгорелся, пришли к нему и близ огня трапезу совершили, выпили за удачу хлебной водки, которая подняла всем дух. Рыболовы уже принялись делить шкуру неубитого медведя, однако их чаяния и ожидания были обмануты. Мерёжи тянули гости, Касьян и Кирьян только подсказывали им, как достать добычу. Даниил вытянул мерёжу первым, в ней был всего один судак и всякая мелочь: окуни, плотва, подлещики. Судака взяли, остальную рыбу выпустили в прорубь.

— Данилушка, ты же первый рыболов в Борисоглебском, и так скупо… — посмеялся Иван.

Правда, и у Ивана улов оказался не ахти какой: попалось пять увесистых лещей. Иван и Даниил подошли к Степану.

— А ну, давай поможем, — предложил Иван.

— Нет-нет, не надо. Я до вечера подержу снасть, а там будь что будет. Да без золотой рыбки из Борисоглебского не уеду.

Вновь опустив в воду свои мерёжи, Иван и Даниил отправились на берег за сушняком. Шли не торопясь. Морозец был приятный, дышалось легко.

— Поселиться бы тут на просторе и жить просто, как Бог велит, — нараспев говорил Иван.

— А кто тебе мешает? Вот и иди ко мне тиуном. Живи.

— Ежели бы ты здесь остался, пошёл бы. А так…

— Да я к слову. Нам с тобой на роду сечи да походы написаны.

Наломав сушняка, они вернулись к затухающему костру, положили дров. Снова огонь запылал ярко. Время перевалило уже за полдень, и Иван позвал рыболовов к «столу». И тут между прочим Даниил сказал:

— Я по весне вновь уйду в поход, теперь на Дикое поле. И ратников Разрядный приказ предписывает взять из вотчины. Хочу доброхотов позвать. Да найдутся ли?

Касьян промолчал, Кирьян отозвался:

— Ежели возьмёшь меня, так я с охоткой. За Прошу мне ещё надо посчитаться с басурманами. А Касьяна уж ты не мани, батюшка-воевода.

— Запомню, Кирьян, спасибо.

Стало смеркаться. Пора было тянуть мерёжи. Снова первым вытянул мерёжу Даниил, и в ней были две стерляди, каждая за двадцать фунтов, серебристые, стремительные рыбины. Даниилу их даже жалко стало, хоть отпускай в Волгу. Приличным оказался улов и у Ивана: стерлядь фунтов шестнадцати, судаков тройка, окуни, словно лапти, большие. Но всем на удивление была добыча у Степана: в каждой мерёже по стерляди в полтора аршина, весом за тридцать фунтов. Подошли к мерёжам братья.

— Такого чуда мы и не лавливали, — сказал Касьян.

— Эх, братцы, так это же ему в честь свадьбы привалило, — засмеялся Иван. — Вот такую и подать на стол…

— Верно, Ваня, верно. Как запекут их такими, так и на стол подам.

А свадьба была уже близко. Рождество Христово отпраздновали, и Святки подкатились на весёлых санях, с гомоном и плясками, с гаданиями. И как-то за утренней трапезой Даниил сказал:

— Ноне, голубушка Саломея и братец Степан, быть вам к полудню готовыми к венцу идти.

Саломея и Степан дружно нагнули головы: смутились. За минувший месяц они так тесно сжились друг с другом, что их и водой не разольёшь. И всё у них получалось слаженно: одна дело начала, другой подхватил, один что-то затеял, другая тут же завершила затею. Иван смеялся:

— Вот уж иголка с ниткой…

Даниил к этому дню со священником отцом Панасием поговорил, и всё было готово к обряду. Ещё попросил Авдея оповестить всех однополчан, чтобы в храм пришли и на свадебном пиру погуляли. Авдей чуть свет санные упряжки в слободу и по деревням отправил. Венчание состоялось при полном многолюдье. В храме яблоку было негде упасть. Всем хотелось посмотреть на московскую пару. Да и было на что глядеть. Они хоть и в возрасте пошли под венец, но такой пары в Борисоглебском не видывали. Невеста была царственно величава: в сафьяновых сапожках, в атласном платье с беличьей накидкой — подарок Даниила, — с кикой на золотистых волосах и улыбчивым лицом — знать, от счастья улыбалась. А жених был в новом кафтане, в алой рубашке, в сапогах-вытяжках, с чубом русых волос — ну просто Добрыня Никитич. Венец над молодожёнами подержали, отец Панасий миропомазание исполнил, спросив при этом о согласии жениха и невесты быть супругами. Было и величальное пение.

А после обряда Даниил вышел на паперть и пригласил всех, кто был в храме, на свадебное торжество в свой дом:

— Милости прошу, и стар и млад, почествуем молодых.

И дворецкий Онисим вместе с Авдеем потрудились, оповестили всех из дальних деревень, что у тех, кто останется на свадебном пиру, будет и кров и тёплая постель на ночь.

Такой свадьбы Борисоглебское отроду не видело. В господском доме собралось не менее полутораста человек. Пили и гуляли до полуночи, били бубны, играли свирели, были пляски и потехи. В полночь новобрачных проводили в опочивальню, им отведённую. А Иван увёл Даниила во двор под звёздное небо. Он хотел сказать ему много тёплых, благодарственных слов за себя и свою семью, за Степана и Саломею, но побоялся смутить похвалой человека, который творил добро повседневно, как дышут воздухом. «Доблестный ты побратим, Данилушка», — подумал Иван и лишь обнял Даниила, прижал его к плечу, откуда когда-то торчала стрела, посланная в воеводу.

Дни в Борисоглебском у Даниила и его друзей бежали быстро, как салазки с крутого берега на волжский лёд. Никто из них не сидел в покоях праздно, каждый день они находили какие-то заботы. Иван любил дрова колоть, Даниил со Степаном их пилили. Не гнушались господа и снег расчищать, молодых верховых коней выгуливать. На охоту несколько раз ходили, зайцев стреляли, кабанов выслеживали. Даниил два дня с Глащей и Тархом по деревням вотчины ездил. Отмечал Даниил, что крестьяне в отцовой вотчине жили сносно. Может, большого достатка и не было, но не голодали и хозяйство исправно держали. В каждом дворе корова, лошадь, овцы. В этих поездках по деревням Даниил понял, что отец заботился о благе крестьян, не обременял их непосильным оброком. Знал, что он разорит хлебопашца, и, конечно же, знал, что от нищего крестьянина нет проку — он работник плохой, а воин — того хуже. Разорение крестьянина падёт на самого владельца вотчины. «Вся же тогда Борисоглебская сторона к доброй жизни прилагашеся», — сказано было о вотчине Адашевых в Костромской земле.

Но, питая благие намерения в улучшении жизни своих вотчинных крестьян, Даниил не ведал тогда, что вместе с отцом он владеет благодатной землёй последние годы. Злая сила отнимет у него и у его брата Алексея родовое имение, и той злой силой явится воля царствующего деспота. Но это будет потом.

А пока Даниил и его друзья набирались сил для многотрудного жития, которое ожидал их в близком будущем. И вот уже прошла последняя рыбалка. На волжский лёд вышло не меньше двадцати умельцев подлёдного лова. Это Авдей послал их наловить стерляди и других ценных рыб для отправки в Москву ко двору Фёдора Адашева. Так поступали в Борисоглебском каждую зиму, и на этот раз всё повторилось. Знали, что в Москве у Адашевых есть большой погреб, и если положить туда льду, а на него рыбу в плетёнках со льдом, то она сохранится до следующей зимы. Эта рыбная охота была весёлой и памятной для всех обитателей дома Адашевых. На лёд высыпали мужчины, женщины, дети. Когда рыболовы доставали мерёжи с уловом, дети больше всех восторгались видом крупных красивых рыбин и краснопёрых окуней. Тарх упросил отца, чтобы ему поставили мерёжу отдельно, и сам загонял в неё рыбу. Сколько у него было радости, когда он с отцом вытащил мерёжу на лёд!.. В ней оказалось много самой разной рыбы. Попалась даже щука, были окуни, налим и две стерляди фунтов по двенадцать. Ухватив ручонками стерлядь, Тарх закричал:

— Батюшка, я повезу её в Москву, она у меня будет жить!

Даниил знал, что в бочке с водой можно довести рыбу до Москвы живой, но это было хлопотно, и пришлось отговаривать сына:

— Уснёт она, Тархуша, по морозу. Уж лучше пусть со всеми вместе на возу лежит, авось, в Москве проснётся.

Тарх был недоволен, но смирился и был согласен везти в кринке живого вьюна.

Иван с Дашей и Степан с Саломеей тоже сделали рыбные запасы: не ехать же в Москву с пустыми руками. Все остались довольны отдыхом на волжском приволье, лишь у Даниила, кроме отдыха, были важные дела.

Ещё в середине февраля Даниил позвал к себе старосту Авдея и наказал ему крикнуть доброхотов идти на летнюю сторожевую службу. Даниилу было известно, что на этот год от отцовской вотчины нужно будет выставить пятьдесят конных и вооружённых ратников. Выходило даже меньше, чем по одному ратнику с селения. И хотелось Даниилу увести с собой тех, кто был с ним под Казанью, особенно же пушкарей и умеющих стрелять из пищалей. Он так и сказал старосте:

— Ты постарайся, батюшка Авдей, прежних ратников, что ходили со мной, убедить к службе. Пусть через три дня соберутся в Борисоглебском, и я скажу им слово.

За несколько дней до отъезда Даниила во дворе близ его дома собрались доброхоты. Пришёл Авдей и доложил:

— Привёл на поклон, батюшка-воевода. Всего сорок семь ратников.

— Выходит, троих недобрал?

— Так они в пуще белку стреляют. Да сказано ими было, что успеют подойти к твоему отбытию.

— Пусть так. Ну, идём, скажу им напутствие. — И Даниил вышел во двор.

Воевода и староста подошли к бывшим ратникам. Послышались голоса:

— Здравия тебе, батюшка-воевода.

— Здравствуйте, борисоглебцы, да слушайте со вниманием, что скажу. Как придёте в Москву на Ходынское поле, там будут вас учить огненному бою. И вам службу предложат: быть стрельцами, — а кто и пушкарями, как прежде, останется. Есть и новость. Пойдём на береговую службу под град Мценск, и там, на черноземной ниве, кто пожелает из вас, может осесть и быть домохозяином. Вам же от государя-батюшки денежное жалованье будет. Ежели служба придётся по душе, станете в достатке жить, семеюшек отсюда позовёте. Вот и всё.

Даниилу осталось подумать о том, кто поведёт полусотню в Москву. Выбор пал на Степана, но тот был вольным человеком и ему не прикажешь. Степан в это время кружил среди доброхотов. Многих он знал, теперь вот свиделся и ему приятно было поздороваться, перекинуться двумя-тремя словами. Погуляв по толпе, он подошёл к Даниилу и сказал с улыбкой:

— Славные парни. Их бы в пластуны записать, да под моё начало. — Догадался Степан, что Даниил ломал голову, с кем их отправить в Москву, и подкинул воеводе повод.

Даниил тоже улыбнулся. Отрадно было знать, что рядом такой дотошный и проницательный друг.

— Выходит, и в Москву их поведёшь? — спросил Даниил.

— Отчего бы и нет?

— А Саломею с нами отправишь?

— Зачем же? Поживём до отправки в твоих покоях, потом в возке со мною поедет. За рыбой кому-то надо приглядывать, не то лиса какая-нибудь найдётся, без рыбы оставит, — засмеялся Степан.

Так всё просто уладилось. По этому поводу Даниил добавил доброхотам к сказанному ранее:

— И поведёт вас, ратники, в Москву знакомый вам сотский Степан Лыков.

В толпе оживились.

— То-то славно! — выкрикнул кто-то.

Даниил уже душой и сердцем рвался в Москву. Спешил увидеть отца, побыть возле него. Ведь близка была разлука. Какой она будет — долгой, скоротечной, — Даниил даже гадать не хотел. За три дня до конца февраля в храме Бориса и Глеба отслужили молебен, а в доме Адашевых был устроен званый обед, на который пришли лишь священник Панасий и староста Авдей. А на другой день Даниил и Иван с семьями покинули Борисоглебское, отдохнувшие душой и телом. Оставшиеся домовничать Степан и Саломея проводили отъезжающих за Волгу и возвратились оттуда пешком. У них ещё был медовый месяц.

Февральские метели замели дороги, нарушили санный путь. Многие участки дорог, особенно на открытых местах, так занесло сугробами, что сильные кони едва тащили сани, проваливаясь по пузо в снег. Оттого ехали медленно. Такое движение утомляло путников и болезненнее всего отражалось на душевном состоянии Даниила. Он не выдержал терзаний из-за медленной езды, за два дня пути до Москвы в селении Старые Петушки оставил Глафиру и детей на попечение Ивана и верхом умчался в столицу. Глафире он сказал:

— Ты меня прости, чует сердце, что батюшка зовёт.

— Поезжай с Богом. Мне ведомы твои муки, — ответила Глафира.

Даниил и его стременной Захар провели почти сутки без отдыха и сна и на другой день к вечеру были уже в Москве.

Фёдор Григорьевич вернулся из Казани в середине января. Он ещё крепился, днём не лежал в постели, но болезнь подсушила его. Он походил на подростка, изменился голос, глаза потеряли живость. Однако Даниил не стал огорчать отца, обнимая его, говорил:

— Батюшка, мы ещё поживём.

— Нет, сынок, отвоевал я своё. Болести меня одолевают, и нет от них спасения, — признался Фёдор Григорьевич, осматривая сына, словно был слаб зрением. — И ты меня лучше не расспрашивай, а расскажи, как вотчина живёт.

— В трудах и заботах, управляются, недоимок за вотчиной нет, и Авдей на своём месте. Дом наш блюдёт. Вот стерляди, судака воз везём в подарок от Борисоглебского.

— Ты же воинов нам набирал в Дикое поле, — заметил отец. — Набрал ли?

— Ноне всего пятьдесят человек пойдёт, да все из тех, что под Казанью воевали. Бывалый народ.

— Это хорошо. И в стрельцы готовы записаться?

— Почти все. Поведал им, что государево жалованье будет.

Так и просидели двое Адашевых до позднего вечера. От трапезы старший отказался. Сын помог отцу добраться до постели.

— Вот ведь до чего ослаб, — печально улыбнулся Фёдор Григорьевич. Помолчал. Сказал о наболевшем: — Ты, сынок, береги себя, в дворцовую жизнь не лезь. Там смута скоро прорастёт. К царю в окружение мерзкие люди пробиваются. Не устоять против волков ни Алёше, ни двум Иванам, Пересветову да Выродкову. И Сильвестр уже шатается. Всё это мне поведал радетель твой, князь Михаил Воротынский.

— Я, батюшка, вкупе с тобой мыслю. Одно скажу: и за дворцом от опалы не убережёшься. Вон князь Андрей Горбатый-Шуйский уже не в милости. И как только Алёша наш держится?

— Розмыслом богат и к деяниям державным способный, оттого царь и держит его. — Фёдор Григорьевич долго молчал, потом глухо молвил: — Иди, Данилушка. Устал я, помолиться надо.

В доме Адашевых теперь стало тихо, как в пустом храме в зимнюю пору. Приехавшие через день дети не бегали, взрослые говорили шёпотом. Ни стука, ни шума не было слышно и вне покоев. Дворня ходила осторожно: не дай Бог что-нибудь уронить и загреметь! Алексей возвращался из Кремля всегда к ночи. Он осунулся, постарел, с Даниилом при встрече разговаривал недолго. У него появилась привычка беспричинно оглядываться. Как-то Даниил сказал ему:

— Алёша, у тебя такой вид, будто ты кем-то напуган.

— Напуган, Данилушка, да не знаю кем.

— А как царица Анастасия поживает?

— Не знаю, братец. Она всё на моления ездит, там век свой коротает… Говорят, была в Суздале и там встречалась с бывшей великой княгиней Соломонией. Да будто бы завидует ей. Где ложь, где правда — не угадаешь. Одно знаю: угасает она, как свеча, а отчего — тоже загадка. Мне непосильно её прозреть.

Даниил собрался с духом и спросил брата без обиняков о том, что давно мучило его:

— Ты, Алёша, любишь царицу Анастасию?

Алексей долго молчал. Его красивое лицо озарилось каким-то незнакомым Даниилу светом. Но прямого ответа он не получил.

— Её все любят, братец, и ты полюбил бы, ежели бы близ неё побыл.

— А как царь радеет за свою жёнушку? Он-то любит её?

— Господи, Данилка, ты задаёшь такие вопросы! Да зачем царю кого-то любить? Он обладает ею, и этого ему достаточно. Обладает. Уразумей только, какая в этом слове сила. Он обладает державой, её народом, нами с тобой. Ну зачем же царю кого-то любить?! — И с горькой иронией Алексей добавил: — Вот разве что собак он любит, да и то потому, что перед ними не слукавишь. Псы не принимают лицемерие за любовь.

Даниил и Алексей сидели за столом в трапезной. Кроме них в покое никого не было. Сбоку от них горели две свечи. В доме уже все спали, а они и не думали идти на покой. Они так редко встречались и между тем так тянулись друг к другу, что казалось, им и ночи не хватит наговориться. Даниил поведал о своём житье-бытье, об отдыхе в Борисоглебском, рассмешил брата, когда рассказал, как оженил своего побратима Степана на свахе Саломее.

— Да как удачно! Они друг в друге души не чают.

— Вот я и позавидовал им, — признался Алексей.

Даниил понял, что хотел этим сказать брат: с Анастасией они давно уже как чужие. И тут уж ничем нельзя было помочь. Разошлись братья за полночь. Алексей ушёл в холодную постель, хотя и ложился рядом с женой. Даниил отправился под жаркий бочок Глаши, которая после поездки в Борисоглебское стала ему ещё желаннее.

Между тем праздная жизнь Даниила завершилась. Наступил март, и пришло время собираться на воеводство во Мценск. В разрядных книгах той поры было записано: «Во Мценску воевода Данило Фёдорович Адашев да Григорий Жолобов, сын Пушечников». Мценск в пору царствования царя Ивана Грозного входил во вторую линию обороны юга Русского государства от набегов Крымской орды. Линия от города Алатыря по реке Суре проходила через города Темников, Шацк, Ряжск, Данков, Новосиль, Орёл, тянулась на юго-запад к Новгород-Северскому и там круто изгибалась на Рыльск и Путивль. Правда, в Разрядном приказе перед самым отъездом к месту назначения Даниил услышал от князя Михаила Воротынского, что Мценск стоит за спиной Орла.

— Вот как крымчане подойдут к Орлу да разобьют себе голову о его клюв, побывают в когтях, так и на Мценск пойдут, ища добычу полегче.

Даниил как-то сжался внутри, услышав от знаменитого воеводы, что Мценск может быть лёгкой добычей для Крымской орды. «Уж не посылают ли меня туда, чтобы бросить на съедение крымчакам», — подумал он. И всё в нём взбунтовалось: нет и нет. Мценск не будет лёгкой добычей для крымских татар.

— Ладно, батюшка-воевода, ежели Орел ударит в грязь лицом, русские соколы доклюют крымчаков. И стоять Мценску отныне вовеки. — Говорил Даниил твердо, смотря в лицо Воротынского на шрамы казанской поры.

— Верю тебе, Адашев. Однако предупреждаю, что за Мценск, ежели что, будут бороться не только твои соколы, но и вся Русь, — по-отечески тепло сказал князь Воротынский. — Помни об этом и шли своих гонцов при надобности.

Приближалось 25 марта — день Благовещения Пресвятой Богородицы. Это был крайний срок сбора всех ратных людей, городовых дворян и боярских детей в местах, обозначенных в повестках. Сторожевой полк Адашева и Пушечникова, уходящий во Мценск, собирался на Ходынском поле. Степан Лыков появился там накануне Благовещения. Сдав ратников стряпчим Разрядного приказа и дождавшись, когда их разместят по «людским», он поспешил в Сивцев Вражек. Появился во дворе Адашевых деловой, уверенный в себе, нашёл Даниила в конюшне и доложил:

— Батюшка-воевода, мы прибыли полным чином. Ратники на Ходынке и размещены.

— Спасибо, Степан Егорович, за службу. — Даниил обнял его. — Как в пути было? Лисичка не погуляла на возу с рыбой?

— Лисички не было, а погода благоволила. Нам иного и не надо.

— Ну так пошли в палаты, обмоем удачный переход.

— Э-э, нет, домой полечу. Нам с тобой две ночки осталось переспать в тёплых постелях.

— Верно. Тогда поспешай. Саломее поклон от меня.

Трудные были эти два дня и две ночи у Даниила. И не потому, что много дел прихлынуло, а по той причине, что душа страдала от расставания с отцом. Он ещё держался. Днём не давал немочи воли над собой, поднимался, ходил по дому. Как это получалось у него, лишь Богу ведомо. Давал Даниилу много дельных советов о том, как управлять воеводством.

— Ищи себе разумных помощников. Не по чину и званию бери их себе, а по уму, — говорил Фёдор Григорьевич, греясь у тёплой печи в трапезной. — Людей не дёргай, не понукай. — И признавался: — Да, вижу, у тебя всё так и идёт. Эвон, и Пономарь, и Лыков — какие головы!

— Ты мне, батюшка, скажи вот что. Ежели я в ближнем лесу от Мценска захороны для горожан построю, будет ли прок?

— Как не быть! Но ты горожан к тому побуди, чтобы сами о себе пеклись. А сам прежде о другом побеспокойся. Как придёшь в Мценск, стены все проверь, укрепи, к воротам, как у казанцев было, тараны поставь. Пушки в башни затяни.

— Про тараны я хорошо запомнил, батюшка. Без взрывов ворот не одолеешь, а таран на таран — без проку. Так и было в Казани: без взрывов мы ни одних ворот не одолели.

Вот так, в долгих беседах с отцом Даниил провёл дома оставшиеся два дня. И, хотя у него на сердце было тяжело от предстоящего расставания, он находил утешение в том, что последние дни пребывания в Москве не покидал отца.

Сразу же после Благовещения Москва пришла в большое движение. Наступили дни проводов ратников в Дикое поле, на сторожевые линии, на засеки, в острожки и крепости. В Москве были убеждены, что Крымская орда в этом году обязательно нагрянет. Но и войско против неё более сильное выставлялось. Если под Казанью было три наряда стрельцов по пятьсот человек, теперь покидало Москву шесть тысяч. И пушек прибавилось, в каждой крепости, в каждом острожке предполагалось выставить орудия. Досталась и Мценску хорошая доля: двадцать пушек и обильный припас к ним увозили из Москвы ратники сторожевого полка воеводы Адашева.

До Мценска от Москвы более трёхсот вёрст. По мартовским тяжёлым дорогам это почти полторы недели пути. В апреле южнее Алексина может и весенняя распутица нахлынуть: больше двадцати пяти вёрст в сутки не пройдёшь. Но от Алексина до Одоева санная дорога проходила лесными пущами и пока держалась. За Одоевым начались безлесные пространства, и весеннее солнце на глазах разрушало дорогу. Даниил решил вести полк по ночам, а днём давать людям и коням отдых. Наконец усталые, измученные ратники добрались до Мценска.

В город вошли ранним утром. Он был почти пустой, потому как жителей в нём насчитывалось не больше шестидесяти семей. А ратники, стоявшие в Мценске год назад, ушли по осени домой. Надо было обживаться в пустых домах, избах, и это было хорошо: хоть стены согревали бока и над головой не светилось небо. Разместив полк, Даниил со своими помощниками взялся за дела и, как тому учил отец, вместе с Жолобовым, Пономарём и Лыковым отправился осматривать город и крепостные стены. Иван и Степан по просьбе Даниила были возведены Разрядным приказом в тысяцкие. В сторожевом полку и было всего две тысячи воинов да по наряду стрельцов и пушкарей. Григорий Жолобов, московский дворянин, был поставлен к Даниилу вторым воеводой. Старше Даниила лет на десять, прост норовом, воин, как показалось Пономарю, из него был так себе, зато обладал хозяйственной хваткой, и потому Даниил вменил ему в обязанность заботиться о корме для ратников и коней. Знал Даниил, что обуза эта немалая, и был доволен, что Григорий с жаром взялся за дела.

У Адашева были иные заботы. Когда он приступил к осмотру крепостных стен, у него в груди родился холодок. Его сторожевой полк встал словно за деревенским частоколом. Крепостные стены хоть и были в две с половиной сажени высоты, но из такого тонкомерного леса, что любой таран мог прошибить их. Ров за стеной был неширокий и неглубокий. Башни имели по две бойницы. А уж о воротах и речи не могло быть: не годились они для обороны, не способны были выдержать удар таранов. Даниилу даже стало стыдно за опрометчиво брошенные князю Воротынскому слова о том, что его соколы заклюют ордынцев. Пустой была его похвальба сдержать натиск крымцев, если они нагрянут. Другой воевода руки опустил бы, сказав: «Авось, беда минует, и не придёт ноне ордынец». Однако такая крепость только подлила масла в душевный огонь, и, обойдя крепость два раза, осмотрев все пять башен, стены, рвы, ворота, настилы на стенах, Даниил привёл своих помощников на площадь, где лежали брёвна для стройки, усадил на них всех и повёл речь:

— Мы, браты, попадём в этой крепости как кур в ощип, ежели придут крымчаки. Потому говорю: с завтрашнего дня никакого отдыха нам, пока не устроим крепость, как ей должно быть. Наверно, не забыли Свияжск, вот и Мценск должен быть таким.

— Это мы понимаем, воевода. Говори, что нужно делать, — отозвался Иван Пономарь.

— Слушайте. Нам нужно много леса. Вот таких брёвен, на которых мы сидим. И жердей много. Очень много. Думаю, что, ежели каждый всадник притянет из леса за три дня по три бревна и по три жерди, нам этого хватит. Брёвна пойдут на укрепление стен и ворот. Против ворот изнутри мы поставим тараны. Помните, как у казанцев в крепости? Это надёжно. У стен, изнутри, мы воздвигнем срубы в рост человека и засыплем их землёй — тоже как в Казани. Рвы, конечно, нам не углубить, там вода. А вот ежели крымчаки пойдут на приступ, то мы можем им сильно помешать. — Даниил нашёл прутик, разломил его на две части, большую воткнул в землю. — Вот это наш частокол, здесь мы, там — наш враг. Вот мы выпускаем навес из жердей в сторону врага. И что же? Он идёт на приступ, ставит лестницу, лезет, но до стены ему не добраться. Он поднялся на навес, а мы его жердью в пузо, да тут же лестницу жердью отбросим. Вновь поставит и полезет — и опять мы его таким же путём. Тут уж его надолго не хватит. Просто и надёжно. Теперь говорите, годится ли такое действие?

— Смекалки у тебя, батюшка-воевода, хоть отбавляй, и я бы сказал, что годится. Карниз врагу не одолеть, к тому же если его туда не пускают. И то сказать, не одной силой надо врага ломить, но и хитростью, — отозвался Степан.

— Ну а ты, Пономарь, как считаешь? Ты, Григорий, сын Пушечников? — спросил Даниил.

— Всё ладно сказано, да на деле как будет, — осторожно молвил Жолобов.

— Верно мыслит батюшка-воевода, — проговорил Иван. — Но я бы к этому добавил ещё одну новинку. Вот как поставим срубы к стенам, засыплем их землёй, повыше срубов надо бойницы малые для стрельцов и лучников прорубить через два аршина. И будем мы бить ордынцев не только сверху, со стен, но и сквозь стены.

— Я бы ещё пушки поставил в башнях у ворот на первом ярусе, чтобы близ них бить ордынцев, — добавил Степан.

— Годится и то, и другое, — согласился Даниил, — и потому, как заготовим лес, ты, тысяцкий Иван, готовишь со своими ратниками срубы и бойницы, ещё тараны к воротам. А ты, Степан, ладишь со своими умельцами карнизы, как ты их назвал. К тебе, Григорий, особая просьба: подними на помощь воинам всех горожан. Вели им камни собирать по округе и по берегам реки Снежеть. Да пусть заносят их на стены. И последнее: ни себе, ни людям никакой пощады за лень. Пока не укрепим стены, никакого отдыха! А там уж, как судьбе угодно, будем ждать ордынцев.

Уже на другой день ранним утром, после трапезы, первая тысяча конных ратников отправилась в лес, который начинался северо-западнее Мценска за версту от него. Вскоре кони потянули волоком первые брёвна и жерди. Лошадей жалели. Только одно, чисто обрубленное от сучьев бревно конь тащил на постромках. В первый же день тысяча Ивана Пономаря поставила в город за три ездки почти половину нужного материала. Ещё день, и урок будет выполнен.

Так слаженно ратники Адашева начали укреплять свою «твердыню».

А весна уже накатывалась на Мценскую землю. Грачи отбушевали на гнездовьях, уселись высиживать птенцов. Теперь надо было ожидать ордынцев. Конь уже не пропадёт от бескормицы: появились травы. Русичам пора было подумать о дозорах. Даниил выслал их в трёх направлениях: прямо на юг, к Муравскому шляху, на запад, в сторону польских земель, и к востоку, в сторону Казани. Сказано было дозорным держаться от Мценска не дальше двадцати вёрст, чтобы весть о приближении орды дошла быстро.

Уже близились к концу работы по укреплению крепости. Иван Пономарь и его воины выполнили свой урок: поставили срубы, укрепили ворота, прорубили бойницы. Воины Степана навесили карнизы. Их изготовили без единого гвоздя, но прочно. Каждое сопряжение жерди и брёвна делали «ласточкиным хвостом» — конём не порвёшь такое соединение. Цепляли верёвками, десять — пятнадцать воинов пытались сорвать карнизы — не удавалось. Потом одни воины ставили к ним лестницы, а другие наверху одним движением рогатины валили их. А когда кто-то из воинов достигал карниза, показывался над ним, он тут же получал удар в грудь.

— Ты только легче бей, а то конец! — кричал воин, идущий на «приступ».

— То-то, не будешь на чужие стены лазить! — шутили наверху.

Казалось бы, всё было предусмотрено в крепости, чтобы встретить врага во всеоружии. Однако дозоры день за днём напрасно всматривались вдаль степей, пытаясь по малому признаку угадать приближение орды. Даже воронье, сопровождающее орду, не показывалось в небе.

Однажды Даниил вспомнил про Козельск, который теперь стоял за его спиной, вёрстах в ста пятидесяти. Тогда Крымская орда навалилась на него с северо-запада, на обратном пути. Что ж, надо быть настороже, потому как коварство крымцев непредсказуемо.

Наступило лето. Григорий Жолобов выезжал из Мценска за кормом для полка в Серпухов и привёз оттуда вести, озадачившие Даниила.

— Крымцы ноне идут на Русь вкупе с Ногайской ордой. И начали ногайцы разбой на правобережье Казанского края и в Чувашии. Там сожгли город Шумерляй, потом Сергач в Новгородской земле. Теперь к Рязани подошли. Да сказывают, что хан Девлет-Гирей за мордобитье под Тулой хочет посчитаться с царём-батюшкой. А куда главные силы бросит, ещё неведомо.

— Выходит, что и о Козельске вспомнит, — заметил Иван. — Мы ведь тогда племянника Девлет-Гирея побили. За Козельском и догнали.

Июнь стоял жаркий. Ратники, управившись с делами, кои задал им воевода, обходили округу, бродили по полям, брали в руку землю на пашне, взвешивали, сколько даст зерна: ржи, ячменя, овса. Дивились силе земли. Она обещала щедрый урожай. Борисоглебские мужики искали себе целину, дабы поставить на ней избы, зажить новой жизнью на реке Снежеть. А с востока к Мценску уже приближалась беда.

Сам хан Девлет-Гирей с Крымской ордой подошёл-таки к Туле и осадил крепость. А ногайского князя Губенчи с десятитысячной ордой отправил зорить западные земли Руси вплоть до Брянска, и на его разбойничьем пути оказался город Мценск. Дозорные с востока примчали в крепость под утро. Ногайцы на ночь остановились в чистом поле. Дозорные наблюдали за ними близ деревушки Малое Тёплое, что в двадцати вёрстах от Мценска. Даниил прикинул, что в полдень они появятся близ крепости, упрутся в неё, и тогда уж сечи не миновать.

И всё-таки Даниил вздохнул с облегчением. Да, ногаев в пять раз больше, чем защитников крепости, но это менее искусные воины, чем крымчаки. Били же ногайцев под Казанью за милую душу. Однако Даниил погасил в себе надежду на лёгкую победу над врагом, настроился встретить его не абы как, а во всеоружии. Выслушав весть дозорных, Даниил поднял полк по тревоге, велел тысяцким и сотским готовиться к бою. Не забыл и о том, чтобы послать гонцов за дозорами на юг и на запад: там всё-таки двадцать умелых воинов.

Когда ратники заняли свои места на стенах, под навесами у бойниц, когда в башнях встали у бойниц пушкари и стрельцы, к Даниилу подошёл Степан и посоветовал:

— Батюшка-воевода, а что ежели нам в засаду поставить сотен пять ратников?

Даниил задумался: соблазнительно напасть на орду внезапно со спины да тут же сделать вылазку из крепости. Однако и риск большой. А что, если за ногайцами следом идут татары? Дозорные того могли не знать. И тогда будет ослаблен гарнизон, тогда пятьсот воинов обрекут себя на гибель.

— Нет, Степан, с засадой придётся обождать. Вот ежели бы летучий ертаул в сотню сабель — страх нагонять… Опять же лишь тебе я доверил бы этот отряд, но ты в крепости нужен.

— Твоё слово последнее, воевода. Ладно, мы и отсюда посмотрим, чего стоят эти ногайцы.

Той порой Даниил подумал, что есть ещё время отправить из крепости в ближний лес, в захороны, жителей города. Он велел собрать их на площади. Но пришли немногие, да и те в один голос заявили, что не покинут Мценск.

— Мы будем помогать воинам защищать город. А наши жёны раненых в свои руки возьмут, — выразил общее мнение пожилой, но ещё крепкий городовой приказчик Митрофан Емсков.

— Ну смотрите, не держите на меня обиды, ежели что. Врагов ведь тьма, а нас мало.

— Выдюжим. Нам бы только не дать ордынцам поджечь город, — ответил Митрофан.

— Это верно. Тогда выходите все во дворы, ловите горящие стрелы, ежели ордынцы будут пускать их.

А в это время в крепость прискакал ближний дозорный.

— Батюшка-воевода, с восхода катится орда! — крикнул он.

Даниил побежал к восточной стене, велел ратникам придвинуть к воротам туры, сам поднялся на стену, прислушался. Пока было тихо, и с полчаса ещё не доносилось в крепость гула приближающейся орды. Но вот он стал накатываться, и всё сильнее, сильнее. Похоже, орда миновала деревню Бобрики, приблизилась к селению Березово. «Эх, речка Снежеть, встала бы ты на пути ногаев», — мелькнуло у Даниила. Гул уже был явственный, вот-вот ногаи появятся из-за ближней рощи. К этой роще выходили восточные крепостные ворота. Близ них, за таранами стояли четыре пушки, и в башне две. Была возможность ударить по ордынцам выстрелами из шести орудий в упор. И может быть, под одно их ядер попадёт сам князь Губенчи. Даниил слетел со стены, подбежал к пушкарям, крикнул:

— Заряжайте! — И тут же велел воинам оттащить тараны и распахнуть ворота.

Только пушкари управились с зарядами, зажгли фитили, только распахнулись ворота, как из-за рощи на дороге появилась конная лавина. Вот она уже совсем близко, и можно стрелять. Даниил приказал:

— Огонь!

Вспыхнул порох, и прогремели шесть выстрелов. Ядра ударили в самую гущу ордынцев. Там всё сразу перемешалось. Падали убитые кони, на них налетали задние всадники. Замешательство ордынцев длилось несколько мгновений, но их хватило, чтобы вновь зарядить пушки и выстрелить залпом. Ударили из пищалей стрельцы из башни, со стен, из бойниц, что шли по низу стен. Ордынцы были ошарашены, многие развернули коней, чтобы удрать. Но сзади на них напирали свежие силы, всадники растекались по кругу. Тысячи их помчались вправо и влево, чтобы обложить крепость.

Отдав приказ сделать из пушек третий залп, Даниил тут же распорядился закрыть ворота и придвинуть к ним противотаранные устройства, как он называл их. Однако две пушки из башни продолжали раз за разом посылать ядра в гущу ордынцев, и оттуда доносилось дикое ржание лошадей, крики покалеченных, раненых воинов. Вскоре послышались выстрелы из южной и западной башен. Молчала лишь северная. Туда ордынцы не пошли: им мешала река Снежеть. Но вскоре они окружили Мценск и рассеялись в лощинах, в рощах, за буграми и холмами, лишь бы не позволить защитникам разить их из пушек. В этот первый день осады ногаи не делали никаких попыток приблизиться к крепости. А в самый глухой час ночи в Мценск вернулись двадцать дозорных и два гонца, которых посылали за ними. Они пробрались берегом реки Снежеть к северным воротам и без помех вошли в крепость, окликнув дозорных на стенах.

На второй день ногаи не проявляли никаких действий, будто их и не было вблизи Мценска. Однако они были рядом, оставаясь недосягаемыми для пушек и пищалей. Даниилу Адашеву поведение ногаев не понравилось. Надо было посоветоваться с тысяцкими, с воеводой Григорием. Даниил позвал их, и они поднялись на стены. Обошли их по кругу, вглядываясь в окружающую местность, потом присели у восточной башни, и Даниил сказал:

— Надо нам, други, разгадать, что замышляют ногайцы. Не пришли же они по ягоды в мценские места. Я бы открыл огонь из пушек, если бы знал, где стан ногайского князя. Убить бы его, и тогда ногайцы отхлынут.

Жолобов и Пономарь морщили лбы, теребили бороды, но молчали. Лыков не выдержал:

— Чего ж тут хорошего, ежели мы как слепые котята. Я мыслю так: надо идти в поиск. Ночью выйти из крепости и пробраться врагу за спину, а там уж с Божьей помощью искать отгадку.

— И ты пойдёшь? — спросил Даниил.

— Пойду. Да семерых охотников возьму. А больше и не надо. И чтобы все борисоглебские были.

— А меня возьмёшь? — спросил Пономарь.

— Нет. Да и воевода тебя не должен отпускать. Ты за меня и за себя тысяцким останешься…

Даниилу не хотелось отпускать и Степана. Но знал он, что лучше Степана никто не разведает, что у ногайцев на уме.

— А ещё я бы тебе посоветовал, воевода, — продолжал Степан, — на восточной дороге устроить засаду — гонцов перехватывать.

— Понял тебя, Степан. Вчера мы ногаев ошарашили, и теперь они, может быть, просто не знают, что делать. Наверняка будут искать совета у крымского хана. И пора, други, готовиться к ночному действу. Ты, Иван, о засаде подумай. Возьми из тех, кто в дозоре был, кто уже проходил через стан ногайцев. Тебе, Степан, собирать охотников, и в ночь мы вас тоже проводим. Помни, ежели удастся найти стан ногайского князя, засеки его. Мы туда потом десяток ядер пошлём. Для себя возьми пару смолянок. Будет невозможно возвратиться, зажжёшь их близ Снежети, и мы туда вылазку сделаем.

— Так и будет, — согласился Степан.

— Вот и славно, — ответил Даниил.

Все поднялись с груды камней, лежащих у стены, и вновь пошли по кругу, всматриваясь вдаль и пытаясь понять поведение врага.

Спустившись со стены, Степан ушёл к своим ратникам. Половина из его тысячи сейчас стояла у бойниц крепостной стены. Другая же, кому стоять в ночь, отдыхала. Воины любили своего тысяцкого. Слыл он у них за батюшку, потому как был старше всех, за брата, за друга закадычного. Каждому он умел сказать доброе слово и даже провинившихся в чём-то не бранил, а журил да посмеивался. Но сейчас ему было не до душевных бесед. Он увидел Кирьяна и сказал ему:

— Позови-ка ко мне, Кирюша, всех медвежатников борисоглебских. Помнишь?

Кирьян, сам на медведя смахивающий, улыбнулся простодушно.

— Их-то? Да все они у меня на кончике языка. — И отчитался: — Ипат, Фадей, Семён, Васюк, Митяй, Колюха.

— Славно. Вот и позови в мою камору. Да сам приходи.

Кирьян вразвалку убежал собирать «медвежатников», и совсем мало времени прошло, как семеро охотников, один другого крепче, ввалились в камору Степана, и в ней стало тесно.

— Ну, бородачи, хотите потешиться?

— Давно пора, не то от скуки да жары сомлеем, — ответил за всех Ипат, возрастом постарше сотоварищей.

— Тогда собирайтесь. В ночь и пойдём. Чтобы ножи у каждого были, трут, кресало возьмите. Ещё смолянок пару, луки, стрелы, сабли — чтобы всё при вас было.

— А где промышлять будем? — спросил Ипат.

— В стане у ногайцев. Должно нам знать, что замышляет волчья стая, почему второй день не нападает на нас. Кирюша, ты сходишь к воеводе Григорию, скажешь, чтобы харчей дал на восемь душ на два дня.

— Исполню, батюшка-воевода, — ответил Кирьян.

— Всем вам велю спать до сумерек. Как уходить, не забудьте мази от ран взять: всякое может быть. Вот и весь сказ.

Сумерки в этот день наступили рано. Пошёл мелкий дождь. Охотники порадовались: им это кстати. Даниил пришёл проводить лазутчиков, велел Степану:

— Уходи, Стёпа, через северные ворота, берегом Снежети.

— Вкупе с тобой мыслю, воевода. Там дорогу уже обжили.

— Ну, пошли с Богом, до ворот вас провожу.

Группа подошла к воротам. Их приоткрыли, и восемь воинов, словно тени, скрылись за ними, пропали за сеткой дождя.

Река Снежеть протекала близ Мценска с севера, изогнувшись дугой, она несла свои воды на запад. Берега её заросли густым ивняком, и лазутчики нырнули в него. Пробирались сажен двести, и всё вокруг было тихо, лишь дождь шуршал по листве да по кожушкам, в кои одеты были воины. Но вот на берегу реки показалась широкая прогалина, и на ней стояли кони ногаев, пришедшие на водопой. Степан задумался, как пройти через табун. Позвал Ипата и сказал:

— Идём со мной. Надо попробовать пройти у самой кромки воды.

Подошли к табуну. Кони прядают ушами, но не ржут. Кромка песка у воды свободна. Кони уже напились и отошли от неё. За рекой тоже виднеются кони, но ногайских воинов нигде не видно. Степан и Ипат идут след в след, кони чуть ли не касаются их мордами, но безразличны к ним. Степан подумал: «Хорошо, что собак нет». Но, миновав табун и подбираясь к крутому береговому откосу, он увидел ногаев. Укрывшись конскими попонами, они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Сколько их было, оставалось лишь гадать. Степан и Ипат затаились. Подождали. Кругом царила тишина. По береговому откосу пробрались дальше и вновь окунулись в ивняк. Степан отправил Ипата за ждущими их лазутчиками. Ждать ему пришлось недолго. Вот уже все в сборе. Они пробирались ещё сажен двести в зарослях, наконец вышли на кромку поля. За ним начинался лес. Осмотрев поле, насколько позволяла темнота, Степан отметил, что ногаев на нём нет. Лазутчики были уже за спиной у них, и Степан тихо сказал:

— Теперь пробираемся к лесу, идём до восточных ворот. Надо найти шатры, где спит их князь. Все идём купно, не отставать.

В поле было много мелких кустарников. Прячась за ними, пригнувшись, лазутчики всё ближе подходили к стану ордынцев и вскоре заметили ногайские кибитки.

— Ипат, — позвал Степан, — сходи, посмотри, что там.

— Исполню, — ответил Ипат и скрылся среди кустов.

Ждали Ипата долго. Уже думали, не случилось ли что-нибудь. А он, подобравшись к кибиткам, увидел много жердей. Решил узнать, для чего они, пополз дальше и нашёл связанные ремнями лестницы. Пощупал древесину. Она была холодная, свежая. Пополз дальше и увидел ещё лестницы. Делали их ногаи просто: скручивали стойки и поперечины ремнями. Пора было возвращаться, но Ипат заметил под кибиткой двух спящих, укрывшихся попоной ногайцев, и не удержался: рука потянулась к голенищу сапога за ножом. Мгновенно откинув попону, Ипат дважды с силой ударил ногайцев в спины под левую лопатку, взял лежащие рядом сабли, укрыл тела попоной и ужом исчез в высокой траве. Вернувшись к товарищам, он рассказал, что видел. Лазутчики отправились дальше, в сторону восточных ворот крепости. Сажен через двести Степан вновь отправил воинов на поиск, но теперь двоих — Васюка и Фадея. Это были ровесники Кирьяна, молодые охотники. Степан хотел им наказать, чтобы они воздержались «охотиться» за добычей, но передумал. «Чем меньше станет врагов, тем в крепости будет легче», — решил он. Васюк и Фадей увидели в стане врага то же, что и Ипат: ногаи готовились к приступу и вязали лестницы. Русичи наткнулись и на сторожевых ногаев. Их было несколько человек, они ходили вдоль стана, и потому Васюк и Фадей не отважились напасть на них.

Снова Степан повёл ночных охотников по кругу. Теперь он был намерен посмотреть, чем живёт враг у восточных ворот, где уже получил хороший пушечный удар. На этот раз он решил идти сам, взяв с собой Кирьяна. Ипату на всякий случай наказал:

— Ежели нас долго не будет, зажигай две смоляницы. Но мы не задержимся.

Степан с Кирьяном ушли. Дорога, на которой пушкари расстреляли ногайцев, была пустынна. Слева от неё раскинулась берёзовая роща. В ней и скрылись Степан и Кирьян. Перебегая от дерева к дереву, они наконец увидели два шатра — большой и поменьше. Степан загорелся: метнуться бы туда со всеми и порезвиться в шатрах. Да подумал он, что близ князя не дураки стоят, а настоящие нукеры. Одно очевидно стало Степану: ногаи готовятся к приступу с восточной стороны. Всюду были лестницы, и даже приготовлены два тарана. «Давайте, ждём вас. Пустим и мы в оборот свои снасти», — решил Степан.

Близился рассвет короткой июньской ночи. Пора было уходить из стана врага. Но не пробежали они и ста шагов от дерева к дереву, как увидели, что прямо на них идут трое ордынцев. Затаившись за толстой берёзой, Степан шепнул Кирьяну:

— Бей правого, а я левого. Среднего — живым.

Это были три молодых ногайца из свиты князя Губенчи. Для них это была не война, а прогулка, и они, о чём-то болтая, довольные тёплой ночью и ласковым дождём, возвращались к шатрам. Вот они рядом, вот прошли. Два прыжка, и под ножами Степана и Кирьяна упали двое. А третий и опомниться от страха не успел, как тяжёлый кулак Кирьяна ошеломил его, и он тоже упал близ убитых. Кирьян взвалил его на плечи и побежал. Степан полоснул дважды ножом, и разрезал пояса с саблями на убитых, сорвал их и побежал следом за Кирьяном. Они вернулись к своим, и Степан подумал, что сейчас где-то надо зажечь смолянки: ведь шатры кочевников поставлены для князя и его близких. Но что-то словно подтолкнуло его снять оружие с пленника. Он сделал это, не останавливая Кирьяна, несущего ордынца, и увидел, что держит в руках саблю, рукоять которой отделана драгоценными камнями. Степан понял, что в их руках не простой пленник, а некто из сыновей знатных ногайских вельмож. Степан сравнил эту саблю с теми, которые снял с убитых. Они были украшены скромно. Понял Степан и то, что сейчас нет нужды зажигать смолянки: нужно как можно дальше уйти от стана Ногайской орды. Как пить дать, ногайцы бросятся искать исчезнувшего.

Степан уводил своих воинов к югу — там был большой лесной массив. Но на пути у них вновь появилась река Снежеть, обогнувшая Мценск. За ней темнел спасительный лес. К нему и повёл своих воинов Степан. Им повезло. Речку не нужно было одолевать вплавь или искать брод. Они увидели плавни из жердей, по которым поочерёдно можно было переправиться на другой берег. Между тем пленник пришёл в себя, стал сопротивляться, пытаясь вырваться. Ему связали руки и ноги, положили Кирьяну на спину, и тот перенёс его на другой берег Снежети.

Когда взошло солнце, Степан и его воины были уже в глубине леса. Для них это была родная стихия. Пленнику освободили ноги, и Кирьян повёл его на поводу со связанными руками. Наконец-то Степан счёл, что они в полной безопасности: ногайцам их не достать. Он остановился на небольшой поляне.

— Здесь и будем отдыхать до ночи, — сказал Степан.

Охотники — народ бывалый. Кто-то нашёл родник, кто-то завалил сухую ольху, наломал дров. У Ипата в сумке нашёлся чугунок — один на всех, — пшено, сало. На бездымный костерок поставили варить кулеш. Пока готовилась трапеза, Степан завёл «разговор» с пленником, но понял, что тот ни слова не понимает по-русски, к тому же никак не может избавиться от охватившего его страха за свою жизнь. Степан добивался ответа на единственный свой вопрос.

— Я Степан, Степан, — говорил он и тыкал пальцем себе в грудь. — А ты? — И тыкал в грудь ногайца.

И только повторив десятки раз одно и то же, Степан услышал в ответ:

— Чаудал. — И пленник ткнул себя пальцем в грудь.

Однако вскоре всё пошло на лад. Степан вспомнил, что ещё в Васильсурске научился немного говорить по-татарски. Знал он, что татары и ногаи легко понимают друг друга, и стал задавать Чаудалу простые вопросы:

— Ты князь? Или сын князя?

— Сын, — отвечал Чаудал.

— А как имя отца?

— Мой отец — князь племени Губенчаудал. Зовут его Губенчи.

— И где он? Может, пасёт овец?

Чаудал изменился на глазах. Из поверженного в страх он преобразился в гордого и надменного княжеского отпрыска.

— Он здесь. И если вы, гяуры, не отпустите меня, то завтра он снесёт с лица земли ваше городище!

— Спасибо, князь Чаудал, за откровенность. Но тебе-то какая разница, снесёт или не снесёт твой отец наш городок. Ты этого не узнаешь. Мы продадим тебя в рабство, как это делал твой отец с русскими.

— Вы не посмеете.

— Посмеем. За тебя много заплатят.

— Мой отец больше заплатит. Большой выкуп даст.

— А вот это деловой разговор. Завтра и поговорим с твоим отцом.

— Завтра будет поздно. Вам не понадобится выкуп.

Степан смотрел на Чаудала с презрением и жалостью. Презирал он его за надменность, жалел, как мальчишку, не познавшего жизни. И думал Степан в этот миг о том, что, ежели повести с отцом Чаудала умный разговор, он уйдёт от Мценска, получив сына. И возражал себе: уйдёт ли? Он не хозяин себе на поле брани. Над ним, поди, стоит крымский хан. К тому же если переговоры с ханом Губенчи будет вести из леса он, Степан, а не Даниил из крепости, то из этого ничего путного не выйдет. И выходило, что надо как можно быстрее доставить княжича в крепость. Но как это сделать? До наступления ночи и думать об этом было нечего. Опять-таки Степан предполагал и другое. В стане врага сегодня же узнают об исчезновении сына князя, найдут трупы телохранителей, и всё будет ясно само собой.

Так всё и было в орде. Едва князь Губенчи проснулся в шатре, как ему доложили, что его сын вечером ушёл в рощу и не вернулся. Разгневанный князь выбежал из шатра и послал свою личную сотню нукеров на поиски сына. Прошло совсем немного времени, и к шатру князя принесли трупы молодых воинов, сыновей мурз и дружков княжича. Князь Губенчи был убит горем — он потерял единственного сына — и, в ярости схватив плеть, стал избивать своих телохранителей. Они не защищались от ударов. Излив свой гнев, князь крикнул:

— Собрать мудрых!

Вскоре перед ним предстали пять старейшин родов, уже почтенного возраста мужей. Он сказал им:

— Гяуры украли моего сына Чаудала, убили двух ваших сыновей. Кто мне ответит, что делать?

Самый почтенный, с седой бородой мурза ответил:

— Великий князь ногаев, поднимай орду, мы возьмём крепость и найдём твоего сына.

— Всё ли готово, чтобы идти на приступ? — спросил князь.

— Мы готовы, — ответили четверо мужей.

— А ты что молчишь, Могата?

— Я тоже готов вести воинов. Но мы можем потерять многих, а сына твоего не найдём.

— Почему?

— Потому что его нет в крепости. Он где-нибудь за её стенами.

— Ты самый мудрый, Могата. Говори, что делать?

— Надо идти к гяурам на переговоры и обещать им всё, что угодно, если отдадут тебе сына.

— Ты же говоришь, что его там нет.

— Но он будет там. Отдадут Чаудала — не губи крепость, нет — поднимаемся на приступ.

Князь Губенчи задумался. Он знал, что в любом случае он должен уничтожить крепость, сжечь город, побить защитников. Так было решено на большом совете Крымской орды и ногайцев. И это возложено на него, князя Губенчи, союзника хана Девлет-Гирея.

— Ты всё знаешь, Могата, знаешь и то, что я не могу уйти от крепости, не разрушив её. Зачем же даёшь пустые советы?

— Великий князь, ты мудрее меня, поступи так, как велит Аллах. А мы, твои рабы, поможем тебе.

Князь Губенчи ушёл в шатёр. Его долго не было. Когда он вышел, лицо его было багровым, глаза наполнились кровью. Все ждали грозы. Но он сказал:

— Мудрый Могата, тебе идти на переговоры с гяурами. Моё слово будет последним.

Умудрённый жизнью мурза Могата понял по виду Губенчи одно: получит он сына от русских или не получит, крепость всё равно обречена, ибо знал Губенчи, как об этом знал и Могата, Девлет-Гирей измены не простит, даже если она проявлена во имя жизни сына.

Жизнь в это утро текла в крепости, как было принято: был молебен в храме, утренняя трапеза. Даниил и Иван обошли крепость сперва внизу, потом поднялись на стены, всматриваясь в округу, занятую ордынцами. Оба были немногословны и переживали за Степана и его охотников. Пока от них даже сорока на хвосте не принесла весточки. Но, дойдя до восточных ворот по настилу, глядя на дорогу, на которой два дня назад били ордынцев, они заметили трёх всадников с белым полотном на древке.

— Смотри-ка, воевода, гости жалуют, — сказал Пономарь.

— Так незваный гость хуже татарина, а ведь эти одно и то же. Что им надо? Неспроста появились, — рассудил Адашев.

— А вот сейчас и узнаем.

На дороге, заметив стоящих на стене, замахали полотном.

— Я зову их, — сказал Иван и ответно замахал рукой.

— Не стрелять, — приказал Даниил воинам, затаившимся рядом.

Всадники подскакали совсем близко. Воин средних лет с редкой бородкой, темноликий, снял шапку, поклонился и громко произнёс по-русски:

— Воеводы царя Ивана, отдайте князю Губенчи сына его Чаудала, и он не будет вас воевать.

— Плохо понял! Повтори, что сказал! — крикнул Даниил по-татарски.

Мурза Могата повторил по-татарски. Даниил глянул на Ивана.

— Вот это новость, Ванюша! Не иначе как Степанушка там хорошо погулял. Ай да молодец! И где он теперь, сердешный?

— Поди, в лесу затаился.

— Что же отвечать послам?

— Так ведомо нам, как с послами разговаривать. Проволочками надо время тянуть. Так нам нужно.

— Да-да, пока Степанушка не объявится! — зажёгся Даниил и крикнул послу: — Откуда вам ведомо, что он в крепости?

— Ведомо. В округе на сто вёрст нет других воинов, кроме ваших.

