«Был Эру, Единый, которого в Арде называют Илуватаром, Отцом Всего Сущего: и первыми создал он Айнур, Божественных, что были порождением мысли его, и были они с ним прежде, чем было создано что-либо иное. И говорил он с ними, и давал им темы музыки, и пели они перед ним, и радовался он. Но долго пели они поодиночке, или немногие — вместе, в то время, как прочие внимали, ибо каждый из них постиг лишь ту часть разума Илуватара, которой был рожден, и медленно росло в них понимание собратьев своих. И все же чем больше слушали они, тем больше постигали, и увеличивались согласие и гармония в музыке их…»

Так говорит эльфийское предание «Айнулиндале», Музыка Айнур.

«Вначале было слово; и слово было у Творца…

И рек он: „Эа! Да будет!“ И стал мир. И сотворил Единый небо и землю, но земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною. Тогда послал он на землю Айнур, и сказал им: „Да приготовьте вы землю к приходу Детей Моих“. Но с ними пришел в Арду и Враг Мира, Властелин Тьмы, ибо пожелал он, чтобы Арда стала владением его. И вел он войны с Могучими Арды, и не знала земля покоя.

Был же он в самом начале могущественнейшим из Айнур, и было имя ему — Мелькор, Восставший в Мощи Своей. Но утратил он право зваться этим именем, и не произносится более оно в Арде. Обратил он сердце свое ко злу, и Нолдор, более всех пострадавшие от злобы его, назвали его Моргот — Черный Враг Мира.

И думал он, ничтожный, что Илуватар, Великий Творец Всего Сущего, оставил мир мыслью своею, и что не будет ему воздаяния за злые деяния его. Но это было не так, ибо дух Единого парил над миром, и ничто не было сокрыто от очей Илуватара. Потому в заботах о судьбе Арды послал Единый в мир Могучего Айну в помощь собратьям его. Тулкас было имя ему, и Гневом Эру нарекли его Великие. И по приказу светлого Короля Мира, Валы Манве, Тулкас вступил в бой с Врагом и победил его, и был Враг изгнан за пределы мира, и долго пребывал он в Пустоте, не решаясь вступить в мир.

И ныне, во славу мудрого Манве, на чьем челе свет благодати Единого, Днем Манве зовем мы первый день Мира, когда была изгнана из мира Тьма.

И Ульмо — Повелитель Вод, создал моря и океаны, и смирил буйство вод Арды. Его именем зовется второй день Творения. Ауле, Великий Кузнец, усмирил плоть Арды, и создал горы и долины, и пламя, сжигавшее мир заточил он под землю. То был день третий, и носит он имя Ауле. Йаванна, супруга Ауле, посеяла семена растений и трав, дабы поднялись в Арде леса — услада для глаз Творцов. И был день Йаванны — днем четвертым. И создал Ауле Столпы Света, и великие чаши поставил на них: Светом наполнила их звездноликая Варда. Так свет был отделен от Тьмы, так стал в мире — Свет. И именем Варды, Дарящей Свет, был назван день пятый. И поднялись деревья в Арде, и пробудились травы и цветы. Тогда Ороме, Охотник Валар, привел в мир зверей, и бродили они в долинах и под сенью лесов. И днем Ороме назван шестой день Творения.

Так свершены были небо и земля и все воинство их.

И взглянули Валар, светлые Боги, на мир и увидели, они, что это хорошо.

И к седьмому дню свершили они дела свои, которые делали; и смотрели они на красу мира, и радовались в сердцах своих. И весьма доволен был Единый. В седьмой же день созвал Манве Валар на великое празднество на острове Алмарен, и почили Могущества Арды от трудов своих, которые делали».

В ту пору они не были врагами — не было и самого слова «враг». Мир был юн, и не было радости большей для юных богов, чем создавать новое.

…Ауле стоял и смотрел в огонь; перед глазами вставали еще неясные образы нового замысла. Черный Вала неслышно подошел и встал рядом.

— Пламя танцует…

— Ты… что-то видишь в нем?

— Да. Смотри — потрескавшаяся лава похожа на чешую, черную и золото-алую, а языки огня — крылья…

— Как ты угадал? — Ауле был обрадован. — Ну да, конечно! Знаешь — я только сейчас понял до конца, я же только что думал как раз об этом! Но разве живое может жить в огне?..

— Попробуй…

Старший из Айнур задумчиво чертил в воздухе какие-то странные фигуры.

— Что это? — заинтересовался Ауле.

— Танец пламени. Тебе тоже показалось, что это похоже на письмена или руны?

— Что-что?..

— Знаки, чтобы записывать слова, мысли, образы…

— Зачем?

— Чтобы, изменившись, не утратить часть знаний. Ведь не все из тех, кто еще придет в мир, будут такими же, как Айнур. Им пригодится. Это будет называться — Къат-эр. Или — Къэртар. Но прости мне, брат, я вижу, в твоей душе возник замысел. Я оставлю тебя…

…Гибкое чешуйчатое ящеричье тело он создал из огня, меди и черненого золота, крылья — из пламени, а большие удлиненные глаза — из обсидиановых капель. Черно-золото-алое существо с его ладони скользнуло в огненную круговерть, и Ауле ахнул, и застыл в изумлении: существо танцевало, и в танце огня он узнавал те знаки, что чертил Мелькор. Основой танца была руна Ллах — Пламя Земли, и он подумал, что танцующая-в-огне так и должна зваться — Ллах.

Ауле счастливо улыбался, глядя на новое существо, представляя себе, как будет изумлен и обрадован Мелькор — он удивительно умел радоваться творениям других… Улыбка так и застыла на его лице, обернулась больным оскалом, когда что-то жгучее, похожее на незримый раскаленный обруч, сдавило его голову. Багровые и черные круги заплясали перед глазами, и со стоном он медленно повалился на землю, без голоса шепча — за что, за что, за что…

«Этого не было в Замысле».

Больше он уже ничего не слышал.

— …Ауле… брат мой! Что с тобой… Очнись… что с тобой?!

Глаза цвета темной меди с крохотными точками зрачков. Неузнающие. Слепые. Мертвые.

