Субботний вечер пришел в селение Гёшен, что лежит в Ури, одном из четырех первичных кантонов, кантоне Вильгельма Телля и Вальтера Фюрста. На северной стороне Сен-Готарда, там, где звучит немецкая речь, где обитают тихие, приветливые люди, имеющие право самолично решать собственные дела, где «священный лес» служит защитой от лавин и обвалов, расположена укрытая зеленью деревенька на берегу ручья, который вращает мельничное колесо и кишит форелью.
На исходе субботы, когда церковный колокол отзвонит к вечерне, обитатели селения собираются возле колодца под большим раскидистым орехом. Приходят почтмейстер, амтман и даже сам староста, все без пиджаков, у каждого коса на плече. Они приходят после косьбы, чтобы ополоснуть колодезной водой свою косу, потому что работа здесь в почете, а своими руками оно как-то верней. Потом приходят молодые парни, тоже с косами, потом приходят девушки с подойниками, а последними являются коровы местной породы, великанской породы, когда каждая корова вымахала ростом с быка. Плодородна эта земля и благословенна, вот только виноград не растет здесь, на северной стороне Готарда, и олива не растет, и шелковица тоже не растет, и буйная кукуруза. Зеленая трава, да золотая рожь, да высокий орех, да сочная репа составляют истинную славу этой стороны.
Трактир «Золотой конь» стоит возле колодца, под отвесным склоном Сен-Готарда, и там в саду за длинным общим столом сидят после дневных трудов усталые косцы, все за одним столом, без различия чинов и званий: амтман, почтмейстер, староста рядом с батраками, фабрикант, изготовляющий соломенные шляпы, и его рабочие, маленький деревенский сапожник, учитель и все остальные.
Они толкуют о видах на урожай и об удоях, они хором поют, и в этих песнях звучат незамысловатые трезвучия, напоминая звук пастушьего рожка и коровьего колокольчика.
Они поют о весне и ее чистых радостях, зеленых, как вера, и голубых, как надежда.
И еще они пьют светлое пиво.
После чего молодежь встает из-за стола, чтобы поиграть, побороться и попрыгать, потому что завтра стрелковый праздник, стало быть, надо хорошенько поразмяться накануне.
А потом раньше обычного рога трубят вечернюю зорю, чтобы никто не явился заспанным и усталым, потому что им предстоит защищать честь родной деревни.
Воскресенье заявило о себе колокольным звоном и солнечным сиянием; люди в праздничных одеждах стекались из окрестных сел, и у всех был свежий и спокойный вид. Почти все парни сменили ради такого дня косу на ружье; женщины и девушки посылали им взгляды любопытные либо подбадривающие, ибо здесь учатся стрелять на потребу дома и семьи, а лучший стрелок знает, что откроет танцы с самой красивой из девушек.
Подъехала огромная плетенка, влекомая четырьмя вороными конями в цветах и лентах, вся плетенка выглядела словно зеленая беседка со скамьями; людей не было видно, но зато можно было услышать доносящееся изнутри пение, складное, высокоголосое пение о швейцарской стране и швейцарском народе, самой прекрасной стране и самом храбром народе.
Потом явилась процессия детей, они шли попарно, держась за руки, словно добрые друзья либо словно маленькие женихи и невесты.
И с ударом колокола все двинулись к церкви.
А когда кончилось богослужение, начался праздник, и со стрельбища, прислоненного к могучему склону Сен-Готарда, донеслись первые выстрелы.
Сын почтмейстера по праву считался лучшим стрелком, и не было никаких сомнений, что приз и нынче достанется ему. Он отстрелялся, из шести раз четырежды попав в яблочко.
Но тут с горы донесся грохот и чей-то звучный голос; камни и осыпь покатились по склону, и ветви в священном лесу сотряслись, будто от порывов бури. Вскоре на каменную глыбу, размахивая шляпой, ступил с ружьем на плече вольный охотник Андреа из Ареоло, итальянского поселения в кантоне Тессин, что по ту сторону перевала.