— Но мы не можем верить вам на слово. Отдадим княжича Чаудала, а вы полезете на стены.

— Слово князя Губенчи твёрже камня.

— Знаем мы ваше слово, — заметил Даниил и снова крикнул: — Стойте тут и не уходите! А мы посоветуемся.

— Мы будем ждать сколько нужно.

Даниил увлёк Ивана со стены вниз, зашёл в башню и сказал пушкарям:

— Следите за рощей. Ежели увидите там скопление воинов, стреляйте. — Сел на скамью у стены и позвал Ивана. — Находились уже, ноги гудят. Вот и опять спрашиваю тебя, Ванюша: что делать?

— Ты же знаешь, воевода, что Ногайская орда никогда не ходила в набеги на Русь одна, всё время то с казанцами, то с крымцами. И надо думать, что князёк Губенчи крепко зажат в кулаке Девлет-Гирея за какие-нибудь долги. Ежели Степан и впрямь добыл сына Губенчи и приведёт его благополучно в крепость, ещё можно будет подумать, как поторговаться с ордынцами. А пока…

— Что же пока?

— А ты скажи послам, что мы сегодня проведём большой совет с ратниками и завтра дадим ответ.

— Ты, Ванюша, голова. Это разумно. — Даниил похлопал Ивана по плечу, загорячился. — Ух, как мне охота узнать, что там у Степушки! Где он?

— Он бы сказал: ищи ветра в поле. Нам с тобой остаётся одно: ждать, надеяться и уповать на Бога.

— Будем уповать. А другого и не дано. — Даниил встал. — Идём, скажем посланцу Губенчи последнее слово.

Даниил и Иван посмотрели на пушкарей — у них всё было чинно — и покинули башню. Поднявшись на стену, Даниил окинул взглядом пространство за крепостью и заметил в роще скопление всадников. Подумал: «Отдадим или не отдадим княжича — мира не будет». Крикнул Могате:

— Посланец Губенчи, слушай!

Тот сидел на коне в прежней позе, застыв, словно каменный идол.

— Слушаю, — отозвался он.

— Возвращайся к своему князю и скажи, что завтра на закате солнца получит своего сына.

— Почему не сегодня? Покажите его мне.

Даниил рассердился, крикнул:

— Его кулаком ударили по голове, и он спит! Завтра вечером приходите. И везите выкуп: пять кибиток оружия.

— Ты жадный купец! — закричал Могата со злостью. Он знал, что Губенчи не выполнит эту просьбу.

— Товар слишком ценный, — ответил Даниил и добавил: — Конец переговорам! — Он ушёл со стены.

Иван остался на стене. Смотрел на посланца Губенчи, а тот продолжал стоять не шелохнувшись, словно ждал, когда откроются ворота и оттуда выйдет княжич.

Ногайский князь Губенчи был взбешён из-за того, что мурза Могата долго не возвращался.

— Чего хотят эти гяуры от меня? Я дам им столько золота, сколько весит мой сын! — кричал он, а потом грозился: — Но знайте, я вырву из вас это золото, даже если вы его проглотите!

Когда Могата вернулся, Губенчи налетел на него с кулаками.

— Ты продался гяурам! Почему так долго вёл переговоры?

Могата был гордый мурза, ответил спокойно:

— Великий князь, они не боятся нас. Они выдадут твоего сына только завтра вечером.

— А что они требуют?

— Мира и пять кибиток оружия.

— Они хотят оставить моих воинов с голыми руками! Проклятье!

Губенчи ходил по шатру и о чём-то думал. Мысли его были стремительны. Он перебрал всё из сказанного Могатой и предположил, что Чаудала нет в крепости, иначе зачем бы русским тянуть до завтрашнего вечера. Наконец он остановился перед Могатой и сказал:

— Возвращайся к гяурам и скажи: чтобы сегодня же выдали моего сына. И я исполню их волю: дам пять кибиток оружия и уйду от крепости.

— Я всё передам слово в слово, — ответил Могата.

— И добавь, что, если вечером не будет обмена, завтра утром я иду приступом. Я покажу им, как заниматься разбоем!

— Передам и эту твою волю.

— Иди же!

Могата с поклоном покинул шатёр. Проводив мурзу, Губенчи опустился на ковёр, скрестив калачом ноги, и вновь задумался. Он счёл, что его сын у русских, но в крепости ли он? Что если те, кто его похитил, не успели вернуться до рассвета в крепость и теперь отсиживаются где-нибудь? Может, спрятались в лесу. «Будь проклят этот русский лес», — выругался Губенчи. Для него, выросшего в степи, он всегда был страшен, губителен, в нём за каждым деревом обитают шайтаны. Однако князь преодолел страх перед лесом и позвал своих лучших нукеров. Когда два десятка их собрались близ шатра, Губенчи вышел к ним и сказал:

— Разделитесь пополам и идите в обе стороны вокруг становища. Ищите моего сына.

— Великий князь, — подал голос один из нукеров, — в степи мы осмотрели каждый куст до реки и Чаудала не нашли.

— В лес идите! В лес, к шайтанам! Там они спрятали моего сына! — закричал Губенчи.

— Мы покорны твоей воле, — ответил всё тот же высокий и крепкий нукер, похоже, старший из всех.

Нукеры осмотрели своё оружие, взяли два аркана и ушли: десять в одну сторону, десять — в другую.

Время перевалило за полдень. Лазутчики Степана уже обжили лесную полянку. Четверо спали, один охранял княжича, а двое сидели в дозоре на опушке леса близ плавней через речку. Всё было тихо и мирно в округе, лишь изредка в кустах посвистывали пичужки да где-то на высоких деревьях перекликались два ворона, может быть, собираясь на поиски добычи. Митяй, сидевший в дозоре с Колюхой, даже задремал, пока пялил глаза туда, где плавни. Если бы задремал ещё и Колюха, им было бы очень худо. Но нет, Колюха был настороже и увидел, как к плавням подошли десять ногайских воинов. Остановились, о чём-то поговорили, показывая на лес, и кучно пошли на переправу. Когда они оказались на середине реки, плавни, связанные берёзовыми вицами, не выдержали и стали оседать в воду. Воины побежали, но плавни оборвались, и ногайцы очутились в воде. Двое из воинов, упавшие в воду на середине реки, скрылись под водой, один раз показались и пропали. А восемь уже были на мелководье и выбрались на берег.

В это время Колюха ткнул Митяя под бок и, упав рядом, прошептал:

— Там ордынцы.

Митяй хотя и был сонный, но в панику не ударился, спросил:

— Сколько их?

— Было десять, двое утонули. Восемь на наш берег вышли.

— Гм… Много на двоих. Ты вот что: беги к воеводе, а я их тут за нос повожу.

Колюха убежал в чащу, а Митяй ужом пополз к тому месту, где сидел Колюха. Он увидел, что восемь ордынцев, сбившись в кучу, о чём-то лопочут, показывая на лес и под ноги. Вот они обнажили сабли, двинулись к чаще. Вдруг сбоку от них заревел «медведь» — это взялся пугать ногаев Митяй. Рёв был пронзительный, грозный, и ордынцы в страхе замерли. Митяй отбежал подальше и вновь заревел. На этот раз рычание было иным: дескать, я, медведь, тоже боюсь пришельцев. И ногайцы осмелели, всё так же плотной кучкой углубились в лес и шли на рёв «медведя», будто он заворожил их. Так оно и было. В рёве Митяя жило нечто завораживающее, какое-то обещание, и человек, даже самого робкого нрава, шёл на этот рёв, словно малый зверёк в пасть змеи. Митяй уже ревел успокаивающе: мол, не бойтесь, я ваш.

Кирьян услышал первым, как Митяй играет голосом, насторожился и, увидев бегущего Колюху, встретил его.

— Что там?

— Ногаи. Восемь их. В лес вошли, нас ищут.

— Вот дураки, — засмеялся Кирьян. — Ну, пошли к воеводе.

Степан, выслушав Колюху, сказал как-то отрешённо:

— Не нужны они нам. Уберём — и баста. Разве что одного прибережём. — И распорядился: — Семён, Фадей, спеленайте княжича и спрячьте в чапыжнике вон там. — Он показал на заросли малины. — Один останется при нём.

И вот уже охотники, ведомые Колюхой и Степаном, пошли на зов Митяя. Он был уже близко, и Степан сказал последнее:

— Бьём стрелами. Каждый своего. По зову «ку-ку». А теперь разбегайтесь по кругу, заходим «зверю» за спину.

Охотники рассеялись по лесу. Бежать им пришлось недолго. Замельтешил меж деревьев убегающий Митяй. Саженях в пятидесяти от него все заметили ногайцев. Митяй тоже увидел охотников и прекратил свой завораживающий зов. Упал на землю, чтобы не попасть под случайную стрелу. Тут же закуковала «кукушка»: «Ку-ку, ку-ку!» Ногайцы остановились. И в это время на них вышли шесть лучников со стрелами на тетивах и в мгновение сразили шестерых. Двое побежали, но одного достала стрела Степана. А последнего догнал Кирьян, который был к нему ближе всех. Он ткнул ногайца кулачищем в спину, и тот, врезавшись в дерево, упал.

Ногайцу связали руки, поставили на ноги. Кирьян поднял его саблю. Потом все подошли к убитым ногайцам, забрали у них сабли, сняли ножны. Степан просмотрел саблю за саблей. Все рукоятки у них были отделаны золотом, и на каждой рукоятке было по два рубина.

— Княжеские нукеры это, — определил Степан. — Вот уж придёт в ярость Губенчи, когда десятка не досчитается.

Когда вернулись на стоянку, Ипат сказал Степану:

— Старшой, нам надо уходить отсюда. Знают же в стане врага, куда ушли нукеры, и пошлют на поиски тьму. Губенчи это ничего не стоит.

— Ты верно говоришь, Ипат: нужно уходить. Будем пробираться к северным воротам. Мы своё дело сделали.

И вновь Степан отправил в дозор двух воинов. На этот раз с Митяем пошёл Ипат. Степан наказал ему:

— Подбирайтесь к ногаям поближе с западной стороны. Попытайтесь узнать, докатилась ли до них тревога с восточной стороны.

— Всё поняли. Постараемся, — ответил скупо Ипат.

Он был самый искусный охотник из семерых, и Степан ему во всём доверял.

— Помните, мы всё время будем рядом с вами по голосу кукушки. Колюха проводит вас до становища, а потом возвратится.

— Так вернее будет, — согласился Ипат.

В эти же предвечерние часы Даниил был вызван послом Могатой на переговоры в третий раз. Вторая их встреча ни к чему не привела. Даниил твердо стоял на своём: выдаст княжича Чаудала только к вечеру следующего дня при получении пяти кибиток с оружием. В третий раз, увидев Даниила на стене, Могата начал разговор с угрозы.

— Ты, русский воевода, крепко пожалеешь, если думаешь отсидеться за этими гнилыми стенами! — кричал он.

— Зачем ты пришёл? Угрожать? Ругаться? — отвечал Даниил посланцу Губенчи. — Побереги голос для своих воинов, когда они побегут от нас. Говори о деле, или я уйду.

— Покажи княжича Чаудала, и я пришлю тебе кибитку пшена.

— Не покажу. И ты сам знаешь, почему.

Мудрому Могате показалось: русский воевода даёт ему понять, что Чаудала нет в крепости. Но он может и в заблуждение ввести. У Могаты от противоречивых предположений кружилась голова. Теперь он, храбрый воин, боялся показаться на глаза великому князю.

— Тогда брось за стену сапог с левой ноги княжича, — добивался своего мурза, — и я останусь доволен.

Он был хитёр. Знал, что если княжич в крепости, то сапог можно вполне бросить как подтверждение, что Чаудал в ней. И Даниил оказался в затруднении, какой ответ дать посланцу. Однако он твердо знал другое: ногайцы уже упустили время идти сегодня на приступ. Не пойдут они на ночь глядя, не те воины, чтобы ночью биться. Конечно, разъярённый князь может послать свою орду на стены и в ночь, но если он обладает здравым смыслом хотя бы малую толику, то этого не сделает. Даниил повернулся к Ивану.

— А знаешь, Ванюша, я могу сказать посланцу правду: нет в крепости княжича. И ничего сейчас это не изменит. Мы же выиграли нонешний день. Нам только бы дождаться ночи да в оба смотреть, чтобы не прозевать, где Стёпа зажжёт смолянки. А он их зажжёт, я верю!

— Так и поступи. Пусть сей Могата убирается ни с чем.

Даниил показался на виду у Могаты, крикнул:

— Слушай, посол Могата! Иди к своему князю и скажи, что русские морочили тебе голову. Кони давно уже уносят Чаудала в Москву. Вот и весь сказ!

В ответ вместо слов, прилетела стрела. И пустил её стоящий рядом с Могатой воин на коне. Даниил словно ждал этой стрелы, укрылся за частоколом. Когда Могата и воины ускакали, он молвил:

— Всё как должно. — Помолчал и помолился: — Господи, укороти время, придвинь полночь.

Однако до полуночи было не так уж много времени, всего каких-то три часа, и за эти часы надо было приготовиться к вылазке. Даниил сказал об этом Ивану:

— Приготовь пять сотен воинов, тысяцкий. Три из них по первому сигналу Степана пойдут на вылазку, прорубят брешь в стане ногайцев. Две будут близ крепости, и им действовать по обстоятельствам, ежели возникнет нужда. И прихвати восемь осёдланных коней, для наших…

— Всё так и исполню, воевода.

Когда стемнело, у северных ворот выстроились три сотни конных воинов и две пешие сотни. От ворот отодвинули противотаранные устройства, откатили пушки. Всё было готово к вылазке. Осталось лишь дождаться клича, чтобы уйти во вражеский стан и прорубить в нём брешь. Сотни возглавлял сам Иван Пономарь. Он напутствовал сотских:

— Как откроются ворота, мы идеи тихо и молча. Только приблизившись к становищу, по моей команде идём рысью и тараним ордынцев.

В эти же часы по западной стороне в направлении к северным воротам в лесной чаще продвигалась отважная ватажка охотников Степана. На северо-западе в эти летние ночи ещё алела вечерняя заря, и казалось, что она не погаснет до появления утренней зари. В лесу же было темно, хоть глаз выколи. Но охотникам ночной лес не помеха. Они чутьём улавливали проходы между деревьями и шли довольно быстро, хотя пленники и сдерживали их ход. Пленников вели со связанными руками на поводу два медвежатника Семён и Васюк, приторочив верёвки к своим поясам. Пленники часто падали, их приходилось поднимать. Отшагав вёрст десять в лесной чаще и поглядывая на небо в поисках Полярной звезды, Степан скоро понял, что они уже близки к концу пути. Вскоре лазутчики выбрались к реке Снежеть. Тут она протекала по лесной чаще. Идущие впереди Степан и Ипат нашли упавшую поперёк реки могучую сосну, видимо, подмытую весенним паводком. Перебравшись на другой берег, воины следовали лесом ещё с версту и неожиданно вышли на чистое поле. Вдали в отсветах ещё не угасшей зари они увидели крепость. Степан спросил Ипата:

— Сколько до неё ещё шагать?

— Версты две будет. Да пока опасицы тут нет.

— Как знать, может, ищут нукеров по всей округе.

— Тоже верно. Давай к берегу поближе. Тростник бы под руками был, так и в воде бы спрятались.

Шли берегом, по откосу. Идти было трудно: кустарники, густые травы путались под ногами.

— Уже с версту осталось, — предупредил Ипат.

Остановились. Ипат выбрался на берег и через минуту вернулся.

— Чую становище, — сказал он, — конский дух идёт. А тут холм рядом. Можно витени[33] на него поставить, зажечь. Из крепости увидят.

— Считаешь, что пора? — спросил Степан.

— Пора, воевода, пора. Пошли со мной Фадея. Смолянки у него, и мы вмиг это спроворим. И помни: как зажжём смолянки, так бегом, бегом вперёд. Нас не ждите, мы догоним.

— Фадей, — позвал Степан, — иди с Ипатом. Витени у тебя?

— Все в руках. — Фадей скрылся следом за Ипатом.

Лазутчики продолжали движение. Вскоре смолянки заполыхали. Степан приказал:

— Бегом, браты, бегом!

В крепости на северной башне в тот же миг заметили, как загорелись смолянки. Ворота распахнулись. Три сотни всадников шагом покинули крепость и сажен двести ехали медленно. Но вот впереди показалось становище ногайцев, и Иван Пономарь подал команду:

— Браты, за мной!

Лавина покатилась. Какое-то время в становище было тихо, но, когда нахлынули конники, в нём начался переполох. Никто не знал, сколько напало русских, и ногайцы, забыв об оружии, бежали подальше от скачущих воинов.

Вот и конец становищу. Берег Снежети свободен. Иван первым увидел бегущих навстречу лазутчиков. Им уже подготовили коней. Все поднялись в сёдла. Васюк и Семён вскинули на крупы пленников, сами — в седло, и все поскакали к крепости. Иван Пономарь развернул свои сотни назад, и они помчались, вновь расчищая путь, теперь уже прорубая его среди опомнившихся ногайцев. Но сопротивление было слабым. Может быть, какая-то сотня ордынцев встала на пути русских, и они пробились сквозь неё, не потеряв ни одного своего воина. Вот и крепость. Распахнуты ворота, и конники вкатились в них. Следом зашли пешие воины, которые так и остались без дела. Всё завершилось благополучно.

О выступлении русских дошла весть и до князя Губенчи. Ему рассказали, что через северные ворота кто-то возвращался в крепость, на холме горели два факела, потом была вылазка русских. Понял Губенчи, с какой целью была она, зачем горели факелы. Гяуры вернулись в крепость с добычей, с его сыном. Потому-то они и не соглашались показать его в течение минувшего дня. Теперь сын в крепости. Но не только это удручало князя Губенчи. В его груди жил страх. Ещё не увидев в лицо ни одного русского воина, он потерял больше ста своих воинов. А что будет, когда он пойдёт на приступ? Отказаться бы от погибельной сечи: сына потерял и орду потеряет, — но над Губенчи тяготела клятва, данная крымскому хану Девлет-Гирею, биться вместе с Крымской ордой во всех сражениях против русских — и с рассветом он поведёт свои тысячи на приступ. Он сам поднимется на стену и найдёт дерзкого воеводу, укравшего у него сына.

Наступил ранний рассвет. В стане ногайцев всё пришло в движение. Воины подтаскивали к крепости штурмовые лестницы.

Готовились к отражению приступа и ратники Даниила Адашева. И вставал извечный вопрос: кто кого одолеет?

В ночь возвращения в крепость лазутчиков Степана Лыкова мало кто в ней спал, и рано наступивший рассвет застал всех воинов на ногах. Кашевары уже приготовили кулеш, зная, что ежели предстоит сеча, то всем будет не до еды. Даже горожане покинули дома чуть свет. И у всех была забота, одна боль: как выстоять против десятитысячной орды?

Даниил Адашев в эту ночь тоже не сомкнул глаз. У него было больше забот, чем у других. Когда привели в крепость двух пленников, он попытался с ними поговорить. Но княжич и воин были настолько испуганы всем пережитым за минувшие сутки, что слова не могли вымолвить. Только и узнал от них Даниил, что нукер Арад — сын ногайского мурзы. Оба они были молоды, и у Даниила не возникало в душе никакого желания причинить им страдания. Но они были пленниками и могли стать разменной монетой в противостоянии двух ратей. Получить за них пять возов оружия и отступное: не штурмовать крепость — это уже немалая победа. Однако Даниил чувствовал, что князь Губенчи не из тех людей, кто пойдёт на такую сделку, даже ради собственного сына, и угрозы, которые передавал от его имени мурза Могата, не звучали вхолостую.

Но и у Даниила были причины не идти на какое-либо соглашение с Губенчи. Ему мешали чувство долга и совести: не дать врагу волю чинить зло на родимой земле, не позволить ему вольничать на просторах Руси, и придётся обломать ордынцам ноги и руки здесь, под Мценском. И потому ни о каком обмене на оружие или золото и речи больше не должно быть. Княжич и нукер сыграют другую роль.

Так решил Даниил уже на рассвете погожего летнего дня. Он знал, что вот-вот близ восточных ворот появится мурза Могата и будет кричать ему, что он, дескать, играет с огнём, ежели не хочет идти ни на какой обмен. Да, он начнёт игру с огнём. И пусть в этой игре Всевышний рассудит их праведно. Даниил уже подумывал, как отправить княжича и нукера в Москву или хотя бы в Калугу, но пока не видел такой возможности, да и думать о том было недосуг. Едва поднялось солнце, как у восточных ворот появился мурза Могата. Правда, сегодня он был в сопровождении одного всадника, у которого не было лука и стрел. Могата подъехал ближе, чем обычно, и крикнул:

— Воины урусы, позовите своего главного воеводу!

Даниил в это время был в восточной башне и в бойницу видел Могату. Тот был так близко, что ему хотелось пустить в наглеца стрелу: всё одним врагом будет меньше. В башню заглянул стременной Захар.

— Батюшка-воевода, там опять желтолицый тебя зовёт.

— Скажи ему, чтобы проваливал подальше. Не будет у нас мирной беседы.

Захар ушёл, но вскоре вернулся.

— Там вроде ихний князь явился. Свита при нём.

— Упрямы, — с досадой произнёс Даниил и покинул башню. Близ неё он увидел Ивана Пономаря и позвал его: — Идём, послушаем, что скажет князь Губенчи. Похоже, радеет за сына.

— Вот как! Сам пожаловал?

— То-то и оно. Серьёзный разговор будет.

— Слушай, воевода. Не отдавай ты ни за какие калачи княжича. Выстоим ноне день, а ночью прорубим в становище ногаев дверь и отправим его в Москву. Как ты на это смотришь?

— Морока мне с тобой, Иван. Ты мои желания даже во сне угадываешь.

Они поднялись на стену и увидели большую группу всадников. Среди них возвышался на рослом коне сам князь Губенчи. Подумал Даниил, что хорошо бы пустить в эту кучу пару ядер — то-то наломали бы дров! Но над всадниками на лёгком ветру колыхалось белое полотно. Не стрелять же в тех, кто ищет мира! И Даниил показался в бойнице между кольями. Сегодня воевода был в кольчуге и в шишаке: помня о коварстве врага, принял меры защиты. Он молчал, вызывая на первое слово князя Губенчи, и тот не замедлил сказать зло и несправедливо:

— Зачем ты украл моего сына? Лишь воры так поступают по ночам.

Даниил в ответ не произнёс ни слова. Сам тон Губенчи оскорблял его, но он не хотел платить врагу той же монетой.

— Говори свои условия, шайтан. Мне теперь известно, что мой сын у тебя. Если ты отпустишь его, я дам тебе кибитку сабель с золотыми рукоятками. Ты доволен?

Даниил вновь ничего не ответил. Он пришёл к мысли, что такой «разговор» быстрее откроет истинное лицо врага, его тайные побуждения. Он уже знал по беседе с Могатой, что князь Губенчи может только пообещать короба добра. На поверку они окажутся пустыми.

— Ты мне покажи сына! — продолжал кричать князь. — И за это получишь сто сабель. Я свою саблю отдам, а ей цены нет. — Когда и на этот раз Даниил промолчал, князь Губенчи взорвался: — Ты можешь молчать до полудня, а потом будешь молить о пощаде, но не услышишь милости!

И тут Даниил сказал те единственные верные слова, которые должны были отрезвить князя Губенчи и уберечь от напрасной гибели тысячи его воинов:

— Слушай теперь меня, Губенчи. Ты знаешь, что Казань уже никогда не придёт тебе на помощь в твоих разбоях. Уже не с тобой удмурты, черемисы, мордва, чуваши. Скоро и Крымская орда рухнет под ударами русской рати. Близок конец Астраханскому ханству. С кем ты и твой правитель Большой Ногайской орды каган Исмаил останетесь? Потому мой тебе совет один: складывай со всей своей ордой оружие и иди на службу к русскому царю. Тогда и сын твой будет при тебе.

— Ты необрезанный гяур! Я вздёрну тебя на воротах этой крепости сегодня же!

Губенчи хлестнул плетью коня, ногайский скакун поднялся на дыбы, развернулся и поскакал к роще. Вся свита умчалась следом.

— Вот и поговорили, друг мой Ванюша, — грустно улыбнулся Даниил и спустился по лестнице с помоста. Внизу сказал: — Иди и расставляй своих ратников, кого на стены, а кого к бойницам.

— Ты ответил ногайцу правильно. И правда за нами. — С тем Иван и ушёл.

Даниил увидел Захара и позвал его.

— Найди воеводу Григория и Степана. — Даниил, увидев небольшую толпу горожан, подошёл к ним. С лёгким поклоном произнёс: — День добрый, хотелось бы мне молвить, но он у нас будет нынче жаркий. Так вы уж помогите посильно. И наперво следите за крышами, чтобы ордынцы град не подожгли. Водой запаситесь для того. Ежели можете, женщин пришлите под стены: раненых перевязывать. У меня всё. — Заметив Григория и Степана, пошёл к ним. — Давайте присядем там, на брёвнах. Разговор есть. — Все прошли к брёвнам, уселись. — Григорий, как у нас с кормом?

— Две недели без подвоза продержимся.

— Это хорошо. А для коней?

— Сам знаешь, Фёдорыч. Тут хуже. Даст Бог, неделю без подножного корма продержатся. А потом…

— Что ж, не совсем плохо, ежели не будем почивать на лаврах. А в Москву ты не хочешь сходить?

— Не могу. Тут моя служба. А так, кто от такого блага откажется…

— Степан, а ты как?

— Тем более не могу. Да и зачем?

— Об этом сейчас и скажу. Надо бы отвезти к царю-батюшке княжича Чаудала. Как я понял, княжич — внук кагана Большой Ногайской орды. Когда-нибудь он унаследует трон. Так пусть он получит в Москве воспитание и проникнется дружбой к русскому народу. Ну, как царевич Шиг-Алей. Ведь ни в чём не пошатнулся…

— Всё это разумно, — повёл речь Степан. — Но для этого ни воеводе Григорию, ни мне в Москву идти не надо.

— Ты так думаешь?

— И думать нечего. Послать пятерых молодцев, что со мной ходили, и они за милую душу доставят ордынцев к царю.

— Ты уверен?

— Как в себя. Да Кирьян один в Москву медведей водил, а тут — щенков пару…

— Тогда приготовь отправить, кого сочтёшь нужным. Я отпишу. И при первом удобном случае прорубим дверь близ Снежети.

— Лучше и не придумаешь, — согласился Степан.

— Я тоже так считаю, — поддержал его Григорий.

— Вот и славно. Как твоя тысяча? — спросил Даниил Степана.

— Все на местах.

— Сейчас пойдём посмотрим. А ты, Григорий, постарайся бережно корм расходовать. И ещё: поставь людей две копани[34] сделать, сруб туда опустить. О воде надо подумать…

— Надо — сделаем, — ответил Григорий.

Поднявшись на стены, Даниил и Степан заметили, что ногайцы готовятся к приступу и в некоторых местах подтащили лестницы уже совсем близко.

— Готовятся, и рьяно. К полудню и прихлынут, — заметил Даниил. — Накажи стрельцам, пусть в наглецов стреляют.

— Им это потеха будет. Но многовато ногаев, ой многовато…

— Ты, поди, и один на стаю волков ходил.

— То волки…

— Не подвёл бы нас навес. Как думаешь, сработает?

— Этой новинке цены нет. Вот увидишь! Я заметил такую особицу. Ногаи не могут стрелять в наших воинов из луков прицельно: навес мешает стреле лететь в воина, стоящего на стене.

— Верно говоришь. А ведь мы этого не предполагали.

Даниил присмотрелся так и этак. Впрямь выходило, что стрела, летящая снизу даже за полсотни сажен, не поразит воина на стене. И получалось, что навес давал двойную выгоду: легче, доступнее не допустить на стену врага и надёжно защититься за навесом от его стрел.

Повеселев, Даниил сказал:

— Ну, посмотрим, как всё будет на деле.

Между тем ордынцев близ крепости становилось всё больше. Даниил заметил это.

— Давай всё-таки, Степан, нанесём урон врагу прямо сейчас. Иди распорядись стрельцами.

Степан побежал вдоль стены, отдавая сотским приказ. Едва он вернулся к Даниилу, как зазвучали первые выстрелы пищалей — пять, десять, двадцать. Запахло порохом. А в стане врага началась суматоха. Многие ногайцы слышали выстрелы впервые, не знали силы их огненного боя. И когда они увидели своих товарищей убитыми и ранеными, их обуял животный страх. А выстрелы продолжали звучать, пули находили новые жертвы. И спасение от пуль было одно — бегство. Но кто из ордынцев знал, куда надо бежать? Туда, откуда они пришли? Но там их встретят княжеские нукеры и запорют нагайками любого труса. — Ну, воевода, заварили мы кашу, разозлили ордынцев. Теперь они как звери бросятся на нас, — с весёлой улыбкой сказал Степан.

— А вот этого не будет. Мы с них собьём пыл. Давай, продолжай в том же духе. Я же к пушкарям спущусь и к Ивану сбегаю.

Даниил спустился со стены, зашёл в башню и велел пушкарям дважды выстрелить из пушек.

— Видите, там в кучу сбились? Вот пару ядер туда и пошлите.

Выстрелы оказались удачными: ядра проложили «улицу». Суматоха в стане врага усилилась. Но вскоре из глубины становища прискакали несколько воинов. Они что-то кричали и показывали на стены. Воины схватили лестницы и побежали к крепости.

— Ну, посмотрим, какие вы вояки! — произнёс Даниил и велел послать ядро в гущу всадников.

Прозвучал выстрел. Ядро угодило в цель. Сколько всадников оно поразило, было неведомо, но оставшиеся в живых помчались в разные стороны.

Даниил вновь поднялся на стену и побежал к Ивану Пономарю, на восточную сторону. Там, в стане врага, происходило то же, что и на западной стороне. Увидев Пономаря, Адашев сказал:

— Слышишь, Степан открыл стрельбу? Давай и ты из пушек в ту кучу ногаев, а со стены из пищалей! Остуди их рьяность.

— Исполню, воевода. — И Пономарь поспешил к пушкарям и стрельцам.

На восточной стороне приступ начался более стремительно, чем на западной. Лучники нижнего яруса уже били в бойницы набегающих плотной стеной ордынцев с лестницами. Стрела за стрелой летели в цель, потому как промахнуться было некуда. Но ногаи уже вскидывали на карнизы лестницы, начали быстро подниматься. Вот первые враги уже над карнизом. А дальше… Они ошарашены. Выхватили сабли, но не могут достать врага. Бойницы для них недосягаемы. А русские ратники уже нацелили на ногайцев простые остро застроганные жерди с рогатинами и сильными ударами в грудь, в голову, в живот валят врагов, словно снопы, на землю. И так по всей стене. Даниил и сам схватил жердь с рогатиной и отбросил от карниза лестницу. Хорошо сработала жердь. И падали, падали в ров те, кто успевал добраться до карниза, но до стены так и не добрался.

Вражеские лучники стреляли, но их стрелы летели выше стен, выше русских воинов. Зато лучники Степана и Ивана били ордынцев без промаха. Там, из бойниц, нельзя было промахнуться, потому как к стенам подступали всё новые и новые ногайские воины. Одни из них поднимали лестницы, другие вытаскивали раненых, третьи вновь лезли на стены и летели оттуда вниз, так и не испытав жажды боя. Все попытки ордынцев овладеть хотя бы саженью стены оказались тщетны. Пробовали ногайские воины добраться до восточных ворот, подкатывали тараны, но им так и не удалось ударить по воротам. Их расстреливали из пушек и пищалей в упор.

Даниил в эти часы приступа многажды побывал на разных местах крепостной стены. Всюду он видел одну и ту же картину: штурмующие не могли одолеть карниз. Русские ратники, не вынимая сабель из ножен, побили ногайцев жердями и кольями. Временами не верилось, что происходило чудо. Но это так и было. Ни один воин врага не ступил за стену на помост, и лишь в каком-то невероятном полёте несколько стрел ранили с десяток воинов и троих убили. Под стеной же во рву лежали горы вражеских трупов.

Князь Губенчи, бесстрашный и «непобедимый» усман, видя, как сотня за сотней гибнут его воины только у восточных ворот, вначале неистово гнал на стены новые сотни. Он хлестал плетью по спинам идущих на приступ и кричал, что если крепость не возьмут, то он всех, кто останется в живых, продаст в рабство. К вечеру князь приказал метать в крепость стрелы с тлеющей ватой, надеясь пожаром посеять среди защитников панику. Но и этого не случилось. Все стрелы с горящей ватой были найдены на крышах и брошены в воду.

Потеряв всякое самообладание, князь Губенчи отправил под Тулу гонцов к крымскому хану Девлет-Гирею с просьбой прислать ему помощь. Но гонцы были перехвачены и убиты засадой, высланной Даниилом. К вечеру первого дня штурма князь Губенчи призвал к себе Могату и спросил:

— Храбрый Могата, сколько у тебя осталось от тысячи воинов?

— О, великий князь, я потерял больше половины.

— Что же нам делать дальше? Говори, ты мудр.

— Великий князь, помолись Аллаху и спроси у него совета. Меня же гяуры Лишили войска и разума.

— Вонючий шакал, иди на штурм стены сам. И одолей её!

— Я это и хочу сделать, великий князь! — И чтобы не испытывать унижений и побоев, Могата побежал к стене и повёл своих воинов на приступ.

Однако Могата не хотел умирать. В свои сорок лет он чувствовал себя полным жизни и сил. И он возглавил своих воинов с одной надеждой — выжить. Когда поставили лестницу, он велел четверым воинам её, а сам с криком: «О Аллах! О Аллах! О Аллах!» — повёл своих нукеров вверх. Он держал в зубах нож и, когда достиг карниза и поднялся над ним, опередил воина, нацелившего ему в грудь острую жердь, и с силой бросил нож в горло ратника. Могата взобрался на карниз, прыгнул с него на стену. За ним следом поднялись ещё несколько воинов. В душе Могата торжествовал: ему удалось то, что не удавалось другим темникам. Он уже предвкушал победу, знал, что за ним встали многие воины. И неизвестно, во что бы вылился успех Могаты, если бы на его пути не вырос Иван Пономарь.

— Господи, старый знакомец! — воскликнул Иван и, обнажив свой меч, двинулся навстречу Могате, который сразил ещё одного воина. — Ну, здоров будь, темник! — Он взмахнул мечом с такой быстротой и силой, что Могата даже не заметил, как сабля и рука, державшая её, полетели вниз, на двор крепости. Ещё один удар, теперь уже кулаком по голове, свалили ордынца туда же, куда упала рука.

Не задержались на стене и те, кто взобрался на неё следом за Могатой. Их побили воины Пономаря слева и справа, тут же сбрасывая за стену, на головы тех, кто поднимался вверх. Вскоре на помосте не осталось ни одного — ни живого, ни мёртвого — врага. Лишь два павших воина лежали на помосте.

Долгий летний день уже угасал. Спал накал сражения, а вскоре и вовсе погас. Оставив на волю Аллаха раненых и искалеченных воинов в переполненном рву, уцелевшие ногайцы скрылись в роще, за холмами и увалами. Наступил вечер. В крепости и в округе воцарилась немая тишина. Будто и не было дня, полного грохота пушек, выстрелов пищалей, гортанных криков ногайцев, будто всегда властвовали покой и мир.

В русском стане в эти благостные часы природы заботами Григория Жолобова ратники предавали земле павших защитников. Священник Пимен отпел их, потом тела убитых сложили одно к другому в братскую могилу и засыпали землёй. За долгий и жестокий день сражения было убито всего семнадцать воинов. Провожавший их в последний путь Даниил всё-таки был недоволен потерями. По его горькому убеждению, погибли те, кто был неосторожен на стенах.

Когда отдали дань павшим, к Даниилу подошёл Степан.

— Думаю я, воевода, если ты хочешь отправить княжича в Москву, то надо сделать это сегодня.

— Почему сегодня? — спросил Даниил.

— Да по одной причине: ордынцы ноне, как побитые псы, огрызаться не будут. Да и в страхе они. Вот и время прорубить дверь…

— Значит, вылазка.

— Да, батюшка-воевода. Княжича и нукера упрячем в крытый возок и к нему пятерых воинов приставим.

— А где делать вылазку?

— Только там, где делали вчера. И никто нас не будет ждать наперехват. Губенчи раны зализывает. Да и река рядом, уйти за неё легко.

— Ладно, благословляю. Ипата поставь над всем. Кирьян, Васюк и Семён с Митяем — под его рукой.

— Так и сделаю.

— Тогда ищи Пономаря. Ему сподручнее идти на вылазку. Да и ходил уже, знает, как…

К полуночи в крытый лёгкий возок была запряжена пара резвых коней. Митяй сел за возницу. Чаудала и Арада спрятали в возок связанными по рукам и ногам, с кляпами во рту. За возком встали Семён, Кирьян, Васюк. Впереди — Ипат. Оставалось ждать, когда откроются ворота и конные воины помчатся прорубать «дверь» в стане врага. Но случилась непредвиденная задержка. Уже в темноте ночи Иван Пономарь поднялся на стену у восточных ворот. Степан разыскал его там.

— Пошли, Ваня, вниз. Воевода поручает тебе сделать вылазку из северных ворот.

— Подожди, Стёпа. Послушай, что у ногаев происходит.

Степан по-охотничьи долго вслушивался в звуки ночи, в то, что совершалось в стане врага. Там шло необычайное шевеление, будто малые кабанчики сбивались в кучу и хрюкали, спасаясь от холода, который проникал в логово. «Много там, слишком много ногаев, и все тянутся к северным воротам, — подумал Степан. — Да и то сказать, князь у них не дурак: счёл же, что для вылазки нам удобнее всего открывать северные ворота».

— Пошли к воеводе. Надо всё переиначить, пока не поздно.

Нашли его тысяцкие у северных ворот.

— Ты уж прости, воевода, что долго ждать заставили, — сказал Степан. — Вот мы с Иваном считаем, что через эти ворота нынче нельзя уходить.

— Почему? — спросил Даниил.

— Там ногаи ждут нас, сбиваются в кучи, — ответил Степан.

— И где же лучше теперь пробиваться?

— А через южные ворота. Ордынцам и в голову не придёт, что мы туда пойдём. И лес там близко. А как до леса доведём Ипата, ногаям его уже не достать. Так я пошёл туда, на стену, а ты уж разверни Ивана.

Как и в прошлый раз, вылазка началась тихо, неторопливо. Распахнулись южные ворота, и три сотни конных воинов выехали за них. В строю были и упряжка с возком, и пятеро гонцов. Двести сажен до становища прошли благополучно. Но потом раздались крики в стане врага, дозорные обнаружили приближение русских. Тут уж Пономарь с гиком, со свистом повёл своих воинов «прорубать дверь». Но на этот раз пришлось туго. Ратники наткнулись на ряд кибиток, поставленных поперёк пути как ограда становища. Пока пробили в них брешь, пока хлынули в неё, всё южное становище задвигалось. Но пешие ордынцы не воины, они не страшны конному русичу. Их разметали, и конники вырвались к лесу. Ещё двести, сто сажен, и вот он — лес. Путь гонцам открыт. Как только Ипат, Кирьян и их спутники скрылись в лесу, Пономарь развернул свои сотни к крепости и тем же путём повёл обратно. Ордынцы, похоже, не пришли в себя, не предполагали, что русские вернутся, и не оказали сопротивления. Они стреляли из луков, и кто-то из воинов был ранен, у кого-то подбили коня. Но вот и размётанные кибитки, за ними — чистое поле. Вот уже и распахнутые крепостные ворота.

Когда вернулся Пономарь, Даниил вздохнул с облегчением. Он был уверен, что охотникам Степана ничто не помешает добраться до стольного града и доставить свою добычу по назначению на царский двор, побывать на Сивцевом Вражке. Остаток ночи Даниил спал. Навалившаяся за сутки усталость дала себя знать. Но сон его был коротким. Едва взошло солнце, как Захар разбудил Даниила:

— Батюшка-воевода, там тысяцкий Степан тебя добивается.

— Ох уж этот ночной филин, — посетовал Даниил, но, зная, что Степан зря беспокоить не будет, поднялся и, выйдя из каморы, сказал ему: — И сам глаз не сомкнул, и людям покоя не даёшь. — Обнял его. — Ну, говори, какая беда, радивый.

— Беда не беда, а новость неприятная. Выпустил я в ночь за восточные ворота Колюху с Фадеем посмотреть, что делается у ордынцев, прошли они до южных ворот…

— И что же увидели? — нетерпеливо спросил Даниил.

— Совсем немного. Пришла к ногаям подмога. А сколько их, не ведаю.

— Да, худо, брат. Татарские воины опасны для нас. Ногаи среди них, как барсуки среди волков.

— Я тоже так думаю. И знаешь, воевода, пойдут они на приступ все на восточной стороне. Там все сбились.

— Это уж как пить дать, на восточной. Что ж, где наша не пропадала, будем биться с татарами. Видимо, прошёл мимо нашей засады гонец Губенчи.

— Они хитры на выдумку. Попытаются сорвать карнизы крюками на верёвках, коней впрягут.

— А вот этого мы им не позволим. Бердыши на стену поднимем, верёвки рубить будем, — заметил Даниил и тут же сказал Захару: — Зови Пономаря.

Вскоре в крепости всё пришло в движение. И ко времени. Как и предполагал Степан, ордынцы стягивали все силы к восточным воротам, где стояла тысяча Пономаря. Даниил распорядился взять три пушки у Степана и поставить их на второй ярус у ворот. Теперь их было восемь, и у каждой по пятнадцать ядер и зарядов. Даниил понимал, что этого мало, и велел стрелять расчётливо, лишь по большому скоплению врага.

А в стане ордынцев после словесной перепалки двух князей власть в свои руки взял князь Епанчи из Засеки. Он сумел-таки скрыться из Казанского края и ушёл служить крымскому хану Девлет-Гирею. Хан поставил Епанчу во главе двух тысяч воинов, и он пришёл с ними на Русь. Орда Девлет-Гирея вновь осадила Тулу, но пока её стояние было безуспешным. А два приступа, которые совершила орда, туляки отбили, и Девлет-Гирей послал князя Епанчу к князю Губенчи с одним повелением: как можно скорее взять или сжечь Мценск и идти к Туле.

Подъезжая к Мценску, князь Епанча предполагал, что Губенчи бездействует. Стоит его подтолкнуть, как он пошлёт две тысячи своих воинов вместе с воинами Губенчи, и крепость падёт. То, что узнал Епанча, прибыв на место, привело его в ярость. Он ругался: «Вечно вы, раскосые, за чужие спины прячетесь». Губенчи огрызался: «Иди, щёлкни зубами и, может, раскусишь орешек, да смотри, не подавись». Завершив перепалку, два князя решили идти на приступ сообща всеми силами, но на малом пространстве. Чуть поднялось солнце, как Губенчи послал нукеров с появлением снять с осады с трёх сторон крепости половину воинов и привести их к восточным воротам. В роще близ них сосредоточилось больше семи тысяч воинов.

Это скопление было замечено в крепости. Пушечным ядрам было посильно долететь до рощи и прорубить в ней «просеки». Даниил распорядился открыть из пушек со второго яруса башни огонь по скоплению воинов в роще. И прозвучало четыре пушечных выстрела. Едва они достигли вражеского стана, как там поняли, насколько губителен для них пушечный обстрел, и опушка рощи опустела, лишь на земле остались убитые люди и кони.

Однако князь Епанча не дрогнул. Он считал, что пришло время «погулять» его воинам. Из рощи вылетело до полусотни всадников, они помчались к стене. Выстрелы из пищалей, стрелы, пущенные из бойниц, не остановили их, они подскакали к самой стене, забросили на карниз крюки на верёвках, притороченных к сёдлам, зацепились за жерди и рванулись обратно. Но защитники были уже наготове и в то мгновение, когда верёвки натянулись, точными ударами бердышей и даже сабель перерубили их. А из бойниц снизу в спины всадникам полетели пули и стрелы, и почти половина их не доскакала до рощи.

Епанча оставался спокоен. Ожёгшись на одной уловке, он придумал другую. Была срублена мощная сосна. Её положили на три повозки, и полусотня воинов, теперь уже ногайцев, покатила этот таран под прикрытием щитов к воротам. Но сажен за сорок ворота распахнулись, прогремели три выстрела из пушек, и от плотной толпы ногайцев только головы полетели. На дороге остались лишь повозки и мощный ствол сосны.

Сейчас князю Епанчи было над чем задуматься. Он вспомнил наконец-то, что с русскими воинами встречался уже не раз и бился, сидя в Мешинском городке, но ни разу не выигрывал у них схватки. И тут у Епанчи пробудилась такая же ярость, которая день назад толкнула на безрассудные действия князя Губенчи. Епанча подъехал к ногайцу и сказал:

— Мы пойдём с тобой вместе на приступ. Ты и я впереди войска. Мы сломим гяуров силой и упорством.

— Иди. Я не пойду. За меня это сделают мои воины, — ответил Губенчи.

— Тебе самому надо быть простым воином, а не князем. С десятью тысячами не одолеешь какую-то тысячу гяуров. Сейчас же шли своих воинов с лестницами к стене, и мы идём следом!

На Губенчи вдруг нахлынуло безразличие. Он подумал, что не всё ли равно, как умереть: в честном ли бою или позорно, от руки жестокого хана. И он выбрал первое. Была подана команда идти на приступ. Тысячи ордынцев прихлынули к опушке рощи. И вот уже первые сотни с лестницами в руках ринулись к стенам крепости.

Ордынцев было так много и они двигались такой плотной стеной, что Даниил не мог себе позволить упустить сей случай и не расстрелять врагов из всех видов оружия в упор. И он отдал команду стрелять из пушек, пищалей, луков со всех уровней. Однако врагов, казалось, не убывало, а, наоборот, становилось всё больше. Из рощи подходили всё новые и новые сотни, и все они шли на пространстве в двести сажен. Было отчего дрогнуть русским воинам. Но нет, они стояли твердо, и на этих двухстах саженях на стене от ратников было тесно. А перед ними стояли десятские, сотские, тысяцкие и даже сам воевода.

Вот уже ордынцы вскинули лестницы, полезли наверх, и вскоре первые головы возникли над карнизом. И, как оказалось, впереди шли более ловкие и проворные в ратном деле крымские татары. Многие из них каким-то чудом выбрались на карниз и уже готовы были захватить настил. Но тут вступили в сечу воины Даниила. Словно дав врагу слабину, чтобы он почувствовал запах победы и потерял голову, русские ратники ополчились на него всей своей мощью. Пошли в ход мечи, сабли, бердыши, жерди, рогатины, камни. Лестницы опрокидывались рогатинами, выскочившие на карниз сбивались жердями, бердышами. Выбравшихся на настил тоже побили и их тела сбросили на головы нападающих.

Но враг продолжал наседать. Вновь поднимались лестницы, лезли по ним воины, некоторым опять удавалось взобраться на карниз, они метали ножи и доставали ратников. Но дальше у ордынцев дело не шло. Там, где они вдруг возникали на стене, тут же появлялись Иван Пономарь или Степан Лыков, и ордынцы исчезали со стены. У русских ратников схлынула горячность, рождённая первыми минутами сражения, они стали действовать более расчётливо, думали о защите и били наверняка.

Однако картина боя ещё долго не менялась. Татары и ногайцы лезли на стены с упорством обречённых. С таким же упорством, но уверовав в победу их били русские. И князь Епанча, следивший за сражением пока издали, подумал, что ничего подобного он в своей жизни не видел. Он не знал, что любая безумная сила перед лицом разумной отступает, терпит поражение.

Ярость ослепила князя Епанчу, терпение его лопнуло. Собрав вокруг себя полусотню и окружив ими князя Губенчи, он сказал:

— Идём, князь, на стены. Нам другого пути нет. Или почётная смерть в бою, или позорная от руки властелина.

Князь Губенчи подумал в этот миг вкупе с князем Епанчой и, ни слова не говоря, помчался к крепости, увлекая за собой своих нукеров. Перед двумя князьями, словно по мановению волшебной палочки, очистилось пространство до стен крепости, и они увидели ряд свободных лестниц, а над ними напряжённые лица русских воинов. Соскочив с коней, Губенчи и Епанча подбежали к лестницам. Они пустили вперёд по несколько нукеров и стали подниматься за ними.

За действиями двух князей наблюдали Даниил и Иван. Они встали против лестниц, по которым взбирались князья, и ждали их. Вот появились два нукера, и ратники по знаку Даниила сбили их с карниза. Ещё двух ждала та же участь. В это время выбрались на карниз Епанча и Губенчи, и им позволили приблизиться к стене. Но на том игра с огнём и закончилась. Появившиеся следом за Губенчи и Епанчой нукеры были расчётливо сбиты, лестницы на всём пространстве стены отброшены. Лишь чудом два нукера уцелели и подоспели к своим князьям. Два воина и два князя остались на стене одни против десятков воинов. Но ближе всего к ним были воевода Даниил и тысяцкий Иван. Епанча закричал:

— Я тебя помню по Казани! Помню! Получи же своё! — И он бросился на Даниила. В тот же миг рядом с Епанчой встал его нукер, похоже, опытный боец.

Даниил оказался в затруднительном положении, но сзади к нему пробился Степан и, остановившись бок о бок, крикнул:

— Воевода, так нельзя рисковать!

Он кинулся на нукера. Натиск Степана был так стремителен, а удары так сильны и молниеносны, что нукер и не заметил, как вышибли из его рук саблю, и Степан пронзил его в грудь.

А Даниил той порой отбивал удары Епанчи, и бой у них шёл ровно. Епанча не знал, что у Даниила есть в запасе неотразимые удары. Сабля Адашева, отбив новый удар врага, как-то очень быстро вонзилась Епанче в живот, и тот рухнул на настил.

И тут все услышали громовой голос Пономаря. Он поступил, как Степан: выбил из рук нукера мечом саблю и ударил его своим оружием по голове. Потом в мгновение ока повернулся к Губенчи ударил и его плашмя мечом, оглушил, и Губенчи упал. Но на этом богатырь не кончил своего дела: он положил меч на настил, схватил Губенчи двумя руками, поднял и выбросил во двор крепости.

— Полежи там. Ещё пригодишься нам в Москве! — крикнул Пономарь.

Вдруг ратники заметили, что на карниз уже никто из крымцев и ногайцев не лезет, — все они толпами бегут от крепости. Даниил закричал:

— Огонь по врагу! Огонь!

И сколько было на стене стрельцов и лучников, все они начали стрелять по убегающим врагам.

В этот переломный момент сражения Даниил принял единственное и верное решение: поднять в седло весь полк и сбить с рубежа всех ордынцев, которые ещё оставались в видимости от восточных ворот. Он позвал Ивана и Степана и приказал им:

— Оставьте на стенах по две сотни воинов, всех остальных в седло! И гнать, гнать всех татар и ногайцев, если они ещё сами не догадались убежать!

К вечеру на многие версты от Мценска не было ни одного ордынца. Только тысячи их трупов устилали землю. Возвращаясь из погони за отступающими ордынцами, ратники Адашева нашли множество брошенных кибиток, повозок, и во многих из них оказался корм для воинов. Там было пшено, сыр, вяленая баранина, лук, чеснок — всё, что брали с собой в набеги степные кочевники.

А на другой день после сражения Даниил поднял всех ратников и горожан на важное работное дело. Он вывел их из крепости, и все стали копать ямы и сбрасывать в них трупы ордынцев, лошадей. Даниил знал, что, не прими он такие меры, может нахлынуть чума, которая страшнее любого сражения. Перед тем как начать работы, Даниил сказал, что всё ценное, всё оружие будет собственностью того, кто добудет его в труде. И воины, горожане сделали невероятное: они убрали за два дня тысячи трупов. В эти дни всюду горели костры, дабы добрым духом смолянок очистить воздух, уже пропитанный смрадом.

В эти же дни в крепости захоронили павших воинов. Их было значительно больше, чем после первого приступа ордынцев. Вновь были выкопаны братские могилы, вновь священник Пимен отслужил панихиду по усопшим. Но жизнь постепенно входила в мирное русло.

Вскоре из Москвы вернулись пятеро охотников во главе с Ипатом. Они удачно довезли добычу до Разрядного приказа, отдали отписку Даниила князю Михаилу Воротынскому и передали княжича и нукера. Воротынский поблагодарил охотников, выпил с ними хмельного, попотчевал обедом и всё хвалил Адашева. Он же отправил с Ипатом подьячего Фадея с царским жалованьем всем служилым полка. Ипат попросил Воротынского:

— Ты бы, батюшка-князь, послал с нами кого-либо до Адашевых, поклон передать от Даниила Фёдоровича да ночлег получить там.

Воротынский, не глядя Ипату в глаза, ответил:

— Времени у вас нет по ночлегам ходить, служилые. В приказе есть покой — вот там и ночлег вам будет. А утром на зорьке в обратный путь.

Ипат всё подробно пересказал Даниилу, что было с ними в Москве. Даниил выслушал молча, не перебивая. Но сердце подсказало ему, почему князь Воротынский не пустил Ипата и его сотоварищей на Сивцев Вражек. Там, в палатах умирал батюшка Даниила, и князь не хотел нанести ему неутихаемую боль утраты. Знал князь, что в таком случае воевода и голову потерять может. Всё было сделано князем Михаилом во благо Даниилу, и потому он не обиделся на князя. Выслушав Ипата, он готов был вскочить на коня и умчать в Москву.

И пришло для Даниила Адашева время мирного воеводства в Мценске.

В «Русском библиографическом словаре» написано так: «В июле 1556 года Данила Адашев был ещё во Мценске, а в октябре шёл уже в Ливонию воеводою передового полка, а с ним казанские люди из Казани и из Свияги, и из Чебоксари, и черемисы, и новокрещены».

Как оказалось на поверку, Даниилу нелегко было уехать из Мценска, где он простоял на воеводстве больше года. Его удерживали воины, с которыми он защищал крепость от врага. Ещё в Борисоглебском было сказано им полусотне ратников, что они, послужив в Мценске, могут получить там землю во владение, построить дома и зажить семьями. Большинство из этой полусотни почувствовали извечную тягу к земле, и, когда прогнали от города ногайцев и татар, тяга вспыхнула с новой силой. Воины просили воеводу Адашева сдержать своё слово, проявить к ним милость и помочь обзавестись землёй. К борисоглебским присоединились многие другие ратники из тех краёв, где земля была не родимой матушкой, а жадной мачехой: не кормила она землепашца, как он ни старался на ней трудиться. Говорили о своей нужде ратники чуть ли не со слезами на глазах. И как же Даниил мог отвернуться от них, не порадеть, тем более что земля вокруг Мценска пустовала на многие версты вокруг!

Даниил понимал ратников. Хотя им и было сказано, что они могут получить землю, но дело это было хлопотное и требовало терпения. Имелось у Даниила одно преимущество: он являлся в Мценске воеводой и единоличной властью над всем населением города. И, помня наказ Разрядного приказа оставить в городе после летнего несения береговой службы гарнизон, он решил своей властью наделить землёй тех, кто оставался служить. Вскоре на свободном полевом пространстве вокруг Мценска, близ лесной чащи и реки Снежеть начали обживаться двадцать три ратника-домохозяина, неимущих мужиков Борисоглебского и деревень, входящих в вотчину боярина Фёдора Адашева. Поднимались избы и в других облюбованных местах около Мценска. А всего набралось сто двадцать семь будущих домохозяев. Волею воеводы Даниил разрешил воинам брать лес на возведение домов, изб, хозяйственных построек. За всё это они должны были защищать Мценск и земли вокруг него от нашествия врагов. Понимал Даниил, что это громко сказано: «защищать от врагов», — но в том и другом случае это были уже ратные служилые люди. И если близ Мценска их осядет двести или триста человек, то при нужде они будут сведены в сотни, а там, с ратниками из других мест, и в полки. Так или иначе, но, наделив землёй ратников, кои к нему обратились, Даниил мог с чистой совестью отправляться в Москву.

