Одним ясным утром мамаша Кодлинг стояла возле кухонного стола и месила тесто, сунув в него руки по самые локти. Она пекла сегодня хлеб на всю неделю и беляши к обеду.

Полл опустилась на колени возле печки и шуровала кочергой, разгребая угли.

Поодаль, у веретена с льняной куделью, сидела Долл. Нога её покоилась на прялке, а сама она спала крепким сном. Руки девушки, позабыв прясть, мирно лежали на коленях, глаза лениво следили за кудрявыми пушистыми облачками, что лениво влеклись по небесной глади.

«Жжжж… – однозвучно роились Доллечкины мысли, точно пчёлы под полуденным солнцем. – Жжж…»

«Уф-уф-уф», – пыхтела над кадкой с тестом мамаша Кодлинг.

– Ой-ёй-ёй! – взвыла вдруг Полл, отбросив кочергу.

– Что такое? – спросила мамаша Кодлинг.

– Палец обожгла.

– Иди мукой присыплю.

Полл подошла к матери, и та посыпала ей на палец щепотку муки.

– Мамань, скажи, почему угли жгутся?

– Потому что жгутся.

– А мука почему от ожога помогает?

– Потому что помогает.

– Мамань, а на обед сегодня что?

– Выгребешь угли вовремя, будут беляши. А не выгребешь, ничего не будет.

Мамаша Кодлинг отлично справлялась с неуёмным дочкиным любопытством. Она твёрдо знала, что на каждый вопрос существует один простой и понятный ответ, и поэтому задавать вопросы – дело зряшное. Однако маманины ответы редко удовлетворяли младшую дочку: она, голодная, жаждала целого каравая, а ей бросали лишь жалкие крошки. Но делать нечего, Полл покорно вернулась к печке, выгребла угли и подбросила пару полешек. Мамаша Кодлинг покосилась на старшую дочь.

– Эй, ленивица, хватит мечтать! И чтоб к следующему воскресенью ты этот моток спряла, слышишь?

Долл крутанула веретено, но тут же снова застыла. Мать тем временем проворно лепила беляши и, обваляв их в муке, выкладывала на противень.

– Это Эйбу, – приговаривала она. – Это Сиду. Это Дейву. Это Хэлу. А это для Долл и для Полл.

Вскоре вдоль первого рядка вырос второй.

– Это каждому добавка. – Мамаша Кодлинг довольно оглядела свою работу. – Чтоб сыты были.

– Сколько там, маманя? – очнулась от мечтаний Долл.

– Ровно дюжина, – отозвалась мамаша Кодлинг, стряхивая с рук муку.

– Так мало?

– Дюжины тебе мало?

– Так не мне ж одной, – вздохнула Долл. – Нас, как-никак, шестеро.

– Нас семеро, – встряла в разговор Полл. – Ты, мамань, на свою-то долю сделала?

– Пора бы знать, что я беляши терпеть не могу, – заявила мамаша Кодлинг и принялась выкладывать хлебные караваи на лопату с длинной рукоятью. – Задвинь подальше, – велела она Полл. – А спереди оставь место для противня с беляшами.

Они с Полл давно уговорились меж собой, что сегодня – большой выпечной день.

– Теперь, девонька, закрывай дверцу. Да смотри не хлопни!

– Почему нельзя хлопать?

– Тесто осядет.

– Почему?

– Осядет, и всё тут, – отрезала мамаша Кодлинг, прибирая на столе.

– Мамань, а почему беляши в печке вырастают: попадают туда маленькими, а выходят большими?

– Так и с девочками бывает – сначала маленькие, а потом, глядишь, большие. – Мамаша Кодлинг недовольно покосилась на старшую дочь.

Полл ненадолго примолкла, но вскоре задала новый вопрос:

– А сколько времени вырастают беляши?

– Каждые полчаса подходят, – ответила мамаша Кодлинг и заглянула в ларь с мукой. – Надо же, мука кончилась. Пора новой смолоть.

И она отправилась на мельницу, дав напоследок такой наказ:

– Ты, Полл, возьми корзинку да беги на берег. Если Чарли Лун сегодня с уловом, возьми для меня палтусов жирненьких, только не пару, а побольше – чтоб на добрый обед хватило. А тебе, Долл, хватит бездельничать, – бросила она уже через плечо. – Слышишь?!

Мамаша Кодлинг удалилась.

Полл тут же вскочила и сняла корзинку с гвоздя. Долл же осталась сидеть как ни в чём не бывало, даже пальцем не шевельнула.

– Долл! – окликнула её сестрёнка.

– Ась? – отозвалась Долл, не сводя глаз с кудрявого кремового облачка.

– О чём ты мечтаешь?

Долл медленно перевела взгляд с облачка на сестру и, проникновенно вздохнув, сказала:

– О беляшах.

– О беляшах?! – Полл ушам своим не поверила. – Как ты можешь мечтать о беляшах?

– Могу, – просто и искренне сказала Долл.

– Но беляши не годятся для мечты. Они не мечтательные!

– Разве?

– А сколько беляшей помещается в твоей мечте?

– Ровно дюжина.

– Господи! Ты же лопнешь! – воскликнула Полл.

– Вот бы проверить…

– Я не то что мечтать, подумать не могу о дюжине беляшей сразу! – недоумённо проговорила Полл. – После пяти они начинают толкаться, пихаться, и я сбиваюсь со счёта. Послушай, Долл…

– Ась?

– Почему беляши подходят каждые полчаса?

– Спроси чего полегче. Раз маманя говорит, значит, так оно и есть. Она знает.

– И я хочу знать… Всё на свете!

– Хорошо бы уже знала. – Долл зевнула. – Перестала бы вопросы свои дурацкие задавать.

– Ну, ты, лентяйка, не обзывайся!

– Ладно-ладно. Работящих в этом доме хватает, – примирительно сказала Долл. – Ненавижу я прясть и не буду! – Она в сердцах оттолкнула от себя колесо прялки.

– А почему ты ненавидишь прясть?

– Потому что не умею. Сама погляди! – предложила сестрёнке Долл и принялась сучить нить пухленькими, неловкими пальцами.

– Да уж, – с усмешкой заметила Полл, – не ахти.

– Никто не хочет делать то, что не умеет, – обиженно сказала Долл.

– Что ты?! – с жаром воскликнула Полл. – Я, например, не умею как птица летать, но очень хотела бы научиться. И бегать словно заяц я тоже не умею, но очень хочу. И прыгать как блоха не умею, а хочу. И королевой Норфолка мне не стать, а…

– Зато, – перебила сестру Долл, – ты отлично умеешь бегать с корзинкой к Чарли Луну. Беги, глянь, что ему в сети попалось. И выбирай палтусов покрупнее! – крикнула она вдогонку.

Полл тем временем ступила за порог. Над крыльцом, пронзительно крича, реяли чайки.

Последний вопрос Полл задала уже с нижней ступеньки:

– А о палтусах ты тоже мечтаешь?

Долл задумалась.

– Могу и о палтусах, – промолвила она наконец. – Только о беляшах лучше мечтается.

– Киу! Киу! – громко заверещала Полл, подражая гортанным, резким крикам чаек.

Внезапно где-то вдалеке загомонила целая стая: какие-то птицы курлыкали и хлопали крыльями. Их крики походили на треск свежесотканного, небелёного ещё полотна, когда его рвут.

Даже Долл – уж на что ленива – и то обернулась.

– Должно, серпоклювки над Ведьминым лесом пролетают, – сказала она.

Сёстры прислушивались к тревожному гомону, пока он наконец не затих вдали. Полл стояла на пороге и задумчиво хмурила лоб.

– Долл!

– Что?..

– Почему серпоклювки курлычат всего сильней над Ведьминым лесом?

– Спроси чего полегче, – ответила Долл, хотя имела в виду совсем другое: ни о чём меня больше не спрашивай.

– Ну и ладно, – насупилась Полл. – Вот вырасту и без тебя всё узнаю.

И Полл отправилась через поле к берегу, помахивая пустой корзинкой.

– До чего ж хорошо одной остаться! – сказала себе Долл, провожая взглядом шуструю тоненькую фигурку сестры. – И почему люди так болтливы?

Сама Долл болтливостью не отличалась – шевелить языком ей было лень. Кругом тишина, только поскрипывают мельничные крылья. Долл явственно представила, как течёт под жернова струйка твёрдых золотистых зёрнышек, как сыплется из-под них белоснежная мука.

«Крутись, ветряк! А вы, камни, перетирайте зерно! – думала Долл. – Мелите муку, побольше муки, ещё больше! Мелите муку для беляшей. Горсти, меры, лари, мешки отличной пшеничной муки! Дюжины и дюжины огромных, круглых, пышных, жирных беляшей».

Долл даже слюнки сглотнула от восторга. А потом она откинулась на стуле, голова её свесилась набок, прелестный ротик чуть приоткрылся… Курлыкали серпоклювки, кричали чайки, скрипела мельница, жернова перетирали золотые зёрна, явь перетекала в сон, и все звуки кругом, сливаясь воедино, нашёптывали:

Доллечкина головка клонилась всё ниже, ниже, вот – упала на плечо… Девушка вздрогнула и проснулась. Протёрла глаза и пожала плечами:

– Королева Норфолка? Вот ещё! Кому охота быть королевой Норфолка?

– Никому, ежели он в здравом уме и твёрдой памяти, – подхватила вернувшаяся с мельницы мамаша Кодлинг. – Хватит мечтать, Долл. Ишь чего выдумала! Королева Норфолка! Таким, как ты, королей да королевичей приманить нечем.

– Мамань, я и не думала… – начала было Долл, но где уж ей унять мамашу Кодлинг.

– То-то и беда с тобой, девонька! Забиваешь голову невесть чем. Тебе и помышлять-то о короне не пристало! Ишь размечталась! Небось нацепила бы одёжи из золотой да серебряной парчи, а на макушку корону бриллиантовую нахлобучила!..

– Мамань, ну что вы, право… – снова попыталась защититься Долл, но мамаша Кодлинг рассердилась не на шутку.

– Глядите, люди добрые! На шее-то у ней бусы жемчужные, каждая жемчужина – с голубиное яйцо! Сама – в соболях да в горностаях, сорок раз с головы до пят обёрнута; все кругом ей кланяются: знатные господа – в пояс, а дамы – и того ниже. И весь Норфолк, от Кромера до Норича, кричит в один голос: «Вот наша королева! Да здравствует королева Норфолка!»

Мамаша Кодлинг сдёрнула с крючка свою шляпку с лентами, взмахнула, и ленты затрепетали, приветствуя королеву Норфолка. Потом разгневанная женщина надела шляпку, завязала ленты под подбородком и сказала:

– Немедленно выкинь из головы эти глупости! Всяк сверчок знай свой шесток!

– Хорошо, мамань, – ответила Долл.

– Я покамест схожу к пекарю за дрожжами, – сказала мамаша Кодлинг. – А ты за беляшами приглядывай. Как подойдут – сразу вынимай.

С этими словами мамаша Кодлинг ступила за порог и направилась через поле к деревне. Каждый шаг её взмётывал облачко мягкой просёлочной пыли. А Долл снова предалась своим мечтаниям.

– Подойдут… – повторила она задумчиво. – «Беляши подходят каждые полчаса», – вспомнилось ей.

И вдруг в прелестной её головке зародилась самая настоящая мысль, да такая приятная, что голубые глаза Долл распахнулись и засияли от удовольствия.

«Если беляши подходят каждые полчаса, то почему бы не съесть эту дюжину? К обеду новые подойти успеют. Маманя говорит «каждые полчаса», значит – так оно и есть».

Эта прекрасная мысль заставила Доллечку наконец пошевелиться. Она выбралась из-за прялки и подтащила стул к печке. Обернув руку фартуком, Долл приоткрыла дверцу и вытащила ближний беляш. Он был уже куда больше, чем раньше, до того как попал в печь. Доллечка осторожно откусила и даже застонала от блаженства – вкуснотища! Она вгрызлась белыми зубками в белоснежную горячую мякоть и так, по кусочку, быстро съела всё до крошки. Ей казалось, что жизнь преисполнена прелести и смысла.

«Подумаешь, королева Норфолка, – вернулись на круги своя её мысли. – Кому охота быть королевой Норфолка?»

Рука её снова нырнула в печку и извлекла оттуда второй беляш. Его Долл ела медленно, наслаждаясь каждым кусочком, а напоследок даже облизала пальцы.

«Всякому охота быть королевой Норфолка», – подумала она вдруг. И в третий раз её липкие пальчики потянулись к печке.

Чарли Лун, тот, что ловил палтусов – любимый обед мамаши Кодлинг, – жил в лачуге на самом берегу моря. Тёмная, изъеденная ветром и временем, она пропахла дёгтем, солью и водорослями. Пожалуй, он тут вовсе и не жил, просто лачужка эта ему принадлежала. Самого же Чарли чаще найдёшь в лодке: покачивается на пологих волнах и мечтает, позабыв выбирать сети, а случится волна покруче, заштормит – и Чарли мотается вверх-вниз на своём утлом челноке, но на берег не идёт. Иногда он возвращался с уловом, иногда – пустой. Иногда выходил в море, позабыв сети на берегу, иногда забывал, где расставил верши для омаров. Впрочем, случалось ему пригонять к берегу лодку, по самые борта забитую скользкими сельдями или плоскими камбалами. Порой, ступив на берег, Чарли вовсе забывал, что у него есть лачуга, и укладывался на ночлег прямо под открытым небом: на гальку – лицом вниз (вдруг янтарик попадётся?), а на песок – лицом вверх, чтоб на звёзды смотреть. Если кто приходил за рыбой, Чарли разрешал брать сколько душе угодно. Главное было поспеть, поскольку к полудню всех до единой селёдок Чарли выпускал обратно в море, а камбал выкладывал рядками на мокром песке, чтобы их смыла первая же набежавшая волна. Не поймёшь этого Чарли! Даже возраста его никто толком не знал: сегодня так выглядит, завтра эдак. Сегодня спросишь: «Где старина Чарли?» – а завтра ответишь: «Чарли-юнец на дудке своей ныркам да топоркам играет».

Чарли отлично ладил со всеми морскими птицами, но особо тесную дружбу водил с топорками. Они обходились с ним по-свойски, словно он был не человек, а такой же топорок, как они сами. Эти толстоклювые птички вечно кружили возле Чарли, когда он играл и напевал свои незамысловатые песенки.

Теперь он сидел, свесив ноги, на корме лодки с дудкою в руках, а солнце безжалостно жгло ему спину сквозь дырки в старой фуфайке. Дырок было так много, что, сними Чарли фуфайку, вся спина его оказалась бы пятнистой, точно шкура у леопарда. Чарли наигрывал, а три топорка кланялись и подпрыгивали в такт. Публики – наверняка благодарной – на этот чудесный концерт собралось предостаточно: весь берег был устлан морскими звёздами и медузами.

Вот Чарли отнял дудку от губ и запел:

Чарли-с-приветом Родился в полдень летом Под звёздами и Луной. Он, не успев родиться, Стал петь и веселиться, От радости сам не свой.

На этом месте Чарли умолк, потому что к нему, с протянутым крылом, приблизился один из танцоров-топорков.

– Что у тебя за беда? – спросил Чарли ласково. – Пузо пустое? Проголодался?

Рыбак запустил руку на дно лодки и, вытащив маленькую камбалу, протянул топорку. Тот ухватил рыбину толстым клювом и благодарно склонил головку. А Чарли затянул уже новую песенку:

Ой вы, приливы морские, морские отливы, Только Луне на вышине подчинены вы. Скоро уж море прильёт и на небо хлынет, Кто тогда звёзды спасёт и на руки поднимет?

Тут его перебил топорок Номер Два. Он неловко подковылял к Чарли и задрал лапку.

– Ну а у тебя что за горе? – спросил Чарли. – Ножки промочил?

Он снова запустил руку на дно лодки и, достав обрывок старого красного паруса, насухо вытер топорку лапки.

– Ой вы, приливы морские, морские отливы, – снова начал Чарли, когда довольный топорок ускакал к другим танцорам. –

Только Луне на вышине подчинены вы. Скоро уж море уйдёт и песок обнажится, Что бедолаге без ласковых волн может присниться?

На этот вопрос Чарли тоже не успел ответить, потому что топорок Номер Три с жалобным писком показал ему свою спинку.

– Что? Чешется? – спросил Чарли и, бережно раздвинув пёрышки, почесал птице спинку.

Топорок, довольно захлопав крыльями, отлетел, а Чарли затянул снова:

Чарли полоумный Живёт себе под дюной, Уху хлебает деревянной ложкой. Он в полночь сеть закинет, А на рассвете вынет, Чтоб до ночи соснуть ещё немножко.

До сна ему было, однако, ещё далеко, когда сверху, с обрыва, донёсся голос:

– Чарли-и-и! Ау-у! Чарли-и-и!

– Ау-у! Полли-и-и! – откликнулся Чарли.

Полл съехала по песчаному откосу – сперва плавно, а под конец кубарем – и очутилась у самых ног рыбака.

– Привет, – выдохнула она.

– Привет, – сказал Чарли.

Топорков как ветром сдуло.

Полл очухалась, вытрясла песок из волос и попыталась вспомнить, зачем пришла.

– Привет, Чарли.

– Ну, привет, привет.

– Ой, я вроде уже поздоровалась, да? Ладно, привет ещё раз. Ах, вот что! Меня маманя за палтусами прислала.

– Выбирай, – приветливо сказал Чарли.

Полл перелезла через высокий борт. Дно лодки было устлано рыбой.

– Больших можно брать?

– Сказал же, выбирай, – проворчал Чарли. – Сколько хочешь, каких хочешь.

– Спасибо. – И Полл принялась складывать в корзинку самые лучшие рыбины.

Вдруг небо над головой разорвал пронзительный, испуганный птичий крик, и тут же его перекрыл истошный звериный вой.

– Эй ты! Кыш! Брысь! Пшёл! – заорал Чарли, спрыгнув с кормы.

Шум – вой – хлопанье крыльев. Полл, выпрямившись, разглядела в песчаном смерче невиданное существо, которое носилось по берегу с птицей в пасти. Существо было ужасно тощее, тело его кое-где поросло курчавой чёрной шерстью; хвост тоже чёрный, но какой-то облезлый; уши острые, глаза красные, когти кривые и крепкие. В пасти его, зажатая чудовищными челюстями, билась серебристая птица.

– Какой мерзкий! Какой противный! Гадкий! Гадкий! – закричала возмущённая Полл и тоже устремилась в погоню.

Чарли заступал разбойнику путь и пытался задержать его длинными худыми руками, а Полл старалась загнать разбойника в эту западню. Он же норовил улизнуть: ловко ускользая от преследователей, кидался из стороны в сторону и наконец полез вверх по крутому откосу. Здесь на него, точно коршун, налетел топорок Номер Один, и мерзкое чудище бросилось наутёк вдоль кромки воды, но топорки Номер Два и Три отрезали его с двух сторон от моря и суши. Тут и Чарли подоспел. Разбойник, злобно зарычав, выпустил птицу из пасти. Сам же проскользнул меж ног рыбака и дал дёру. Полл не пыталась его догонять: пускай убегает поскорей, раз такой мерзкий. Топорки тоже отступились, едва увидели серебристую птицу в руках у человека. Полл подскочила к Чарли. И они вместе, с изумлением и жалостью, глядели на спасённую птицу – в серебристом ореоле перьев, с белым клювом и белыми лапками. Никогда прежде не видела Полл такой красоты. Птица лежала на руках у Чарли совершенно неподвижно.

– Чарли, она мёртвая? – спросила девочка шёпотом.

– Нет.

– Ей больно?

– Да.

– Очень?

– Очень. Но боль скоро уймётся.

– Значит, она выздоровеет?

– Может быть, – отозвался Чарли.

– Тогда почему ты так на неё смотришь?

– Это же Серебристая серпоклювка, – благоговейно произнёс Чарли. – Чтоб меня! Ну и ну!.. Я и помыслить не мог…

– О чём? – спросила Полл.

– Что доведётся мне Серебристую серпоклювку в руках подержать.

– А кто такие серебристые серпоклювки?

Чарли возмутился её невежеству.

– Не знаешь, кто такая Серебристая серпоклювка? Ну и ну!

Он повернулся спиной к Полл и стал бережно ощупывать птицу длинными узловатыми пальцами.

– Ну что ты сердишься? – вздохнула Полл. – Уж и спросить нельзя…

– Нечего глупые вопросы задавать, – пробурчал Чарли.

– Я просто спросила, кто такие эти серебристые…

– Вот и выходит глупость. Серебристая серпоклювка одна! Одна-единственная на всём белом свете. Это она и есть.

Полл робко шагнула ещё чуть поближе. Пальцы Чарли осторожно, пёрышко за пёрышком, перебирали серебристые крылья единственной на всём белом свете Серебристой серпоклювки.

– Прости, Чарли, я не знала, – виновато сказала девочка. – Ведь когда человек не знает, то откуда ж ему знать…

– Да ладно, не грусти. – Сдвинутые брови Чарли разгладились так же внезапно, как насупились.

– Сильно навредило ей это мерзкое чудище? – спросила Полл.

– Крыло вывихнуто и сломано, – ответил Чарли и начал аккуратно его вправлять.

– Чарли, – умоляюще сказала Полл, – расскажи, кто такая Серебристая серпоклювка!

Чарли продолжал возиться с птицей, и Полл поняла, что сейчас его лучше не торопить. Наконец он заговорил – нараспев, точно под неслышную далёкую музыку, звучавшую в его душе или памяти.

– Однажды жил да был на Луне человек. А ещё жила на Луне Прекрасная Дама, его подружка. Луна была удивительным местом, куда лучше, чем Земля, но однажды ночью человек и его подружка глянули вниз, на Землю, и увидели колокольню в Нориче. Они о таких чудесах прежде и слыхом не слыхивали, и захотелось им рассмотреть колокольню поближе. Так захотелось – прямо вынь да положь эту самую колокольню. Человек без раздумий перевалился через край Луны и грохнулся на Землю головой вниз. С тех пор с перекошенными мозгами и ходит. А Прекрасная Дама была поумнее, она обратилась в серпоклювку и слетела вниз на попутном ветерке. Она, конечно, ни обо что не ударилась. Только на Земле она утратила своё лунное чародейство, и обратно в женщину ей превратиться не удалось. Так и осталась птицей. Это она и есть, – закончил Чарли самым обыкновенным голосом. – Теперь ты всё знаешь.

– Всё? – разочарованно протянула Полл. Ей, как всегда, показалось мало, и она отчаянно искала, о чём бы спросить Чарли. – А Лунная дама была красивая?

– Краше вечерней звезды.

– А человек? Тот, что упал. Какой он был?

– Не помню.

– Да… – вздохнула Полл и задумалась над новым вопросом. – А кто этот мерзкий, гадкий, противный разбойник?

– Какая-то нечисть из Ведьмина леса.

– Он хотел съесть Серебристую серпоклювку?

– Да уж, не пожалел бы.

– Ужасный какой! – сказала Полл и как бы невзначай спросила: – А что там, в Ведьмином лесу?

Чарли нахмурился.

– Негоже тебе про них знать, – сказал он. – И обходи-ка ты Ведьмин лес стороной.

– Почему?

Чарли склонился над поломанным крылом птицы.

– Почему же? Почему? – не унималась Полл.

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Полл сердито затопала ногами:

– Ну почему никто не отвечает на мои вопросы?!

Впрочем, топать она перестала быстро, ведь от песка, топай не топай, звука не добьёшься. Зато она обиженно надулась.

– Ну вот, теперь сердишься ты, – заметил Чарли.

– Прости… – Полл снова взглянула на птицу. – Ты полечил ей крыло?

– Сделал что мог.

– Она будет летать?

– Может, и полетит. Наперёд не скажешь, – ответил Чарли и легонько погладил серебристые перья. – За ней надо хорошо ухаживать.

– Я буду за ней ухаживать! – с готовностью воскликнула Полл. Вытряхнув из корзинки палтусов, она выстелила дно сухими водорослями и травой, что пробивалась в песке у откоса. – Я заберу её домой и стану кормить хлебом с мёдом.

– Ей больше по душе сырая рыбка, – сказал Чарли.

– Я буду приходить за рыбой каждый день! Буду беречь серпоклювку пуще глаза! Зажгу ей на ночь свечку, чтоб темноты не боялась…

– Свечка ей не нужна, – промолвил Чарли. – Ей хватает луны да звёздочек.

– Я выстелю её клетку душицей и клевером, чтоб ей слаще дышалось.

– Ароматы ей не нужны, – сказал Чарли. – Серебрянке по нраву запах солёной морской воды и прибрежного песочка. Клади в клетку водоросли. И ракушку положи. Да, самое главное! Никогда не запирай дверцу клетки, пускай будет открыта.

– Почему?

– Чтоб могла улететь, когда поправится.

– Понятно. – И, уложив Серебристую серпоклювку в корзину, Полл стала осторожно карабкаться вверх по откосу.

Пока на мельнице и на морском берегу творилось всё, описанное выше, во дворце короля Норфолка, которого – как вы уже знаете – звали Нолличек, происходили совсем иные события.

Главным недостатком короля была его натура. Точнее, натуры, поскольку натур у него имелось целых две. И чередовались они в зависимости от того, с какой ноги вставал Нолличек поутру с постели. Если с правой, то бывал он целый день весел, благодушен и полон всяческих добрых начинаний. И не важно, что осуществить их не успевал, главное – королём двигали благие порывы. Зато от Нолличека, вставшего с левой ноги, лучше было держаться подальше. Он ходил по дворцу чернее тучи, хлопал дверями, стучал каблуками, совал нос в чужие дела и устраивал скандалы из-за всякой мелочи. В дни «левой ноги» никому не удавалось угодить Нолличеку, и кончались такие дни одинаково: слуги, все, как один, заявляли, что работать здесь больше не будут, и подавали прошения об увольнении. Однако на следующее утро король совершенно преображался, и слуги, все, как один, забирали свои прошения назад. В чёрные, левоножные, дни с Нолличеком могла сладить только его очень-очень-преочень старая Нянька. Она знала короля ещё с колыбели и легко находила на него управу. Нолличек сносил её окрики и понукания покорно, точно малый ребёнок, а впрочем – не так уж он был и велик, всего-то двадцать один годочек. И он с большим удовольствием держался за Нянькину юбку.

– Беда мне с тобой, Нолличек, – говорила Нянька, вытирая королю заплаканные глаза. – А всё твоя натура двойная, проклятая.

– Но я же не виноват, раз натура такая.

– Ты-то, может, и не виноват, но нам от этого не легче, – строго отвечала Нянька. – Иди уж теперь, грехи замаливай.

– Бегу, Нянюшка, лечу! – И король Нолличек отправлялся прямиком в магазин сладостей и скупал там подчистую все ириски, а потом, вернувшись во дворец, наделял конфеткой каждого обиженного.

Вчера, в правоножный день, Нолличек успел замолить конфетами все прошлые грехи. А сегодня с самого утра по дворцу уже разносилось топанье и хлопанье.