– Не ходи в лес! – хором выкрикнули стрелки. Андреа не понял криков.
– Не ходи в священный лес, не то гора придет к нам! – закричал и амтман.
– Пускай приходит! – отвечал Андреа и припустил со всех ног по крутому склону. – А вот он я!
– Ты пришел слишком поздно! – сказал амтман.
– Я никогда не прихожу слишком поздно! – отвечал Андреа и направился к стрельбищу; он шесть раз прижался щекой к прикладу и шесть раз попал в яблочко.
Его и следовало бы провозгласить победителем, но община жила по своим законам, а главное – здесь не любили черномазый романский народ, обитающий по ту сторону горы, где растет виноград и прядут шелк. Вражда была старая, закоренелая, и выстрелы Андреа тут ничего не меняли.
Но Андреа подошел к самой красивой девушке, а самой красивой была дочь амтмана, и учтиво пригласил ее открыть вместе с ним танцевальный праздник.
Красавица Гертруд вся вспыхнула, потому что Андреа был ей по душе, но его приглашение она не приняла.
Тут Андреа помрачнел и, наклонясь, шепнул ей на ушко, ставшее от того пунцовым:
– Ты будешь моей, хоть бы мне пришлось дожидаться десять лет. Восемь часов я провел в пути, только чтобы повидать тебя, потому и опоздал, но в следующий раз я не опоздаю, даже если мне придется для этого пройти сквозь гору.
Праздник подошел к концу, а с ним и танцы. Теперь все стрелки сидели перед трактиром «У золотого коня», и Андреа сидел вместе с ними, но Руди, почтмейстеров сын, сидел на почетном месте, ибо он был лучшим стрелком, по правилам, разумеется; на деле-то лучшим был Андреа.
Руди решил поддразнить соперника.
– Эй, Андреа, – сказал он, – ты и впрямь меткий охотник, но тебе должно быть известно: попасть в горного козла куда проще, чем добыть его.
– Уж коли попал, то, верно, и добуду, – ответствовал Андреа.
– Ну, ну, полегче! Всем доводилось попасть в кольцо Барбароссы, а добыть его никому не удалось, – подначивал Руди.
– Что такое кольцо Барбароссы? – полюбопытствовал чужеземец, впервые оказавшийся в Гёшене.
– А вон, – отвечал Руди. – Можешь поглядеть! – Он указал на горный склон, где на крюке висело большое медное кольцо, и продолжал: – Император Фридрих Барбаросса ходил этой дорогой в Италию [1]; шесть раз прошел он здесь и был коронован в Милане и в Риме. Тем самым он стал римско-германским императором и повелел подвесить это кольцо на склоне горы с немецкой стороны в знак того, что он обручает Германию с Италией. Когда же это кольцо, как гласит предание, упадет с крюка, тогда будет расторгнут и брак, который оказался несчастливым.
– Вот я его и расторгну, – промолвил Андреа, – подобно тому как мои деды освободили мою бедную страну Тичино от тиранов из Швица, Ури и Унтервальдена.
– А сам ты не швейцарец, что ли? – гневно спросил амтман.
– Нет, я итальянец из швейцарского клятвенного союза.
После чего он зарядил свое ружье, вогнал в ствол пулю, прицелился и выстрелил.
Кольцо приподнялось и, снятое с крюка, упало вниз, кольцо Гогенштауфенов, кольцо Барбароссы.
– Да здравствует свободная Италия! – вскричал Андреа и подбросил в воздух шляпу.
Никто ему не ответил.
Андреа поднял кольцо, протянул его амтману и сказал:
– Спрячь это кольцо в память обо мне и о том дне, когда вы меня обидели.
Затем он подошел к Гертруд и поцеловал ей руку. Он поднялся на гору, исчез, показался снова, исчез в облаке, но немного спустя показался снова, уже гораздо выше. Вернее, не он, а его гигантская тень на фоне облака; он стоял, воздев кулак, и грозил немецкому поселению.
– Это сам нечистый! – воскликнул староста.
– Нет, это просто итальянец! – возразил почтмейстер.