Когда в сентябре пятьдесят шестого года в Мценск прискакал гонец и передал волю Разрядного приказа явиться в Москву, то Даниил покидал крепость со спокойной душой. С ним уходили поредевший полк и его побратимы Иван и Степан. Воеводой в Мценске оставался Григорий Жолобов, «сын Пушечников», честный и трудолюбивый служилый.

В Москву полк Адашева прибыл погожей порой затянувшегося «бабьего лета». На Ходынское поле ратники приехали в полдень. Тут распоряжались дьяки Разрядного приказа. Они или отправляли ратников домой, или оставляли их в людских «общих житиях» до новой отправки куда-либо по военной надобности. Даниила встретил дьяк Разрядного приказа, давний его знакомый Мефодий.

— С благополучным тебя возвращением, батюшка-воевода, — сказал с поклоном Мефодий.

— Здравствуй, почтенный. Я сейчас домой поспешу, а ты пока с моими тысяцкими разберись, что к чему. Вот Степан Лыков, вот ведомый тебе Иван Пономарь.

— Разберусь, голубчик. Только тебе надо поспешить в Разрядный, к батюшке Михаилу Ивановичу. Так он просил, потому как дело неотложное.

— Домой рвусь, Мефодий, домой! Ты понимаешь это?

— Понимаю, болезный. Да не пускают тебя, родимый: горе неизбывное на Сивцевом Вражке тебя ждёт.

— Батюшка?!

— Он, родимый, преставился. Царствие ему небесное…

— Ну вот, ну вот, — растерянно повторял Даниил, — да как же он меня не дождался!

Мефодий достал из кармана плоскую глиняную баклагу с пробкой, открыл её, глотнул и подал Даниилу.

— Погаси пыл, сердешный, погаси. Легче будет. Тебе ещё много ноне страдать. — Мефодий заставил Даниила выпить хлебной водки.

Даниил выпил, и изрядно. Отдал баклагу Мефодию.

— Когда случилось наше горюшко, почтенный?

— Как раз в те дни, когда ты с ордой бился. Твои-то воины пришли через неделю, как предали земле твоего батюшку.

— А где упокоили его?

— Как воеводу, в Донском монастыре. И всё с почестями великими. Князья, бояре, воеводы приходили отдать долг. А на панихиде в Благовещенском соборе сам царь-батюшка побывал. И слово сказал: «Долгую жизнь прожил Фёдор Григорьевич, прежде чем достиг высоты почестей и стал боярином. И был он человеком больших способностей, настойчивым и прямодушным». Тебе гордиться батюшкой надо.

— Спасибо, почтенный Мефодий, — утирая набежавшие слёзы, ответил Даниил.

Не знал он одного: что цена царской любви к Фёдору Григорьевичу Адашеву ломаного гроша не стоила. «Можно сказать с уверенностью, что только своевременная смерть спасла его от печальной судьбы сыновей», — читаем мы в «Русском библиографическом словаре».

Мефодий же продолжал утешать Даниила:

— А отходя, твой батюшка принял монашество, как подобает большому воеводе. Дали ему имя Арсений. — И забыв, что надо принимать полк, Мефодий усадил Адашева в новую карету и отбыл с ним в Разрядный приказ.

Иван Пономарь и Степан Лыков слышали, как дьяк Мефодий поведал Даниилу о смерти отца, и, когда он уехал с Мефодием, долго стояли, печальные и удручённые горем своего побратима. Им было отчего впасть в уныние. Иван осиротел, когда ему и пяти лет не было. Отец погиб в сече с поляками под Смоленском, матушка в тот же год скончалась от скоротечной горячки. А у Степана отец был уведён в татарский полон, там и сгинул. Молча они прошли к берегу Москвы-реки, сели на траву и окунулись в раздумья. Однако их огневые натуры не могли долго пребывать в унынии. Степан встал.

— Идём-ка, Ванюша, посмотрим, как наших ратников на постой устраивают, не то воткнут в собачьи конуры.

Они отправились к длинному ряду огромных рубленых строений, которые назывались казармами. Старожилы Ходынского поля могли бы поведать историю этих помещений с неведомым русскому языку названием «казармы». Они были построены здесь во времена великого князя Ивана Третьего Васильевича, и строили их для работных людей архитекторы Аристотель Фиораванти и Пьетро Антонио Солари, которые руководили работами по возведению стен и соборов Кремля. Они и слово «казарма» привезли на Русь.

Но ни Ивана, ни Степана эти казармы не интересовали. Оба они рвались домой, к своим ненаглядным семеюшкам. А Степан ещё и к тому, чего не видел. Ждал его в люльке маленький голубоглазый Федяшка, которого принесла ему искусная Саломея. Терпение побратимов испытывалось до сумерек. Даниил вернулся с дьяком Мефодием, и вид у воеводы был уже не такой удручённый.

— Заждались? Ну простите. Небось, одной ногой уже дома.

— Угадал, воевода. Только мы уж и дома побывали, и с семеюшками намиловались. А теперь хоть снова в поход…

— Ох и язык у тебя, Степан. Вот и накликал себе на беду, — откликнулся Даниил.

Той порой Мефодий куда-то отлучился, а вскоре вернулся и позвал всех в казарму.

— Вы, поди, голодные, аки волки. Идёмте в наши приказные хоромы, там и трапеза нас ждёт.

Никто не отказался от приглашения. Мефодий привёл их в небольшую камору внутри огромной казармы, и они увидели накрытый стол. Тут было всё, чтобы утолить голод и жажду нагулявших голод молодцов. Дьяк Мефодий был не чванлив и прост. Он налил всем хлебной водки и предложил выпить за русское воинство.

— Дошли до Москвы слухи, как вы бились с ордынцами один против пяти. Честь и хвала вам.

— Ордынцев было двенадцать тысяч, а нас — две. Выходит, здесь ошиблись, — засмеялся Степан.

— И во благо вам же, воеводы. Потому как Ивану и Степану даруется городское дворянство, и отныне вы служилые на жалованье.

— Вот за это спасибо, почтенный Мефодий. А то всё в нахлебниках да в примаках, — опять сбалагурил Степан.

И постепенно за столом стало оживлённее. Иван взялся рассказывать Мефодию, как они привели дырявую крепость в божий вид и как положили карнизы, придуманные Даниилом.

— Не будь их, нам бы не сидеть тут. Как пить дать…

Однако пространный рассказ о мценском стоянии прервал Даниил:

— Вот что, други. Поскольку вы теперь служилые люди и вас уже воеводами величают, послушайте, что я скажу. Благословил меня ноне князь Михаил Иванович на новый поход. Степан как в воду глядел. Так спрашиваю вас: пойдёте ли со мной?

Степан был немного хмелен и отделался шуткой:

— Так ведь дозволения надо спросить у домашнего воеводы.

— Вот и спросишь сегодня ночью, как гладить будешь, — отшутился и Даниил.

— Э-э, брат воевода, мне одной ноченьки мало. И тебе, поди, мало, Ванюша?

— Вовсе мало. Скоро два года, как не видел семеюшку и сынка.

— Ну, а ты что скажешь, почтенный Мефодий? Ежели мы им по месяцу отвалим от щедрости нашей?

— Дак оно так и получится. Месяц у вас на семейную житуху, — ответил Мефодий. — В конце сентября вам и выступать. Даниилу Фёдоровичу уже ведомо. Поведёт он передовой полк.

— Ого, ну как тут в Москве усидеть! — воскликнул Степан.

— Трудный, однако, будет этот поход, братцы, и может надолго затянуться, — начал речь Даниил. — Ливонскую войну, которую вынужден начать царь-батюшка, нам навязывают, нас толкают в неё. Русь во все времена до монголо-татарского нашествия вольно дышала на западе и на севере морским воздухом. Но вот нам перехватили там горло, лишили выхода к Балтийскому морю. А ведь к нам ещё при князе святом Владимире вольно приплывали суда шведских и норвежских викингов[35]. Вот и пойдём мы за то Балтийское море сражаться. Война справедливая и потому нужная, и поднимется на неё вся Русь. И не только Русь… — Даниил замолчал, выпил немного, закусывать стал.

— А кто ещё с нами пойдёт? Ведь передовой полк — это пять тысяч…

— Верно. Да в том и трудности. Сказано мне, что я должен получить рать многоязыкую. Как с нею идти в сечи, ума не приложу.

Захмелевший дьяк Мефодий изрёк:

— Правду скажи своим тысяцким: пойдут с вами черемисы, татары, мордва и чуваши. Вот какое славное войско вам доверяют!

— А тех, что во Мценске стояли с нами на стенах, — их куда? — спросил Иван.

— Отвоевал я их у батюшки-князя. Так и сказал, что без своих не пойду. Разве что ратником пошлёте…

— Так нам с тобой, воевода, ещё рано «караул» кричать. Мы их за милую душу научим воевать, — отозвался Степан.

Даниил улыбнулся. Ему было приятно видеть возле себя этих отважных воинов. С ними он давно не ведал страха, на них мог положиться, как на каменную стену.

— Всё так и будет, други. А теперь давайте по коням и домой. Да вот что, Ваня: сбегай до кибитки и принеси самую лучшую саблю в богатых ножнах.

— Бегу и не спрашиваю, зачем.

Кибитки стояли близ казармы. В них было добро, добытое в сечах. Даниил ещё не знал, как распорядиться им, но был убеждён, что все, кто вернулся из Мценска, имели на него право. Счёл он, что в добытом есть доля и для подарков. Такой подарок и хотел сделать Даниил Мефодию. Да было за что, потому как дьяк всегда был справедлив к Адашевым. Пономарь принёс саблю, которая принадлежала самому князю Губенчи. Рукоять её сверкала золотом, драгоценными камнями, ножны украшала золотая вязь. Вручая саблю, Даниил сказал:

— Ты, почтенный Мефодий, дьяк и не выходишь впритык на врага, но ты радеешь достойно за русское воинство. И от нас тебе этот подарок — сабля самого ногайского князя Губенчи. Ты о нём слышал многажды.

— Спасибо, воевода Адашев. И вам, тысяцкие, спасибо. Это для меня большая честь.

Дел на нынешний день на Ходынском поле ни у кого не было, и потому Даниил и его побратимы отправились по домам. По пути Степан попросил у Даниила позволения навестить его завтра.

— Нам бы с Иваном поклониться твоей матушке и побывать на могиле твоего батюшки.

— Приходите с семеюшками в полдень. Мы побываем в Донском и посидим за трапезой.

Но эта встреча друзей на другой день не состоялась. Вечером пришёл со службы Алексей и сказал после того, как обнялись и о батюшке слова печали выразили:

— Данилушка, завтра нам с тобой в Коломенское надо с утра ехать.

— Но я хотел побывать на могиле у батюшки и ко мне придут побратимы.

— Ты пошли Захара, пусть скажет, что встретитесь через два дня, в субботу. А по-другому и не получится.

— Но для чего ехать в Коломенское?

— Царь-батюшка зовёт, Данилушка. Не повелевает, а зовёт. Видеть тебя, героя, хочет. Он три раза встречался с Губенчи, и тот столько о тебе рассказал! А похвала врага — это что-то значит.

— За что же он меня хвалил? Ведь я его крепко поколотил.

— Странно, согласен. Но вот именно за это и хвалил. Разбил, говорит, мою орду, а сам и горсти воинов не потерял. Он, говорит Губенчи, у тебя, государь, доблестный воевода.

— Алёша, а ты не можешь меня избавить от этой встречи? Боюсь я похвалы даже из уст царя. И ничего там, во Мценске, особенного не показал. Лишь добросовестно делал своё дело.

— Для чего ты мне всё это говоришь? Ведь я знаю тебя. ТЫ и после казанской войны прятался от похвалы, а я-то видел, как ты там воевал. Отругает меня царь, ежели без тебя приеду. — И Алексей грустно добавил: — Пожалей хоть меня, братец.

— Ладно, Алёша, уговорил. Только пусть государь не ждёт от меня песнопения.

— Да и не нужно. Рассказывай всё, как было. Я лишь об одном тебя хочу спросить. И царь о том спросит. Как ты догадался поохотиться за княжичем и пленить его?

— Господи, да всё просто получилось. Пошли мои лазутчики — наши борисоглебские охотники со Степаном, — нашли княжича и взяли. Вот и всё.

— Да не верю я тебе, не верю, Данилка! Так просто такие вещи не происходят. Понимаешь, у царя теперь появился козырь отколоть Большую Ногайскую орду от Крымского ханства. Ведь этот Губенчи — брат кагана Большой орды Исмаила. Сейчас уже царь думает слать послов в Ногайскую орду вести переговоры о добровольной присяге русскому царю. И всё так и будет, потому как у нас ещё и Чаудал, племянник кагана. Вот и выходит, что государственной важности дело свершил.

— Пусть будет по-твоему, Алёша. Но ты мне другое скажи: зачем сейчас набирают в нашу рать мордву, удмуртов, черемисов, Чебоксар? И как они станут воевать? Это значит, камень к ногам русских воинов привязывают.

— Не беспокойся, Данилушка, они станут воевать. Такие воеводы, как князь Андрей Курбский, Юрий Репнин, ну и ты, кого угодно воевать научат. Но дело не только в этом. — Алексей задумался. Будучи государственным мужем, он хотел найти для брата простой и ясный ответ. И нашёл его: — Понимаешь, дорогой братец, десятилетиями наша русская земля нищает мужчинами. В ней тысячи деревень, где по одному здоровому мужику на десять дворов. Да и в городе то же. Вымрет скоро Русь, потому как бабам рожать не от кого. А у тех народов, которые ты перечёл, по пятнадцать мужиков на десять баб. Так почему бы им не повоевать за наши и свои интересы? — Алексей перекрестился. — Господи, прости меня за непутёвые речи.

— Чего ж тут непутёвого? Ты верно сказал, а я вот до того не додумался. Верно, оскудела наша земля мужиками, по-моему, надо воевать не числом, а уменьем.

— Вот и я о том же, — Алексей обрадовался и стал тискать Даниила. — О Господи, да ты словно дубовый кряж. Ладно, иди к своей Глаше: заждалась.

— Ты-то как с Настей?

— Да потеплело у нас. Пелена с моих глаз спала. Видел один цветок, а другой вот он, рядом, и яркий.

— Я рад за тебя, Алёша. То-то смотрю, Настёна как маков цвет ноне.

— Ладно, пошли на покой. Завтра нам с рассветом в путь.

Братья разошлись, и, несмотря на тяжесть утраты отца, на душе у Даниила посветлело. Жизнь продолжалась и не так уж плохо, ежели есть такие друзья, такой брат, такая Глаша…

Под утро, ещё задолго до рассвета, Даниил проснулся от некоего беспокойства. Стал перебирать события минувшего дня и понял: там случилось то, что лишило его сна и покоя. Он встречается сегодня с царём, с человеком, близ которого пробыл пять лет. Как ему теперь повести себя, чтобы обговорить с государем запросто все назревшие боли? Вот первая боль — забота о воинах, что остались в Мценске. Ведь обещал же, что поможет закрепить за ними землю, а исполнит ли своё слово? Потому как с давней поры знал, что молодой царь, словно двуликий янус: начнёт ласкать — и тут же коварство учинит. Вторая боль тоже мучительна. Когда хоронили ордынских воинов, собрали у них всё оружие: сабли, луки, стрелы, копья, щиты и даже ножи. Луки и стрелы Даниил распорядился оставить в Мценске да и другое оружие, которое воины сами добыли, отдал им. Остальное привёз в Москву. Думал он по справедливости о нём так, что нужно его раздать своим воинам. Но ведь ратникам нужды в нём нет, разве что продать лишнее. Вот державе и нужно продать его, рассуждал Даниил, а выручку поделить среди воинов. Тогда по правде всё и будет. Да будет ли? Не считает ли царь просто: «Все вы мои рабы, потому и имущество моё»? Ох как боялся Даниил услышать подобные слова! Они, словно острый нож, могли полоснуть его по душе, и не стерпит он боли. Третья боль привнесена из будущего. Вот уйдёт он через месяц в Ливонскую землю — как для него станут складываться военные будни? Этого Даниил не знал, но он знал определённо, что ступит на вражескую землю с полком, в котором половина жаждущих прибирать к рукам добро мирного люда. Все эти удмурты, мордва, черемисы и другие научились у своего соседа, казанца, считать своим то, что им не принадлежит, но доступно взять силой. Какую власть даст ему государь над ратниками, чтобы заставить их достойно называть себя воинами Русского государства?

Жутковато стало Даниилу от нахлынувших забот, и он постарался хотя бы на миг забыть о них, уткнулся в тёплое плечо Глаши, обнял её, сонную, и она потянулась к нему. И все заботы у Даниила улетучились, потому что наступили минуты забвения.

В Коломенское Даниил и Алексей прискакали как раз к тому времени, когда царь уже помолился в храме и подписывал государственные бумаги, привезённые чуть свет из приказов. Алексей оставил Даниила в приёмном покое, сам отправился в Ореховый зал, где царь любил проводить время. Здесь было уютно, пылал в камине огонь, на ковре лежали две белые сибирские лайки, красивые и нежные. Как только Алексей появился, они подошли к нему, чтобы он их погладил.

— Где твой братец? — спросил царь, отодвинув бумаги.

— Он здесь, рядом, государь-батюшка.

— Вот и привёл бы сразу. Раньше так и хаживали.

Алексей поклонился и вернулся к Даниилу.

— Идём, братец, похоже, что царь нынче благодушен.

Даниил вошёл следом за Алексеем в покой, застыл в низком поклоне.

— Здравствуй, царь-батюшка всея Руси, казанский, астраханский и многие другие земли.

— Здравствуй, Данила. Экий ты стал. Был стряпчий, постельничий, а ноне — воевода.

— Радею по службе, царь-батюшка.

Братья стояли перед царём, и не было ничего, где бы можно было сесть. Всего лишь одно кресло на весь зал. И сделано это было с умыслом, чтобы никто при царе не смог сесть. Даниилу стал понятен царский нрав: даже убелённым сединами, мудрым мужам здесь не было почести, что уж говорить о таких, как он. И Даниилу не захотелось рассказывать царю о том, как бились за Мценск. Тот напомнил о себе:

— Вот-вот. А иного от тебя и не услышишь. Ну, рассказывай, как воевал в Мценске.

— Так я, государь-батюшка, всё в отписке изложил. А сказать по правде, так мы их просто били, ордынцев тех.

— Ну а как ты пленил ногайского княжича? Раз-два — и взяли? — Царь улыбнулся, но улыбка была недоброй.

— Так и было, — ответил Даниил.

Алексей вышел из себя:

— Ты, Даниил, поведай подробно царю-батюшке, как готовил Мценск к обороне. Это важно всем на будущее.

Даниил посмотрел на брата и понял, что Алексей предупреждает его: не валяй, дескать, дурака. Это и самому Даниилу было не по душе, тем более что перед прозорливым государем прикидываться дурачком было опасно. И по поводу «всем на будущее» Алексей хорошо заметил. Что ж, решил Даниил, если это важно для Руси, пусть слушает государь. И Даниил повёл рассказ с самого начала. Рассказывая о том, как обживались в крепости, как укрепляли стены, строили карнизы, он подошёл к стене возле камина и облокотился на неё. Это стало опорой Даниила, которая поддерживала его дух. Он говорил свободно и с жаром, но по его речи выходило, что всё это — заслуги верных ему людей: Лыкова, Пономаря, Жолобова и многих других. Имена так и сыпались из уст Даниила. Рассказав о двухдневной сече, о том, как татары и ногайцы «клином» хотели пробить брешь в рядах защитников, о пленении князя Губенчи и многом другом, Даниил незаметно перевёл речь на то, о чём настойчиво размышлял ночью.

— Вот ты, государь-батюшка, спрашивал, как я воевал Мешинский городок. Там всё получилось искромётно. Мы пошли на приступ, когда ещё и рассвет не наступил. К тому же таранили его, словно молотом били. На ста саженях мы пустили две тысячи воинов. Кто может устоять? Вот мы и взяли городок без особых усилий. Но там мы захватили много оружия, и оно осталось в руках воинов: ведь это они его добыли. Однако и о державе нельзя забывать, ей тоже из добытого что-то принадлежит. Но отобрать у воинов безденежно я не могу и не имею власти. Как тут быть, государь-батюшка? Может, выкупить это оружие у воинов за полцены?

— Разумно. Только почему-то всё добытое оружие сквозь пальцы просачивается, а в державную казну не попадает!

— Вот и я к тому же, государь-батюшка. Мы в Мценске добыли шесть с половиной тысяч сабель, тысячи щитов, копий и привезли их в Москву. Теперь в твоей милости, царь-батюшка, решить по справедливости, кому владеть оружием: державе или воинам?

— Ой, хитёр ты, Даниил Адашев! Ишь как подвёл под корень! — воскликнул Иван Васильевич и обратился к Алексею: — Алёша, а что ежели за треть цены поторговаться?

— Это благородная цена, государь-батюшка, — отозвался Алексей.

— Ты слышишь, воевода? Вот за треть цены и сдай казне всё оружие. То-то твоим воинам благо будет, — проявил милость Иван Васильевич.

— Спасибо, государь-батюшка, Бога молить за тебя будут. Токмо я ещё не всё вымолил у тебя. Уходя из Мценска, я оставил там сто двадцать семь воинов на проживание и службу. Отвёл им землю, может, озимые посеют. Чтобы весной целину подняли… Так ты, государь-батюшка, дай повеление закрепить за ними землю в Мценском уезде. Воины они — выше всяких похвал.

Даниил лез напролом со своими просьбами, надеялся, что царь не откажет ему, потому как он, Даниил, был сейчас ему нужен. А пока нужен, царь будет с ним добр. Так и случилось. Иван Васильевич молвил старшему Адашеву:

— Алёша, побеспокой там Поместный приказ. Отведи Данилу туда, и пусть перечтёт имена всех, за кем землю закрепить. Ну а ты выкладывай последнее и уходи, вымогатель.

— Государь, я забочусь лишь о том, чтобы держава выгоду имела от моих дел. Вчера я был в Разрядном приказе, и поведали мне, что твоей милостью дано мне воеводство над передовым полком. Низко кланяюсь, государь, за такую милость. Но дай мне власть над черемисами, мордвой, удмуртами и чувашами больше, чем у меня есть. Ещё дозволь в каждой иноязычной десятке держать двух-трёх русичей…

Царь Иван Васильевич смотрел на воеводу пристально и сравнивал его со своим любимцем. Выходило один к одному: оба умны, и этот ум имел у них державный настрой. Ведь всё сказал верно. И русских ратников надо держать среди некрещёных, и укорот им нужно давать, чтобы не грабили, не убивали мирное население, не лишали чести жён, как делали это в набегах на Русь. Оставалось одно: благословить. И царь сказал:

— Даю тебе власть действовать в полку над душами ратников по своему разумению. — Он встал. — А теперь пойдём выпьем чару за твою ратную доблесть.

Царь повёл братьев в соседний покой, где был накрыт стол для угощения и там стояли три кубка. Иван Васильевич поднял свой кубок, и Даниил с Алексеем подняли.

— Ну, пригуби, воин. Ты достоин сей чести.

Все выпили. А потом царь откинул на краю стола алую салфетку, и под нею открылось блюдо с золотом. На блюде лежала киса[36].

— Возьми кису и держи, — сказал царь. Даниил взял кожаную кису, раскрыл её, и Иван Васильевич высыпал в неё золотые монеты. — Это тебе за Мешинский городок и за Мценск. Помни государеву щедрость.

— Спасибо, государь-батюшка. Но сия награда не только мне, но и тысяцким Ивану Пономарю и Степану Лыкову. Дозволь мне поделить её на троих.

— Дели, дели, знаю тебя, но с меня больше не взыщи. — Царь повернулся и вышел.

Даниил и Алексей остались одни. На их лицах было удивление: взял-таки и ушёл царь, остальное понимай, как хочешь. Алексей нашёл выход из положения:

— Скачи домой, Данилушка, да пошли Захара к своим побратимам, вот и встретитесь сегодня. А в Поместный мы пойдём завтра с утра. Тебе ведь и в казну надо…

Даниил возвращался в Москву шагом. Ему было над чем подумать, чему порадоваться. По всему выходило, что у Алексея тоже пока всё идёт благим путём. Но, проезжая двором Коломенского, Даниил не заметил, как за ним наблюдали Григорий Скуратов-Бельский и князь Афанасий Вяземский. За ними стоял совсем молодой главный псарь Фёдор Басманов. Не знал Даниил, что лишь своим появлением в Коломенском он перешёл дорогу одному из этих новых придворных царя Ивана Васильевича. Но всё это всплывёт потом. А пока Даниил намеревался навестить Ивана Пономаря и Степана Лыкова и позвать их на отменённую ранее трапезу, побывать на могиле отца.

Как всё Даниил задумал, так и получилось. Он приехал к Ивану, потрепал Данилку за волосы, прикоснулся к щеке Даши бородой и усами. Скинул кафтан, прошёл в горницу и выложил на стол кису с золотыми. Позвал всех домашних Ивана к столу и высыпал монеты на стол. Диву дались ближние Ивана такому богатству, хотя не понимали, зачем Даниил показал его. Даша начала суетиться, дабы накрыть стол для трапезы, но Даниил остановил её:

— Мы на могилу к моему батюшке пойдём, а потом уж отдадим всему честь за столом. — Сказал Ивану: — Это нам за доблесть от царя-батюшки. Дели, Ванюша, на троих, ты счёт хорошо знаешь.

— Так не бывает, Даниил Фёдорович, — как-то очень строго произнёс Иван Пономарь. — Царь и разделил бы на троих, ежели думал бы наградить и нас.

Даниил посмотрел на Серафиму, которая рассматривала монету, на Дашу, что стояла за Иваном, держа за плечи Данилку, и сказал им:

— Голубушки, оставьте нас, мы тут поговорим.

Серафима и Даша ушли, Даниил подошёл к Ивану поближе, положил руку ему на плечо.

— Дели, Ванюшка, дели дорогой. Без тебя и без Степана не было бы ни меня, ни этого золота.

— Ну, Данилка, молотом тебя не перекуёшь.

— Скажи своим, чтобы шли сюда и что у тебя всё хорошо. Улыбайся, леший.

И вот уже золотые начали ложиться на три равные части. А Иван не только улыбался, он смеялся, но никто не знал, по какой причине он смеётся. А причина была одна: не мог он отказать человеку ни в чём, потому как любил его. Поделив золото на три доли, Даниил оставил одну долю на столе, вторую ссыпал в свою кису, что носил у пояса, а третью — в царскую кису. Два друга отправились на Арбатскую улицу к Степану. Лыков принял деление золота как нечто должное, порадовался, обнял Даниила и Ивана, весело заметил:

— Заживём теперь, Саломеюшка.

Даниил той порой полюбовался на Федяшку. Саломея что-то уже на стол выставляла, но Даниил остановил её:

— Сашенька, всё в другой раз. Мы сейчас летим в Донской монастырь, по батюшке панихиду отслужить.

Памятника на могиле Фёдора Ивановича Адашева ещё не было. Даниил подумал, что надо будет заказать его. Стояли над могилой три витязя долго и скупо прослезились, пока великосхимник Иероним не прочитал заупокойные молитвы. Даниил держался с трудом, боясь разрыдаться. Из его жизни, из жизни семьи Адашевых ушёл самый дорогой, самый чтимый родитель. Даниил сделал за себя и за Алексея вклад в монастырь — двести рублей, огромные по той поре деньги.

Уходили из монастыря после молебна поздно. Даниил не отпустил друзей и увёл их к себе — посидеть по-мужски за столом, погрустить о славном воеводе. У них ещё был месяц отдыха перед выездом в Ливонию, но они как бы уже прирастали к новому походному житью. Судьбе было угодно, чтобы они прошли вместе и Ливонскую войну.

Дни месячного отдыха после возвращения из Мценска у Даниила были уже на исходе. Предстояло вновь покинуть Москву, уйти в неведомую Ливонию. Об этом прибалтийском государстве-ордене у Адашева было очень смутное представление. Из пояснений брата Алексея, который как посланник Посольского приказа побывал в Ливонии, Даниил понял, что как такового Ливонского государства нет. Это всего лишь земли племени ливов, которыми захватнически овладел немецкий духовно-рыцарский орден. Он-то и присвоил себе название Ливонского ордена, отделившись от Тевтонского ордена, который располагался на землях Пруссии. По мнению Даниила, теперь у него было хоть какое-то представление о том, что на землях ливов господствуют немецкие рыцари и, будучи в союзе с Польшей и Швецией, Ливонский орден не пускает Русское государство к Балтийскому морю. Алексей же просветил брата в том, что берег Балтийского моря, там, где обитали племена ливов и эстов, на протяжении многих веков принадлежал Руси и теперь его нужно было вернуть. Так, благодаря старшему брату Даниил понял, что значит для державы изгнание ордена, захватившего чужие земли.

С помощью Алексея Даниил разобрался и в другом. Может быть, Русское государство и не пошло бы воевать с Ливонским орденом, но он нарушил условия договора от 1503 года о перемирии на пятьдесят лет и вот уже десять лет не платит дань. Два года назад магистр ордена Герман фон Бругге прислал в Москву послов.

— Мы принимали их с царём-батюшкой вместе. Они просили продлить перемирие ещё на пятнадцать лет и клятвенно заверяли, что выплатят недоимки. Одни пустые обещания. Тот же фон Бругге запретил пропускать через земли ордена зодчих, выписанных из Франции государем. Совсем недавно орден воевал с Польшей. Но мы сегодня знаем, что новый магистр ордена Вильгельм фон Фюрстенберг уже ведёт тайные переговоры с польским королём и великим князем литовским Сигизмундом Августом о военном союзе против нас. Вот такие дела, братец, на северо-западе державы.

— Спасибо, Алёша, ты развеял туман в моей голове. Однако скажи мне, как там местные племена относятся к ливонским рыцарям?

— Неужели ты сам о том не догадываешься? Как могут относиться аборигены к завоевателям, тем более лютеранам? Рыцари смеются над ними, считают их дикими племенами. Там есть и русские, и если они идут на богослужение, то немцы издеваются над ними. Да ты скоро сам попадёшь в Иван-город и убедишься в том.

— Как это?

— Да просто. Немецкий город Ругодив — наша прежняя крепость Нарва — стоит рядом с нашим Ивангородом, отделённым от Ругодива всего лишь рекой Нарвой. Немцам с крепостной стены видна наша жизнь. Вот рыцари и потешаются над русичами, смеются, ругаются матерно. А порой и стрелы пускают. Ты всё это увидишь.

В свободное время — а у Даниила в эти дни его было много — он старался быть рядом с сыном Тархом. Если шёл дождь, они сидели дома, и Даниил учил сына грамоте. Тарх был способным отроком и на лету запоминал слова, их значение, складывал и писал под диктовку отца фразы. Вместе они учили молитвы, каноны, псалмы. Даниил говорил сыну:

— В час беды молитва помогает даже воину.

— Как же она помогает, батюшка? — спрашивал Тарх.

— А просто, сынок. Читая молитву, воин становится сильнее духом. А дух — это самое денное в воине.

В погожие дни Даниил и Тарх шли гулять по Москве, заходили в храмы помолиться. Они любили смотреть, как зодчие и мастера каменного дела поднимали новый храм на Красной площади в честь победы над Казанским царством, после чего шли в Кремль и обязательно в Благовещенский собор. Однажды, во время такого посещения, у Даниила случилась стычка с князем Афанасием Вяземским и боярином Василием Грязным. Они вошли в собор хмельные в сопровождении двух казанских мурз, и все четверо не сняли шапки. Князь и боярин принялись молиться, а мурзы стояли, лба не перекрестив, и посмеивались.

Увидев такое кощунство, Даниил понял, что мурзы не крещены. Своим появлением они оскверняли храм. Даниил не стерпел надругательства и, осторожно пробравшись к ним среди прихожан, сказал строго:

— Сей же миг покиньте храм!

И тут к Даниилу повернулись Вяземский и Грязной.

— Зачем гонишь наших гостей? Мы им величие храма показываем, — грубо сказал Афанасий. — Да кто ты такой?!

— Не кричи, князь, не из пугливых! И ты тоже оскверняешь храм! Почему в шапках молитесь?

— Сие не твоё щенячье дело! Вот я князь, а он боярин. А ты кто такой?

— Я православный христианин и пришёл молиться в русскую святыню. Потому не могу терпеть кощунства. Уходите по-доброму, не то позову приставов!

— Эко испугал! Васюк! — позвал князь боярина. — Видали мы этого гуся в Коломенском. Поди, он шиш! Давай-ка мы его проучим!

— Только не в храме! — властно сказал Даниил. — А ну за мной, ежели лиха не ищете! — И Даниил взял Афанасия за рукав, увлекая его из храма.

Хмельные князь и боярин пошли за ним. Мурзы — тоже; привлечённые шумом, потянулись за ними и горожане. Когда вышли из храма, Даниил повёл их не на площадь, а за храм, где было безлюдно.

— Вот я пред вами. Кто хочет меня проучить? — спросил Даниил.

Дюжие Вяземский и Грязной сжали кулаки и двинулись на Даниила. Но тут похожий на купца крепкий молодой горожанин, что вышел следом за ними из храма, встал рядом с Даниилом.

— Так не годится, чтобы двое на одного. Теперь достаньте нас, — сказал горожанин и сунул шапку, которую держал в руках, за пазуху.

— Да я тебя! — крикнул Грязной и замахнулся на купца.

Тот увернулся и как-то очень ловко ударил Василия по уху. И началось. Вяземский той порой схватил Даниила за грудь, потянул к себе и замахнулся кулаком. Тот подставил под удар локоть, и князь взвыл от боли, словно стукнул по камню. Занёс левую руку и опять наткнулся на преграду. Подразнив несколько раз разъярённого князя, Даниил был вынужден охладить его пыл, изловчился и с силой ударил в подбородок. Вяземский рухнул на землю. Не успели любопытные москвитяне удивиться, как рядом с ним лежал поверженный Василий Грязной. Купец ошарашил его прямым ударом в грудь, тот задохнулся и грохнулся на землю. Мурзы той порой убежали. Даниил осмотрелся и увидел, что вокруг них собрались уже десятка два горожан. Он тронул купца за локоть и позвал:

— Идём отсюда, отстоим вместе службу. — И повёл его в храм.

По пути купец сказал:

— Я тебя помню с давней поры, с той самой, как ты на торгу в Китай-городе разгонял гулящих людей.

— Спасибо, что поддержал. С двумя-то я бы и не справился. Звать-то тебя как, за кого помолиться?

— Роман я, Бережнов, купец.

— Я же Даниил Адашев. — Обняв купца за плечи, он ввёл его в храм, а оглянувшись, увидел за спиной Тарха. — Сынок, а ты-то как здесь очутился?

— Да смотрел я, батюшка, как вы уму-разуму басурманов учили.

— Слышишь, Роман, что сынок сказал? — Даниил прижал Тарха к себе.

И не ведал в этот миг Даниил, что нажил себе двух лютых врагов. Вяземский и Грязной, как пришли в себя да поднялись, бросились на горожан с кулаками.

— A-а, тати московские, радуетесь, что честной народ бьют! — кричал Грязной. Отдышавшись, он обратился к Афанасию: — Ну, брат, не быть мне боярином, если не найду этого поганца! Убью!

— Вкупе с тобой мыслю. Да мне и искать не надо. Обидел меня навеки брат царского любимца Алёшки Адашева.

— Неважно. Ноне он любимец, а завтра мы с тобой ими будем. Ничего нет вечного под луной, — бодро заявил Грязной.

— Ты верно говоришь, любимец царских псов, — весело засмеялся Афанасий и увёл Василия в питейный дом.

Судьба ещё не раз свела Даниила с этими вельможами. Оба они будут любимцами царя-батюшки. Про князя Афанасия Вяземского сказано: «Опричник и любимец Иоанна Грозного, после падения Адашева и Сильвестра пользовался неограниченным доверием своего государя, который только из его рук принимал лекарства, приготовленные доктором Линсеем, и с ним только совещался о своих тайных планах… Но и Вяземский не избег общей участи любимцев Грозного… Он вместе с Фёдором Басмановым и многими боярами и дьяками был обвинён в том, что вёл переговоры с архиепископом Пименом, замышлял предать Новгород и Псков Литве, царя Иоанна извести, а на государство поставить князя Владимира Андреевича Старицкого. Вяземский умер во время пыток».

Даниил с Тархом и новым знакомым, купцом Романом, прошлись по Москве, познакомились поближе и договорились встретиться ещё. Даниил узнал, где живёт купец, и сказал:

— Я на днях ухожу из Москвы в поход, так мы соберёмся накануне, и я пришлю за тобой человека. Почтишь ли меня?

— Как не почтить! Да верю я, что наши дорожки ещё сойдутся.

Кончилось время мирного отдыха от ратных трудов. За несколько дней до похода в Ливонию Даниил собрал у себя побратимов и семерых борисоглебских охотников, которые уже вернулись на Ходынское поле, пригласил купца Романа Бережнова. За столом рассказал, как они познакомились недавно в Кремле.

— Если бы не Роман, быть бы мне битым. Теперь и расставаться невмочь.

Все посмеялись, однако Степан заметил:

— А ты его позови корм полку доставлять.

— Я в этом сведущий, — отозвался Бережное, — в пятьдесят втором в Казань поставлял.

Застолье получилось отменным. Матушка Ульяна была рада тому, что Даниил пригласил её костромских земляков. Правда, ни она их не помнила, ни они её, потому как были мальцами, но чувство родства витало за столом и окрашивало встречу светом воспоминаний. К концу застолья вернулся из Кремля Алексей и удивился такому множеству гостей в доме. А как узнал, что многие из них борисоглебские ратники, возрадовался:

— Я хоть и не встречался с вами в Казанском крае и Мценска не видывал, но наслышан, как вы отменно бились, — произнёс Алексей, поднимая кубок за земляков.

Когда расставались с охотниками, Алексей пожаловал им по пять серебряных рублей.

— Вы славные воины и заслужили сей подарок от земляков, — сказал Алексей на прощание.

— Благодарствуем, Алексей Фёдорович, — ответил за всех Ипат. — Мы ведь всё делаем ради державы.

Выезд полка из Москвы в назначенное время не состоялся: пришли затяжные дожди, и кончились они лишь в конце октября. Наступили заморозки, землю сковало и по ядрёной, почти зимней поре передовой полк Даниила Адашева выступил в поход. Вместе с передовым полком уходили на Ливонскую войну полки князей Василия Барабашина и Юрия Репнина. Эти воеводы со своими полками шли впереди главных сил, и у них было особое задание. Им надлежало выйти к литовскому рубежу и занять как можно большее пространство на Литовской земле. Из Москвы рать двигалась на Ржев, со Ржева на Великие Луки, миновала городок Опочку и взяла путь на городок Остров. Далее через реку Великую подошла к рубежу Ливонского ордена. За ним уже предстояли военные действия.

Перед тем как одолеть рубеж Ливонского ордена, на последнем ночном привале Даниил собрал на лесной поляне всех тысяцких и сотских.

— Мы на рубеже, за которым нам придётся воевать. Однако предупреждаю вас, что мы пришли биться не с местным населением, ливами и эстами, а с немецкими завоевателями, с Ливонским рыцарским орденом. Потому волею царя-батюшки говорю вам, чтобы никто из ваших воинов и пальцем не тронул местных жителей, ежели они не поднимают на вас оружие.

Среди сотских в полку были три уже немного обрусевших татарина, и один из них сказал:

— Я, Окубуй, говорю тебе, воевода: мои воины не умеют так воевать. Мы вошли в чужую землю, завоевали её, и теперь здесь всё наше: скот, добро, девицы, дети. А если не так, зачем же воевать?

Среди собравшихся возникло оживление. Сотские — черемисы, удмурты, мордва — все заговорили разом. Все они сочли сказанное Окубуем как должное. Даниил, вслушиваясь в их говор, понял, что в Москве допустил оплошность. Там, ещё в казарме, надо было вразумить всё иноязычное воинство в том, что воины не должны грабить, убивать, насиловать мирное население. Теперь надо было исправлять ошибку. Знал же он, что в тех землях, откуда половина его полка, войны всегда были захватническими, грабительскими, всегда были средством обогащения. Как же можно ему, воеводе, сломить десятилетиями складывающийся нрав воина татарина, удмурта, мордвина! Их не угоняли в полон, не грабили, не бесчестили дев. Однако, перебрав всё это, Даниил не нашёл вразумительного ответа сотскому Окубую. Он был смущён и не знал, что делать, но, вспомнив наставления князя Михаила Воротынского, нашёл, как ему показалось, весомые и жёсткие слова:

— Ты, сотский Окубуй, запомни и сделай на сердце зарубку. Отныне ты и твои воины — подданные великого князя всея Руси и царя Ивана Васильевича Грозного. А Русь живёт по другим законам, чем в Казанском царстве. Потому повелеваю от имени царя Ивана Грозного не чинить зла и насилия мирным жителям, которых мы идём освобождать от псов-рыцарей. И с тебя первого спрошу ответа за твоих воинов, ежели не исполнят мою волю. И все тысяцкие и сотские, помните это. А какой будет спрос — сами знаете, что получают грабители и злодеи.

После сказанного Даниилом на поляне, где собралось более пятидесяти человек, воцарилась тишина. Каждый по своему разумению взвешивал то, что услышал. Даниил не нарушал тишину, давая сотским и тысяцким осмыслить то, чего от них требует воевода. В круг вышел Степан.

— В нашем полку больше тысячи ратников, которые сражались в Казанском крае. Так вот скажи ты, Окубуй, можешь ли ты указать хоть на одного русского ратника, кто был злочинцем и убивал, насиловал, грабил твоих соплеменников? Говори же! Говорите все, кто причастен к той войне! — Степан пошёл по кругу, в гущу сотских, иноязычных трогал за плечи, за руки, требовал отклика, улики. Не услышав в ответ ни слова, сказал: — Вот так-то, други: уж коль пришли в наш монастырь, так и живите по нашему уставу. Верно ли я говорю, русичи?

И послышалось в ответ единодушное:

— Верно, воевода, верно!

Степан вышел из гущи сотских, встал рядом с Иваном Пономарём. Даниил поднял руку.

— Теперь идите по сотням и вразумите своих ратников добрыми советами.

На другое утро передовой полк Даниила Адашева перешёл рубеж Ливонского ордена и углубился в земли, которые были под его властью. И первым на его пути появился городок Выру. В нём не было рыцарского гарнизона, лишь один представитель ордена служил в городской управе. Это был фогт — должностное лицо от ордена. По-русски его можно было назвать посадником. Увидев, что русское войско заполонило городок, фогт не устрашился воинов и вышел из управы на площадь в сопровождении ратмана — члена городского совета.

Управа была окружена воинами. Даниил и Иван Пономарь спешились и шли к ней. Навстречу им двинулись фогт и ратман.

— Я есть фогт Ванден. По какому праву вы вошли в город Ливонского ордена?

— По праву завоевателей. Отныне Русское государство и Ливонский орден находятся в состоянии войны, — заявил Даниил. — И мы действуем по её законам.

Фогт Ванден был дотошным немцем. И хотя он понимал, что от завоевателей не имеет права требовать чего-либо, спросил-таки:

— Но есть ли у вас охранная грамота русского государя?

— Да, такая грамота у нас есть, — ответил Даниил с улыбкой. — Я прошу вас пройти в управу и показать грамоту.

— Ваня, иди возьми ларец с грамотой и прихвати пятерых воинов, — сказал Даниил Пономарю и вновь повернулся к фогту. — Я покажу вам охранную грамоту в том случае, если дадите слово подписать её. В противном случае её подпишут члены городской управы.

— Я разумный человек. Нам нет смысла драться с вами, вы всё равно победите. Поэтому я и члены городской управы подпишут со мной грамоту.

Иван принёс ларец, и все отправились в городскую управу. Фогт собрал всех членов городской управы — они справляли службу и были на месте. Даниил достал из ларца охранную грамоту и прочитал её через переводчика. Фогт Ванден осмотрел грамоту, увидел подпись, печать и сказал:

— Если русский государь помилует нас свободой, не выгонит из домов, даст волю торговать и исповедовать нашу веру, мы, обречённые вашей силой и ратью, подпишем охранную грамоту и присягнём на верность русскому государю.

У фогта Вандена был небольшой совет с ратманами, и он вскоре подписал грамоту и поставил печать города Выру.

— Будем считать, что город Выру перешёл в подданство русской державы. Эх, лиха беда начало, — улыбнулся довольный Даниил и спрятал драгоценную грамоту.

С городком Выру всё было покончено, счёл Даниил, и можно было отправляться дальше. Он даже решил не оставаться в городке на ночлег. Прощаясь с фогтом Ванденом, Даниил сказал ему:

— Я оставляю гарнизоном десять воинов во главе с разумным Ипатом. Дай ему помещение и слушайся его. — Да и что он мог ещё сказать при таком необычном начале военных действий.

Полк двинулся на север, к Балтийскому морю, до которого, как сообщили в городской управе, было сто восемьдесят вёрст. Где-то справа от полка Адашева шли строго на север полки князей Василия Барабашина и Юрия Репнина. Чтобы знать, как в тех полках идут дела, Даниил велел Степану отправить гонцами Кирьяна и Митяя.

— Скажи им, чтобы шли строго на северо-запад до местечка Отепя, а возвращались в Пыльву, идя оттуда строго на восток.

Трудно было Даниилу вести полк по незнакомой земле. Ещё труднее, считал он, гонцам в пути, где люди говорят на другом языке. Потому-то и послал Даниил самых опытных охотников, которые и в чужой земле будут чувствовать себя, как в своих лесах. Они по звёздам, по деревьям, по камням точно определят, где северо-запад, где восток.

К городку Пыльва полк Адашева подошёл без помех. Шли впереди дозоры, шли сотня за сотней конные воины, не встречая нигде никакого врага. К вечеру из Пыльвы потянулись навстречу воинам подводы. Похоже, крестьяне возвращались с торга. Они съезжали с дороги и, сняв шапки, молча стояли на обочине, пропуская чужих ратников. Даниил приглядывался к их лицам, но ничего не мог увидеть на них, кроме глубокого равнодушия к тому, что происходило вокруг, и застарелой усталости. Казалось, все крестьяне Ливонии измучились от жизни. В них не было страха и любопытства — они молчали.

Сам городок Пыльва был маленьким. Когда-то вокруг него начали строить крепостную стену, но, подняв меньше чем на сажень, бросили. Стена уже заросла кустарником, мелкими деревцами. В центре Пыльвы возвышалась кирка — лютеранский храм. Даниил счёл, что в городке лютеран больше, чем католиков. При виде русского войска все они разбегались по домам, запирали двери, закрывали ставни на окнах. Полк Даниила вошёл в городок без помех, стражи у ворот оказались смирными, воинов или тем паче рыцарей и в помине не было. На площади у городской управы было безлюдно. Даниил послал Ивана Пономаря с воинами в управу, но там он наткнулся лишь на двух ратманов, которые попытались куда-то убежать. Самого фогта не было, ратманы сказали, что он уехал ещё утром в Дерпт, который находился от Пыльвы в пятидесяти двух вёрстах. Отъезд фогта был похож на бегство, потому что он захватил всю семью, вещи. Покинули городок служители кирки и несколько немецких семей. Даниил был озадачен. Во-первых, подумал, что в городке уже с утра знали, что к ним из Выру движется русское войско. Во-вторых, Пыльву нужно было привести к присяге на верность русскому царю. Но кто же должен подписать охранную грамоту? Даниил призвал ратманов и велел им созвать городской совет. К вечеру в управе собрались семь ратманов — всё знать Пыльвы. Даниил прочитал им охранную грамоту, и старший из них сказал:

— Мы бьём челом русскому государю и отстаём от ландмейстера. Только не чините нам зла и дайте волю нашей вере. Ещё защитите нас от фогта: он может вернуться.

Даниил задумался: кого оставить во главе гарнизона в Пыльве? Подумал, что у Степана найдётся разумный борисоглебец, и позвал его.

— Есть у тебя толковый охотник, чтобы его во главе гарнизона поставить?

— Ты у меня, воевода, всех первостатейных мужей заберёшь, — ответил Степан, но улыбнулся и добавил: — Да ладно уж, для пользы дела оставь здесь Семёна, но дай ему двадцать ратников. Ежели хочешь, я сам отберу.

— Отбирай сам. А Семён грамоту знает?

— Разумен и знает.

— Ну, приведи его в управу.

Вскоре Семён пришёл. Ему было около тридцати лет. Благообразен, плечист, голубоглаз. В глазах хитринка и ум затаились — охотник, одним словом. Даниил остался доволен.

— Быть тебе, Семён, властным в Пыльве от русской рати. Дам тебе двадцать воинов. Стой тут правдой и волей царя за Русь. Не обижай эстов и ливов.

— Я постараюсь, батюшка-воевода. Только некрещёных не оставляй, — ответил Семён.

Даниил представил Семёна ратманам Пыльвы, сказал, что он властный человек от царя, и попросил дать место для прожития.

В ближайшей округе, но чуть в стороне от главного пути к Балтийскому морю, всего в тридцати двух вёрстах, находился городок Ряпина. Даниил решил не обходить его стороной: всё-таки прибыток державе. Стоял этот городок Ряпина на берегу Псковского озера. От него, минуя пролив, шёл путь к Чудскому озеру. За проливом лежала Псковская земля, и по зимнему пути псковитянам до Ряпины было не более десяти вёрст. Очень удобное положение занимал городок, потому-то Адашев и устремился к нему. В пути полк нагнали Кирьян и Митяй. Их кони и сами они изрядно устали, но неутомимый Кирьян проговорил бодро:

— Застали мы князя Юрия Репнина, как ты сказал, батюшка-воевода, в местечке Отепя. Всё у них путём, и у князя Варабашина — тоже. Сказал же князь Репнин так: «Впереди у нас крепость Юрьев. Но мы не пойдём на неё приступом и пока беспокоить рыцарей не будем, пусть сидят. Да главные воеводы к ней скоро подступят».

— Спасибо, служилые. А Репнин прав: нам вперёд надо идти.

В Ряпине, которая была неплохой крепостью, Адашеву и его ратникам никто сопротивления не оказал. Немецкий гарнизон — там стояло всего полтора десятка рыцарей, — увидев подошедшее русское войско, выслал навстречу фогта фон Бреденда, и тот упросил русского воеводу не вводить войско в город, но был готов принять присягу русскому царю.

— Мы будем платить дань Москве, будем послушными детьми государя. Дайте нам лишь грамоту на свободную торговлю в России.

— Грамоту на свободную торговлю вам незачем иметь. Ваше право заложено в охранной грамоте, — ответил Даниил.

Простояв ночь близ Ряпины, наутро Даниил двинулся на север. В тот же день он вышел к берегу Чудского озера и с радостью подумал, что оно вскоре вновь будет русским озером. Даниил знал, что на этом озере в апреле 1242 года произошла великая битва против ливонских рыцарей. Они были побиты князем Александром Невским. Ливонские рыцари тоже помнили это побоище, в котором погибло более пятисот одних рыцарей. Немцы с той поры больше не рвались к завоеванию русской земли за Чудским озером.

От городка Ряпина полк Даниила Адашева сделал несколько дневных переходов, пока не достиг местечка Калласте, расположенного на берегу Чудского озера. Где-то слева и уже позади полка осталась захваченная немцами в давние времена крепость Юрьев, а ныне — Дерпт. Сказывали, что в этой крепости большой немецкий гарнизон, который нагонял страх на всех жителей южной части земель Ливонского ордена. И то, что русские войска пока обошли Дерпт, было к лучшему. Штурмуя его, можно было потерять десятки тысяч воинов и не добиться успеха. Замок в этой крепости был окружён каменной стеной высотой девять сажен. На Руси таких замков не строили и не знали. В Дерпте при наличии запасов корма и воды можно было отсиживаться в осаде годами. Так считали сами обитатели Дерпта, и с ними можно было согласиться, увидев воочию этот замок.

Но сейчас Адашева волновало другое. Он хотел выйти к морю. Пусть они пробивают в стане врага всего-навсего коридор, но он будет довольно широкий, почти в сто вёрст. И он проляжет по землям, которыми владели русские со времён святого Владимира и Киевской Руси. Так думали воеводы Адашев, Барабашин и Репнин, стремясь к морю. А оно было уже близко, стоило только достичь местечка Йыхви. Теперь впереди полка лежали лишь мелкие селения и хутора, которые встречались довольно часто. Даниилу было непривычно видеть заброшенные мызы хуторян, в которых мог распоряжаться любой сильный злодей. Русское деревенское общинное житие было привычнее и приятнее Даниилу. Там люди живут, помогая друг Другу, тут — как волки, каждый заботится сам о себе.

Благодатный поход полка Адашева был прерван почти у самого Финского залива. Вот уже позади местечко Йыхви, легко приведённое к присяге и служению русскому царю. Впереди — заветная цель, берега Балтийского моря. Дозоры полка, ушедшие на многие версты влево от него, доложили, вернувшись, что вкупе с ними приближаются к морю и полки Барабашина и Репнина. Россияне рассчитывали захватить одним махом не менее ста вёрст побережья.

Но сразу же за местечком Йыхви из соснового мелколесья полетели в передовых воинов стрелы. Даниил остановил полк, велел отойти от опасного места и выпустил вперёд стрельцов с пищалями. Их в полку было пятьсот, на каждую тысячу по сотне. Ещё Даниил позвал Степана Лыкова.

— Кто мог напасть на нас, я не знаю, но только это не немцы. Они бы открыли огонь из пищалей. Так ты возьми сотню, зайди за тот мысок леса, справа, видишь? — Даниил показал рукой.

— Вижу.

— Вот за ним и попробуй зайти за спину этим смельчакам.

— Исполню, воевода, — ответил Степан и поскакал к своим воинам.

Вскоре Степан повёл сотню в обход неприятеля. Той порой выдвинулись вперёд стрельцы и по приказу Даниила дали залп по лесочку. Оттуда не последовало никакого ответа, и было похоже, что там никого нет. Однако Даниил не рисковал ратниками, не послал их прямо на засевших в лесу лучников.

А Степан уже делал своё дело. Проскакав за мыс, он увидел берег моря и у берега несколько лодок. В лесочке он заметил движение. Десятка два воинов бежали к лодкам. Степан повёл сотню наперерез и вскоре отрезал бегущих от моря, стал обходить их, чтобы окружить. Это ему удалось. Когда кольцо сомкнулось, Степан крикнул: «Бросайте оружие!» Но воины или не поняли его, или не захотели расстаться с оружием. Тогда Степан спешился и пошёл к сбившимся в кучу воинам.

Той порой борисоглебец Басюк пустил коня рысью и помчался прямо через лес к полку. Он вмиг проскакал через сосняк и оказался в поле. Его заметили и осознали, что он зовёт их. Даниил догадался, в чём дело, и повёл полк к морю. Миновав лесок и выйдя на побережье, ратники увидели, кто стрелял в них, и взяли лучников в плотное кольцо. Даниил подъехал к кругу, в котором Степан отбирал у них оружие, и улыбнулся. «Это похоже на Степана», — подумал он.