Нянька, разбиравшая бельевой шкаф, недовольно качала головой и прицокивала языком:

– Опять Ноллик разбуянился, ох, беда, беда…

Королевская Нянька была маленькой, тщедушной старушкой, и гнев её казался поэтому ещё гневливее, а сердитость – ещё сердитее. Стоя на верхней ступеньке приставной лестницы, она развернула простыню и опять недовольно покачала головой: ветхая простыня рассыпалась в руках.

– Этак мы скоро на голых матрацах спать будем! – вздохнула старушка.

Тут дверь распахнулась, и в кладовку ворвалась главная горничная Джен с круглыми от ужаса глазами.

– Король требует постелить чистые простыни! – выпалила она.

– Мы же в прошлом месяце перестилали! – возмутилась Нянька.

– Ещё он требует две наволочки.

– Вот ещё! Одной довольно.

– А ещё банное полотенце и два маленьких – для лица и для бритья.

– Для бритья?! Мал он ещё бриться! – фыркнула Нянька.

– А ещё скатерть и салфетку, чтоб салфетка непременно совпадала со скатертью по цвету!

– Господи спаси и помилуй! Это всё? – спросила Нянька.

– Нет! – воскликнула Джен. – Ещё он требует чистый носовой платок!

Хлопанье и топанье, что доносились снизу, из королевских покоев, стали ещё слышней, и в кладовку ввалился дворецкий Джон.

– Госпожа Нянюшка! Госпожа Нянюшка! – задыхаясь, проговорил он.

– Что случилось? – сурово спросила старушка.

– Его Величество проснулись и изволили встать, – сказал дворецкий, – как лошадь на дыбы!

– Рвёт и мечет? – уточнила Нянька.

– Мечет и рвёт.

– Ну да, ну да, – закивала Нянька. – Сегодня у него все кругом виноваты. Такой уж день.

– Хуже ещё не бывало. Он даже в погреба спускался и нашёл изъян в бочонках с сидром, в бочках с пивом, в красном вине, в белом вине, в крыжовенном вине и во мне самом. А все мы – и я, и ви́на – лучшего качества! Воля ваша, госпожа Нянюшка, но я ухожу. Отработаю месяц, и ноги моей больше во дворце не будет!

Прежде чем Нянька успела ответить, в кладовку вперевалку вплыла королевская кухарка Китти.

– Что ж это творится, госпожа Нянюшка?! – запричитала она.

– В чём дело? – строго спросила Нянька.

– В Его Величестве!

– Опять Ноллик? Сунул нос под все крышки, да?

– Не то слово! И в ларь с мукой заглянул, и в мешки с сахаром, и в солонки, и в перечницы, и в банки с вареньем, и в кадки с маслом, и в самую печку чуть не залез. И всё ему не по нраву, хотя моя кухня в идеальном порядке. Хватит, через месяц ноги моей здесь не будет!

Следующей жалобщицей оказалась придворная молочница Мегги.

– Госпожа Нянюшка! Госпожа Нянюшка! – вопила она.

– Ну а у тебя что за несчастье?

– Король наш моё несчастье!

– И у тебя в коровнике, видать, похозяйничал?

– Похозяйничал! Да он свежее молоко со старым смешал, крынки со сливками опрокинул, бочонки с маслом вдребезги разнёс, сыры перемял, а сыворотку залил обратно в творог. Я этого больше не потерплю! Ноги моей здесь через месяц не будет!

Хлопанье и топанье внизу стали воистину оглушительны. И в бельевую кладовку вошёл садовник Джек. Вошёл молча и остановился молча, говорить он был не горазд. Нянюшка нетерпеливо окликнула:

– Ну, выкладывай!

– Колокольчики, – произнёс садовник.

– Какие колокольчики?

– Сказал же, колокольчики.

– Ну я и слышу – колокольчики. Дальше-то что?

– Вот и правильно, – согласился садовник. – Я говорю «колокольчики», и вы слышите – «колокольчики». И эти самые колокольчики мне надлежит выращивать на моих клумбах отныне и до скончания века.

– Кто это сказал?

– Нолличек.

– Его Величество? – чопорно переспросила Нянька.

– Нолличек, – упрямо повторил садовник.

– Изволь говорить о Его Величестве поуважительней.

– Вы же зовёте его Нолличек, – возразил садовник.

– Я его Нянька. Я его в корыте купала!

– В корыте не в корыте, – встрял вдруг дворецкий, – но я не потерплю, чтобы трогали мои вина!

– Нечего лазить в мои кастрюльки! – подхватила кухарка.

– Нечего портить мои сливки! – подала голос молочница.

– Нечего проверять мои грядки! – в запале сказал садовник.

И все они закричали слаженным хором:

– Ноги моей тут через месяц не будет.

– Вот и отлично! Все через месяц получат расчёт! – прогремел голос с порога. В дверях стоял багровый от гнева Нолличек. Он по очереди тыкал пальцем в дворецкого, кухарку, молочницу и садовника и орал: – Не твои вина! Не твои кастрюльки! Не твои сливки! Не твои грядки! Всё моё!!! Что хочу, то и делаю! Мои вина! Мои кастрюльки! Мои сливки! Мои грядки! – Король топал ножками, как разбушевавшийся трёхлетний ребёнок.

– А ну-ка прекрати! – крикнула Нянюшка с верхней ступеньки лестницы. – Прекрати сию минуту! А не то слезу и наподдам как следует!

Нолличек тут же примолк и надулся. Так и стоял, обиженно почёсывая правой ногой о левую.

– Отправляйся прямиком в угол, – скомандовала Нянька. – Будешь стоять там, покуда не выпущу.

Нолличек понуро побрёл в угол и встал лицом к стенке.

– А вы все идите работайте, – велела Нянька Джону, Китти, Мегги и Джеку.

– Хорошо, госпожа Нянюшка! – послушно сказали слуги и разошлись выполнять свои обязанности.

А Нянька подозвала к себе горничную Джен, у которой зуб на зуб не попадал от страха.

– Иди-ка сюда и получи, зачем послали. Повыше руки-то подними, я уж, милочка, не молода, чтоб к тебе как тростинка гнуться. – И Нянька принялась накладывать на протянутые к ней руки целую гору белья. – Так, пара простыней, две наволочки, скатерть, салфетка; теперь полотенца: банное, для лица, для бритья… В его-то годы! – снова фыркнула Нянька. Будь Нолличек не двадцати одного, а пятидесяти одного года от роду, для Няньки он оставался бы прежним тугощёким несмышлёнышем. – Ну, всё, что ли?

– Ещё носовой платок, – прошептала Джен.

– Платок нам и здесь пригодится, – кивнула Нянька, искоса взглянув в угол на короля. – Уфф, беги теперь, да не задерживайся по дороге.

Джен стремглав бросилась вон, а Нянька выудила из шкафа чистейший, пахнущий лавандой носовой платок и уже не сердито сказала Нолличеку:

– Иди сюда, горе моё.

Нолличек, пристыженно опустив голову, приблизился к лестнице. Был он юноша тощий и длинноногий – он стоял на полу, а Нянюшка на верхней ступеньке, но они были почти одного роста, его подбородок приходился вровень с её плечом.

– Ну, давай вытрем глазки, – сказала Нянька и сама промокнула королю глаза. – А теперь высморкаемся.

Нолличек изо всех сил высморкался в подставленный платок.

– Будешь теперь паинькой? – спросила Нянька.

– Да, Нянюшка, – ответил Нолличек, шмыгнув носом.

– Вот и умница. – Нянька уселась на ступеньку и погрозила воспитаннику пальцем: – Неужели тебе приятно быть плохим?

– А что я могу поделать? Не с той ноги встал. – Нолличек вздохнул. – День на день не приходится. У меня же натура, сама знаешь, переменчивая.

– Не у тебя одного.

– Но такой, как у меня, ни у кого нет, – живо отозвался Нолличек. – Ведь когда я хороший, я очень-очень-очень хороший!

– Зато когда плохой… – начала Нянька.

– Тогда я ужасный. Конечно, так и есть. Но, право же, Нянюшка, у меня из-за каждой мелочи портится настроение.

– Это ещё не причина портить вещи и еду, – возразила Нянька.

– Причина!

– Ну а сегодня ты из-за чего развоевался? Опять не с той ноги встал?

– Я уже не знаю, какая та, какая не та! Даже кровать перед сном и так и эдак верчу, чтоб встать с утра весёлым и добрым, но никакого толку, – пожаловался Нолличек. – Может, у меня кровать не та? И простыни на ней все в дырках, как решето. Вот полюбуйся! – Король вытащил из кармана ветхую-преветхую простыню, и она прямо на глазах рассыпалась в прах.

– Теперь ты полюбуйся! – Нянька запустила руку в бельевой шкаф и вытащила оттуда ещё одну дырчатую простыню – родную сестру первой. – И на это полюбуйся! – Нянька извлекла рваную наволочку. – И на это! И на это! И на это! – Она швыряла сверху полотенца, скатерти, салфетки, и дырок в них было больше, чем звёзд на небе. – Так-то, дорогуша! Меня дырками не удивишь.

– Нянюшка, это же позор! – воскликнул король.

– Конечно, позор!

– Надо немедленно купить новые!

– Где, скажи на милость? Во всей стране полотна не сыщешь.

– Я велю садовнику выращивать вместо колокольчиков лён, – немедленно решил Нолличек.

– Льна-то полным-полно! – сказала Нянька. – Льна предостаточно! Ну-ка сними меня отсюда!

Нолличек бережно опустил маленькую старушку на пол, и она распахнула дверцы огромного шкафа.

– Гляди!

Король увидел, что шкаф до отказа забит льном.

– Так за чем же дело стало? – недоуменно спросил Нолличек.

– Кому прясть-то?

– Девицам, – сказал Нолличек не раздумывая.

– Много ты о девицах понимаешь! – усмехнулась Нянька. – Девицы теперь никудышные стали: крали расфуфыренные да бездельницы криворукие.

– Тогда ты спряди, Нянюшка! Ты же была когда-то лучшей пряхой в округе!

– Была, да сплыла, – печально промолвила Нянька. И вдруг щёки её сморщились, губы задрожали, и Нянюшка, плюхнувшись на выпавшую из буфета кипу льна, горько разрыдалась. – Минули мои золотые денёчки, прошла жизнь…

Нолличек совершенно не выносил женских слёз. Он подхватил свою крошечную Няньку на руки и, усевшись с нею на стул, стал качать и баюкать, как ребёночка:

– Ну, Нянюшка, ну не плачь, ну, милая, дам калач…

– Ещё бы, – горестно всхлипывала Нянька, – постареешь с тобой. Что с маленьким, что с большим – забот полон рот.

– Ну-ну, будет, не плачь, я уже паинька, примерный мальчик…

– Как же! Примерный до завтрашнего утра. Ох, чует моё старое сердце, недолго мне осталось, приму я смерть через твои безобразия!

– Клянусь, я тебе больше никаких забот не доставлю!

– Тебе так кажется, – снова всхлипнула старушка.

– Но, Нянюшка, что же нам делать?

– Женить тебя надо, вот что.

– Женить?

– Точно! Женись-ка ты, голубчик, побыстрее да свали обузу с моих старых плеч.

– Хорошо, Нянюшка, женюсь, честное слово – женюсь! – Нолличек готов был пообещать что угодно, лишь бы старушка перестала плакать.

А она и впрямь перестала: сидит у него на коленях, по обыкновению, бодра и деловита.

– Женишься? Отлично! Только не вздумай сам невесту выбирать – непременно выберешь кралю или криворучку. Знаю я тебя.

– Я, Нянюшка, возьму в жёны лучшую в Норфолке пряху! – воскликнул Нолличек. – Чтоб тебе угодить.

– Очень ты часто думаешь о том, чтоб мне угодить?! Нет у меня в твои слова веры. И жену ты выберешь на свой вкус, а не на мой.

Король Нолличек обвёл рукою ломившийся от льна шкаф.

– Я выберу ту, которая спрядёт этот лён.

Нянька живо соскочила с его острых коленок и вскричала:

– Вперёд! Скорее!

– Куда?

– Искать!

– Кого? Невесту?

– Ту единственную в Норфолке девушку, которая сможет спрясть этот лён.

«Королева норфолкских беляшей! Королева норфолкских беляшей!» – звенели голоса в Доллечкином сне.

А заснула она даже крепче обычного, поскольку по телу разливалась приятная сонная сытость. Мамаша Кодлинг, вернувшись с дрожжами от пекаря, застала Долл возле печки – дочка спала, свесив голову на грудь. Больше на кухне никого не было, хотя время близилось к обеду. Мамаша Кодлинг положила сумку на стол и громко спросила:

– Мальчики с поля подошли?

– Нет, маманя, – очнулась Доллечка.

– А Полл с рыбой?

– Нет ещё, мамань.

– А беляши в печке подошли?

Долл поднялась и приоткрыла дверцу:

– Нет ещё, мамань.

– А пора бы, – заметила мамаша Кодлинг, развязывая ленты на подбородке. – Ладно, ещё пять минут подождём.

Мамаша Кодлинг принялась накрывать к обеду.

– Ну а сколько мотков ты спряла? – спросила она. – Небось ни единого.

– Правильно, мамань, – безмятежно зевнув, ответила Долл.

– Вот и неправильно, нельзя с утра до ночи бездельничать, – заворчала мать. – Да тебя, такую лентяйку, никто и в жёны не возьмёт.

– Ну и что… – равнодушно сказала Долл.

– Это тебе «ну и что», а мне не «ну и что». Всю жизнь тебя поить-кормить прикажешь?

Мамаша Кодлинг расставила тарелки: по три с каждой стороны – для детей и одну во главе стола – для себя.

Тут в кухню ворвалась запыхавшаяся Полл.

– Мамань, где у нас птичья клетка?

– Ну наконец-то! – сказала мамаша Кодлинг. – Что, дал тебе Чарли палтусов пожирнее? – Она заглянула в корзинку, всплеснула руками и ахнула: – Господибожемой! Разве это палтусы? Что ты притащила? – Она неодобрительно осматривала серебристую птицу, недвижно лежавшую в траве и водорослях. Перекушенное крыло было аккуратно подвязано.

– Ну, мамань! Ты только послушай! – с жаром начала Полл. – Это Серебристая серпоклювка, а когда-то на Луне была Прекрасная Дама, но она слетела на Землю, взглянуть на башню в Нориче, и ужасное, мерзкое чудище из Ведьмина леса хотело её съесть, и съело бы, только Чарли его прогнал, подвязал серпоклювке крылышко и отдал её мне, чтоб выхаживать. Ты прости, мамань, палтусы в корзинке не поместились, Серебристой серпоклювке было бы тесно. И вообще, палтусов на свете сто тысяч, а моя Серебрянка одна-единственная. Где у нас птичья клетка?

И Полл полезла доставать клетку с крюка под самым потолком.

– Может, в море и плавают сто тыщ палтусов, – возмутилась мамаша Кодлинг, – но я по твоей милости осталась без обеда.

– Я тебе один свой беляш отдам, – сказала Полл, выстилая водорослями дно клетки.

– Ты прекрасно знаешь, что я их не перевариваю! – Мамаша Кодлинг выглянула за порог. – О, вон и мальчики с поля идут, голодные, как настоящие взрослые фермеры. Долл, а беляши-то подошли?

Долл снова приоткрыла печку:

– Нет ещё, мамань.

– Странное дело, – удивилась мамаша Кодлинг. – Ладно, пускай ещё пяток минут посидят. Эй, вы! – закричала она сыновьям. – Эйб! Сид! Дейв! Хэл! А ну побыстрей ногами двигайте!

На кухню друг за дружкой вошли мужчины семейства Кодлингов. Первым шёл самый высокий, Эйб, вторым – самый низенький, Сид, третьим – самый толстый, Дейв, а четвёртым – самый худой, Хэл. Но как бы ни разнились братья с виду, в головах у них была одна и та же мысль и задали они один и тот же вопрос:

– Мамань, что на обед?

– Беляши.

– Вот здорово! – хором сказали Эйб, Сид, Дейв и Хэл.

– Беляши – прекрасная еда! – сказал Эйб.

– Беляши – чудесная еда! – сказал Сид.

– Беляши – самая лучшая еда! – сказал Дейв.

– Беляши – хорошая еда! – сказал Хэл.

– А ещё бывают кренделя, – задумчиво промолвил Эйб.

– И ватрушки, – поддакнул Сид.

– И булочки, – напомнил Дейв.

– И пирожки с потрохами, – произнёс Хэл.

– А ещё оладьи, – мечтательно добавил Дейв.

– А ещё пряники, – вспомнил Хэл.

– Во, точно, пряники! – обрадованно подхватили остальные.

– Беляши лучше! – сказал Эйб. – Беляши – это хорошо!

– А студень? – сказал Сид.

– А окорок? – сказал Дейв.

– А требуха? – сказал Хэл.

– Барбарисовый джем и черничное варенье, – вдруг осенило Эйба.

– Каша с коринкой! – воскликнул Сид.

– Драчёны! – завопил Дейв.

– Пышки и караваи! – заорал Хэл.

– Ягоды со взбитыми сливками, – добавил Эйб.

– Но беляши всё-таки самая лучшая еда на свете! – пропищал Хэл. – Вкуснотища!

– Вкуснотища! – дружно заорали братья в четыре глотки, распустили пояса, расселись вокруг стола и, похватав ножи и вилки, дружно заорали:

– Подавай обед!

– Видишь, Долл, твои братья сейчас друг на дружку с голодухи накинутся. Доставай беляши.

– Не могу, мамань.

– Почему это?

– Не подошли.

– Ни один? – воскликнула мамаша Кодлинг.

– Ни один.

– Обед подавай! Обед! – вопили дюжие парни и дубасили кулачищами об стол.

– Подошли не подошли – вынимай, – велела мамаша Кодлинг. – Нельзя больше ждать. Они и непропечённые живо сметут. Вынимай!

– Но как же их вынимать, если они не подошли? – спросила Долл.

– О чём говорит эта девочка? – Терпение у мамаши Кодлинг кончилось. Она подошла к Долл и заглянула поверх её плеча в печку. – Господибожемой! Да куда ж они подевались? – ахнула она.

– Обед! Обед! Обед! – горланили парни.

Мамаша Кодлинг взяла Долл за плечи и принялась трясти.

– Куда – делись – беляши? – сурово спросила она.

– Я их съела, – ответила Долл.

– Ты… их… съела?.. – оторопела мать.

– Да, мамань.

– Все беляши?

– Да, мамань.

– Целую дюжину?

– Да, мамань.

У мамаши Кодлинг перехватило дыхание. Наконец ей удалось набрать воздуха, и она прорычала:

– Так ты говоришь, что съела дюжину огромных, толстых, круглых, сочных беляшей, и у тебя даже живот не болит?

– Нет, мамань.

– А жаль, – подвела итог мамаша Кодлинг. – Стыд! Позор! Оставила голодных братьев без обеда! Кусок у них изо рта вынула!

– Стыд! – проревел Эйб.

– Позор! Позор! Позор! – проревели Сид, Дейв и Хэл.

– И чего вы раскричались, не понимаю, – пожала плечами Долл. – Что я плохого-то сделала? Вы же, маманя, сами говорили, что беляши подходят каждые полчаса.

– Я вне себя! – сказала мамаша Кодлинг и рухнула на стул как подкошенная. – Моя дочь! – простонала она. – Дюжину беляшей. Моя дочь съела дюжину беляшей. Дюжину беляшей съела моя дочь. За полчаса! Без остановки! Беляш за беляшом. Целую дюжину. Два раза по шесть. Три раза по четыре. Я вне себя. Целую дюжину! За полчаса! Моя дочь! Целую дюжину!

– Дюжину чего? – донёсся с порога голос.

В дверях стоял высокий, тощий молодой человек, а на плече у него восседала маленькая старушка.

– Ой, к нам гости! – Полл вскочила.

Молодой человек пригнулся, чтобы старушка не ударилась о притолоку, и вошёл в кухню. Здесь он повторил свой вопрос:

– Так дюжину чего сделала ваша дочь? Что повергло вас в такую оторопь?

Мамаша Кодлинг осмотрела молодого человека с головы до ног, с золотой короны на макушке до золотых пряжек на туфлях. И принялась грузно приседать в реверансах:

– Силы небесные! Да к нам же сам король пожаловал! Король Норфолка собственной персоной! А ну встаньте! – крикнула она сыновьям. – Встаньте, болваны неотёсанные, поклонитесь Его Величеству.

Эйб, Сид, Дейв и Хэл поднялись и, схватив себя за вихры, потянули головы вниз. Изобразив таким манером поклон, парни тут же уселись обратно за стол.

– Очень приятно, – сказал Нолличек. Он опустил старушку на пол и представил её: – Моя няня, госпожа Нянюшка.

Мамаша Кодлинг снова присела и подтолкнула вперёд младшую дочку, которая вытаращила на гостей огромные, точно блюдца, глазищи.

– Это моя меньшенькая, Полл, – сказала мамаша Кодлинг.

– Очень милая девочка, – произнёс король.

Полл быстренько сделала книксен, а мамаша Кодлинг сказала:

– Очень приятно.

И тогда Нолличек спросил в третий раз:

– Так дюжину чего сделала ваша дочь? О чём вы говорили? Что вас так изумило?

Мамаша Кодлинг покраснела до корней волос и, ухватив Полл за руку, пробормотала:

– Что отвечать-то?

– Скажи уж как есть, мамань, – ответила Полл шёпотом.

– Ни за что! В такой стыдобе королю признаться? Ославить Кодлингов на всю страну? Ни за что! Ты подумай, Полл, – целых двенадцать! Ровным счётом дюжина! – На последних словах голос мамаши Кодлинг снова зазвенел от возмущения.

– Что за дюжина в конце-то концов?! – Нолличек грозно сдвинул брови – он не любил ждать.

Полл шагнула вперёд и бодро провозгласила:

– Двенадцать мотков льна, Ваше Величество.

У мамаши Кодлинг отвисла челюсть. А Полл, широко улыбнувшись, крутанула колесо прялки и продолжила:

– Целую дюжину мотков, и всего за полчаса. Это маманю и изумило. Ясно, Ваше Величество?

«Уж теперь-то он будет доволен», – подумала Полл.

Она, однако, так и не успела понять, доволен король или нет, потому что вперёд выскочила его маленькая Нянька и взволнованно воскликнула:

– Двенадцать мотков льна за полчаса! Неслыханно! Есть от чего оторопеть! И это спряла ваша собственная дочь? – обратилась она к мамаше Кодлинг.

– Д-д-да, госпожа, – еле слышно произнесла та. – Моя самая что ни на есть собственная дочь.

Нянька пронзила Полл острым взглядом и ткнула в неё пальцем.

– Вот твоя невеста, – сказала она королю.

Нолличек испуганно оглядел девочку и с отчаянием сказал:

– Но, Нянюшка, она же совсем маленькая.

– Ничего, вырастет! – отрезала Нянька и обратилась к Полл: – Подойди поближе, дитя моё.

Полл повиновалась.

– Сколько тебе лет? – спросила Нянька.

– Двенадцать, если позволите.

– Вот видишь, она совсем ребёнок! – снова запротестовал Нолличек.

– Повзрослеет, – твёрдо сказала Нянька. – Если ребёнок в двенадцать лет прядёт за полчаса двенадцать мотков, то сколько же она будет прясть в двадцать?

– Извините, госпожа, – наконец решилась Полл. – Это не я спряла лён. Маманя дивилась не на меня.

– А на кого же? – растерялась Нянька.

– На мою сестру. Вот она.

И она указала на Долл, безмятежно глядевшую в раскрытую дверцу печки. Нянька с Нолличеком разом повернулись и…

– Это твоя сестра? – спросил Нолличек у Полл.

– Это ваша дочь? – спросила Нянька у мамаши Кодлинг.

– Встань, дурёха, – прошептала старшей дочери вдова мельника. – Встань, поклонись.

Долл медленно поднялась, обратив к королю прелестное личико, слегка присела в реверансе и тут же выпрямилась, не сводя с Нолличека сонно-нежного взгляда.

– Она милая, – не сдержался Нолличек и обратился к девушке: – Так, значит, это ты?.. Целую дюжину?

– Я, если позволите. – Доллечка снова поклонилась.

– Она очень милая! – сказал Нолличек Няньке.

– Красота недолговечна, – заявила Нянька. – Подойди ко мне, умелица.

Долл подошла к Няньке вплотную.

– И сколько же тебе лет?

– Восемнадцать будет на Михайлов день, – нежно проворковала Долл.

– Нянюшка, она очень, очень милая!

– Тсс! Тихо ты! – Нянька отодвинула воспитанника в сторону. – Ты порядочная девушка? – снова обратилась она к Долл.

– Да, госпожа, если позволите.

– А жених у тебя есть?

– Нет, госпожа, если позволите.

– Ой, Нянюшка! – снова встрял Нолличек. – Она просто страсть какая милая!

– Да тихо ты! – шикнула Нянька и продолжила допрос: – Милочка, ты и впрямь сделала то, что привело твою мать в такое изумление?

– Да, госпожа. Маманя страшно изумилась. А я… просто не смогла удержаться. Простите.

– Не смогла удержаться! – возопила Нянька. – Не удержалась и спряла двенадцать мотков льна за полчаса?! Не смогла удержаться?

Старушка открывала и закрывала рот, точно рыба, силясь подобрать слова. Наконец, указав на Доллечку перстом, она провозгласила:

– Вот твоя невеста!

– Невеста короля?! Наша Долл?! – воскликнула мамаша Кодлинг.

– Никогда бы не подумал, – подал голос Эйб.

– Во сне не приснится, – сказал Сид.

– Ну и ну, – протянул Дейв.

– Дела… – подытожил Хэл.

– А чему вы удивляетесь? – спросила у братьев Полл, но ответа не получила.

Пока все кругом жевали, глотали и переваривали своё удивление, Нолличек взял Доллечку за нежную, пухлую ручку.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Долл, Ваше Величество. А вас как величать?

– Нолл. Скажи, Долл, ты хочешь стать королевой Норфолка?

– Мне бы чего попроще. Хоть королевой норфолкских беляшей.

– Всё будет по-твоему! Всё – как пожелаешь! Если… – король сжал податливую, мягкую ручку, – если эти прелестные пальчики и вправду умеют то, о чём говорила твоя маменька.

Долл и ртa раскрыть не успела, а мамаша Кодлинг уж тут как тут:

– Конечно, Ваше Величество! Умеют, Ваше Величество! Умеют, вы уж поверьте мне, старой. Господибожемой! Моя Долл – королева Норфолка! И все знатные господа ей кланяются и угождают! – Она даже ослабела от радости и принуждена была опереться о стол, чтобы не упасть. – Ваше Величество, неужто правда?

Нолличек кивнул:

– Объясняю. Я, мамань, хочу жениться. И женюсь на твоей дочери. Объясняю дальше. Триста шестьдесят четыре дня в году она будет наряжаться и украшаться, как ей заблагорассудится, знаться и дружить с кем пожелает, будет есть и пить что душе угодно.

– И беляши можно есть? – спросила Долл.

– С утра до вечера!

– И шёлковое платье по субботам надевать? – уточнила мамаша Кодлинг.

– У Долл будет по шёлковому платью на каждый день недели.