Он приподнял Ауле — тело Кузнеца безвольно обвисло на его руках, — сжал его плечи, заглянул в глаза, повторяя, как заклинание — очнись…

Медленно, медленно взгляд Ауле становился осмысленным, но теперь в его глазах появилось новое выражение — страха, всепоглощающего безумного ужаса.

— Что с тобой случилось? Тебе больно?

— Больно… — бессмысленно-размеренно, по слогам. — Значит, это и есть — боль. Я так больше не могу. Не могу.

Он повторял эти слова бесконечно — ровным неживым голосом, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. И Мелькор начал понимать, что произошло.

— Это… из-за твоего замысла?

Руки Ауле дрогнули:

— Этого не было в Замысле. Этого не должно быть.

— Брат!..

Мелькор сильно тряхнул его за плечи. Кажется, подействовало; Ауле отчаянно замотал головой — и вдруг сбивчиво и горячо зашептал:

— Не могу это видеть, больно… Не хочу убивать… это ведь живое — я умоляю тебя, сделай что-нибудь, ведь заставят уничтожить — это не должно существовать, а я не хочу, не могу…

— Идем со мной. Увидишь, у меня достанет сил защитить тебя.

— Нет, не поможет, ничего уже не поможет… я не хочу, чтобы — снова, чтобы так стало — с тобой…

Мелькор пожал плечами, но промолчал.

— Нет, ты же не знаешь, как это больно… Поверь мне… знаю, ты сильный, ты знаешь и умеешь больше нас всех…

Черный Вала про себя отметил это: «ты» — и «мы все».

— …но он сильнее, он сломает тебя… я прошу тебя, Мелькор, брат мой — покорись… — с каждым словом в глазах Ауле все яснее читался — тот, недавний, непереносимый ужас, он говорил все быстрее и быстрее, захлебываясь словами. — Или — уходи, прячься, огради себя — пойми, все, все будут против тебя, все, даже я — да, да, и я тоже, потому что я не выдержу, не сумею — против всех, пусть ты проклянешь, пусть будешь презирать, но мне страшно, я знаю, что это — страх, я знаю, знаю, я понимаю все, но — останусь с ними… Знаю — не простишь, уже все равно, нет меня, пойми, нет, это — только оболочка, а в ней — ничего, кроме страха — нет; ты не поймешь, ты не знаешь, что это… А потом, когда-нибудь — тебе не хватит сил, так спеши творить, ты все равно не умеешь по-другому, потому что тебя все равно настигнет эта кара, ты погибнешь, но все равно — пока можешь…

Он внезапно остановился, с побелевших губ сорвался стон — рухнул навзничь, тело его выгнулось — забилось на земле — затихло.

Это было новое чувство — как волна темного пламени: гнев. Мелькор поднялся, сжимая кулаки, выпрямился во весь рост и, запрокинув голову, крикнул:

— Ты… Единый! Оставь его! Легко справиться с тем, кто слабее; а ты попробуй — со мной!

И услышал слова из ниоткуда, из мертвой ледяной пустоты:

«Ты сказал».

Он ждал удара, боли — ничего не было. Бросив короткий взгляд в небо, опустился на колени рядом с распростертым на земле телом, положил руку на лоб Ауле и замер неподвижно…

— …Иди сюда, маленькая, — тихо и печально, протянув руку сквозь пламя. — Видишь, как с тобой обернулось…

Огненная ящерка скользнула к нему на ладонь, сложила крылья и свернулась клубочком — маленький сгусток остывающей лавы, только темные глаза смотрят грустно и виновато.

— Будешь жить у меня, что ж поделаешь… Только лучше бы и он с нами ушел, как ты думаешь?

Саламандра шевельнулась и моргнула.

— Может, он все же решится…

Послушай, разве тебе никогда не хотелось создать что-то свое, совсем новое?

Глаза Йаванны удивленно расширились:

— Зачем? Разве можно создать что-либо прекраснее задуманного Единым? И разве не высшее счастье — вершить Его волю, воплощать Его замыслы?

— Неужели не интересно создать крылатого зверя или существо, которое сможет жить и в воде, и на суше?

— Зачем? Ведь это значит — нарушить Замысел Творения.

— Но ведь и мы созданы Илуватаром; а значит, не можем сотворить ничего, противного его воле.

Йаванна заговорила наставительно, словно объясняла что-то непонятливому Майя-ученику:

— Звери должны жить на земле, быть четвероногими и покрытыми шерстью. В воздухе живут птицы, в воде — рыбы, покрытые чешуей. Таков был Замысел. Разве может быть иначе?

— Конечно! Идем, я покажу тебе!

«Разве это не красиво?» — спрашивал Мелькор. Йаванна неуверенно кивала, но все больше омрачалось ее чело, и, наконец, нахмурившись, она сказала:

— Это не должно существовать. Мы можем лишь исполнять волю Единого; такое же противоречит Его воле. Мы — орудие в руках Его, никто из нас не может постичь всю глубину Его замыслов.

— Видишь, ты и сама говоришь… Быть может, эта часть Видения неведома тебе.

— Нет. Все келвар и олвар должны стать моими творениями. Никому из нас не дано вмешиваться в то, что делают другие. Вот ты: тебе дана власть над огнем и льдом. Ты не должен творить живое. Делая это, ты нарушаешь волю Единого. Одумайся, — мягко сказала Йаванна. — Пойми, то, что ты делаешь — грех. Откажись. Нет ничего выше воли Единого.

…Люди сюда не придут — в ночную землю вечных льдов, в бессмертное царство холода, куда он ушел, измученный болью Арты. Живого и юного мира, который Валар усмиряли, переделывая по воле и замыслу Эру. Просто словно острый клинок рассекает тело ребенка. Он пытался говорить — его не слышали. Он пытался показать им — вот, смотрите, ведь мир — есть, он ждет лишь прикосновения ваших рук, вы же рвете живое… Они не видели. Он говорил — вы убиваете вашу песню, ведь это музыка — ваша музыка! Они не понимали. Он умолял — кому — в угоду, чему — в жертву приносите вы ваши замыслы, святая святых ваших душ?! Они ожесточились против него. Война, в которой не было победителей. И у него почти не осталось сил.