– Так как час уже поздний, – сказал амтман, – я открою вам государственную тайну, потому что завтра о ней все равно напишут газеты.
– Слушайте, слушайте!
– Телеграф сообщил, что поскольку император Франции захвачен в плен под Седаном, итальянцы изгнали из Рима французские войска, и Виктор-Эммануил [2] уже приближается к своей столице.
– Новость преизрядная! Значит, теперь конец прогулкам немцев в Рим. Верно, Андреа уже прослышал об этом, то-то он так задирался.
– Думаю, он знал больше того.
А еще что? А еще что?
– Поживем – увидим. Поживем – увидим.
И они увидели.
В один прекрасный день они увидели чужих людей, те пришли и зачем-то начали разглядывать гору в бинокли; похоже было, что они смотрят на кольцо Барбароссы, во всяком случае бинокли они направляли именно туда. И еще они глядели на компас, словно без него не могли разобраться, где юг, а где север.
Затем был дан торжественный обед в «Золотом коне», и амтман присутствовал на нем. За десертом шла речь о миллионах и снова о миллионах.
Немного спустя им довелось увидеть, как разрушают «Золотого коня» и как переносят церковь, камень за камнем, чтобы отстроить ее чуть поодаль; они наблюдали, как уничтожают половину населения, как возводят казармы, как речушка меняет течение, как останавливает свой бег мельничное колесо, как закрывают фабрику и распродают скотину.
А потом наехало три тысячи чернявых рабочих, и все они говорили по-итальянски.
Отзвучали прекрасные песни о древней швейцарской земле и чистых радостях весны.
Вместо того день и ночь раздавался неумолчный грохот; там, где раньше висело кольцо Барбароссы, вгрызался в гору неумолимый бур и гремели взрывы: через гору собирались проложить туннель.
Проделать отверстие в скале, оказывается, не составляло большого труда, но тут надлежало пробурить два отверстия, по одному с каждой стороны, да так, чтобы они сошлись внутри горы, как по линеечке, а уж в это никто не верил, потому что расстояние между входными отверстиями составляло полторы мили. Целых полторы мили!
– Подумать только, если они не встретятся, им придется начинать все снова.
Но старший инженер сказал:
– Они встретятся.
Андреа, что с итальянской стороны, верил в главного инженера, он и сам был меткий парень, как нам уже известно. Поэтому он вступил в рабочую бригаду и стал у них вожаком.
Работа была как раз по нему. Пусть он больше не видел солнечного света, зеленых лугов и белоснежных вершин, зато, как ему Думалось, он прокладывает собственную дорогу к Гертруд, дорогу сквозь гору, по которой однажды в минуту похвальбы пообещал прийти к ней.
Восемь лет провел он в темном чреве горы, работал не щадя чаще всего нагишом, потому что температура в горе была меньше тридцати градусов. Порой он натыкался на русло реки, и тогда ему приходилось работать в воде; порой же он входил в глиняный пласт, и тогда ему приходилось работать в грязи. Воздух почти всегда был испорченный, и товарищи падали один за другим, но им на смену приходили новые. Под конец свалился и сам Андреа, и его отправили в лазарет. Там ему вдруг взбрело в голову, что оба туннеля так никогда и не встретятся, и эта мысль терзала его всего сильней. Никогда не встретятся!
В той же палате лежали парни из кантона Ури; когда их отпускал жар, они задавали всем один и тот же вопрос:
– Как вы думаете, мы встретимся?
Да, еще никогда прежде тессинцы и жители Ури так не мечтали о встрече, как здесь, в горе. Они знали, что если встреча состоится, это положит конец тысячелетней вражде, и прежние враги упадут в объятия друг к другу.
Андреа поправился и снова приступил к работе; участвовал он и в забастовке 1875 года, швырнул несколько камней, угодил в каталажку, но снова вышел.
В 1877 году пожар уничтожил Ариоло, его родную деревню.
– Ну, теперь я сжег за собой все корабли, – сказал тогда он, – теперь я могу двигаться только вперед.