Как выяснилось, стреляли в русских молодые шведы, вовсе не воины, а искатели приключений. Когда луки и стрелы были отобраны, Даниил велел Степану отпустить шведов. Круг разомкнулся, и они сломя голову побежали к своим лодкам. А воины Адашева во главе с ним плотной стеной двинулись к берегу моря. Оно ещё не замёрзло, даже припая не было. Даниил сошёл с коня, вошёл в море и умылся его водой.

Потом Даниил наполнил два серебряных кувшина морской водой, запечатал их и отправил в Москву на имя Алексея Адашева. «Царю-батюшке шлю в подарок воду с Балтийского моря», — написал Даниил брату.

В этот же день от главного воеводы Фёдора Ивановича Троекурова прискакал гонец и велел Адашеву вести полк в Иван-город. Даниил отправился туда с лёгким сердцем, считая, что Нарву, как и другие города, вставшие на его пути, не составит большого труда привести к правде через охранную грамоту. Но на сей раз Даниил Адашев сильно ошибался. Ему и многим другим славным воеводам потребовалось немало времени, мастерства, сил и личного мужества овладеть крепостью Нарва, а по-немецки Ругодивом.

От Йыхви до Ивангорода пятьдесят вёрст. Они, как и всё пространство, пройденное по земле Ливонского ордена, могли таить опасность. Полк Адашева шёл к Нарве с запада. Погода благоприятствовала движению. Не останавливаясь ни в одном селении, к вечеру того же дня Адашев вышел к реке Нарве. В пути он беспокоился о переправе через неё, но река уже замёрзла и покрылась крепким льдом. И всё-таки Даниил велел идти конникам рассеянным строем. И вот река осталась позади, и полк подошёл к городским воротам. Они распахнулись, и Даниил оказался в русском городке. Он поручил полк заботам Ивана Пономаря и Степана Лыкова, а сам отправился на поиски главного воеводы, который руководил осадой Нарвы. Однако главного воеводы Фёдора Ивановича Троекурова в городе не было, он выехал, как сказали в городской управе, в городок Сиргала. Зато в управе Даниил встретил старого знакомого по сражению за Казань князя Андрея Курбского и воеводу боярина Алексея Басманова, о героических делах которого тоже был наслышан под Казанью. Курбский познакомил Адашева и Басманова.

— Я очень рад нашей встрече, особенно здесь, под носом у врага.

Среди собравшихся Алексей Басманов был самым старшим по годам. Он был на двадцать лет старше Адашева и Курбского. Но в силу нрава Басманова годы не мешали ему быть на равной ноге с молодыми воеводами. Басманов был всегда весел, и, если были у него какие-либо невзгоды, он умел скрывать их от посторонних так глубоко, что никто не догадывался, как он порой страдал. Басманов любил выпить хмельного в компании, но никогда не пьянел. Он умел быть душой в кругу друзей, но выбирал их не абы как, а примеряясь цепкими тёмно-карими глазами. Так он приглядывался и к Адашеву и понял, что это его «поля ягода». Открытый, смелый взгляд Адашева, его по-детски обезоруживающая улыбка, стать сильного бойца — всё это привлекало Алексея Басманова, и он в тот же день сошёлся с Даниилом. Пользуясь тем, что уже наступил вечер, что у них по случаю перерыва в военных действиях не было воеводских забот, Басманов позвал молодых воевод в питейную избу.

— Мы должны отметить наше знакомство, — сказал он Даниилу. — Наступает Великий пост — самое время посидеть за кружкой доброго вина.

В эти дни воеводы, что находились в Ивангороде, получили из Москвы царское повеление не стрелять из пушек по Нарве, не докучать её жителям ядрами, не пускать стрел. Причиной такого повеления было то, что в Москву из Ливонии пришло посольство с целью вести мирные переговоры. Воеводы рьяно исполняли повеление царя, и в городе все изнывали от безделья. Но в питейных заведениях Ивангорода было необычно людно и шумно. Алексея Басманова в питейной избе близ городской управы знали, и ему, и его друзьям сразу нашлось место. К ним подошёл целовальник, спросил, что господа будут пить и есть, и скрылся.

Господа выпили по первой кружке за знакомство, по второй — за дружбу, по третьей — за откровенность и верность. Все эти пожелания исходили от Алексея Басманова. Несмотря на него внешнюю весёлость, Даниил понял, что перед ним настоящий горемыка. В юности до Адашева доходили слухи, что злодейством князя Ивана Овчины-Телепнева у Басманова погибла жена Ксения, что происками Афанасия Вяземского и Григория Скуратова-Бельского у него отняли сына Фёдора. Слышал о нём Даниил недавно от брата Алексея, что Фёдор Басманов у царя Ивана любимый псарь. Да только бы это! Сказывали, что царь заставил Фёдора учить псов рвать людей и животных. А отец, сказывали, хотел видеть сына воеводой. И получился бы славный воевода: всего в Фёдоре было вдоволь — и удали, и силы, и страсти. Боль Басманова за сына тут же, в кабаке, и подтвердилась. Басманову надо было открыть кому-то душу, выплеснуть из неё накопившуюся горечь-желчь, и лучшего часа он не нашёл, как сделать это за кружкой хмельного с верными молодыми друзьями:

— Я, братцы, как закончится эта бестолковая война, уйду с воеводской службы, пойду на поклон к царю-батюшке, чтобы взял к себе под бок. Федяшу надо спасать, дабы в зверя не превратился, оберечь его от Афанасиев, Васюков и Ловчиковых. Да они же всей державе принесут беду, не только моему Федяше.

«Странно, — подумал Даниил, — вот и на моём пути возникли Афанасий и Васюк». Но Даниил пока смотрел на этих двух русичей с усмешкой. Он рассказал своим новым друзьям, как проучил двух осквернителей веры.

— Мы их с купцом Романом Бережновым так приложили, что они землю носами рыли.

Алексей Басманов после этого рассказа погрустнел.

— Тебе, Данилша, сия вольность ей-ей как отрыгнётся. Да помни: дерьмо не тронешь, так и сам не замараешься.

— Куда как верно сказано, — заметил князь Курбский.

В этот вечер князь Андрей Курбский был самый замкнутый. Слушал, поддакивал, слово меткое вставлял, но не более. Он молчал, и что-то зрело в его душе, но никому не стало ведомо. Однако пройдёт несколько лет — и это будет на памяти лишь Алексея Басманова, — как князь Андрей Курбский порвёт все узы, связывающие его с Россией, и уйдёт из Ливонии, из крепости Дерпт, коя была всего в двухстах вёрстах от питейной избы, где сидели друзья, уйдёт в Литовское государство и будет служить великому князю Сигизмунду Августу. Царь Иван Грозный назовёт Курбского изменником родины. Сам Андрей Курбский так не считал, о чём многажды писал царю. Он восстал против его тирании — и только.

Наконец-то миновала нудная прибалтийская зима. В Нарве ждали возвращения послов из Москвы. В Ивангороде русские ратники по-прежнему изнывали от безделья. Но вот наступил Великий пост, и все потянулись в храмы. В Нарве за их движение наблюдали с крепостных стен, и в один из дней, когда русские воины в Ивангороде шли в храм, немцы принялись стрелять в них из луков. Это было сделано ради забавы, спьяна. Лютеране — а их в Нарве было большинство — не любили православных христиан, не чтили их праздники, насмехались, особенно когда были хмельны. Но терпение русских воинов истощилось, и на стрельбу из луков они ответили выстрелами из пищалей. Услышав гром выстрелов, трезвые немцы подумали, что кончилась мирная передышка, и дали по Ивангороду залп из орудий. Было убито несколько русских воинов. Воеводы Басманов, Адашев, Курбский немедленно явились к главному воеводе Троекурову, и Басманов сказал:

— Фёдор Иванович, ругодивцы убили семерых моих воинов. Как можно терпеть? Дайте волю, и мы разметаем эту крепость.

— Славные воеводы, я понимаю вас, но у меня нет царской воли нарушить перемирие. Берегите воинов, не давайте им ходить в месте обстрела и терпите. Иного не могу вам сказать. Одно добавлю: сей же миг отправляю гонцов в Москву за повелением прервать перемирие. А тебя, князь Андрей Михайлович, прошу сейчас же идти в Ругодив и спросить, почему добиваются нарушения перемирия?

Однако князя Курбского не пустили в Нарву на переговоры с фогтом фон Вестерманом. И всё-таки к воротам вышли два ратмана.

— Что это значит? Вы просили охранную грамоту, она вам дана, а вы стреляете? — спросил князь Андрей.

— То стреляли по приказу фогта Вестермана, а горожане не могут ему запретить, — ответил старший ратман.

— Тогда передайте фогту, что мы засыплем ядрами ваш Ругодив, — заявил князь Курбский, с тем и ушёл.

Но пока это были лишь слова. Немцы по-прежнему обстреливали Ивангород, а русские терпели, и никто не осмеливался нарушить волю царя.

В конце Вербной недели гонцы всё-таки вернулись из Москвы с добрыми вестями. Пришла царская грамота. Фёдор Троекуров собрал воевод.

— Вот грамота. Царь приказывает в ней стрелять по Ругодиву из всех пушек и пищалей. Одно запрещает: стрелять по ливонским окраинам, не велит их воевать. Ругодив нарушил мир, так один Ругодив и должен нести ответ, — твердо сказал воевода Троекуров.

— Ладно, будем бить одних ругодивцев, — заключил воевода Басманов, у которого под рукой было больше всего пушек.

И в последний день Вербной недели пушкари Басманова открыли по Нарве залповый огонь более чем из полусотни пушек. Однако стрельба была не прицельной, и ядра разбивали дома мирных горожан. Едва обстрел прекратился, как «чёрный народ» поднял в городе мятеж. Горожане требовали от фогта Вестермана отдаться во власть русскому царю. На сторону «чёрных людей» встали и знатные горожане. Они рьяно выступили за присоединение к Москве. Два ратмана, Арндт фон Деден и Иоаким Крумгаузен, получившие в прежние годы от царя Ивана Васильевича грамоты на свободную торговлю в городах Русского государства, заявили, что они готовы немедленно выехать в Москву и подписать от имени горожан клятву на верность Руси.

Фогт Вестерман отпустил двух знатных горожан на переговоры, но вначале всего лишь в Ивангород, к главному воеводе. Арндт фон Деден и Иоаким Крумгаузен пришли к воеводе Троекурову.

— Ну, говорите, зачем прибыли, — спросил он.

— Бьём челом от имени всего города, чтобы государь ваш милость проявил, простил вину нашу, — начал речь фон Деден. — И пусть государь возьмёт нас на своё имя. Мы не стоим за князца фогта Вестермана. Он воровал на свою голову. Мы отстаём от мейстера и всей Ливонской земли. Пропустите нас к государю.

— Но можно ли вам верить?

— Можно. Мы торговали на Руси, и нас никогда не уличали в обмане, — приложив руку к сердцу, заявил Иоаким Крумгаузен.

— Мы оставим в залог своих близких, — добавил фон Деден.

Фёдор Троекуров решил посоветоваться с воеводами и спросил Басманова:

— Вот ты, Алексей Фёдорович, как мыслишь?

— Пусть немедленно сдадут город. Так я мыслю.

— А вы? — спросил Троекуров Адашева и Курбского.

— Мы вкупе с Басмановым, — ответил Курбский.

— И верно. Зачем им ехать в Москву, когда им дадена охранная грамота. Царь не даст им воли больше того, что записано в ней, — поддержал Басманова и Курбского Даниил.

Потом всем троим было досадно, что главный воевода не внял их совету, к тому же и сам попал в неудобное положение.

Позже донесли добрые люди до Ивангорода весть о том, как вели себя послы в Москве.

В столицу немцы приехали солнечным днём 1 мая. А за два дня до их приезда к царю прибыл гонец от воевод из Ивангорода. Царь велел Алексею Адашеву и дьяку Игнату Михайлову принять гонца. Выслушав его, Адашев и Михайлов отправились к царю, обо всём доложили. Царь недобро улыбнулся и сказал:

— Послушайте для начала вы этих хитрецов.

Немцы и впрямь хитрили. Они рассчитывали наладить мир без отдачи Ругодива в подданство русским и уклонялись от обещания порвать с гермейстером и всей Ливонской землёй. Но Алексей Адашев и Игнат Михайлов разгадали замысел послов, и Алексей без обиняков сказал им:

— У вас есть охранная грамота русского царя, но вы пренебрегли ею и стреляли по нашему городу и по государевым людям. Когда же вам ответили из пушек и вы попали в нужду, то били челом нашим воеводам и заверяли, что отстаёте от мейстера и хотите быть в государевой воле. Так ли это?

— Так, — склонив голову, ответил фон Деден.

— Ныне же воля государева такова: выдайте вашего князя Вестермана из верхнего замка Нарвы — Вышгорода, сдавайте Нарву нашим воеводам. Тогда государь вас пожалует, не разведёт вас из домов, не лишит ни вольностей, ни старины вашей, ни торга вашего.

— А кто же будет владеть Ругодивом и Вышгородом? — спросил фон Деден.

— Как и всей Ливонской землёй, владеть будет великий князь и царь всея Руси. Так испокон веку было, иначе и не быть.

Арндт фон Деден и Иоаким Крумгаузен заговорили между собой по-немецки и даже повышали тон, в чём-то не соглашаясь друг с другом. Но потом мирно закончили, и Крумгаузен произнёс:

— Мы ни в чём не можем вам перечить и даём своё согласие на все ваши предложения.

— Хорошо. Мы идём к государю и скажем о вашем твёрдом слове.

Царь Иван Васильевич, однако, решил посмотреть на послов: не поверил он их клятве. Как пришли они, спросил:

— А что же, фогт Вестерман у вас уже не властное лицо?

— Государь, мы бьём челом тебе прямо и ясно с Ругодивом и Вышгородом, со всей ругодивской землёй, — ответил Иоаким Крумгаузен. — А с фогтом сами поступайте как знаете.

— Пройдохи вы, скажу вам прямо, — рассердился Иван Васильевич. — Ежели вы не выдадите фогта сами, то нам придётся воевать с ним. А у него много пушек, есть припас к ним, есть рыцари, кнехты[37]. К нему придёт на помощь весь Ливонский орден.

Было видно, что немцы ошарашены: им не удалось обмануть русского царя. Тогда они поклялись, что сами выдадут фогта Вестермана.

— Ты только, государь, дай нам жалованную грамоту на весь Ругодив и со всей землёй, что мы целовали крест государю, царю и великому князю всея Руси и его благородным детям.

— Хорошо, я дам вам такую грамоту и отпущу с честью. А с вами поедет воевода Фёдор Писемский и отвезёт такую же грамоту воеводе Троекурову, чтобы он защищал ругодивскую землю от гермейстера и его ордена.

Однако, пока послы ездили в Москву и возвращались из неё, в реке Нарве много воды утекло. Когда русские перестали стрелять по Нарве и Вышгороду, немцы отдохнули и стали искать пути, как одолеть русских и прогнать их из Ивангорода. Не затягивая время, фогт Вестерман отправил гонцов к феллинскому командору Готгардту Кетлеру. Тот словно ждал гонцов из Ругодива. Он немедленно обязал гарийскую и вирландскую земщину нанять кнехтов и послать их на выручку Ругодива.

В те же дни по распоряжению Кетлера ревельский командор Франц фон Зеагафен послал к Ругодиву рижских и ревельских кнехтов-наёмников. 30 апреля они вошли в Ругодив и усилили гарнизон. Сам Франц фон Зеагафен поднял в седло большой отряд рыцарей и тоже привёл их под Ругодив. Он остановился в четырёх вёрстах от города, готовый прийти на помощь фон Вестерману в любой час.

Получив подкрепление, фогт Ругодива сразу же послал в Ивангород ратмана Романюка предупредить русских о непризнании им полномочий послов, ездивших в Москву.

Романюк встретил Даниила Адашева в управе и сказал ему:

— Фогт Вестерман и мы, ратманы, не посылали в Москву послов к царю. Мы не хотим отходить от мейстера.

— Так вы сами и скажите им об этом, как вернутся. И оставайтесь здесь, пока послы вернутся. Но посланец Вестермана тотчас покинул Ивангород, и Адашев не стал его задерживать.

А на другой день, ранним утром, на две сотни русских воинов, которые несли службу за рекой Нарвой, налетел отряд рыцарей Франца фон Зеагафена. Стычка была короткой и жестокой. На две сотни, где в основном были мордва, татары, удмурты, черемисы, напали сотни четыре рыцарей и кнехтов. Русские сотни вынуждены были отходить к реке, но ввязались в сечу. Она была неравной, и, пока из-за реки поспела помощь конных воинов Степана Лыкова, немцы расправились со сторожевыми сотнями, многих взяли в плен, десятки погибли под мечами рыцарей и копьями кнехтов. Лишь немногим больше полусотни спаслись бегством.

Однако в этой короткой схватке русские не остались в долгу. Степан Лыков, переправившись с полутысячей на левый берег Нарвы, не стал догонять уходящих рыцарей и кнехтов. Зная, что кони у них тяжелы на ногу, он повёл своих воинов на ногайских скакунах в обход, чтобы встретить врага на дороге и ударить сбоку. Так оно и было. Для рыцарей и кнехтов нападение на дороге, ведущей к лагерю Франца фон Зеагафена, было настолько неожиданным; что они не успели приготовиться к защите. Отряд был рассечён пополам, и те, кто ехал позади, погоняя пленных, оказались отрезанными от головы отряда. Взяв их в полукольцо, ратники Лыкова погнали их обратно к реке. Они действовали так стремительно, что неповоротливые рыцари и кнехты не помышляли о сопротивлении. Они думали лишь о том, как спастись бегством, забыв, что их гнали к реке, где нет спасения.

Устрашась отважных действий русских воинов, командор Франц фон Зеагафен не послал своих рыцарей выручать попавших в беду. Тридцать рыцарей и кнехтов попали в руки русских, были освобождены все пленники сторожевых сотен.

На другой день после налёта на сторожевые сотни в Нарве вспыхнул и разгулялся большой пожар. Пивовар Корут Фалькен варил пиво, чтобы угостить рыцарей, гостей из Ревеля. Гости подгуляли и, увидев у Фалькена православную икону, сняли её со стены, начали глумиться, а потом бросили в огонь под котёл с пивом. В мгновение ока под котлом вспыхнуло огромное пламя, вырвалось вверх, и загорелся потолок. «Воздух до того времени был тих и чист, — говорили очевидцы, — а как возник пожар, поднялся ураганный ветер и понёс пламя по всему городу». Здания в Нарве были лишь деревянные, и огонь распространялся быстро. Никто и не думал тушить пожар. Горожане хватали пожитки и убегали в замок.

В Ивангороде пожар вскоре заметили, и сотни воинов поспешили в Нарву тушить его. Переправлялись через реку кто в лодках, кто на досках, на брёвнах, кто вплавь. Но из замка начали стрелять по русским. Они успели уйти под защиту стен, вломились в город. Горожане, сбитые с толку пожаром, словно бы и не замечали русских, а они, видя, что никто не нападает на них, принялись тушить пожар. «Говорят, тогда русские нашли образ Николая Чудотворца: он лежал лицом к огню и оставался неповреждённым, и, как только подняли его, пожар стал утихать сам собою», — пишет в своих исторических трудах русский историк Костомаров.

По мнению многих, пожар был делом чудотворных сил, самого Николая Чудотворца. Он силой своего духа дал возникнуть пожару, и он же, когда больше тысячи воинов ринулись тушить его, помог им справиться с огнём. Будь немцы, засевшие в замке, где пожар не доставал их, немного дальновиднее и мудрее, Нарва ещё долго оставалась бы в их руках. Они же проявили губительную для себя глупость. Когда воины трёх славных воевод потушили пожар, немцы из замка стали беспощадно расстреливать их из всех видов оружия. Нарвский горожанин Бартольд поднялся на ворота замка и закричал, призывая прекратить стрельбу:

— Меня послали русские воеводы! Если вы не перестанете убивать беззащитных, они будут штурмовать замок. Если сдадите, они откроют ворота и выпустят всех ландскнехтов с добром и жёнами. А тем горожанам, которые пожелают остаться на своих местах у пепелищ, царь обещает построить дома, лучше тех, что сгорели.

Рыцари решили не сдаваться, в Бартольда полетели стрелы, он был ранен в руку и чудом не упал с ворот. Вдруг в башне Длинного Германа раздался крик немца: «Наши идут!» Однако воин на башне ошибся. Это вёл к Нарве свой полк Юрий Репнин. В Ругодив прискакал главный воевода Фёдор Троекуров. Он собрал полковых воевод на совет.

— Передали мне со стены в Ивангород, что немцы хотят посоветоваться и просят мира до утра. Что мы им скажем?

— Это опять обман. Говорю одно: надо брать замок сейчас! — заявил Алексей Басманов.

— Только сейчас, — подтвердил князь Андрей Курбский.

— И надо бить по замку из всех пушек, даже из тех, что мы нашли здесь, — поддержал Басманова и Курбского Адашев.

Фёдор Троекуров отдал приказ открыть огонь из всех пушек, из пищалей, стрелять из луков с городских стен.

В замке в эти минуты шёл последний совет. Рыцари слушали фогта Вестермана.

— У нас мало запасов: муки, сала, масла. У нас также мало пороху и ядер. Если стрелять один час, мы останемся ни с чем. Русские уже овладели городом, и им ничего не стоит добыть замок. Решайте же, как быть, пока нас вовсе не завалили ядрами из Ивангорода.

— Если бы знать, что русские не побьют нас, когда мы откроем ворота, — заметил рыцарь, убелённый сединами.

— Лучше погибнуть в руинах, чем сдаться! — заявил молодой надменный рыцарь.

Так рассуждали на совете, пока не появился кнехт и не сказал, что от ворот снова зовут на переговоры. Поднялся рыцарь Зингегоф.

— Я пойду на переговоры, — объявил он.

— Тогда и мне надо идти, потому как без меня переговорам не быть, — гордо сказал фогт Бестерман. — И пусть с нами идут два бюргера.

Парламентёры вышли из замка на двор. Один из бюргеров нёс белый флаг. Опустился подъёмный мост, открылись ворота, и они вышли на край моста. К ним подошёл князь Андрей Курбский, следом — Даниил Адашев.

— У вас не осталось времени на советы, — сказал Курбский.

— Как только вы закроете ворота, мы начнём штурм, — добавил Адашев.

— Хорошо, мы сдаём замок при условии, что вы свободно выпустите гарнизон с имуществом и оружием, — заявил фогт Бестерман.

— Никакого оружия. Сдаёте его при выходе из замка, — ответил Курбский.

Рыцарь Зингегоф поклонился и произнёс:

— Если вы пойдёте к нам в заложники, а мы оставим вам в заложниках двух бюргеров, то мы готовы сдать замок сегодня же.

Князь Курбский подошёл к воеводе Троекурову и объяснил, чего требуют немцы. Фёдор Иванович гневно отозвался:

— Вывернуться хотят. Никаких заложников! — Он велел принести икону Николая Чудотворца, погасившего в Нарве пожар. Когда её доставили, он взял её и направился к парламентёрам. — Я целую образ Николая Чудотворца и даю клятву, что все, кто пожелает покинуть замок, уйдут свободно, с имуществом, но без оружия. Идите и советуйтесь. В сумерки начну штурм, если не склоните головы.

Осаждённые рыцари, кнехты, многие немецкие семьи ушли из замка в тот же вечер, даже прихватив часть ночи. Они проходили через ряды русских воинов, рыцари и кнехты складывали оружие. За городскими воротами их ждали повозки, они грузили имущество и уезжали.

12 мая в замке, на башне Длинный Герман, развевался русский стяг. Несколько дней русские воины простояли в Нарве и Ивангороде. Первым покинул место долгого стояния полк Алексея Басманова. Ему было велено осадить крепость Сыренск, или Нейшлот по-немецки. Курбский и Адашев тепло простились с Басмановым. Оба они полюбили этого отважного воеводу. А тремя днями позже вместе уходили и Курбский с Адашевым. Им предстояло штурмовать Нейгауз. Это была тоже мощная крепость. На помощь им из Пскова шёл большой воевода князь Пётр Иванович Шуйский. Силы под Нейгаузом собирались большие. Лазутчики князя Шуйского уже разведали, что неподалёку от Нейгауза встал лагерем близ Киремпе гермейстер Фюрстенберг, у которого было две тысячи орденского войска и тысяча епископского. Немцы решили защищать Нейгауз упорно, стоять насмерть. Упорство обошлось им дорого.

Русские воины обставили крепость турами, подтянули пушки и в продолжение трёх недель обстреливали Нейгауз ядрами. Была разбита главная сторожевая башня, в стенах сделано много проломов. Туры, за которыми прятались воины, были придвинуты к самой стене. Настал час штурма. Полки Адашева и Курбского первыми поднялись на стены и ворвались в город. Немцы засели в замке. Эта цитадель была похожа на замок Вышгород, и всё повторилось, как в Нарве, с одним отличием: в Нейгаузе замок пришлось штурмовать. Немцы и впрямь стояли насмерть. Но 30 июня полки Адашева, князей Курбского, Серебряного и воеводы Шеина овладели замком. Князь Пётр Шуйский сделал благородный жест из уважения к храбрости командора нейгаузского гарнизона Уксиль фон Падернома: он дал ему свободу и выпустил из замка.

— Странная эта война, — сказал по этому поводу князь Курбский Даниилу Адашеву. — В замке немцы бились насмерть, а гермейстер Фюрстенберг, имея три тысячи войска, и пальцем не пошевелил, чтобы помочь гарнизону.

— Мои лазутчики следили за войском Фюрстенберга, — отозвался Даниил. — Наверно, у него не нашлось смелых воинов, чтобы проведать о неприятеле. К тому же, мне кажется, гермейстер уведёт своё войско в Дерпт, и нам придётся с ним встретиться.

Даниил оказался прав в своём предположении: гермейстер Фюрстенберг сразу же после падения Нейгауза ушёл со своим войском в Дерпт. Большой воевода князь Пётр Шуйский казнил себя за то, что не отрезал ему путь туда. А спустя несколько дней, оставив в отвоёванной крепости мощный гарнизон, князь повёл свою рать к Дерпту.

В тот час, когда многие русские полки подошли уже к мощной крепости Дерпт, полк Даниила Адашева был ещё в пути. Он приближался к Дерпту с запада и только что прошёл селение Рыжья, как к нему подоспел ехавший в дозоре Митяй и доложил:

— Батюшка-воевода, навстречу нам идут пешие немцы, и они уже близко.

— И много их? Откуда они идут?

— Похоже, что из крепости. Их сотен семь.

— И при оружии?

— Пищали и луки — всё при них.

— Странно. Им бы надо было идти в Дерпт, а они, выходит, удирают из него, — сделал вывод Даниил.

Он не ошибался. Храбрость стала покидать немцев, как только они узнали о падении крепости Нейгауз. А когда увидели, что русские окружают Дерпт, многие из его защитников впали в панику. Сам командор Дерпта Генрих фон Гольцшур и несколько дворян лютеранского вероисповедания, а с ними три полковника предложили совету города сделать вылазку на русских. Совет дал согласие. Командор собрал добровольных охотников. Набралось семьсот воинов. Им открыли западные ворота, где русских воинов ещё не было, и отряд, вместо того чтобы ударить русским в спину, скрылся в роще. Генрих фон Гольцшур обманул горожан и, не помышляя ни о какой схватке с русскими, повёл отряд на запад, спеша уйти подальше от обречённой крепости.

Но уйти ему не удалось. Выслушав Митяя, Даниил решил окружить отряд немцев и, если будут сопротивляться, уничтожить. Даниил велел Ивану Пономарю зайти со своей тысячей слева, а Степану Лыкову — справа, сам с оставшимися тысячами пошёл навстречу немцам. Не проехали и полверсты, как вдали появился отряд немцев. Справа и слева его уже обходили конники Лыкова и Пономаря. Однако немцы, похоже, и не думали защищаться, продолжали путь. Странным это показалось Даниилу, и он поскакал вперёд. Вот немцы в ста саженях, в полусотне, вот рядом. Все они пешие и при оружии, но ведут себя так, как будто их и не окружили русские ратники. Даниил поднял руку и крикнул:

— Стоять! Кто вы такие?

— Мы воины из Дерпта. И я, командор Генрих фон Гольцщур, говорю, что мы не хотим воевать против русских. Откройте нам дорогу, и мы уйдём по домам.

Подобного Даниил не встречал. За спиной этих немцев стояла крепость, готовая защищаться до последнего воина, а этот отряд уходил из неё, покидая собратьев в беде. Но Даниил привык уже к странностям действий немецких монашествующих рыцарей и теперь думал, как поступить, чтобы не нарушить воинского долга и всей линии поведения русского войска в Ливонской войне. Он счёл, что ему нет необходимости брать этих немцев в плен: зачем такая обуза войску? Однако и с оружием в руках он не мог их отпустить. Подъехав совсем близко к командору, он сказал:

— Я открою вам путь при одном условии: вы сдаёте оружие и уходите. На размышления у вас времени нет. Кладите оружие на землю, и вы свободны, можете идти по домам.

— Ты благородный воевода. Я бы на твоём месте поступил иначе. — И боясь, что русский воевода передумает, командор торопливо снял саблю с ножнами и подал её Даниилу: — Возьми, это фамильная ценность баронов фон Гольцшур.

Увидев, что командор сдал оружие, его воины тоже поспешили расстаться с ним. «Прав я или не прав, Бог меня рассудит, а нам лишней мороки не будет», — подумал Даниил и приказал воинам уступить дорогу безоружным немцам. Потом сказал Захару:

— Проследи, чтобы наши подобрали всё оружие.

А спустя какой-то час к Даниилу пришла радость встречи с братом Алексеем. Он приехал с дьяком Игнатом Михайловым наградить заслуженных воевод золотом за взятие Нарвы и за выход к Балтийскому морю. Алексей и дьяк Игнат были близ воеводы князя Петра Шуйского. Даниил прибыл к воеводе Шуйскому, чтобы доложить о случившемся в пути. Тут братья и встретились.

— Господи, Данилушка, я тебя и не узнал бы в чистом поле. Ну есть казак донской!

— А ты бледнолик, Алёша, и виною тому всё царские палаты.

Братья обнялись, расцеловались.

— Ну, как ты тут воюешь? Вести доходят до дворца, что славно. Вот награду тебе привезли.

— Что там награда! А воюем по-всякому, Алёша. Вот только что казус случился: отпустил ни за что ни про что почти тысячу немцев.

— В этой войне и такое может быть. Не переживай.

— Да я и не переживаю. Разве что голову снимут, а худшей беды и не будет. Алёшенька, два слова: как там наши-то?

— Слава богу, живы и здоровы. По тебе тоскуют и матушка и Глаша, а больше всех, по-моему, Тарх.

— Как я хочу их увидеть, обнять! Соколом бы улетел.

— Скоро увидишь, война, поди, к концу идёт, — подбодрил Алексей. — Да идём к главному, тебе ведь отчитываться надо.

Братья вошли в шатёр князя Шуйского. Алексей уже был у него.

— Вот мой брательник явился, — сказал он Шуйскому.

Пётр Иванович посмотрел на Даниила косо, с ухмылкой.

— Поведали мне, что из крепости отряд немцев удрал. Ты их не видел?

— Видел, батюшка-воевода.

— А где же они, почему в стан не пригнал?

— Счёл я, что обуза они нам. Отобрал оружие и отпустил домой. Ежели виноват, помчусь догонять.

— Ох, Данила, Данила, — вздохнул Шуйский, — чистая твоя душа. Лишь ты на такое способен. Ладно, прощаю тебе вольность, потому как и впрямь они нам в обузу. Да и от сечи с ними мы избавились.

Спало в шатре напряжение. Справедлив оказался воевода Шуйский, не осудил напрасно своевольника.

— Спасибо, батюшка-воевода, за милость. А ведь я ждал гнева твоего.

— Ты вот что, ставь полк, где должно быть передовому полку, да иди с любезным братом посиди в шатре. Вам есть о чём поговорить.

Шатёр Даниилу поставили в роще, через которую ушёл из Дерпта командор Генрих фон Гольцшур. Немецкие ядра сюда не могли долететь. Как свечерело, Алексей и Даниил остались вдвоём. Младший брат знал, что, хотя Алексей и находился вдали от Ливонской войны, он, пожалуй, был знаком с ней больше Даниила. Потому, когда выпили вина, привезённого из царского подвала, Даниил попросил брата просветить его по поводу Ливонской войны с той стороны, которую ему не дано было видеть.

— Мы ведь тут в шорах воюем. Только перед собой замечаем нужное. А что по всей Ливонии, что в державе и за её рубежами говорят — для нас это тёмный лес…

— Я тоже не всё знаю, Данилушка. Но одно скажу в утешение всему русскому воинству здесь. Нам в руки попал список письма гермейстера дерптскому епископу. Вот послушай, что он написал. — И Алексей, обладая удивительной памятью, повторил содержание письма гермейстера епископу: — «Очень сожалею о печальном состоянии города Дерпта, а равно и о том, что дворяне и ландзассы покинули своего господина — епископа. Это не делает им чести. Постоянство епископа и почтенного гражданства очень похвально. Желательно, чтобы все остальные исполнились бы такого же геройского долга и защищали бы город мужественно». Теперь главное, — предупредил Алексей Даниила. — «Я бы очень хотел оказать городу помощь, но из всех сведений мне известно, что у неприятеля большая сила в поле, и потому я не в состоянии вступить с ними вскоре в битву. Остаётся мне усердно молиться за вас Богу и помышлять денно и нощно об умножении своего войска». Как видишь, Данилушка, от такого ответа впали в отчаяние не только горожане Дерпта, но и воины, которых ты сам ноне видел.

— А что же за рубежами нашей державы думают о нашей войне?

— Германский император обращался к царю-батюшке, когда Ливония написала ему жалобу на то, что русские пошли войной, и император известил Ливонию об отказе ей в военной и всякой другой помощи. Дескать, ему очень прискорбно слышать о нападении москвитян на Ливонский край, но империя, занятая войной с турками, не в силах защищать христианство во всех странах. Император посоветовал искать помощи у государей, владения которых по соседству с Русью: мол, зовите на помощь поляков, шведов. «Они тоже должны бояться усиления Москвы», — заметил император. — Алексей помолчал и с какой-то особой задумчивостью добавил: — Он бы не отказал в помощи Ливонии, если бы не услышал наше слово.

— И вы нашли нужные убеждения? — спросил Даниил.

— По-моему, нам это удалось. Правительство отвечало императору от имени государя: «Издавна было дозволено в ливонских городах строить русские церкви, где бы русские купцы могли слушать своё богослужение, и при этих церквях дозволено было содержать места и дома, где бы можно было хранить и продавать привозимые товары. Сверх того, гермейстер, архиепископ рижский, епископ дерптский и совет города Дерпта дали обещание не только письменным актом, но и с клятвою выплатить в три года должную царю дань. Ливонцы забыли свои обещания. Русские церкви превратили в казармы, шинки и непристойные места, сожгли и осквернили иконы Спасителя, апостолов и святых мучеников, отняли у русских купцов их амбары и свободную торговлю, нарушили их старые права и преимущества. Мы несколько раз увещевали их письмами и посылками — все наши увещевания они презрели. И потому-то мы были вынуждены послать нашу военную силу, искать свою правду, чтобы заставить их опомниться; и если теперь они страдают от меча и огня, то вина в том лежит на них самих».

— Сильно и убедительно сказано. И хорошо, что император внял сему откровению. Нам бы с империей здесь не совладать, — отозвался Даниил.

В самом Дерпте, уже находившемся в осаде, шли жестокие религиозные распри, которые мешали горожанам дружно встать на защиту города. Католики бранили лютеран.

— Мало на вас бед, ещё больших хотите, — говорили католики. — Да не с тех ли пор постигло нас московское разорение, как вы переменили веру и перешли в учение Лютерово?

В конце концов религиозные споры прекратились, и горожане решили вместе с войском биться не за веру, а за отечество. Но тут опять возникли споры, потому что земля ливов не была отечеством для немцев.

Но было уже поздно и спорить, и собираться с силами. Русичи устали от стояния в осаде и начали готовиться к штурму города. Они сосредоточили свои силы у ворот святого Андрея, и эта честь выпала передовому полку Даниила Адашева. За несколько дней и ночей перед воротами и вдоль стен вправо и влево был насыпан большой земляной вал. На него вкатили пушки и принялись обстреливать город. Немцы отвечали редко, испытывая недостаток пороха и ядер, хотя в Дерпте стояло в башнях, на стенах и на площадях более пятисот пушек. В русском войске было меньше пушек, но к ним припасли достаточно ядер и зарядов, чтобы разрушить крепостные стены и сам город. Два дня над ним гулял грохот орудийных выстрелов, ядра разрушили башни, стены, многие дома. Над городом стоял такой дым, что с крепостных стен не было видно русских позиций. А там шли последние приготовления к штурму и уже к самым стенам были придвинуты туры и притащены осадные лестницы.

Немцы отважились сбить русских с позиций у ворот святого Андрея и подготовились к вылазке. Однако охотники Степана Лыкова, затаившиеся у самых ворот, услышали близко к ночи топот сотен ног, отрывистую речь и предупредили тысяцкого, что противник намерен выйти ночью из крепости. Когда об этом доложили Даниилу, он велел Степану поставить против ворот шесть пушек и приготовить на каждую по пять ядер. Ещё велел послать ко рву близ ворот две сотни воинов и поставить за пушками сотню.

Ждать пришлось до глухой полуночи. Но вот опустился мост, легонько проскрипели ворота, открылись, и из них плотной массой пошли пешие воины. Но лишь только первые воины спустились с моста, как в их ряды врезались пушечные ядра. За первым залпом прозвучал второй, третий, сбоку от рва полетели в немцев стрелы, пули из пищалей. На мосту всё смешалось, воины падали в ров, пытались бежать вперёд — тут их поджидала смерть, — рвались обратно в крепость — оттуда напирали новые ряды воинов. В крепости наконец одумались и раздались команды: «Назад! Назад! Быстрее!» Провожаемые ядрами, выстрелами из пищалей и луков, немцы скрылись в крепости. Вылазка врага, не вылившись в действие, была жестоко прервана.

Пошла третья неделя осады Дерпта. Русские воины уже насыпали такие валы земли, что с них можно было стрелять не только по стенам, но и по городским улицам, площадям. Начались новые мощные обстрелы Дерпта из пушек. Ядра губили воинов на улицах города, падали на крыши домов, разрушая их. После трёхдневного обстрела князь Пётр Шуйский послал воеводу князя Юрия Репнина к воротам города с требованием начать переговоры о его сдаче. Немцы выстрелили в воеводу, шедшего с белым флагом, из лука. Это было кощунство по отношению к законам войны, и в девятом часу утра князь Пётр Шуйский велел вновь открыть огонь из всех орудий. К полудню он был прекращён. Из ворот Дерпта вышел человек и белым полотнищем призвал русских не стрелять в него. Князь Пётр Шуйский вновь послал к нему Юрия Репнина. На этот раз переговоры состоялись. Епископ Хеннинг принял предложение князя Шуйского «посидеть за столом» и обговорить условия сдачи города. Он предложил начать разговор через два дня: епископ всё ещё надеялся на военную помощь Дерпту. Но его надежды лопнули, когда русские на другой день утром пропустили в крепость гонца с письмом от гермейстера. Гонцу позволили свободно войти в город лишь после того, как главный воевода Пётр Шуйский познакомился с содержанием письма. Когда епископ Хеннинг и его окружение прочитали письмо и его суть дошла до горожан, в Дерпте начались волнения. Католики кричали: «Лучше испустить дыхание, чем сдать город и потерять свободу!» Лютеране порицали католиков: «Умирайте без нас. Мы хотим уйти из города. Пусть нам откроют ворота!»

Пётр Шуйский, узнав о столкновении католиков и лютеран, послал в Дерпт грамоту, в которой говорил, что никого не принуждает принимать подданство русскому царю, всем даётся добрая воля. Кто пожелает, тот может вольно уйти в Германию.

Видя всю безнадёжность защиты города, епископ Хеннинг и городской совет дали согласие сдать город и попросили у князя Шуйского лишь время составить условия сдачи Дерпта и сохранения свобод и привилегий горожанам и всем, кто присягнёт на верность русскому царю. Князю Шуйскому было передано два документа с условиями: один — от городского совета, другой — от епископа Хеннинга. Условия епископа отражали озабоченность только в отношении себя и своего окружения. Он просил во владение монастырь Фалькенау и все земли вокруг него. Ещё просил дом в Дерпте, свободный от постоя русского войска, и требовал подводы в случае выезда в Москву. Он просил также избавить католиков от посягательств на их веру. Для дворянства епископ выпрашивал спокойное проживание в Ливонии при своих имениях. Городской совет просил победителей лишь об одном: чтобы жителям были сохранены все привилегии и права, существовавшие до сдачи города. Они же будут послушными подданными Русского государства — было заявлено в условиях.

На церемонию сдачи Дерпта собрались все воеводы и тысяцкие с русской стороны и все члены городского совета Дерпта, епископ, священнослужители — с немецкой. Алексей Адашев, который ждал этого часа две недели и рьяно помогал главному воеводе в переговорах, наконец-то дождался и получил целовальную грамоту с присягой на верность Дерпта и всей Ливонской земли, освобождённой за время похода до берегов Балтийского моря, Русскому государству и царю Ивану Четвёртому Васильевичу. Адашев считал, что первый период войны завершён успешно.

Однако передача Дерпта из рук в руки чуть было не сорвалась. Епископ Хеннинг потребовал, чтобы их условия сдачи города были заверены золотой печатью московского государя. У князя Шуйского не было золотой царской печати. Её держал в своих руках дьяк Игнат Михайлов. Знал Шуйский, что этот дотошный человек так просто не приложит государеву печать к бумаге: ему подай список с той бумаги. Чтобы выйти из трудного положения, он попросил сперва записать все условия передачи города на русском языке, сказал епископу:

— Вот государев человек боярин Алексей Адашев. Он знает вашу речь и всё изложит по-русски. Тогда и будет печать, ежели мы найдём, что всё как следует.

Епископ оставил в распоряжение Алексея Адашева немца, знающего русскую речь.

— Зовут его Кунц, он и поможет вам, — сказал Хеннинг.

Прошёл ещё один день. А на другое утро дьяк Михайлов трижды прочитал условия сдачи Дерпта и, помолившись в шатре Шуйского на пустой угол, поставил царскую печать и передал один список служителям епископа.

Спустя какой-то час ворота крепости открылись и выехал епископ Хеннинг. «За епископским поездом начали выезжать бюргеры со своими семьями в нагруженных повозках; за ними выходили военные люди с оружием… Когда они все уже удалились от города, князь приказал, чтобы к нему приехал бюргермейстер, ратманы, выборные от городских общин — провожать его самого в город».

Вскоре явились все, кого звал князь Пётр Шуйский. Он сел на коня и направился в город. За ним ехал воевода Даниил Адашев с мирным знаменем в руках, последовали все другие воеводы. Тысяцкие Степан Лыков и Иван Пономарь поставили караулы на рынке, на улицах. Наконец были распахнуты ворота замка, и вскоре над Дерптом развевалось на ветру русское знамя. Так, к концу лета 1558 года пали Нарва и Дерпт, многие другие крепости, русские войска заняли берег Балтийского моря на пространстве более ста вёрст. Продолжалось наступление на Ригу. Русские войска дошли до рубежей Восточной Пруссии и Литвы.

В эти летние дни славных побед русского войска в Прибалтике в царском дворце шло ликование. Царь Иван Васильевич лично встречал гонцов с вестями из Ливонии. Он удостаивал их царской трапезой, подносил им богатые дары. С кремлёвских стен о каждом приезде гонцов возвещали стрельбой из пушек. В тот день, когда дошла весть о взятии Дерпта, государь приказал открыть все кабаки, и там угощали москвитян водкой за царский счёт. Когда вернулся Алексей Адашев, царь устроил пир, и налил себе и Адашеву с Сильвестром по кубку морской воды и с приговоркой: «За здравие, за победу», — выпил её.

А через две недели после возвращения в Москву Алексея Адашева из Прибалтики прибыл и его брат Даниил с тысячей русских воинов. Причиной тому послужила ночная беседа братьев накануне отъезда Алексея из Дерпта. Они расположились в брошенном бюргерами богатом доме, сидели в столовой, пили пиво местных пивоваров, и Даниил поделился своими сокровенными размышлениями:

— Я, Алёша, по ночам в последнее время долго не могу уснуть. Мысли беспокойные мешают. О Глаше много думаю, сердце что-то щемит. Тут как-то сон приснился, будто стою я на берегу зимней реки, а внизу две старые женщины в чёрном ведут Глашу нагую, подвели её к проруби и толкают. Я закричал и проснулся. Так мне было тяжело!

— Но это лишь сон, Данилушка. Дома у тебя всё хорошо. Правда, когда я уезжал из Москвы в Ливонию, слухи о каком-то поветрии гуляли по стольному граду: будто то в одном краю, то в другом люди за три дня сгорали. Но ведь это слухи. А мысли-то твои о чём?

— Понимаешь, боюсь их и выразить. Жажда меня томит, братец, рвусь я в поход аж в саму Крымскую орду. И всё у меня в мыслях стройно получается. Будто войско при мне большое и, как великий князь Олег ходил на Царьград, я веду свою рать по Днепру на стругах и ладьях в Крымскую орду. И думаю, ежели Олег мог посадить на суда шестьдесят тысяч воинов и дойти до Царьграда, почему нам не попытаться? Вот какие шалые мысли у меня гуляют.

Алексей слушал брата внимательно, не перебивая и, одарённый розмыслом богаче Даниила, пришёл к мысли о том, что Даниил не на песке строит свой дом: крепкие опоры под его размышлениями. Чудом назовут этот воинский подвиг русичи, если он вломится с моря в Крым — эту неприступную твердыню, как считают крымцы, отгороженную от Руси шестивёрстным перекопом. «А что скажет царь, ежели ему выложить жажду Даниила?» — подумал Алексей, но сказал брату всё-таки о другом:

— Понятна мне твоя воеводская жажда, и ты ясно мыслишь. Возможно было бы такой поход учинить, ежели бы у нас силёнок было побольше. Великий князь Олег был тогда посильнее царя-батюшки. Да может, придёт время, когда мы войдём в Крым и разметаем Крымское ханство.

— Придёт, поди, такое время, Алёша. Ведь я только мыслями богатею, себе покоя не даю.

Однако всё повернулось так, как братья и не ожидали. Вернувшись в Москву, Алексей Адашев нашёл-таки благоприятный час поговорить с Иваном Васильевичем, рассказал ему о жажде брата побить крымцев в их логове. А закончив, заметил мимоходом:

— Да всё блажь моего брата, не так ли, царь-батюшка?

И в этот миг в глазах царя Ивана вспыхнули гнев и высокомерие.

— Не смей осуждать то, что сказано братом. Мне сие оскорбительно, Алёшка. Ну-ка, зови из Ливонии воеводу окольничего Даниила Адашева ко мне. Он моё мышление подтвердил!

Иван Васильевич ещё бушевал, предположения всякие строил. Алексей Адашев радовался тому в душе. «Даст Бог, не Даниил, так кто-то другой пойдёт в Крым, дабы показать ордынцам нашу силу».

Но надо было выполнять повеление царя Ивана Грозного и вызывать из Прибалтики в Москву так искромётно пожалованного в окольничие брата Даниила.

Вызов в Москву показался Даниилу вовсе неожиданным. Он уже готов был отправиться с полком под Ревель, когда в Юрьев — так повелением царя стали вновь называть Дерпт — примчался гонец. Главный воевода Пётр Шуйский позвал Даниила в замок.

— Пришло повеление государя-батюшки быть тебе с тысячей русичей немедленно в стольном граде.

— С чего бы это, батюшка-воевода?

— Вот уж, голубчик, чего не ведаю, того не могу сказать, — усмехнулся князь. — Передал же гонец, что царь зовёт к себе окольничего Даниила Адашева и непременно с тысячей русских воинов. Понял, окольничий? — сделал ударение на последнем слове князь Шуйский.

Даниил смутился. Как было не понять. Раз царём дано ему окольничество, значит и зовёт его царь по благому делу. Обрадовался оказанной чести. Лестно ему было в тридцать один год получить чин окольничего. Да вспомнил последнюю беседу с братом и подумал, что тому и причина понятна.

— Спасибо, батюшка-воевода, за добрую весть. Кому же мне полк передать, кроме первой тысячи?

— Вот первому тысяцкому и передай, а там разберёмся.

Однако не мог Даниил расстаться с Иваном Пономарём и со Степаном Лыковым, подсказывало ему сердце, что они будут нужны ему. Подспудно возникла у Даниила провидческая мысль о том, что вызов в Москву связан с его жаждой совершить поход в Крым, и он, поверив в своё предчувствие, сказал Шуйскому:

— Оказия тут выходит, батюшка-воевода. Должен я взять с собой тысяцких Ивана Пономаря и Степана Лыкова. Причина тому позже будет тебе ясна. А вот третий тысяцкий Варлам Котов достоин принять полк. Он из боярских детей.

— Пришли его ко мне, я посмотрю.

— Так и сделаю. И ещё, батюшка-воевода. Должно мне взять с собой всех моих вотчинников. В них тоже великая нужда будет.

— Этак ты весь полк уведёшь. Сколько других мужиков в иных тысячах?

— Всего двадцать семь человек. И все охотники. Без них я в любом деле, как без рук.

— Ладно, бери. На них ты имеешь свою волю. Благословляю тебя в путь, на удачу. Видимо, знатное дело приготовил тебе царь-батюшка. — Пётр Шуйский обнял Даниила и перекрестил его. — С Богом иди.

Покинув замок, Даниил отправился в казармы, где стоял полк. Позвал Ивана и Степана.

— Вот что, други, собирайтесь в путь. Ноне же в ночь уходим в стольный град. С нами идёт твоя тысяча, Иван. А ты, Степан, собери по полку всех борисоглебских. Там их, по-моему, двадцать семь человек.

Иван и Степан удивлённо переглянулись.

— Эко, право, выходит, война кончилась для нас! — воскликнул Степан.

— Эта, может, и кончилась, да другая окажется на носу, — заметил прозорливый Иван.

— Верно говоришь, Ванюша. Нам ещё рано на покой. Повторяю: борисоглебских никого не забудьте.

Так и собирались в путь побратимы, ещё не ведая, что их ждёт впереди. Благодатной августовской порой, почти через два военных года, Даниил и его побратимы возвращались домой, где воеводу ждала новая утрата.

Спустя два дня, как вернулся Алексей из Дерпта и сказал Глаше, чтобы она ждала возвращения своего ненаглядного, добавив при этом, что через две недели он расцелует её. Глаша решила сходить на базар и купить Даниилу какие-либо обновки в подарок.

День был жаркий. Пока она ходила с дворовой девицей Стешей по торгу, жаждой замаялась. Подошла к торговке напиться грушевого квасу со льда. Выпила от души баклагу, Стеше взяла такую же. И пошли они, довольные, дальше — искать подарок. Купив обновки, яловые сапоги-вытяжки и атласную рубаху, Глаша со Стешей отправились домой. В пути Глаша почувствовала себя плохо. Горло ей будто жгутом перехватило, и она стала задыхаться. Стеша ещё довела её до дома. В покоях поднялся переполох. В опочивальню, где задыхалась Глаша, сбежались Анастасия, Ульяна, Анна, Тарх и Оля. Все суетились, не зная, что делать. Глаше давали пить, но она не могла проглотить воду. Ульяна заставила её открыть рот, а как заглянула, так и обомлела: горло у Глаши внутри распухло и даже вывернулось на язык. Дышать ей было всё труднее. Анастасия послала Стешу за знахаркой, живущей по соседству. Та прибежала, постукивая палкой об пол, прогнала всех от постели, заглянула Глаше в рот, принялась чинить заговор от «болести». Билась с нею долго, но ничем не помогла.

Дочь Алексея Анна, девушка спокойная и здравая, сказала Анастасии:

— Матушка, я сбегаю в Кремль, к батюшке. Пусть он привезёт доктора от царя.

— Сбегай, доченька, сбегай!

Вскоре Алексей привёз царского лекаря Линсея. Осмотрев задыхающуюся Глафиру, он сел возле неё на табурет, долго сидел молча, потом сказал тихо и печально:

— Сие есть горловая горячка, и мы против неё бессильны. Молитесь Богу, может, он сотворит чудо. Ещё детей поберегите. Это поветрие.

Линсей уехал. Знахарка ушла. Ульяна позвала из ближайшей церкви Благовещения Богородицы священника, попросила его читать молитвы во спасение страждущей. Старенький священник простоял у постели больной весь вечер и почти всю ночь, творя молитвы. Под утро сам упал от изнеможения. Но в его глубокой памяти не нашлось целительной молитвы. Анастасия доставила откуда-то знахаря. Он привёз с собой множество зелий, спасающих от разных болезней, но от горловой горячки у него ничего не было. Шёл день за днём, а болезнь не отступала от Глаши, и её дыхание с каждым часом становилось прерывистее, лицо багровело. Она металась на постели уже без сознания. И умирала.

Утром на рассвете десятого дня лицо её вдруг просветлилось, она открыла глаза, прошептала:

— Простите, родимые, прости, Данилушка. Береги деток. — И дыхание её прервалось. Ныне сказали бы, что наступил паралич сердца.

Анастасия, ещё не веря в случившееся, прикоснулась ухом к груди умершей и, не ощутив в ней движения жизни, поднялась, отошла к окну и зарыдала. Собрались все обитатели дома, и никто не сдерживал слёз. Ушла из жизни чистая душа, чтимая в доме Адашевых всеми.

В тот день, как вернуться Даниилу в Москву, с утра гроб усопшей привезли в церковь Благовещения Богородицы, состоялось отпевание. После полудня гроб поставили на убранную чёрным бархатом подводу, запряжённую парой чёрных лошадей, и кортеж медленно направился к Новодевичьему кладбищу. Там в тени лип и берёз была уже выкопана могила. Священник вновь приступил к отпеванию покойной.

В это время Даниил привёл весь отряд своих вотчинников и друзей в Сивцев Вражек. Уставший от утомительной и быстрой езды, но возбуждённый до крайности, он соскочил с коня, распахнул ворота, побежал в дом. Заметив закрытое чёрным полотном зеркало, замер на пороге. Он почувствовал глухую тишину в палатах, и сердце у него остановилось. В это время за его спиной послышался какой-то шорох. Даниил повернулся и увидел постаревшего, согбенного дворецкого Онисима. Тот подошёл, шамкая, и упал на колени перед Даниилом.

— Что случилось, Онисим? — склонившись к нему, спросил Даниил.

— Горе у нас неизбывное: супружница твоя славная, наш ангел светлый почила.

— Когда? Как? — крикнул Даниил, опускаясь рядом на колени.

— Ветрянка-удушница её убрала. Три дня, как преставилась, а ноне на Новодевичьем…

Даниил понял: все домашние там, на кладбище. Он выбежал из дома, подбежал к своему коню, вскочил в седло и, рванув коня, вылетел за ворота. Степан лишь крикнул Пономарю: «Будь здесь!» — и умчал следом. Он не упустил Даниила из виду и скакал в полусотне сажен за ним. Он понял, что случилось какое-то несчастье, но не позволил себе спешить с утешениями.

Адашев прискакал на Новодевичье кладбище в тот час, когда служители подняли гроб на верёвках и понесли его к могиле.

— Стойте! Стойте! — закричал Даниил ещё издали.

У могилы все замерли и обернулись на крик всадника. А он, соскочив с коня, не видя никого и ничего, кроме гроба, подбежал к нему и упал на колени на свежую глину, возле гроба. Мать Ульяна пришла в себя, едва увидев сына, подошла к нему и опустилась рядом.