Сюда не придут и Валар — к горам на границе царства зимней ночи. Только Венец в небе: семь — осколки льда, одна — светлое пламя.

Хэлгор — Ледяные горы. Хэлгор — горький лед. Хэлгор, печаль.

Горы, венчанные башнями — словно высечены изо льда вечной ночи. Это позже первое убежище Черного Валы назовут Утумно; сейчас о нем не знает никто, и в одиночестве бродит он по подземным залам. Снова — один.

Они стали созданиями его одиночества — те, кого позже северяне назовут Духами Льда. Он дал им плоть морозного тумана и крылья метели, одеяния из мерцающего ледяного пламени и холодные звезды глаз, кристальную чистоту мысли и голоса, похожие на шорох хрупких льдинок и звон заледеневших ветвей. Все-таки они были похожи на людей, хотя и облик, и сущность их были иными.

Если Духам Льда ведома любовь, должно быть, любили они своего создателя. Они редко появлялись в его обители — чаще он приходил к ним, и странный мерцающий мир, который творили они и частью которого были, дарил ему недолгие минуты покоя, и не так мучило одиночество.

Они были мудры и прекрасны. Но они не были людьми.

Велико могущество Валар, но и бессмертные могут устать от трудов своих. Потому было так: собрал Король Мира Могучих Арды и рек им:

— Подобно тому, как сотворил Единый Айнур, что были плодом мысли Его создадим и мы ныне помощников себе, и будут они частью разума Великих. И как Айнур — орудия в руке Единого, призванные вершить волю Его, так и они станут орудиями в руках наших, и наречется имя им — Майяр. Да станут они слугами и учениками нашими, народом Валар. Пусть же сотворит каждый себе Майяр по образу и подобию своему. И вложил мне в сердце Эру, что это деяние будет угодно Ему, и даст Он жизнь твореньям нашим, как некогда дал Он жизнь Айнур.

И стало по слову его.

Мелькор еще не восстановил силы после борьбы с Единым и Валар. За гранью мира ныне пребывал он, и на время Валар получили власть над Ардой.

И была ночь, но они не увидели ни Луны, ни звезд.

И был день, но они не увидели Солнца.

Казалось им — темнота окружает их; ибо до времени волей Единого были удержаны глаза их.

Тогда-то Ауле, Великий Кузнец, создал то, что назвали Валар Столпами Света. Золотые чаши поместили на них, и Не-Тьмой наполнила их Варда, и Манве благословил их. И поместили Валар Столпы Света: Иллуин — на севере и Ормал — на юге. Созданные из Пустоты и Не-Тьмы, в скорлупу Пустоты замкнули они частицу Эа — Арду.

В то время дали ростки все те семена, что посадила в Средиземье Валиэ Йаванна, и поднялось множество растений, великих и малых: мхи и лишайники, и травы, и огромные папоротники, и деревья — словно живые горы, чьи вершины достигали облаков, чье подножие окутывал зеленый сумрак; и яркие сочные цветы — сладким тягучим соком напоены были их мясистые лепестки.

И явились звери, и бродили они по долинам, заросшим травами, и населили реки и озера, и сумрак лесов.

И нигде не было такого множества растений и цветения столь бурного, как в землях, находившихся там, где встречался и смешивался свет Великих Светильников. И там, на острове Алмарен, что в Великом Озере, была первая обитель Валар — в те времена, когда мир был юным, и молодая зелень еще была отрадой для глаз творцов. И долгое время были весьма довольны они.

Радостно было Валар видеть плоды трудов своих; и назвали они время это — Весной Арды; и, дабы ничто не нарушило покой мира, не в силах повелевать пламенем Арды, попытались они усмирить его, и под землей заключили его.

Но открыли Валар путь в Арду тварям из Пустоты; и те поселились в непроходимых лесных чащах и в глубоких пещерах. Временами покидали они свои убежища, и в ужасе бежали от них звери, и увядали растения там, где проходили они — как клубится ползучий серый туман. Так Пустота вошла в мир.

…Имен не осталось.

Приказано забыть.

Только следы на песке — на алмазном песке, на острых режущих осколках — кровавые следы босых ног. Но и их смыло море, но и их иссушил ветер…

Ничего.

Так говорят: во тьме Средиземья Ауле создал Гномов. Ибо столь желал он прихода Детей Единого, учеников, которым мог бы он передать свои знания, что не захотел ждать исполнения всех замыслов Илуватара. Но облик тех, что должны были прийти, помнил он смутно, потому и творил он по своим мыслям; дал он Гномам долгую жизнь, и телам, и душам их — твердость и стойкость камня. Ибо мыслились ему они не только учениками, но и соратниками в войнах с Мелькором, Властелином Тьмы.

И первым помощником его в исполнении замыслов был старший из учеников его — Артано Аулендил, по силе и знаниям своим равный самому Кузнецу.

Однако деяния Ауле не были сокрыты от Илуватара; и когда окончены были труды Валы, и начал он учить Гномов тому, что знал и умел сам, Илуватар заговорил с ним. И в молчании внимал Ауле словам его.

— Почему сотворил ты это? Почему пытаешься создать то, что за пределами твоего разумения? Ибо не давал Я тебе ни власти, ни права творить такое; только твое бытие дал Я в дар тебе, и создания твоих рук и мысли твоей связаны неразрывно с бытием твоим. Они повинуются тебе, но если ты подумаешь о другом, они застынут, как живые камни — без движенья, без мыслей. Этого ли ты хочешь?

Знал Майя Артано, что это не так; но, услышав голос Единого, смутился он и не решился сказать ни слова.

И ответил Ауле:

— Я не желал такой власти. Хотел я создать существ иных, чем я, любить и учить их, дабы познали они, сколь прекрасен Эа — мир, сотворенный Тобой. Ибо казалось мне, что довольно в Арде места для многих творений, которые увеличат красоту ее, и пустота Арды наполнила меня нетерпением. И в нетерпении моем впал я в неразумение. Но Ты, сотворивший меня, и в мое сердце вложил жажду творить; неразумное дитя, обращающее в игру деяния отца своего, делает это не в насмешку, а лишь потому, что он — сын своего отца. Но что делать мне ныне, дабы не навлечь на себя Твой вечный гнев? В Твои руки предаю я творения рук своих. Да будет воля Твоя. Но не лучше ли мне уничтожить их?