19 июля 1879 года стряслась большая беда. Главный инженер вошел в гору, чтобы кое-что вымерить и подсчитать, и когда он стоял в туннеле, у него случился удар, и он умер. Прямо посреди туннеля. Здесь ему и предстояло лежать, как фараону, в высочайшей каменной пирамиде мира, а имя его Фавр – предстояло высечь на камне.
Годы между тем все шли и шли.
Андреа поднакопил денег, опыта, сил. В Гёшен он никогда не наведывался, зато раз в год посещал священный лес и глядел на разруху, как он это называл.
Гертруд он никогда не видел, и писать ей он тоже не писал, да и к чему было писать, когда она неотступно жила в его мыслях, и он чувствовал, что угадывает ее волю.
На седьмой год строительства умер амтман, и умер в бедности.
«Какое счастье, что он обеднел», – подумал Андреа, а ведь так подумал бы на его месте не каждый жених.
На восьмой год приключилось нечто необычное.
Андреа первым стоял в туннеле с итальянской стороны и налегал на свой бур. Воздух был удушливый, да и того не хватало, и в ушах у Андреа зашумело. Тут он услышал стук, похожий на звук древоточца, который еще называют «часы смерти».
– Неужто пришел мой последний час? – вслух подумал он.
– Твой последний час! – ответил кто-то то ли в нем самом, то ли снаружи. И Андреа испугался.
На другой день он услышал такой же стук, но уже отчетливее, и решил, что это его собственные часы.
Но день спустя, в воскресенье, он не услышал вообще ничего, решил, что во всем виноваты его уши, и с перепугу пошел в церковь, где мысленно посетовал на обманчивость жизни. Надежда его покинула, надежда дожить до великого дня, надежда получить высокую награду, назначенную тому, чей бур первым пройдет сквозь стену, надежда получить Гертруд.
В понедельник он снова налегал на свой бур впереди других, но работал теперь не так лихо, поскольку уже не верил, что они встретятся с немцами внутри горы.
Он бил и бил, но как-то без охоты, потому что и сердце его после болезни тоже билось без охоты.
Вдруг он услышал словно бы выстрел и грохот внутри горы, с той стороны.
И тут он понял, что они все-таки встретились.
Сперва он упал на колени и возблагодарил бога; потом встал и снова принялся бить стену. Он проработал весь завтрак, весь перерыв, весь ужин. Когда правая рука повисала плетью, он начинал работать левой, а за работой он пел песню троих отроков в огненной пещи, потому что воздух вокруг него горел огнем, вода капала на голову, ноги вязли в глине.
Ровно в семь часов 28 февраля 1880 года он упал на свой бур, потому что бур пролетел сквозь стену.
Громовое «ура» с другой стороны вырвало его из оцепенения, и он понял, что они встретились, что настал последний час его испытаний и что ему по закону принадлежат десять тысяч лир.
После короткой молитвы-вздоха матери-заступнице он приложил губы к отверстию, шепнул «Гертруд» так, чтобы никто не услышал, после чего девять раз прокричал «ура» в честь немцев.
Часов около одиннадцати вечера с итальянской стороны раздалось громовое «Берегись!», и, словно от залпа осадных пушек, рухнула стена. Немцы и итальянцы обнимались и плакали, итальянцы целовали друг друга, а потом все упали на колени и запели «Те deum laudamus!».
Это был великий миг, а год шел 1880-й, тот самый, когда Стенли [3] управился с Африкой, а Норденшёльд благополучно завершил свой поход на «Веге».
Едва смолкла хвала всемогущему, поднялся рабочий с немецкой стороны и передал итальянцам исписанный пергамент. Это было памятное слово о старшем инженере Луи Фавре. Он должен был первым проехать по туннелю, Андреа же доверили доставить на рабочем поезде в Ариоло памятное письмо с именем инженера.
Так он и сделал, сидя на маленькой платформе, которую толкал перед собой паровоз.
О, это был великий день, а за ним последовала такая же великая ночь.