— Сыночек, горе-то какое, — заплакала она.

— Матушка, я хочу её видеть, — сказал Даниил и попытался поднять крышку.

Она была уже приколочена, и не было инструмента, чтобы открыть её. Кто-то из служителей схватил заступ. Но тут появился Степан. Он обнажил саблю, осторожно вставил клинок между домовиной и крышкой и медленно снял её.

Глаша лежала как живая. Красивая, спокойная, и губы её, казалось, улыбались. Может быть, на них так и осталось её последнее слово — «Данилушка». Даниил упал ей на грудь, взял в руки её лицо и замер. Но вот его плечи дрогнули, и он зарыдал. Потом рыдания прекратились. Степан подошёл к Ульяне, помог ей встать, затем помог и Даниилу, обнял его за плечи.

— Пострадай, побратим, пострадай, — тихо сказал Степан.

Служители вновь закрыли гроб и опустили его в могилу.

Упали на крышку первые горсти земли. И вот уже вырос холмик. На него положили ветви елей, цветы. Поставили икону, зажгли лампаду. Можно было уходить, но Даниил словно окаменел и продолжал стоять рядом с могилой. К нему подошёл Тарх, прижался к боку. Даниил обнял его, тихо сказал:

— Прости, сынок, что не уберёг твою матушку.

— Жалко матушку. Как мы без неё… — отозвался сын.

— Жалко, сердешный.

Казалось, Даниил только теперь понял, насколько дорога была ему Глаша. Она сумела восполнить потерю первой юношеской любви и за минувшие годы жизни, кроме радости, ничего не приносила.

За Даниилом и Тархом стояли все их близкие. Не было лишь Алексея: он уехал дня три назад с царём в Троице-Сергиеву лавру на моления в честь победы над Ливонией. Степан посмотрел на уставшие, заплаканные лица близких и понял, что пора увести Даниила с кладбища. Он встал рядом с Даниилом.

— Идём, побратим. Как бы матушке плохо не было, изнемогает она. Да и Глашины родители не лучше…

— Да-да, простите меня. Такая боль…

По пути с кладбища Даниил, однако, вспомнил о своих ратниках, попросил Степана:

— Порадейте за воинов, брат. Отвезите с Иваном в казначейство оружие. Как получите деньги, поделите их на всех. Завтра же отправьте в Борисоглебское, домой.

— Исполним, воевода. Ноне же и в казармы их отведём.

— Не надо. У нас в людской места хватит.

Вернувшись домой, Даниил впал в глубокое уныние. Ничто ему не было мило. Даже дети не радовали, не могли развеять грудную боль. Он попробовал было унять её водкой, но, сколько ни пил, легче не становилось. Он казнил себя за то, что мало принёс Глаше отрады, мало дал светлых дней. Она жила, считал он, по его вине не как замужняя, а как вдовая. Его потянуло в храм, и только там, в молитвах, он почувствовал, как слабеет боль, как становится легче на душе. Может быть, это пришло от мысли о том, что Глаша скончалась с улыбкой на лице. Выходило, что она не была несчастна.

На пятый день после похорон вернулся вместе с царём с богомолья брат Алексей. Оказывается, царь Иван Васильевич из лавры поехал в городок Воскресенск на реке Истре, где, дерзостью одержимый, задумал построить Новый Иерусалим. Алексей возвратился под впечатлением этой поездки. А когда стал свидетелем горя, постигшего Даниила и всю семью, повёл себя как-то растерянно, не знал, о чём говорить, что делать. Чуть позже выяснилось его смятение. Царь Иван Васильевич повелел новому окольничему Даниилу Адашеву быть на другой день утром в Кремле. Понимал Алексей, что сейчас, в дни глубокого горя, кощунственно было беспокоить Даниила. За трапезой он всё-таки сказал:

— Брат мой любезный, не знаю, как нам быть. Царь-батюшка зовёт тебя завтра в Кремль.

Даниил посмотрел на Алексея тяжёлым и мрачным взглядом. Никогда подобного взгляда Алексей у Даниила не встречал, и тот словно не слышал сказанного, промолчал. Алексей в этот день больше не пытался завести речь о том, по какой нужде зовёт царь. Но на другой день, чуть свет, он пришёл к брату в опочивальню, присел на ложе. Даниил лежал на спине, бездумно смотрел в потолок. Алексей тихо заговорил:

— Я понимаю твоё горе, сердешный. Но боль твоя схлынет, ежели ты окунёшься в дела. Лишь усталость до одури избавит тебя от дум о случившемся. Я бы упросил царя о милости не побуждать тебя приходить к нему до девятого дня, но это тебе, Данилушка, не на пользу.

Даниил понял, что брат прав. Съест он сам себя, ежели будет исходить думами о постигшем его горе. Он протянул к Алексею руку, положил на колено и сильно сжал его.

— Я иду с тобой, Алёша. Ты прав, это лучшее зелье от моей боли.

— Спасибо, славный. Нам бы с тобой быть в опале, если бы мы не пришли к государю. И ещё у меня к тебе просьба. Царь заведёт с тобой разговор о походе в Крым. Я ещё не знаю, ты или кто другой поведёт рать туда, но очень прошу тебя: прими сказанное им, будто это он придумал сходить к крымчанам морем, а не ты.

— Скажу, Алёша, как просишь. Где наша не пропадала. А кто пойдёт, не так уж важно. Главное, чтобы у того воеводы была светлая голова. Я же хоть ратником отправлюсь в Крым.

— Ещё скажешь — ратником! Да твоей голове цены нет в ратном деле, а ты… — повеселел Алексей.

И Даниилу стало как-то легче дышать. Слава богу, подумал он, что родившаяся в нём жажда нашла себе утоление в другом человеке. Поднявшись, Даниил оделся как должно, натянул новые сапоги, подарок Глаши, и отправился следом за братом в поварню заморить червячка после долгого отвращения к пище.

А у крыльца их уже ждали стременные, держа под уздцы двух ногайских коней. Ехали шагом. Даниил смотрел на Москву как будто впервые. Всё-таки она меняла свой облик с каждым годом, хорошела, как девица на выданье.

Царь Иван Васильевич был на три года моложе Даниила, однако выглядел значительно старше его. Но в эти дни после победы над Ливонским орденом он имел горделивую осанку и гордый взгляд, и это делало его моложе. Царь принял братьев в покое, где у него хранились книги. Храм книг — так он называл этот покой. Иван Васильевич сидел в кресле, и неподалёку от него стояли ещё два кресла, попроще, в одно из которых он и усадил Даниила, тем самым дав понять Алексею, что тот при беседе не нужен. С лица Даниила ещё не сошла печаль, и царь заметил это.

— Чем удручён, сын Адашев? — спросил он.

— Неделю назад, государь-батюшка, моя супруга Глафира преставилась. Прискакал из Ливонии и увидел, как гроб с покойной в могилу опускают.

— Сочувствую тебе, сын Адашев, ой как сочувствую. Моя-то Настёнушка тоже болями мается, а никто не скажет, что с нею. Ох, Господи, грехи наши… — как-то просто произнёс царь и вздохнул: — Все мы под Богом ходим.

— Истинно, государь-батюшка, под Богом. И сгорела-то она за полторы недели, — отозвался Даниил.

Они посидели некоторое время молча, потом царь повёл речь.

— Ты, сын Адашев, славно воевал в Ливонии, и за то тебе окольничество мною дано. Токмо служба твоя на том не кончилась. Порадей за царя и отечество, пока силы есть.

— Слушаю, государь-батюшка, готов послужить.

— Так вот я о крымских ордынцах. Ноне они опять мои земли терзали. Доколь терпеть?! И мыслю я так: нужен мне воевода, которых сходил бы в Крым и наказал моим именем разбойников. Ты многих воевод знаешь и по Казани и по Ливонии, может, назовёшь кого, способного достичь Крымской земли?

— Боюсь, государь, ошибиться, но вот двоих бы назвал. Да они тебе ведомы.

— Кто же?

— Это боярин Алексей Басманов и князь Андрей Курбский.

— Славные воеводы, да токмо один слишком горяч, а другой расчётлив. Нет, я их не пошлю в такой важный поход.

— Тогда уж и не знаю, что сказать. Другие, способные послужить отчизне через Крым, мне неведомы.

— Эко, право, как Русь оскудела доблестными воеводами. Выходит, со времён великих князей Олега и Святослава у нас не возросло подобных.

Даниил понял, что Иван Васильевич затеял игру. Он умел это делать: напустить туману, а потом одним взмахом руки развеять его. Даниил склонил голову и невольно улыбнулся. Царь заметил эту улыбку.

— Чему это ты, сын Адашев, заулыбался, в чём моя оплошка?

— Да ни в чём, царь-батюшка. Занятно говоришь. Я так вот и не знал, что великие князья Олег и Святослав ходили в Крым.

— Я того не говорил, что в Крым. Это ты про Крым голову себе морочишь. Помню же, у тебя и невеста в Крыму сгинула. Ну так как, поймался? Не крутись в кресле!

— Ан нет, царь-батюшка, не кручусь. Уж лучше скажи прямо, зачем я понадобился?

— Все вы, Адашевы, прямоту любите. Право же, я с тобой поиграл малость. Да вижу, коль улыбаешься, так это тебе на пользу. Да, великая потеря у тебя случилась. А жить-то надо. Вот я и думаю, что сейчас тебе самое время готовиться к походу в Крым. И скажу тебе без лукавства: мы с тобой вместе выстрадали жажду сего похода. Не меньше десяти лет я страдаю жаждой этого похода. Выходит, и ты с той поры. Так вот тебе моё государево слово: иди домой, садись за стол, брата в помощь позови и распиши мне по буквицам всё, как мыслишь ты совершить Крымский поход. Крымский, запомни, с большой буквицы. Сочту доступной исполненную тобой отписку — быть тебе главным воеводой, поведёшь в стан ордынцев рать. Нет — тогда не взыщи.

— Спасибо, царь-батюшка, за доверие. Одна у меня просьба, государь. Исполнишь её — пойду в Крым, как сказано тобою, нет — простым ратником отправлюсь.

Иван Васильевич посмотрел на Даниила, словно не узнавая его, и повторил:

— Ох, Адашевы, ох, порода! Говори же, в чём твоя просьба?

— Сколько у меня будет ратников, я пока не знаю, но хочу их набирать сам, где сочту нужным.

Царь покачал головой, усмехнулся недобро.

— Ну и ну! — И тут же воскликнул: — А ведь ты прав! Дам тебе такую волю. Иди, готовь отписку. Да не мешкай! И помни, что всё говоренное здесь есть государева тайна. Крест заставлю целовать! — строго добавил Иван Грозный.

— Царь-батюшка, мне посильно хранить тайну, — ответил Даниил.

До девятого дня памяти об усопшей Глаше Даниил всё-таки не взялся за дела. Два дня подряд ходил на кладбище и там молился, свечи ставил в храме Новодевичьего монастыря, денежный вклад в обитель сделал, прощения просил у Глаши за то, что покидал её часто. Повзрослевший Тарх не отставал от него ни на шаг, целые дни был рядом, молчаливый и настороженный, будто чувствовал новую разлуку с отцом. Однажды он спросил Даниила:

— Батюшка, зачем тебя царь к себе позвал?

Даниил был озадачен. Он не мог сказать правду. Над ним довлела тайна похода. Но и лжи он не терпел. Да так и должно быть. Никому пока не было ведомо, что задумали царь и воевода. Лишь Алексей знал о том, но сие было положено ему по долгу службы. Сам Даниил боялся проговориться даже во сне. Знал он: насколько останется в тайне вся подготовка к походу, настолько надёжнее будет добыт успех. Сказал сыну полуправду:

— О войне мы говорили с царём-батюшкой.

— Это как ты воевал в Ливонии? Мне дядя Степан рассказывал, как лихо вы били рыцарей.

— Так и было, Тархуша.

А после панихиды на девятый день, после слёз, пролитых родителями Глаши и Ульяной, да и самим Даниилом, начались воеводские будни, которые полностью поглотили Даниила и его друзей. Два дня Даниил и Алексей составляли царю отписку. Алексей даже принёс из Кремля описание берегов Крыма. Они писали обо всём: о том, как надо добираться до Крыма, где лучше высадиться, какими путями пройти по Крымской земле, что нужно для успешного проведения похода. Не во всём братья сходились с полуслова. Спорили, доказывали друг другу свою правоту. Алексей утверждал:

— Тебе, Данилушка, надо просить рать у царя по крайней мере в пятнадцать — двадцать тысяч сабель.

— Побойся Бога, Алёша! В обузу непомерную такая рать будет, а проку — на грош.

— Почему это? Сколько же ты мыслишь взять?

— Я уже всё взвесил. Ежели пойду, то поведу всего лишь два полка. Это не больше восьми тысяч. Но я хочу, чтобы они во всём походили на летучие, ертаульские полки.

— Господи, да эту горстку крымчаки тотчас растопчут копытами!

— Как сказать! Я уже поведал царю-батюшке о том, что буду набирать ратников сам. Я попрошу у наместников Новгорода, Пскова, Вологды, Каргополя, Ярославля, Костромы только тех охотников, которые способны ходить и на волка и на медведя. Ты улыбаешься? Напрасно. На Руси такие молодцы в каждом селении есть. Для них лесная пуща, водная гладь, овраги, горы — всё родная стихия.

— Да не наберёшь ты таких витязей!

— А в этом ты и Разрядный приказ должны мне помочь. С такими ратниками мне сподручно будет воевать в Крыму и устрашать многие тысячи крымчаков.

— Не знаю, не знаю. Ведь они будут пешие, а что может сделать пеший ратник против конного?

— Ты, Алёша, не военный человек и не ведаешь, что может сделать охотник с конным воином. Ему достаточно вырубить рогатину и взять её в руки, как он будет неодолим.

Спорили братья и по поводу оснащения похода.

— Ежели ты думаешь идти в Крым водным путём, надо сегодня же строить сотни судов — ладей, стругов, а кому это посильно?

— Думали об этом. Мы попросим у Новгорода и Пскова столько ладей и стругов, сколько у них есть на продажу к будущей весне. Пусть они выведут их на Днепр — там и выкупим. Но и воины почивать на лаврах не станут. Мы придём на Днепр и там, в пущах, сами построим столько стругов, сколько нам будет недоставать.

— А время? Где ты найдёшь столько времени, чтобы построить двести — триста стругов?

— Я мыслю так, Алёша. Ежели у меня будет восемь тысяч ратников, то на каждый струг я сумею посадить по двадцать два человека плюс кормчий. Так вот, придя к Днепру, каждые двадцать три человека срубят себе по стругу. Разве не посильно им вытесать из дерев по два бруса на человека за неделю? Всего два четырёхсаженных бруса! А разве не хватит им недели связать эти брусья в струг? Да ты же помнишь, что борисоглебцы за четыре дня вчетвером лодку осиливали.

— Помню, но она была всего на шесть человек, — улыбнулся Алексей воспоминаниям отрочества.

В конце концов в спорах за истину братья составили очень пространную отписку. Они учли все: сколько нужно топоров, смолы, конопатки, вёсел, щитов, сабель, стрел, луков, пищалей, сколько продовольствия и, главное, пароконных подвод, чтобы всё имущество, все материалы доставить на Днепр, к тому же тайно от ордынцев.

— Внушительно и страшно, — подвёл черту под двухдневным трудом Алексей.

— Право, страшно. Что нам скажет царь-батюшка, — вздохнул Даниил.

Договорились так: Даниил не идёт в Кремль с отпиской, её отнесёт Алексей и первый удар примет на себя, ежели он последует. Однако в душе Даниил надеялся на успех. Царь примет отписку и даст ей ход, потому как она утолит хотя бы малую толику его жажды показать Крымской орде свою силу и доказать уязвимость орды. Тут можно сказать, размышлял Даниил, что ежели не сегодня-завтра на Крымский полуостров придут восемь тысяч ратников и посеют в орде смятение и страх, то в будущем, через год-другой, туда может прихлынуть и стотысячная рать. Конечно, Даниил понимал, что это пока призрачное желание, но будущее — это не два-три года впереди, а десятилетняя упорная подготовка, как было при завоевании Казанского царства.

С уходом Алексея на службу время у Даниила потянулось муторно. Наконец он отправился с Тархом и Олей к Ивану. День был пасмурный, всё выглядело вокруг серым, примоченным ночным дождём. А у Ивана в доме было светло, уютно, празднично.

— Мы ведь ждали тебя, Данилушка, вспоминали минувшее. Я Даше только что рассказал, как мы с тобой и с ратью Нарву переплывали да из воды на немцев бросились.

— Было, помню, да и впрямь минуло, — отозвался Даниил.

Тарх с Данилкой сразу затеяли игру. Оля ушла к Даше, прижалась к её коленям. А Даниил грелся под лучами чужого семейного благополучия. Он не завидовал Ивану и Даше, а радовался за них. И грустил, что скоро вновь прервёт их «медовый месяц»: «Как пить дать, прерву». Сердце вещало, что там, в Кремле, у брата Алексея всё идёт должным путём и он, Даниил, впряжёт себя и друзей в тяжёлую военную повозку.

Даниил и Иван также на сыновей любовались. Семилетний Данилка ни в чём не уступал девятилетнему Тарху, похоже, взял себе силу у батюшки. «Вот и ещё один славный ратник растёт на Руси», — почему-то подумал Даниил только о своём тёзке. Странным это показалось ему, будто судьба Тарха его не волновала. Но тут Даша позвала гостей к столу.

— Милости просим, чем богаты, тем и рады, — пропела она, улыбаясь тепло и ласково.

«А ведь красы-то особой в ней нет, да вот душевностью берёт», — подумал Даниил, присаживаясь к столу.

Даниил с Иваном выпили хлебной водки. Правда, Иван не увлекался ею, налегал на сыту, на квас. А у Даниила, как он стал за собой замечать, от крепкого хмельного хмарь и холод из души выветривались, горе размывалось. В эти мгновения он вспоминал Алексея Басманова, как тот заливал своё горе баклагами. «Не приведи Господь», — подумал он и на второй кубок посмотрел с опаской. Да может быть, и выпил, если бы в сей час в дом Голубевых не вломился — по-другому и не скажешь — Алексей Адашев.

— Простите, добрые хозяева, что незванно явился. Братца по всей Москве разыскиваю. Нужда в нём.

Даша попыталась усадить Алексея к столу.

— Самое время за трапезу сесть, — уговаривала она его.

— Уважил бы, Дашенька, да не могу. Говорят, что делу время, потехе — час. — Алексей положил руку на плечо Даниилу. — Идём, братец, идём. Зовут тебя неотложно.

Даниил накинул кафтан, сказал Пономарю:

— Ваня, отведёшь Тарха и Олю домой. Видишь, какая у меня докука.

У крыльца братьев ждали два коня, и один из них, Коршун, был Даниила.

— Выходит, ты и дома побывал, — отметил Даниил. — Мучением я замаялся…

Царь Иван Васильевич ждал Даниила, как и при первой встрече, в книжном покое.

— Где ты бегаешь, воевода? Ищем тебя по всей Москве, — сердито сказал Иван Грозный.

— Побратима навестил, царь-батюшка.

— Ну, коль так… — Царь помолчал и продолжал: — Прочёл я твою отписку. Складно всё изложено. Да говорят же, что складно было на бумаге, да забыли про овраги.

— У нас река и море на пути, — нашёлся что ответить Даниил.

— Верно. Однако из-за моря и реки казну разорю.

— Всё вернётся, царь-батюшка, с прибытком. На будущий год Девлет-Гирей не пойдёт на нас ордой, станет раны зализывать — вот и выгода.

— Всё взвесил? А вот рать у тебя мала будет. Прибавь ещё четыре тысячи. Дозволяю.

— У меня, царь-батюшка, счёт простой: каждый мой воин будет пяти новобранцев стоить. Вот и выходит, пять раз по восемь — сорок тысяч.

— И я так мыслю, Адашев. Ну вот что: отписку твою я царской волей утвердил, и завтра список с неё придёт в Разрядный приказ. Там, глядишь, и гонцов пошлют воинов собирать. Ну а ты, окольничий, со своими побратимами в Москве всё готовь к походу, купцов надёжных найди — товары доставить. Да чтобы к первому февраля и духу твоего не было в стольном граде.

— Так и будет, государь-батюшка, ежели дашь мне волю, где надо, вершить дела твоим именем.

— Даю тебе такую волю. Будет и грамота царская.

Царь позвонил в колоколец. Появился дворецкий Илья Мансуров.

— Слушаю, царь-батюшка, — сказал он с поклоном у порога.

— Найди митрополита Макария. Он где-то рядом.

Митрополит Макарий, благочестивый старец с суровым взглядом синих глаз, вошёл тотчас, потому как уже давно ждал царского вызова. Едва он появился и не успел даже слова вымолвить, как царь проговорил:

— Вот воевода Данила Адашев, раб Божий. Благослови его, владыко, на ратный подвиг.

Митрополит Макарий был слаб зрением. Он подошёл поближе к Даниилу, пристально осмотрел его, поднял крест и звонким голосом произнёс:

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь! — Осенил Даниила крестом и дал его поцеловать.

— Вот и всё, сын Адашев, отныне ты большой воевода и завтра получишь в Разрядном приказе все полномочия.

— Спасибо, государь-батюшка, — с поклоном сказал Даниил. В этот миг в душе у него родилась отвага попросить у царя милости за своих побратимов. — Но, царь-батюшка, у меня есть малая просьба во благо нашему делу. Поставь рядом со мной воеводами полков Ивана Пономаря и Степана Лыкова. Со мной они неизменно тысяцкими от Казани до Мценска, и до Юрьева, до всей Ливонии.

— Чины у них есть?

— Ты дал им городское дворянство за Мценск.

— Пусть будет по-твоему. Скажешь, моим словом, в Разрядном приказе. — Иван Васильевич махнул рукой: уходи, дескать, ты мне надоел.

Даниил ушёл от царя с лёгким сердцем. Всё, что он задумал, пока складывалось удачно. Удастся ли совершить Крымский поход во благо Русского государства и его могущества, сие теперь зависело лишь от него, большого воеводы Даниила Адашева.

Всё закружилось в российском военном устройстве. Работали все государственные приказы, чтобы выполнить волю царя Ивана Васильевича. Все, кто исполнял его волю, трудились рьяно, но не знали, ради чего это делается. Одни посылали гонцов во все концы державы с требованием прислать лучших охотников. Другие отчисляли деньги из казны на нужды тайного похода. Третьи заказывали кузнецам и мастерам оружейного дела сабли, щиты и прочее, закупали изделия. И все эти усилия держал в виду один человек — воевода Даниил Адашев. Ради его дерзкого замысла работали тысячи людей. Сам Даниил крутился как белка в колесе и не давал покоя своим помощникам — Ивану Пономарю и Степану Лыкову. Он и других помощников позвал. Вспомнил купца Романа Бережнова, разыскал его на торгу в Китай-городе. Роман обрадовался встрече.

— Я тебя, воевода, никак забыть не могу. Все зенки проглядел на торгу, думаю, вот появится прикладом торговать.

— Э-э, Роман, сколько воды утекло за то время, где меня нелёгкая не носила. Вот и опять боевой рог скоро затрубит.

— Ко мне-то какая нужда?

— Большая, Роман, ежели справишься. Будет тебе государев заказ.

— Ради державы отчего не постараться. Говори же.

Даниил осмотрелся. Людно было на торгу.

— Неудобно тут разговор вести.

— Так в лавку ко мне идём. Рядом она. Приказчика ушлю, вот и поговорим от души.

Роман торговал дёгтем, смолой, скипидаром, ещё многим другим, что добывалось в лесу. Эти товары как раз и были нужны Даниилу. Выпроводив приказчика, Роман усадил Даниила к прилавку, сам сел возле.

— Ноне и побеседуем без помех.

— Надеюсь, ты счёт знаешь? — спросил Даниил. Роман кивнул головой. — Вот и хорошо. Теперь слушай. Нужен мне приклад, чтобы полностью оснастить струг на двадцать три человека. Сколько на него пойдёт смолы, пакли — это ты узнаешь у мастеров. А всего товару нужно будет на триста пятьдесят стругов.

— Лихое дело! Ой, лихое! А времени сколько даёшь, Даниил?

— Мало времени у тебя. К февралю весь товар нужен.

— Не управлюсь, брат, ой, не управлюсь. Вот если бы сбиться с другими купцами…

— Сбейся. Ещё, может, приглянешь кого, кто топоров с тысячу поставит.

— Это уж мы вкупе обмозгуем. А расчёты как? — Глаза у Романа загорелись азартом.

Даниил понял, что теперь надо лишь подливать масла в огонь.

— Помни, что заказ почётен.

— Но мне оборотный капитал нужен.

— А ты вложи что-то своё для начала. Привозишь товар — деньги на бочку. Расчёт с тобой ведёт казна. Цены ей и тебе ведомы.

— Это годится. А поставлять товар куда?

— На Ходынское поле. Говори, что товар для Адашева. Там дьяки тебя будут встречать, и Степан Лыков тоже. Ты его помнишь.

— Помню. Да как его забыть, огневую душу! Значит, триста пятьдесят стругов. Ещё вёсел почти восемь тысяч. Ну, давай по рукам, воевода.

— По рукам. Об одном прошу: будет кто пытать, кому товар запасаешь, обо мне ни слова.

— У меня язык всегда на замке, — ответил Роман.

Вскоре из ближних и дальних мест на Ходынское поле стали прибывать охотники. В эти дни Даниил и Степан проводили в казармах время с утра до вечера: надо было учить охотников ратному делу.

— С чего начать, воевода? — спросил Степан Даниила в тот день, когда собрали воедино первую сотню ратников.

— Всё просто, побратим. Что умеешь делать в военной справе сам, тому и ратников учи. Да присматривай, кого десятским, кого сотским поставить. Как вернутся борисоглебские, всех их ставь во главе десятков, а всех семерых твоих славных лазутчиков — сотскими. Да и в тысячах чтобы сохранилось землячество.

— Это великая сила, — отозвался Степан.

— Вот и поладили, — улыбнулся Даниил.

Жизнь брала своё, и Глашу Даниил вспоминал только по ночам или в минуты безделья, коего уже и не было. Как стая птиц, пролетели дни декабря. Вот уже и Рождество Христово подкатило. Через какой-то месяц подойдёт пора выступать. Из Кремля в эти два месяца Даниила не беспокоили, лишь Алексей по вечерам, являясь от царя, досаждал ему вопросами. Приходилось отвечать. Знал Даниил, что Алексей спрашивал не ради праздного любопытства, а для доклада государю. Даниил всё освещал ярко, ничего не таил. Однажды спросил брата:

— Как он, царь-батюшка, не мрачнеет после твоих побасёнок?

— Задорен и доволен. Ты его разгорячил. Слушай, Данила, а к тебе никто из наших дворцовых приживал не проявляет интереса?

— Нет. А что?

— Как-то Васюк Грязной спрашивал: «Где это у тебя братец ноне воюет?» Я говорю, что дома сидит. «А что тебе?» — спрашиваю. «Да я так! Должок за мной!» Сам хохочет, словно леший. Боюсь я его, Данилушка: поганец, каких свет не видывал. Он государю уже ноги моет.

— Спасибо, Алёша, что предупредил. Будь сам осторожнее с ним да с Афанасием Вяземским.

За себя Даниил не боялся. За время сеч и схваток притерпелся к тому, что каждая из них может быть последней. Даниил беспокоился о том, чтобы тайна похода не попала в чьи-то вражеские руки. Собираясь с малыми силами в такой опасный поход, он рассчитывал и надеялся только на внезапное вторжение на Черноморское побережье Крыма. А по-другому ему там и не погулять, не показать силу русского оружия. С такими мыслями однажды сидел Даниил дома, когда пришёл дворецкий Онисим.

— Батюшка-боярин, к тебе купец Роман пожаловал.

— Зови.

Появился Бережнов, поклонился, сказал:

— Прости, воевода Даниил, что докуку принёс.

— С товаром что-то не заладилось?

— Всё идёт, как задумано. Первые партии сдал на Ходынское поле Пономарю и Лыкову.

— Слава богу. Что же покоя не даёт?

— Тати ко мне липнут, добиваются, чтобы сказал, кому товар готовлю да куда из Москвы его повезут. Двое приходили в лавку. Я их по первости прогнал, так они в другой раз с угрозами пришли. Что делать, не знаю.

— Обличьем-то они какие?

— Да московиты. Их тысячи на такой лик. Правда, один рыжебород, а другой шепелявит.

Даниил позвал Романа в трапезную. Велел слуге принести медовухи, закуски к ней. Когда доставили, кубки наполнил. Выпили, беседу повели.

— Прости, Роман, что неприятности доставил. Я завтра же в Разбойный приказ схожу. Тебя в обиду не дадут. И ноне позабочусь о тебе. — Даниил встал, вышел из трапезной, нашёл слугу, велел позвать Захара. Вернулся к столу. — И вот что скажу, Роман. Те, кто добивается от тебя слова, люди, похоже, непростые. Тати и есть. Они на всё способны.

Появился стременной Захар.

— Слушаю, батюшка-воевода.

— Возьми коня и к нему запасного. Съезди на Ходынку, найди Кирьяна и скачите с ним сюда.

— Исполню, батюшка-воевода, как сказано. — Захар ушёл.

Пока он отсутствовал, воевода и купец поговорили о жизни. Роман между прочим спросил:

— Тяжело, поди, вдовствовать?

— Страсть как тяжело. Пусто в душе, в постели. Ежели бы не дети да не служба, не знаю, как и жил бы.

— Время залечит боль. Через год, глядишь, и приглянется кто-то.

— Не знаю, брат Роман. Рок некий надо мною довлеет. Глафира-то ведь моя вторая любовь. А первая вскоре после помолвки сгинула.

— Что же с ней, сердешной, случилось?

— Ордынцы в полон взяли — вот и весь сказ. Она в ту пору в Козельске жила.

Пока Даниил и Роман вели беседу, появился Захар, привёл Кирьяна.

— Батюшка-воевода, вот Кирьянка. Он, бродяга, у какой-то вдовицы грелся, — засмеялся Захар.

Кирьян смутился, но погрозил Захару кулачищем.

— Вот я тебе язык вырву, то-то будет…

— Ладно-ладно, я пошутил. — И Захар покинул трапезную. Роман с улыбкой смотрел на Кирьяна. Тесно тому было в воеводской трапезной. Стать и сила в нём слились в единое. Лицо добродушное, но в серых глазах затаились ум и отвага. «Как он хорош», — по-купечески оценил Кирьяна Роман.

— Садись к столу, тысяцкий, — позвал Даниил.

Кирьян сел запросто, словно у себя дома. Даниил налил ему медовухи, добавил Роману и себе.

— Ну, за знакомство. Вот Кирьян, вот Роман. Будьте здоровы.

Все выпили. Помолчали.

— Я позвал тебя вот зачем, — начал Даниил. — Ты до того дня, как нам уходить на Волгу, послужи у Романа. Дело там для тебя простое.

— Так ведь я, батюшка-воевода, в деревенском деле да в охоте хорошо разбираюсь, а в купеческом темь глухая.

— Знаю, да тебе как раз и надо охотой заняться. Чтобы к Роману никто звериные лапы не протягивал. Понял?

— Как не понять! — улыбнулся Кирьян. — Уберегу. Волос с головы не упадёт.

— Ну что скажешь, Роман?

— Как родного приму. С таким человеком и рядом побыть в радость.

Кирьяну надо было в чём-то оправдаться, и он сказал Даниилу:

— Только ты, батюшка-воевода, не подумай, что я за вдовушкой как кот волочусь. У меня серьёзные виды на неё.

Даниил весело и впервые за два месяца рассмеялся.

— Ты, главное, не забудь нас на свадьбу пригласить, как вернёмся с Волги. — Кому он о Волге дважды упомянул, было неведомо, но суть некая скрытная в том имелась…

— Так мы в Борисоглебском свадьбу справим, — Кирьян понял упоминание о Волге в свою пользу. — Там у меня сродников тьма.

Даниил подумал, что дело с Романом будет улажено и завтра по следу злочинцев пойдут люди Разбойного приказа. От них рыжебородому и шепелявому вряд ли удастся скрыться. В это время из Кремля вернулся Алексей, и Даниил проводил Романа и Кирьяна, пожелав им удачи. Откланявшись старшему Адашеву, они ушли. Алексей спросил брата:

— Что-нибудь случилось?

— Ты угадал, Алёша, и у меня есть к тебе просьба. К Роману кто-то цепляется и угрожает, выпытывает, для кого готовит товары.

— А ты сам-то что думаешь? Может, это завистники сводят счёты? Среди купцов такое бывает.

— Не знаю, Алёша, может быть, купцы. Да нам подлинно нужно знать, зачем кто-то затевает кутерьму.

— И что же ты хочешь делать?

— Вот Кирьяна послал быть при купце. А тебя прошу завтра зайти в Разбойный приказ и попросить боярина Троекурова порадеть за дело. Пусть его люди отловят татей.

— Ты прав. Дело неотложное. Не дай бог, ордынцы пронюхают, а их в Москве пруд пруди. Какие они, казанские, крымские, поди разберись.

Близился февраль. Со Сретения Господня Даниилу придёт время покидать Москву. Да и всё было готово для выступления в поход. Ждали ещё новгородцев, но от них примчал гонец и принёс весть о том, что новгородские ратники прибудут на Днепр по полой воде, как всегда хаживали.

31 января Даниил пришёл на торг в Китай-город спросить Романа, что ещё нужно довезти на Ходынку, а заодно узнать, не беспокоят ли «шатуны». Роман был доволен, что Кирьян и люди Разбойного приказа порадели за него.

— Поймали тех «шатунов» на прошлой неделе. Под вечер уже пришли, смеркаться стало. К прилавку сунулись, я опомниться не успел, как за грудки схватили и ножи к горлу приставили. «Молись, — говорят, — или признавайся, кому товар сдаёшь-готовишь?» Похолодало у меня в груди, думаю, и впрямь молиться пора…

— А где же Кирьян был?

— То-то и оно, что Кирьян с торга за ними следил. Они ножи приставили, а он рысью сзади на них, да голову о голову ударил. Тут уж и приставы подоспели.

— Ну, слава богу, что всё хорошо кончилось. Что ты ещё не довёз на Ходынку?

— Топоров двести пятьдесят штук. Мастера жалуются — металла нет, так Пономарь позаботился, в литейном побывал. Обещали за неделю исполнить заказ.

— Годится.

Сразу же после Сретения Господня Даниил отправил вечером с Ходынского поля первую тысячу воинов и сто санных упряжек с припасами для новых лодок. Во главе этого отряда Даниил поставил Степана Лыкова.

— Как и договорились, идёшь только по ночам и в ведомое лишь тебе место, — наказывал Даниил. — В селениях на днёвки не останавливайся.

— Ясно, воевода. Всё так и будет, — отвечал Степан.

— Да хранит тебя Господь Бог. — Даниил обнял Степана.

Так и пошло. Каждый день в вечерние часы с Ходынского поля уходили тысячи воинов, сопровождаемые обозами. Сам Даниил пока не покидал Москву, он следил за тем, чтобы здесь было исполнено всё задуманное, чтобы не сорвался из-за каких-либо непредвиденных обстоятельств сам поход. И вот на восьмой день казармы опустели. При Данииле оставалась только личная сотня воинов. Он простился с матушкой, с братом и всем его семейством, с Тархом и Олей. В ночь на 8 февраля Даниил покинул Москву «промышляти на крымские улусы».

Февраль в тот год выдался не метельный и без сильных морозов, потому рать двигалась без помех. Дневали в лесах, вдали от селений, а по ночам шли. Уже позади Калуга, Козельск, в котором Даниил с сотней всё-таки остановился на день в надежде на то, что услышит что-либо о семье Питирима. Но нет, тщетны были его желания. Никто из полона, уведённого в Крым, так с той поры и не вернулся. За Козельском на пути Даниила лежал Мценск. В этом городе Адашеву тоже захотелось побывать. Они словно бы питали его живительными соками жажды наказать ордынцев за поругание земли русской.

В Мценске Даниил встретил своих ратников, с которыми оборонял город и которые позже остались в нём на прожитие. Пока что Бог миловал их: обзавелись хозяйством, на земле трудятся. Вот уже два года орда о себе не даёт знать. Бывший ратник борисоглебский Тихон спросил Даниила:

— Теперь-то куда путь держишь, батюшка-воевода?

Даниилу хотелось порадовать земляков, но он удержался и сказал полуправду:

— Службу царскую правлю. За Орел поведу полки, а там встанем на рубеже, вас защищать.

Ближе к Курску уже вся рать Даниила двигалась едино, кроме той тысячи, что увёл Степан. Но там все воины ушли конными, а остальные топали своими ногами. Правда, стрельцы на санях ехали, и многие сотни посменно на них передвигались — всё легче одолевать тысячевёрстный путь.

Даниил торопился достичь Днепра до весенней распутицы, а она за Курском могла навалиться в конце февраля. Знал он, что сменить в пути сани на колёсный ход будет невозможно. И всё-таки рати Даниила повезло: к месту, облюбованному на Днепре, полки подошли в двадцатых числах февраля, на дорогах ещё держался снег. Степан Лыков выбрал удачное место. Это был большой сосновый бор по левобережью Днепра, протянувшийся на десятки вёрст. Днепр от бора пролегал всего в каких-то ста саженях. Вековые сосны вскинулись под самое небо. Да и подлесок был хороший. Встретив Степана, Даниил сказал:

— Ты славное место нашёл. Вот только на лодки этот лес крупноват.

— Э-э, брат, не говори, как раз впору этот лесок. Каждое дерево будем вдоль раскалывать — вот и получатся самые годные пластины и брусья. Да есть тут и не такой матёрый лес: из каждого бревна плотник две плахи за день приготовит. — Степан повёл Даниила на облюбованный им участок бора, где каждое дерево было прямое, словно свеча, и почти без сучков. — Вали его и распластывай на пластины. То-то знатно! Да я из такого леса сам за неделю струг срублю.

— Отменный лес, — согласился Даниил. — А воздух-то какой смоляной, дыши — не надышишься.

Даниил ходил по бору, гладил деревья, прикидывал, сколько стволов нужно будет повалить, чтобы один струг сработать. Получалось всё-таки очень много. Жалко ему губить такой лес, да нужда подпирала.

Степан разгадал мысли воеводы.

— Ты не переживай, побратим. Не мы, так другие сведут эти боры. Мы же малую толику возьмём, которая с годами восполнится.

— Я с тобой не спорю, Степан. Надо же святое дело исполнить, сей бор поможет нам в этом. Ладно, сегодня обживаемся, а завтра с утра и начнём струги ладить.

На другой день больше тысячи топоров ударили враз по стволам деревьев, лишь звон вознёсся к кронам да и завис в них надолго и устойчиво. Как и сказал Степан, поваленные деревья валили и раскраивали на четырёхсаженные брёвна, а потом без особых на то усилий раскалывали пополам. Засверкал янтарём стержень смоляной — загляденье! Мастера сняли с него мягкую оболонь и вытесали первые брусья без единого сучка, прочные, гибкие. Иван Пономарь не захотел отставать от лесорубов. Он уже отменно владел топором, и у него дело ладилось, как у заправского мастера. Вологжане, костромичи, ярославцы, нижегородцы, удаль проявляя, начали тягаться между собой, кто быстрее и чище превратит первое дерево в брусья, в пластины. Никто не хотел уступать первенство. У всех работа ладилась, и вскоре конные воины стали вытаскивать брусья и пластины на опушку бора, чтобы там заложить первые каркасы стругов.

Даниил той порой, взяв с собой Захара, решил объехать окрестности становища, побывать на восточной окраине бора, прикинуть, где выставить дозоры, потому как без них нельзя было обойтись. Он провёл в седле почти весь день, так и не достигнув восточной и южной оконечностей бора. Он не встретил в округе ни одного селения, ни одного жилища. Наконец он выехал на днепровский берег и увидел речную косу, которая тянулась вдоль берега версты на полторы. Она заросла лесом и вклинивалась в речное русло, как остриё огромного копья. Как могла образоваться такая коса, для Даниила было загадкой. Но он и не пытался её разгадать, потому что увидел в её чаще некие строения. Он рассмотрел там хату, срубленную из тонких брёвен и крытую тростником, за нею — сарай, собранный из жердей, навес. Всё это было обнесено плетнём. Подъехав поближе, Даниил заметил, что хата срублена всего три-четыре года назад.

— Захар, ты видишь? Выходит, мы не одни здесь. Есть люди…

— Я посмотрю, кто там живёт.

— Не надо, Захар, вместе подъедем.

До хаты оставалось сажен семьдесят, когда между деревьями мелькнула фигура человека и скрылась в хате.

— Ты видел? — спросил Даниил Захара.

— Да. Кажется, это была женщина.

— Сейчас мы узнаем, — ответил Даниил и дёрнул коня за поводья.

Приблизившись к хате, Даниил заметил на снегу свежие следы. Он присмотрелся и понял, что их оставил босой человек и, похоже, не взрослый: след был маленький, может быть, женский. Спрыгнув с коня, Даниил отдал повод Захару, вошёл во двор, подошёл к хате, открыл дверь и оказался в тёмных сенях. Вот и дверь в хату. Он открыл её, ступил в низкое помещение. В нём было пусто. На топчане, укрытом рядном, лежали два изголовника. В очаге теплился огонь. Всюду было чисто, чувствовались женские руки, на столе в кринке стояли три сосновых ветви.

— Здесь есть кто-нибудь? — громко спросил Даниил.

В ответ — тишина. Сбоку печи Даниил увидел ещё одну дверь, открыл её и заглянул в другой покой. В нём тоже было чисто и даже уютно, но бедно. У стены стояла деревянная кровать за домотканым пологом, он был откинут, кровать пуста. На столе в кувшине играли зеленью три ветки. Даниил вновь спросил:

— Есть тут добрые люди?

Похоже, в хате и впрямь никого не было. Но ведь он с Захаром видели человека! Даниил понял, что если и есть в хате обитатели, то они не хотят показываться. «Ладно, не будем навязчивы», — подумал он. Однако что-то его удерживало, он рассудил, что рано или поздно обнаружит живущих здесь, и, чтобы всё не обернулось хуже, решил довести поиск до конца. Вернувшись в сени, Даниил осмотрел их и увидел в задней стене сплетённую из лозы дверцу. Он открыл её, пригнулся, чтобы войти, в некую клеть, и отпрянул назад. Ещё шаг — и он полетел бы в глубокую яму. «Уф!» — выдохнул он. Другой бы отступился от поисков чего-то в такой клети, но Даниил подумал, что тут-то и кроется загадка. Он присмотрелся к полутьме и увидел стоявший возле стены толстый плетёный щит, какие делают воины для защиты от вражеских стрел. Даниил перекрыл щитом яму и, попробовав ногой, перешёл по нему. Вначале ему показалось, что второго хода в клети вроде бы нет, но у задней стены он заметил ещё один плетёный щит, пригнулся и поднял его. Под ним оказалась лестница, вырубленная в каменном пласте. Даниил решил спуститься по ней. Он шагал со ступени на ступень осторожно, боясь какого-либо подвоха. Лестница привела его на площадку. Выхода, как подумал Даниил, с неё не было, а рассмотреть что-либо мешала темнота. Он обшарил все стены — всюду под рукой известняк. Однако что-то ему подсказывало, что с площадки есть ход куда-то. В камне он нащупал щель, она тянулась под его рукой от пола и до высоты человека среднего роста. Он с силой нажал на место рядом со щелью и почувствовал под руками движение. И тут Даниил остановился: он не стал испытывать судьбу, не имел на то права. К тому же, как показалось ему, тот, кто жил в этой хате и сейчас скрывался, не представляли опасности для его рати. Даниил подумал, что обитатели спрятались от страха перед теми, кто расположился близ их жилья табором. С тем и поднялся Даниил вверх, закрыл лестницу, подобрал с ямы щит, поставил к стене, как было, и покинул клеть. Выйдя во двор, он взметнулся на коня, сказав Захару:

— Ты посматривай за этой хатой, не давай моим именем чинить зло её обитателям. Похоже, они прячутся от нас.

— Всё исполню, батюшка-воевода. Тысяцким и сотским накажу держать своих воинов в узде, — ответил стременной.

Захару было около тридцати лет. Он тоже был вдовцом и уже десять дет состоял при воеводе, заботился о нём. На борисоглебского Захара можно было положиться во всём.

Даниил вновь поехал по становищу. Никто из воинов не был без дела. Где-то перестукивались топоры, кто-то погонял лошадей, вытягивая готовые брусья и пластины, кто-то ставил шалаши для ночлега. Тут же валили сухостойные деревья, рубили их на топливо. Кашевары готовили трапезу. В пути-то редко варили пищу, питались всухомятку. Даниил нашёл Ивана Пономаря.

— Ты поставил дозоры? — спросил он.

— Да, батюшка-воевода, — ответил Пономарь. У него появилось больше почтительности к Адашеву, исчезло молодецкое панибратство. И всё-таки их сильнее связывала дружба, а не служба. — Во все три стороны по два дозора и вдоль Днепра ратники стоят.

— Тут поблизости на днепровской косе есть хата, и в ней кто-то обитает, так смотри, чтобы кто-нибудь из твоих не нарушил их покой. Всем сотским и тысяцким передай, а на дорожке к хате держи сменных ратников.

— Так и будет, батюшка-воевода. — Иван воткнул в дерево топор.

— Я вот о чём думаю, Фёдорыч: надо брусья и пластины складывать крестовиной в штабеля на опушке бора. Солнце уже хорошо пригревает, да и ветерок обдувать будет. Быстро подсушит материал.

— Займись и передай моё согласие Степану. Вот только долго ли ему сушиться? В дело надо пускать. Скоро март подоспеет.

— В марте лёд не сойдёт.

— А вот этого мы и не знаем, — ответил Даниил и подумал, что следует послать кого-то в ближние селения, узнать, когда наступает пора ледохода.

Но пока надо было подумать о другом — о том, чтобы отправить в Москву возниц с подводами. «Их больше четырёхсот, а они не нужны. Разве что два десятка коней оставить да саней десяток», — рассудил Даниил. Так он и поступил на другой день.

Постепенно жизнь на становище налаживалась. Росли клетки заготовленных пластин и брусьев. Мастера приступили к изготовлению каркасов для стругов. Дело это было тонкое — связать каркас без единого гвоздя и костыля, всё на деревянных шипах. Для этого поискали крепкую древесину: дуб, граб, ясень. В поисках этих деревьев Даниил на косу съездил: видел он там дубы в свой первый наезд. В этот раз он нашёл на косе даже небольшую дубовую рощу и привёл в неё лесорубов. А как они взялись за дело, Даниила потянуло на мыс косы, где над Днепром находилась хата с загадочными обитателями. На сей раз он был один. Подъезжая к хате, он увидел человека в свитке, стоявшего за плетнём и тут же скрывшегося. Даниил решил не заходить в хату. Спешившись, он повёл коня на поводу, привязал его у плетня, сам прошёл во двор и, заметив колоду, сел на неё как раз напротив оконца. Он просидел долго, осматривая округу и дали за Днепром. Даниил увидел степное пространство, купы кустов, несколько стогов сена, подумал, что в половодье вешние воды заливают правый берег до окоёма, а как сходят, там поднимаются травы по пояс. То-то простор для косарей! Даниил взглянул на хлев и понял, что он холодный и конюшня уже запустела: давно под этой крышей не было животины. Но ведь так не должно быть: без коровы, без лошади хуторянину нет жизни. Выходило, что или пришли сюда с гиблых мест без животины, или тут её извели. А пока Даниил сидел и размышлял, за ним наблюдали то три, то две пары глаз. И если присмотреться в тусклое оконце, затянутое бычьим пузырём, то можно было бы увидеть две пары постаревших, усталых от жизни глаз и пару тёмно-вишнёвых молодых, с искрами жажды жизни. Наконец у кого-то из любопытных лопнуло терпение, и, когда Даниил поднялся с колоды и направился к коню, дверь хаты открылась и в сенях возник дед с сивой бородой, но ещё крепкий. В руках он держал тяжёлый посох.

— Сынку, ты чего тут колобродишь какой день? — спросил дед.

Даниил, улыбаясь, подошёл к нему.

— Я, дедушка, местных проживающих ищу. Дело к ним есть.

— А ты не из басурман? Эвон, борода-то чёрная.

— Это мне от бати досталось. Ратник я, не басурман.

— Ну заходь, побалакаем. — Старик повёл Даниила в хату.

Даниил не заставил себя ждать: вошёл и, увидев перед собой пожилую, но моложавую женщину, поклонился.

— То моя Олыка, — проговорил дед. — Меня же Карпом кличут. Садись да выкладывай свою нужду. — Он показал на лавку, вытесанную из бревна.

— Деда, вот что мне поведай: ты давно на Днепре живёшь?

Карп пожал плечами, посмотрел на Олыку.

— Баба, скажи ты, я запамятовал.

— Скажу, скажу, сивый. В тот год, как мы пришли на мыс, наша Долька отелилась, и в ту же зиму у нас украли Рудного. Какой конь был! Через зиму у нас телку басурманы увели. Ещё через зиму Дольку свели. Ты, старик, тогда ещё одного побил. Теперь вот зимуем без коровы. Совсем осиротели.

Даниил понял, что живут они на косе четыре года. Получается, три ледохода видели. И четвёртый близок. Когда он наступит?

— А за реку вы ходите? — спросил Даниил. — Может, сено там косили, а зимой вывозили? Лед-то когда вскрывается?

Дед ухмыльнулся: дескать, при чём тут лёд и сено.

— Река у нас очищается на Благовещение Пресвятой Богородицы, — ответила бабка Олыка.

— Выходит, в конце марта? — вновь спросил Даниил.

— Может, и так, да мы дней не считаем, — опять ответила Олыка.

Наблюдая за дедом и бабкой, Даниил понял, что они не местные жители — с чего бы им отселяться? — а пришлые. Откуда только? По говору они не походили на русичей ближних к Москве земель. За четыре года и быт у них тут не сложился, и чем они жили, отгадать трудно. Расспрашивание Даниил счёл неуместным, однако подумал, что эти старые люди нуждаются в помощи, и потому, забыв о неловкости, спросил:

— Сами-то вы откуда пришли на Днепр?

— С Дона мы, с вольного, — оживился дед. — Беженцы мы. Басурманы к нам нахлынули, всю станицу разорили, угнали в неволю. Мы лишь и остались, потому как на отшибе жили.

— И что же, одинокие тут бедуете?

Дед и баба переглянулись.

— Одинокие, — ответила Олыка. — Сынки наши головы сложили на Волге, говорили, под какой-то Казанью.

— Ты уж и правду бы сказала: зять наш тоже там голову сложил, — дополнил Карп.

«Вон как поворачивается, — подумал Даниил. — Выходит, рядом где-то бились с казанцами». Он встал и поклонился.

— Низкий поклон вам за сынов-героев, за зятя. Пришлось и мне под Казанью сражаться. Многих казаков с Дона там видел.

— Эко лишенько, ох, Боже, какое лишенько, — запричитала Олыка.

— Порадовал ты, сынку, порадовал. Может, и наших сынов видел! Беда-то какая, горилки нема, то-то бы за сынов выпили, — сокрушался Карп.

— Батя, мы почтим память твоих сынов и зятя. Завтра же и почтим. И позову я своих братов, которые тоже под Казанью бились. — Даниил откланялся и покинул хату.

Всё то время, пока Даниил разговаривал с Карпом и Олыкой, пара тёмно-вишнёвых глаз не отрывалась от лица Даниила. Молодая женщина Олеся стояла в своём покое за дверью и наблюдала через щёлку за Даниилом, прислушивалась к разговору. Едва Даниил ушёл, она вышла из своего покоя и скрылась во дворе. Она поглядывала из-за угла, как он садился на коня и поскакал, а после этого долго стояла, прислонившись к стене хаты. В глазах у неё были слёзы и таилось горе. Вспомнила она в эти минуты своего убогого Охрима, к которому никогда не питала никаких чувств, кроме жалости. Была ещё досада на родителей, потому как выдали они её за сына зажиточных хозяев. Да что там, и вспоминать-то было нечего, и оттого, сама не понимая, увидев дважды Даниила, она потянулась к нему, как цветок к солнцу.

Даниил проехал мимо лесорубов, которые валили дубы, понял, что у них всё идёт как надо, предупредил, чтобы не валили деревья больше нужного, сказал: «Поберегите на будущее» — и поскакал в становище. К вечеру этого же дня воеводы собрались в шатре Даниила и подвели счёт сделанному за день. Выходило, что весь брус, все пластины на боковины стругов будут готовы через день-другой и каркасов для стругов было сделано уже за полторы сотни. Лавки на струги были уже вытесаны из толстых комлей, которые тоже разбивали пополам и вдоль.

— Слава богу, всё идёт хорошо, к половодью, надеюсь, и управимся, — заключил беседу о делах Даниил. — А теперь, браты, у меня новость есть.

Удивились Пономарь и Лыков: какая такая новость в глухом лесу может явиться.

— Выкладывай свою новость, коль так, воевода, — сказал Степан.

— Вы, поди, видели, тут выше по течению реки коса огромная в Днепр врезается. Так на ней близкие нам люди живут.

— И кто же? — спросил Пономарь.

— Батюшка с матушкой казачьего рода, а их сыны и ещё зять под Казанью пали. Вот так-то.

— Да, новость… Может, мы и видели тех лихих казаков. Уж больно славные они ребята, — с похвалой отозвался Степан.

— Вот я и хочу, чтобы мы завтра после полудня на косу пожаловали. Почтим казаков.

— А чем они там живут? — спросил Пономарь.

— Удивился и я, когда сидел в хате. Похоже, что впроголодь. Может, рыбой из Днепра питаются. Они тут четыре года бедуют. У них что ни год, то беда: в первый год коня увели, во второй — телку, на третий корову угнали. Живности никакой не держат.

— Тут, Фёдорыч, кобылка три дня назад ожеребилась. Может, пожалуешь её? Землю пахать будут. Глядишь, и полегче станет… — сказал Иван.

— Кобылку можно отдать, и жеребёночка тоже. Есть ли сено у них? За рекой-то стога высятся, — рассуждал Даниил.

— Поможем чем-нибудь. Овса куль-другой, — осторожно подсказал Степан. — Муки на прокорм…

Все трое сошлись на том, что помогут всячески, но не в ущерб походу.

— Завтра, выходит, и побываем у них, — заключил Даниил.

— А про дочку-то ты ничего не слышал? — спросил Пономарь.

— Не было о ней речи. Отрезанный ломоть. А может, прячут. Там у них такие схороны — ума не приложить. Вот что, братцы: узнайте, где тут близко селения, Ипата, что ли, пошлите. Я бы для них корову купил. А без нас никто не порадеет.

Иван и Степан лишь молча покивали головами. Даниил проводил воевод и остался в шатре. Пора было отдохнуть, потому как с ранней зари он был на ногах. Но что-то мешало ему лечь на походное ложе из хвои, укрытое овчинным пологом. Он вышел из шатра и направился к Днепру. Сумерки ещё не сгустились, и было видно далеко. Даниил шёл вверх по течению реки и дошёл до укрытой льдом заводи, отделяющей берег от косы. Он поравнялся с тем местом на косе, где стояла хата, и вдруг заметил, что во дворе горит костерок. Его повлекло на огонь. Он миновал заводь, и вот уже под его ногами оказалась тропа, ведущая на косу. Ему захотелось узнать, зачем тут жгут костёр. «Может быть, дают сигнал кому-то», — мелькнуло у Даниила. Он пошёл по косе, прячась за деревьями, а когда достиг того места, где воины днём валили дубы, увидел, что двое собирают ветви и уносят их. В одном человеке Даниил узнал Карпа. Другой же был постройнее, повыше, в чёрной свитке, на голове у него ничего не было. Даниилу показалось, что это молодая женщина, скорее всего, дочь Карпа и Олыки. Она ловко и быстро нагнулась, легко подняла большую вязанку ветвей и понесла их. Карп потихоньку плёлся следом.