– И мы тоже сможем жить во дворце? – оживилась Полл. – Мы ведь не просто семья, мы её друзья, она хочет с нами знаться и дружить.

– Ну конечно, Полл, – улыбнулся Нолличек. – Можете проводить с ней весь год напролёт – одиннадцать месяцев и тридцать дней. Но на тридцать первый… – Тут голос у короля внезапно посуровел. – На тридцать первый день двенадцатого месяца Долл запрут в комнате, полной льна, и она спрядёт все кипы, чтоб соткать полотно и сшить из него простыни, полотенца и носовые платки для короля. То есть для меня.

– Ой, – выдохнула мамаша Кодлинг.

– Ой, – хором сказали четверо её сыновей.

– А не спрядёт, – воодушевившись, продолжал Нолличек, – я велю отрубить ей голову.

– Ой, – выдохнула мамаша Кодлинг.

– Ой, – хором сказали четверо сыновей.

– Мне это не понравится, – сказала Долл.

– Разумеется, чему ж тут нравиться? Поэтому ты не допустишь казни и всё спрядёшь в срок. С головой ты куда красивее.

Долл задумалась.

– Тогда зачем её отрубать? – спросила она.

– Потому что у меня двойная, переменчивая натура. Верно, Нянюшка?

– Верно-верно. – Нянька со значением поглядела на мамашу Кодлинг.

– В мои плохие дни я бываю ох какой сердитый, – доверительно сообщил Нолличек. – Верно, Нянюшка?

– Верно. – И Нянька опять многозначительно глянула на мамашу Кодлинг.

– Я в такие дни делаюсь совершенно непредсказуем, – продолжал Нолличек. – Верно, Нянюшка?

– Что угодно сотворить может, – кивнула Нянька, снова посмотрев на мамашу Кодлинг.

– Вот так обстоят дела, – сказал Нолличек. – Ты, Долл, удержаться не можешь, когда прядёшь, а я – когда не с той ноги встаю. Ладно, хватит разговоров. Надо тебя проверить, не откладывая в долгий ящик.

– Я в ящик и не помещусь.

– Прекрасно, я рад, что наши мысли сходятся. Итак, сейчас проверим.

– Что проверять-то? – спросила Полл.

– Правду ли говорят Долл и маманя, – ответил Нолличек.

Он громко хлопнул в ладоши, дверь растворилась, и за ней оказалась тьма-тьмущая народу. А главное, у самого порога стояли три огромные телеги со льном, который высился до неба, – так возят обычно сено в сенокосную пору.

По знаку короля слуги принялись выгружать лён прямо на кухню: сперва вдоль стен, на стол, на стулья, а потом – куда ни попадя. Мамаша Кодлинг с детьми онемели, и глаза у них вылезли на затылок.

– Ну вот, дорогая моя Долл, – сказал Нолличек, довольно потирая руки. – Настоящий праздник для истинной пряхи, верно? Теперь мы тебя запрём тут, вместе с этим чудесным льном, и вернёмся через полчаса.

Долл взглянула на горы льна, на прялку, на часы, на мать и снова на короля.

– Вы – вернётесь – через – полчаса? – тупо повторила она.

– Секунда в секунду, – заверил Нолличек. – И если этот чудесный лён окажется спрядённым в длинную-предлинную сверкающую нить, мы тут же поженимся. А если нет…

– Вот именно, если нет? – вмешалась Полл.

– Твоей сестре отрубят голову. – Нолличек улыбнулся.

– Но, господин король, Ваше Величество! – закричала Полл, цепляясь за его руки. – Ну, пожалуйста, не рубите. Это всё не…

Однако мамаша Кодлинг оттащила Полл прежде, чем она успела сказать правду.

– Цыц, глупая, – пробормотала она. – Хочешь, чтоб нам всем головы поотрубали?

– Что с ребёнком? Она что-то сказала? – спросила Нянька.

– Нет-нет, – поспешно ответила мамаша Кодлинг. – Она просто малость ошалела, как представила свою будущую красивую жизнь.

– Теперь все вон! – повелел Нолличек слугам. – Отвезите телеги за угол и хорошенько вычистите, будем туда пряжу складывать.

Слуги повиновались.

– И вы выходите! – окликнул король четырёх парней, и Эйб, Сид, Дейв и Хэл один за другим покинули кухню. – Нянюшка, на выход! Маманя, на выход! Полл, на выход!

Круглые голубые глаза Долл беспомощно и отчаянно следили за матерью и сестрой. И вот все скрылись.

Король выходил последним. У двери он остановился, вынул из замочной скважины ключ и с улыбкой обернулся к Доллечке.

– О Долл, моя Долл, я вернусь ровно через полчаса, – нежно произнёс он и ступил за порог. Замок щёлкнул, Долл осталась одна.

Кухня была забита льном до самого потолка, и солнечный свет даже не проникал в окна. Лишь красные отсветы огня из печки плясали на кипах льна, на прялке и на пухленьких неумелых руках Долл. Что же делать? Даже лучшей в мире пряхе не спрясть столько льна – ни за полчаса, ни зa целый месяц. А Долл вовсе не лучшая. Наоборот, она худшая пряха во всём Норфолке. И ей дали всего полчаса! И часы на стене неумолимо отсчитывают секунды, которые уносятся прочь.

– Ох, бедная я, бедная! – простонала Долл. – Как же мне спасти свою головушку? Король вернётся через полчаса, а мне и показать-то нечего. Ладно, чему быть, того не миновать. Не умею я прясть и пробовать не стану. Коли отпущены мне последние полчаса, лучше побездельничать напоследок, порадоваться жизни.

Но сегодня даже для лентяйки Долл безделье было не в радость. И, приклонив голову на колесо прялки, она всхлипнула и тяжело вздохнула.

Вдруг в печи затрещали поленья, полетели искры, и что-то выкатилось оттуда к ногам Долл. Уверенная, что это горящий уголёк, Долл занесла уже ногу, чтоб его затоптать, но – под ногою оказался не уголёк, а самый настоящий бесёнок, маленький, чернющий, длиннохвостый. Глядит на неё снизу и ухмыляется.

– Почему плачешь? – спросил бес.

– Тебе какое дело? – вместо ответа спросила Долл.

– Спрашиваю, значит, надо. Так почему плачешь?

– Какой мне прок докладывать? – не уступала Долл.

– Прок-то есть, да тебе его знать не дано, – заявил бес, подкручивая завитой хвостик.

– Вот и объясни, – сказала Долл.

– А ты мне объясни, почему плачешь, – настаивал бесёнок.

– Ладно уж, проку рассказывать никакого, но и вреда не будет. Слушай. Маманя моя слепила к обеду дюжину беляшей и сунула в печку.

– И сказала небось, что они каждые полчаса подходят, – хихикнул бес, неутомимо подкручивая хвостик.

– Точно. Так и сказала, – удивлённо протянула Долл.

– А ты небось все беляши подчистую съела, – хихикнул бес.

– Точно. Съела. Маманя аж рот от удивления разинула. И тут, как на грех, заходит король Норфолка и спрашивает, чему, мол, она так разудивлялась.

– Хи-хи-хи! Она небось не сказала ему, что ты зараз дюжину беляшей уплела.

– Точно. Не сказала. Она сказала, что я зараз спряла дюжину мотков льна.

Услышав такие слова, бесёнок так и покатился со смеху. А потом, залихватски подкрутив хвост, воскликнул:

– Ты?! Да ты и одного-то мотка спрясть не можешь! У тебя руки не тем концом вставлены. И мозоли специальной на большом пальце нет. Вот гляди, какие руки нужны для прядения. – И он сунул обе чёрные лапы с оттопыренными большими пальцами прямо ей под нос. – Хороши мозоли? – хвастливо спросил он.

– Ты умеешь прясть? – изумилась Долл.

– Ещё бы! – Бесёнок гордо прошёлся по кухне.

– И весь этот лён спрясть можешь?

– Ещё бы!

– Да тебе его в жизни не спрясть!

– Ещё как спрясть!

– Ну, уж за полчаса точно не спрясть!

– Запросто! Весь этот лён и ещё столько же! – Бесёнок выкатил грудь колесом и так напыжился – вот-вот лопнет. – Я же Прядильный бес!

И он веретеном закрутился вокруг своего хвоста – замелькал, замелькал, – не поймёшь, где голова, где руки.

– Стой! – закричала Долл. – Если спрясть этот лён за полчаса, я сделаюсь королевой Норфолка!

– А если нет?

– Если нет, мне отрубят голову.

– Такую хорошенькую? Мне было бы жаль расстаться с такой головкой. А тебе? Жаль тебе своей головы, Долл Кодлинг?

– Конечно, жаль.

– Знаешь что, Долл, – задумчиво начал бесёнок, – давай заключим сделку. Я берусь спрясть этот лён вместо тебя…

– За полчаса? – всплеснула руками Долл.

– За один миг. Но ты мне за это заплатишь.

– У меня сейчас есть только четыре пенса, – растерялась Долл. – Но, когда я стану королевой, у меня, уж наверное, будет побольше.

– Я тебе дам отсрочку, – сказал бесёнок.

– Длинную?

– Ровно год начиная с этого дня.

– И много придётся платить? – спросила Долл.

– Может, и вовсе должок скощу, а может, и много потребую.

– Ну сколько всё-таки? Скажи уж, бес, или как там тебя звать-величать?

Бесёнок завертелся волчком.

– Как меня звать-величать?! Хи-хи-хи! Не знаешь?! Не знаешь моего имени? Да, Долл Кодлинг?

– Ты скажешь, я и узнаю.

– А я не скажу, ни за что, никогда! – хихикал бес. – А через год, день в день, приду, и ты моё имя отгадаешь. Дам тебе девять попыток. Отгадаешь – твоя взяла. Уберусь восвояси, и больше ты меня не увидишь.

– А если не отгадаю?

– Не отгадаешь, к себе утащу. Моя будешь.

– Мне это не понравится, – сказала Долл.

– Зато мне понравится. Даже очень понравится. Такая уж сделка, Долл Кодлинг. Другой платы мне не надобно.

– Значит, девять попыток? – уточнила Долл.

– Не больше и не меньше. А не скажешь, кто есть я, станешь ты моя! Моя! – И прядильный бес, встав на голову, снова закрутился веретеном.

– Перестань, – попросила Долл. – Голова от тебя кружится.

Бес замер. А потом, перевернувшись на ноги, уставился на Долл красными, как угольки, глазами.

– Ну что, Долл Кодлинг? По рукам?

– По рукам, – согласилась Долл. – Всё лучше, чем голову потерять. Год – срок немалый, да и попыток ты мне немало даёшь – целых девять. По-моему, на свете больше девяти имён и не наберётся. Наверняка догадаюсь.

– Наверняка нет! – ухмыльнулся бес. – Ни за что не догадаешься! Никогда! И будешь ты моя! Моя! Моя! – И он снова сделал грудь колесом и важно прошёлся взад-вперёд, покручивая хвостиком.

– Хватит нахальничать, садись прясть. Время поджимает! – воскликнула Долл.

– Время – тьфу! – хвастливо сказал бес. – Закрой глаза и спи. Если можешь.

– Спать я всегда могу. – Долл зевнула и мгновение спустя уснула крепко и сладко.

Год ли, миг ли спала Долл, она не знала, но снилось ей жужжание миллиона веретён, пахло свежевыстиранным бельём, и всё во сне было голубым, точно цветущий лён. Потом жужжание вдруг прекратилось. Долл вздрогнула, очнулась и протёрла глаза. Солнечный свет струился через свободные от льна окна, а на пороге толпились люди и что-то изумлённо кричали.

– Она успела! – ойкала Полл.

– Она успела! – охала маманя.

– Она успела! – басили Эйб, Сид, Дейв и Хэл.

– Она всё спряла! – восклицала старая Нянька.

В кухню вошёл сияющий Нолличек и радостно улыбнулся Долл, которая всё позёвывала да потягивалась.

– Ты успела! – сказал он.

Долл огляделась, удивлённая не меньше остальных. Огромные кипы льна исчезли, а на их месте лежали аккуратные мотки тончайшей пряжи, готовые превратиться в полотно для наволочек и простыней. Ну и ну! Поганый бесёнок-то каков! Сдержал слово! И Долл сонно улыбнулась Нолличеку. И глаза у неё были голубые, точно лён в цвету.

– Значит, я успела! – произнесла она.

– Но как?! Как тебе удалось?

– Спроси чего полегче.

– Хорошо, спрошу, – согласился король. – Долл, ты хочешь стать моей женой?

– Да, Нолл, хочу.

– Венчаться! Венчаться! – воскликнула Нянька.

Пока молодые разговаривали, она перебирала мотки с пряжей, ища изъян. Но ничего не нашла. К тому же Нянька приметила, что Долл и подремать после работы успела, и всё за отведённые ей полчаса. «Раздумывать нечего, – решила Нянька. – Надо поскорее женить короля на лучшей в Норфолке пряхе».

– Под венец! – воскликнула она радостно.

И через час в Норфолке зазвонили свадебные колокола.

Когда отыграли свадьбу и Долл стала королевой Норфолка, мамаша Кодлинг продала мельницу пекарю и обосновалась при дворе. За маманей последовала Полл, а за Полл – Эйб, Сид, Дейв и Хэл. Целый месяц неприкаянно слонялись они по дворцу, но – не прижились.

Мамаша Кодлинг заскучала по кастрюлькам и сковородкам, поскольку на королевской кухне безраздельно хозяйничала кухарка Китти, а двух хозяек, как известно, не бывает. Эйб, Сид, Дейв и Хэл заскучали по серпам и мотыгам. В конце концов все пятеро вернулись на мельницу. Не за тридевять земель! Всего-то несколько миль от дворца по дороге, что вдоль моря бежит. Чем скучать в чужих, немилых сердцу покоях, не лучше ли жить на любимой мельнице, а раз в неделю садиться в синюю таратайку с красными колёсами да приезжать к дочке и сестре-королеве на воскресный обед? Зимой там подавали на стол говядину и свинину с жареной картошкой и капустой, сыр и яблочный пирог. Летом угощали бараниной с мятным соусом, молодой картошкой и зелёными бобами, взбитыми сливками и пирогом с вишнями. На Михайлов день на стол ставили жареного гуся и пудинг с коринкой и черносливом. А на Рождество потчевали свиной вырезкой и сладкими пирожками. Пообедав на славу и дав хорошего храпака, семейка снова усаживалась в сине-красную таратайку, братья дружно кричали «Но-о-о!!!» серому ослику по кличке Доббин, который в будние дни возил тяжеленные мешки с мукой, и катили прочь. И надо признаться, что ноша у Доббина бывала по воскресеньям ничуть не легче, чем всегда: шутка ли – четверо парней и толстуха-мать, да ещё с набитыми до отказа животами!

Полл же на мельницу не вернулась, прочно обосновавшись вместе с сестрой во дворце. И обе они были вполне счастливы. Долл могла бездельничать сколько душе угодно, так как добрая сотня слуг из кожи вон лезла, лишь бы предупредить любое желание королевы. Одна служанка расчёсывала ей косы, вторая – шнуровала туфельки, третья – пришивала пуговицы, четвёртая – размешивала сахар в каше. И для остальных девяноста шести слуг тоже находилась работа: ведь мы выполняем за день ещё не меньше девяноста шести разных дел. Короче, Долл и пальцем шевельнуть не давали, и её это очень даже устраивало. Просьбы королевы слуги выполняли с радостью, поскольку она была со всеми мила, на диво хороша собой и всегда премного всем довольна. По утрам, когда надо было составлять меню на день, а Долл не могла выдумать ничего, кроме беляшей, кухарка Китти помогала ей добрым советом. Садовник Джек посылал ей после завтрака самые красивые цветы, а горничная Джен делала из них букеты и расставляла в красивые вазы в спальне королевы. Ровно в одиннадцать часов дворецкий Джон приносил из винного погреба рюмку шерри, а молочница Мегги прибегала с кружкой жирного молока. И чтоб никого не обидеть, Долл выпивала и то и другое. А Нянька ежеутренне меняла простыни и наволочки на королевской постели и вешала свежие полотенца, поскольку бельевой шкаф – благодаря королеве-пряхе – был снова заполнен тончайшим льняным бельём.

Нолличек стал вдвое покладистей и добрее, чем в прежние холостяцкие времена. Или, если угодно, он стал в два раза менее ершистым и несговорчивым, что, в общем, то же самое. В молодой жене он души не чаял, а она ему ни в чём не перечила, и тарарамы во дворце почти позабылись. Впрочем, иногда Нолличек бранился с Полл, так как оба они были отчаянными спорщиками. Порою эти споры перерастали в настоящие ссоры с дразнилками и обзывалками.

Но бдительная Нянька никогда не позволяла Ноллу и Полли разругаться вконец: наказывала, разводила по углам, а потом посылала просить прощения – непременно до захода солнца, чтобы не перенести ссору в новый день. На самом деле эти непримиримые спорщики друг дружке очень нравились. И Нолличек старался угодить не только жене, но и её сестрёнке. Долл нежилась на мягких перинах и подушках, красовалась в шёлковых платьях и в других радостях не нуждалась. Когда же король захотел порадовать Полл, она попросила подарить ей огромную птичью клетку, чтобы входить к Серебристой серпоклювке, словно в домик. И Нолличек повелел выстроить в саду, куда долетал солёный морской ветерок, огромную, выше человеческого роста, птичью клетку. Было в ней три помещения: устланная травой спальня, вокруг которой задёргивались занавесочки; ванная комната с бассейном, заполненным морской водой; и гостиная с галькой, песком и ракушками. Полл проводила здесь полдня, а то и полночи, кормила свою Серебрянку с рук, а та по-прежнему хворала, и ей не становилось ни лучше, ни хуже. Каждое утро Полл отправлялась на берег с корзинкой для свежей рыбы, мешком для песка и ведёрком для морской воды и водорослей. Уж очень ей хотелось, чтобы Серебрянка чувствовала себя в клетке как дома. От дворца до лачуги Чарли было куда дальше, чем от мельницы, и Полл встречала рыбака очень редко. А встретив, непременно спрашивала, скоро ли выздоровеет Серебрянка. Чарли же всегда отвечал одно: «Время покажет».

Полл любила свою Серебрянку больше жизни. Она мечтала её вылечить, но дня, когда крыло заживёт и птица от неё улетит, ждала со страхом и печалью. Девочка боялась, что не выдержит разлуки. Впрочем, если Серебрянка так и не сможет летать, ей, Полл, будет ещё горше. Помимо ухода за птицей, у Полл вскоре появилось много других занятий. Кухарка разрешала ей толочь орехи и чистить ягоды в жаркой кухне, молочница позволяла снимать сливки с молока в прохладной маслобойне, садовник звал в солнечный сад полоть сорняки, а дворецкий посылал в полумрак погреба – нацедить пива на ужин королю. И все они охотно отвечали на её бесчисленные вопросы: отчего скорое тесто непременно сбивают на сквозняке; где у слепого червя голова, а где хвост; почему нельзя взбалтывать портвейн (а микстуру, наоборот, надо); почему сливки всегда оказываются поверх молока. Короче, на скуку у Полл времени не оставалось. А если приспичит ей вдруг в будний день увидеть родню, она могла оседлать королевского ослика по кличке Боббин и съездить по бережку на мельницу. Ну а по воскресеньям маманя и братья сами появлялись во дворце – неукоснительно, как часы.

Так, тихо-мирно, шли недели и месяцы, а на исходе года норфолкские колокола возвестили о рождении наследной принцессы. Нолличек на радостях повелел устроить ружейный салют, но Нянька сочла, что порох – детям не игрушка. Пришлось королю взять свой пугач и бабахнуть три раза с вершины утеса. А ещё через пару недель всё во дворце бурлило и кипело: здесь готовились к крестинам королевской дочери.

Кухарка испекла грандиозный пирог с ягодами, изюмом, миндалём, тмином, корицей и розовыми лепестками, покрытый сверху глазурью. Не пирог, а целое трёхъярусное сооружение. Первый, самый широкий, ярус являл собой сахарный цветник, второй – голубятню с сахарными голубками, а верхний изображал часовенку, внутри которой стояла сахарная колыбель, а вокруг танцевали сахарные херувимчики. Когда кухарка возвела наконец шпиль часовни, пирог измерили. Оказался он семи футов вышиной, а поднять его смогли только четверо здоровенных мужчин, да и то поднатужившись. Этой чести удостоились Эйб, Сид, Дейв и Хэл. Чтобы не опоздать на торжество, они прибыли во дворец накануне крестин.

Дворец гудел, точно пчелиный улей. Слуги носились взад-вперёд, вешали новые кисейные занавески, подвязывали их лентами, расставляли цветы, полировали до солнечного блеска всё, что могло заблестеть, таскали наверх бадьи с горячей водой, бутылочки с тёплым молоком, подносы с мылом и присыпками, пуховые подушечки с батистовыми оборками, маленькие костюмчики, шерстяные ботиночки, кружевные накидочки и папиросную бумагу – одним словом, всё, без чего никак нельзя окрестить ребёнка. А Нолличек непрерывно попадался всем под ноги, поскольку ходил, уткнувши нос в огромную книгу, которую, судя по всему, собирался прочесть от корки до корки.

Так он столкнулся на дворцовой лестнице с Полл. Она торопилась на берег за рыбой, водорослями, водой и песком для Серебрянки.

– Что ты читаешь? – спросила девочка, потирая ушибленный локоть.

– Это «Словарь имён», – ответил Нолличек. – Тут собраны все имена, какие существуют на свете. Имя ребёнка тут тоже есть, только я его пока не нашёл.

– Обязательно надо искать? – удивилась Полл.

– Конечно.

– А нельзя выбрать на свой вкус?

– Но я же могу ошибиться. А у ребёнка должно быть единственно верное имя.

– Как это единственно?

– Вот глупая! Каждому подходит только одно имя. Ты, допустим, можешь прозываться только Полл и никак иначе.

– Да, но…

– Никаких «но»! Ты Полл, и только Полл. Имя Джемайма тебе, например, вовсе не подходит.

– Но окрести меня родители Джемаймой, мне бы пришлось это имя носить, хочешь не хочешь. Я бы, конечно, не хотела.

– Вот видишь! – воскликнул Нолличек. – Если человек не рад своему имени, значит, оно неправильное. А мой ребёнок, когда вырастет, будет своё имя любить.

– Тогда не называй её Джемаймой.

– А вот тут ты мне не указ!

– Почему это?

– Потому что не тебе решать!

– Но я её тётя!

– Тёти не в счёт!

– Откуда ты знаешь? Ты же не пробовал быть тётей! – возразила Полл.

– И пробовать не хочу.

– А из тебя тёти и не получится, в крайнем случае – дядя!

– Не дерзи! – закричал Нолличек.

– А ну-ка цыц! – приструнила их Нянька, проходя мимо с медной грелкой, полной тлеющих угольков. – И кыш с дороги, а то обожгу ненароком.

Нолличек вжался в стенку, пропуская старушку, а Полл побежала к морю. На берегу Чарли Лун писал что-то острой палочкой на мокром песке.

– Привет, Чарли.

– Здравствуй, Полл.

– Здравствуй… Что ты пишешь?

– Не знаю. Волна всё стирает, никак не прочту.

– Пиши, где волна не достаёт.

– Не-е… Тогда придётся решить, что же я всё-таки пишу. – Он отбросил палочку. – Как там Серебрянка?

– Вчера дважды подпрыгнула и пыталась расправить крыло. Может, пора снять повязку?

– Серебрянка сама подскажет, – ответил Чарли.

– Знаешь, я теперь тётя, – похвалилась Полл.

– Чья?

– Ребёнка. Ты мне дашь рыбы?

– Для ребёнка, которому ты тётя?

– Для Серебристой серпоклювки.

– Пускай теперь сама за рыбой придёт. – Чарли наклонился возле прибоя, и накатившая волна кинула ему в руки опаловую раковину. – На-ка, отнеси ей, напомни.

– О чём?

– Да хоть о чём-нибудь, откуда мне знать? Одному раковина одно нашепчет, другому – другое.

– Красивая… – Полл нежно погладила глянцевитый перламутровый бок раковины и попыталась заглянуть в завитое нутро. – Вот бы поглядеть, что внутри. В самой серединке.

– Эта раковина не для гляденья, а для слушанья. Ладно, спеши-ка домой, а то сейчас с моря наволочёт туману.

– И луна скоро взойдёт, – мечтательно сказала Полл. – Сегодня полнолуние.

– Туман с луною, луна с туманом, – пробормотал Чарли и зашагал вдоль берега, напевая себе под нос:

Вчера я сети выбирал из моря сладких снов. Ты знаешь, друг, какой вчера попался мне улов? Зелёная русалочка с чешуйчатым хвостом Сто песен подарила мне об этом и о том…

А Полл, прижав раковину к уху, побежала по мокрому песку в другую сторону. Там, куда она ступала, оставались ямки, и ямки эти тут же заполнялись морской водой.

Полл успела домой как раз к купанью новорождённой. В этот час все во дворце старались под любым предлогом заглянуть в детскую, где сидела Долл, а на руках у неё, завёрнутая в толстое тёплое полотенце, агукала крошка принцесса. После рождения ребёнка Долл вдруг обнаружила, что её не умеющие прясть руки умеют, а главное хотят намыливать, вытирать, присыпать и смазывать маленькое тельце, хотят засовывать маленькие ручки и ножки в распашонки и ползунки, хотят расчёсывать золотой пушок на головке, превращая его в сияющий ореол. И всё это Доллечкины руки делали вполне расторопно. Нянька и мамаша Кодлинг наперебой давали ей советы – одна под правую руку, другая – под левую, а Долл невозмутимо делала по-своему: щекотала, покуда дочка не улыбнётся, и баюкала, покуда та не заснёт, причмокивая губками во сне.

Склонившись над младенцем, Долл ласково ворковала:

Что она и делала в тот момент, когда Полл заглянула в детскую.

– На море была? – спросила Долл, увидев в руках у сестры перламутровую раковину.

– Да. – Полл подошла поближе и наклонилась к ребёнку. – Здравствуй! Я твоя тётя. Вот, послушай, как море шумит. – И она приложила раковину к ушку ребёнка.

– Убери эту грязь! – возмущённо воскликнула Нянька.

Полл смутилась:

– Простите, я больше не буду.

– Море – самое чистое, что есть на свете! – заявила мамаша Кодлинг. – А морская соль полезна для здоровья.

– Нельзя таскать ребёнку всякий хлам с берега, – не уступала Нянька. – И вообще неизвестно, что там внутри.

– Внутри раковины море, – сказала Долл. – Оно укачает мою доченьку на своих волнах. Полл, хочешь уложить её в колыбель?

Полл радостно подставила руки, но Нянька тут же спросила:

– А руки у тебя чистые?

– Достаточно чистые, – ответила вместо Полл мамаша Кодлинг.

– Что достаточно для взрослых, вовсе не достаточно для младенцев. – Переспорить Няньку было трудновато.

– У-у, придира, – проворчала мамаша Кодлинг.

Тут в детскую вошла кухарка Китти с тарелкой каши для Долл и перво-наперво поспешила к колыбели:

– У-тю-тюшеньки! Ты моя красавица!..

– Не стой тут, не дыши на ребёнка, словно корова на лугу, – сказала Нянька.