И со слезами взял Ауле великий молот, дабы сокрушить Гномов. Тогда крикнул Майя Артано:

— Что ты делаешь, учитель? Они ведь живые, они твои творения; останови руку свою!

— Я нарушил волю Единого, Творца Всего Сущего, — простонал Ауле и поднял молот; но Артано схватил его за руку, пытаясь предотвратить удар. И Гномы отшатнулись от Ауле в страхе, и взмолились о пощаде.

Тогда, видя смирение Ауле и его раскаяние, возымел Илуватар сочувствие к нему и его замыслу. И так сказал Илуватар:

— Я принимаю дар твой. Ныне видишь ты: они живут своей жизнью и говорят своими голосами…

И Ауле опустил молот свой и возрадовался, и возблагодарил Илуватара, говоря:

— Да благословит Единый творения мои!

И сказал на это Илуватар:

— Как дал Я суть и плоть мыслям Айнур, когда творился мир, так ныне дам Я твоим творениям место в мире. И будут они такими, как ты замыслил их; Я дал им жизнь, и более не изменю ничего в них. Но Я не потерплю, чтобы пришли они в мир раньше, чем Перворожденные, как было по мысли Моей; и не будет вознаграждено нетерпение твое. Станет так: будут они спать под скалами, пока не пробудятся Перворожденные, дети Мои, в Средиземье; и ты будешь ждать до той поры, пусть и покажется долгим ожидание. Но когда придет время, Моей волей будут пробуждены они; и будут они как дети тебе; и часто будут бороться они с Моими детьми: Мои приемные дети — с избранниками Моими.

И вновь на коленях благодарил Ауле Илуватара, и сделал по слову его; потому до пробуждения Эльфов под скалами Средиземья спали Семь Отцов Гномов.

Но гнев был в сердце Майя, ибо слышал он ложь Единого и видел непонятную ему покорность Ауле. И так сказал он:

— Я почитал тебя своим учителем, но ныне отрекаюсь от тебя. Только трус мог поднять руку на свои творения.

— Ты… — Ауле задохнулся от возмущения. — Как смеешь ты, слепое орудие в моих руках, слуга, раб, так говорить со мной!

— Смею. Я не слуга тебе более. И я повторяю: ты трус, как и все те, кто бежал в Валинор!

— Ты… ты… — Кузнец не находил слов; и, наконец, выдохнул — Видно, слишком многое дал тебе Мелькор!

Ауле била дрожь.

— А-а, значит, не ты создал меня.

— Да! И убирайся к нему! И будь ты проклят! Ты еще вернешься, еще будешь вымаливать прощение! — в голосе Кузнеца сквозило отчаянье.

Артано смерил Ауле презрительным взглядом.

— Трус.

И, плюнув под ноги Ауле, он повернулся и пошел прочь — во тьму. Ауле не посмел идти следом, не посмел даже окликнуть Майя. Он вернулся в Валинор.

Золотоокий спал, но сон его был не совсем сном. Ибо казалось ему, что он в Арде — везде и повсюду одновременно: в Валиноре и в Сирых Землях; и видит и слышит все, что творится. Он видел все — но ничего не мог. Не мог крикнуть, что звезды — гэле — не творение Варды, что это и есть Свет… Он видел, как ушел Артано; он даже позавидовал ему, ибо знал, что у самого не хватит силы духа уйти к Врагу… А Врага он уже не мог называть Врагом. И слова, идущие из ниоткуда, дождем падали в сердце его, и он понял смысл имени — Мелькор…

А потом он увидел над собой прекрасное лицо Айо. Он знал, что это — сон. Но Айо мог входить в любые сны, и сейчас он выводил из сна Золотоокого.

Медленно освобождались Эльфы от оков сна. Слабые и беспомощные в этом огромном мире, они держались вместе. И проснулось в них желание говорить друг с другом, и давать имена всему, что окружало их. Казалось иногда, что эти подсказывает им неслышный голос. И называли они себя — Квенди, Те, Кто Говорит…

Пришло время, когда захотелось Эльфам покинуть долину Озера Пробуждения и взглянуть на мир за ее пределами. Но некоторые из ушедших во тьму не вернулись, и впервые в душах Эльфов проснулся страх, отныне неразрывно связанный для них с темнотой и тьмой. Говорили — Охотник увез их с собой, и никогда не вернуться им.

«Бешеный конь несет страшного всадника тьмы; стая чудовищ — свита его… Грому подобна поступь коня, вянет трава, где ступает он; адское пламя — всадника взгляд. Тот, кто встречает его, не вернется назад. Огненный ветер — дыханье его, ужас — оружье в руке его, смерть — его знамя, чертоги — ад… Тот, кто встретит его, не вернется назад».

«…И высоко в небе на севере, как вызов Мелькору, поместила Варда корону из семи ярких звезд — Валакирка, Серп Валар и знак судьбы…»

Черной ледяной полночью, в тот час, когда умирают земные звуки, над вечными сединами северных гор вставали семь звезд. Семь — и Одна. Те, кому суждено было увидеть их в неуловимый миг, когда грань между миром и мирозданием почти исчезает, вдруг начинали слышать безмолвную музыку, живущую вечно. Тот, кто слышал, никогда не мог забыть эту музыку, для него она звучала повсюду, везде и всегда: днем — в шорохе ветра, в грохоте обвала, в реве шторма, в тихом скрипе пера по пергаменту, в беззвучном кружении сокола в яркой синеве горного неба; ночью — в вое волка, в искрах костра, в песне луны, отраженной в неподвижной воде… Слова, смысл которых чувствуешь всей душой — но никак не разобрать их. Стоишь на пороге, а войти не смеешь.