Они донесли ветви до двора, уложили их в кучу, подбросили часть в огонь и вновь направились к вырубке. Даниил не мог себе позволить, чтобы его обнаружили. Понял он, что молодая женщина убежала бы в страхе за себя, потому как и днём она пряталась от чужого глаза. «Наверное, у неё были к тому причины», — подумал Даниил. С надеждой, что увидит дочь Карпа и Олыки завтра, он отправился в становище.

Мартовский воскресный день в становище Адашева начинался как обычно. Ратники встали с первыми проблесками рассвета, и всюду запылали костры, потому как щепы было пропасть — горы. Кашевары уже приготовили кулеш, самую расхожую, сытную пищу ратников, — пшённую кашу с салом. Кто-то таскал воду из прорубей Днепра, дабы напоить коней, наполнить котлы кашеварам. Плотники точили топоры, долота. Этим ранним утром Степан с Ипатом и Кирьяном, сопровождаемые полусотней охотников-костромичей, отправились на охоту. В свободный час Ипат выследил лежбище и водопой вепрей. Ехали вниз по течению Днепра версты три. Как бор кончился, увидели большой лог, заросший мелколесьем и кустарником.

— Вот тут у них и лёжка. Больше двадцати голов насчитали, — поделился Ипат со Степаном своей удачной находкой.

Распоряжался на охоте он. Поотстав от Степана, он посылал одного охотника за другим обкладывать лежбище. Снег был неглубокий, и вскоре лог был окружён. По зову боевого рога охотники двинулись к лежбищу, стягивая «хомут». Даже выход к Днепру был перекрыт. Всё плотнее и плотнее становилось кольцо. Вскинуты луки, положены на тетивы стрелы. Десять стрельцов приготовили пищали. Им было велено стрелять в секачей — огромных и свирепых зверей, — если они есть в стае. Секачи очень опасны, и охотники не знают, откуда их ждать. Выскочат на одного-двух охотников, нападут и уйдут — ничто их не удержит. На этот раз стадо было обречено: где бы оно ни появилось, наткнётся на плотный строй стрелков. И вот уже вепри в виду охотников. Полетели первые стрелы, они падали отовсюду — бежать некуда. Но два секача отважились, бросились на всадников и не добежали. Раздались выстрелы из пищалей, и звери, сражённые пулями, упали. Ещё яростнее бросились на охотников три матерые веприхи. Стрела Кирьяна, который стоял близ Степана, сразила первую веприху. Две другие были уже в десяти саженях от всадников, когда стрелы и выстрелы из пищалей свалили их. Той порой и молодые вепри были уложены стрелами и пулями. Уже не слышно ни рёва секачей, ни злобного визга веприх. Добычу цепляли верёвками за передние ноги и вытаскивали из зарослей — так и дотянули до становища двадцать семь голов. На всех ратников должно было хватить свеженины к трапезе. Степан выпросил у «общества» одного подсвинка на угощение деду и бабке:

— Они сынов потеряли под Казанью, как не порадеть.

Никто из воинов и слова не сказал против. Пришёл посмотреть на добычу и Даниил, подивился, порадовался.

— Вот уж, право, молодцы! А Ипату самый жирный окорок поджарьте.

— Мы тут побратимов казанских вспомнили, — обратился к Даниилу Степан. — Подсвинка надо бы отвезти.

— Отвезём. Ноне к обеду и побываем у них. Запряжём кобылу, что с жеребёночком, в сани, кабанчика положим, куль овса, десять фунтов пшена, столько же муки, соли возьмём у Лукьяныча. Вот и угощение им будет. Скупо всё, да что поделаешь. Как будем уходить к морю, лишнее оставим…

Пришло время трапезы. Степан с Иваном собрали в сани всё, что разрешил взять Даниил, забрали свою долю жареной кабанятины и тоже положили в сани. Даниил из воеводского запаса баклагу водки прихватил, и три побратима отправились на косу к деду Карпу и бабке Олыке вспоминать их сынов.

Подъезжая к хате, Даниил вновь заметил мелькнувшую за плетнём фигуру человека, но теперь он уже определённо знал, что это молодая женщина. Когда приехали на двор, Даниил по-хозяйски вошёл в хату.

— Деда Карп, баба Олыка, идите принимать подарки от побратимов ваших сынов и зятя.

Карп с Олыкой как вышли во двор да увидели Ивана и Степана, так и ахнули. Подошли к ним, рассматривали их словно чудо.

— О матушка Божия, как они на моих сынков похожи! — воскликнула бабка Олыка.

И подарки они с дедом принимали, ахая и охая. Особенно понравилась им кобылка.

— Серка зовут её, Серка, — сказал Степан Карпу. — А жеребёночка сами назовёте.

— Сено-то у вас есть? — спросил Иван.

— А как же! Много сена, — отозвался Карп и добавил с сожалением: — Да вот беда, сынку: за Днепром оно.

Иван и Степан посмотрели на Даниила. Он понял их взгляд.

— Привезём. Завтра же и привезём. Сколько там возов будет?

— Так не меньше десяти.

— Однако, дед Карп, ты нам продашь половину.

— О, сынок, нам гроши не нужны. Да ты уже заплатил за сено. Вот кобылка славная, вот жеребёночек, ратный конь, — они чего стоят. То-то порадуется Олеся, — проговорил Карп.

Ёкнуло ни с того ни с сего сердце Даниила. «Вот оно, Олеся их дочь, что каждый раз следит за нами, пришлыми», — подумал Даниил.

Иван и Степан той порой отнесли в хату всё, что привезли с собой для трапезы. Они увидели чисто прибранную хату, стол, застеленный льняной скатертью. В хате гулял запах душицы и ещё каких-то трав, которые висели пучками на стенах. В хате появились Олыка, Карп, Даниил. Дед подошёл к двери в соседний покой, открыл её, громко позвал:

— Олеся, иди привечай гостей!

Прошло достаточно много времени — бабка Олыка и Степан уже стол накрывали, — когда появилась та, кого Карп назвал Олесей. Чуть смуглая, с большими тёмно-вишнёвыми глазами, почти круглолицая, с каштановой косой по пояс, среднего роста, гибкая, она с поклоном предстала перед гостями, не сказав при этом ни слова.

— Она у нас такая: или молчит, или песни поёт, — заметил дед Карп.

Между тем и минуты не прошло, как она взялась помогать матери и как-то незаметно оттеснила Степана. Всех гостей она по очереди осмотрела быстрым взглядом, а потом при любом моменте всё чаще поглядывала на Даниила. Он же смущался под её взором и ходил по хате, нюхая пучки трав. У деда Карпа в этот час тоже занятия не было, он подошёл к Даниилу и начал рассказывать о травах, какая от какой хвори помогает. Затем, словно невзначай, повёл речь о дочери, о сынах, о зяте:

— Она, родимая, и годика замужем не побыла, как Охрим ушёл на войну с басурманами. Трое их у нас пошло: браты Олеси, Клим и Егор, и Охрим — зять — да в сече под Казанью и сгинули. С той поры она и вдовица. Благо бы дитя осталось от Охрима, так и того Бог не дал.

Даниил слушал Карпа и тоже мельком бросал взгляды на Олесю. Было в ней что-то схожее с Глашей. Может, станом гибким походила, ещё взглядом, что-то обещающим. Да не смел Даниил на неё глаза пялить, потому как и года ещё не прошло со дня потери Глаши. И к столу сел со строгостью на лице. От кого хотел прикрыться суровостью, было ему непонятно, хотя и напрашивались слова: от самого себя. В тридцать один год три зимы, три лета куковал без женской ласки. Мужская сила и плоть его никак не хотели засыхать, подобно дереву на каменистой почве. Ему были нужны жизненные соки для предстоящих битв. Вот к каким выводам подспудно приходил Даниил и медленно, сам того не ведая, впадал в забвение. Он ещё не обозначил своего состояния, ещё ничего не высветилось, но даже с закрытыми глазами он видел милый лик Олеси. А она сидела напротив него, низко склонив голову над столом, похоже, очень боялась чего-то. Даниил наконец очнулся и принял участие в разговоре.

— Я помню, как донские казаки Даирову башню штурмовали. Лихое дело там заварилось. То-то отваги им понадобилось, чтобы одолеть казанцев, — вмешался он в пересказ событий под Казанью Иваном и Степаном.

— О, за Даирову башню они много голов положили, — добавил Степан. — И ещё я запомнил, как казаки остановили лавину ордынцев, которая прихлынула из Арского городка. Вот уж сеча была, сотни с той и с другой стороны полегли.

— Помню и я. Ежели бы не казаки да ратники князя Горбатого, то и нам бы, пушкарям, пришлось головы сложить, — дополнил Степана Иван.

— Слава богу, сердешные, хоть вы живы остались. То-то рады ваши жёнушки, — перекрестившись, сказала Олыка.

— Ох, матушка, и не говори, — отозвался за всех Степан, — хотя я в ту пору ещё в холостяках ходил.

За разговорами, за баклагой хмельного — пригубили все — не заметили, как за оконцем наступили сумерки. Гостям пора было уходить, и первым встал Даниил.

— Спасибо, дорогие хозяева, за тёплый приём. А ты, деда Карп, собирайся завтра за сеном. Как и сказано, десять саней с ратниками пригоню.

— Не знаю, сынку, соберусь ли, — отозвался Карп. — Поясница кудесничает-разламывается. Вот Олесю пошлю с вами. Она всё покажет, сама косила.

— Совсем хорошо, — заметил Даниил и бросил на Олесю повеселевший взгляд, да опомнился и покинул хату.

За ним, откланявшись, ушли Иван и Степан.

На другой день Даниил позволил себе отлучиться со становища. Сначала он послал Захара на косу, велел ему помочь Олесе запрячь Серку и выехать вместе с ней на Днепр. Потом взял приготовленные Степаном десять санных подвод, к ним двадцать конных ратников из своей сотни и отправился с ними на Днепр, где их ждали Олеся и Захар. Как подъехали, так и покатили все за реку на правый берег. Даниил заметил впереди на речном пути санный след: кто-то всё-таки ездил в зиму за Днепр. Миновали реку. Ехали какое-то время берегом, потом прошли увал, и за ним открылась неоглядная пойма реки. На ней во многих местах высились стога сена.

— Это все ваши? — спросил Даниил Олесю, поравнявшись с санями.

— Нет. Наши три ближние, а другие — сельчан из Потоков. То вёрст двадцать от нас.

Вот и стога лугового сена. Воины охотно взялись укладывать его на сани, но уложили лишь два стога: третий некуда было класть.

— Что же с ним делать? — спросил Даниил у Олеси.

— Батюшка сказал, что оно ваше. Ноне и обернётесь.

— Диву даюсь, как это ты сумела накосить столько.

— О нет, — белозубо улыбнулась она. — Мы с батюшкой больше месяца тут прожили. Да что с того: кому сено скармливать?

— Теперь у вас Серка есть с малышом. И корову вам надо.

— Надо бы, да грошей нема.

Даниил промолчал, но понял одно: ежели сполна рассчитаться за сено, то на корову им хватит. Так и решил, с каждым мгновением всё дольше любуясь манящими глазами — такими, как у Глаши. Он прикинул, что Олеся моложе его всего на пять лет, и тут же осудил себя за досужие размышления: какое ему дело, сколько ей лет! Нельзя ему давать волю душевным чувствам, долг перед державой надо выполнять.

Вернувшись в становище, Даниил, однако, нашёл Ипата и попросил его:

— Вот что, славный. Сегодня привезут возов шесть сена, так мы за это сено коровой с хозяевами рассчитаемся.

— Разве у нас есть корова? — улыбаясь, спросил Ипат.

— Ты слушай меня! — почему-то рассердился Даниил. — Ту корову я прошу тебя купить. Есть на реке Псёл селение Потоки, вёрст двадцать отсюда. Возьми своих семерых воинов и слетай туда, там купи корову. Да выбирай стельную, чтобы в апреле — мае отелилась.

— Всё понял, батюшка-воевода.

— Вот и славно. Идём, я тебе деньги дам. А завтра по зорьке и лети.

Отпустив Ипата, Даниил отправился осматривать становище. Все семь с половиной тысяч воинов не сидели без дела, трудились. Брусья с пластинами на струги были уже полностью заготовлены, каркасы на триста пятьдесят стругов — тоже. Даниил понял, что пора ладить сами струги. Тут у мастеров ещё много дел. Дай бог управиться до ледохода. Даниил прикинул так и этак и решил, что к приходу новгородцев струги должны быть на воде и всё в них уложено. Только вёсла опустить в воду и — в дальний путь. Но новгородцы приплывут не раньше, как в первых числах апреля: у них ведь препона — северные реки, которые вскрываются позже.

И вот пришёл день, когда костромские мастера приступили к изготовлению первого струга, который можно было бы спустить на воду. Даниил не отходил от мастеров. Ему было важно знать, как это прямые пластины улягутся на дугообразную поверхность. А мастера были покойны. Они знали своё дело. Вот они просмолили два десятка пластин — столько, сколько нужно для струга. Вот поставили на килевой брус, завели сверху две пластины и, постукивая по ним деревянными киянками, загнали на корме и на носу в опорные стойки, осадили до киля, и новые, ещё тёплые от горячей смолы пластины тут же мягко согнулись по каркасу и пошли, пошли вниз под ударами киянок. Каждая новая пластина укладывалась на слой пропитанной смолой пакли, которую потом подконопатят. И вот уже легли в пазы опорных стоек последние верхние брусья, на которые лягут вёсла.

Даниилу показалось, что струг будет лёгким и быстрым на ходу: садись двадцать три человека и плыви хоть в море. Да так и будет. Этим лёгким судам судьбой было намечено выйти в открытое море.

В этот день у законченного костромичами струга побывали мастера из всех земель, что собрались в становище. Каждый примерял-прикидывал, как перещеголять костромичей в плавучести, в быстроте и прочности своего струга. Даниил, слушая разговоры ревнивых мастеров, лишь радовался. «Пусть ярятся в деле», — думал он.

Вскоре все семь с половиной тысяч воинов увидели плоды своих трудов. На опушке бора, куда не доходило половодье, выстраивались длинные ряды готовых стругов, и с каждым днём их становилось всё больше. Вот сотня, вот две, три, да и конец уже близок, пора раскладывать вёсла по стругам. Апрель согнал снег по берегам реки, уже появились закраины. На речной лёд прямо с берега уже не ступишь.

Все эти горячие дни Даниил не покидал становища. Он стал опытным доглядчиком за качеством стругов, каждый изъян видел и велел тут же устранять его. Он даже выстрогал щуп из дубовой дощечки — проверять плотность конопатки: не дай бог, в судне на плаву появится течь.

Но течь может появиться не только в плавучем судне, но и в человеческой душе. Медленно, но неизбежно, как потом поймёт Даниил, из него вытекало прошлое и заменялось настоящим. Предавалась забвению покойная супруга Глаша, и заполняла душевное пространство вдовица Олеся. Пытался ли противостоять соблазну честный и прямодушный Даниил? Изо всех сил пытался, и временами казалось, что он выстоит перед соблазном отдать себя в руки внезапно нахлынувших чувств. Он хорошо понимал, что, какая бы между ним и Олесей ни возникла связь, она через месяц прервётся. Но была в Данииле, кроме силы воли и разума, другая сила, зачастую не подчиняющаяся разуму, — простая человеческая чувственность, которая порой сильнее всяких благих намерений.

Уже после третьего раза, когда Даниил вместе с Ипатом привёл на двор к Олесе бурую стельную корову, он понял, что один взгляд молодой женщины, одно случайное её прикосновение пробуждают в нём вулкан чувств. Он был готов поднять её на руки и унести в лес, как идолопоклонник, умыкающий девушку в ночь на Ивана Купалу. Конечно, Даниил не был способен на языческую выходку, но он подспудно искал тот вход в круг, из которого нет выхода. Он хотел побыть с Олесей наедине, погладить её руку с шёлковой кожей, провести хотя бы пальцем по лицу. Даниил ещё не знал, каким путём он выразил бы своё мужское преклонение перед вдовицей, чтобы не задеть её чувства, но он верил, что уже близок час, день или ночь, когда они поймут друг друга и любое прикосновение не будет оскорбительным для их чести. Дай бог им только утолить жажду, а она становилась неодолимой и для Даниила, и, как выходило на поверку, для Олеси. В молодой женщине таилась сокровенная мечта. Нет, она не была корыстной. Олеся пока и себе нечасто признавалась, чего она жаждала от Даниила, от русского витязя, который затмил ей свет с первой встречи.

А ведь всё могло быть гораздо хуже. В тот день, когда Даниил впервые появился близ хаты, потом расхаживал по ней, что-то искал, кого-то звал, Олеся с родителями была в схроне.

Тогда лишь Господь Бог спас Даниила от падения в каменную яму, что была открыта в закутке. А позже, когда он спустился по лестнице и пытался найти вход с площадки подземелья, его отделял от неизбежной гибели один шаг: открой он тогда потайную дверь, на которую уже нажимал, и на его голову упала бы с высоты тяжёлая и острая секира. Как радовалась позже Олеся, как истово молилась за то, что Господь уберёг Даниила от рокового шага! Потом Даниил сказал Олесе: «Меня что-то в грудь толкнуло, будто предупредило: не ищи себе погибели».

В тот ранний апрельский вечер, когда до ледохода оставались считанные дни, Даниил отправился на косу вроде бы по делу. Он хотел спросить, не отелилась ли корова: так соскучился по кружке молока. Однако он знал, что это лишь повод для встречи. Олеся тоже искала случай, чтобы встретиться наедине с Даниилом, если он придёт на косу. Накинув свитку, она сказала Олыке: «Мама, я пойду собирать хворост», — вышла из хаты и пошла по тропе к становищу.

Волей судьбы они встретились в том месте, где кончается коса и начинается берег. Они не удивились этой встрече — она была неизбежна — и потому обрадовались. Всё с первого мгновения было так просто между ними, как будто увиделись два очень близких человека. Олеся прижалась к Даниилу. Он поцеловал её, она ответила ему тем же. Он обнял её за плечи, и она прижалась к его груди. Они постояли немного, и Олеся повела его по роще, ближе к берегу реки. Они шли молча, и первые слова сказала Олеся:

— Человек мой любый, как долго я тебя ждала.

И они опять шли молча, потому что у Даниила не было пока тех слов, которые бы отразили всю полноту его чувств к прикипающей к его сердцу женщине. Так они дошли до двора, но Олеся не повела Даниила в хату. Она увлекла его к берегу Днепра и по косогору спустилась с ним почти к самой кромке речного льда. Выше, за сажень от льда, была едва заметная тропа, и по ней они поднялись к густым зарослям терновника. Олеся обвела Даниила вокруг нескольких кустов, и между ними открылся лаз. Пригнувшись, Олеся и Даниил одолели этот лаз, и в зарослях открылся подземный ход. Олеся, держа Даниила за руку, ввела его в этот ход. Через пять-шесть шагов они поднялись по ступеням вверх, Олеся открыла дверь, и они оказались в небольшом покое, стены которого были забраны тонкими, струганными и хорошо пригнанными жердями. В покое, явно вырубленном в известковой породе, горели свеча и лампада перед образом какого-то святого.

Здесь было чисто, тепло и пахло хвоей. Столик, две табуретки и просторное ложе — вот и всё убранство тайного покоя.

— Это наше с тобой жилище, — сказала Олеся и добавила: — Ты не против?

Даниил вновь ничего не ответил, только подхватил Олесю на руки и тут же поцеловал, прижав к себе.

— Почему ты молчишь? — вдруг спросила она.

— И правда, я пока немой. Ты погоди чуть-чуть, я всё тебе расскажу.

— Чудной ты какой-то, Данилушка, и славный. Ты женат? — спросила она также легко и просто, как если бы спрашивала: «Ты не голоден?»

— Был, — ответил Даниил. — Мы с тобой одного поля ягоды: я — вдовец, ты — вдовица.

— Выходит, не забыл свою жёнушку.

— Не буду говорить неправду: пока не забыл.

— Она была пригожая?

— Такая, как ты. Те же жаркие губы, и стан такой же гибкий, как у тебя.

— О Господи! А отчего она преставилась?

— Я был далеко в походе, а как вернулся, её уже хоронили. Сказали, что по Москве гуляло поветрие, вот и задело её.

— Мне жалко твою жёнушку. Но приятно знать, что я — это она, и потому тебе легче принять меня.

Всё показалось Даниилу простым и ясным. Олеся была сама днепровская чистота. Женщина с откровенностью дитяти.

«Господи, но что я могу ей дать, когда близок порог, за которым она никогда не увидит меня», — подумал Даниил, и от этого Олеся стала ещё дороже. Ведь это опять потеря. «А если не потеря, если вернусь и увезу её с собой? Так и будет!» — воскликнул в душе Даниил.

Той порой Олеся вышла из покоя. За дверью что-то заскрипело и смолкло. Тишина окутала Даниила, словно уши заткнуло ватой. Он прошёлся по покою: семь шагов вдоль, шесть поперёк. «А ведь, поди, она здесь отсиживалась, когда я впервые вошёл в хату? Наверное, и тогда, когда приходили тати». Вернулась Олеся, принесла объёмистую кленовую бадью, полную тёплой воды, две льняных простыни, большую лубяную мочалку. За постелью в ногах висела занавеска, за нею оказался закуток. Олеся взяла Даниила за руку, повела его туда, сказала просто:

— Ты скинь одежду, я тебя обмою.

Даниил усмехнулся, потому как это было неожиданно. «Эко, малое дитя нашла», — подумал он, но понял, что, по мнению Олеси, это необходимо, и покорился. Даниил стал раздеваться, но делал это неохотно, и Олеся ловко помогла ему. Он был смущён и отвернулся от неё. Она же взяла мочалку, окунула её в воду и принялась старательно мыть ему спину, потом грудь и всё прочее. Олеся сказала:

— Я так каждый день обмываюсь. У нас воды много, вон какой Днепр-батюшка широкий. — И тут же спросила: — А у тебя детки есть?

— Есть. Двое. Сын Тарх и доченька Оля.

— Так то Олеся, по-донскому. Ой, как славно!

— Сыну девять годков, доченьке семь.

Даниила увлекла эта простота общения, и он не заметил, как Олеся обмыла его, вытерла чистой простыней, как ребёнка, тут же подошла к ложу, откинула покрывало, одеяло, позвала Даниила:

— Иди, Данилушка, ложись. Отдохни. Я сейчас…

Даниил лёг на чистую простыню, почувствовал негу, запах лугового сена. Ему захотелось посмотреть, что делает Олеся. А она, всё с той же простотой сняла сарафан, исподнее и предстала перед ним обнажённая. Даниил зажмурился, боясь ослепнуть от того, что увидел: высокая грудь, розовые сосцы, словно наконечники стрел, тонкая талия, крутые бедра, длинные ноги — богиня. И вот эта богиня легла к нему под одеяло, прижалась всем телом, замерла у него на груди. Так и лежала, не шевелясь и молча. Но огонь её молодого тела уже вливался в Даниила, какое-то время он ещё сдерживал себя, тоже лежал не шевелясь. Но терпение его иссякло, он приник к её жарким губам. Она прошептала:

— Возьми меня, любый, возьми. — И словно в руках у неё было дитя, положила Даниила себе на грудь. Она почувствовала, что Даниил тоже пылает от жажды.

Несмотря на огонь во всём теле, Даниил не перегорел. У него всё шло как надо. Глаза Олеси сверкали. «Она околдовала меня», — блаженствуя, подумал Даниил.

Нет, в Олесе не было колдовства. В ней торжествовало простое женское естество, и она донесла его до Даниила.

— Я хочу от тебя дитя, и тогда солнышко никогда для меня не спрячется.

Даниил улыбнулся. Когда они лежали, отдыхая, он тоже нашёл простые и искренние слова:

— У нас будет дитя. И ежели ты родишь мальчика, то назовёшь его Данилкой, а ежели девочку — Глашей. Ладно?

— Какое ласковое имя — Глаша…

Её руки гуляли по его телу. Она коснулась каждой его косточки и даже того, что было под ними. Она гладила его душу, его сердце. Она вошла в его тело, как хозяйка в хату, и всё ей тут было подвластно. Олеся вновь пробудила в нём жажду окунуться в её манящее лоно. Он так и сделал, дабы насытить Олесю. Теперь они, слившись воедино, нежились. Потом она сказала то, чему Даниил вновь улыбнулся:

— Данилушка, ты достал всю мою глубь. Охрим к тому не был способен: убогим он вырос.

«Вот и вся подоплёка её женской доли», — подумал Даниил.

Приняв друг друга и исчерпав за нынешнюю ночь все силы, они, обнявшись, уснули. Это случилось под утро. А когда они проснулись, то увидели на столе кринку молока, две лепёшки и две кружки.

— Мама заходила, — сказала Олеся. — То-то у неё радости прибыло!

— С чего бы ей радоваться? Ведь мы с тобой грешили.

— Нет, любый, мы с тобой не грешили, а очищались от грехов.

Олеся поднялась с ложа, налила кружку парного молока, взяла лепёшку, подала всё Даниилу.

— Ох и дивное молоко у нашей бурёнки, — улыбнулась она. Налив Себе молока и взяв лепёшку, забыв о своей наготе, она села на край постели.

— Проголодались мы, правда? — И принялась пить молоко.

Даниил ушёл от Олеси через хату. Она показала ему, как открывается потайная дверь и что ждёт того, кто вломится непрошеным. Тяжёлая секира висела над дверью и приводилась в движение рычагом.

— Это батюшка всё приладил, — пояснила она. Прощаясь, сказала: — Приходи, любый, я всегда буду тебя ждать.

Апрель уже вступил в свои права полновластно. Растаяли снега, потекли ручьи, вскрылись речушки, наполняя Днепр водой. Лёд поднялся, и наступил ледоход. Многие воины никогда не видели такого торжества природы. Могучая река день и ночь несла лёд в южное море, расширив берега, залив пойму, где ещё недавно высились стога сена. Наступил час испытания многотрудного дела. Воины Даниила начали спускать свои струги в заводь перед косой, давно уже освободившуюся ото льда. Лёгкие суда друг за другом, словно утицы, садились на воду, заполняя заводь, и ни одно из них не дало течи. Славно поработали мастера, не в чем было их упрекнуть.

Даниил, Иван и Степан да и все другие — сотские, тысяцкие — не покидали берега реки до той поры, пока не прокатился по покатостям последний струг. Больше чем на полверсты выстроились они в заводи. Положены в них вёсла и кормила. Все довольны исполненным делом, и уже не терпится опробовать струги на вольной воде. Даниил сказал Ивану и Степану:

— Давайте-ка испытаем, сколько человек способно взять судно.

Тут же посадили десять воинов на вёсла, ещё по пять человек сели на корму и на нос. Судно осело, но не настолько, чтобы зачерпнуть бортом воду. Спустился кормщик, умостился на самом носу вперёдсмотрящий. Двадцать два человека, как было задумано. Даниил в счёте горазд, прикинул и ахнул: семь тысяч семьсот человек он может поднять на воду, а новгородцы доберут остальных ратников. Но надо же взять ещё припасы, корм, и Даниил решил загрузить в полной мере хотя бы один струг и посмотреть, как он на ходу держится: ведь и морем придётся идти. Распорядился:

— Степан, клади на струг всё, что в походе с нами будет.

— Исполню, воевода, — ответил Степан.

Всё закружилось вновь. Струг принял весь груз и ратников с оружием, Даниил со Степаном уселись сами.

— Пошли на чистую воду, — дал Степан команду гребцам.

Ратники опустили вёсла на воду и выплыли в заводь. Начали грести не очень в лад, но раз за разом вёсла опускались дружнее и дело пошло. Кормчий легко разворачивал судно. Даниил был доволен. Он понял, что не всякая волна захлестнёт струг.

— Слава богу. Ежели все суда такие, как это, мы одолеем и Днепр, и Чёрное море, — сказал Даниил и похлопал Степана по плечу. — Так-то, побратим.

Криги ещё обильно плыли по Днепру, и оставалось ждать, когда он до верховьев очистится от льда, когда придут новгородцы. В становище пришло праздное время. Ратники отдохнули от напряжённой работы и теперь изнывали от безделья. Однако Степан нашёл занятие не для одной сотни плотников. Он явился к Даниилу с просьбой.

— Ты бы, воевода, дал моим плотникам недельку порезвиться.

— Что это ты такое задумал?

— Да сам видел, какая хатёнка у родимых наших побратимов на косе. Дозволь нам всем миром новую избу поставить. По брёвнышку вскинем — и хата готова.

Даниил покачал головой, хотя ему пришлось по душе предложение Степана. Мелькнула озорная мысль: «Чего доброго, сынку или доченьке в ней возрастать придётся», — однако сказал с сомнением:

— Времени у нас не хватит, Степан.

— Хватит, воевода, хватит. Да у нас есть вся справа на дом: брёвна, брус, пластины. Сей же час поставлю мастеров окна и двери ладить! — принялся горячо доказывать Степан. — Не то пропадёт лес-то… Нам лишь морока будет крышу тёсом обшить, да на печь кирпича добыть. Старую хату пока трогать не будем, она останется. — И тихо добавил: — Нельзя же схороны нарушить, сам знаешь.

— То верно. — Даниил наконец улыбнулся. — Лихой ты мужик, Степан. Давай, благословляю, но только за неделю управься.

— Так я и Ивановых людей подстегну. Чтобы мох заготовили ноне же, на конюшню, на хлев тонкомеру подобрали. Эко, вершин-то сколь пропадает!

Всё получалось у Степана, как задумал. Валить деревья всё-таки пришлось, но встали с топорами четыреста плотников: кто брёвна заготавливал, кто протёсывал на одну сторону. А тут уже и венцы пятистенка начали ложиться. На этой работе всех перещеголяли вологодские мастера. Они у себя на родной земле всегда пятистенки ладили: углы в «крест», переводы врублены в нижний венец, матицы с пазами для наката, стропила с напуском на стены. Заря вечерняя ещё не погасла, а сруб был готов. Утром его разметили, разобрали, одни брёвна волоком на конях потянули, другие, какие полегче, на плечи вскинули, понесли на косу. Дед Карп и бабка Олыка как увидели ратников с брёвнами на плечах, так и ахнули, креститься начали. Степан появился, унял их ахи.

— То, матушка и батюшка, от русского воинства вам подарок за сынов ваших, что пали за Русь.

— Да уж делайте, делайте, родимые, как Бог на душу пошлёт, — согласилась Олыка.

Степан и Карп всё обсудили по-деловому.

— Мы, деда, поступим так: сейчас вынесем ваш скарб из хаты, разберём её и на это место поставим новую. Печку пока не тронем. Как кирпич присмотрим, так и уберём её. Считай, в субботу обмывать будем. Годится?

— Отчего же не годится, ежели воевода Данила так повелел, — отозвался Карп.

И закипела работа на подворье Карпа и Олыки. Всё скудное добро было вынесено из хаты. Степан распорядился разметить стены, дабы вновь собрать её для хозяйственных нужд. Хозяева и оглянуться не успели, как сотни рук разобрали хату и очистили место для новой. Тут же нашли место для старой хаты, хватило охотников собирать её. А мастера взялись заводить первый венец на дубовые подставы. Степан положил на первое бревно в правый угол серебряный рубль, чтобы дом стоял крепко. Брёвна начали ложиться на мох одно за другим. Все работали ловко, быстро. Апрельское солнце ещё высоко стояло в небе, когда в сруб будущего дома положили последнее бревно. Вот уже и матицы на месте, в их пазы вгоняют потолочные пластины. Внизу мастера уже взялись настилать полы. А вскоре были вскинуты стропила и на крышу легли тонкие пластины — защита от дождя.

Как и обещал Степан, к субботе, всего за пять дней, его воины завершили все работы: поставили двери, вогнали косяки под рамы. Досужий Ипат слетал в селение Потоки, купил там кирпича, чтобы нарастить трубу на печи, слюдяных пластин на окна. Мастера-затейники из Вологды поставили на крышу конёк, а на него водрузили вытесанного из плахи кричащего петуха. Даниил был благодарен Степану.

— Спасибо, побратим. Ты и мне сделал подарок. — И, улыбнувшись, добавил: — Запомни, может, в этой избе будут расти мой отрок или отроковица. Так пожелала Олеся.

— Всё так и будет, всё так и будет, — весело повторил Степан.

Он давно догадался, что его большой воевода впал в забвение и грех. Да то забвение и грех, считал Степан, были благими, и Господь Бог простит их. Лыков, похоже, не ошибался.

К Благовещению Пресвятой Богородицы Днепр очистился ото льда. Изредка проплывали отдельные криги, смытые где-нибудь с берегов весенней водой. Со дня на день надо было ждать новгородцев. По полой воде их ладьи пролетят по Днепру, словно птицы. И всё-таки для тех, кто их поджидал на становище, наступили тягостные дни. Томило безделье. Костромские мастера, чтобы скоротать время, срубили два малых струга, на пять-шесть человек. Каждый струг на четыре, а то и на два весла был на воде лёгок и вёрток. Опустив их на воду в заводи, ратники Степана затеяли тягаться в скорости. Когда порезвились, Степан распорядился стругами по-своему: один, как личный струг, отдал воеводе Даниилу, другой, с общего согласия, отправил на косу деду Карпу. Однако такие мелкие дела не могли занять семь с половиной тысяч ратников, и Даниил с каждым днём проявлял всё больше беспокойства. Он понимал, что новгородским ратникам трудно в эту пору достичь днепровского простора, к тому же если на Днепре ледоход завершился, то на том же Волхове он ещё и не начинался.

Даниил решил ждать ещё не больше трёх дней и отправиться в поход без новгородцев. За эти оставшиеся три дня он послал Ипата с подводами и ратниками закупить на торгу в Потоках пшена и иных круп, сала и других продуктов, чтобы пополнить запасы.

Когда по Днепру проплыли последние льдины, Даниил собрал после обеденной трапезы воевод, тысяцких и сотских.

— Мы не можем больше ждать новгородцев. Причин тому много, и одна из них — бескормица, которая прихлынет через несколько дней. А у нас впереди тысячевёрстный путь, потому завтра на утренней заре выступим в поход. Сейчас идите к своим воинам, приготовьте всё к отплытию.

Когда тысяцкие и сотские ушли, Даниил оставил около себя Ивана и Степана. Он привёл их к кострищу, и они уселись на чурбаны.

— Вам, полковые воеводы, особое моё слово. Даст Бог, мы будем возвращаться сюда же, потому оставьте близ коней и имущества по нескольку человек, дабы берегли то и другое. Пусть сена накосят, как пора придёт: нам же понадобится. Я же сегодня шлю гонцов в Москву — уведомить государя, что выступаем.

Был тёплый апрельский день. Природа уже пробудилась. В лесу на полянках появились цветы. Одолев зимнюю стужу, природа торжественно обновлялась. А трое воевод, усевшись на сосновые колоды, принялись размышлять о том, как лучше ворваться на чужую землю и показать там свою силу в полной мере. Однако, будучи человеком рассудительным и не опрометчивым, Даниил Адашев думал не только о том, как наказать крымцев, но, прежде всего, как сохранить тысячи жизней русичей, которых он поведёт в сечи, в стычки, в схватки. Он поделился своими замыслами действий в Крыму с полковыми воеводами:

— Давайте, други, вместе разберёмся и поразмыслим над тем, что я вам скажу. Мы должны знать сейчас, что и как делать в стане врага. Думаю я на свой лад вот как. Дальше западного берега Крыма нам не идти, а там мы двинемся так. Как мне рассказали купцы, есть на побережье Каламитский залив, а в его глубине стоит древний греческий городок Гезлёв. Вот его-то нам и надо достичь и с ходу, лучше всего ночью, одолеть его. Всей силой. Думаю, навалимся и захватим. По ходу действия оставим тысячу ратников для обороны Гезлёва, чтобы встали на стены, как уйдём из него. Оставим в бухте все наши суда, сами пешие пойдём в две стороны побережьем залива. Ты, Степан, с тремя тысячами пойдёшь влево, на северо-запад. Мы с Иваном и четырьмя тысячами — вправо, на юг.

— Но мы распылим свои силы, — заметил Степан.

— Вроде бы так, но об этом будем знать только мы, и в том наш козырь. Ордынцы же никогда не подумают, что мы отважились разделить малые силы. И вот что случится. Когда ты, Степан, пройдёшь берегом сотню вёрст и весь берег будет твой, ордынцы подумают, что мы пришли большой силой. Ты идёшь до селения Чибан-Кунь — это три дня пути. Мы идём до реки Коча — это тоже примерно три дня пути. На четвёртый день, сколько бы ты ни прошёл — запомни это, — ты поворачиваешь строго на восход солнца и снова идёшь три дня. Мы тоже поворачиваем на восток, но идём два дня. Далее нельзя, там близко Бахчисарай. — Даниил нашёл прут и вычертил на земле путь движения полков. — Вот Гезлёв, вот море, это берег, и мы идём по нему. Понятно ли?

— Всё ясно, — ответил Степан.

— Вот мы повернули раз, вот — другой, и мы уже сходимся. А как сойдёмся, развернём сотни в линию лицом к морю и двинемся как охотники, загоняя волков за красные флажки, уничтожая крымчаков, которые окажутся на нашем пути. Так мы вернёмся в Гезлёв. И ежели пошлёт Бог удачу, мы выполним государеву волю. Есть ли у вас возражения? — Даниил замолчал, продолжая что-то вычерчивать на выгоревшей земле кострища.

Степан подумал: «А ведь мне нечего возразить. Лучше и не придумаешь». Иван копнул глубже, спросил:

— А ежели схватки с ордынцами задержат какой-либо полк?

— Может и так быть. Тогда Степан или мы продолжаем двигаться вперёд в заданной загородке, пока не придём друг другу на помощь.

— Тоже верно, — согласился Иван и спросил: — А в полон мы будем брать?

— Нет, Ванюша. Сия обуза нам не нужна. Мы лишь будем освобождать от полона и рабства русичей. Всех мужей, женщин, подростков. — И тут же подумал: «Может, на моём пути и Катюша встретится». — Мы поведём их с собой. А ежели они захотят взять в руки оружие — дадим: пусть бьются с крымцами.

— Дай-то Бог, чтобы всё так и было. И спасибо тебе, воевода. Мы теперь не слепые котята, знаем, куда идти и что делать, — сказал Степан.

Даниил усмехнулся:

— Всё это, Стёпа, пока досужие рассуждения. На деле всё может быть не так. Об одном скажу твердо, зарубите себе на носу: никому из ратников не позволяйте зверствовать над местными жителями. Мы не ордынцы, и мирные старики, старухи, дети должны оставаться для нас мирными.

— Не знаю, Фёдорыч, можно ли того добиться. Есть ведь среди воинов и обездоленные ордынцами, — отозвался Пономарь.

— А вы постарайтесь, и у нас ещё есть время вразумить всех ратников быть милосердными к тем, кто не держит оружия в руках.

— Будем стараться, воевода, быть доблестными воинами.

— Не прибедняйся, Стёхпушка. Ты ведь по природе доблестный воин.

— Воевода, похвала для меня губительна, — засмеялся Степан.

На том побратимц расстались. Даниил зашёл в шатёр, но тут только Захар отсыпался, и Даниилу стало одиноко. Он вышел, сказал воину, стоявшему в карауле, что идёт на косу, и отправился к той, которая за минувший месяц вошла в его плоть и кровь. Он шёл и перебирал все вечера, все ночи, проведённые близ Олеси, и ему казалось, что они прожили рядом долгую-предолгую жизнь. Даниил поведал ей всё о своей походной маете. Она поделилась с ним своими радостями и печалями. И того и другого у неё было вдоволь, может быть, горя она хлебнула больше, но по нраву своему умела открещиваться от черноты жизни и видела в ней, запоминала из неё то, что приносило ей отраду, какой бы она ни была, малой или большой. Она умела и другим приносить отраду своей непобедимой жаждой творить добро, не прося ничего взамен. Так понял Даниил нрав Олеси и был признателен ей за это. Получилось, что всего за месяц близости она наградила его таким обилием своей доброты, что он не знал, как и чем её отблагодарить. Он старался быть с нею ласковым, исполнял её любое желание, но её желания были столь обыденны и просты, что и говорить о них было нечего. Их следовало принимать как должное в общении двух близких людей. И вывод был у Даниила один. Даст Бог, он вернётся из Крыма, обязательно увезёт её в Москву вместе с родителями и там, когда придёт час, по христианскому обычаю он приведёт её в храм и они обвенчаются. Это, как ему казалось, было его непоколебимое желание.

А сегодня он шагал на свидание к Олесе с болью в сердце. Им предстояла разлука. Никто и ничто не могло избавить их от расставания. Он оставался воеводой, и ратный долг был для него превыше всего. Как всегда в это вечерний час, Олеся ждала его на опушке рощи. Едва он повернул на косу, как увидел её стоящей под клёном. Заметив Даниила, она побежала навстречу, с улыбкой, со сверкающими радостными глазами прильнула к нему, привстав на цыпочки, поцеловала. И Даниил, как всегда, прижал её к груди, дабы почувствовать стук её отважного, доброго и, теперь можно было добавить, любящего сердца.

Они не задержались во дворе, пошли в новый дом. В нём было ещё непривычно пусто. Но всё здесь сверкало янтарным блеском: стены, потолки, пол, — и этот янтарный блеск согревал человека, дышалось легко, свободно. Матушка Олыка уже приготовила топлёного молока. Даниил сел к столу, поблагодарил за угощение и с удовольствием выпил большую кружку. Олыка, сидевшая напротив, прищурив добрые глаза, тихо сказала?

— Ты не торопись, ясный сокол. Завтра тебе не лететь по реченьке.

— Что так, матушка? — спросил Даниил.

— А время не пришло. Да ты иди, иди на забавы. Олеся заждалась.

Даниил усмехнулся такой простоте и пошёл следом за Олесей в их «подземное царство». Он заметил, что и Олеся не грустит от предстоящей разлуки. «И впрямь, наверно, время не пришло», — подумал он. Спросил:

— Вы с матушкой сговорились, что ли? Будто и не уходить мне завтра.

— Сон был маме Олыке. Вот так она и сочла, что тебе через день уплывать. Да и во благо.

— А почему?

— Так утром рано голубь с верховьев прилетит.

— Вот уж не верю.

— Экий Фома неверующий, — засмеялась Олеся, разбирая постель.

Даниил хотя и не спал полночи, проведя её в утехах, но проснулся чуть свет. Правда, в их «царство» и днём луч света не проникал, но это не мешало Даниилу не ошибиться. Олеся поднялась следом. Сонная, с детской улыбкой на лице, проворчала:

— Ты, как матушка, никогда лишнего поспать не дашь.

На сей раз Олеся повела Даниила не через дом, а сразу на берег Днепра. А как поднялись по косогору на гребень, так и увидели летящую по воде, лёгкую ладью под белым парусом.

— Вот и голубок. А ты не верил.

Даниил вмиг выбежал на просторное место и замахал руками, боясь, что ладья пролетит мимо. Но она не пролетела. На ладье заметили человека, и кормчий повернул её к берегу. Вот она, рядом.

— Кто будете? — крикнул Даниил.

— Новгородцы мы. К воеводе Адашеву в рать.

— Вот я, Адашев. — Ладью сносило течением. Даниил бежал следом. — Давайте за косой в заводь! — успел он крикнуть, и ладья улетела. Даниил повернулся к Олесе. — Экие вы ведуны! — Прижал Олесю к себе, радуясь, что новгородцы прислали весть. — Так я побежал, — сказал он Олесе и поспешил в становище.

Ладью встречали сотни ратников. Вскоре она вошла в заводь и пристала к берегу на свободном месте. С неё сошёл молодой воин.

— Мне бы воеводу Адашева.

— Так вот же я, — подойдя к воину, сказал Даниил.

— Весть тебе, батюшка-воевода, от нашего воеводы Якуна. Идёт он с ладьями и в ночь прибудет сюда.

— Слава богу! Сколько ратников и ладей ведёт Якун?

— Ратников пять сотен, а ладей пятьдесят три с моей.

— Что ж, будем ждать. — Даниил повернулся к Пономарю, который стоял у него за спиной. — Не забудь, Ванюша, послать своих на косу смолянки жечь.

— Исполню, воевода, — ответил Пономарь.

Ладьи новгородцев прибыли к становищу на рассвете следующего дня. В становище уже никто не спал и все были готовы к отплытию. Даниил проснулся раньше всех, простился с Олесей и велел ей разобрать с отцом шатёр и увезти его на косу.

— И жди меня, Олесенька, жди, я вернусь.

— Мы будем тебя ждать.

Она бросилась ему на шею, они поцеловались, и Даниил поспешил на берег реки.

Ладьи уже приставали к берегу. Воевода Якун первым спрыгнул с судна. Угадал, что перед ним большой воевода. Поздоровались, и Даниил спросил:

— Тебе нужна днёвка? — Добавил: — Хотелось бы сейчас и выйти в плаванье: время поджимает.

— Мы готовы продолжать путь, — ответил Якун, — и можем взять на борт ещё до трёхсот воинов.

— Вот и славно. Расчёты сошлись, — заметил Даниил. — Я пойду на твоей ладье, там и поговорим обо всём.

Настал час отплытия. Первыми ушли новгородцы. На головной ладье отплыл Даниил, прихватив Захара. Он помахал рукой Олесе, которая стояла на берегу, и она ответила ему. Святая душа, Олеся верила, что дождётся возвращения Даниила.

Полноводный Днепр принял армаду русских судов и ничем не стеснил её движения. Лишь ближе к вечеру у острова Монастырский река чуть сузилась, но не задержала суда. Плавание проходило спокойно, остановки на ночлег делали короткие. Каждый раз вечерняя заря уже угасала, когда суда приставали к правому берегу, менее опасному.

В дни движения по Днепру судов Даниил часто думал о том, чтобы судьба проявила к нему милость. Он молил Всевышнего о том, чтобы тот надоумил Девлет-Гирея уйти из Крыма с ордой куда-нибудь в набег. Тогда, считал он, ему не будут противостоять многотысячные отряды крымчаков. Он шёл не завоёвывать Крым, а лишь с тем, чтобы доказать заклятым врагам, погубившим десятки тысяч русичей, что и их земля уязвима и её можно покорить, если возникнет в том необходимость. Вот он поднял четыреста судов и ведёт их в Крым. А почему бы русской рати не поднять четыре тысячи ладей и стругов? Да придёт время, придёт — уверовал в то Даниил.

Суда русичей уже вышли в Днепровский лиман — ширь неоглядная, берегов не видно. Но впереди, как предупредили Даниила торговые люди, их поджидала опасность. Близ турецкой крепости Кара-Кармен лиман сужала Кинбурнская коса. Ширина пролива в том месте всего восемь вёрст. Если армада появится там в дневную пору, турки заметят и, будучи покровителями Крымской орды, вряд ли беспрепятственно пропустят русских. Выход был один: идти мимо Кара-Кармена только ночью.

Так и поступили. День простояли вёрстах в пятнадцати от Кара-Кармена, прижавшись к берегам косы, а едва наступил вечер, двинулись вперёд, вдоль самого побережья косы. Вот уже Днепровский лиман позади и перед судами открытое море. Пришло чувство облегчения: цель похода близко. Но это облегчение было коротким. Ещё и пятнадцати вёрст не прошли от Кара-Кармена, как впереди в рассветной дымке показался большой корабль. Он шёл, видимо, в Кара-Кармен, и Даниил понял, что перед ними турецкий корабль. Упустить его — значит ждать преследователей за спиною, счёл Даниил и велел Якуну вести суда на приступ. На турецком корабле дозорные, похоже, проспали приближение русских судов, и русичи сумели окружить огромное судно.

Застучали о его борта ладьи и струги, и вскоре русские воины взметнулись на его палубу. Впереди Даниила шли Пономарь, Кирьян, Ипат, Фадей, Колюха — самые отважные рубаки. Но турки были настолько ошарашены внезапным налётом русских, что почти никто из них не сопротивлялся. Одни убежали в трюм, другие в страхе поднимали руки, моля Аллаха и дерзких воинов о пощаде. Вскоре корабль оказался в полной власти воинов Адашева. Это был парусно-вёсельный корабль, и когда Пономарь со своими отважными воинами проникли под верхнюю палубу, то увидели не меньше полусотни прикованных к вёслам рабов. Воины Ивана Пономаря принялись освобождать их от цепей. Среди рабов оказалось много русских. Избавившись от цепей, они ринулись наверх, чтобы посчитаться со своими притеснителями, но Пономарь велел своим воинам остановить их.

Захват корабля вначале порадовал Даниила, но потом озадачил: а что с ним делать? Однако воевода Якун, оказавшийся рядом, избавил Даниила от озабоченности.

— Батюшка-воевода, ты отдай корабль в руки новгородцев. Мы знаем, что с ним делать. Он пойдёт впереди наших судов и первым подойдёт к Гезлёву. На нём же есть пушки, и если надо будет, мы откроем огонь по крепости.

— Славно мыслишь, — согласился Даниил. — Одно добавлю: пушкарей я поставлю из тех, кто воевал под Казанью.

Вскоре новгородцы развернули корабль, и плавание продолжалось. Всех турок посадили на вёсла, хотя и не приковали. Властвовать над ними поставили прежних рабов.

А на исходе следующей ночи, уже более чем в ста пятидесяти вёрстах от Кара-Кармена, русские встретили ещё один парусно-вёсельный турецкий корабль, больше захваченного, и также внезапно пошли на абордаж. Ночное нападение и для этих моряков было неожиданным. Сотни русских воинов, бывшие рабы, оказались на его борту так стремительно, что у турецких воинов не было выбора: или погибнуть в схватке, или сдаться в плен на милость победителей. Турки знали, что Русь и Турция не находились в состоянии войны и потому надеялись, что им сохранят жизнь.

Ещё на первом корабле Даниил нашёл русского, хорошо говорившего по-турецки. Теперь он был у Адашева за переводчика. Тридцатилетний Фрол провёл в плену одиннадцать лет и все эти годы плавал на кораблях. Иногда его освобождали от цепей и вёсел, и он прислуживал вельможам — там и научился турецкому языку. Когда корабль был полностью в руках русских, а пленных согнали в трюм, Даниил пришёл с Фролом и через него сказал им:

— Мы захватили ваши корабли потому, что видели угрозу себе. Мы вам ничем не угрожаем и в полон вас не возьмём. Придёт час, и с Богом отпустим. А пока будьте послушны нашей воле.

Вновь воевода Якун составил из новгородцев команду для второго корабля. Многие из освобождённых рабов вызвались тоже управлять кораблём. Кое-кто даже вернулся на вёсла.

И настал час, когда армада во главе с двумя кораблями вошла в Каламитский залив. Остались считанные версты до Гезлёва. Но было около полудня, и Даниил решил ждать в море наступления ночи. На кораблях спустили паруса, на ладьях и стругах положили вёсла. Все отдыхали, набираясь сил перед прыжком в неведомое. Никто не знал, что ждёт их на западном берегу Крымского полуострова. Одно утешало: на их стороне внезапность нападения. Была ещё надежда на то, что хан Девлет-Гирей со своей ордой находится уже где-нибудь за Крымским перекопом, в степях Приазовья.

Даниил в эти дни плавания по Днепру и по Чёрному морю набрался спокойствия и уверенности в том, что поход русской рати завершится удачно. Иногда он посмеивался над собой, что его уверенность питает Олеся, так просто пообещавшая ему благополучное возвращение. Что ж, его не будет, ежели он дрогнет, проявит опрометчивость и нерешительность, пагубные там, где нужны смелость, находчивость и дерзость. Этого Даниилу было не занимать, и потому-то душевная простота Олеси вещала мудрое и правдивое: он вернётся.

Темнота наступила неожиданно. Даниил даже не поверил, что такое может быть. Только что светило солнце, и вот оно скрылось за морским окоёмом, погасла заря, и без сумерек, сразу наступила ночь. Даниил поднялся к Якуну на мостик, тронул его за плечо.

— Давай, мой друг, поднимай паруса, клади вёсла на воду.

Всё пришло в движение. Закипела вода под вёслами, морской ветер надул паруса. Ладьи полетели вперёд, за ними двинулись струги. Но корабли по-прежнему шли впереди. Они должны были встать вблизи берега и навести пушки на крепость. Ладьи и струги устремятся в гавань, к пристаням, к берегам, и русская рать двинется занимать город, даже если он укреплён и у него высокие стены. Вскоре в ночном море обозначился берег. Кое-где светились крохотные огоньки, они помогали ратникам двигаться прямо к цели. Вот и гавань. В ней стояло несколько небольших судов, лодки жались к берегу. Русские ладьи и струги растеклись на сотни сажен вдоль него. Ратники покинули суда и по колено, по грудь в воде молча пошли к берегу. Вот и стены Гезлёва, но они низкие, не выше сажени. Ратники преодолели их просто: сильные встали к стене, ловкие — на их плечи. И пошло: десятки, сотни, тысячи ратников уже на стене, уже в городе. Многие побежали прямо по стене, чтобы окружить город. Для всех жителей Гезлёва, для нескольких сотен ордынских воинов появление русских на их земле, в их городе было подобно грому среди ясного неба. И стражи у ворот были сонные, и воины нежились на постое у горожан. Наконец воины пробудились, выскочили на узкие улочки и попали под удары сабель и мечей русских, идущих плотными рядами.

Однако оцепенение крымцев прошло. В казармах, где стояло сотни три воинов гарнизона, забили тревогу. Похватав оружие, они выбежали на площадь к мечети, и, когда русские появились на площади, в них полетели стрелы. Но ратники, которых вёл Иван Пономарь, броском одолели разделяющее их с врагом пространство и тысячей сабель обрушились на ордынцев. Началась схватка. Она была недолгой. Крымцы сражались отчаянно, но все полегли. А на южной окраине города, возле богатого дома мурзы, завязалась ещё одна короткая схватка: личная охрана мурзы пыталась защитить его дом и подворье. Но воинов было всего полтора десятка, и они тоже полегли.

Утром, когда весь городок Гезлёв был в руках русских, такая лёгкая победа насторожила Даниила. Он собрал воевод и тысяцких.

— Будьте осмотрительны и внимательны впредь. Сия победа нам ниспослана Богом, да не прогневим его.

В этот же час на площади близ мечети собралось сотни две рабов-полонян — русских и поляков. Когда Даниил пришёл к ним с воеводами, они спросили его:

— Мы свободны и благодарим Бога и вас за эту свободу. Но что нам делать? Как сохранить жизнь?

— Идите к морю. Там много судов и лодок, берите их и плывите в родную землю, — сказал Даниил.

— Но мы боимся одни.

— Тогда ждите здесь русскую рать. А чтобы напрасно не тратить время, вооружитесь. Вы видите убитых врагов, и все они с оружием. Как возьмёте в руки оружие, встаньте с нашими ратниками на стену, ежели придётся защищать город от ваших и наших врагов. Всё ли поняли?

— Да, поняли! Так и сделаем! — раздались голоса.

Время поджимало Даниила. Как он договорился с воеводами Лыковым и Пономарём, так и поступили. В городке была оставлена тысяча воинов из полка Степана — защищать Гезлёв. Сам он с тремя тысячами вступил на северо-запад по побережью. Даниил ещё раз наказал ему:

— Помни: три дня — и поворот на восток, ещё три дня — и поворот на юг. Освобождая русичей, отправляй их группами в Гезлёв. Пленных не бери. Ну, пошли, побратим. До встречи. — И Даниил обнял Степана.