– Что, уж и дышать человеку нельзя? – возмутилась Китти.

– Над младенцем нельзя!

– Мне можно. Благодаря мне на крестинах у этого младенца будет самый развеликолепный торт, какой только видели в Норфолке.

– Он уже весь покрыт глазурью? – спросила Полл.

– Последний херувимчик остался.

– Можно, я ему крылышки покрашу?..

– А лишний сахарок в рот положу, – благодушно договорила кухарка. – Ладно уж, пойдём.

В дверях детской они столкнулись с молочницей Мегги, которая принесла сливок для Доллечкиной каши. И уж конечно, она остановилась возле колыбели и пощекотала ребёнка под подбородочком:

– У-ти маленькая… У-ти сладенькая…

– Не трогай младенца своими ручищами, – сказала Нянька.

– Госпожа Нянюшка, ей же нравится! Глядите – улыбнулась!

– Младенцам не надо улыбаться, когда они переваривают пищу, – сердито проговорила Нянька и обернулась к вошедшему дворецкому: – А тебе чего тут надо?

– Меня прислал Его Величество! – торжественно сказал Джон и, опустив на стол поднос с толстой книгой, устремился к колыбели. Здесь он ещё торжественнее произнёс: – Карамбакча-карамбукча!

– Нечего младенцу голову морочить. У неё ещё и мозгов толком нету, она твоей бессмыслицы не понимает.

– Что взрослому бессмыслица, то ребёнку самый смысл, – сказала своё слово мамаша Кодлинг. – Только так с детьми и разговаривают! Скоки-поки-перескоки-трам-трам-трушки-трим-трам-тра! – Она склонилась над внучкой и принялась щекотать, покуда та не засмеялась. После чего мамаша Кодлинг решительно взяла её на руки.

– Положи обратно! – велела Нянька.

– Не положу! Я ей бабушка!

– А я ей нянюшка. А ну положи!

Упорно дыша, как корова на лугу, мамаша Кодлинг смерила её гневным взглядом.

– Я моих детей всегда на руках укачивала!

Нянька в ярости завопила:

– А моих детей никто не смеет укачивать.

– К бабушкам это не относится.

– Ко всем относится. Как нянька скажет, так и будет.

Старухи взъерошились, точно бойцовые петухи, – вот-вот сцепятся.

– И чего шуметь попусту? – пожала плечами Долл. – Иди-ка, маленькая, к маме.

Она забрала у бабки ребёнка, поцеловала и принялась укачивать. Мамаша Кодлинг торжествующе воззрилась на Няньку, а та сказала:

– Матери, безусловно, виднее. – Голос её дрожал от негодования.

Длить спор, однако, было бесполезно, и Нянька обратила наконец внимание на принесённый дворецким фолиант.

– Зачем Нолличек прислал сюда этот источник пыли? Да ещё во время купания? – спросила она, постучав костяшками пальцев по переплёту.

– Его Величество сейчас пожалует сюда, дабы выбрать имя, которым следует наречь ребёнка, – ответил дворецкий.

– Я назову её Джун, – сказала Долл.

– Джун? – повторил появившийся в дверях Нолличек.

– Да.

– Просто Джун?

– Да.

– Почему именно Джун? – спросил Нолличек, усаживаясь возле колыбели.

– Мне так нравится.

– И мне тоже, – сказала Полл с порога, облизывая с пальцев сахарную глазурь.

Нолличек замотал головой:

– Не годится! Просто Джун не годится! Имя не должно состоять из одного слога! Что подумают о нас крёстные феи?

– Настоящие феи? – обрадовалась Полл. – И много их будет?

– Я пригласил четырёх, – ответил Нолличек. – Надеюсь, они примут приглашение, и надо подготовить крестнице имя, достойное столь знатных крёстных.

– А кто они? – спросила Полл.

– Утренняя фея, Полуденная фея, Сумеречная фея и Полуночная фея. Так что назвать ребёнка просто Джун никак нельзя.

– Не понимаю почему! – сказала Полл.

– Мало ли, чего ты не понимаешь. Ты не понимаешь, а ежу понятно.

– Почему ежу?

– Потому что не крокодилу.

– Ну почему всё-таки ежу? Я не верю, что они хоть что-то понимают.

– Мало ли, чему ты не веришь. Ты не веришь, а черепаха верит.

Полл раскрыла рот…

– И не спрашивай меня, почему черепаха, – быстро добавил Нолличек. – Всё равно не скажу.

– Сам, верно, не знаешь!

– А вот и нет!

– Перестаньте ссориться, – подала голос Нянька.

– Ладно, – примиряюще сказала Полл. – Может, феи ещё откажутся быть крёстными, и тогда Долл сможет назвать ребёнка просто Джун.

– Имя ребёнка – Джун, и нечего тут обсуждать, – спокойно проговорила Долл.

В этот миг в окошко детской влетел почтовый голубь и, уронив к ногам короля четыре письма, унёсся прочь.

– Это, должно быть, ответы крёстных, – обрадовался Нолличек и вынул из розового конверта первое письмо. – Так, от Утренней феи. Она с удовольствием принимает приглашение. Хорошо. Теперь золотой конверт, от Полуденной феи. Она рада нам помочь…

Затем Нолличек вскрыл третий, голубой конверт.

– Сумеречная фея счастлива, объявляет о своём непременном участии.

– А четвёртый конверт чёрный, – заметила Полл.

– Правильно. Его же прислала Полуночная фея. Она тоже прибудет.

– И больше там ничего не написано? – удивилась Полл.

– Нет. Просто: «Я приду». Ну вот, значит, у нашего ребёнка будет целых четыре крёстных. Джун отменяется! – твёрдо сказал Нолличек королеве Долл.

– Джун, – шепнула она младенцу.

– А ты какое имя предлагаешь? – спросила у Нолличека Полл.

– Многосложное, – изрёк он, открывая «Словарь имён». – Как минимум из четырёх слогов, по одному на каждую крёстную. А, вот! Нашёл! Никодемус!

– Но это мужское имя, – возразила мамаша Кодлинг.

– Ну и что?

– У нас девочка, – сказала Долл.

– Да? Почему мне об этом не сообщили?

– Говорили тебе, сто раз говорили, – проворчала Нянька.

– Правда? Что же, очень жаль. Никодемус – прекрасное имя. Но менять, верно, поздно?

– Что менять? – не поняла Полл.

– Девочку на мальчика.

– Ещё бы! – фыркнула Нянька. – Ищи другое имя.

– И искать нечего, – сказала Долл. – Девочку зовут Джун.

Наконец бабка и Нянька покинули детскую, унося лохань с водой и мокрое банное полотенце. У колыбели остались Полл, Долл и Нолличек, который с сожалением захлопнул толстенный словарь.

– Джун, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. – Хм… Джун мне вовсе не нравится. Ну, да что ж поделаешь… Иди ко мне, иди к папе на ручки, – сказал он и, забрав малышку у Долл, придирчиво её осмотрел. – Надо признаться, такое потомство делает мне честь, – промолвил он наконец. – Волосы светлые, точно лён, глаза голубые, как цветы льна, губы… Да, кстати, о льне, – сказал он, отдавая крошку матери, – лён в этом году уродился на славу.

– Правда? – равнодушно сказала Долл и зевнула.

– Рекордный урожай собрали. Тебя такие вести должны радовать.

– Почему?

– Как это почему? Ты что, забыла, какой сегодня день?

– Годовщина нашей свадьбы, – сказала Долл. – Ровно год прошёл.

– Вот именно! – со значением произнёс Нолличек.

Долл ойкнула.

– Значит, не забыла! – довольно сказал Нолличек. – Да, моя куколка, ты права, что радуешься! Ибо лён собран – вдвое больше, чем в прошлом году, – и сейчас его перетаскивают в соседнюю комнату. Правда, здорово? Так что давай-ка принимайся за работу, а то не сносить тебе головы.

– Я же теперь королева, – слабым голосом запротестовала Долл.

– Королевы должны держать своё слово. И подавать пример другим женщинам, – твёрдо сказал Нолличек.

– Но завтра крестины! – взмолилась Долл.

– Вот и спряди лён сегодня.

– А если я не смогу? – Голос у Долл совсем упал.

– Придётся без тебя крестить, – вздохнул Нолличек, – хотя мне, право же, будет очень жаль твоей прелестной головки.

– Нолличек, ты всерьёз? Что я тебе плохого сделала? – спросила бедняжка сквозь слёзы.

– Мне? Плохого? Ничего! Ровным счётом ничего! Да я горжусь тобой, словно ты сама царица Савская! Ты же у меня лучшая пряха в Англии!

– А я не хочу больше быть пряхой! – вспыхнула Долл. – Вот царицей Савской – другое дело! Её небось никто насильно за прялку не сажал! И вообще, я хочу быть цветком льна. Их-то никто на заставляет самих себя прясть, да ещё рекордный урожай! Это несправедливо! Это… это неразумно! Злодейство какое-то!

Король взвился под потолок:

– Злодейство? По-твоему, я злой? Да? Злой? Да как ты смеешь! Несправедливый – да, бывает. Неразумный – сплошь и рядом. У меня вообще с разумом плохо. Но злой? Да я самый добрый человек на свете!

Тут к нему подскочила разгневанная Полл:

– Вот она, твоя двойная натура! Добрый выискался! Достался зятёк на мою голову!

– А тебе вечно надо влезть не в своё дело! – взревел Нолличек. – Ты скудоумная! Свояченица-яичница!

– Я не скудоумная! – топнула ножкой Полл.

– Скудоумная! – топнул ножкой король. – И ничего удивительного! Сидишь целыми днями со своей птицей, скоро последние мозги растеряешь! Я вообще прикажу эту птицу выкинуть!

– Не смей! Если ты её хоть пальцем тронешь…

– Да ни за что на свете! Не то что пальцем, даже щипцов для сахара пожалею.

– Нету у тебя щипцов для сахара!

– А я специально прикажу выковать, чтоб не трогать ими твою глупую птицу. Это ж надо – целый год выхаживать какую-то серпоклювку!

– Ей уже лучше.

– Ничуть. Ей всё хуже, хуже и хуже! И завтра она умрёт!

– Она вчера дважды подпрыгнула!

– Не подпрыгнула!

– Я сама видела!

– А я не видел!

– А тебя там и не было!

– Держишь птицу в идиотской клетке с дом величиной! – издевательски захохотал Нолличек. – Перья у тебя в голове! Пух и перья!

– А у тебя лён! И мозгов-то не осталось! Один лён!

– Перья!

– Лён!

– Перья, перья, перья!

– Лён! Лён! Лён!

Нолл и Полл затопали друг на друга ногами, и в детскую прилетела на шум мамаша Кодлинг.

– Господибожемой! – заверещала она. – А ну перестань на мою девочку топать! Такой большой король вырос, а ума – что у младенца.

Однако Нолличек топал всё громче.

– Перья! – кричал он.

– Лён! – кричала Полл.

– Такой большой король! – кричала мамаша Кодлинг.

В детскую вперевалку вбежала кухарка с солонкой в правой руке и с сахарницей – в левой.

– Вы чего развоевались? – спросила она. – У меня аж потолок на кухне трясётся и в голове всё путается. По вашей милости соль с сахаром смешала!

– Перья! – кричал Нолличек.

– Лён! – кричала Полл.

– Такой большой король вырос! – кричала мамаша Кодлинг.

– Соль с сахаром смешала! – кричала кухарка.

– Что тут происходит? – спросил с порога дворецкий.

– Что тут творится? – спросил из окошка садовник. Привлечённый шумом, он приставил к стене дворца садовую лестницу.

– У него лён в голове! У неё перья в голове! – одновременно закричали Нолл и Полл.

– А такой большой король вырос! – в сердцах сказала мамаша Кодлинг.

– Я из-за них соль с сахаром смешала! – пожаловалась кухарка.

– Ну и дела! – протянул дворецкий.

– Вот так так! – сокрушённо сказал садовник.

Следующие несколько минут шум в детской стоял невообразимый. Иногда вдруг можно было различить отдельные возгласы: «Лён!» – «Перья!» – «Такой большой король вырос!» – «Соль с сахаром!» – «Вот так так!»

– А ну цыц!

Все расступились, и мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Посреди детской стояла Нянька и неодобрительно всматривалась в лица.

– Кто зачинщик?

Тишина.

Нянька окинула Нолличека цепким взглядом:

– Что скажешь в своё оправдание?

Нолличек обиженно ткнул пальцем в Полл:

– Она ногами топала…

– Кто начал-то? – возмутилась Полл.

– Ты!

– Нет, ты!

– Врёшь ты всё!

– Ладно, может, и я, – вздёрнула нос Полл. – Но ты обозвал меня скудоумной.

– Такая и есть! – сказал Нолличек.

– Нет!

– Да! – Нолличек топнул ножкой.

– Нет! – Полл тоже топнула ножкой.

– Ещё ты сказала, что у меня двойная натура! – Нолличек захныкал.

– А то какая же? – сказала Полл.

– Конечно, двойная!!! – подхватили все таким дружным хором, что больше Нолличек спорить не мог.

Он зарделся как маков цвет и с плачем подбежал к Няньке:

– Они меня ругают, а когда меня ругают, я очень ругаюсь.

– Иди прямиком в свою комнату, – промолвила Нянька самым суровым тоном, – зашторь окна, стань в угол и считай до тысячи одного.

Нолличек понуро побрёл к двери. А перед тем как шагнуть за порог, обернулся, скорчил Полл рожу и прошипел:

– Перья!

– Лён! – завопила девочка.

– Цыц! – прикрикнула на неё Нянька. – Сама хороша! Иди к себе и считай до тысячи одного. И, чур, без пропусков, слышите вы, оба!!!

И Нянька вытолкала их из комнаты. Следом исчезли мамаша Кодлинг, кухарка, дворецкий и голова садовника в окне.

Долл осталась в детской вдвоём с ребёночком, который проспал весь этот тарарам как сурок.

– Ой, бедная моя девочка!.. – запричитала Долл. – Что же нам делать? Беляночка моя голубоглазенькая, льняной цветочек на стебельке… Мне же в жизни столько льна не спрясть! Что делать-то, доченька? Неужто я и крестин твоих не увижу, не доживу…

Долл ярко представила соседнюю комнату с горой льна под самый потолок, и вздохи её превратились во всхлипы. Она закрыла лицо ладонями, и…

– Чего слёзы льёшь? – послышался голосок совсем рядом, возле самого её локтя.

– Тебе что за дело? – всхлипнула Долл и отняла руки от лица. – Ой! Это ты, что ли?..

Около неё стоял Прядильный бес. Стоял и молодцевато покручивал хвостик.

– Я! Я! Я! – противно хихикнул он. – А то кто же!

– Зачем пришёл? – спросила Долл.

– Ой-ёй-ёй! За то-бой! – нараспев сказал бес и снова хихикнул. – Она ещё спрашивает! Год-то кончился, Долл Кодлинг, ты теперь моя!

– Ты что ерунду-то мелешь? – возмутилась Долл.

– Это не ерунда, а чистая правда. Ты моя! – сказал бесёнок.

– Ничего подобного, мистер, как бишь тебя?..

– А вот как бишь меня, ты и не знаешь, – хихикнул бес. – И не узнаешь, покуда я тебя отсюда не умыкну и не упеку в такую глухомань, где ты лица человечьего не увидишь, речи человечьей не услышишь.

И бес, злорадно пританцовывая, забегал по детской. Наконец он сунул нос в колыбельку.

– Что это у тебя завелось, Долл Кодлинг? Никак детёныш? – И он протянул к малышке чёрную, страшную лапу.

Долл поспешно схватила ребёнка и прижала к груди.

– Не смей трогать, мерзкая нечисть! Прочь от моего ребёнка!

– Ты, наверно, любишь детёныша, – вкрадчиво сказал бес.

– Люблю.

– Жаль было бы расстаться?

– Конечно. Но я не собираюсь с ней расставаться! Маленькая моя, солнышко моё, никогда с тобой не расстанусь, – заворковала Долл над младенцем.

– Ой ли? – хихикнул бес. – Что ж, проверим, королева Долл. Не угадаешь моё имя с девяти попыток, расстанешься со своим сосунком сей же час.

– Ты сжалишься! Ты не посмеешь! – воскликнула Долл.

– Ещё как посмею. А жалости во мне нет, поскольку хранить её негде. Сердца-то тоже нету! Хи-хи-хи! Пробуй ровно девять раз – станешь ты моей тотчас. Ну, говори!

– Билл, – предположила Долл.

– Неправильно, – сказал бес. – Это был раз! – И он закрутился веретеном от радости.

– Тогда Нед, – предположила Долл.

– Неправильно! Это два! – И бес закрутился ещё быстрее.

– Может, Марк?

– Неправильно! Это три!

– Савл?

– Неправильно! Это четыре!

– Неужели Мафусаил?

– Неверно! Это пять!

– Не Зеведей?

– Нет! Нет! Нет! Это шесть!

Долл тревожно наморщила лобик, вспоминая мужские имена.

– Твоё имя Хаздрубал, – сказала она.

– Неправильно! Это семь!

Долл не на шутку перепугалась – в запасе у неё было лишь две попытки. И она произнесла дрожащим голоском:

– Тебя, наверно, зовут Навуходоносор.

– А вот и нет! Вот и нет! Это восемь! Ну, Долл Кодлинг, пробуй последний раз!

Что же сказать? Неужели есть ещё имена, которые она позабыла? Долл ничего не соображала от ужаса. Оглянувшись вокруг себя в полнейшем отчаянье, она заметила толстый «Словарь имён», который Нолличек оставил на подносе.

– Знаю! – закричала она торжествующе.

– Нет, не знаешь! Не знаешь! – завопил Прядильный бес.

– Знаю! Знаю! Знаю! Тебя зовут Никодемус!

Бесёнок мерзко захихикал и проговорил:

– Это девять! Чья взяла? Ты моя, моя, моя!

Он веретеном завертелся по детской и снова остановился около колыбели.

– Эй, детёныш! Говори маме до свиданья. Какой хорошенький, красивенький, упитанный детёныш! Прощайся с ним, Долл!

– Нет! Нет! Ни за что! – отчаянно закричала Долл.

Бес протянул было к ребёнку чёрную паучью лапу, но тут глаза его замерцали хитро и злобно, и он сказал:

– Ох и жаль разлучать мать с детёнышем! Давай знаешь что сделаем? Ты его возьмёшь с собой!

– Мою доченьку? В твоё ужасное логово? – Долл вздрогнула от ужаса.

– Там отличненько! Прекрасненько! Красивенько! И детёныш твой красивенький будет там как раз к месту. Он мне очень нравится, твой детёныш. Прямо как ты сама. Давай я знаешь что сделаю? Дам тебе ещё ночку на раздумье. А завтра приду, и ты будешь снова угадывать с трёх попыток. Не угадаешь – моя навсегда вместе с ребёнком.

– А если угадаю? Уберёшься ты наконец с глаз долой на веки вечные?

– По рукам, Долл Кодлинг!

Долл на миг задумалась, а потом сказала:

– Что ж, по рукам.

Но тут, вспомнив ещё о чём-то, снова заплакала, заламывая руки.

– А сейчас чего слёзы льёшь? – осведомился бес.

– Как же мне не плакать? Я ведь должна сегодня до вечера спрясть целую гору льна, иначе мне завтра отрубят голову.

– Вот ещё напасть! Чтоб я упустил такую добычу из-за какой-то ерундовой работёнки? Да спряду я твой лён, Долл, спряду. А ты зато пойдёшь со мной прямо нынче.

– Ну уж нет, – приободрилась Долл. – Обещал ещё три попытки – держи слово. А сейчас спасай мою голову, чтоб было завтра чем угадывать.

– Всё равно не угадаешь! – воскликнул бес. – Не угадаешь. Никому моего имени не отгадать, ни за три раза, ни за тридцать три. Что ж, королева Долл, я сдержу своё слово. Но и ты от своего не отступайся. Сегодня я спряду за тебя лён, а завтра ты и детёныш достаётесь мне – навсегда!

И он завертелся, закрутился, закружился всё быстрее, быстрее – в глазах у Долл так и мелькало. А когда она протёрла глаза, Прядильного беса уж и след простыл.

– Девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять, тысяча!.. И один! – торопливо добормотала Полл у самых дверей детской. – Уф! Всё. Я вперёд Нолличека досчитала. Он на седьмой сотне запутался, вот и пришлось ему заново начинать. Привет! Я твоя тётя, – сказала она, склонившись над колыбелькой. Но обнаружила, что там пусто. – Где ребёнок? А, у тебя… Дай подержать.

Долл взглянула на неё безучастно, крепко прижимая к себе дочку.

– Ну, дай же. – Полл забрала у сестры младенца. – По-моему, она меня узнаёт! Да, маленькая? Я твоя тётя!.. Доллечка, хорошо, что ты больше не плачешь.

– Все слёзы выплакала, – сказала Долл.

– Но из-за чего? Из-за кого ты плакала? Неужели из-за Нолличека? Он, конечно, вёл себя по-свински, но не впервой же.

Долл отрицательно покачала головой.

– Тогда не оттого ли, что тебе сегодня лён прясть? Велика работа! Вспомни, как ты лихо в прошлом году управилась! Значит, и в этом спрядёшь – не подведёшь.

– Но это не я… – тихо сказала Долл.

– Ух ты и ловкая: всю гору льна за каких-то полчаса! – без умолку тараторила Полл, не услышав сестриных слов. – Я прямо не поверила, что ты – и вдруг столько льна спряла!

– Но это не я, – повторила Долл.

– Не ты?

– Не я.

– Что – не ты? – Полл недоумённо нахмурилась. – Что ты болтаешь? Мы же все видели эту гору льна, а потом – раз! – и всё спрядено. Если не ты пряла, то кто же?

Долл молчала. И было что-то в её молчании, в её безысходной грусти, заставившее младшую сестру взглянуть на старшую попристальней. Положив младенца в колыбель, Полл встала на колени перед Долл и обняла её за пояс.

– Ну, скажи мне, кто спрял лён? – спросила она ласково.

Но Долл, казалось, была не в силах вымолвить ни слова. Полл не на шутку встревожилась.

– Доллечка, не пугай меня, не томи… Кто спрял лён вместо тебя? Кто?

– Маленький, противный, мерзкий бес, нечисть лесная, – прошептала Долл.

– Нечисть лесная? Маленький, противный… Погоди, кто он? Откуда взялся?

– Кабы я знала!.. – горестно воскликнула Долл.

Полл схватила сестру за плечи и принялась трясти.

– Ну же! Говори! Не таись! У тебя раньше не было от меня секретов! Говори!

И слова посыпались – отрывистые, сухие, точно горошины, что одна за другой вываливаются из прорехи в мешке.

– Сижу я взаперти с прялкой, вдруг откуда ни возьмись – бесёнок, чернющий, как смоль, и хвостик этак покручивает. И хвастает, что спрясть лён ему – раз плюнуть. Спряду, говорит, твой урок, коли ты через двенадцать месяцев имя моё угадаешь. А не угадаешь, приду, говорит, и заберу, моей будешь. Я и подумала: год – срок долгий, и согласилась. А сегодня срок настал и бес-вертун уж тут как тут, за мной пришёл.

– Пришёл за тобой? – ахнула Полл, оглядывая комнату. – Но ты же здесь!

– Он пришёл и ушёл. Завтра вернётся. Он и на ребёнка позарился, завтра вместе со мной заберёт.

– Что?!! – закричала Полл так громко, как не кричала прежде никогда.

– Он взялся снова спрясть за меня лён, – простонала Долл. – А завтра, если я не угадаю его имени, он нас заберёт.

– Заберёт мою племянницу?! – Полл бросилась к колыбели и обхватила её двумя руками. – Не отдам! Пускай со мной дело имеет!

– Тебе с ним не сладить! Это самая мерзкая и гадкая тварь на свете. Ох, если б узнать его поганое имя! Я уже девять раз пробовала, и всё без толку. Завтра он мне ещё три попытки даст, да только зря всё это, нипочём не угадаю. Сгину я, сгину вместе с доченькой…

– Ни за что! – Полл обхватила колыбель ещё крепче. – Ни за что! Не отдам!

– Как не отдашь-то? Имени нам всё равно не угадать.

Полл вскочила, грозно сжав кулаки:

– Надо узнать! Во что бы то ни стало! Я узнаю имя!

– Чьё? – На пороге появилась Нянька с охапкой чистых пелёнок.

Долл предостерегающе взглянула на сестру, но Нянька, как видно, спросила для порядка и ответа не ждала. Она решила, что сёстры всё выбирают имя для наследной принцессы. К тому же в дверях детской возник Нолличек и отвлёк Няньку окончательно.

– Девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять, одна тысяча ровно, одна тысяча и один. Всё, Нянюшка!

Нянька привстала на цыпочки и потрепала воспитанника по щеке:

– Ну как, исправился? Будешь паинькой?

– Я уже паинька, – сказал Нолличек и, крайне довольный собою, повернулся к Долл: – Слышишь? Я уже хороший. Ой! Ты плакала?! – в тревоге воскликнул он. – Моя Доллечка! Моя куколка! Ты не должна плакать! Это совсем не годится. – И, вытащив из кармана носовой платок, он принялся утирать заплаканные глазки королевы Долл. – Нельзя портить слезами такое прелестное личико. Я этого не допущу!

– Правда, Ноллик? – Долл с надеждой взглянула на короля. – Тогда мне можно не прясть лён?

– Так ты из-за этого ревёшь? – разом повеселел Нолличек. – Тоже мне, причина! Разумеется, моя дорогая Долл спрядёт этот лён в два счёта! Хочешь на него посмотреть?

И, не дожидаясь ответа, он отпер дверь в соседнюю комнату, которую Эйб, Сид, Дейв и Хэл дружно заполняли льном: кипа на кипу, кипа на кипу, до самого потолка.

– Поживей, мальчики, поживей! – скомандовал Нолличек. – А то ваша сестрица все глаза выплакала, дожидаючись любимой работы.

– Ох, – тихонько вздохнула Долл.

Нолличек её не услышал. Он потирал руки, предвкушая новое чудо, и покрикивал на дюжих молодцов.

– Ох-ох-онюшки, – снова вздохнула Долл, ещё горше прежнего.

Подбежав к ней, Полл горячо зашептала:

– Беги, Долл! Беги!

– Бежать? – повторила бедняжка. – Куда?

– Не важно куда. Хватай ребёнка и беги. Прочь от Ноллика! Прочь от чёрного беса!

– А толку-то? Он меня где угодно отыщет. Как из-под земли вырастет.

– Хи-хи-хи! Хи-хи-хи! – донеслось до них мерзкое хихиканье.

Полл в испуге оглянулась и увидела среди льна престранное и пречёрное существо, которое, злобно сверкнув глазками, тут же исчезло.

– Это он? – прошептала девочка.

– Он, – кивнула Долл.

– Какой ужасный! Ужасный! Ужасный! – негодующе закричала Полл.

– Кто ужасный, ужасный, ужасный? – поинтересовался Нолличек. – Я сейчас как раз очень хороший. Значит, ужасный – не я.

– Не ты, – подтвердила Полл.

Нолличек просиял.