Кто, что за великий мастер создал этот дивный венец, кто короновал им Смертные Земли? Семь звезд трепетно мерцали — так дрожит мир в переполненных слезами глазах. Одна — горела ровно и спокойно. И лишь присмотревшись, можно было заметить, что она пульсирует — словно бьется сердце. Каждый, кто видел эти звезды, пытался понять — что значит этот венец в ночи. И рождались легенды — прекрасные и грубые, печальные и напыщенные…

…Кто знает, кто расскажет, когда появились в Арте Люди? Мудрые говорят — когда над миром впервые взошло Солнце. Но Солнце старше Арты, и его восход видели не раз те, кому это было дано, и было это еще задолго до Людей. Эльфы знают лишь о тех Людях, что пришли на Запад во дни Финрода Фелагунда, о тех, что звались потом Тремя Племенами, или Атани. О других же людях, что избрали иные пути, кроме дороги на Запад, не ведали Эльфы. Не ведали они и о том, что изначально дано было Людям видеть и Солнце, и Луну, — задолго до того, как увидели Лик Дня и Лик Ночи Эльфы. Странные дары были даны Людям, и многие из них неведомы и непонятны Эльфам. И даны они были не сразу, как Эльфам, а пробуждались в них постепенно, и, осознавая свой дар, открывая в себе что-то новое, человек не терял это потом, а оттачивал, передавая из поколения в поколение. Если, конечно, сам не пугался своего дара…

О Пробуждении Людей говорят предания, хранимые ныне лишь немногими. В той долине, что Элдар зовут Хилдориэн, первыми пробудились те, кого называют Рожденными-в-Ночи, хотя пришли они в предутренний час, когда на востоке уже начинает светлеть небо, но ночные звезды еще ярки. Имена четырех народов называют предания: Аххи, Ночные, и Аои, Люди Лесных Теней; Илхэннир, Дети Луны, и Охор’тэнн’айри, Видящие-и-Хранящие.

В те часы, когда на светлеющем небе горят готовыми сорваться вниз каплями росы звезды, а по земле течет медленной сонной рекой колдовской мерцающий туман, пришли в мир Эллири, Дети Звезды, первые из Народов Рассвета. Росистая трава и тающая утренняя дымка — народ Эннир эрт’Син, и первые лучи золотого Солнца — люди Этуру…

Детьми Солнца зовутся Три Племени Эдайн; и братья их — народ Асэнэр, люди Ханатты и Нгхатты, и кочевые племена, полуденным ветром летящие над землей. И тень полудня дала жизнь тем, кто назвал себя — Уллайр Гхэллах, Народом Полуночных Звезд.

На закате Солнца вступили в мир народы Ана и Даон. Последние светлые лучи — дар Солнца народу Дахо, и в час рождения звезд пришли племена той земли, что названа была — Ангэллемар, Долиной, где Рождаются Звезды. И когда еще не успело потемнеть небо на западе, рождены были нареченные Братьями Волков.

Не все имена названы, и многие народы не помнят Часа Пробуждения. Утраченная мудрость Охор’тэнн’айри хранила имена всех народов, но некому ныне рассказать об этом, ибо исчезло это племя с лика Арты; смешалась кровь народов и наречия их, смутными стали сказания, передававшиеся многими поколениями из уст в уста. И все же многие помнят Того, Кто Приходил. Так рассказывает о нем предание Народа Звезды:

«И явился меж нами некто, подобный нам, но мудрее и прекраснее нас. И пришел он к нам в ночи, и был облачен в одежды Тьмы, и черные крыла были за спиной его. И были волосы его, как ночь, и звезды запутались в них, но ярче звезд сияли глаза его. И заговорил он с нами, и была речь его сходной с нашей, но иной, и были музыкой слова его, подобные ллиэнн тайрэ омм эллар — песне, летящей среди звезд; и было нам внятно все.

И сказал он: Я пришел к вам, ибо хотел увидеть вас.

И сказал он: не для того пришел я, чтобы вести вас торной дорогой; я укажу вам пути, но свой вы изберете сами, и сами пойдете по нему. Если пожелаете, я дам вам начала знаний, что помогут вам в дороге, но к мудрости придете вы сами. И когда станет так, будете вы такими же, как я, и выше меня, ибо вы свободны и можете менять судьбы мира…

И взглянули мы, и вот — великую мудрость и великую любовь увидели в лице его. И тогда сказали мы — будь Учителем нам…

И многому учил он нас, и говорил он с нами обо всем, что есть в мире, и обо всем, что есть плоть мира, и о душе его; и о светилах, и о бесчисленных звездах, сияющих во тьме… И говорил он нам о творении мира, о Великой Музыке и об иных мирах, мерцающих жемчужинами среди звезд Эа. И рассказывал он, как созданы были растения и живые существа, Старший Народ и Люди, и учил говорить с духами лесов, гор и вод, со зверями и птицами, слушать голоса земли, деревьев и трав, песни звезд и песни ветра.

Не единожды приходил он к нам, и ждали мы его, ибо жаждали новых знаний и радовались, открывая новое; а еще потому, что полюбили его. Но имени своего не открыл он нам, и называли мы его — Возлюбившим, и Учителем. И печалились мы, когда однажды ушел он, и не вернулся…»

Не знали люди имени Того, Кто Приходил, как не знали и того, кем был он; и многие называли его Богом Ночи, и многие имена давали ему. Эллири же звали его — Элго Тхорэ, что значит — Тот, кто слышит Мир, Пришедший в Ночи.

От Долины Пробуждения разошлись пути Людей, и каждый народ нашел землю, что стала домом им. Лишь Эллири были Странниками от начала. Долгие годы провели они в странствиях, и видели многие земли, но ни об одной не сказали — вот дом наш. И счастливы были они странствием, открывая для себя юный мир, тайны и чудеса его. И в пути застала их Ночь Великого Колдовства…

Осенняя ночь была живой. Сторожко прислушиваясь к шагам времени — звуку мерно падающих с ветвей капель росы, — она застыла в ожидании чего-то, ведомого только ей. Ночь слушала Время. Двое слушал ночь. Медленно струился серебристыми лентам вечный туман долины Гэлломэ. Весной, летом и осенью травы здесь казались серебряными, словно подернутыми инеем; лишь здесь по весне расцветал тихо светящийся в ночи звездоцвет, что весенним колдовством мерцает в венках в День Серебра… Майя улыбнулся. Сейчас звезды цвели в небе, даже в ярком свете луны видны были знакомые очертания созвездий, а время от времени небо чертили белые молнии падающих звезд. «Наверно, и они теперь станут цветами…» Майя смотрел в небо, чувствуя, как овладевает им волшебное очарование ночи. Казалось, ночь была и будет всегда, а он так и остается в ней — вечно смотрящий в звездное небо. Там, наверху, летел ветер, скользили легкие полупрозрачные облака, иногда на мгновение скрывавшие темной вуалью драгоценные нити созвездий.