Едва Степан покинул Гезлёв, как Даниил и Пономарь повели четыре тысячи воинов на юг. Слева от них в полуверсте лежало озеро Сасык, справа также в полуверсте тянулся берег моря. По этой полосе и двигался развёрнутым строем полк Пономаря. Впереди, как всегда в пути, были дозоры. Ордынские воины им почти не встречались, попадались лишь телохранители богатых мурз, но с ними справлялись легко. Сотские строго выполняли повеление воеводы и осматривали каждое строение, искали и освобождали русских полонян. Если это были молодые люди, им давали в руки оружие, и они шли вместе с воинами. В прибрежной части Крыма почти в каждой татарской семье были полоняне и полонянки из Руси, Польши, Литвы. Гезлёв был ещё недалеко, и их отправляли под защиту русских воинов. Труднее было с теми, кто попал в Крым в раннем детстве и даже не знал русского языка, но при виде русских воинов в них пробуждалась тяга к голубоглазым русичам и они кричали по-татарски, просили взять их с собой.

С каждой верстой продвижения по чужой земле русские ратники добывали себе коней. Их было много в татарских улусах, но русичи брали только тех, которые ходили под седлом. Постепенно в полку появилось так много конных воинов, что их нужно было сводить в сотни. Это радовало Даниила. Кирьян с Захаром и ему добыли коня под седлом.

На третий день, когда полк подошёл к реке Каче и селению Кача, его ждала первая скоротечная схватка с крымчаками. Весть о том, что русская рать ворвалась на земли Крыма, разлетелась по побережью. В селениях, особенно в приморских, стали собираться отряды воинов. Такой отряд, не меньше тысячи воинов, встретил полк Даниила на берегу реки Качи и в самом селении. Как только дозорные донесли Даниилу, что впереди появились отряды крымских воинов, что они близко, так воевода послал гонцов к четвёртой тысяче, которая шла в отдалении. Тысяцкий Никодим Шарпатый перевёл своих ратников по мелководной Каче на левый берег и круто изменил направление. Вскоре его тысяча оказалась за спиной татарского отряда, и, когда основные силы полка вступили в схватку с крымцами, в спину им ударили воины Никодима. Впереди действовали стрельцы. Пальба из пищалей посеяла страх среди крымчаков, их кони шарахались от выстрелов. Первый же залп по ним из пяти сотен пищалей ополовинил конную лавину. Крымцы, однако, достигли строя русских сотен. Началась рубка. Но в это время в спину крымчакам ударила тысяча воинов Никодима, и схватка превратилась в побоище. Лишь единицам татарских воинов удалось спастись бегством, остальные полегли на поле брани. Путь полку Пономаря в селение Кача был открыт. Но воины не ринулись туда с ходу, там уже властвовала тысяча Никодима. Надо было переловить боевых коней. Когда это было сделано, полк вошёл в Качу. В этом большом улусе оказалось много русских полонян. Они собрались толпой, пришли к мечети и спросили, где главный воевода русских воинов. Даниил появился перед ними и сказал то, что говорил в других улусах:

— Вы видите за улусом поле брани. Возьмите у ваших врагов оружие и идите берегом моря в Гезлёв, скажите воеводе Якуну моим именем, чтобы принял вас.

В это время Даниил заметил, что в толпе к нему пробивается человек лет двадцати. Он спешил, поднимал руки, махал ими. Даниил замолчал в ожидании и, когда человек приблизился, спросил:

— Что тебе надо, русич?

— Я хочу сказать, что помню тебя, воевода. Ты Даниил Адашев Верно. — Даниил всмотрелся в голубоглазого русича, и что-то в нём показалось ему знакомым. Спросил: — Где ты видел меня?

— Многажды в Москве. Я, батюшка-воевода, сын священника Питирима Вешнякова. А звали меня в ту пору Антоном.

— Господи, Антоша! Ну как же, как же! Я помню тебя хорошо. — Даниил подошёл к нему, обнял его на радостях. — Надо же, на какую встречу сподобил Господь!

Они свиделись близ дома какого-то мурзы. Во дворе был «райский уголок», как назвал его Даниил. Там можно было посидеть, и Даниил увёл туда Антона.

— Ну, расскажи, расскажи, где твои сёстры, где моя невеста Катюша?

Антон опустил голову, поковырял носком чёбота землю.

— Нечего мне сказать, батюшка Даниил, — ответил он.

— Но что случилось с Катей?

— Погибель она приняла от своих рук. Нас тогда в Бахчисарай привели. Марию и Полю от нас отняли и в Кафу на невольничий рынок отвели. Катю и меня оставили при дворце хана, и хан подарил Катю родственнику, какому-то князю Юсуфу. Князь взял подарок. Он содержал гарем. Туда же и Катя попала. Я был продан купцу Хамзе. Он купил меня потому, что я знал грамоту, счёт, умел писать. Не прошло и недели, как по городу прошёл слух — и в семье купца о том говорили, — будто бы какая-то уруска зарезала князя Юсуфа и себя тоже. Я догадался, что это была Катюша. Позже купец подтвердил мою догадку. — Антон замолчал, смотрел на Даниила печальными глазами.

— Господи, упокой её светлую душу, — тихо сказал Даниил, в душе удивляясь мужеству Катюши. Потом спросил Антона: — А ты знаешь, что случилось с твоими матушкой и батюшкой?

— Я надеюсь, что они живы. Когда батюшка увёл прихожан из храма, там и матушка была. Они же успели уйти в лес…

— Антоша, ты уже взрослый и потому крепись. Они ушли на погибель себе. Всех козельских, кто ушёл из храма, перехватили на дороге близ самого леса и порубили. Я видел их. Мы вдвоём с побратимом Иваном пришли в Козельск какой-то час спустя. Все видели, как город сгорел. — Они помолчали, потом Даниил спросил: — Что ты будешь делать? Иди в Гезлёв со всеми.

— Возьми меня с собой, батюшка Даниил. Я хочу отплатить за батюшку и матушку, за сестёр, за себя, наконец…

— Но в ком ты видишь врагов? Скажи мне, Антоша, это очень важно.

— Да все крымчаки, батюшка-воевода, одним миром мазаны. Всех их надо под корень…

— Ты по-иному и не можешь думать. Я понимаю тебя. Но русская рать ни с женщинами, ни с детьми, ни со стариками не воюет и в полон их не уводит. Потому не знаю, как мне быть с тобой.

— Вы, Адашевы, всегда отличались доблестью, как говорил мой батюшка, но ведь у вас нет потерь среди близких.

— Зачем же так, Антон? Разве Катюша была мне чужой? В те дни, когда я разыскивал Катюшу за Козельском и понял, что потерял её, я себе смерти искал.

— Прости, батюшка-воевода, верно, я совсем чёрствым стал.

— Вот что, Антоша. Я возьму тебя с собой, но не сейчас. Ты пока пойдёшь в Гезлёв и там дождёшься меня. В Гезлёве главным ноне воевода Якун, и ты будешь при нём моим именем. Может быть, там будут сечи — береги себя. Я не хочу тебя потерять.

— Спасибо, батюшка-воевода. Но почему и тебе не вернуться с воинами в Гезлёв? Сегодня вы тысячу ордынцев встретили, завтра на вашем пути встанут десятки тысяч.

— Я не вернусь сейчас в Гезлёв, у меня другой путь. Я пойду на восток, вглубь ханства. Хочу, чтобы громы небесные возвестили крымчакам: русские могут покорить их ханство, как это сделали мы с Казанским царством.

— Прости меня, воевода-батюшка, но я умоляю тебя: не делай невозвратного шага, не ходи на восток. От Качи до столицы Бахчисарая всего тридцать вёрст, полтора дня пути и — Бахчисарай. Там в десять раз больше войска, чем у тебя.

— Антон, ты упорствуешь, ты умоляешь меня, но откуда тебе знать, какие силы встанут на моём пути? Говори правду, и только правду.

— Ещё раз прости, батюшка-воевода, но я умоляю тебя потому, что, работая приказчиком у купца Хамзы, я объездил весь Крым. И в Бахчисарае бывал многажды. Даже если хан Девлет-Гирей ушёл с ордой за Перекоп, его вельможи соберут десять тысяч воинов за два дня. Вот и считай, можешь ли ты выстоять против них среди вражеской земли.

— Хорошо, я внемлю твоему совету и на восток не пойду. Тогда подскажи, каким путём идти мне на север, но забудь про побережье.

Глаза Антона засверкали. Он понял, что воевода прислушивается к его советам, и горячо заговорил:

— Иди вёрстах в четырёх от побережья. Там в улусах много русских рабов. Освободи их. Выйди на город Саки, и тебе удастся взять его. Обойди озеро Сосык с востока и за ним вернёшься в Гезлёв. От Гезлёва, если продлишь поход, иди по западному Крыму до Ярылгачской бухты. Это больше двухсот вёрст, и это те места степной части, где больше всего русских полонян. Освободи их, батюшка-воевода. Я знаю все места до бухты. Там на пути будет озеро Донузлав, но и через него мне ведом путь. После этого похода Крымская орда придёт в ужас. Такого здесь не знали вовеки.

— Много ли татарских воинов я могу встретить на этом пути?

— Не знаю, не буду молвить ложно. Вроде бы орда ушла в набеги, и потому воинов мало, вы с ними справитесь.

Даниил задумался. Он счёл, что Антон прав и ему можно верить, и если он примет совет Антона, то прежде всего выполнит волю государя. Он подвергнет набегу огромное пространство по западному побережью — более двухсот вёрст. Можно ли сделать большее всего с восемью тысячами ратников?! К тому же в Данииле таилось желание потерять как можно меньше ратников: нет нужды поливать чужую землю русской кровью. В минувшей скоротечной схватке он видел, как погибали его воины. Да, он потерял немного, чуть больше полусотни, больше было раненых, но ведь это тоже отцы, мужья, братья, сыновья. Кто-то ждёт их, надеется, что вернутся. Однако им уже не суждено увидеть родную землю. Так смеет ли он вести воинов туда, где их ожидает полная погибель? Нет, пусть судят его на Руси как угодно, но он принимает совет этого русича, потерявшего от ордынских зверей всю семью, всех близких. Взвесив всё ещё и ещё раз, Даниил позвал Захара и велел ему найти Пономаря и всех тысяцких. Он решил уходить от Бахчисарая немедленно, в ночь, помня, что не все татарские воины полегли в сече, что кто-то из них спасся и в этот час, может быть, скачет в столицу, дабы уведомить о появлении в ханстве русской рати.

Вскоре Иван Пономарь и четверо тысяцких стояли перед Даниилом. Он не стал вдаваться в подробности, по каким причинам меняет путь движения полка, сказал кратко, не давая повода обсуждать свои действия:

— Вот что, воевода и тысяцкие. Нам не придётся нынче отдыхать в ночь. Поднимайте воинов, мы уходим. — Даниил посмотрел на небо, на закат солнца. — Мы идём строго на север и правее нашего пути сюда всего на две версты. Всё поняли?

— Поняли, батюшка-воевода, — ответил за всех Пономарь.

— Тогда в путь и не мешкая.

Даниил вывел свою сотню из Качи и пошёл впереди полка, выслав дозорных. Антон, переодетый в одежду русского ратника, ехал рядом. Он был при оружии, в кольчуге. Но воинского духа в нём не было. Десять лет неволи сделали своё дело: он был худосочен и слаб силёнкой. Лишь его ум и знание местности могли оказать Даниилу большую помощь. Антон помнил все селения на западном побережье Крыма, в каких побывал. Теперь Даниил вёл в ночной темноте полк от улуса к улусу, а они тут стояли близко друг от друга. В каждом улусе русские воины достигали одного: освобождали русичей из неволи. На рассвете полк перешёл мелководную речушку Булганак и остановился на её правом берегу на короткий отдых, потому как воины падали от усталости. Им удалось отдохнуть, и после полуденной трапезы полк двинулся дальше на север. И вновь движение полка продолжалось без особых помех. Впереди встречались лишь мелкие группы ордынских воинов, с которыми справлялись две-три сотни конных ратников. Большие силы ордынцев, как доносили дозорные, идущие позади полка, русских не преследовали.

Даниил чувствовал, что так долго продолжаться не может. Крымская орда придёт в себя от поразившего её страха, вызванного вторжением русской рати, и попытается прогнать врага со своей земли.

Так оно и было. Единственное, что сдерживало крымчаков от преследования русской рати, — никто в их стане не знал, с какими силами русичи вторглись на полуостров. По крымской земле ходили самые невероятные слухи. Освобождённые в селении Шушерма русские сказали, что будто бы на полуостров высадилось больше тридцати тысяч ратников, что они захватили Гезлёв и Качу, Саки и десятки других крупных селений и улусов. Да и как можно было завладеть побережьем более ста вёрст меньшими силами! К тому же, как стало известно от тех же освобождённых полонян, орда хана Девлет-Гирея перед появлением русских ушла в набеги и уже мчит где-то далеко за Перекопом, в сторону Астрахани, в надежде восстановить Астраханское ханство.

И всё-таки в Крыму ещё были силы, способные противостоять русским. На первых порах, когда русские взяли Качу, крымцы были обеспокоены судьбой Бахчисарая и собрали на его защиту более десяти тысяч воинов. Теперь же, когда до Бахчисарая дошли вести о том, что русские покинули Качу и ушли в сторону города Саки, крымские князья отважились преследовать их.

Удача, однако, была на стороне русских. Полк Пономаря обошёл озеро Сосык и вместе с двумя тысячами освобождённых из полона русичей — мужчин и женщин — благополучно вернулся в Гезлёв. Теперь Даниилу нужно было поторопиться с возвращением полка Степана Лыкова. Даниил позвал на помощь Антона. Даниил рассказал ему, какими путями движется полк и в какой местности примерно должен быть, и попросил найти его.

— Я дам тебе полусотню отважных воинов, и ты поведёшь их так, чтобы не разминуться с полком Степана. Вы пойдёте конные, они идут пешие. Встретишься и скажешь ему, что я изменил решение идти навстречу друг другу и вернулся в Гезлёв. Пусть и он поспешит сюда. И вот ещё что, Антон, и это, пожалуй, самое главное. Подходите к Гезлёву очень осторожно и лучше всего ночью. Сам же говорил, что крымцы могут преследовать нас.

— Да так, поди, и будет.

— И тогда мы сможем ударить по ним с двух сторон. Выследи их, голубчик Антоша.

— Я постараюсь, батюшка-воевода.

— Вот и хорошо. А теперь идём к Пономарю, и я отправлю вас в путь.

Проводив Антона и Ипата, вставшего во главе полусотни конных воинов, Даниил с Иваном попытались укрепить оборону города.

— Вот что, Ванюша. Бери воинов сколько нужно, струги, отправляйся на турецкие корабли и сними хотя бы половину пушек на защиту Гезлёва. Да прежде, пушкарь, проверь, есть ли припас к орудиям: ядра, порох, заряды, фитили.

— Всё так и сделаю, Фёдорыч, — ответил Иван. — За ночь и обернёмся.

Уже на другой день с двух турецких кораблей были сняты тридцать две пушки и большой запас ядер и зарядов к ним. Их перевезли на стругах и поставили на крепостные стены. А чтобы пушки не стояли без «наряда», Даниил поручил тысяцким собрать всех пушкарей, какие были в полку Пономаря и в тысяче воинов Степана, державшей оборону. Гезлёв был готов к встрече противника.

Крымская орда числом семь-восемь тысяч воинов появилась близ Гезлёва на третий день после возвращения в него полка Ивана Пономаря. Она не ринулась с ходу на приступ крепости, полукольцом охватила его, словно предоставляя русским возможность покинуть город морем.

— Смотри, какие благородные, — сказал Даниил Ивану, наблюдая за крымчаками с минарета.

— Скорее труса играют, — отозвался Иван. — Может, вспомнили, как их под Мценском били.

— А ежели нет, ежели ждут подкрепления?

— Худо тогда.

— Чего же худо? Нас в Мценске было две тысячи, а их двенадцать.

— Вспомни, что мы отчую землю защищали.

— И сюда мы не с разбоем пришли. — Даниил увидел, что ордынцы сбились в одном месте в большую кучу. — О, Ванюша, иди-ка пугани вон ту ораву из пушек.

— Ох как руки зудят! Да я их сейчас! — крикнул Иван и помчался вниз по ступеням.

Даниил остался один. Прихлынуло беспокойство о Степане Лыкове, о его полке, но если бы он ведал сейчас, где Степан со своими ратниками и что делает, то порадовался бы.

Умея воевать ночью лучше, чем днём, Степан возвращался в Гезлёв, не потеряв убитыми ни одного воина — только около сотни раненых. Он уничтожил три татарских отряда по двести — триста воинов и много мелких ватажек, которые встречал в каждом улусе. С ним теперь шло больше тысячи освобождённых от неволи русичей. Все они, даже женщины, были вооружены саблями, луками со стрелами. Они заверили Степана, что будут драться рядом с его воинами.

Однако воевода увлёкся лёгким шествием по вражеской земле, и Антону лишь чудом удалось найти и остановить его уже почти южнее Гезлёва. Он шёл так быстро, что путь его полка и полусотни Ипата не пересёкся. Степан и его воины на несколько вёрст ушли вперёд. Антону пришлось догонять его. И хорошо, что во главе полусотни был бывалый охотник Ипат: он взял след полка Степана чутьём.

— Давай, Антон, гнать за ним следом что есть мочи, а то уйдёт невесть куда.

И гнали, и настигли. Степан был удивлён, что гонцы пришли с «хвоста».

— С чего это явились? — спросил он Ипата.

— Вот Антон скажет, — показал на того Ипат.

— Велено тебе, батюшка-воевода, скорым путём вернуться в Гезлёв.

— А где Адашев, где Пономарь?

— Там они, и помощь твоя понадобится. — Антон пояснил, что крымцы вот-вот прихлынут к крепости.

— Что ж, будем осторожны. Ночью и пойдём. А ежели крымцы уже там, обрушим на них громы небесные, — рассудил Степан.

Повернув полк на запад, к Гезлёву, Степан повёл его до какого-то колючего мелколесья, где каждый кустик цеплялся за одежду, и укрыл воинов в этих зарослях. А к вечеру, как стало смеркаться, Степан отправил Ипата с десятью охотниками, дабы они проведали, есть ли на пути ордынцы, подошли ли они к городу. Следопыты пришли в окрестности крепости как раз в тот час, когда Иван Пономарь со своими пушкарями сделал выстрелы сразу из восьми орудий. И Даниил, и лазутчики Степана видели, какой переполох возник в стане ордынцев. За первым залпом последовали ещё два, и ордынцы пошатнулись, помчались от крепости подальше, где ядра не могли их достать.

Лазутчики Степана провели в засаде полдня и видели, как ордынцы готовятся к штурму крепости. Ипат счёл, что пора предупредить Степана о действиях ордынцев, и послал в стан полка Фадея и Митяя.

— Скажите воеводе, чтобы к ночи подошёл к крепости. Даже на войне случается редко, когда три воинские силы независимо друг от друга начинают одинаковые действия.

После обстрела ордынцев Даниил решил сделать ночную вылазку, и поведал о том Пономарю:

— Понимаешь, Ванюша, ордынцы напуганы, так мы добавим им страху.

— Верное дело, Фёдорыч. Поддадим им жару, — согласился Пономарь.

В стане врага в этот же предвечерний час собрались мурзы, которые возглавляли отряды воинов, и сказали князю Байлары:

— Веди нас сегодня же в ночь, и мы перережем всех сонных гяуров.

Князь Байлары, будучи родичем Девлет-Гирея, страшно боялся его. Он знал, что если не исполнит просьбу вельмож, то хан сочтёт его трусом и накажет своей властью. Страх породил мужество, и он сказал:

— Да поможет нам Аллах. Мы сегодня накажем грязных гяуров.

Вернувшись в полк, Митяй и Фадей передали Степану всё, что увидели под Гезлёвом, и то, что наказал им Ипат.

— Уж ежели они отважились начать приступ ночью, то знают, что сила на их стороне, — заключил свою весть Фадей.

— Ладно, мы тоже выступаем, а там посмотрим, чья возьмёт, — сказал Степан и, посмотрев на Антона, спросил его: — Вешняков, ты мог бы пробраться в Гезлёв?

— Если надо, я постараюсь, — отозвался Антон.

— Я надеюсь на тебя.

Однако Степан понял, что не должен отпускать Антона одного. Соображения тут были разные, и самое пугающее, что настораживало Степана, была та лёгкость, с какой Антон согласился пройти сквозь стан ордынцев. «А ежели выкормыш перевернётся в их стан? Тогда погибель нам», — жёстко подумал Степан и сказал Антону:

— Ты не бойся, одного я тебя не отпущу. Митяй и Фадей пойдут с тобой.

— Я не против, — согласился Антон.

Времени было в обрез, и Степан, не мешкая, добавил:

— Передашь воеводе Даниилу, что в полночь мы подойдём к стану ордынцев и ударим по ним. Иди же, Антоша, иди. Вот твои спутники, Фадей и Митяй.

Проводив их, Степан собрал тысяцких.

— Как зайдёт солнце, так выйдем следом за вечерней зарей. Кликните сотских, скажите им, что будет большая ночная сеча.

— И полоняне пойдут с нами? — спросил тысяцкий Прохор, высокий крепкий воин с пшеничными волосами и светло-голубыми глазами.

— Да, Прохор. Так они хотят.

В этот же час Даниил, Иван Пономарь и тысяцкие держали совет, как вернее сделать ночную вылазку.

— Хорошо бы дать по ним из всех пушек, — посоветовал тысяцкий Никодим Шарпатый.

— Разбегутся, и тогда драться не с кем будет, — засмеялся Иван.

Даниил, однако, предложил выступать без выстрелов и без шума.

— Идём, как ночные тени, и все в шапках, в шишаках, чтобы знать своих.

Время тянулось медленно. Даниил думал о Степане. Как его недоставало! Но за каких-то полтора часа до вылазки перед Даниилом возникли трое: Антон, Митяй и Фадей.

— Господи, Антон! Что со Степаном? — взволнованно спросил Даниил.

— Батюшка-воевода, у Степана всё хорошо.

— Слава богу. Но с чем же вы пришли?

— Воевода Степан в полночь идёт На ордынцев в сечу. Помоги ему, батюшка-воевода.

Это была радость, и Даниил обнял всех, одного за другим.

— Я помогу ему, помогу! Мы вместе выйдем в полночь! И началом сечи будет выстрел из пищали с нашей стороны. Ну, говорите же, много ли у него потерь?

— Мы мало потеряли, батюшка-воевода. Только раненые есть, — сказал Митяй. — Мы больше приобрели: тысяча с лишним ратников из полонян прибыла к нам.

— Это здорово! Всё будет хорошо. А вы, поди, голодные. Идёмте к кашеварам!

Проводив лазутчиков к котлу, Даниил нашёл Пономаря.

— Ванюша, всё у нас идёт во благо. Отозвался Степан. Он близко и ударит по ордынцам вкупе с нами, в спину крымчакам. Помни: держи возле себя стрельцов. Как сойдёмся с врагом, дашь выстрел из пищали. Это будет знаком для Степана.

— Всё так и сделаю, — отозвался Пономарь. — А после надо уплывать отсюда, Фёдорыч.

— Я так и мыслю, но пока рано об этом думать.

Пришло время выступать. Вышли в поле за стены крепости почти пять тысяч воинов и сотни русичей, освобождённых из неволи. Темноты не было: светила полная луна. Да это было и кстати. Впереди в линию шли пятьсот стрельцов. Их залп по врагу должен был возвестить сечу. Стрелы тоже полетят в стан крымцев. Но главное — добраться до них и сойтись впритык. Даниил и Иван шли со своими сотнями следом за стрельцами. Становище ордынцев уже близко. Но что это? В нём всё в движении, оттуда доносятся крики. Стало понятно, что крымцы тоже решились на сечу. Они пренебрегли привычкой биться с врагом лишь при свете дня и развёрнутым строем уже идут к крепости. Вот до них не больше ста сажен. Лунный свет заливает их ряды. Даниил с Иваном дают стрельцам команду открыть огонь из пищалей. Сверкнули вспышки сотен выстрелов, полетели первые пули. Однако ордынцы продолжают двигаться. Ещё и ещё успевают выстрелить по ним стрельцы. С той и другой стороны летят стрелы, но ничто не останавливает наступающих крымцев. Они врезаются в строй русских ратников. Началась сеча. Луна помогает разглядеть врага, она за спиной русских. Иван Пономарь и его отборная сотня, все с тяжёлыми мечами, прорубают себе дорогу, как в чаще среди кустов. Сотня Даниила и сам он действуют саблями. У него тоже умелые и отважные воины.

Похоже, однако, что ордынцы настроены биться не щадя живота, и они не отступают под напором русичей. Сеча идёт равная, и лишь Богу ведомо, в чью пользу она решится: ведь ордынцев в полтора раза больше. Но в те мгновения, когда натиск татар усилился и они начали теснить русских к крепости, за их спинами возникла третья сила. До Даниила долетели крики: «Урусы! Урусы!» — и ордынцы заметались между двумя мощными силами. Их били в спину и в грудь. Они не выдержали и забегали, пытаясь вырваться с поля сечи. Но им не дали такой возможности. Они поняли, что их спасение в одном: отчаянно биться. Однако панический страх лишил их мужества, они уже не бились, а только защищались. Вскоре ратники Ивана и Степана сошлись. Они разрубили орду на две части, и каждая оказалась в «хомуте».

Занимался ранний летний рассвет. А в двух шагах ещё шла сеча. Но было очевидно, что татарская орда уже почти вся полегла и бились против русских лишь отдельные группы самых отважных, самых сильных воинов. С каждым мгновением их было всё меньше. Поднялось солнце, и оно осветило жуткую картину побоища. Тысячи павших в сече устилали поле. Рядом с одним русским ратником лежало множество убитых крымцев. Над полем разносились стоны раненых.

Даниила Адашева и Ивана Пономаря уносили с поля боя окровавленными. У Даниила кровь заливала лицо и сочилась из правого плеча. Оно было пробито копьём. И не было рядом неизменного Захара: он пал в сечи, защитив от смертельного удара своего воеводу. У Пономаря плетью висела перебитая левая рука, было рассечено левое бедро, правую ногу пробила стрела. Когда принесли Даниила и Ивана, над ними взялся «колдовать» охотник Ипат, который никогда не расставался с мазями и снадобьями, способными залечивать любые раны. Он взял себе в помощницы русскую полонянку.

Степан Лыков был ещё на поле боя. Он велел своим ратникам выносить раненых и павших русичей, собирать оружие.

Даниил сетовал на свои злополучные раны, страдал от потери стременного, но ему надо было собраться с духом и отдать воеводам и тысяцким важные распоряжения. Он был уверен, что кому-то из ордынцев удалось остаться в живых и вырваться из сечи и теперь они скачут за помощью. Но Даниил не желал в этот час новой рубки с врагом. Он понял, что пришло время покинуть Гезлёв. Мыслил он так: уцелевшие воины обоих полков уходят побережьем на северо-запад, и он с ними; возглавит полки Степан — ему это посильно; все раненые, все освобождённые полоняне отправляются морем в Ярылгачскую бухту и там ждут пешую рать. Даниил приказал телохранителям найти всех воевод и привести их к нему. Пришли только Степан, Якун и тысяцкий Никодим.

— А где же Пономарь? — спросил Даниил.

— Весь изранен, батюшка-воевода, лежит в кибитке, — ответил Никодим.

— Экая досада. Так прикатите кибитку сюда, — распорядился Даниил.

Вскоре кибитку привезли во двор мурзы, где располагался Даниил.

— Как ты, побратим? — спросил он Ивана.

— Да вот, казню себя за то, что подставил руки и ноги.

— Ваня, ты скоро встанешь в строй. А сейчас тебя повезут на корабль, и ты поведёшь все струги и ладьи в Ярылгачскую бухту. И вот что ещё: не оставляй в бухте Гезлёва ни одного судна, ни одной лодки. Люда у нас прирастает, да и рать ещё пополнится.

— Так и сделаем, Фёдорыч: все до последней лодки заберём.

— В помощь тебе новгородец Улеб. Он знает, как ходить морем. Так я говорю, Якун?

— Надёжный мореход, — ответил воевода Якун, вставший на место Пономаря.

— Теперь говорю вам, Степан и Якун, тебе, Никодим, тоже. Поднимайте всех воинов, и пусть они возьмут в городе все корма, какие есть, и погрузят на струги и ладьи. Нам с вами до Руси ещё далеко: не помирать же с голоду. И помните: делайте всё быстро, потому как после полудня уходим.

Даниил устал. У него закружилась голова от потери крови. Он закрыл глаза. Сколько времени был в забытьи, он не мог бы сказать, но когда открыл глаза, то увидел рядом с собой лазутчиков Митяя и Фадея.

— Прости, батюшка-воевода, что разбудили, — тихо сказал Митяй.

— С чем вы пришли? Где Антон? — обеспокоенно спросил Даниил.

— Он жив, но вытянет ли себя из небытия, не знаю. Его сильно ранило, — ответил Митяй. — Мы его на струге отправили на корабль.

Фадей полез за пазуху, достал что-то, завёрнутое в тряпицу, и, подавая Даниилу, сказал:

— Вот это он тебе велел передать.

Даниил развернул тряпицу и увидел маленькое чудо. На ладони у него лежала исполненная на мраморе камея с образом Екатерины. Портрет был создан в профиль, тонок и даже ювелирно. От него было трудно оторвать глаза. И вот она, ямочка на левой щеке. Он так любовался ею!

— Господи, как прекрасна Катюша! И какой же ты чародей, Антон! — Даниил почувствовал, что он плачет.

Митяй и Фадей молча поклонились Даниилу и, не замеченные им, ушли. А Даниил вытер наконец слёзы, приложился к камее и поцеловал её. Перед его взором промелькнули лики Глаши, Олеси, и он держал в руках образ своей первой любви. «Неисповедимы пути Господни», — подумал он и, вновь закрыв глаза, уснул.

В ранних сумерках конца мая полки Даниила Адашева покинули Гезлёв, и все воины конным строем двинулись на северо-запад к северной оконечности озера Донузлав, где оно переходило в Донузлавскую балку. Конечной целью пути была Ярылгачская бухта.

Даниил вынашивал только одну мысль: доказать хану Девлет-Гирею, что его ханство доступно для русичей и они в состоянии покорить этот полуостров, «отрезанный» Перекопом от материка. И, как прежде, Даниил не забывал о том, чтобы добыть волю для соотечественников, которые где-то встретятся на пути полков. Как прежде, полки шли развёрнутым строем по сотням. Воевода Степан Лыков вёл свой полк справа, захватывая степное пространство. Полк Пономаря, которые теперь вёл воевода Якун, шёл слева вдоль побережья.

В этом полку после сечи под Гезлёвом осталось на треть меньше воинов. Даниил страдал, что понёс большие потери. Но война есть война, и она требует жертв, на войне неизбежны потери, утешал он себя.

За три ночи и три дня почти непрерывного движения было пройдено более ста вёрст. Шли всё-таки медленно, потому как все улусы на пути внимательно осматривались. Татары всячески прятали своих рабов. Их часто находили в подземных схоронах. Сопротивления русские почти не встречали, лишь у Степана была небольшая стычка в селении Каран-Тюбяк. Его дозор наткнулся на сотню молодых ордынцев. Они пустились преследовать русичей, но через версту наткнулись на развёрнутые сотни полка. Стрельцы успели дважды выстрелить по мчащейся ораве, и, потеряв чуть ли не половину воинов, крымчаки скрылись. Но не всем удалось уйти. Под мурзой Мурали был убит конь и сотский Парфён поймал Мурали, пытавшегося убежать, взял его в плен. В полку Степана так и было на пути к бухте: всех мурз, всех вельмож он велел брать в плен. Знал бывалый человек, что это хорошие заложники, за них всегда можно получить выкуп или обменять на русских пленников, и, когда полки подошли к Ярылгачской бухте, полк Степана привёл шестьдесят семь мурз и трёх князьков. Всех этих мелких татарских феодалов-рабовладельцев показывали русские невольники. Они находили своих прятавшихся мучителей, выволакивали их на свет божий и отдавали русским воинам.

В Ярылгачской бухте полки уже ждали прибывшие сюда два корабля и сотни стругов, ладей, других судов. Иван Пономарь уже настолько окреп, что приплыл с корабля на струге и с помощью двух воинов сошёл на берег. Даниил вылез из кибитки без чьей-либо помощи, увидев Пономаря, подошёл к нему.

— Как у тебя на судах?

— По-всякому, Фёдорыч. Трое умерли от ран, других потерь нет.

У Даниила сжалось от боли сердце.

— Кто эти трое, кто? Антон среди них?

— Антон жив. Он идёт на поправку, — горячо заговорил Иван. — Его спасло чудо. Антона ранило в живот, но он был так голоден, что кишки ссохлись и сабля не задела их. Вот ведь как…

— Ну, слава богу, — облегчённо вздохнул Даниил. — Хоть один из рода Вешняковых остался жив. А как твои раны?

— Да скоро заживут. У Ипата зелье хорошее, — улыбнулся Иван.

— Это я знаю, на себе испробовал. Значит, так, Ванюша. Степан должен подойти сегодня. Будем возвращаться домой.

А чтобы сутолоки не было, отправляйте с Якуном свой полк на струги. Пусть в бухте ждут. Предчувствие у меня такое, будто сам Девлет-Гирей вот-вот обрушится на нас.

— Я тоже думал о том и даже удивился, почему он прислал под Гезлёв малую орду.

— Но Антон мне говорил, что Девлет-Гирея нет в Бахчисарае. Ежели бы он был у Гезлёва, нам бы не уйти из Крыма. Так-то.

— Выходит, не надо испытывать судьбу, — заметил Пономарь.

— Верно говоришь, Ванюша, и потому сегодня, пусть даже ночью, мы покинем Крымское побережье. Погуляли вволю. Память о себе надолго оставили. Одно хотелось бы сказать крымчакам: мы всегда способны вернуться на их землю.

Степан Лыков со своим полком появился на берегу бухты только к вечеру. Пришёл к кибитке Адашева довольный. Однако Даниил погасил его улыбку.

— Смотри, Степан, как бы нам битыми из-за тебя не быть.

— Батюшка-воевода, у меня позади надёжный дозор. Пока и духу крымчаков не учуешь. А задержался я из-за охоты за кормом. Везу три кибитки зерна да круп. В Гезлёве-то мы мало чем поживились.

— Ладно, давай команду усаживаться на суда. И вот что хочу спросить. У тебя есть пленные? Ты ведь что-то говорил о них.

— Есть. Семьдесят мурз.

— Мне столько не надо. Приведи двоих. Передам с ними грамоту Девлет-Гирею, чтобы забыл о набегах на Русь.

— Годится, воевода. Сейчас приведу. Есть отец и два сына, так ты отца с грамотой отошли, а сыновей в залог. Так и скажи.

Уже поздним вечером, оставив на берегу огромный табун лошадей под сёдлами и посланца-мурзу, армада русских судов, сотни местных лодок и судёнышек, два турецких корабля покинули Ярылгачскую бухту и поплыли к Днепровскому лиману. Всевышний был милостив к русским судам, вовсе не приспособленным к плаванию по морю. Погода была почти безветренная, на море гуляла лёгкая, ленивая волна. Суда двигались днём и ночью, лишь на мысе Тендровской косы остановились на днёвку, чтобы пройти ночью мимо Кара-Кармена. На стоянке Даниил принял решение вернуть два захваченных корабля туркам при условии, если они дадут за них выкуп — достаточно корма воинам на обратный путь. Рассчитывал Даниил так: пройти Кара-Кармен, а потом послать со своими воинами на ладьях капитана одного из кораблей требовать выкупа. Даниил знал, что если он пройдёт Кара-Кармен удачно, то у него будет много шансов получить выкуп.

Наступил вечер. Армада отошла от Тендровской косы и двинулась прямо на север, к мысу Кинбурнской косы, за которой в каких-то восьми вёрстах стояла крепость. Как мешала эта коса! Суда шли вдоль неё прямо на Кара-Кармен, и деться было некуда. Но воевода Якун, который вёл турецкие корабли, знал, где надо пройти мимо турецкой крепости и не сесть на мель близ косы. Стругам и ладьям было легче следовать за кораблями. Вот и оконечность косы. Корабли круто разворачиваются с севера на восток. Путь впереди свободен. В Кара-Кармене виднеются огоньки. На мысу сверкает маяк, но он всё дальше уплывает назад. Якун понял, что им уже ничто не грозит, что турок не нужно опасаться, всем судам можно подойти к северному берегу Кинбурнской косы и провести близ неё остаток ночи. И был отдых, была утренняя трапеза. А чуть поднялось солнце, в Кара-Кармен отплыла ладья, и на ней отправились на переговоры с турками Степан и Якун, взяв с собой турецкого моряка, который знал русскую речь, и капитана с большого корабля. Позже в хрониках было записано так: «Находясь у Очакова (Кара-Кармен), Адашев дипломатично отпустил к турецким пашам всех пленных турок, чем и вызвал со стороны „очаковских державцев“ личный визит, присылку „кормов многих“ и государским людям почесть великую».

Путь полкам Адашева к родным местам был открыт. Борясь со встречным течением, струги и ладьи, турецкие судёнышки с кормом и сотня крымских лодок и судов медленно, но упорно день за днём преодолевали почти тысячевёрстный путь от Кара-Кармена до становища на берегу Днепра, близ устья реки Псёл. Всё шло благополучно. Даниил и Иван уже не страдали от ран, они заживали, Антон поправлялся. Теперь они все трое проводили дни на передовой ладье. На ночь армада останавливалась на правобережье, где ей не могла угрожать Крымская орда. Даниилу порой уже не верилось, что хан Девлет-Гирей пустится преследовать их. Всё-таки об осторожности он не забывал, и она оправдала себя. На двенадцатый день плавания, близко от тех мест, где течение Днепра делает крутой поворот с востока на юг, на левом берегу замаячила конная ватажка. Она подскакала к самому берегу реки, и ордынские воины вскинули луки, пустили стрелы. Они не долетели до судов, которые шли под правым берегом. Увидев эту ватажку, Даниил подумал, что их спокойное плавание кончилось и теперь с каждым часом всё ближе встречи с Крымской ордой, с какими силами она прихлынет на берег Днепра, оставалось только гадать, но то, что Девлет-Гирей решил наказать русичей за дерзость, было очевидно. Даниил понял, что у него есть лишь один шанс не подставить свои полки под удар, от которого можно и не оправиться. Этот шанс сводился к тому, чтобы самим найти врага и ударить первыми. Первыми и ночью, ибо, как уже давно уяснил Даниил, крымчаки не умели воевать по ночам, им даже малая горстка воинов, напавших на них, казалась неисчислимой ратью.

Когда суда пристали на ночёвку, Даниил позвал к себе Степана.

— Слушай, побратим, орда вот-вот появится.

— Как пить дать, — отозвался Степан.

— Так ты, дорогой, пошли своих быстроногих лазутчиков, чтобы выследили её.

— Трудно это будет, батюшка-воевода. Ежели бы кони были!

— Знаю, что трудно. А ты их далеко не пускай. Пусть вровень с нами идут в версте от берега, и пусть струг идёт под левым берегом в лад с ними. Как выследят, что орда появилась да на ночлег остановилась, так и делу конец. Дадут нам знать, а мы уж тут подумаем, как жару ордынцам поддать.

— Ну давай, говори, что придумал, — загорелся Степан. — Да целься, чтобы не промахнуться.

— Не промахнёмся. Мыслю я вот что сделать. Как только остановится орда близ Днепра на ночь, так вывести в полночь на берег стрельцов и с ними лучников, растянуть их цепью на версту или больше и ударить из всех сотен стволов. Да трижды! Что из этого получится, посмотрим. А чтобы стрельцы стреляли чаще, в помощь им обучить лучников стволы заряжать.

— А не рискуем потерять стрельцов?

— Нет. Сразу после выстрелов они отойдут, сядут на струги и уйдут от берега. Вот и всё.

— Лихо придумал, воевода. Ну-ну, посмотрим. Лишь бы людей не потерять, — размышлял Степан и добавил: — А чтобы ужас на ордынцев нагнать, ещё бы тысячу боевых рогов лучникам дать и в ход пустить.

— Где их возьмёшь?

— Да сделать можно. Только бы роща берёзовая на пути попалась.

— Давай и о боевых рогах позаботимся. Есть мастера-то их делать?

— Достаточно. Каждый второй в полку рог сработает.

Дальше Степан действовал, как попросил его Даниил. Лыков собрал своих неизменных лазутчиков.

— Ну что, братцы Кирьян да Ипат, и ты, Митяй, пойдёте ноне на охоту за зверем? — спросил он.

— Давно не ходили, так и зачахнуть можно, — ответил Кирьян.

— Орду надо выследить. Идёт она, проклятая, за нами. Поняли?

— Выследим, — сказал Ипат. — А кто ей когти обломает?

— Скопом всё и сделаем. Вам же следить за ордой, пока в лёжку она не пойдёт. Да чтобы удобным для нас лежбище было, поближе к Днепру. Помните, Монастырский остров тянется вёрст на пять по реке? Вот там бы и засечь орду, близ острова. Тогда вы уходите из дозора на струге, а мы… что ж, мы пойдём ей хребет ломать. И помните, что под берегом вместе с вами пойдёт чёлн. Он для вас.

До Монастырского острова оставалось вёрст семьдесят, когда ордынская ватажка появилась на берегу второй раз. Татары опять пускали стрелы. Русские ответили им из пищалей и сбили с коней двух ордынцев. Подобрав их, ватажка умчалась.

За переход до Монастырского острова на правом берегу Днепра Даниил увидел берёзовую рощу и велел пристать к берегу, чтобы нарезать бересты. Люди Степана уже знали, что им надо делать. Охотников сладить боевые рога нашлось не меньше тысячи. Они разбежались по роще, и прошло совсем немного времени, как надрали бересты и выполнили урок. И пошла на стругах и ладьях лихая работа! К вечеру того же дня боевые рога были готовы, и лучшие умельцы затрубили в них. Глас был мощным и пугающим.

И вот настал день, когда орда появилась вблизи Днепра. Кирьян и Ипат с сотоварищами были вынуждены прижаться к берегу, идти в зарослях. Суда уже подходили к Монастырскому острову, вернее, к гряде островов, между которыми были протоки. За островами Днепр сужался, и вражеские стрелы могли достать плывущих на судах, если они шли под левым берегом. Очевидно, хан Девлет-Гирей и рассчитывал на то, чтобы дать бой в узком месте Днепра. Но пока ладьи и струги Даниила скрылись за островами да там и затаились.

Орда числом в десять — двенадцать тысяч воинов расположилась на ночлег меньше чем в версте от берега Днепра, близ какого-то малого озерца. Близилась ночь. В русском стане всё пришло в движение. Русичам хотелось показать свою силу, чтобы ордынцы надолго запомнили Днепр близ Монастырского острова. Тысяча стрельцов и столько же лучников с боевыми рогами в руках уселись в сто стругов и медленно выплыли через протоки на днепровский простор. Уже одолели стремнину, струги вытягиваются вдоль берега, пристают к нему, стрельцы и лучники покидают суда, поднимаются по откосу.

Ночь темна, не видно ни зги. Но лазутчики Степана уже тут, и они ведут воинов к вражескому стану. А двадцать лучших охотников Степана уже ушли снимать дозоры ордынцев. Как ужи, подползли они к беспечно дремлющим воинам, и в ход пошли ножи. Пройдено с версту вправо и влево, и не оставлено ни одного дозорного. Степан уже знает, что путь к становищу врага открыт, и ведёт стрельцов и лучников всё ближе и ближе. Уже виден шатёр хана. До него не более ста сажен, но это пространство забито спящими воинами. Русичи сближаются уже по-пластунски. Дальше идти рискованно. Стрельцы приготовили пищали. Тысяча стволов нацелены на вражеский стан. Короткий сигнал боевого рога — и над становищем врага разверзлись небеса. Затрубили тысячи боевых рогов. Последовал второй залп стрельцов. В стане ордынцев паника, суматоха. Воины бегут куда попало, но всё больше к коням, которые пасутся на юге и востоке от становища. Звучат третий и четвёртый залпы вслед убегающим ордынцам. За ними летят тысячи стрел. Шатёр хана оседает, словно его располосовали пули. Оставшиеся в живых ордынцы снимают его, чтобы он не достался урусам. Рога продолжают гудеть, нагоняя страх на спасающихся бегством.

Русичи той порой отходят к Днепру, продолжая стрелять из пищалей. Они сделали своё дело. Враг не оправится от панического страха и убежит. В исторических хрониках записано: «Крымский хан Девлет-Гирей долго преследовал подымавшееся по Днепру русское войско, но „пошёл прочь наспех“, когда Адашев остановился у Монастырского острова и стал готовиться к битве. На крымских людей „приде от Божия промысла и от царя православного государя страх и ужас“. Хан не решился сразиться со смелым полководцем».

Утром после бегства Девлет-Гирея на левый берег Днепра поднялись ратники Степана. Они отловили с полсотни ордынских коней, собрали брошенное оружие, запрягли лошадей в кибитки и двинулись следом за водной ратью.

И наступил день и час, когда русская рать вернулась на становище, где строили суда, где оставили часть ратников, коней, имущество, где Даниил покинул свою отраду, казачку Олесю. Заметив струги и ладьи, Олеся села в струг, подаренный ей воинами, и поплыла навстречу судам. На передовой ладье заметили её судёнышко и увидели саму Олесю. Вскоре она была на ладье и прижималась к Даниилу. Она гладила шрамы на его щеке и шептала:

— Я молилась за тебя, любый, я верила, что ты вернёшься. — Не стесняясь воинов, Олеся целовала Даниила.

Русская рать простояла на старом становище всего три дня. Всё, что было нужно, погрузили на повозки, приобретённые за время отсутствия рати и благодаря заботам Карпа. Путь на стругах выше по Днепру закрывали днепровские пороги. Там пришлось бы тянуть суда берегом во скалистой местности не менее шестидесяти вёрст. Приходилось оставлять струги в заводи, опять-таки под присмотром деда Карпа.

За минувшие три дня и три ночи, которые Даниил провёл в доме Олеси, у них не раз возникал разговор и всё об одном и том же. Даниил упрашивал Олесю уехать с ним в Москву. Он даже готов был взять её родителей. Но Олеся твердо повторяла одно:

— Не проси, родимый. Я не могу оставить стареньких матушку и батюшку. А оторви их от этой земли, они там засохнут. Да помни и то, что ты со мной останешься навсегда. Вот он — ты. — И Олеся касалась рукой полнеющего живота. — Как ты и сказал, назову сынка Данилушкой, а ежели доченька явится — Глашей.

Даниил понимал, что Олеся права: нельзя ей покидать престарелых родителей, да и в Москве они корни не пустят. Сам же он не мог обещать ей радости жизни: не успеет оглянуться, как опять ушлют куда-нибудь воевать земли и города, — и, наградив друг друга коротким трёхдневным счастьем, они согласились расстаться.

Перед разлукой на косу пришли Степан и Иван. Они принесли тяжёлую суму. В ней было ценное оружие, золотые вещи, золотые и серебряные деньги. Всё это расторопный Степан и его ратники добыли в Крыму и поделились от щедрости своей. Была тут и большая доля Захара. Словно чувствовало его сердце, что Даниил расстанется с Олесей, и он собирал ей добро на безбедное прожитие. Придя на косу, Степан и Иван внесли суму в дом, и Степан сказал:

— Мы помимо твоей воли, батюшка-воевода, позаботились о прожитии Олеси с родителями наших побратимов и того, кого явит миру Олеся. Ты уж не суди нас, воевода.

Даниил не мог их судить. Он был рад тому, что они сделали. Сам казнил себя, что вовсе не подумал о том, что Олесе надо на что-то жить.

— Спасибо, дорогие. Век буду вам благодарен, — сказал Даниил.

Степан же велел Карпу припрятать добро.

— Да не держи втуне, тратьте на жизнь сколько нужно. Всё во благо семьи, во благо вашего внука.

Олеся проводила Даниила к становищу и не покидала его, пока он не сел в кибитку. Она не плакала, лишь грустила, говорила ему, что он остался с нею, гладила живот и улыбалась.

И всё-таки жизнь на косе для хуторян не стала прежней, одинокой. Десять пар полонян и полонянок остались на прожитие близ косы. Это место показалось им благодатным и безопасным. Они поселились в устье реки Псёл.

Возвращения рати Даниила Адашева из Крыма ждали не только в Москве, но и по всей державе. Тысячи матерей и отцов молились за возвращение своих сыновей. Тысячи русичей, потерявших надежду увидеть когда-либо пленённых сыновей и дочерей, воспрянув духом, надеялись на чудо. Что ж, Даниил Адашев оправдал надежды многих тысяч скорбящих по своим ближним. Более трёх тысяч бывших русских пленников привёл Даниил в Москву. Правда, были и потери. За время схваток и сеч в Крыму рать Адашева лишилась около двух тысяч воинов, но они погибли во имя торжества русского оружия. Радость в Москве была чрезвычайна, поход Адашева был первым вторжением русских в Крым. «Преж бо сего, — говорит летописец, — от начала, как и юрт Крымский стал и как в тот Корсуньский остров нечестиви басурмане водворишись, русская сабля в нечестивых тех жилищах очервлена не бывала».

В стольном граде рать Адашева встречали колокольным звоном всех кремлёвских соборов и церквей. Никто, кроме великих князей, не удостаивался такой чести. Адашева встретили на Никитской улице глава Разрядного приказа князь Михаил Воротынский с вельможами. Князь, обняв Даниила, показал на коней из царской конюшни, и проговорил:

— Ты, удалой воевода Даниил Фёдорович, садись на свежих коней и скачи к лавре Сергиевой. Там на пути тебя ждёт государь.

Даниил устал, в седле держался ещё слабо, но не было у него сил переступить через волю царя. Он позвал воевод Пономаря, Лыкова и Якуна. Они сели на государственных коней и поскакали к Троице-Сергиевой лавре. Скакали вёрст двенадцать и за деревней Шолохово встретили поезд царя. Он остановился. Даниил спешился и подошёл к царской колымаге. Дверца открылась, и Даниил услышал голос Ивана Васильевича:

— Победитель Адашев, иди ко мне.

— Здравствуй, государь-батюшка, — нырнув в колымагу, сказал Даниил.

— Здравствуй и ты, воин. Обнимаю тебя и венчаю за службу. Садись и рассказывай, чего достиг в Крымской орде. Нагнал ли страху на басурман или ни с чем ушёл?

— Нагнал, царь-батюшка. Громы небесные их сотрясали, — ответил Даниил и начал пространно, со многими подробностями, пересказывать, как строили струги, как шли по Днепру и морю, как пленили турецкие корабли.

На это царь сказал:

— Честь тебе, Адашев. Правильно поступил, что отдал корабли султану. Мы с ним не воюем.

Даниил известил царя о пленении семидесяти мурз и князьков, об освобождении из неволи тысяч русичей и поведал, что близ Монастырского острова заставил бежать Девлет-Гирея. Царь Иван Васильевич слушал и удивлялся, какие чудеса может творить русская рать, ведомая разумным воеводой. Подумал: «Дам я тебе простор, Адашев, дам. Ты ещё молод, таких высот достигнешь! И державе от тебя большая польза». Сказал, когда Даниил замолчал:

— Ты теперь отдыхай, раны залечивай. А службу править будешь зимой. Да покажи мне своих побратимов.

— Здесь они, царь-батюшка.

Иван Васильевич остановил колымагу, вышел из неё. Даниил выбрался следом и позвал ехавших чуть позади воевод:

— На поклон к царю-батюшке идите!

Перед царём предстали три богатыря воинского духа и доблести.

— Хороши витязи, — заметил он.

— Без них, царь-батюшка, и победа не так легко далась бы.

— Завтра вы ко мне на пир явитесь. Я золотыми пожалую вас, — сказал Иван Васильевич и вернулся в колымагу.

Четверо воевод стояли в низком поклоне, пока огромный экипаж, запряжённый шестёркой белых лошадей, не проехал мимо них.

— Ну что, побратимы, завтра пировать будем! — весело сказал Даниил.

— Дома бы хотелось побыть, — отозвался Иван Пономарь, выразив общее желание воевод.

Даниилу и самому не хотелось идти в Кремль. Томило какое-то предчувствие беды, и оно не обмануло Даниила. Следуя вместе с поездом царя в Москву, Даниил подумал о брате и предположил, что с ним уже случилась беда. Много лет Алексей был неразлучен с царём, он сопровождал его в поездках на все богомолья. На сей раз Алексея близ царя не было, зато в карете следом за государем ехал князь Афанасий Вяземский, а рядом с ним сидел дворянин из незнатного дворянского рода Григорий Скуратов-Бельский. Даниил подумал, что каждая встреча с Афанасием Вяземским чревата какими-то бедствиями. Теперь он знал, что князь Афанасий Вяземский донёс на него и на Ивана Пономаря в Разбойный приказ, когда они остановили поджигателей, слуг Анны Глинской, и отдали их на суд арбатской толпе горожан. Дошли до Даниила и причины вражды Афанасия к роду Адашевых. Отец Даниила Фёдор Адашев якобы перешёл в давние годы дорогу молодому князю Вяземскому, когда вместо него был отправлен великим князем встречать польского посла Никодима Тихоновского. В августе 1536 года было записано: «А с мёдом потчевать Никодима послал великий князь к нему на подворье Фёдора Адашева». С той поры и возненавидел удачливых Адашевых князь Афанасий Вяземский.

Теперь этот косой, ненавидящий взгляд больно ожёг удачливого Даниила, и он сообразил, что отстранение брата Алексея от поездок с царём случилось не без старания князя Вяземского. Этот человек всегда находил почву для ненависти и зависти к Адашевым. Они давали постоянную пищу этому злобному псу своими делами на пользу державы, они были даровитее тупого завистника.

Расставшись с побратимами на Тверской улице, Даниил помчался домой, на Сивцев Вражек. Он приободрился в пути, не желая показываться усталым и удручённым. А в доме его встретила настороженная тишина, лишь Тарх да Оля, выбежавшие к отцу, нарушили её. Оля бросилась на руки к Даниилу, прижалась к его лицу, повторяя: «Батюшка родимый!» Тарх подошёл более степенно. Он вырос за минувший год, и что-то отроческое потерялось в нём. Он был, как показалось Даниилу, похож на юного старца. Что-то вялое, неестественное замечалось в нём, чего ни у кого из Адашевых не было. Отец поцеловал Тарха, спросил:

— Ты что унылый такой, какая беда в доме?

— Дядюшка Алексей в болести.

Наконец появилась матушка Ульяна, очень постаревшая, сутулая. Пришла красивая и степенная племянница Даниила Анна. За нею показалась, словно тень, Анастасия.

— Здравствуйте, мои славные. Приободритесь все, и мы ещё перезимуем. — Даниил подошёл к матери, склонил голову. — Матушка, благослови блудного сына.

— Дай Бог тебе крепости, Данилушка, — ответила Ульяна и поцеловала сына.

— Матушка, худо у нас что-то? — спросил он с выдохом.

— Худо, Данилушка. Да рада за тебя, родимый, что вернулся живёхонек. — Тронула его лицо. — Господи, никак сабля басурманская достала тебя.

— Было всякое, матушка. — Даниил повернулся к Анастасии. — Как у тебя, голубушка?