– Вот здорово! Ужасный, и не я! Ни с кем сегодня больше не поссорюсь, честное слово! Доллечка, весь лён на месте. Принимайся за работу.

– Прямо сейчас? – Долл с тоской взглянула на колыбель.

– Раньше начнёшь, раньше кончишь, – назидательно сказала Нянька. – А я пока за ребёночком присмотрю. – Она тут же вытащила принцессу из колыбельки и принялась укачивать. – Трим-трам-трушки, трим-трам-тра, вышла кошка за кота, у кота была нора, детям баюшки пора. Вон уж и луна выкатилась. Кто тут Нянюшкин тримпомпончик-бузилёнчик?

К счастью, её воркования не слышала мамаша Кодлинг.

Во дворце воцарилась тишина. Долл сидела взаперти, и приложи кто-нибудь ухо к замочной скважине, наверняка бы услышал приглушённое жужжанье прялки. Никто, однако, к двери не подходил. «Спряла в прошлом году, спрядёт и в нынешнем», – единодушно решили все и больше за королеву не беспокоились.

Ребёнок мирно спал у Няньки в комнате, и туда по очереди наведались мамаша Кодлинг, кухарка Китти, молочница Мегги и горничная Джен, – они крались на цыпочках, чтоб хоть одним глазком взглянуть на малютку принцессу, прежде чем лечь спать.

Нолличек спать не лёг, а отправился на чердак строить игрушечную железную дорогу с рельсами, станциями и семафорами. Когда же он счёл, что весь дворец погружён в глубокий сон, он пошёл в подвал, в котельную – раздобыть настоящего угля для паровозов. Король отлично знал, что Нянька не одобрила бы его полуночных шатаний, да и настоящий огонь в паровозных топках вряд ли вызвал бы у неё большой восторг. Поэтому он предусмотрительно снял туфли и крался в одних чулках. Очутившись по пути возле двери в буфетную, Нолличек вдруг отчаянно захотел есть. Недолго думая он отворил дверь и щедро угостился пирогом и тортом да ещё с собой прихватил. Потом его потянуло заглянуть в собственную спальню. Перины и подушки так и манили, и король решил немного полежать, пожевать, а потом уж идти доделывать поезд. Так он и заснул – сладко-сладко, с недоеденным пирогом в кулаке, щекой на торте с кремом.

Теперь уж все спали во дворце: кто похрапывал, кто посапывал, кто просто тихонько дышал в две дырочки.

Спали все. Кроме Полл. Она ускользнула от бдительной мамаши Кодлинг, пока та не отправила её в кровать, и стала готовиться к подвигу. Сперва Полл зашла к Серебрянке – сказать ей спокойной ночи. Однако птица чистила пёрышки и не обратила на девочку никакого внимания. Полл вышла из клетки, чувствуя себя одинокой, никому не нужной и очень маленькой.

Мир же вокруг был огромен, и где-то в нём жил Прядильный бес. Но где искать его дом? Куда идти? Сам-то он сейчас прядёт лён, Доллечкин урок, хочет задёшево купить её жизнь. Но долго он во дворце не задержится. Если в том году за полчаса спрял, то нынешний рекордный урожай займёт у него ну… от силы час. Выведывать имя у него самого без толку – захихикает, захохочет, только голову заморочит. Значит, и встречаться с ним лицом к лицу незачем. Куда лучше отыскать его дом, прежде чем сам он туда вернётся, спрятаться где-нибудь поблизости и навострить уши: вдруг те, с кем он живёт, назовут его по имени?

Из сада, от клетки с Серебрянкой, Полл видела все дворцовые окна. Светилось одно: в комнате, где заперли Долл. «Он, верно, ещё прядёт», – подумала Полл. Не лучше ли дождаться, пока он закончит, и подсмотреть, куда пойдёт? Да, это самый лучший план. Полл уселась на землю, обняв руками колени. Взошла луна, захлопали мохнатыми крылышками ночные мотыльки, пронеслась мимо белая сова, вдвое сильнее запахли на клумбах левкои. А потом Полл уснула – сама не заметила как. Спала недолго, но луна, когда она открыла глаза, была уже высоко, и свет в Доллечкином окне не горел. Далёкие колокола кромерской церкви били полночь.

«Вот балда! Такой случай упустила! Беса-то, верно, уж и след простыл! – корила себя Полл. – Интересно, что теперь делать?» Она чуть не расплакалась от досады. Придётся начать поиски, даже не зная, в какую сторону идти: то ли на север, к Велсу, то ли на юг, к Кайстеру, то ли на запад, к Эйлшэму, то ли на восток – к морю. Коленки у Полл затекли, и она оперлась рукой о землю, помогая себе подняться. Пальцы её наткнулись в траве на что-то твёрдое. Ракушка! Та, что сама приплыла сегодня к Чарли Луну. Полл приложила её к уху и услышала вздохи ветра и шуршанье прибоя.

Ветер! Он же всюду летает, обо всём знает. Он проникает в самые укромные уголки и никому от него не спрятаться. Можно не впустить к себе солнце, можно спрятаться от дождя, но от ветра никуда не деться. Он проникает в щёлки, в замочные скважины, в печные трубы. Ветер наверняка побывал там, где живёт этот хитрый бес. Хоть разок, да побывал. Научиться бы языку, на котором говорит ветер! Он подскажет, куда идти, а ракушка нашепчет его слова прямо мне на ухо.

– Шшш-ччч, – бормотала раковина, – шум шхер, чёлн мечты…

Полл зажмурилась и стала говорить в перламутровую глубь глухим голосом, веря, что такие звуки покажутся раковине понятными, и она ответит.

– Шшш, – бормотала своё ракушка, – шум шхер, ччч, чёлн мечты…

А может, слова лишь померещились Полл? Ракушка опять говорила прежним непонятным, недоступным для людей языком.

И вдруг в тишину врезался совсем другой звук – резкий и пронзительный:

– Киу-киу – сиу-у-у-у!

«Птицы кричат над волнами, – решила Полл. – Носятся вдогонку за ветром и кричат».

– Кии-ууу!

Не из раковины же, в самом деле, слышен этот звук. Он долетал откуда-то со стороны. Полл давно держала глаза зажмуренными, и теперь они никак не хотели разлепиться. Наконец она их открыла. Всё кругом призрачно мерцало, колыхалось в лунном свете, и поначалу Полл разглядела лишь что-то серебристое – оно мелькнуло у самой травы, словно внезапно сделался видимым ветер. Но вот серебристая тень стала чётче, яснее… У Полл замерло сердце. Неужели?!

Серебристая серпоклювка, как огромная бабочка, летела над клумбами, чуть выше, чуть ниже, ещё повыше и – вниз, к самой земле. Полл с тревогой следила за птицей. Вот она приземлилась и прошла по росистой траве, как по мокрым водорослям, к фонтану. Напившись водицы, Серебрянка снова стала пробовать крылья.

– Тебе лучше! – ликующе прошептала Полл. – Ты здорова! Ты летаешь!

На этот раз птица взобралась ещё выше по лунному лучу и заскользила в воздушной струе, лёгкая и грациозная. Минуты шли, а причудливый, изящный танец длился и длился то в воздухе, то на земле; с каждым разом Серебрянка взмывала всё выше и держалась на крыле всё дольше.

И вот она, как видно, окончательно уверилась в своих силах и поднялась так высоко, что Полл едва различала на ночном небе серебристую искру.

Приложив руки рупором ко рту, она крикнула вдогонку птице:

– Не улетай! Не улетай! Серебрянка! Серпоклювочка! Покажи мне дорогу! Проводи меня!

И птица, как падучая звезда, устремилась вниз, а потом… Полл так и не поняла: сама ли она стала величиною с мышонка или Серебрянка выросла в огромного среброкрылого ангела. Она почувствовала лишь, что объята потоком лунного света и её уносит вдаль – невесомую, точно пёрышко.

По морю, от полосы прибоя до самого горизонта, тянулась дрожащая лунная дорожка. На мелководье у берега она была пошире, а дальше всё сужалась, покуда не протыкала небо сияющим остриём. Чарли завершил свои дневные труды. Вытащил лодку на сухой песок, поужинал остатками пудинга с изюмом и достал из кармана дудку. Заслышав знакомые звуки, к нему вперевалку заспешили три топорка: они надеялись, что Чарли сыграет плясовую и они потанцуют. Чарли вольготно улёгся на спину, шуганул назойливых дружков парочкой пронзительных посвистов, а потом уселся и спел им песенку, под которую они и станцевали чинно и неуклюже, очень, однако, довольные собой. Чарли же кивал головою в такт, причём при каждом кивке из волос его высыпалась струйка песка.

Наконец все трое разом остановились, склонив головки набок. И вдруг откуда-то с неба до них долетел далёкий голос:

– Чар-ли-и-и! Чар-ли-и-и!

Топорков точно ветром сдуло. А Чарли сунул свистульку в карман и встал, вглядываясь в ночные небеса. Вот вдали показалось гонимое ветром облачко. Ветром? Нет, пожалуй, не ветром. Никогда прежде не видел Чарли, чтоб облако неслось по небу с такой быстротой. Оно приближалось, росло с каждой секундой, и вот уже понятно, что это вовсе не облако, а огромная птица с девочкой на спине. Ещё несколько взмахов серебристых крыл, и они приземлились около Чарли.

– Привет, – сказала Полл, свалившись на песок. – Ух, здорово я летела! Привет, Чарли.

– Здравствуй, Полли.

Полл растерянно озиралась, ещё не оправившись после головокружительного полёта. Только что была в дворцовом саду и – раз! – уже на берегу. Чудеса, да и только.

– А почему я здесь? – недоуменно спросила она.

– Тебе лучше знать, – отозвался Чарли.

– Но я не знаю. Меня Серебрянка принесла.

– Так её и спроси.

– Она выздоровела! – радостно сообщила Полл.

– Я уж вижу.

– И она выросла в десять раз!

– Разве?

Полл оглянулась. По песку вышагивала серпоклювка, не огромная, а самая обыкновенная.

– Серебрянка, – обратилась к ней Полл, – зачем ты меня сюда принесла?

Но птица даже головы не повернула.

– Может, так просто, без причины? – предположила Полл.

– На свете ничего не бывает без причины, – отозвался Чарли.

– А ты? – спросила Полл.

– И на мою жизнь причина была, человек неспроста родится. – Чарли искоса глянул на Серебрянку. – Есть хочешь? – спросил он и протянул ей селёдку, что слабо трепыхалась меж других рыбин на дне лодки.

Птица аккуратно подцепила селёдку клювом и откинула в сторону.

– Не в этом, значит, дело, – смекнул Чарли. – Серебрянка, ты зачем сюда Полли принесла?

Однако птица обратила на него не больше внимания, чем на девочку. Её ныряющая походка превратилась в танец. Сначала она засеменила меленько-меленько, точно сучила тонкую нитку, а потом вдруг распушила перья и закружилась на месте веретеном.

– Да она прядёт! – изумлённо прошептала Полл. – А теперь… Гляди! Уменьшилась. Ещё уменьшилась, прямо как гномик! Или… Кого, кого же она передразнивает?

Серпоклювка захлопала крыльями и чуть поднялась над берегом, а тень её на песке стала пугающе огромна. Полл схватила Чарли за руку.

– Серебрянка! Серебрянка! Скажи, на кого ты похожа?

– Я знаю, – хрипло сказал Чарли. – Я знаю, кого она передразнивает. Это злобная нечисть из Ведьмина леса.

– Маленький чёрный бес? – догадалась Полл. – Тот, что мерзко хихикает, аж мурашки по телу бегают?

– Он самый, – пробормотал Чарли.

– Как его зовут? Чарли, как его зовут?

Она поняла вдруг, что Серебрянка перенесла её сюда, к Чарли, потому что он знает ответ. Девочку охватила безумная радость: она спасёт, спасёт и сестру и ребёнка.

Но Чарли молчал. С моря на берег постепенно наплывал туман, и глаза Чарли, казалось, тоже заволокло туманом. Молчал он долго, напряжённо – силился вспомнить. Наконец он покачал головой:

– Нет, не помню. Забыл. Знал, но забыл.

– Эх ты, голова дырявая, – упавшим голосом сказала Полл. – Чарли, ну миленький, вспомни! Вспомни!

Чарли окаменел. Он очень старался, но как заволокло туманом лунную дорожку, так и память его застлало вязкой, густой пеленой.

– Позабылось имя, – вздохнул Чарли. – Совсем из памяти стёрлось.

– Но раньше ты его знал?

– Когда-то знал.

– Этот бес точно живёт в Ведьмином лесу?

– Он – чёрная сила Ведьмина леса.

Полл решительно сжала кулаки.

– Тогда я иду искать его в Ведьмин лес.

– Лес-то Ведьмин лучше бы стороной обходить, – пробормотал Чарли.

– Ты это мне сто раз говорил. И я слушалась. Но на этот раз я иду.

– Этот лес дрянью всякой кишмя кишит, – сказал Чарли. – Вот погляди-ка.

Он прошёл к своей лачуге и подцепил босой ногой болтавшуюся на одной петле дверь. Она распахнулась, и на внутренней её стороне колыхнулась чёрная как ночь пустотелая кожа. Чарли снял её с гвоздя и встряхнул, расправил на весу – чтоб обрела настоящую свою форму.

Полл вздрогнула:

– Что это?

– Эта нечисть в прошлом месяце моим топоркам проходу не давала. Я с ней и разделался, чтобы не обидела моих птичек. А шкуру на солнце высушил.

– Зачем?

– Может, на что сгодится.

Полл подошла поближе и снова невольно вздрогнула.

– Похоже на ужасное, мерзкое чудище, которое гонялось за нашей Серебрянкой. Помнишь? Оно тогда натворило бед.

Чарли разжал руки, и чёрная кожа, пусто хлопнув, упала на гальку.

– Вот их-то и полон Ведьмин лес. Попадёшься им на глаза – сразу пропадёшь.

– Что ж делать… – сказала Полл, – Всё равно пойду. Я должна узнать имя Прядильного беса, должна! Понимаешь, Чарли? Не узнаю – он сестру мою заберёт вместе с ребёночком. Понимаешь? Надо идти, непременно надо.

– Тогда и я с тобой, – сказал Чарли. – И да поможет нам Бог!

Пока длился этот разговор, Серебристая серпоклювка похаживала по бережку равнодушная, словно чужая. Но едва Полл и Чарли приняли решение, она подлетела к ним и, склонив голову, взглянула блестящим круглым глазом на чёрную кожу, что валялась у ног рыбака. Потом птица поступила и вовсе странно. С величайшим презрением она взяла кожу в клюв, взлетела и опустила её на Полл, да так аккуратно, что кожа легла на голову девочки капюшоном.

Полл с омерзением стряхнула кожу на землю.

– Фу! Для чего это мне?

Серебрянка не ответила, а снова принялась похаживать среди луж, оставшихся на берегу после прилива. Зато Чарли вдруг оживился, и глаз у него заблестел, совсем как у птицы.

– Понял, – пробормотал он. – Я всё понял.

– Что ты понял, Чарли?

– Что говорит нам Серебрянка.

– И что же? Я не то что понимать – различать её скоро перестану. Да и тебя тоже. Туман-то всё гуще и гуще делается.

И верно. Берег совсем заволокло. Белая пелена поглотила свет луны, приглушила плеск прибоя. И Полл отчего-то показалось, что и говорить надо шёпотом.

– Иди-ка сюда, – позвал Чарли. – Ближе.

Она подошла к нему вплотную, и он заговорил тихо-тихо:

– Послушай, Полли. Послушай внимательно и хоть разок последуй доброму совету…

– Если ты хочешь уговорить меня не идти… – начала Полл.

– Нет, – ответил Чарли. – Надо так надо. Мне эта затея, конечно, не по душе, но, может, ты и уцелеешь, если послушаешься доброго совета. Сними-ка платье.

– Зачем?

– Делай, что велено.

Полл стянула через голову своё ситцевое платьице и осталась в одной нательной рубахе. Туман тут же лизнул заголившиеся ноги, руки, и девочка поёжилась. Даже самой себе не хотела она признаваться, что дрожит не от зябких касаний ночного тумана, а от чего-то более таинственного. Казалось, туман поглотил весь знакомый, ведомый и понятный мир и оставил её на берегах иной, неведомой жизни.

– Сядь, – прошептал Чарли.

Полл присела на большой камень, и Чарли опустился перед нею на колени. Расстегнул девочкины сандалии и, поочерёдно выпрямляя её босые ножки, стал натягивать на них чёрную звериную шкуру. Полл брезгливо поморщилась.

– Знаю, что противно, – приговаривал Чарли, – знаю, всё знаю. Да только Ведьмин лес для девочек погибель, а для таких вот чудищ – дом родной. Наше счастье, что кожа тебе впору. Вокруг Прядильного беса такой нечисти не счесть: развлекают его, на посылках бегают, самолюбие его мерзкое тешат. Вот ты и проникнешь к ним как своя.

– Не стану я его развлекать! – возмущённо прошипела Полл. – И на посылках бегать не стану. И самолюбие его мерзкое тешить ни за что не буду.

– Тогда и имени его не узнаешь, – отозвался Чарли, натягивая чёрную кожу на её тело и руки.

– Понятно, – пробормотала Полл. – Теперь всё понятно.

Она вспомнила о ребёнке и больше не сопротивлялась, предоставив Чарли облачать её в ведьмовскую одежду. Девочка решила бороться с бесом не на жизнь, а на смерть. Она не отдаст ему малютку принцессу, ни за что не отдаст! А потом она вдруг представила, как он злобно смеётся, выглядывая из тюков со льном, и сердечко её дрогнуло.

– Чарли, – тихонько сказала она.

– Ась?

– Ты ведь сказал… Правда, сказал?

– Да что сказал-то?

– Что со мной пойдёшь?

– Пойду, – кивнул Чарли. – Доведу тебя до самой глухой чащобы и после буду поблизости держаться. Но этот поганый бес меня знает, и, если почует, что я рядом, – нам несдобровать. Пиши пропало. Он на меня давно зуб точит: знает, поганец, сколько я его тварей перебил. Ну-ка встань.

Полл послушно встала. Вся она была теперь облачена в чёрную кожу, только голова оставалась открытой. Двигалась она неуклюже, не умея пока без содрогания ощущать на себе чёрную мерзкую оболочку. Куда только делись девичья ловкость и грация? Но Чарли одобрительно оглядел её сверху донизу, пробормотал:

– Годится, годится, – и осторожно натянул ей на голову глухой чёрный капюшон со звериной мордой.

– Чарли, Чарли! Я ничего не вижу!

– Там есть дырки для глаз.

– Чарли, Чарли! Мне нечем дышать!

– Приспособишься!

– Чарли, Чарли! Я не знаю, куда идти!

– Иди за мной, – сказал Чарли Лун.

Туман совсем сгустился, скрыв и Луну и море. Канула в белёсую пелену и серпоклювка. Полл различала только фигуру Чарли. Он смутно маячил впереди, но с каждым шагом всё расплывался, растворялся… Девочка отчаянно перепугалась:

– Чарли! Не уходи! Подожди меня!

– Сюда, – позвал Чарли шёпотом.

– Не спеши так!

– Иди же сюда, – снова долетел голос из тумана.

Она переставляла негнущиеся чёрные ноги как могла быстро, боясь отстать от Чарли. Иногда она теряла его из виду и тогда кричала шёпотом: «Чарли! Ау! Чарли!» И ветер доносил до неё ответ из вязкой млечности тумана: «Полли-и! Сюда!» И Полл вслепую шла на голос. Девочка чувствовала, что под ногами уже не песок. Она то и дело спотыкалась о корни, обдиралась о колючий вереск. Пахло уже не морем, а затхлым, стоячим болотом. Полл очень старалась не отстать от старшего друга. Здесь она уже не осмелилась бы окликнуть его по имени: ведь они в Ведьмином лесу и вокруг кишит нечисть, нельзя выдавать им Чарли. Полл слышала кваканье лягушек и шипенье гадюк. Вот сухо протрещала какая-то птица, точно провела палкой по дощатому забору. Ночь становилась всё темнее и глуше, но туман редел, и глаза девочки постепенно привыкали к мраку. Вскоре она уже кое-что различала под ногами и впереди. Чарли она не видела, только дудка его – вместо голоса – порой призывно прорезала квакающую, шипящую и трещащую тишину. И Полл, спотыкаясь, торопилась на этот зов.

Вдруг она почувствовала, что идёт не одна. Под чьими-то ногами похрустывали сучки. Полл присмотрелась. Рядом меж кустов пробирались два существа, чёрные, подобные ей самой. Девочка и охнуть не успела, как они с победным кличем навалились на неё и, схватив за руки, поволокли неведомо куда.

В самых глухих дебрях Ведьмина леса, меж двух толстенных сосен, полыхал костёр; малиновое пламя освещало розоватые чешуйчатые стволы, а вершины великанских деревьев терялись во мраке. С этих сосен свисал на цепях огромный котёл. Огненные языки лизали его снизу и с боков, точно стремились глотнуть пахучего варева. А вот Эйб, Сид, Дейв и Хэл Кодлинги, привычные к маманиной стряпне, вряд ли захотели бы полакомиться из этого котла – уж больно зловонный шёл оттуда запах. Да и стряпуха, стоявшая над котлом с огромной поварёшкой, так же сильно отличалась от пышнотелой и уютной мамаши Кодлинг, как отличались представления этих двух дам о вкусной и здоровой пище. Стряпуха была худющая-прехудющая, прямо кожа да кости; седые лохмы, точно пакля, спутаны; на лице волосы из бородавок растут: на щеках кустики, на подбородке кустик, а брови – целая роща. Старуху эту звали Арахна по прозвищу Паучья Мать. Вокруг Арахны крутилось полдюжины вертлявых чудищ из свиты Прядильного беса. Имена у них тоже были пречудные: Взбучкинс, Хапужкинс, Щелбанч, Дубинч, Бякстер и Дряньстер.

Они сновали взад-вперёд или, стоя на карачках, рыли лапами землю. Всё, что нароют, они спешили отнести Арахне – для рагу. Поварёшка у Паучьей Матери была железная, с длинной ручкой. Бросив в котёл новую приправу, она перемешивала варево, а потом непременно пробовала целый черпак. После чего, довольно цокнув языком и смачно облизнувшись, она снова принималась ворочать поварёшкой в котле. Всё это действо сопровождалось вот такой заунывной песенкой, которую Арахна исполняла с противным приквакиваньем:

– Буль-буль-буль! – подхватывали свитские чертенята.

– Буль-буль-буль! – вторил малиновый огонь.

– Буль-буль-буль! – подтверждал котёл с варевом.

Чудовища подпрыгивали от восторга и потирали животы, предвкушая изысканную трапезу. Арахна же продолжала метать в котёл всё новые порции ведьмовских снадобий и приправ. Вдруг она замерла, точно окаменела, поднеся к уху костлявый палец.

– Тссс! Ччч! Шшш! Слышу свист!

Кто-то наигрывал на свистульке.

– Кыш! Брысь! – зашипела Арахна. – Живо поглядите, кто там!

Взбучкинс и Хапужкинс ускользнули исполнять приказание.

– Эй, Щелбанч! Ещё щепотку белены! – сказала Арахна. – Эй, Дубинч! Тащи сюда бледных поганок! Да погнилее!

Чертенята сновали туда-сюда, огонь полыхал, варево булькало, Арахна же время от времени замирала, навострив ухо.

Вскоре вернулись Взбучкинс и Хапужкинс, волоча за собой существо чёрное и костлявое, как они сами. Сердечко Полл отчаянно билось под лохматым маскарадным костюмом; ей казалось, что стук этот разносится на всю округу. Когда же девочка разглядела, в какое жуткое, мрачное место она попала, сердце её застучало вдвое громче. У костра собрались все, кто мог жалить, жечь, кусаться и царапаться: комары и крапива, слепни и чертополох. Две сосны походили на зубастых крокодилов, вставших на задние лапы, чтобы половчее схватить её и перекусить надвое; костёр шипел и плевался искрами, точно вознамерился спалить её заживо; варево же пахло так отвратительно, что Полл не сомневалась: в котле отрава, и кипит она там ей на погибель. Но всё это было не самым страшным. Куда страшнее показались девочке два мерзких вертлявых чертёнка и лохматая, костлявая ведьма с паучьими лапами, к которой они её приволокли. Ведьма была тут, пожалуй, страшнее всех. В провалившихся глазницах горели глаза. Ведьма уставила их на Полл и прошипела:

– Ш-што тут? К-кто тут? А ну говори, коли язык не проглотил.

Полл судорожно сглотнула и выдавила едва слышно:

– Язык у меня есть… по-моему.

– Мне не важно, что по-твоему. Говори, кто таков!

– Но они щиплются! – не выдержала Полл.

Взбучкинс и Хапужкинс немилосердно пихали и щипали её с двух сторон.

Арахна хихикнула:

– А ты чего теряешься? Щипайся в ответ.

– Можно? – воскликнула Полл.

Прежде ей и в голову не приходило, что подобный приказ может доставить столько радости. Выдернув руки из цепких лап своих мучителей, она изо всех сил ущипнула сперва одного, потом другого. Чудища взвыли от боли и убежали, поджав хвосты и втянув головы в плечи. А Полл начала понемногу оживать. Дела не так уж плохи, если ей дозволено посчитаться с обидчиками.

Арахна одобрительно закивала и промолвила с мерзким смешком:

– Мне нравится твой задор, пришелец. Ты нашего поля ягода.

– Я этого и хочу, – решительно сказала Полл. – Я хочу быть одним из вас. Как думаете, он меня примет?

– Он? Кто – он? – спросила Арахна.

– Ну, сами знаете… как бишь его… – сказала Полл, надеясь выудить из Арахны имя Прядильного беса.

Но старая ведьма лишь захихикала и довольно проквакала:

– Как бишь его? Это про Хозяина? Ну ты даёшь, новичок! Хорошо сказано!

Полл постаралась скрыть разочарование:

– Я же ничего не сказал…

– И хорошо сделал. Мы никогда не произносим имени Хозяина. Ты смышлёный, испытание выдержишь.

– Какое ещё испытание? – спросила Полл нарочито спокойно и равнодушно.

– Каждому своё. Все новенькие проходят испытание, иначе Хозяин не возьмёт. А кто не прошёл, пускай пеняет на себя. Впрочем, тебе повезло, пришелец. У нас сейчас как раз одного не хватает.

– Почему? – спросила Полл.

– Негодяй Лун, что живёт на берегу, поймал нашего Коротышку, – проворчала Арахна. Потом она вдруг протёрла свои налитые кровью, глубоко запавшие глаза и с новым интересом уставилась на Полл. – Послушай, пришелец, а ты здорово смахиваешь на нашего Коротышку.

– А я… а он… а мы с ним братья. Двоюродные, – второпях придумала Полл, надеясь, что ведьма удовлетворится таким объяснением.

Девочка, похоже, не ошиблась. Арахна довольно закивала и проговорила:

– Рыло ну точь-в-точь как у Коротышки.

– Это у нас семейное. – Полл заговорила побойчее.

– Что ж, значит, Коротышкой тебе и быть, – порешила ведьма.

– А тебя как зовут? – совсем осмелела Полл.