Внезапный порыв ветра взметнул волосы Майя вихрем — серебряным в свете луны.

— О чем ты молчишь? — тихо спросил Мелькор, коснувшись его плеча. Гортхауэр вздрогнул, словно просыпаясь:

— Я видел… или мне показалось? — растерянным полушепотом заговорил он. — Эти облака… наверное, они обманули меня… Знаешь, мне вдруг показалось, что там, в небе — конь. Облако, сгусток лунной осенней ночи — тело его, крылья — ветер небесный, грива — из тумана и росчерков падающих звезд, глаза — отражение луны в ночном озере… Я слышал его полет, его дыхание — словно порыв осеннего ветра… Учитель, как я хотел бы, чтобы это не было лишь видением…

— Это больше не видение. Смотри!

Мелькор указал куда-то в туман — и вот, плавно, бесшумно скользя над землей, возник крылатый конь, приблизился, неслышно переступая, и остановился рядом с ними, кося звездным глазом. Майя улыбнулся:

— Это ты сделал? Снова подарок?

— Нет, — Мелькор был серьезен. — Это ты сам. Просто — очень захотел…

Со времени ухода Артано как-то странно начали смотреть на него в Валиноре, и многие даже сторонились. Он приписал это тому, что Ауле впал в немилость у Короля Мира и Великих, но вскоре ему представился случай убедиться, что это не так. В очередной раз предложив Кузнецу свои услуги, он услышал угрюмое: «Нет».

— Но почему, о господин мой?

— Что ты, что этот — в одной форме отлиты, — мрачно ответил Ауле.

Курумо не понял его, но переспросить не решился. Однако задумался и ответ господина своего запомнил.

Однажды он поймал на себе недобрый взгляд Тулкаса:

— Тебе что здесь надо?

Курумо изящно поклонился:

— Я послан с поручением от Ауле, моего господина, о Могучий…

— Ну, иди… — буркнул Тулкас. И за спиной Майя услышал, — вражье отродье…

Курумо был умен — да и несложно было догадаться об истине.

«Значит, как и Аулендил, я был создан Мелькором. И я — могущественнейший и мудрейший среди Майяр, как он — среди Валар… Ну конечно! И теперь Валар просто боятся меня. Даже Тулкас. Слуга Ауле! Тоже мне — титул. Что меня ждет здесь? Участь слуги? А — там? Конечно, он примет меня, как принял Артано…» Курумо досадливо поморщился. Артано. Соперник.

«Но разве не меня считают самым искусным из учеников Ауле? Конечно, могучий Вала оценит это. А там посмотрим. И, чтобы он не усомнился в моей преданности, я преподнесу ему великий дар, достойный Владыки!»

— …Что ты здесь делаешь?

Курумо вскочил и склонился перед Кузнецом:

— О, господин мой! Задумал я сделать чашу для Короля Мира…

— Почему не сказал мне? — Ауле нахмурился.

— О Великий! Ты открыл мне бездну премудрости, и многие знания дал ты мне. Но усомнился я, достоин ли считаться слугой столь мудрого Валы? Потому, если несовершенно будет изделие рук моих, лишь на мне, нерадивом ученике, будет вина. Если же дар мой будет достоин Короля Мира, станут говорить: сколь же велик Ауле, если его подмастерье, слуга его мог создать такое? И возрастет слава твоя, о мудрый господин мой.

— А ведь и верно… Что же, я доволен тобой, и замысел твой нравится мне. Ты можешь продолжать, — слова звучали так, словно Кузнец говорил против воли.

Курумо вновь поклонился:

— Благодарю тебя, о мудрый. Слова твои вселяют надежду в сердце мое. Я слишком ничтожен, чтобы помогать тебе в твоих трудах; но если творение рук моих послужит славе твоей, не будет для меня награды выше этой…

Он ушел из Валинора тихо и незаметно; Ауле нескоро хватился его.

И у черных врат твердыни Мелькора встретил его Гортхауэр. Он не успел ничего сказать: Курумо бросился ему на шею:

— О, брат мой, как я счастлив, что, наконец, мы вместе!

— Но… — Гортхауэр был в растерянности.

— Веди меня к Властелину, скорее!

Курумо следовал за шедшим впереди Черным Майя:

— Сколь неустрашим ты, брат мой! Я преклоняюсь перед твоим мужеством и решимостью твоей; даже испытывая все унижения и презрение, которыми окружили меня в Валиноре, я не сразу осмелился пойти за тобой…

Они вошли в тронный зал, и Курумо, рыдая, бросился к ногам Мелькора, обняв его колени:

— Наконец-то, господин мой! Наконец-то я пришел к тебе!

Мелькор ошеломленно смотрел на него и, наконец, выговорил:

— Встань, что ты? Как можешь ты так унижаться?!

— Нет мне прощения, о Великий! Я ведь тоже был с ними и служил тем, кто осмелился противостоять тебе! Но я прозрел, я понял все величие замыслов твоих. Мое место здесь, подле тебя, господин мой… Как же я рад, что постиг, наконец, истину!

— Встань, я прошу тебя…

— Нет, Великий, я — прах у ног твоих, я недостоин… Простишь ли ты меня? — он хотел припасть к руке Мелькора, но тот почти в ужасе вырвал руку и, встав, поднял Курумо с колен:

— Ну, хорошо, хорошо, я прощаю тебя, прощаю, если тебе так нужно это…

— Благодарю тебя, о Великий… Снизойдешь ли ты до того, чтобы принять мой дар?