— Не спрашивай, маета одна. Да ты сходи к Алёше, а мы тут баню приготовим, стол накроем.

Даниил поднялся на второй ярус и вошёл в опочивальню брата. Как увидел Алексея, сердце защемило от боли: лежал он в постели бледнее полотна.

— Братец мой, Алёшенька, что с тобой, родимый? — сдерживая крик, спросил Даниил.

— Присядь, Данилушка. — Алексей показал на ложе рядом с собой. — В двух словах и не скажешь, что со мной. Да тебе должно знать, что наш лютый враг хуже ордынца. С князем Вяземским я впритык схватился. Он же с Басюком Грязным и Григорием Бельским царя в болото зла и разврата тянет! Вот сердечко и поднатужил: болит, словно иголками проткнули.

— Сердечная лихоманка тебя ударила, родимый. А что дальше-то?

— Не ведаю. Одного хочу: покоя. Устал я от дворцовой службы. Уехать бы в Борисоглебское.

— Это благое дело. Там бы ты воспрянул. Ну, ты отдыхай, накапливай силы. Как будет тебе получше, приду и расскажу о походе. Всё там было так, как мы с тобой задумали. А сейчас вот полюбуйся на мою бывшую невестушку Катюшу. — Даниил достал из нагрудного кармана завёрнутую в бархат камею. — Брат её, Антон, резцом создал это чудо…

— Сама-то она как?

— Потом всё расскажу. Отдыхай, Алёша. — Даниил отдал брату камею и на цыпочках покинул опочивальню.

Дома Даниил лишь в бане забылся от напастей, нахлынувших на его близких. Он мылся с великим удовольствием, постанывал, когда постаревший Онисим «гулял» по его спине берёзовым веником. Из бани ему не хотелось уходить: ведь он не мылся по-человечески почти год. Разве что Олеся мыла его многажды, но то было откровение её простоты, заботливости и любви. За трапезой Даниил в полном молчании выпил кубок хлебной водки. Перед тем как выпить её, он вышел из забвения, в котором пребывал со дня встречи с Олесей, и вспомнил о Глаше. Прошёл уже год, как он потерял её. Сидя за столом, уже захмелевший, Даниил с грустью думал о близких, что сидели за столом. Минувший год никому не прибавил радости, и ему казалось, что на Адашевых надвигается нечто неотвратимое и неодолимое. Какая напасть стояла за его спиной, он не мог сказать, но чувствовал её железную хватку.

На другой день, до того как отправиться в Кремль, Даниил взял с собой Тарха и поехал в карете на Ходынское поле. Вчера из-за неожиданной встречи с царём он вовсе забыл об Антоне. Что тот подумает о нём? От этой мысли Даниилу стало стыдно. Но Ипат догадался, в какое положение попали воеводы, возвратившись в Москву с победой, и всё растолковал Антону, который уже впал в уныние. Ипат был одинокий человек, с Антоном он, похоже, за дни похода в Крыму сдружился, и когда Даниил увидел их мирно беседующими, то подумал, что не стоит их разлучать.

— Ну, Антон и Ипат, поехали со мной на Сивцев Вражек. Отныне там будет ваш родной дом.

— Это с какой же стати, батюшка-воевода? Я тут совсем пятое колесо в телеге, — попытался отбояриться Ипат.

— Тебя, Ипатушка, я хочу попросить пойти ко мне на службу. Потерял я Захара, так без него, как без рук. Вот и подумай.

— Ежели в походы будешь брать, отчего не пойти. А на подворье я захирею. Сам знаешь, батюшка-воевода…

На званый пир, чествовать героев похода в Крым, собралось великое множество вельмож: князья, бояре, дворяне, думные дьяки, торговые гости. В Грановитой палате было тесно, но Даниила и его воевод привели в небольшой покой, и они ждали царя-батюшку там, как им велели. Царь Иван Васильевич пришёл с приближёнными. Не было среди них уже ни Алексея Адашева, ни священника Сильвестра, ни дьяка Ивана Выродкова, ни сочинителя Ивана Пересветова. За ним вошли в покой Афанасий Вяземский, Василий Грязной, Фёдор Ловчиков, Григорий Скуратов-Бельский и Алексей Басманов.

— Вижу моих героев! — подняв руки, сказал Иван Васильевич. — Пора и чествовать вас.

Царь повёл героев и свиту в трапезный зал Грановитой палаты, поднялся на тронное место. Гул в зале стих, и Иван Васильевич сказал своё слово:

— Ноне мы чествуем героев, которые достигли Крымского юрта и прокатились по нему на двести вёрст, словно Божия колесница с громом небесным. Там покорены две крепости, освобождены три тысячи русичей, побито больше десяти тысяч ордынцев. Там взяты в полон семьдесят мурз и князьков.

Мы захватили два турецких корабля, но с честью вернули султану. Опалил гром небесный и самого хана Девлетку. Тысячи пищалей стреляли в упор под Монастырским островом, он бежал, страхом поверженный. Вот они, герои, возглавившие царское войско. Хвала героям! Хвала!

— Хвала! Хвала! Хвала! — прокатилось по залу.

Когда стало тихо, Иван Васильевич добавил:

— Я награждаю воевод-героев золотыми, тысяцких, сотских и воинов — серебром.

В это время к каждому из воевод подошли по два дьяка из царской казны. Из кожаных кис они ссыпали золото на блюдо, звенели им и вручали воеводам.

Начался пир. Это было великое пиршество, какие до Ивана Грозного никто из великих князей не устраивал. Только одних блюд с кушаньем было сорок перемен на каждого гостя. А за стенами Грановитой палаты, по всей Москве трезвонили колокола. Русичи знали, по какому поводу раздавались над стольным градом божественные звоны. Они гордились и радовались, что эти звоны устроены в честь их сыновей.

Во время трапезы царь Иван Васильевич подозвал к себе Адашева, подал ему кубок.

— Пей! Сидишь, как красна девица, — сказал он строго.

— И выпил бы, да горько, оттого и не пью, царь-батюшка. Братец Алёша болен.

— Знаю. Сам виноват. Ввязался в свару с моим ласковым слугой Афанасьюшкой. И тебе не следовало бы встревать в их спор. Он давний. Все вы, воеводы Адашевы, на рожон лезете.

— Прости, государь, что поведал свою печаль. — Даниил выпил кубок хмельного, поклонился царю и ушёл на своё место.

Даниил сидел рядом с князем Михаилом Воротынским, и тот тихо сказал Адашеву:

— Напрасно ты вёл речи с государем об Алёше. Мрачен он стал.

— Вижу, батюшка-воевода. Да жалко братца, вот и излил боль.

На пиру уже бушевали страсти. Многие вельможи, захмелев, поднимались с мест, шли с кубками к царю, говорили Ивану Васильевичу здравицы и вновь пили. Кое-кого слуги уже выводили под руки, а то и выволакивали. Царь же лишь медовой сыты выпил. Он зорко осматривал зал и увидел, что воевода Адашев и его побратимы ушли. Озлился: как это так, он, царь, сидит, а этот «герой» увёл свою свору! «Ой, Адаш, с огнём играешь», — подумал Иван Грозный и принялся вспоминать все «обиды», нанесённые ему гордецами Адашевыми.

Позже желчь обиды станет пучиться, как на дрожжах. Царь Иван Васильевич напишет князю Андрею Курбскому письмо, пропитанное желчью, и будут в нём об Алексее и о других Адашевых такие горькие слова: «До того же времени бывшему собаке Алексею, вашему начальнику в нашего царствия дворе, в юности нашей не вели, каким обычаем из батожников водворившемуся, видевшие и тако взяв сего от гноища и учиних с вельможами, чающе от него прямые службы». Иван Васильевич старался уязвить противника, называя руководителя Избранной рады «собакой», «изменником» и «батожником», взятым из «гноища».

Но были сказаны об Алексее и другие слова: «Личность эта, может быть, и менее талантливая, чем некоторые из современных ему политических дельцов, сияет таким ярким светом доброты и непорочности, является таким образцом филантропа и гуманиста XVI века, что нетрудно понять обаяние её на всё окружающее… и был он общей вещи зело полезен, и отчасти, в некоторых нравах, ангелам подобен».

У Степана по дороге из Кремля, когда воеводы ехали к Адашевым, возник вопрос к Даниилу:

— Ты бы нам поведал, побратим, за что на тебя царь гневом сверкнул?

Даниил был в подавленном состоянии. Сказанное царём не предвещало ничего хорошего ни Алексею, ни ему.

— Не знаю, что и ответить, Стёпа, — отозвался Даниил. — По-моему, этот гнев копится в государе с давних времён. На батюшку он его затаил за сказанную правду. А там как знать, други…

Мало-помалу в доме Адашевых всё, казалось бы, вошло в прежнее русло. Алексей поправился и вновь готов был идти на службу в Кремль, но во Дворцовом приказе, зная о выздоровлении Алексея, не спешили вызывать его к делам. Даниил тоже прозябал дома, и лишь в декабре, когда в Москву прискакал гонец с вестью о том, что на челобитье к царю идут с Днепра черкасские атаманы, воеводу вызвали в Кремль и глава Разрядного приказа князь Михаил Воротынский сказал ему:

— Ты, воевода Даниил, знатен на Днепре, потому велим тебе встретить и почествовать черкасских атаманов, выслушать и донести до нас их желания.

«Желания» черкасских атаманов были интересны для Русского государства. Просили они считать их Черкасскую землю русской и помогать казакам в защите её от внешних врагов. Ещё просили передать в их собственность все струги, что остались от похода в Крым.

— Придёт час, и мы пойдём на них воевать Крымский юрт, — заверили атаманы.

— Дай вам Бог удачи. Да не забудьте мой совет: ходите на крымчаков по ночам. Трепещут они перед ночными налётами.

Исполнив попечение о черкасских атаманах, Даниил вновь оказался не у дел. Почти всю весну он маялся от безделья и, если бы не Тарх, не Оля, а ещё и Антон, сбежал бы из Москвы в Борисоглебское. Правда, с Тархом у Даниила отношения складывались после похода в Крым совсем не так, как он того желал. Тарх вовсе отдалился от отца, но в любой час пребывания Алексея дома тянулся к нему. И Алексей не жалел для него времени. Они проводили его по-разному, но чаще всего в учении. С помощью дяди Тарх научился бегло читать, быстро писать, считать. А в последнее время дядя и племянник увлеклись историей. Всё это было хорошо, считал Даниил, но ему хотелось видеть сына сильным, выносливым и умелым в военном деле. Желание Даниила было простым и понятным: испокон веку на Руси каждый второй мужчина был воином. Даниил подарил сыну прекрасную саблю дамасской стали, добытую в Крыму, кольчугу из серебряных и стальных пластин, червлёный щит — всё, чтобы заинтересовать сына учиться владеть оружием, доспехами. Тарх исполнял волю отца неохотно. Когда они уезжали верхом в рощу на берегу Москвы-реки, чтобы провести там час-другой в постижении тайн сабельного боя, Тарх говорил отцу:

— Батюшка, мой дядя Алексей тоже не владеет саблей, и ему это не нужно. И мне не нужно. Я пойду служить в приказ.

Даниил не сердился на сына. Он ведь ничего не дал ему, чтобы пробудить интерес к военной службе, к оружию. Они возвращались с прогулки ни с чем и недовольные друг другом.

Зато время, проведённое с Олей, скрадывало недовольство Даниила сыном. Она была огневая девочка, и ей больше, чем Тарху, хотелось делать то, чем занимаются мужчины. Она желала скакать на коне, и Даниил учил её этому. Стрельбе из лука её обучал Антон. Они уходили на задний двор и там пускали стрелы в стену сеновала. Потом Даниил, Оля и Антон шли в рощу на берегу Москвы-реки, и Оля с Антоном стреляли в сорок и ворон. Даниил и не заметил, как Оля привязалась к Антону, и он учил её татарской речи. А однажды Даниил увидел, как Антон рисовал портрет Оли. Под его рукой десятилетняя девочка получилась живой, задорной и очень милой.

— Тебе бы образы святых писать, Антоша, — сказал Даниил.

— Да нет, батюшка-воевода, меня тянет живые лики писать.

Мирная, тихая жизнь уже начала обволакивать Даниила ленью. Но, как всегда, с наступлением весны Москва становилась особенно деятельной. Был нарушен покой и в доме Адашевых. Братьям велено было выехать в Ливонию, где начинались военные действия. Позже Даниил узнал, что Алексей сам напросился в поход под Феллин, и его поставили третьим воеводой большого полка, где первым был князь Иван Мстиславский, а вторым — Михаил Морозов.

Даниил был назначен воеводой наряда артиллерии в большой полк князя Андрея Курбского. Даниилу было приятно встретиться с князем Андреем. Рать Курбского готовилась к штурму Феллина (Вильнуса). Даниил хорошо помог князю Курбскому, когда его полки пошли на приступ. Он разбил из пушек двое ворот, куда и хлынули русские ратники. В эти же часы подоспел на помощь князю Андрею Курбскому князь Иван Мстиславский. Их полки ворвались в Феллин в один час. Немцам эта крепость казалась неприступной. Её обороняли рыцари бывшего магистра Ливонского ордена Фюрстенберга. Однако в последние часы перед приступом Фюрстенберг сумел вывести главные силы рыцарей из Феллина. Когда взяли крепость, князь Андрей Курбский досадовал:

— Какой раз этот Фюрстенберг убегает от нас.

— Догоним, князь-батюшка, — с жаром сказал Даниил.

— Я тебе верю.

Курбский был умнейший человек, как считал Даниил, и с ним было легко и приятно исполнять даже такие тяжёлые дела, как война.

Рать Курбского начала преследовать рыцарей Фюрстенберга и догнала их. Немцы не ожидали такого стремительного преследования. А ведомые князем Курбским полки, несмотря на приближающуюся ночь, пошли в сечу. Сам князь Курбский был в рядах ратников. Немцы вначале сопротивлялись, но, когда совсем стемнело, в панике побежали прочь.

30 августа 1560 года воеводы князья Андрей Курбский и Иван Мстиславский отправили в Москву гонца с вестью о взятии Феллина. Не прошло и нескольких суток, как из Москвы примчал вестник с приказом оставить в Вильяне — так по-новому был назван Феллин — воеводами окольничих Алексея и Даниила Адашевых. Получив повеление царя, братья задумались и поняли, что они уже в опале.

— Растолкуй мне, Алёша, с чего бы такая немилость к нам?

— Эх, братец Данилушка, я знаю, почему на нас легла опала. Да что с того, тут ничем беде не поможешь.

— Но пойми, Алёша, когда знаешь беду, всегда легче с нею справиться.

— Не будет легче. Русь проваливается во мрак и во зло. И не только нам страдать от насилия. Скоро десятки тысяч русичей станут мучиться от беззакония. Они будут охвачены ужасом, и тысячи из них сложат головы на плахе.

— Алёша, братец, откуда у тебя такие ужасные предчувствия?

— Наверное, из мира провидения. Наступает миг, час, день, когда каждый человек становится провидцем. Вот и мой час пришёл.

Братья стояли в зале у окна городской управы. Тут же были князья Курбский и Мстиславский. Увидев расстроенных братьев, князь Курбский попробовал утешить их:

— Господи, Алёша, Даниил, да это же хорошо, что поживёте вдали от Москвы: там всё завистью пропитано.

Но слова поддержки мало утешили братьев. Им следовало браться за дела в полуразрушенном городе. Даниил подумал о Тархе, которому сейчас не хватает дяди Алексея, как и Алексею — Тарха.

— Надо бы мне сына привезти в Вильян. То-то вместе знатно будет!

— Нет, Данилушка, не тешь себя надеждой, что нас ждёт сладкая жизнь. Мы будем глубже увязать в болоте.

Слова Алексея, как и многое другое, сказанное им ранее, были пророческими. Братья заступили на воеводство в сентябре шестидесятого года, а в начале октября, меньше чем через месяц, Алексею Адашеву велено было выехать в Юрьев. Четвёртый воевода князя Мстиславского Осип Полев, которого тоже оставляли в Вильяне воеводой, счёл себя обиженным Алексеем Адашевым и написал на него царю Ивану Грозному донос.

А в это же время случилось поистине трагическое событие в жизни Ивана Васильевича, в русской действительности. 7 августа 1560 года скончалась царица Анастасия Романова, и это настолько нарушило нормальное течение жизни царя, что он начал зверствовать. Он окончательно избавился от влияния Избранной рады и ополчился на своих бывших любимцев. Он изгнал священника Сильвестра, отторг от Кремля сочинителя Ивана Пересветова, велел заключить под стражу Алексея Адашева по прибытии его в Юрьев.

Спустя три дня после отъезда Алексея в Юрьев Даниилу Адашеву была вручена отписка Поместного приказа. В ней говорилось, что все имения Адашевых в Костромской земле, в том числе село Борисоглебское, слобода Бошарово и пятьдесят пять деревенек, отписаны на имя государя.

Прочитав эту отписку, Даниил передал все бразды воеводского правления Осипу Полеву и помчался в Юрьев со своим стременным Ипатом. Пять дней они провели в пути и лишь на шестой день увидели крепостные башни бывшего Дерпта, которые штурмовали три с лишним года назад. В Юрьеве Даниил поспешил в замок, где располагался воевода Михаил Морозов. По службе он был ниже Даниила Адашева, принял его почтительно, но, когда узнал, с чем прискакал Даниил, твердо сказал:

— Ты меня, Даниил Фёдорович, не казни, брат твой волею государя арестован, и я не могу допустить тебя к нему.

— Но за что арестован?! — воскликнул ошеломлённый Даниил.

— Не знаю, братец, такова воля Ивана Васильевича Грозного, и не нам с тобой супротивничать ему.

— Ладно, он арестован, однако это недоразумение. И кто, наконец, узнает о том, что я поговорю с братом?

— Узнают, Даниил Фёдорович. Тут ноне кругом уши и глаза. Ты, дорогой, поезжай лучше к царю-батюшке. Он добр к тебе, герою державы, и к брату твоему проявит милость.

— Но в чём его обвиняют, за что пал гнев царя на его голову?

— И того не знаю, сердешный. Ты нынче переночуй у меня, а завтра чуть свет спеши в стольный град. Дам тебе десяток воинов, тёплый возок — вот и всё, чем могу тебе помочь.

— Воинов-то зачем?

— А в лесах и по дорогам ватажки вражьи шастают. — Морозов, похоже, страдал, что не может помочь чем-либо славному воеводе.

Как ни рвался Даниил увидеть Алексея, он понял, что настаивать на милости воеводы бесполезно: воля царя для него превыше всего. Он переночевал у Морозова и рано утром, сопровождаемый десятью воинами, выехал в Москву.

В пути у Даниила было время подумать над теми переменами, которые наступили в державе после смерти царицы Анастасии. «Господи, словно страшная буря налетела невесть откуда и всё взметнула в душе государя. Как мог он своего любимца, самого честного и преданного служилого человека, стоящего при нём уже почти двадцать лет, засадить в тюрьму? — сетовал Даниил. — Кто перевернул его многомудрый ум в нрав свирепый? Кто сделал его палачом в своём государстве?» — ярился он.

И вставали перед его взором лица всё тех же ползучих гадов Афанасия Вяземского, Васюка Грязного, Фёдора Ловчикова, отравивших царя ядом подозрительности и ненависти. «Как он был добр, как доступен всем, пока стояла при нём Избранная рада. Нет, это не смерть царицы изменила нрав государя, это ядовитая паутина опутала его, и он готов бы из неё вырваться и быть прежним человеколюбивым царём, да не сможет. Не сможет, ежели не помочь ему».

И Даниил уже решил для себя, что, приехав в Москву, он не только будет просить государя о милости к брату, но и откроет ему лица тех, кто его ноне окружает. Он уже немало знал об их деяниях, гибельных для Русского государства, но пока был озабочен главным — спасением брата. Даниил перебрал всех именитых вельмож, которые хорошо знали Алексея, ценили его как государственного мужа. Он сразу же пойдёт на поклон к главе Разрядного приказа князю Михаилу Воротынскому. Тот всегда ставил светлую голову Алексея превыше других. Сожалел Даниил о том, что князь Андрей Курбский далеко от Москвы: у него с Алексеем была глубокая мужская дружба. Даниил не ошибался. Позже князь Андрей Курбский напишет об Алексее Адашеве самые тёплые и проникновенные слова.

Перебирая в памяти имена и фамилии знатных вельмож, стоявших близко к Ивану Грозному в пору Избранной рады, Даниил, однако, сомневался, что ему удастся со всеми встретиться, поговорить, убедить их принять участие в судьбе их единомышленника. Наверное, считал Даниил, и они виновны в кончине царицы Анастасии. В горести Иван Грозный кричал: «Зачем вы разлучили меня с моей женой? Ежели бы у меня не отняли юницы моей, боярских жертв не было бы!»

Иногда, уставший от душевной маеты, Даниил покидал возок и скакал рядом с Ипатом или с воинами, сопровождавшими его. И уходила из груди боль, дышалось легче. Октябрь в этом году выдался не дождливый, и потому скакать было приятно. Даниил забывал порой, по какой жестокой нужде он едет в Москву, и ему казалось, что он опять в военном походе и рядом с ним верный и отважный Ипат. Как-то, глянув на него, Даниил подумал, что придёт роковой час, когда царь занесёт и над ним, младшим Адашевым, свой топор. Может, он успеет отправить Ипата на Днепр, чтобы тот нашёл там своё место близ Олеси. Видел Даниил однажды, каким ласковым и влюблённым взглядом он смотрел на неё. Знать, запала ему в душу славная казачка. «Может, слюбятся, сынка моего вырастят», — лелеял мечту Даниил.

В конце октября Даниил прискакал в Москву. Появился вместе с ратниками на Сивцевом Вражке. Отдав воинов на попечение Ипата и Антона, Даниил тяжёлым шагом направился в палаты, неся на своих плечах непомерное горе, которое в какое-то мгновение ляжет на плечи всех домашних, а прежде всего на плечи матушки Ульяны, всю жизнь не чаявшей души в своём Алёше. Войдя в покои и представ перед всей семьёй, Даниил попытался сбросить с лица маску глубокой печали. Ему это не удалось, и мать первая спросила:

— Данилушка, с какой бедой ты примчал нежданно-негаданно? Уж не с Алёшей ли что случилось? Да говори же, родимый!

Даниил не нашёл в себе мужества играть в прятки. Он склонил голову и, чтобы не напугать смертельно кого-нибудь, тихо сказал:

— Алёша приболел, и у него по службе неприятности. — Даниил подошёл к матери, обнял её, поцеловал в щёку. Добавил: — А других новостей у меня и нету. — Он посмотрел на Анастасию, на Анну, подошёл к Тарху и Оле, обнял их, спросил: — Вы-то как тут?

Мать уже плакала и сквозь слёзы проговорила:

— Ох, Данилушка, горестной правды, ежели ведаешь её, ты нам не скажешь. Однако я скажу: царь-батюшка опалил Алёшу гневом и опалой, и ты сам знаешь, что за этим стоит. С амвона Успенского собора царь-батюшка сказал на всю державу, что его вьюница стала жертвой любви и печали, а кто тот прелюбодей, вам, дескать, всем ведомо.

Даниил опустился на скамью, обитую зелёным бархатом, покачал головой, признался:

— Думал я смягчить вашу боль, да где уж. Посадили Алёшу в Юрьеве под стражу, и меня к нему даже не пустили. Вот и примчал я в Москву искать правды: за что безвинного запрятали в каземат крепости? Как можно винить человека за то, что кто-то его любил! Настенушка, скажи матушке, что супруг свой всегда был верен тебе, любил лишь тебя.

Анастасия подошла к Ульяне, обняла её.

— Споткнулся он однажды, да ненадолго. Не виноват Алёша, что преставилась царица.

— Господи, да всему я верю, во что верите вы, но от этого ему-то не легче. Порадеть нам скопом нужно за него, вырвать из сидельницы. С его-то здоровьем да в каземат…

— Я завтра же утром поеду к царю, — вставая, сказал Даниил. — Добьюсь, чтобы принял меня, выслушал. Не зверь же он гноить в тюрьме безвинного.

— И я с тобой, Данилушка, пойду, — промолвила мать.

— Мне надо одной идти, — тихо проговорила Анастасия. — Царь-батюшка поверит сказанному мной: невиновен Алёша.

— Давайте утром и рассудим, кому идти, — попросил Даниил. — А мне бы в баню поскорее: вовсе залубенел от грязи.

На другой день утром Даниил всё-таки отправился в Кремль один. Он уговорил матушку не ходить с ним.

— Надо там всё проведать вначале. Князя Воротынского постараюсь увидеть, ему в ноги поклонюсь. Узнаю, в Кремле ли государь.

Едва Даниил уговорил Ульяну, как к нему подступил Тарх.

— Батюшка, не гневайся на меня. Ты всё в походах был, а я к дядюшке привязался. Дай мне за него порадеть. Я люблю его.

Даниила больно укололо признание сына. Но Тарх сказал правду, и с этим надо было смириться.

— Ладно, собирайся, Тархуша, да надень лучший кафтан.

Вскоре Даниил и Тарх верхами отправились в Кремль.

Въезжая в ворота, Даниил ещё питал надежду, что встретит тут радетелей за честь и совесть, за Алексея Адашева. Он первым делом отправился в Разрядный приказ, к князю Михаилу Воротынскому. Здесь его ожидал первый удар: князь Воротынский уже не служил в приказе. Неувядаемый дьяк Мефодий принял его одного в своём покое, усадил на стул и сказал:

— Князь-батюшка в вотчину уехал, отдыхать от мирских дел. А к этому, — Мефодий кивнул на дверь, за которой сидел новый глава приказа, — ты, батюшка-воевода, лучше и ноги не показывай: лют бесподобно, — прошептал он.

— Спасибо, любезный. А ты не видел ли отца Сильвестра? Где он?

— Ты его тоже не увидишь. Загнали сердешного на Белоозеро в обитель. Да ты меня больше ни о чём не расспрашивай: как бы не услышали нас. Ежели хочешь что-либо узнать, иди лучше всего в Разбойный приказ.

— Туда-то зачем?

— А там Григорий Лукьянович Бельский ноне как бы во главе стоит, и он всё знает. Любезен и всё поведает.

— Я ведь с ним незнаком.

— И слава богу. Он, однако, милый человек и примет тебя за отца родного.

Даниил внял совету доброго дьяка и отправился в Разбойный приказ, который находился рядом с Чудовым монастырём в низком каменном здании. Григорий Лукьянович, ещё не Мал юта Скуратов, был у себя в покое, когда расторопный дьяк доложил ему о воеводе Адашеве. Бельский вышел ему навстречу, распахнул двери и пригласил к себе.

— Героя Крыма всегда рад видеть.

Григорий Лукьянович со всеми умел быть ласковым, даже внешность его располагала к тому. Он постоянно улыбался, приятное и красивое лицо светилось добротой. Он и разговаривал всегда как-то ласково, мог утешить любого, приди к нему человек с горем. Григорий привёл Даниила и Тарха к себе в покой, совсем небольшой, скромно обставленный.

— Присаживайтесь и поведайте, что привело в эти мрачные палаты.

— Царя-батюшку мы хотим видеть, — ответил Даниил. — Ты вхож к нему, доложи о герое Крыма.

— С великой радостью о достославном герое Крыма проявил бы усердие, так ведь нет в Кремнике царя-батюшки.

— Где же он?

— И ведать не ведаю. Он после кончины незабвенной Анастасиюшки в молениях пребывает и куда-то на богомолье уехал. Может, в Воскресенский монастырь, а то и в Троице-Сергиеву лавру подался. Да и в боровский Пафнутьев монастырь к праведникам мог укатить.

— А где отец Сильвестр? Тот же Иван Выродков где?

— Смущаешь ты меня, Даниил Фёдорович, своими вопросами. Лучше поведай, что у тебя за нужда к царю-батюшке. Ежели примчат от царя да вызовут, так я с милой душой порадею.

— Порадеешь ли?

— Как перед Богом…

— Откроюсь тебе, Григорий Лукьяныч. Да ведь и ты должен ведать, почему я здесь.

Бельский голову склонил, потом поднял её. Глаза чистые, правдивые.

— Ведаю. Брату помощь думаешь добыть.

— За что его в каземат посадили? Мне правда нужна.

— Правда та проста. Положил государь вину за смерть царицы Анастасии на твоего брата допрежь всего и иже с ним. — Даниил хотел возразить, но Григорий поднял руку. — Ведаю, что скажешь, да не поможет твоё слово: царь-батюшка твёрд в своих решениях.

— И ты бы слово за Алёшу не замолвил?

— Нет. Ломом стену не прошибёшь.

— А что же мне делать? Что матушке, супружнице делать?

— Смириться. Рабы мы государевы, одним словом.

Даниил слушал Григория и думал, что он говорит всё верно, и всё-таки чего-то недоговаривает. Да ведь спросишь, так и не скажет. За маской этого ласкового, сочувствующего лица крылось коварство, коего Даниилу не дано было разгадать. Он сказал последнее:

— Как можно забыть, что Алексей славно прослужил отечеству больше пятнадцати лет!

Бельский ответил на это холодно:

— Вот ты о том и скажи царю, что не ему служил Алексей Адашев, а отечеству. А что же есть отечество, ежели не царь? Скажите, Адашевы, спасибо прежде всего государю, что прослужили столько лет в почестях. Да пора, видно, и честь знать.

Даниил понял, что беседе пришёл конец и пора было уходить. Он встал.

— Спасибо за добрые советы, Григорий Лукьянович. А больше мне и сказать нечего. — И откланялся.

Григорий, однако, остановил его.

— Поезжай, Даниил Фёдорович, в Сергиеву лавру, а оттуда, ежели что, спеши в Александрову слободу. Там, может, и застанешь царя-батюшку. Да будь покорен, не ищи себе худа, герой.

— Другого и не дано, — ответил Даниил и покинул вместе с Тархом покой будущего главы царского сыска.

Уходя из Кремля, Даниил был сосредоточен и задумчив. Его продолжало томить предчувствие беды, и об этом можно было догадаться из того, что он услышал от Бельского. «Да будь покорен, не ищи себе худа» прозвучало предупреждающе. Выходило, что царская опала давно задумана не только для Алексея, но для всего рода Адашевых. Даниил понял, что надо что-то делать, чтобы уберечь ближних от погибели. Памятно было ему время, когда Иван-отрок вместе с матушкой великой княгиней Еленой Глинской расправились с неугодными князьями, боярами и всеми, кто был им близок. Многое в нынешнее время говорило Даниилу, что царь Иван Грозный уже поднял руку на неугодных ему.

Не заезжая домой, Даниил с Тархом отправились на Никитскую улицу к Ивану Пономарю. После Крымского похода Иван перестроил дом, он стал солиднее и просторнее. Иван и Даниил встретились как родные братья, обнялись, трижды поцеловались. Иван тут же спросил:

— Что у тебя за маете такая? Вовсе ты лицом сник.

— Хуже некуда, Ванюша. Сейчас всё поймёшь. Алёша мой в опалу царскую попал, в Юрьеве в каземате сидит. Я службу в Вильяне бросил, прискакал порадеть за брата, да чувствую, что тщетны мои потуги.

— Да есть ли в нём божеское что, в государе?! Агнеца невинного в каземат бросил! — возмутился Пономарь.

— То-то и оно, что нету! Дашенька где?

— С матушкой на торг ушли.

— Вот и славно. Тебе выложу, чем маюсь. Сердце вещает, что и на меня, на моих близких опала ляжет. Потому прошу тебя: возьми Оленьку под опеку, побереги её сколь можешь.

— О чем разговор, Данилушка! За дочь родную она будет при нас.

— Нельзя так, Ванюша. У тебя её вмиг найдут. Я оставлю у тебя всё золото, что от царя за Крым получил. Ты купишь ей домик где-нибудь в Земляном городе, прислугу из дальних на торге наймёшь, и Оля там поселится с Антоном — брат и сестра.

— Этак годится. Да обручил бы ты их: ведь они пара, я заметил.

— Верно заметил. И я о том думал. Через шесть лет ей и замуж будет пора.

— Пролетят, и не заметишь, как.

— Так ты запряги лошадку в крытый возок и поезжай ко мне. Жди там. И Тарха возьми. А я к Степушке заеду: с ним поговорить надо. — Даниил спросил Тарха: — Тебе всё понятно, сынок?

— Да, батюшка.

— Тогда коня своего оставь здесь, сам — в возок. А я помчал…

С Никитской до Арбатской — рукой подать, и вот уже новые палаты Степана, он, как и Иван, перестроил их после Крымского похода. Степан с сынком на дворе оказался: мережку ладили для зимнего лова рыбы. Увидев Даниила, который ввёл коня через калитку и шёл к нему, Степан сжал губы, понял, что у воеводы беда, поспешил навстречу.

— Не видывал тебя таким, Данилушка.

— Подожди, Степушка, всё поведаю, что у меня есть. А сейчас идём к твоей ненаглядной.

— Идём, идём, брат. Она пироги печёт в поварне.

Раздобревшая, но в меру, Саломея, увидев Даниила, заахала, заохала.

— Родимый, не болен ли? — спросила она.

— Да нет, матушка-сваха, пока держусь. С поклоном к тебе, голубушка.

— И без поклонов всё сделаю для тебя, родимый.

— Ты ведь знаешь, какая у Алёши доченька красавица.

— Эко, сказал. Другой на всём Арбате не сыщешь. И что же?

— Жениха бы ты ей нашла.

— А батюшка её почему не просит?

— Он в Юрьеве и меня о том попросил.

Саломея задумалась, глянула на Степана, тронула Даниила за руку.

— Найду, родимый. Да и искать нет нужды, только сказать — и прибежит. Я ещё весной приметила, на Пасху. В храме мы были с матушкой Ульяной, Анастасией и Аннушкой — так на неё как глянул молодой Иван Головин, из городских дворян, так всю службу и простоял лицом к ней, молился на неё. И тоже пригож.

— А сможешь ты ноне слетать к нему?

— Вот ежели Стёпа отпустит.

— Беги, моя ладушка, беги! Значит, так нужно. И приведи жениха к нам. Тут и сговор устроим. Или не то я говорю, Данилушка?

— Всё верно, Стёпа, всё верно.

— Пойду обихожу себя и побегу, — сказала Саломея. — А вы тут за пирогами смотрите, чтобы не подгорели.

Вскоре Саломея ушла. Даниил как-то маетно осмотрелся кругом.

— Есть у тебя хмельное? — спросил он Степана.

— Держу в достатке, и сам сейчас жажду с тобой выпить. Может, нам полегче станет, Данилушка.

Не отлучаясь в трапезную, Степан тут же, в поварне, собрал на стол кое-что, принёс из погреба баклагу водки, глиняные кружки поставил. Присели к столу, выпили, что-то пожевали, вздохнули с облегчением, и Даниил рассказал обо всём, что случилось с его братом.

— Да чую нутром, что меч-то и надо мной занесён.

— Не приведи Господь, — отозвался Степан.

— Теперь я побегу домой, Стёпа. Там меня Ванюша ждёт. Олю отправлю к нему на прожитие, пока домишко не купит, и тут же к вам с Аннушкой и Анастасией приду.

В этот суматошный день Даниил исполнил всё, на что решился в горестных размышлениях. Оля и Антон были отправлены к Пономарю. Головин пришёл к Лыковым вместе с Саломеей, когда Даниил, Анастасия и Анна уже были там. Мать благословила дочь на супружество с молодым дворянином Иваном Петровичем Головиным. Он жил в Москве без родителей и сказал так:

— Мы ведь ярославские. Деревенька там у нас, и храм есть. Ноне и уедем туда. Как покажемся с Анной Алексеевной матушке с батюшкой, так и обвенчаемся. Так ли я говорю, Анна Алексеевна?

— Истинно так, Иван Петрович, — покраснев, ответила Анна.

Уехали они, однако, лишь на другой день утром. До полуночи всей семьёй Адашевы собирали Аню в путь, всё приданое уложили на воз. Анастасия все сбережения отдала дочери. Во втором, теплом возке уезжала сама невеста. Анна и Иван встретились уже за заставой. Анастасия и Даниил благословили их, и они укатили в неведомое. Позже будет сказано: «Сохранилось показание, что будто бы уцелела от погрома дочь Алексея Фёдоровича Адашева Анна, бывшая замужем за Иваном Петровичем Головиным… но и это требует документального подтверждения». Одно можно сказать определённо: Даниил исполнил всё возможное, чтобы обезопасить близких от карающей руки царя.

Матушку Ульяну Даниил отправил в суздальский Покровский монастырь, где доживала свои дни великая княгиня Соломония. Анастасия тоже уехала из Москвы в вотчину родителей. Даниил и Тарха упрашивал затаиться где-либо. «Уедешь с Онисимом в Новгород к воеводе Якуну, там и переживёшь смутное время», — говорил он сыну. Но Тарх упрямо твердил своё: «Я с тобой, батюшка, поборюсь за дядю Алексея».

Перед самым отъездом на поиски царя Даниил вместе с Тархом вечером побывали вначале у Ивана Пономаря, потом у Степана Лыкова. Говорил им одно:

— Чует моё сердце, брат, что в Москву я больше не вернусь.

Они утверждали обратное:

— Мы с тобой ещё на крымцев сходим.

В последнюю ночь в опустевшем доме на Сивцевом Вражке Даниил собрал в дальнюю дорогу на Днепр своего верного сотоварища Ипата. Он снарядил ему пару лошадей с возком, погрузил в него всё Глашино добро, дал в попутчики дворового парня Глеба и наказал:

— Исполни мою просьбу, Ипатушка: воспитай сынка воином.

— Целую крест, батюшка-воевода, всё исполню, — отвечал Ипат.

Покидая Москву, Даниил и Тарх думали податься на реку Истру в Воскресенский монастырь, а оттуда в Сергиеву лавру, как подсказал Григорий Лукьянович. Но в последние минуты Даниил решил ехать сразу в Александрову слободу, где царь всегда прятался от мирских невзгод.

Путь до Александровой слободы был недальний: за два дня по накатанной дороге можно было достичь её. Но Даниил укорачивал и это время, поторапливая возницу. Заночевали на постоялом дворе в Сергиевом Посаде. В Александрову слободу Даниил и Тарх приехали 8 ноября. В тамошнем храме шла служба в честь архистратига Михаила и прочих небесных сил бесплотных. А двумя днями раньше примчался в слободу Григорий Скуратов-Бельский, и в этот же день вернулся из дальней поездки в Юрьев князь Афанасий Вяземский.

Так получилось, что два любимца Ивана Грозного пришли в царские покои вместе. Оба были веселы, довольны жизнью. Григорий спросил Афанасия:

— С чем приехал?

— С благими вестями, Лукьяныч.

— Идём же к батюшке, там и расскажешь.

Царь Иван Васильевич принял их без помех. Первым сказал своё слово князь Вяземский. Он был краток.

— Милостью Божьей, царь-батюшка, сукин сын Алёша Адашев преставился, как тому и должно быть.

— Господи, упокой его душу грешную, — отозвался царь и послал Вяземского к столу, где в кубках стояло вино, крепкая медовуха. — Причастись во благо с дальнего пути.

Афанасий поклонился и отошёл к столу. Настала очередь Григория докладывать царю. Он был тоже немногословен:

— Наведался Данила Адашев ко мне. Тебя, батюшка, пытается найти, с челобитьем рвётся. За брата постоять намерен.

— Пусть является, приму героя Крыма. Да правду про брата скажу. Он ведь на воеводство сам напросился. А для чего? Чтобы к литовскому князю уйти на службу. Не помешай я, так там бы давно был. Так я говорю?

— Истинно так, батюшка.

— На том и делу конец. Как явится, веди ко мне.

Так и было. Едва Даниил примчал с сыном в Александрову слободу и показался на дворе против царских палат, как навстречу ему выбежал Григорий Бельский.

— Вот и славно, что приехал. А царь-батюшка здесь. Он, похоже, ни в Воскресенск, ни в лавру не ездил. Ты с сынком пойдёшь или один?..

— С Тархом. Ему дядюшка за отца родного был, пока я в походах проводил годы.

— Царь-батюшка и его примет. Полюбуется на твоего сынка.

Даниил и Григорий стояли на площади напротив царских палат, и Иван Васильевич смотрел на них через венецианское стекло. Когда Даниил с Тархом в сопровождении Григория вошли в царский покой, Иван Васильевич не сидел в кресле, а шёл навстречу Даниилу и руку протянул, как равному.

— Поздравляю тебя, Даниил Адашев. Были по осени крымские послы в Москве, так сказали, что никогда Крымская земля так не сотрясалась, как от твоего вторжения в неё.

— Спасибо, государь-батюшка, за лестное слово. Мы сделали всё, что могли.

— Вы герои, истинно герои. — Глаза царя светились по-доброму. — Ну, говори, с чем пожаловал?

— За братца порадеть приехал. Зачем его, царь-батюшка, в заточение упрятали?

— Так на время, голубчик, на время. Пока не разберусь.

— В чём же его вина, государь-батюшка?

— Дошли до меня слухи, будто он винит меня за то, что я в Ливонию его сослал. А я не ссылал. Сам он напросился. Да и должно же ему воеводой побыть. Однако это не всё. Сказывают, что собирался он в Литву сбежать — вот я и пресёк…

— Ложь всё это, царь-батюшка, оговорили его, — вмешался в разговор Тарх. — Мой дядюшка любит Русь и к её врагам никогда бы не убежал. Отпусти, ради Бога, его, царь-батюшка.

— Смотри-ка, истинно в тебе адашевская кровь течёт. Так же отважен, — удивился царь. И посуровел: — Ну вот что: в царскую справу не лезь, отрок. И скажу тебе в поученье: бесстыжая ложь то, что говорят о наших мнимых жестокостях. Не губим сильных, их кровью не обагряем церквей Божиих. Сильные и добродетельные здравствуют и служат нам. — Царь положил руку на плечо Даниила. — Вот он, твой герой отец благоденствует. Казним одних изменников. И где же их щадят? Много опал, горестных для моего сердца. Но ещё более измен гнусных, везде и всем известных. Даже духовный отец Сильвестр предал меня. И потому помни, отрок возрастающий, доселе властители русские были вольны, независимы: жаловали и казнили своих подданных без отчёта. Так и будет! Говорю тебе в назидание. А ты, Даниил, прости царя, что сыну твоему сказал сурово. Ему ещё служить царю и отечеству, так пусть знает наперёд: измены не потерплю. И тебе мой совет: возвращайся в Вильян, не серди меня отлучкой со службы. — Царь повернулся к Бельскому: — Верно ли мной сказано, глава Разбойного приказа?

— Верно, царь-батюшка.

— Ну то-то! Так что, герой Крыма, отправляйся восвояси. Прямо из слободы. Нет тебе пока места в Москве.

— Но, государь-батюшка… — хотел возразить Даниил.

— Никаких «но» не потерплю! — перебил его Иван Васильевич. — Лукьяныч, смени ему лошадей, дай брашно и ноне же отправь в Вильян. Семь воинов дай в сопровождение с князем Вяземским. — И царь вышел из покоя.

Снаряжая Даниила в путь, Бельский сказал:

— Ты бы, Даниил Фёдорович, оставил сынка здесь. Зачем ему в дороге маяться?

— Спроси его, останется ли он.

— Тебе решать.

— Вот и решил: поедет со мной.

Бельский отступился, но пошёл к царю за советом.

— Царь-батюшка, скажи на милость, как быть с Адашевыми? Герой Крыма не хочет оставлять сына в слободе.

— И не надо просить. Поднял я их из гноища, пусть туда и уйдут. Видеть не хочу их никогда! — с надрывом и гневно сказал царь Иван Грозный. Он только что молился об «убиенной юнице» Анастасии и был зол на Григория, но обуздал свой гнев, сказал твердо: — Ты понял, что я тебе толковал?

— Всё понял, батюшка.

Бельский ушёл. Он разыскал Афанасия Вяземского и передал ему слова царя: — Велено тебе ехать с Даниилом Адашевым, а до какой поры, сам смекай. Возьми семерых воинов. И главное — должок не забудь отдать. Я ведь помню, как он свалил тебя кулачищем.

— Ладно, где наша не пропадала, сполна разочтусь, — ответил князь.

Даниил уже осматривал коней, запряжённых в возок, — хороши гнедые из царской конюшни! — когда увидел, что с хозяйственного двора выехали семь воинов во главе с князем Вяземским. «Куда это они?» — подумал Даниил и вспомнил, что царь велел Бельскому послать провожатыми Вяземского с воинами. Они остановились близ возка, и князь сказал:

— Вот и мы, в провожатые к тебе. Героя от татей лесных беречь будем.

Даниил ничего не ответил, лишь ёкнуло сердце — не за себя, а за Тарха: «Он-то при чём, сердешный!» Сын стоял рядом. «Господи, да не уберегу я тебя, не уберегу!» — разрывалась от боли душа. Даниил сказал Тарху:

— Пора нам, родимый. — Подойдя к вознице, попросил его: — Антип, ты садись в возок, а мы с Тархом — на облучок.

Антип скрылся в возке, Даниил и Тарх уселись на козлы. Сын взял вожжи в руки, дёрнул их, и кони пошли.

Сразу же за Александровой слободой маленький отряд въехал в густые мрачные еловые леса. Снегу ещё не было, кругом лишь одна чернота. Миновали первую деревню Дворики, ещё через пять вёрст — Лобково. К полудню прикатили в большое село Муханово. Остановились на постоялом дворе. За трапезой сидели за одним столом. Князь Афанасий заказал большую баклагу медовухи. Пил много, но не хмелел, язык, однако, развязался.

— Вот ты мне скажи, сын Адашев, почему твой батька такой удачливый был? Всю жизнь ему везло, и во всём он мне дорогу переходил.

— Никто тебе дорогу не переходил и не может перейти. Ты самый умный среди русичей. — Даниилу не хотелось злить этого медведя-шатуна.

— Ты мне не льсти. Обиды замаливаешь? Не замолишь. Должок-то я тебе верну ноне же.

— Так ежели по-честному, я готов. Правда, у меня плечо после раны болит ещё. Какое уж тут равенство!

— Ты, бес, смеёшься надо мной! Ну я тебе покажу, — входил в раж Афанасий. — Да я тебя…

Даниил счёл за лучшее встать и уйти из-за стола. Он позвал Тарха и Антипа. Они вышли из постоялой избы, и Даниил тут же решил уехать без князя и его воинов.

— Давайте быстро в возок, а я на козлы, и умчим.

Всё было сделано быстро, и вскоре Муханово осталось позади. Даниил не жалел коней. Он гнал и гнал их по дороге, но, зная, что верховые воины вскоре нагонят возок, всё смотрел по сторонам и искал место, где бы можно было свернуть в лес и там скрыться. Наконец он увидел просеку, удобный поворот и круто завернул коней в чащу. И всё-таки след от повозки и коней остался на дороге отчётливо.

Заметив, что Даниил покинул постоялый двор, Афанасий забыл всё на свете и ринулся догонять беглецов. Он вскочил в седло и повёл своих ратников следом. Он нёсся по чётко сохранившемуся следу и, увидев, что кони и возок свернули в лес, помчался просекой.

Просека была не прорублена и заканчивалась плотной стеной ельника, куда коням невозможно было продраться. Все-таки, воткнув коней и возок в чащу, Даниил соскочил с козел, крикнул Тарху и Антипу: «Давайте за мной!» — и повёл их в глубь леса.

Но от «шатуна» Афанасия трудно было скрыться. Он и его ратники вскоре настигли беглецов.

— A-а, в Литву бежать собрался, сукин сын! — крикнул князь, выхватил саблю и подскочил к Даниилу.

Но ударить Вяземский не успел. Даниил полоснул саблей по горлу коня, и тот упал, придавив Афанасия. Даниил, Тарх и Антип продолжали бежать в чащу, но их уже настигли семеро ратников. Даниил встретил их с поднятой саблей.

— Не подходите! Убью каждого!

Воины остановились, но тут подошёл, прихрамывая, князь Афанасий.

— Что стоите, раззявы! — крикнул он. — Догоните тех двоих и покарайте именем царя!

Три всадника метнулись следом за Тархом и Антипом. Другие с обнажёнными саблями подобрались ближе к Даниилу. Афанасий сказал им:

— Оставьте его мне. — Приблизившись к Даниилу, он проговорил: — Зачем тебе сопротивляться? Всё равно тебя ждёт плаха. Да и ради чего тебе жить? Сына твоего сейчас убьют. Брат твой две недели назад отдал Богу душу. От белой горячки преставился: пил много.

— Злодей! Это ты убил его! — У Даниила кольнуло сердце, его пронзила боль. Но он стерпел, крикнул: — Сам, поганец, защищайся! Я убью тебя!

— А вот этого я тебе не позволю! — Вяземский с силой замахал саблей и двинулся на Даниила.

Адашев искусно защищался, но он чувствовал, что правая рука его теряет силу ударов: рана в плече давала себя знать. Ему всё труднее было отбивать удары Афанасия. И Даниил понял, что только ловкость может спасти его. Увернувшись от очередного удара, он сделал прыжок в сторону и ударил Вяземского в бок. Тот упал. Но упал и Даниил. Один из всадников давно уже подобрался со спины, и едва Адашев ударил Вяземского, как получил ответный удар по шее.

Вскоре в лесной чаще всё было закончено. Афанасия Вяземского уложили в возок. Тела убитых забросали мхом и лапником. Воины двинулись в обратный путь.

Дня через два мухановский охотник нашёл тела убитых.

Вернувшись в село, он сказал о том старосте. Разумный мужик велел охотнику молчать, при этом промолвил:

— Видел я, чьих рук это убиение. Ежели скажем кому, не сносить нам головы.

Они вдвоём сходили в лес, выкопали могилу, положили в неё тела убитых, закопали, а землю забросали толстым слоем лапника.

Склонив голову над безвестным захоронением героя Мценска, Казани, Нарвы, Дерпта, Крыма, остаётся сказать, что в полной безвестности погибли два последних представителя династии Адашевых. Их не казнили, как хотелось бы кому-то думать. Об этом нет никаких сведений в российских хрониках. Их злодейски убили подручные царя Ивана Грозного.

С Даниилом и Тархом ушла славная фамилия Адашевых, оставившая заметный след в истории нашего государства.

Около 1526–1527 гг. В семье служилого человека (с 1533 г. боярина) Ф. Г. Адашева родился второй сын — Даниил.

1547 г. Даниил — стряпчий при царе Иване IV Грозном.

1548 г. Даниил — стряпчий Разрядного приказа при воеводах.

1549–1551 гг. Участие в походах в Казанское царство (изучение Казани, Арска).

1551 г. Возведение крепости Свияжск.

1552 г. Участие в Казанском походе (взятие Казани).

1553–1554 гг. Даниил Адашев — воевода передового полка в «хождении» по Каме, Вятке и Волге; штурм Мешинского городка, приведение черемисов и других народов Поволжья к присяге.

1555–1556 гг. Даниил Адашев — воевода сторожевого полка во Мценске; оборона крепости от Ногайской и Крымской орд.

1556–1558 гг. Даниил Адашев — воевода передового полка в Ливонии (первым вышел к Балтийскому морю); штурм Нарвы, Нейшлоса, Дерпта, Сырецска.

1559 г. Даниил Адашев «пожалован» в окольничие; поход в Крым («выказал смелость, энергию и находчивость»).

1560 г. Участие во взятии крепости Феллин и разгроме немецких рыцарей.

1561 г. Казнь (убийство) Даниила Адашева и его сына Тарха вследствие «гнева» Ивана IV на Адашевых.

АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧ АНТОНОВ родился в 1924 году на Волге в городе Рыбинске. Работал на авиационном заводе формовщиком. Ветеран Великой Отечественной войны, награждён тремя боевыми орденами, медалями. В 1962 году окончил Литературный институт. Член Союза писателей и Союза журналистов России, Исторического общества при СП РСФСР.

Печататься начал с 1953 года. Работал в газетах «Труд», «Литература и жизнь», «Строительной газете» и различных журналах. В 1973 году вышла первая повесть «Снега полярные зовут».

С начала 80-х годов пишет историческую прозу. Автор романов «Княгиня Ольга», «Патриарх всея Руси», «Держава в непогоду», «Великий государь», «Честь воеводы», «Русская королева» и других, выходивших в различных издательствах.

Лауреат Всероссийской литературной премии «Традиция» (2003 г.).

Исторический роман «Воевода» — новое произведение писателя.

Кремник — кремль, детинец, крепость внутри города.

Стольник — один из низших придворных чинов в Русском государстве с XIII–XVII вв., обслуживал князя (позднее — царя) во время торжественных трапез; в XVI–XVII вв. большая часть стольников несла государственную службу (назначались воеводами и т. д.).

Стряпчий — название некоторых должностных лиц в Русском государстве XVI — начала XVIII в., выполнявших различные хозяйственные обязанности при царском дворе.

Окольничий — один из придворных чинов в Русском государстве XIII–XV вв. (следил за исправностью дорог во время поездки князя и выполнял ряд других функций); с конца XV в. до начала XVIII в. второй после боярина думный чин.

Бунт — связка, кипа.

Ертаул — передовой отряд, авангард; разведочный отряд.

Рынды — великокняжеские и царские телохранители-оруженосцы в Русском государстве XIV–XVII вв.

Бердыш — старинное холодное оружие — боевой топор с лезвием в виде вытянутого полумесяца, насаженный на длинное древко.

Сыта — вода, подслащённая мёдом; медовый отвар на воде.

Кармазинный — ярко-алый, багряный цвет.

Брашно — еда, пища, кушанье, яство.

Полба — зерновой злак, один из видов пшеницы.

Оболонь — наружные, молодые слои дерева, прирост последних лет.

Шишак — старинный боевой головной убор в виде высокого суживающегося кверху шлема с шишкой наверху.

Зимник — здесь: зимнее жильё инородцев, зимовище, зимовье.

Муэдзин — служитель при мечети, возглашающий с минарета часы молитвы.

Муфтий — мусульманский юрист-богослов, высшее духовное лицо, облечённое правом выносить решения по религиозно-юридическим вопросам.

Гяур — название иноверца у исповедующих ислам.

Батыр (батырь) — молодец, храбрец, победитель.

Тьма — здесь: десять тысяч.

Дача — жалованье, содержание.

Тиун — название разного рода должностных лиц на Руси в XI–XVII вв. (приказчик, управляющий княжеским или боярским хозяйством, судья низшей степени).

Урок — поучение, наставление.

Крига — льдина, плавучий лёд.

Сеунч — радостная весть.

Сильвестр, Пересветов Иван Семёнович — русские политические деятели и писатели-публицисты середины XVI в., входившие в Избранную раду — совет «ближних бояр» при Иване IV, который провёл ряд реформ, укрепивших Русское государство.

Юрт — владение, область, земля, государство.

Розмысл — смысл, здравый разум, рассудительность, рассудок.

Изволок — возвышенность, пригорок с некрутым длинным подъёмом и таким же спуском.

Братина — большая чаша для питья и еды.

Алтын — старинная русская мелкая монета достоинством в три копейки; пятиалтынный — пятнадцать копеек.

Охабень — старинная русская широкая верхняя одежда в виде кафтана с четырёхугольным отложным воротником и длинными прямыми, часто откидными рукавами.

Витень — арапник; нож на ремне.

Копань — яма, вырытая для скопления дождевой воды.

Викинги — норманны («северные люди» от nord — север и mann — человек), занимавшиеся в конце VIII–XI вв. главным образом морским разбоем, не считая его предосудительным, и торговлей; древнескандинавские морские воины.

Киса — кожаный или суконный мешок, затягиваемый шнуром.

Кнехты — оруженосцы, солдаты.