– Арахна я, Паучья Мать.

– Послушай, Арахна, неужели тебе никогда не хочется произнести имя Хозяина? Просто ради смеха.

– Смеху будет мало.

– Ну хоть разочек, – не унималась Полл. – Скажи, попробуй!

– Чего ты добиваешься? – с подозрением спросила Арахна. – Мне моя шкура пока дорога. А ты, Коротышка, как видно, своей не жалеешь.

«Ах ты ловчила, – подумала Полл. – Ну ничего, я сейчас вытяну из тебя имя».

И она сказала громко и презрительно:

– Так ты трусиха!

– Мне дорога моя шкура, – опасливо повторила Арахна. – Никто не смеет произнести имени Хозяина, кроме него самого.

– А, так сам он говорит своё имя? – обрадовалась Полл.

– Говорит, – подтвердила Арахна. – Когда особенно собою доволен. Вот сегодня он наверняка будет доволен – вернётся с хорошей добычей. Хозяйку себе приведёт. Знаешь кого?

– Откуда мне знать? – Полл пожала плечами, хотя знала, даже слишком хорошо знала, о ком идёт речь.

– Королеву Норфолка собственной персоной, – мерзко захихикала Арахна и хрустнула длинными костлявыми пальцами.

– Не может быть! – воскликнула Полл, мечтая свернуть дряблую, морщинистую шею Паучьей Матери.

– Точно! За ней и отправился. Вернётся веселёхонек. Тебе повезло, Коротышка, он наверняка устроит тебе очень лёгкое испытание. И ты станешь нашим братцем. Ух и попируем всласть! А ну-ка тащи сюда сосновых шишек! Бросай в костёр! Да побольше!

Полл металась по поляне, собирая шишки и колючие ветки; глаза её горели, а сердце полыхало ненавистью. Ветки и шишки летели в огонь, хрустели и трещали, варево в котле пыхтело и булькало, Полл кривилась и морщилась от ужасной вони, Паучья Мать облизывалась и сглатывала слюнки от нетерпения. Сунув в котёл железную поварёшку, она зачерпнула кипящей дряни и, урча от наслаждения, проглотила её одним глотком.

– Вкус-но-та! – блаженно проговорила старая карга. – Хочешь попробовать?

Ни увернуться, ни сжать зубы Полл не успела: ведьма засунула ей в рот полный черпак. Сделав вид, что глотает, Полл повернулась спиной к Арахне, выплюнула горячую гадость и повторила: «Вкуснота!» – вслед за ведьмой.

– Ещё? – спросила Арахна. – Я так не всякого балую, но уж больно ты мне понравился.

– Спасибо, хорошенького понемножку, – ответила Полл, утирая рот пучком травы. – Я, пожалуй, ужина подожду. Что ты туда намешала?

– Гадючьи яйца, паучьи лапки и вонючую тину из реки Уз, – скороговоркой сказала Арахна. – Пошевеливайся, Коротышка, пошевеливайся, а то костёр потухнет. – Вдруг ведьма навострила уши и вытянула длинную шею. Волоски на её подбородке радостно встопорщились. – Тссс! Ччч! Слышь, Хозяин мчится!

Тут и девочка расслышала хруст лесного валежника под колёсами какой-то повозки. Сердечко у Полл чуть не выпрыгивало из груди, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Вот меж деревьев показалась восьмёрка летучих мышей, запряжённая в колесницу. Вокруг с воем приплясывали свитские чудища, а колесница, кренясь и подпрыгивая на корнях и кочках, отчаянно стучала костями. Собственно, это был самый настоящий скелет на колёсах, а меж его рёбер, на черепе, скреплённом с колёсной осью, восседал Прядильный бес в шлейфе из драной паутины. Пока колёса крутились, череп вращался и хвост беса со свистом рассекал воздух. Глаза Хозяина горели на чёрном как уголь лице, словно угольки из печки. Летучих мышей он погонял не хлыстом, а длинным, извивающимся ужом. Заодно он стегал и чудищ, что бежали вприскочку по обеим сторонам колесницы.

– Пляшите! Пляшите! Пляшите! – требовал Прядильный бес. – Пляши, Взбучкинс! Пляши, Хапужкинс! Пляшите, Щелбанч и Дубинч! Эй, Бякстер! Дряньстер! Скачите выше! Пляшите веселее!

Так, с хрустом и топотом, скрипом и грохотом, лязгом и писком, шумом и визгом, пробиралась колесница через Ведьмин лес и остановилась наконец возле самого костра. Череп перестал вертеться.

– Бульону, Паучья Мать! Живо! – скомандовал бес.

Арахна схватила старый черепаховый панцирь, налила в него до краёв варева из котла и поставила перед Хозяином. Он лизнул раз-другой, и глазки его довольно заблестели.

– Вкусно! Вкусно! – проговорил он, ущипнув Арахну за ухо в знак благодарности. После чего он взял панцирь в руки, слегка наклонил и вылакал всё без остатка.

– Я, Хозяин, на двоих наварила, – сказала старая карга. – Где хозяйка-то?

– Всему своё время, Паучья Мать, всему своё время. И её увидишь, и детёныша. Я позволил королеве снова с судьбой поиграть. Уж больно детёныш её мне приглянулся. Пускай она завтра снова имя угадывает. Не угадает с трёх раз – достанется мне вместе с детёнышем. Хи-хи-хи! Ещё бульону давай!

Арахна ткнула костлявым пальцем в Полл, веля ей выполнить приказ Хозяина. И кипевшая от негодования девочка принуждена была забрать пустой панцирь и снова наполнить его из котла. А Прядильный бес бессовестно похвалялся дальше:

– Ей не угадать моего имени! Ни за что! Никогда! Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

Тут уж Полл не выдержала.

– Ещё бы, как ей угадать! – громко и сердито сказала она. – Ты же умник-хитрюльник.

– Это верно, я умный, – согласился бес.

Он глядел на Полл так пристально – вот-вот насквозь пробуравит и увидит, что никакой это не чертёнок, а девочка в чертячьей шкуре. Наконец он повернулся к Арахне и спросил:

– Кто это?

– Братец нашего Коротышки. Двоюродный. К нам просится.

Прядильный бес горделиво выкатил грудь, напыжился, точно индюк, и сказал:

– Эй, ты! Значит, я умный? И ты хочешь мне служить?

– Да! Ты меня попомнишь! – Полл совершенно забылась, разгневанная нахальством Прядильного беса. – Я сослужу тебе хорошую службу!

– Только посмей сослужить плохую! – хихикнул бес. – Сам попомнишь! Как тебя зовут?

– Коротышка. А тебя?

– Хи-хи-хи! Умник выискался! – фыркнул бес. Он приласкал Полл за ухо, как прежде Арахну, и продолжил: – Но меня ты не перехитришь. Умней меня никого на свете нет. – Он соскочил с колесницы и браво прошёлся взад-вперёд, подкручивая хвост. – Ну, скажи, что ты обо мне думаешь?

– Слов в словаре не хватит, чтоб рассказать, что я о тебе думаю, – искренне ответила Полл.

Бес возгордился ещё больше: надулся так, что кожа заблестела на его пузе, как на барабане.

– Хи! Слов в словаре не хватит! Хи-хи-хи!

Потом он вдруг сдулся и с подозрением глянул на Полл.

– В каком словаре? – спросил он. – В маленьком? В карманном?

– Нет, в толстом!

– В каком толстом?

– В самом-самом толстом на свете.

– В однотомном? – уточнил бес.

– Нет! В двадцатитомном! – выкрикнула Полл.

Двадцатью томами бес, похоже, удовлетворился. Он снова стал похаживать, напыженное брюхо поглаживать и хвост покручивать.

– Слышишь, Паучья Мать? В двадцатитомном словаре слов не хватит – столько хорошего обо мне Коротышка думает! Молодец, Коротышка, пока молодец. А теперь я тебя испытаю, – сказал он, усаживаясь обратно на череп.

– Как? – спросила Полл очень храбро, хотя на самом деле поджилки у неё затряслись.

– Загадку загадаю, смекалку твою проверю, – ответил бес. – Смекалистого в свиту приму, а безмозглого в котёл кину.

– В котёл? – Полл вздрогнула.

– Если загадку мою не отгадаешь, сам будешь виноват. – Бес обжорливо облизнулся.

– Так нечестно! – запротестовала Полл.

Эти слова разозлили беса чрезвычайно. Он соскочил с черепа и, угрожающе крутя хвостом, стал наступать на Полл с криком:

– Кто нечестный? Я нечестный? Да как ты смеешь говорить, что я нечестный?

Он наступал, а Полл пятилась, она очень испугалась, но рассердилась и того больше. В конце концов она выпалила:

– Ты честный, честный, если белое – это чёрное, если снег идёт летом, а картошка растёт на дереве!

– Слышишь, Паучья Мать, – довольно проквакал бес, приняв слова Полл за похвалу. – Вот какой я честный. – И он завертелся веретеном от удовольствия.

Но Полл не забыла про предстоящее испытание.

– Если загадки трудные, люди говорят «сдаюсь», и никто их не трогает!

– И ты сдашься! И полетишь в бульончик! Это так же точно, как то, что меня зовут…

– Как? – быстро спросила Полл. – Как тебя зовут?

Неужели скажет? Неужели она его перехитрила? Полл затаила дыхание.

– Не твоё дело, – отрезал бес. – Ты готов отгадывать?

– Готов, – слабым, упавшим голосом сказала Полл.

– Тогда слушай загадку.

Но прежде чем загадывать, Прядильный бес закрутился веретеном, да так быстро, что в глазах и в голове у Полл всё замелькало и перемешалось. И если минуту назад она ещё могла соображать, то теперь мозги её отказали напрочь. Тут-то бес внезапно остановился и, уставив на неё чёрный палец, проговорил:

Обжора Джо Джонс любил свежие яйца. На завтрак он ел исключительно яйца, На ужин он ел исключительно яйца, А кур не держал. Не брал он яичек ни в долг, ни в подарок, Не крал он яиц у хозяек-кухарок, Ни разу их не покупал. Так откуда, откуда, скажите, откуда Обжора Джо Джонс свой обед доставал?

У Полл и так голова кругом пошла, а тут ещё Взбучкинс, Хапужкинс, Дубинч, Щелбанч, Бякстер, Дряньстер и прочие чудища и чертенята стали кружить и приплясывать вокруг неё, выхрюкивая и выкрикивая каждый на свой лад:

– Откуда Джо Джонс свой обед доставал?

Полл глубоко вздохнула, чтобы не потерять равновесие от всеобщего кружения и мельтешения, и медленно, надеясь выиграть время и вникнуть в вопрос, повторила:

– Откуда – Джо – Джонс – свой – обед – доставал?

– Хи-хи-хи! – мерзко захихикал Прядильный бес.

– Хи-хи-хи! – подхихикнули чудища.

Окружив Полл, они уставили на неё зловещие кривые пальцы и заорали во всю глотку:

– ОТКУДА у Джо Джонса ЯЙЦА?

– Погодите минутку! – Полл никак не могла сосредоточиться. – Можно, я кое-что уточню?

– Валяй, – фыркнул бес.

– Значит, никто ему яиц не давал? – спросила Полл.

– Никто.

– И он их не крал?

– Ни в коем случае.

– И в долг не брал?

– Он не из тех.

– И не покупал?

– Ни единого яичка.

– И ты абсолютно уверен, что он не держал кур?

– Ни курочки! Ни петушка! Ни цыплёнка!

– Но ел на завтрак яйца? Каждое утро? – настойчиво переспрашивала Полл.

– Каждое-прекаждое, – подтвердил бес. – И на обед и ужин тоже.

Полл сжала голову руками. Главное – не показать этим тварям своего отчаяния. Прядильный бес подкрутил хвостик и торжествующе хмыкнул:

– Ну что, сдаёшься?

– Сдаёшься? Сдаёшься! – заверещали чудища на все лады.

Полл смятенно проговорила:

– Я… я… – и умолкла.

– Коротышка-то сдаётся, – усмехнулась Арахна.

И все вдруг разом завопили:

– В котёл его! В бульон его!

Полл отшатнулась от уродливых морд, от тянущихся к ней когтистых и шерстистых лап; она пятилась и пятилась, пока наконец не прижалась спиной к сосне. Больше отступать было некуда. За спиной твёрдое шершавое дерево, рядом потрескивают шишки в костре, а в нос бьёт отвратительный запах варева, в которое её сейчас бросят… Полл закрыла глаза. Спасенья нет. И в эту самую минуту за её спиной раздался тихий, совсем тихий звук свистульки, точно Чарли дул в неё шёпотом. Но всё же Полл узнала знакомые звуки! Она поняла, что друг её не бросил, что он рядом, как обещал.

– Спаси меня! – пробормотала она в отчаянье. – Спаси меня, Чарли!

Дудка умолкла, и Полл напрягла слух, боясь пропустить слова Чарли в адском шуме, который подняли разбушевавшиеся чудища. И она услышала:

– Кряк! Кряк! Кряк-кряк!

Голос Чарли тут же потонул в пронзительных воплях чудищ, но даже расслышь они тихое кряканье, они приняли бы его за обычные звуки бесовской братии. Зато девочке этой маленькой подсказки друга оказалось довольно.

И когда чудища снова стали угрожающе надвигаться с криками: «Коротышку в котёл!» – и бросились на неё, чтобы схватить и выполнить свою угрозу, Полл увернулась, прорвалась сквозь их ряды и, вызывающе вскинув голову, встала перед Прядильным бесом.

– Не смейте меня трогать! – возмущённо крикнула она. – Твоя загадка проста, как дважды два. Кря-кря! Твой обжора Джонс держал уток! Кря-кря! Зачем ему куры, если он ел на завтрак, на обед и на ужин утиные яйца?! Кряк-кряк-кряк!

– Кря-кря! – возопили чудища.

– Кряк-кряк! – ахнула Арахна.

– Молодец, Коротышка! – хихикнул бес.

И вся шайка хриплыми голосами затянула песню:

Кряк-кряк! Кря-кря-кря! Для Джонса-обжоры Несёмся с утра. Мы яйца кладём Целый день напролёт, Иначе обжора наш Тут же умрёт! Он ест только яйца На завтрак и ужин, Проглотит в обед Сразу несколько дюжин! Он любит их всмятку, В мешочек, крутыми, В омлетах, в глазуньях И просто – сырыми! Кряк-кряк! Кря-кря-кря! Для Джонса-обжоры Несёмся с утра. Мы утки-несушки На лапчатых ножках Идём вперевалку Готовить кормёжку Для Джонса-обжоры, Для Джо-яйцееда — И сотни яиц Ему мало к обеду. КРЯК-КРЯК! КРЯ-КРЯ-КРЯ! Для Джонса-обжоры Несёмся с утра.

Допев до конца, чудища присели враскоряк, поднатужились, и когда встали, оказалось, что они отложили яйца. Под каждым лежало большое, кремового цвета яйцо. Испугавшись, что её сейчас заставят сделать то же самое, Полл поспешно собрала яйца и преподнесла их Прядильному бесу. Он же, ловко разбив скорлупки, отправил все до единого желтки и белки в свою ненасытную глотку. А потом погладил Полл по головке так, что её передёрнуло от омерзения, и сказал:

– Коротышка наш! Он малый смышлёный. Это так же верно, как то, что меня зовут…

– Как? – снова не выдержала Полл. – Как тебя зовут?

Но бес не ответил. Опомнившись, он погрозил Полл пальцем и хихикнул:

– Шалишь, Коротышка. Меня на слове не поймаешь!

Полл чуть язык себе не откусила от досады: бес почти проговорился, а она его спугнула.

– Эй, Коротышка! Покажи-ка, как ты танцуешь! – крикнул бес и, кубарем скатившись со скелета в самую гущу чудищ и чертенят, принялся выделывать такие коленца, что только хвост замелькал.

Остальные тоже закружились в дикой пляске, а Арахна отбивала такт железным черпаком о стенку котла. Крепко ухватив Полл за руку, бес скакал до небес, приникал к земле, крутился веретеном, юлой выныривал из роя чудищ, и Полл ничего не оставалось, как скакать, приникать, крутиться и выныривать вместе с ним. Сердце её бешено колотилось: вот-вот выпрыгнет из груди, она спотыкалась и, задыхаясь, ловила ртом воздух.

– Пляши, Коротышка! Пляши! – визжал Прядильный бес. Схватив Полл за плечи, он стал трясти изо всех сил, и – о ужас! – капюшон маскарадного костюма слетел с её головы. Бес оттолкнул девочку, она упала на землю, и её собственные волосы рассыпались по плечам.

Танцующие чудища замерли все как один, словно враз превратились в ледяные статуи.

– Девчонка! – завопил бес.

– Девчонка! – подхватили чудища.

– Это никакой не Коротышка, – прошипела Арахна. – Это хитрая, поганая девчонка.

И все они хором закричали:

– В котёл! В котёл!

Полл, в который уж раз, поняла, что её песенка спета.

Вдруг Арахна подняла вверх костлявый палец:

– Тс! Ччч! Шшш!

Не все чудовища выполнили приказ сразу, но сквозь их нестройный уже хор пробился тоненький, чистый посвист, пробился и рассыпался серебряной трелью. Но вот смолкли последние ноты, точно упавшие с цветка росинки, и в наступившей тишине Полл закричала:

– Ча-а-ар-ли-и-и! Ча-а-ар-ли-и-и!

А в ответ донёсся такой знакомый, такой родной голос:

– Полли-и-и! Полли-и-и!

Чудища затаились, словно кошки перед прыжком на мышь.

– Сюда! Быстрее! – из последних сил закричала Полл, но тут же осеклась. Нет, нельзя губить друга. Чарли не спасёт её, он лишь погибнет той же ужасной смертью, что суждена Полл. И девочка закричала громко и отчаянно: – Нет, Чарли, нет! Не приходи!

– Я пришёл, – сказал Чарли и, шагнув из лесной чащи, встал подле неё.

Полл даже не знала: радоваться ей или горевать. Она услышала возглас Прядильного беса:

– Это Лун!

Она увидела, как надвигаются на них чудища, всё ближе, ближе… Как костёр освещает оскаленные морды всё ярче, ярче… И чудища подвывают:

– Попался, Лун! Попался, Лун!

И вот они бросаются на неё и на Чарли.

Полл зажмурилась, готовая к самому худшему.

Почему, почему позвала она Чарли? Почему заставила его рисковать жизнью? И почему… почему не чувствует она мёртвой хватки чудищ? Они ведь уже набросились?..

В ушах её звучала неведомая музыка. Приоткрыв глаза, Полл увидела, что Чарли играет на дудке. Прежде она никогда не слышала от него такой музыки – какой-то нетекучей, недвижной, холодной, будто совсем застывшей. А ещё дремотной, дурманной, так что не поймёшь, сон это или явь… Музыка была совершенно неземная. «Точно, – поняла вдруг Полл, – именно такая музыка и хороша на Луне». От каждой нотки струился мерцающий туман, он окутывал Полл, Чарли, лес, в тумане девочка разглядела чудищ, окаменевших в тот миг, когда они изготовились к прыжку.

Дудочка начала потихоньку выпевать слова. Откуда они брались, Полл не знала: не то Чарли выдувал их сам, не то дудка говорила на своём собственном, лунно-туманном языке.

– Мальх… – выводила дудка. – Мартиниан… Серапион…

Чудища колыхались в тумане, точно тени, Арахна зевала и клевала носом.

На бесовскую на братию Насылаю я заклятие, Братьев семерых заклятие, Древнего Эфеса стон, Семикратное заклятие, Нерушимое заклятие, Вековечное заклятие, Повергающее в сон… Мальх… Максимилиан… Дионис… Иоанн… Константин… Мартиниан… И Серапион…

Что означает это странное заклятие? А впрочем, какая разница? Главное – тела чудищ обмякли, головы безвольно свесились, набрякшие веки сомкнулись. Костлявые руки Арахны стали вдвое длиннее, словно вытянулись прежде согнутые паучьи лапы.

– Максимил-л-лиан, – выдыхала дудочка. – Дионисссс… Константиннн…

Под тихий заговор чудища одно за другим повалились наземь.

Бессонным остался только Прядильный бес. Заклятие не имело над ним власти, но ему оставалось лишь наблюдать, как все его приближённые, точно кули с мукой, мягко заваливаются набок, на подстилку из сосновых иголок. Он вертелся в бессильной ярости, глаза его горели, как угли, и из них с шипением сыпались искры. Вот он зловеще простёр к пленникам кривые чёрные лапы и забормотал своё заклятие:

Паутинное заклятие, Бесконечное заклятие, Чёрных пауков заклятие Насылаю я на вас. Неразрывной нитью тонкою Пусть опутают девчонку и Рыбаря с свистулькой звонкою Пусть опутают тотчас и НАВСЕГДА!

C сосновых крон свесились на невидимых паутинках два громадных паука, и, пока бес договаривал заклятие, они быстро примотали Полл и Чарли Луна к стволам крепкой нитью. Те и охнуть не успели, а уж не смогли двинуть ни рукой, ни ногой, и держала их паутина – тончайшая, почти незримая, но крепкая, как стальная проволока.

Однако пока Чарли мог хоть чуть-чуть шевелить пальцами, он не отнимал дудки от губ и выдувал свой сонный заговор.

– Мальх… Максимилиан…

– Вяжи их! Держи их! – верещал бес.

– Дионис… Иоанн… – высвистывал Лун.

– Держи их! Вяжи их! – верещал бес.

– Константин… – пела дудочка. – Мартиниан…

– Чтоб никто их никогда не нашёл! – орал бес.

– Серапион… – пела дудочка. – Серапион…

Едва Чарли произносил новое имя, какое-нибудь очередное чудище окончательно засыпало. Последней уснула Арахна.

– И лежать вам здесь двести двадцать девять лет! – такой приговор вынес Чарли спящим.

– И тебе столько же, Лун! И ей столько же! – заверещал бес. – Только мои подданные оживут, а от вас останутся кости, кости, кости!

Меж деревьев на поляну пробился первый рассветный луч. Долгая страшная ночь подходила к концу.

– Солнце всходит! – торжествующе воскликнул бес и завертелся волчком. – Сегодня день крестин. Том-Тит-Тот посетит этот праздник! Том-Тит-Тот их поздравит, клянусь!

– Том-Тит-Тот! – повторила Полл.

Наконец-то, наконец-то он выдал себя! Проговорился! Но что толку! Он знает, что может теперь произносить своё имя безнаказанно. Полл билась, пытаясь высвободиться, разорвать путы, а бес издевательски верещал ей в ухо:

– Да-да! Меня зовут Том-Тит-Тот! Что, милашка, добилась своего?!

И, перекинув хвост через руку, точно плащ, он закружил вокруг неё в дикой пляске.

Том-Тит-Тот! Том-Тит-Тот! Властелин глухих болот! Меня зовут ТОМ-ТИТ-ТОТ!

И, вращаясь точно веретено, Прядильный бес исчез среди деревьев.

Полл узнала его имя! Имя, которое обещала узнать, имя, которое спасёт и Долл и ребёночка, если ей удастся попасть во дворец прежде Прядильного беса.

Полл извивалась, стараясь ослабить паутину, выпростать руки, но – тщетно. Может, Чарли выручит? Но, взглянув на привязанного к соседней сосне друга, Полл поняла, что волшебство его иссякло, Чарли совсем обессилел. У неё ещё хватало ярости биться, а он стоял недвижно, закрыв глаза. Кто бы мог подумать, что паутина так крепка? Сколько же раз надо было обмотать этой тонюсенькой нитью деревья и пленников, чтобы они стали неразделимы?

– Чарли! Чарли! – окликнула Полл друга. – Ты понял, Чарли? Его зовут Том-Тит-Тот! Его имя Том-Тит-Тот!

– Узнали, да что толку?.. – сказал Чарли.

А может, крикнуть? Вдруг, если закричать очень-очень громко, сестра услышит её крик?

– Долл! Долл! Его зовут Том-Тит-Тот! Том-Тит-Тот! Слышишь, Долл? Его зовут Том-Тит-Тот!

Нет, ничего не получится. Долл слишком далеко, до неё отсюда мили и мили. Ей не расслышать криков, даже если б они не прерывались всхлипами. Поняв, что дело безнадёжно, Полл разрыдалась, но всё же повторяла шёпотом, глотая слёзы:

– Его зовут Том-Тит-Тот…

Небо на востоке совсем просветлело. Скоро, скоро ударят по всему Норфолку колокола, возвещая о крестинах королевской дочери. Скоро епископ в главном соборе города Норича наденет свою митру, чтобы, окунув малышку в купель, наречь её именем, которое выбрала Долл. Но – крестин не будет! Ребёнок никогда не получит выбранного имени из-за другого, проклятого, имени, которое Долл ни за что не угадать.

Голосок Полл охрип от рыданий, она теперь едва могла шептать. А солнце, выкатившись на небосклон, забиралось с каждой минутой всё выше и уносило с собой последнюю надежду… Нет! Мир устроен иначе! Надежда должна просыпаться вместе с солнцем! Рядом, совсем близко от Полл, что-то двигалось. Но что? Девочка подняла мокрое лицо и сквозь слёзы увидела серебристые крылья, ярко сверкавшие в солнечных лучах.

– Серпоклювка! – ахнула Полл. – Серебряночка!

Серпоклювка приземлилась чуть поодаль. Держалась она, по обыкновению, независимо, почти равнодушно. Аккуратно пробираясь на длинных, тонких ножках меж спящих чудищ, она длила и длила свой неспешный, затейливый танец, подставляя солнцу то один бочок, то другой. Никогда прежде не была Серебрянка так хороша. Длинный загнутый клюв её сверкал, точно серп, серебристое оперение отливало золотом; осторожно выбирая путь, она ступала по сосновым иголкам, распускала и снова складывала крылья, чуть взлетала, снова опускалась на землю и медленно, одно за другим, чистила пёрышки. Полл жадно следила за каждым движением птицы. Неужели она прилетела просто так? Конечно же она прилетела к ним, к Чарли и к Полл! К Чарли, который вылечил её сломанное крыло, к Полли, которая преданно выхаживала больную птицу целый долгий год! Но откуда Серебрянке знать, что они попали в беду? Что вообще знают и чувствуют птицы? Что интересует их, кроме собственных забот?

– Серебрянка моя, Серебряночка, – умоляюще повторяла Полл.

Ну конечно Серебрянка всё знает и всё понимает. Вот она приблизилась к сосне и потеребила тонким, длинным клювом путы, что держали девочку. Но паутина была крепка, птица не особенно старалась и вскоре бросила это занятие. Обойдя догорающий костёр, она, склонив голову набок, остановилась перед Чарли.

– Разорви паутину, – попросил Чарли.

Серебрянка ткнула в неё клювом раз-другой и снова принялась чистить пёрышки.

– Ей это не по силам, – пробормотал Чарли.

– Значит, мы превратимся в трухлявые кости! – в отчаянье воскликнула Полл. – А Том-Тит-Тоту достанется наш ребёночек!

Серпоклювка расправила крылья.

– Она улетает! – Полл снова заплакала. – Серебряночка, не улетай, прошу тебя!

Девочке казалось, что вместе с птицей улетит и последняя надежда на спасение. А серпоклювка уже поднялась в воздух.