Чаша червонного золота, изукрашенная изумрудами и рубинами, оплетенная тонким алмазным узором. Витая ножка, обвитая лентой из четырехгранных бриллиантов. Искусная работа… но даже на вид — как тяжела… «Как же я подниму ее?..» — успел подумать Мелькор.

— Только ты — истинный Властелин Мира — достоин пить из такой чаши.

— Властелин Мира?..

— Конечно же, господин! Смешно слышать, как Манве величают Королем Арды. Власть его простирается не дальше пределов Валинора; воистину, лишь ты правишь миром, о господин мой…

— Почему ты называешь меня господином? — справившись с удивлением, спросил Мелькор.

— Как же иначе? Все в Арде послушно твоей воле; мы — лишь слуги твои, которым недоступны глубина и величие замыслов твоих.

— Прекрати, — решительно оборвал речь Курумо Черный Вала.

— Я разгневал тебя, о Великий? Умоляю, прости ничтожного слугу твоего.

Курумо распростерся перед троном.

— Встань! Если хочешь стать моим учеником — не смей унижаться! Как можешь ты называть меня господином? Здесь ты не слуга — ты свободен!..

— Я понял тебя, Великий, да будет так, как ты хочешь. Но скажи мне — ведь ты примешь мой дар? Ты не отвернешься от меня?

— Нет… нет. Только скажи, почему ты сделал эту чашу?

— Я рад объяснить тебе, Великий… Прости, если я что-то скажу неверно, ибо я еще мало постиг, и невелики знания, что мог дать мне Ауле. Золото — металл властителей, потому избрал я для творения моего этот материал. Три камня сочетаются в этой чаше: рубин — камень власти, изумруд, изгоняющий тоску и дарящий радость, и алмаз — знак победителей и могучих воинов, подобный всесильной воле твоей, ибо несокрушим он… Скажи, Великий, неужели я ошибся?

— Нет… Но все, что сказал ты — взгляд лишь с одной стороны. Поговори с Мастером — он объяснит тебе…

— Одно кажется мне непонятным, Мастер: я не видел здесь изделий из золота. Даже украшения у вас — из других металлов. Вот твое кольцо; оно красиво, но ведь это сталь? Подумай — разве не возросла бы красота кольца, будь оно золотым?

— Я понимаю тебя, Курумо. Но учитель говорит, что золото — тяжелый и надменный металл, немногим под силу подчинить его своей воле и изменить его суть. Маги и целители предпочитают серебро, металл Луны, не терпящий крови, дающий власть над сутью вещей и над собой. Серебро — это мудрость и спокойствие, и означает — равновесие.

— Это я понимаю; но — сталь? Разве она не значит — власть силы?

— Прости меня, но снова ты смотришь только с одной стороны. Все зависит от тех рук, что касаются стали. Сталь — это воля и верность; сталь — металл защитников и ничем не ниже серебра. Но выше всех металлов мы ценим — железо.

— Может ли это быть? Железо — металл грубый и косный…

— И снова — ты прав лишь отчасти. Железо — древний металл, хранящий множество великих тайн. Но откроются они только истинно мудрым. Высокой мудростью и величайшим искусством должен обладать мастер, чтобы работать с железом. У этого металла — своя воля. Мы только начинаем постигать его тайны, а Учитель, кажется, знает все… знаешь, в его руках железо поет…

— А что же Гортхауэр?

— О, ему открыто многое. Он — первый из учеников Мелькора.

Курумо поморщился. Упоминание об Артано было неприятно. «Золото — низший металл? Много они понимают в металлах!»

— А камни? — вслух спросил он. «Уж об этом-то я наверняка знаю все».

— Ты ответил Учителю верно, но… Взгляни на этот рубин: он похож на пламя и горячую кровь, но в то же время холоден, как лед. Та же двойственность — и в его свойствах, и в свойствах других камней. Рубин — знак не только власти, но и беды, алмаз — еще и камень целителей, а значение изумруда — красота природы и любовь Мироздания. Разве ты не знал?

— Конечно знал, но…

Курумо не окончил фразы, но, похоже, Гэлеон-Мастер и не ждал продолжения.

«Сам не пожелал объяснить. Не снизошел. Отослал к этому недоучке, Ну, да ничего. Он скоро поймет, что я достоин большего. Я докажу…»

— Гэлеон!

— Да, Учитель?

— Взгляни; нравится тебе эта чаша?

Мастер задумался, потом промолвил неуверенно:

— Не знаю, Учитель… Я не вижу изъянов… Никогда не видел я столь тонкой работы по золоту, и камни подобраны умело и искусно… все пропорции соблюдены, но…

— Но?

— Прости, Учитель, но почему-то мне даже не хочется касаться ее, — кажется Гэлеон сам был удивлен своими словами. — Кто сделал это?

— Мой… ученик, — Мелькор запнулся на этом слове. Медленно поднес чашу к губам…

Червонное ли золото сыграло злую шутку с его зрением, или было это отзвуком того, что — будет, но на мгновение почудилось — до краев наполнена чаша густой кровью. Наваждение? Но откуда на губах — солоноватый привкус?..

В ужасе и отвращении Мелькор отшвырнул тяжелую чашу. Она зазвенела, покатившись по каменным плитам. Мелькор прикрыл глаза дрогнувшей рукой.

— Что с тобой, Учитель?!

— Ничего… ничего… Мне показалось…

«Что же за дар ты поднес мне, Курумо? Чья кровь в этой чаше — чьей крови дал ты испить мне? Это — знак; это проклятый дар — видеть, не зная, не понимая, что видишь…»

Разлитое вино больше не напоминало кровь, и он понимал, что это было лишь видением… но — слишком ярким и отчетливым.

…Выбор Звездного Имени — кэннэн Гэлиэ — праздник для всех. И даже среди зимы, она знала, будут цветы. Тем более сегодня — в День Звезды: двойной праздник. Она выбрала именно этот день, а с нею — еще двое, оба двумя годами старше. На одну ночь они трое — увенчанные звездами, словно равны Учителю: таков обычай. Но это все еще будет…

А сейчас — трое посреди зала, и Учитель стоит перед ними.