В Ариоло пили вино, итальянское вино, и жгли фейерверк. И говорили речи в честь Луи Фавра, Стенли и Норденшёльда! И речи в честь Сен-Готарда – таинственного горного массива, что вот уже сколько тысячелетий разделял Германию и Италию, север и юг. Да, это была гора-разлучница, но и гора-объединительница. ибо она стояла в веках и поровну делила свои воды между немецким Рейном и французской Роной, между Северным морем и Средиземным…
– И Адриатическим! – вмешался один тессинец. – Не забывайте, пожалуйста, Тичино, который питает своими водами величайшую реку Италии, могучую По.
– Браво! Верно! Да здравствует Сен-Готард, Великая Германия, Свободная Италия и Новая Франция!
Да, великая ночь завершила великий день!
На другое утро Андреа стоял в конторе строительства. На нем был костюм итальянского охотника с перьями за лентой шляпы, с ружьем на плече, с котомкой за плечами, лицо у него было белое и руки тоже.
– Ну, я вижу, ты по горло сыт туннелем, – сказал кассир, или плательщик, как его тут называли. – Впрочем, грех тебя упрекать. Теперь осталось только довести до конца облицовочные работы. Итак, займемся расчетом.
Кассир заглянул в какую-то бухгалтерскую книгу, выписал квитанцию и отсчитал ему десять тысяч лир золотом.
Андреа нацарапал свою подпись, сунул деньги в котомку и ушел.
Он вскочил в рабочий поезд и уже через десять минут оказался на месте рухнувшей стены.
В горе пылали факелы по обе стороны рельсового пути, рабочие встретили Андреа криками «ура!» и начали подбрасывать в воздух шапки. Это было прекрасно.
А спустя еще десять минут Андреа был на немецкой стороне. Но едва Андреа увидел в отверстие дневной свет, поезд остановился, и он вышел.
Он шел навстречу зеленому свету, он снова увидел селение, и солнечный свет, и густую зелень. Вновь отстроенное селение сверкало, ослепляло белизной, казалось прекраснее, чем прежде. И пока он шел, все встречные приветствовали своего первого бурильщика.
Он шел не сворачивая к маленькому домику, а там во дворе, под раскидистым орехом, рядом с ульями стояла Гертруд, тихая, нежная, кроткая, словно она стояла и ждала его на этом самом месте все восемь лет.
– Вот я и пришел, – сказал Андреа, – как обещал, так и пришел – сквозь стену. Теперь ты пойдешь со мной в мою страну?
– Я пойду за тобой, куда ты захочешь.
– Кольцо у тебя уже есть. Ты его не потеряла?
– Нет, не потеряла.
– Тогда пошли! Нет, нет, не оборачивайся. Мы ничего не возьмем с собой отсюда.
И они пошли, взявшись за руки. Но не к туннелю.
– Мы поднимемся на гору! – сказал Андреа и свернул на старую горную тропу. – Я шел к тебе сквозь мрак, теперь я хочу жить на свету, с тобой и для тебя.
Сборник «Сказки» впервые был опубликован в 1903 году. Сама концепция «жизни как сказки», идущая от А.-Г. Эленшлегера и Х.-К. Андерсена, характерна для Стриндберга в поздний период его творчества. Один из персонажей пьесы «Соната призраков» так выражает мысль писателя: «Вся моя жизнь словно книга сказок… и хотя сказки в ней разные, все они связаны между собою и главный мотив повторяется».
Фридрих Барбаросса (ок. 1125 – 1190) – германский король и император Священной Римской империи с 1152 г. Пытался подчинить североитальянские города, но потерпел поражение от войск Ломбардской лиги в битве при Леньяно.
Виктор Эммануил I (1759 – 1824) – король сардинский в 1802 – 1821 гг. После оккупации французами Пьемонта находился большей частью на острове Сардиния. После падения Наполеона возвратился в 1814 г. в Турин, вернув себе прежние владения, к которым присоединилась еще территория ликвидированной Генуэзской республики.
Стенли Генри Мортон (псевдоним Джона Роулендса; 1841 – 1904) – журналист, исследователь Африки.