Вдруг Чарли изловчился, подцепил ногой прут, конец которого тлел в догорающем костре, и отбросил чуть в сторону. Еле теплевшийся огонь, глотнув свежего воздуха, разгорелся с новой силой, и прут лежал теперь на земле рыбкой с ярко горящим хвостом.

Серпоклювка заметила пламя с вышины и камнем, точно и впрямь за рыбкой, бросилась вниз. Ухватив клювом холодный конец прута, она облетела сперва одну, потом другую сосну, и прежде чем друзья успели опомниться, они были свободны: птица подпалила их паутинные путы – и тугие узлы, с которыми не мог справиться её тонкий клюв, вмиг сгорели. Чарли Лун и Полл были свободны! Но находились они в самой глуши Ведьмина леса.

Мгновение спустя девочка пришла в себя и, потирая затёкшие руки, закричала:

– Бежим, Чарли! Бежим!

Она бежала, неслась, летела. Ею владело одно желание: поскорее попасть во дворец. Опередить Прядильного беса! Успеть! Успеть! Успеть! Она не видела, где свернул с дороги Чарли, где растворилась в солнечных лучах Серебристая серпоклювка.

А по всему Норфолку и в самом деле звонили колокола, торжественно возвещая о крестинах наследной принцессы. Благовест лился с каждой колокольни, и жители королевства поспешно выбирались из-под тёплых одеял и готовились идти в Норич. Неужели все? Ну, может, и не все, а те, кто мог дойти или доехать до главного Норичского собора. А кому до столицы было не добраться, готовили свой праздник в честь королевской дочки. Над городскими стенами и деревенскими школами развевались флаги; церкви были уставлены цветами; хозяева таверн селили гостей бесплатно; люди дарили крестьянским детям золотые монетки; ломовые лошади плелись, увешанные гирляндами, точно призовые рысаки; гостиные были разукрашены, словно под Рождество; в каждой печи пеклись пироги и торты, и каждая норфолкская девушка надела в это утро какую-нибудь обновку: новую шляпку, платьице, передник или туфельки. А у кого не нашлось денег даже на новую ленту в косу, сбегали на лужок, набрали букетик жёлтых цветов и прикрепили на вырез старенького платья.

Как видите, праздничная суматоха царила по всей стране. Но ничто не могло сравниться с суматохой, охватившей королевский дворец. У каждого обитателя дворца появилась вдруг куча дел, особенно таких, которые вчера успешно сделал кто-то другой. Дела поэтому не убывали, а, наоборот, множились, люди сновали туда-сюда с криками: «Быстрее! Быстрее! Мы непременно опоздаем!»

Мамаша Кодлинг в сотый раз наглаживала кисейный конверт, в котором принцессу понесут на крестины, хотя каждый фестончик и оборка уже стояли торчком, точно свежий весенний салат.

Молочница Мегги в сотый раз переставляла цветы в вазах, хотя букеты были хороши, как на картинке.

Горничная Джен в сотый раз начищала каминные щипцы и кочергу, хотя они давно сияли, как новенькие.

Кухарка Китти решила сунуть в печь сотый противень, на котором лежали пряничные человечки с глазами-изюминками, как будто семи тысяч семисот семидесяти семи человечков было мало.

А Эйб, Сид, Дейв и Хэл Кодлинги побежали в лавку покупать жёлтые шейные платки с голубыми подковками вместо красных с зелёными стременами, которые мамаша Кодлинг купила им только вчера. Притащив во дворец новую порцию платков, они стали завязывать их друг дружке, глядеться в зеркало и снова менять – наверное, в сотый раз.

Садовник Джек надумал вдруг в сотый раз прополоть грядку с луком, поскольку никакого другого занятия изобрести для себя не мог. При прополке под ногти ему, разумеется, забилась земля, и он долго вычищал её граблями. После чего принялся подстригать ногти садовыми ножницами.

Дворецкий Джон отправился в винный погреб за сотой дюжиной бутылок игристого сидра, вернулся с паутиной в волосах и теперь никак не мог отыскать расчёску и щётку.

Нолличек поминутно врывался в детскую, на кого-нибудь жаловался и тут же убегал – в сотый, а может, в тысячный раз.

А что же Долл? Что делала Долл? Она стояла у окна на коленях, положив голову на руки, глядела вдаль и тихонько шептала:

– Полли! Полли! Поллинька! Приди поскорее!

– Ой-йа! – вдруг взвыла мамаша Кодлинг. Утюг, который она приложила к щеке, чтобы проверить, не слишком ли он горяч для кисейного конверта, оказался слишком горяч и для щеки. Мамаша Кодлинг выронила утюг, он тут же прожёг дырку в ковре, и в комнате запахло палёным. – Давай муки! – невнятно крикнула мамаша Кодлинг, прижимая одну руку к обожжённой щеке, а другую – ко рту, чтобы не закричать от боли.

– Вот, пожалуйста, васильки. – Мегги выхватила букет из вазы, стоявшей на каминной полке, ваза упала и вдребезги разбилась о начищенную до блеска кочергу.

Джен от неожиданности выронила тряпку, которой оттирала с кочерги копоть, Мегги сунула цветы в протянутую руку мамаши Кодлинг, а рука, вместо того чтобы взять цветы, оттаскала Мегги за ухо.

– Не васильки, голова твоя садовая! Муки! – взревела мамаша Кодлинг.

– Так бы сразу и говорили! – с упрёком сказала Мегги. – А то: «Дай васильки! Дай васильки!» Глядите, какой из-за вас беспорядок учинился!

– Лучше погляди, как ты меня перепачкала. Со стеблей же вода струёй течёт, – перешла в наступление мамаша Кодлинг. – Если уж вздумала забросать меня цветами, то почему мокрыми?

– Сухих в вазе не было, – нашлась Мегги и, заметив на пороге Джека с большими садовыми ножницами, сказала ему: – Пойди-ка нарви васильков.

– Это ещё зачем? – удивился садовник. – Дай мне лучше маленькие ножнички ногти подстричь.

– Недосуг мне сейчас ножницы искать! Нужны васильки с сухими стеблями, чтоб мамаша Кодлинг их к лицу приложила. Только умоляю, не спрашивай зачем.

– Знаешь, странное дело, – продолжал садовник, – мои садовые ножницы такая удобная вещь: кусты подстричь, ветки обрезать, а для ногтей почему-то не годятся… А васильков у меня ни на клумбах, ни в теплицах нету. Они полевые.

– Да не нужны мне ваши васильки! – не выдержала мамаша Кодлинг. – Я просто спросила, зачем ты перепачкала меня мокрыми васильками.

– Вот именно! – подхватил садовник. – Почему васильками? У меня в саду цветы хорошие, пахучие!

– Да уймитесь вы наконец! – взорвалась мамаша Кодлинг. – Я просила не васильки, а муки, мучицы, только не блинной!

– Сейчас принесу, мигом! – подхватилась Джен и, побросав на пол уже собранные осколки вазы, устремилась на кухню.

– Есть у кого-нибудь платяная щётка? – На пороге стоял дворецкий, вернувшийся из погреба с бутылками в руках и с паутиной в волосах.

– А у тебя есть ножнички для ногтей? – тут же спросил садовник. – И зачем тебе платяная щётка?

– Причесаться хочу, – ответил дворецкий. – А я вместо ножниц пользуюсь пилочкой для ногтей.

– Платья у тебя на голове вроде не растут, – недоуменно сказал садовник, разглядывая шевелюру дворецкого.

– Не растут, – согласился дворецкий.

– Тогда зачем тебе платяная щётка?

– И правда, зачем? – Дворецкий пожал плечами. – Что-то я позабыл… А зачем тебе ножницы?

Садовник взглянул на него озадаченно.

– Я тоже позабыл, – сказал он.

Тут в комнату ворвалась Джен с пригоршней молотого имбиря.

– Кухарка говорит: мука кончилась. И не видел ли кто-нибудь её шерстяную шаль. И не сгодится ли это вместо?

– Вместо шали? Имбирь? Никогда не пробовала, – фыркнула мамаша Кодлинг. – Пойду надену выходную шляпку, а то мы непременно опоздаем.

– Нам нельзя опоздать! Все же станут глазеть, – сказал Эйб.

– И звонарь, ожидаючи, может сомлеть, – сказал Сид.

– С колокольни он свалится прямо на тётку, – сказал Дейв.

– Какую такую тётку? – не понял садовник.

– Что собор сторожит с колотушкой-трещоткой, – пояснил Хэл.

– В мягких тапочках церковь ночами обходит, – сказал Эйб.

– На влюблённые парочки ужас наводит, – добавил Сид.

– А почему она ходит в мягких тапочках? – спросил садовник.

– Потому что у неё мозоли, – ответил Хэл.

– Ну и сторож! – презрительно сказал садовник.

– Хватит языком-то трепать! – прикрикнула на сыновей мамаша Кодлинг. – Скажите лучше, куда я ходила и где могла оставить выходную шляпку? Нет, мы всё-таки опоздаем! Непременно!

– Кто видел мою сумочку? – промолвила Нянька, деловито просеменив от двери к окну.

– Ну вот, теперь Нянюшка сумку потеряла! – со стоном сказала Мегги.

– Вечная история, – вздохнул дворецкий. – Где вы видели её в последний раз?

– В прихожей, но теперь её там нет. Стойте! Нечего бежать сломя голову в прихожую! Говорю – нет, значит, нет. Она где-то в другом месте.

– Так уж эти сумки устроены, – кивнул дворецкий, стирая с головы паутину той самой тряпочкой, которой Джен чистила кочергу. – Оставишь сумку в прихожей, а она – глядь! – на чердаке очутилась. Скитаются, бедные, по всему дворцу без приюта…

– Мою всегда отличишь, она из кожи, сафьяновая, – сказала Нянька. – Ищите все, живо!

– У нас нет времени! – возразила мамаша Кодлинг.

– На мою сумку время найдётся! Не могу же я идти на крестины без неё.

– Почему?

– Потому что там всё самое важное! Ну же, ищите!

И все бросились искать. Дворецкий заглянул в дымоход, садовник порылся в ведёрке для угля, Эйб налетел на Сида, Сид наткнулся на Дейва, Дейв наскочил на Хэла, а Хэл столкнулся с Нолличеком, который вбежал в этот миг в комнату с криком:

– Кто взял мою сургучную печатку?

– Не вопи, – осадила его Нянька, – Что у тебя стряслось?

– Кто-то взял мою сургучную печатку. Она была, а теперь нету. Новенькая. Красненькая. Её кто-то стащил. Такую кругленькую, блестященькую! Я купил её только вчера, за два пенса. И пользовался ею всего один раз! Стащили! Мою чудесную печатку! – Нолличек затопал ногами. – Да слушает меня кто-нибудь или нет?

Тут в детской появилась кухарка, отрясая с пышных рук мучную и имбирную пыль.

– Где моя сургучная печатка?! – прогремел Нолличек.

– Меня об этом нечего спрашивать. И вообще – где моя шерстяная шаль?

Нолличек бросился к дворецкому, который на сей раз вычёсывал из волос осколки вазы.

– Где – моя – сургучная – печатка? – потребовал король.

– Брать чужие перчатки не в моих правилах, – холодно ответил дворецкий.

– И зачем вам перчатки на крестинах? – спросила кухарка.

Нолличек обиженно надулся:

– Ну, вдруг будет холодно, кто знает?..

– Никто не знает, – уверенно сказал Эйб.

– Конечно, кто не знает! – согласился Сид.

– Ещё бы, все знают, – подтвердил Дейв.

– Про что все знают? – поинтересовался Хэл.

К этому времени все уже позабыли, о чём шла речь, и Нолличек умчался. Вскоре, однако, вернулся, размахивая носками от разных пар. В правой руке он держал синий носок в белую крапинку, а в левой – красный носок в белую полоску.

– Только посмотрите, до чего эти прачки додумались! Нянюшка, погляди! Не могу же я идти на крестины в носках разного цвета.

– Я не могу выйти из дома без шерстяной шали! – закричала кухарка.

– Я не могу показаться на людях без выходной шляпки, – подхватила мамаша Кодлинг.

– Я не могу и шагу ступить без моей сумочки! – решительно заявила Нянька.

После чего все в один голос закричали:

– Мы непременно опоздаем!

И забегали в поисках пропавших вещей вверх-вниз по лестницам и взад-вперёд по коридорам, пытаясь на ходу привести беспорядок в порядок, а также прийти в разум, в чувство или, на худой конец, в себя.

Одна только Долл не участвовала в этой суматохе и, похоже, вовсе её не замечала. Она по-прежнему сидела у окошка и шептала:

– Полл! Полл! Полли! Сестрёнка! Приходи скорее!

Вернувшись в детскую, чтобы дочистить наконец камин, Джен заметила на щеках у Долл две слезы. Они катились медленно, большие и горькие, и Джен немало поразилась: разве можно плакать, имея мужа-короля и дочку-принцессу?

– Что случилось, королева Долл? – спросила горничная.

– Ой, Джен! Где моя сестричка?

– Верно, на берег побежала, за водорослями вонючими для своей птицы, – предположила Джен.

– Птица улетела, – сказала Долл. – И сестры нет, и я осталась совсем одна. В такой ужасный день…

– В такой счастливый день, – поправила Джен. – Сегодня у всех в Норфолке праздник.

– Только не у меня, – вздохнула Долл. – Только не у меня.

– Как так? – изумилась горничная. – Почему?

– Где моя сестричка? – снова прошептала Долл.

Разговор, таким образом, вернулся к своему началу, и Джен задумалась, о чём бы ещё спросить королеву, но тут в детскую вошёл ужасно гордый Нолличек в великолепной мантии красного бархата, с вышитыми золотой нитью крикетными битами.

– Доллечка, ты готова? Я готов! – провозгласил он и повернулся вокруг себя, чтобы мантия красиво всколыхнулась и опала. – У меня обновка! Нравится?

– Очень, – ответила Долл, по-прежнему глядя в окно.

– А пряжки на туфлях нравятся? – Нолличек стал поочередно поднимать ноги, и самоцветные пряжки заиграли в солнечных лучах.

– Очень, – безучастно ответила Долл, даже не взглянув в его сторону.

– Они хорошо блестят? – не унимался Нолличек. – Эй, Джен, потри-ка, чтоб ярче блестели.

Он задрал ногу на каминную решётку, и Джен прошлась по пряжкам чёрной от угольной пыли тряпкой. Нолличек, как видно, совсем позабыл про исчезнувшую печатку, гнев его угас, и он пребывал в самом что ни на есть благостном и умиротворённом состоянии духа.

– Долл, а хочешь посмотреть, какой подарок я приготовил ребёночку на крестины? Я так долго мучился, не знал, что подарить… Хочешь, покажу?

– Покажи. – Долл отошла от окна.

– Вот! – Нолличек вытащил из кармана красивую, обтянутую кожей коробочку.

– Небось жемчужные бусы! – восхищённо воскликнула Джен.

Долл открыла коробочку и заглянула внутрь.

– Лезвия для бритвы… – растерянно сказала она.

– Целых семь! – гордо подтвердил Нолличек. – По одному на каждый день недели. Правда, красивые?

– Но нашему ребёнку они не нужны, – сказала Долл.

– Сейчас не нужны, – нетерпеливо перебил её король. – Со временем понадобятся. А пока он растёт, я попользуюсь ими сам, как бы взаймы.

– У нас родилась девочка, – напомнила ему Долл.

– Да? Ну почему мне никогда ничего не рассказывают! Ладно, тогда лезвия останутся мне. Всё сложилось как нельзя лучше! – И он бережно и любовно засунул коробочку обратно в карман. – А ты, Долл, какой подарок приготовила?

– Никакой.

– Странно. Но ребёнок, может, и не обидится – не заметит. Послушай, нам пора. Надевай шляпку, и пошли в церковь.

– Я не иду в церковь.

Нолличек раскрыл рот от изумления.

– Ты – не – идёшь – в церковь?

– Не иду, пока Полл не вернётся.

– Ты не в своём уме!

– Нет, я в своём уме.

– Но почему надо её ждать?

– Потому что она ушла выяснять.

– Что выяснять?

– Не знаю.

– Куда ушла?

– Не знаю.

– Когда она вернётся?

– Не знаю.

– Ну хоть что-нибудь ты знаешь?

– Знаю, что мне надо дождаться Полл.

– А мне не надо! И вообще – это не её крестины! Где все?

Нолличек схватил блинный колокольчик и затренькал что было мочи. Колокольчик этот всегда был под рукой у короля на случай, если ему вдруг захочется блинов. Придворные знали, что при большом трезвоне малейшее промедление грозит большой бедой, поэтому детская мгновенно заполнилась людьми. Мамаша Кодлинг прибежала, завязывая под подбородком ленты своей выходной шляпки, которая нашлась в чулане. Что она там делала? Прикрывала жирного фаршированного каплуна, а сверху на шляпке лежала крышка. Мамаша Кодлинг всем поочерёдно объясняла, как сама же прикрыла каплуна шляпкой от мух и спрятала в чулан – от своих сыновей. А там уж ей, конечно, пришлось положить сверху крышку – от пыли и моли. Эйб, Сид, Дейв и Хэл пытались завязать на шее банты, причем сразу из двух шейных платков, так как по-прежнему не могли сделать выбор между подковами и стременами. Нянька надела пёструю праздничную накидку и проверяла теперь содержимое своей сумочки, найденной там, где она её оставила, – в прихожей.

– Нянюшка, да ты просто красавица! – воскликнул Нолличек, обнимая старушку. – Ну всё, пора отправляться. Кого мы ждём?

– Ребёнка, разумеется.

– Ребёнка? Он разве тоже идёт? Нет, Нянюшка, нельзя его брать, он слишком мал.

– Глупости! Чьи это крестины, по-твоему?

– Жалко, что не мои, – сказал Нолличек. – Я бы справился куда лучше. А младенец даже не сможет сказать епископу своё имя. Или сможешь? – спросил он у малютки, которую уже облачили в крахмальный конверт с кружевным покровом. – Ну, как он там? – Нолличек слегка приподнял вуаль. – Наверно, перевозбуждён?

– Она спит, как ангелочек, – ответила мамаша Кодлинг, укладывая до поры внучку в колыбель. Она знала, что перед выходом в церковь их ждёт сюрприз.

И вот в детскую торжественно вплыла кухарка Китти в шерстяной шали, которую прежде не могла найти, поскольку мамаша Кодлинг постелила её на гладильную доску. В руках кухарка держала изящную гипсовую вазу с рукотворными розами: веточки мастер выточил из слоновой кости, листья выковал из серебра, а цветки смастерил из атласа и шёлка.

– О-о! Что это? – восторженно ахнул Нолличек. – Что это такое? Что это? Что?

– Верхушка торта, – объявила кухарка с большим достоинством.

– А она сладкая? – Нолличек уже протянул палец – отколупнуть хоть кусочек.

– Нет, украшательная, – строго сказала Китти и ударила короля по руке, чтобы ненароком не испортил красоту. – Джен, милочка, раздвинь-ка занавески.

Джен дёрнула за шнур с кистями, и белые кисейные занавесочки, обрамлённые розовыми лентами, встрепенулись и разлетелись в разные стороны. За ними открылся огромнейший торт с сахарным цветком, сахарной голубятней и часовенкой и с сахарными херувимчиками на самой верхушке. Их поднятые над головой пухлые ручки почти доставали до потолка.

– О! Оо! Ооо! Оооо! – воскликнули Эйб, Сид, Дейв и Хэл.

– Оо-оо-оо! – воскликнул Нолличек.

– Даже резать жалко, – вздохнула Мегги.

– Но мы ведь разрежем? – забеспокоился Нолличек. – Правда, Нянюшка? Разрежем?

– Ну конечно разрежем. Куда он денется?

– И мне дадут кусочек? Да, Нянюшка? Дадут?

– Если будешь паинькой.

– А я подносил сахар для глазури, – похвастался Эйб.

– А я ходил за миндальными пастилками, – похвалился Сид.

– А я притащил изюминки, – стал бахвалиться Дейв.

– А я приволок засахаренные вишни. – Хэл задрал нос выше головы.

– Может, ты ещё и торт испёк? – фыркнула Китти.

Торт был её детищем, её шедевром, и сейчас наступил самый торжественный момент в её кухарочьей жизни. Взобравшись на стул, она водрузила вазу с серебряно-атласными розами на поднятые руки херувимов.

– Вот! – сказала кухарка и, отдуваясь, слезла на пол.

– Аж слюнки потекли, – сказала мамаша Кодлинг. Она вперевалку пересекла комнату и подошла к Долл: – Поторопись, девонька. Быстрей начнём, быстрей закончим. И вернёмся торт есть.

– Зря вы, маманя, слова тратите, – вступил в разговор Нолличек. – Долл с нами не идёт.

– Что-о? – воскликнула поражённая мамаша Кодлинг.

– Долл говорит, что не пойдёт на крестины.

– Не пойдёт?! – Все ахнули. – Мать не пойдёт на крестины собственного ребёнка?

– В жизни такого не слыхивала. – Нянька поджала губы.

– Ну… – Король несколько смешался. – Она сама сказала, что не пойдёт.

– Почему? – спросила Нянька.

– Почему? – спросила мамаша Кодлинг.

– Почему? – хором спросили все.

– И подарок она ребёнку не приготовила, – добавил Нолличек.

– Мать ничего не дарит своему ребёнку?

Все ахнули.

– Почему? – спросила Нянька.

– Почему? – спросила мамаша Кодлинг.

– Почему? – с упрёком спросили все и уставились на Долл.

А она, заливаясь слезами, спрыгнула с подоконника и крикнула:

– Почему? Вам интересно – почему? Хорошо, я объясню! Я сейчас всё объясню! Я не дарю ребёнку подарок и не иду на крестины, потому что… – Ей не хватило дыхания, и она судорожно глотнула воздух.

– Потому что?.. – повторили все.

– Потому что никаких крестин не будет, – прошептала бедняжка Долл.

– Эта девица с ума спятила, – заявила Нянька.

– Точно! Помешалась! – подхватили все.

– Нет, я знаю, что говорю, – твёрдо сказала Долл. – Крестин не будет.

Мамаша Кодлинг погрозила ей пальцем:

– Что это ты вздумала, девонька? Взгляни-ка, вон твоя дочка в новеньких праздничных одёжках – из льна, что ты вчера спряла.

– Я не спряла ни единой нитки.

– Что? – Король с придворными не поверили своим ушам.

– Ты же прекрасно знаешь, что я не умею прясть, – сказала Долл матери и, повернувшись к Нолличеку, выпалила: – Пора и тебе знать, что я не лучшая, а худшая пряха в Норфолке.

– Но… но… но… – Нолличек совсем растерялся. – А как же двенадцать мотков пряжи за полчаса? Ты ведь столько спряла, когда мы познакомились? Правда, Нянюшка? Она же спряла? Маманя, вы же сами так сказали? И вы ещё оторопели от её проворства, помните? Помнишь, Нянюшка? – Ошеломлённый Нолличек, пометавшись между Мамашей Кодлинг и Нянькой, повернулся к Долл: – Ты ведь целую дюжину спряла, помнишь?

– Дюжину. Только не спряла, а съела. И не мотков, а беляшей, – потупившись, прошептала Долл.

– Двенадцать беляшей? – не поверил Нолличек. – За один присест?

Долл стыдливо, не поднимая глаз, кивнула.

– И у тебя не заболел живот?

Долл снова кивнула и закрыла лицо руками.

– Моя удивительная, моя чудесная девочка! – восхищённо воскликнул Нолличек и бросился её обнимать.

Сам он однажды, тайком от кухарки, съел дюжину пончиков, и в животе у него после этого так урчало, что Няньке пришлось дать ему лакричного порошку. А тут девчонка съедает дюжину беляшей! И не какая-нибудь чужая девчонка, а его собственная жена! Он обнял её так крепко, что чуть вовсе не задушил в приступе нежной любви.

Долл едва слышно пробормотала:

– Ох, Ноллик, если б я только знала! Если б я знала, что ты полюбишь меня не только за лён, но и за беляши. Я не стала бы говорить, что я пряха, честное слово!..

Тут её перебила Нянюшка:

– Но кто-то же спрял этот лён?

– Да! Вот именно! Кто спрял этот лён? – Все ждали ответа.

– Его спрял маленький чёрный… бес, вот кто, – сказала Долл.

– Маленький чёрный бес? – Глаза у Нолличека чуть на затылок не вылезли от удивления.

– Да, и в прошлом году, и в этом, – подтвердила Долл. – А сегодня он придёт, чтобы я с ним расплатилась.

– Пускай приходит, – сказал Нолличек, вытаскивая кошелёк. – Мы заплатим.

– Деньги можешь убрать, они ему не нужны, – сказала Долл. – Он потребовал от меня совсем другого.

– Жемчугов и бриллиантов? – предположила мамаша Кодлинг.

– Золотое блюдо? – предположил дворецкий.

– Игрушечную железную дорогу? – предположил Нолличек. – С вокзалами, семафорами, кассами и…

Но Долл его перебила.

– Меня, – сказала она печально. – Меня и ребёнка.

Нолличек охнул:

– Тебя… и нашего сына?

– Королеву! И принцессу! – Все вокруг так и обмерли.

– Ну уж нет! – возмущённо сказал король. – Тебя он ни за что не получит.

– Получит, – сказала Долл. – Я сама пообещала. Иначе он не стал бы прясть лён.

– Ты дала ему слово чести? – спросил Нолличек.

Долл кивнула и снова потупилась.

– Как же ты могла?..

– Я боялась… – сказала Долл, не поднимая глаз.

– Чего? Доллечка, чего ты боялась?

– Что ты разгневаешься.

– Что я разгне… Ой-ёй-ёй! Какой я, должно быть, ужасный человек! – ахнул Нолличек и повесил голову от стыда.

– Тут уж ничего не поделаешь, – мягко сказала Долл. – Ведь у тебя двойная натура.

– Как это ничего не поделаешь?! Очень даже поделаешь! – возмущённо закричал Нолличек. – Отныне у меня будет только одна натура! И вставать я всегда буду с правильной ноги! И никогда, никогда, никогда не заставлю тебя больше прясть! Никогда!

Долл вздохнула:

– Это было бы очень хорошо…

– Было бы? Доллечка, почему ты говоришь «бы»?

– Потому что слишком поздно! – Долл в отчаянье заломила руки и снова расплакалась. – Я же дала честное слово.

– Когда придёт этот бес? – воинственно спросил Нолличек.

– В любую минуту.

– Так что ж мы время теряем? – завопил Нолличек и, схватив блинный колокольчик, забегал из угла в угол и затренькал на весь дворец. – Все под ружьё! – кричал он. – Флот на воду! Гвардию сюда! Полицию сюда! Пожарных сюда! Тащите ружья, вилы, пики и перочинные ножи! Ставни на запор! Двери на засов! Заложить дымоходы! Заклеить замочные скважины! Замазать все щели! Чтоб этот бес сюда ни хвостом, ни копытом не пролез.

– Хи-хи-хи! Хи-хи-хи!

Все замерли, недозаперев двери, недозаклеив замочные скважины, недозамазав щели. Однако ставни были уже плотно закрыты, и в детской царила кромешная тьма. Откуда же доносится это мерзкое хихиканье, от которого стынет в жилах кровь и останавливается сердце?

– Хи-хи-хи!

Ваза, которую кухарка недавно водрузила на верхушку праздничного торта, вдруг заалела, точно внутри неё разгорелось пламя, а потом – словно уголёк из печи – оттуда выпрыгнул препротивный чернющий бесёнок. Противней ни король, ни придворные в жизни не видали. Он уселся на веточку из слоновой кости, положив ногу на ногу, а потом, бешено вращая хвостиком, спрыгнул на пол.

– Вот и я! Вот и я!

– Кто ты такой? – требовательно спросил Нолличек и раздвинул занавески, чтобы получше рассмотреть непрошеного гостя. – Кто ты такой?

– Чур, я не подсказчик!

– Так чего ж тут подсказывать? Скажи своё имя, раз пришёл!

– В том-то вся и беда, – всхлипнула Долл. – Имя у него есть, но я его не знаю. Я должна угадать это имя с трёх раз, и тогда бес будет надо мной не властен.

– С трёх раз? – Нолличек просиял. – Это же чепуха! С трёх раз что угодно угадать можно. Его зовут…

– Только не спеши! – умоляюще воскликнула Долл. – Не угадаешь – потеряешь и меня и ребёнка.

– Хорошенького, голубоглазенького детёныша, – подхватил бес. – И миленькую, красивенькую жёнушку!

Он заглянул в колыбель и потянулся приподнять вуаль, твёрдо зная, что ни за три, ни за тридцать три, ни за триста тридцать три попытки его имени никому не угадать.

Все женщины бросились на защиту ребёнка.

– Руки прочь! – прикрикнула на беса Нянька, и под её взглядом он съёжился и даже попятился. Она была, видно, из тех нянек, которым не смеют перечить даже бесы.

Нолличек тем временем перетряхивал содержимое своих карманов.

– Отдать тебе моего ребёночка? Отдать тебе мою Доллечку? Всё что угодно проси, но их не отдам, – бормотал он и вдруг подскочил к бесу. – Слушай! Хочешь корону? Хочешь скипетр? Хочешь перочинный ножичек с тремя лезвиями? Всё забирай и уходи подобру-поздорову. Ишь какой выискался! Хапуга!

Бес осклабился, услышав про корону, ухмыльнулся, услышав про скипетр, и презрительно фыркнул, услышав про перочинный ножичек. Потом он бешено завертел хвостом-веретеном и завопил:

– Не на того напали! Я не тот! Это точно, как то, что зовут меня…

– Как? – спросил дружный хор.

– Я не дурак! И зовут меня не важно как! – издевательски захихикал бес.

Тут к нему подбежала Джен и плюхнулась на колени.

– Я отдам тебе все мои цветные ленты и серебряную монету в придачу, – сказала она. – Только убирайся куда подальше, чтобы духа твоего здесь не было.

Бес осклабился, услышав про ленты, ухмыльнулся, услышав про монету, и, подкрутив хвостик, сказал:

– Не уйду.

Тут, размахивая медной кастрюлей и деревянной ложкой, к нему протопала кухарка.

– Вот, – сказала она, – забирай! Это моя лучшая кастрюля и почти лучшая поварёшка. Забирай! И мотай отсюда, да побыстрее.

Бес осклабился, услышав про кастрюлю, ухмыльнулся, услышав про поварёшку, и, подкрутив хвостик, сказал:

– Не уйду.

Вперёд выступил дворецкий.

– Что ж, – сказал он, – тебе, должно быть, понравится вот этот штопор моего собственного изобретения. Могу ещё налить бокал шампанского. Соглашайся, поганый бес, и убирайся куда подальше.

Бес ухмыльнулся, услышав про штопор, презрительно фыркнул, услышав про шампанское, и, подкрутив хвостик, сказал:

– Не уйду.

– Тогда, – обратилась к нему Мегги, – ты, верно, не откажешься от моих лучших лопаточек для сбивания масла и от доброй миски свежайшего творога? А хочешь – сыворотки попей. Только побыстрее! Бери и уматывай, чтоб глаза мои тебя больше не видели.

Бес осклабился, услышав про лопаточки, ухмыльнулся, услышав про творог с сывороткой, и, подкрутив хвостик, заявил:

– Не уйду.

Тут его принялся увещевать садовник.

– Послушай, – сказал он, – будь благоразумен. Я предлагаю тебе очень ценные вещи: мою лопату, совок и картофелекопалку. Лучше во всём Норфолке не сыщешь. Забирай и проваливай, мерзкий ты, мерзкий бес!

Но бес осклабился, ухмыльнулся и фыркнул, услышав про лопату, совок и картофелекопалку. Лихо подкрутив хвостик, он сказал:

– Не уйду.

– Да пропади ты пропадом! – взъярилась мамаша Кодлинг. – Забирай дедову пивную кружку и бабкин бронзовый напёрсток, забирай, поганец, только чтоб духом твоим здесь больше не пахло.

Но бес осклабился, ухмыльнулся, фыркнул, подкрутил хвостик и снова сказал:

– Не уйду.

Вперёд дружно вышли Эйб, Сид, Дейв и Хэл с мешками на плечах.

– В этом мешке лыко, – объявил Эйб.

– А в этом – ячмень, – сказал Сид.

– А в этом – овёс, – сказал Дейв.

– А в этом – прекрасный навоз, – сказал Хэл.

– Вce мешки доверху набитые, – добавили они хором. – Хватай, бесёнок, и бери ноги в руки.

Бес ухмыльнулся, осклабился, фыркнул и, волчком закрутившись на хвосте, промолвил:

– Не уйду!

Последней вперёд выступила Нянька – с пустыми руками и крепко сжатыми кулаками.

– Ну а ты что хочешь мне предложить? – спросил её бес, но на всякий случай попятился.

– Я тебе сейчас уши надеру! – грозно сказала Нянька. – И отшлёпаю хорошенько. Прочь с глаз моих, а то узнаешь, где раки зимуют!

– Прочь! Прочь! – закричали все. – А то узнаешь, где раки зимуют!

Но бес ухмылялся по-прежнему, крутил хвостом быстрей прежнего и уходить даже не думал.

– Не уйду я! Я не тот! – хихикал он. – Это точно, как то, что зовут меня…

– Как? – закричали все хором.

– Нет, врасплох меня не застать! Имя вам не угадать! – Он фыркнул и одним махом вскочил на подоконник, к Доллечке, которая всё сидела у окошка, с надеждой глядя вдаль.

– Время вышло, Долл Кодлинг, – провозгласил Прядильный бес. – Называй моё имя!

– Где же моя сестричка? – в отчаянье прошептала Долл. – Полл, где ты?

– Не видать тебе её во веки веков, – захихикал бес.

Обернувшись к людям, что растерянно толпились вокруг с отвергнутыми подношениями, он ткнул пальцем в каждого по очереди и с издевательской ухмылкой повторил:

– Назови моё имя!

– Не торопи нас! – раздражённо сказал Нолличек и принялся задумчиво расхаживать взад-вперёд и скрести затылок в поисках разгадки. Остальные же сбились в кружочек вокруг сидевшей у окошка Долл и стали шёпотом совещаться.

– Ну и как вы считаете? – спросила мамаша Кодлинг.

– А вы-то как считаете? – спросил её дворецкий.

– По-моему, Никодемус.

– Нет, он не Никодемус, – сказала Долл. – Я это имя вчера пробовала.

– Может, Зеведей? – предположила Китти.

– И Зеведея пробовала, – сказала Долл. – Тоже неправильно.

– А Хаздрубала называла? – спросила Мегги.

– Да. Только он не Хаздрубал.

Услышав, что и это имя не подходит, все схватились за головы и стали судорожно перебирать в памяти всё, что знали. Думанье, однако, было для них делом непривычным и шло туго. Вдруг Нолличек, размышлявший в одиночку, торжествующе уставил на беса указательный палец и воскликнул:

– Тебя зовут Софонизба!

– Это раз! – довольно хохотнул бес.

– Эх ты, дурья твоя башка! – возмутилась мамаша Кодлинг. – Софонизба! Тоже выдумал!

– Софонизба – женское имя, – вставила кухарка.

– А может, он женщина? – ответил Нолличек.

– Ну уж нет, – со знанием дела сказал садовник. – Кто угодно, только не женщина. Значит, выходит, мужчина.

– Почему меня, как всегда, никто не предупредил?! – Нолличек обиделся и надулся.

– Вечно ты торопишься, торопыга, – упрекнула его Нянька. – Бросился вперёд, точно бык на красное! Мы из-за тебя целую попытку потеряли.

– Ничего, две ещё осталось, – угрюмо сказал король. – За два раза что угодно угадать можно.

– Можно. Если ты помолчишь, – твёрдо заявила Нянька.

Нолличек зажал рукою рот и отошёл, всем своим видом обещая быть паинькой. Остальные же снова принялись совещаться – голова к голове.

Садовник задумчиво промолвил:

– А вдруг Мафусаил?

– Я тоже так решила, – сказала Долл. – Но попала пальцем в небо.

– Навуходоносор, – сказал дворецкий. – Я в этом убеждён.

– Меняйте свои убеждения, – ответила Долл.

– Он смахивает на Марка, – сказал Эйб.

– Нет, на Савла, – сказал Сид.

– Нет, на Билла, – сказал Дейв.

– Нет, на Неда, – сказал Хэл.

Но Долл замотала головой:

– Все эти имена я пробовала. Мимо.

На этом их мысли кончились. Мужчины чесали в затылках, женщины били себя по лбу, одни искали ответ на полу, другие – на потолке. Тут уж Нолличек не выдержал. Решив, что все уже сдались, он подскочил к бесу и закричал:

– Тебя зовут Эсмеральда!

– Два – хи-хи! – захихикал бес.

– Теперь он Эсмеральду выдумал! – ахнула Нянька. – Ух, розги по тебе плачут!

– А почему не Эсмеральда? – Нолличек разгневанно притопнул ножкой.

– У тебя что, глаз нету? Этот мерзкий бес мужского рода!

– Могли бы и раньше подсказать. – Нолличек снова надулся.

– Полл, Полл, Поллечка, где же ты? – шептала Долл, ломая пальцы от горя. С каждой новой ошибкой надежд на спасение оставалось всё меньше и меньше.

Её близкие тоже стали потихоньку отчаиваться, хотя продолжали бормотать друг дружке на ухо:

– Понял! Это…

– Нет, точно…

– Голову даю на отсечение, это…

Нолличек, в полной уверенности, что на сей раз угадал верно, снова рванулся к бесу.

– Тебя зовут, – произнёс он громким-прегромким шёпотом, – тебя зовут…

– Остановите его! – завопила мамаша Кодлинг.

Нолличеку не дали упустить их последний шанс – дворецкий схватил короля за шиворот и зажал ему рот рукой, а Нянька грозно сдвинула брови на румяном и морщинистом, точно печёное яблоко, лице и, подойдя к воспитаннику вплотную, скомандовала:

– Шагом марш в угол! Живо!

И Нолличеку – хочешь не хочешь – пришлось выполнять приказ.

Бес глядел на него с издевательской ухмылкой. Так избежавший наказания озорник злорадствует над тем, кто попался с поличным. А разобиженный Нолличек, уткнувшись носом в угол, уговаривал себя: «Ничего, я им ещё покажу! Я им докажу! Я им задам!»

Но никто больше не обращал на него никакого внимания. Подданные с жаром шептались, то и дело перебивая друг друга. Каждый старался высказать свои соображения первым.

– Если хотите знать моё мнение… – говорила кухарка.

– Никто не хочет знать твоё мнение, – обрывала её Нянька.

– Эй, послушай, мамань, – говорил Эйб.

– Послушай, мамань! Послушай, мамань! – бормотали Сид и Дейв.

– Послушай, мамань, – вторил им Хэл.

– А ну, выводок, помолчите, – шикала на них мамаша Кодлинг и добавляла: – Лучше меня послушайте…

Но тут мамаше Кодлинг случилось обернуться. И она заметила, как бес подзуживает короля, выманивает его из угла, и Нолличек, готовый позабыть о наказании, шаг за шагом продвигается к бесу – неудержимо, как иголка к магниту.

– Остановите его!

И все бросились в погоню за королём. Обежав детскую раза три, они загнали его наконец обратно в угол и засунули ему в рот красно-зелёный платок Эйба – вместо кляпа. Бес же, чувствуя, что победа близка, приплясывал посреди комнаты и кричал:

– Ну что, сдаётесь? Сдаётесь?

– Разумеется, нет! – сурово ответила Нянька.

– Тогда говорите имя! – проверещал бес. – Сейчас или никогда!

– Погоди ещё хоть минутку, – взмолилась мамаша Кодлинг. – Дай чуток подумать.

– Ни минуточки, ни секундочки, – ответствовал бес. – Время вышло. – И он протянул чёрные паучьи лапы к колыбели.

Долл, потеряв последнюю надежду, простонала:

– Полл, Полл, где ты? Полл?

И тут окно вдруг распахнулось, и в проёме возникла Полл, запыхавшаяся от безумного бега, – в рваной чёрной коже, с подтёками слёз на грязном лице, со спутанными волосами. Собрав последние силы, она прошептала, свирепо и грозно:

– Злая нечисть из болот!

Под её горящим взглядом бес отшатнулся.

– Коротышка, – прошипел он. – Проклятый Коротышка!

Полл медленно перекинула ноги через подоконник, соскользнула на пол и шаг за шагом приблизилась к бесу. Колени её устало дрожали. Всего час или два назад бес издевался над нею, беспомощной, в Ведьмином лесу. Теперь же её мучитель скорчился, съёжился, хвост его поник. Бес понял, что проиграл.

– Злая нечисть из болот! – снова повторила Полл. – Тебя зовут…

И вдруг она заметила, что бес прижимает к себе ребёнка, их драгоценного, бесценного ребёнка, прижимает крючковатыми пальцами к своей поганой шкуре! Усталость у Полл как рукой сняло. Наскочив на беса с криком:

– Не тронь нашего ребёнка! – она выхватила малышку из цепких лап и, наставив на беса палец, проговорила:

Злая нечисть из болот! Тебя зовут Том-Тит-Тот!

И Том-Тит-Тот взвыл, закрыв лицо руками.

Тут Нолличек решил внести наконец свою лепту в игру-угадайку, которую Полл только что выиграла за всех. Он тоже наставил на беса палец и торжественно, будто открывает миру великую истину, провозгласил:

Злая нечисть из болот! Тебя зовут Том-Тит-Тот!

– Том-Тит-Тот! – наперебой закричали все. – Том-Тит-Тот! Злая нечисть из болот, тебя зовут

Том! Тит! Тот!

Слыша своё имя снова и снова, Прядильный бес съёживался всё больше и больше и выл всё громче и громче. С одной стороны на него наступали Нянька, мамаша Кодлинг, Китти, Мегги и Джен. С другой стороны надвигались дворецкий, садовник, Эйб, Сид, Дейв и Хэл. Ещё шаг, рывок – и с бесом будет покончено.

Но они не успели. Ударил гром, сверкнула молния, раздалось шипение, и на месте, где только что стоял бес, закурился сизый дымок. Прядильный бес исчез из их жизни навсегда. Только грязное пятно на ковре оставил.

А рядом с пятном на ковре сидела разом обессилевшая Полл. Она тихонько покачивала ребёнка и, всхлипывая, шептала:

– Привет… Я твоя тётя.

– Хватит реветь, глупая, – сказала мамаша Кодлинг.

Но Полл, переполненная страхом и радостью, ужасом и счастьем, не могла остановиться. Сама она не объяснила бы, почему плачет, даже если б очень постаралась. Когда Долл наклонилась, чтобы забрать у неё малышку, Полл прижала её к себе так крепко, словно никому другому не доверяла теперь эту хрупкую, драгоценную жизнь.

А вокруг всё шло своим чередом. Подготовка к крестинам возобновилась ровно на том месте, где прервалась. До всех ушей снова донёсся колокольный звон, притихший было, пока младенцу грозила опасность. А тут ещё затрезвонил колокольчик у парадной двери дворца. Джен высунулась в окошко.

– Гости! – воскликнула она и побежала открывать.

– Какие гости?! – крикнул ей вслед Нолличек.

– Очень важные. У них за спиной крылья, – ответила горничная уже из коридора и мигом слетела по лестнице, словно у неё тоже прорезались крылья.

– Это крёстные! – взволновался Нолличек. – Нянюшка, скажи, у меня корона не набекрень надета?

Все засуетились, бросились убирать и прихорашиваться. Дворецкий замер у двери в почётном карауле, Нолл уселся на трон, а Долл снова протянула руки, чтобы забрать у сестры ребёнка.

– Да хватит реветь! – повторила мамаша Кодлинг. – Вон уж крёстные феи пожаловали. А ты в каком виде?! Рваная да грязная, точно пугало огородное. Постыдись! Что феи-то подумают?

Мамаша Кодлинг решительно забрала ребёнка у Полл и передала его Долл, а та стала ворковать и баюкать, как умеют только матери, хотя тётки, говорят, тоже порой справляются с этим весьма неплохо. Тут подоспела кухарка с мокрой губкой и полотенцем и начисто оттёрла с лица девочки следы грязи и слёз. А мамаша Кодлинг тем временем ловко орудовала щёткой и расчёской, приводя в порядок спутанные дочкины волосы. Просто удивительно, как много можно успеть, пока гости поднимаются по лестнице всего лишь на второй этаж. Полл была вполне готова, когда дворецкий объявил:

– Госпожа Утренняя фея!

Первая крёстная вошла, озарив детскую рассветной зарёй. В руках у гостьи была рубиновая шкатулка. Эйб проводил фею к самому трону, и она, поцеловав ребёнка, опустила шкатулку на колени королевы.

– Что там внутри? – поинтересовался Нолличек.

– Принцесса получает в дар доброе сердце, – ответила Утренняя фея.

– Вот как? – удивился король. – Спасибо. Может, и пригодится.

Благословив ребёнка, Утренняя фея отошла в сторонку, а дворецкий уже объявлял следующую гостью:

– Госпожа Полуденная фея!

Вошла вторая крёстная, и детскую залили потоки солнечного света. В руках у гостьи была золотая шкатулка. Сид торжественно подвёл гостью к трону, она поцеловала младенца и положила шкатулку на колени Долл.

– Есть там внутри что-нибудь? – осведомился Нолличек.

– Конечно, – ответила Полуденная фея. – Я дарю принцессе весёлый нрав.

– Да?.. – слегка разочарованно протянул король. – Ну ладно, девчонкам это не вредно.

Полуденная фея поцеловала ребёнка и заняла место рядом со своей нежно-румяной сестрой.

– Госпожа Сумеречная фея! – громогласно объявил дворецкий.

Вошла третья крёстная, облачённая в дымчато-голубые одежды. В руках она держала шкатулку из сапфиров. Дейв поспешил ей навстречу, подвёл гостью к трону, и Сумеречная фея, поцеловав ребёнка, передала родителям шкатулку.

– Надеюсь, она не пустая? – обеспокоенно спросил Нолличек.

– Здесь хранится дар вечной красоты, – ответила фея.

– Правда? Это принцессе наверняка понравится, – сказал Нолличек.

Сумеречная фея благословила ребёнка, отошла и… Воцарилась тишина. Дворецкий молчал.

– Все гостьи здесь? – спросил Нолличек.

– Все, – ответил дворецкий.

– Но я приглашал четырёх крёстных, – сказал Нолличек. – Где четвёртая?

– Пришли только три, – пояснила Джен.

– А я приглашал четырёх, – упрямо сказал Нолличек. – Верно, Нянюшка? И четвёртая обещалась быть. Где Полуночная фея? Мы не можем идти на крестины без неё.

– Ой! Смотрите! – прошептала Полл.

Все проследили за её взглядом, обращённым на верхушку торта. Красивый сахарный венец, который, спрыгивая с торта, разрушил Том-Тит-Тот, снова блистал и искрился, точно лунная дорожка на глади моря. Из цветов появились вдруг серебристые крылья, все поначалу приняли их за птичьи, но, когда живое существо, точно лунный лучик, скользнуло на пол, все увидели несказанной красоты женщину. В руках она держала серебряную шкатулку.

Опешивший от такой красоты Хэл, спотыкаясь, приблизился к гостье, чтобы проводить её к трону. Но она, не дождавшись его, направилась прямиком к Полл, которая не сводила с феи изумлённых глаз. Она узнала фею, да-да, узнала, но изумление её было от этого ничуть не меньшим.

– Моя серпоклювка, – прошептала Полл. – Моя Серебрянка!

Серебристое существо – то ли женщина, то ли птица – опустила свою шкатулку в руки Полл.

– Это мне? – растерянно пробормотала Полл.

– Что там? Что там? – заинтересовался Нолличек.

Полуночная фея только улыбнулась, глядя Полл прямо в глаза. Ответ же донёсся от окна. Знакомый голос! Удивительно знакомый голос! Полл знает его так хорошо!

– Волшебство, – сказал голос Чарли Луна. – Мы дарим Полл лунное волшебство.

Полл обернулась. Чарли стоял на подоконнике, но не в привычных рыбацких лохмотьях, а в сверкающих серебристых, как у Полуночной феи, одеждах. Голос его звенел, а глаза сияли, точно звёзды. Он протянул руку фее и сказал:

– Что ж, милая, пора домой.

Фея – или птица – вспорхнула на подоконник к Чарли и, расправив крылья, устремилась вместе с ним в небесную высь, которая вдруг, среди бела дня, стала по-ночному глубокой и тёмной, с искрящейся россыпью звёзд.

– Чарли! Чарли-и-и! – закричала им вслед Полл. – Чарли-и-и, неужели ты тот самый Человек с Луны?..

– В церковь! Все в церковь! – скомандовала Нянька.

Детскую снова заливал ясный дневной свет, женщины завязывали ленты шляпок, и никаких чудес никто, кроме Полл, похоже, не заметил.

Торжественную процессию возглавляли Нолл и Долл с новорождённой принцессой на руках. За ними шли крёстные, а следом все остальные – сообразно своему чину и положению. Только Полл, которой надлежало идти впереди, плелась позади всех, утирая слёзы, которые снова навернулись на глаза, и прижимала к груди свою серебряную шкатулочку.

Принцессу крестили в главном соборе города Норича и нарекли именем Джун.

Всё было позади.

Кончился счастливый день крестин. Позабылись опасности и страхи прошедшего года. Праздничный торт разрезали на куски и съели до последней крошки, а потом все танцевали, взявшись за руки, вокруг пустого блюда. Танцевали до упаду, а когда упали, разошлись спать, пожелав друг другу спокойной ночи.

Да, всё было позади… Так ли?..

Все во дворце крепко спали, кроме Полл. Серебряная шкатулочка лежала у неё под подушкой, и девочка придерживала её рукой, боясь выпустить хоть на миг. Другой рукой она прижимала к уху заветную раковину. За окошком плыл по сапфирному морю чёлн – остророгий месяц.

А вокруг серебряными трелями рассыпались мириады звёзд. Они пели, им глухо вторил океан, и вместе у них получалась бесконечная песнь обо всём, что было когда-то… Сперва Полл не различала слов, но чем тяжелее становилась её голова, чем путаней мысли, чем сонливей веки, тем яснее доносилась до неё песнь моря и звёзд: им подпевала раковина, что лежала у самого её уха.

Этот нехитрый стишок помнит любой норфолкский ребёнок. Полл знала его, верно, с самого рождения. Но дальше раковина напела ей о Человеке с Луны незнакомую, неслыханную прежде песню:

Что же такое происходит там, на Луне? Погодите, не Чарли ли это в серебряных одеждах стоит на самом краешке, готовый спрыгнуть на Землю и идти в столицу Норфолка, в город Норич? А не Полуночная ли это фея рядом – не пускает его, старается удержать? Что там поёт раковина?..

А подружка рассердилась: «Нет! И нет! И нет! Спятить надо, чтоб стремиться На звенящий свет. На Луне у нас с тобою Тишь и благодать. Позабудь о перезвонах, Хватит горевать!»

Но тщетны были её мольбы. Норичские колокола манили его на Землю. И ракушка снова запела:

«Если ты меня покинешь, Я погибну от тоски. Лучше следом за тобою На прибрежные пески Я слечу пером сребристым, Лёгкой тенью, быстрой птицей На зыбучие пески… Только знай: вдали от дома Лунного Ты себя найдёшь другого — Неразумного, А меня и вовсе потеряешь… Счастья, видно, своего не понимаешь!» И вот уж он катится Кубарем, кубарем Прямо на Землю с Луны, Рассудок теряет и Дурнем он, дурнем он Падает с вышины. И вот уж летит она Быстрой зарницею Прямо на Землю с Луны И серпоклювою Птицею, птицею Падает с вышины. Нашёл он те колокола, Что звали и манили, Из сердца Норфолка окрест О счастии звонили. Но уплыла за горизонт Луна его родная. О чём-то помнит он… О чём? Он сам порой не знает. В чужих волнах его челнок, Он мнёт ногой чужой песок… Лишь лунной ночью станет вдруг Всё ясно и понятно: Он видит добрый лик Луны И хочет он обратно. «Ах, родная, мы вернёмся, Мы уже в пути. Жди, чтоб прялка прясть устала, Сказка чтоб короче стала, Досказать её пристало, Уж потом уйти. Мы вернёмся, дорогая, Мы уже в пути…»

Что же такое происходит? Сонные мысли девочки путаются всё больше, точно клубок шерсти, с которым поиграл котёнок. Всё тут вперемешку: беляши и утиные яйца; колокола, зовущие разом на свадьбу и на крестины; ведьма с черпаком в лесной чаще и фея с серебряной шкатулочкой у колыбели; прялка с веретеном и рыбачья лодка с вёслами; плачущая Долл и лепечущий ребёнок; серпоклювка, сидящая в клетке, и серпоклювка, расправившая крылья над морем и лесом… И раковина, что напевает ей в самое ухо голосом Чарли Луна: «Однажды жил да был на Луне человек… И была у него на Луне подружка… А Луна была чудесным, самым прекрасным на свете местом, куда лучше, чем Земля… Но вот однажды…»

И вот уж взлетает Всё выше он, выше он, В лунную даль, в пустоту. Мгновенье – и канет, Незримый, неслышимый, Ум подхватив на лету. А следом взлетает Сребристая птица Прямо с Земли на Луну, Чтоб в женщину снова Навек превратиться, Стать верной подругой ему.

– Чарли-и-и! Эге-гей! Чарли-и-и! Серебрянка-а-а! Ау!

Неужели всё? Всё кончилось? Слушай! Раковина поёт последнюю песню…

Среброликая красавица Луна Выплывает по ночам гулять одна, На рыбачьем на убогом челноке Вниз до моря по извилистой реке. Эту реченьку соткали ей из звёзд Три кометы, накрутивши свет на хвост. Только нам с тобой Луны не увидать — Веки смежены, и надо крепко спать.

Мысли у Полл путаются, сбиваются. Нет, не могло всё так кончиться, они не могли так улететь, любой конец – это начало, начало… Они вернутся, они подойдут через полчаса, они подходят каждые полчаса…

Девочка крепко спит.