— Я, Артаис из рода Слушающих-землю, избрала свой Путь, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллаан, Звездная Долина.

— Перед звездами Эа и этой землей ныне имя тебе Гэллаан. Путь твой избран — да станет так.

Рука Учителя касается склоненной темноволосой головы, и со звездой, вспыхнувшей на челе, девушка выпрямляется, сияя улыбкой.

— Я, Тайр, избираю Путь Наблюдающего Звезды, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллир, Звездочет.

— Перед звездами Эа и этой землей…

Последняя — она. И замирает сердце — только ли потому, что она — младшая, рано нашедшая свою дорогу?

Как трудно сделать шаг вперед…

— Я, Эленхел…

Она опускает голову, почему-то пряча глаза.

— …принимаю Путь Видящей и Помнящей… и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру…

Резко вскидывает голову, голос звенит.

— …то имя, которым назвал меня ты, Учитель, ибо оно — знак моей дороги на тысячелетия…

Знакомый холодок в груди: она не просто говорит, она — видит.

— …имя Элхэ, Полынь.

Маленькая ледяная молния иголочкой впивается в сердце. Какое у тебя странное лицо, Учитель… что с тобой? Словно забыл слова, которые произносил десятки раз… или — я что-то не так сделала? Или — ты тоже — видишь?

Ее охватывает страх.

— Перед звездами Эа и… Артой… отныне… — он смотрит ей в глаза, и взгляд у него горький, тревожный, — и навеки, ибо нет конца Дороге… имя твое — Элхэ. Да будет так.

Он берет ее за руку — и это тоже непривычно — и приводит пальцами по узкой, доверчиво открытой ладони. Пламя вспыхивает в руке — прохладное и легкое, как лепесток цветка.

«Сердце Мира — звездой в ладонях твоих…»

Несколько мгновений она смотрит на ясный голубовато-белый огонек, потом прижимает ладонь к груди слева.

Учитель отворачивается и с тем же отчаянно-светлым лицом вдруг выбрасывает вверх руки — дождь звездных искр осыпает всех, изумленный радостный вздох пролетает по залу, где-то вспыхивает смех…

— Воистину — Дети Звезд…

Он говорит очень тихо, пожалуй, только она и слышит эти слова.

— А ты снова забыл о себе.

Он переводит на Элхэ удивленный взгляд. Та, прикрыв глаза, сосредоточенно сцепляет пальцы, потом раскрывает ладони — и взлетает вокруг высокой фигуры в черном словно снежный вихрь: мантия — ночное небо, и звезды в волосах…

— Где ты этому научилась? — он почти по-детски радостно удивлен.

— Не знаю… везде… Мне… ну, просто очень захотелось, — она окончательно смущена. Он смеется тихо и с полушутливой торжественностью подает ей руку. Артаис-Гэллаан и Тайр-Гэллир составляют вторую пару.

Майя несколько секунд постоял в растерянности, затем, коротко поклонившись, вышел. Мало ли, что за мысли у Учителя. Может, ему действительно лучше побыть одному? Кто может проникнуть в замыслы его? Какое-то мгновение Мелькор видел его высокую стройную фигуру на пороге, затем дверь затворилась. Он тяжело наклонился вперед, сцепив вместе почему-то дрожащие руки. Трудно прятать напряжение души от чужих глаз. Особенно этих. Сам себе он казался сейчас натянутой до предела тетивой. Лук ли сломается? Тетива ли лопнет? Рука сорвется? Или все же взовьется стрела? Страх. Страх и растерянность. Страшное откровение — Курумо. Часть души. Часть своего «я». Ведь сам создавал это совершенное тело, любовно творил каждую черточку лица, вливал в неподвижное еще существо душу и жизнь, отдавал ему часть своего живого сердца… «И это — я? И все, что мне ненавистно, я вложил в него, пытаясь избавиться от самого себя? А теперь гоню прочь? Это слишком ужасно, слишком похоже… Или я — такой же как Эру? Это я сам. Но я же не то, что он думает, неужели это вторая сторона меня… О, как тяжело… Или его так искалечили? Но ведь Гортхауэр совсем иной, хотя и брат ему, он же не такой!» Он вздрогнул, пораженный внезапной мыслью. «А почему не такой? Может именно такой, только хитрее. Более скрытный. Нет, не может быть… Неужели это все — ложь? Не могу поверить…» Но сомнение уже зашевелилось в его душе. И словно лавина, хлынули воспоминания, но теперь он видел все совсем по-другому…

«Не зря он принес мне дар. Тоже — дар. Плату. Покупал меня. И к тому же — клинок. Другого он творить не умеет. Да и верно — что хорошего он сделал здесь? Говорят, он учит Эльфов ковать оружие и сражаться… Зачем? Нельзя, нельзя этого позволить. Курумо пожелал власти и сколотил себе воинство. Нет! Я не позволю калечить их души! Он сделает из них тварей, подобных Оркам… Нет, нет… Кому верить, кому молиться? Я один, я совсем один… Лучше и остаться одному. Верить себе — такому, какой я есть. Но как прогоню его? Может, я ошибся? Может, он — то, чем кажется? Да что же мне делать, скажите хоть кто-нибудь!» Он долго сидел, вцепившись в виски пальцами. «Нет, не могу его прогнать просто так. Это больно. Но среди Эльфов ему больше не быть. Пусть идет к Оркам. Пусть. Как и его братец».

А Майя Гортхауэр уже забыл о том, как холоден был с ним Учитель. Мир был юн, и сам он был юн, и радовался всему. Тем более, что его ждали — Мастер и Оружейник. Курумо? Да Эру с ним, пусть идет куда угодно, только бы больше не появлялся со своими погаными Орками. Он бежал по улицам деревянного города, среди украшенных затейливой резьбой домов, приветливо улыбаясь Эльфам, которые хорошо знали и любили его. А там, у реки, была кузница, где они с Оружейником работали. Немногие из Эльфов учились у Гортхауэра; им пока оружие и искусство боя казалось не более, чем увлекательной игрой. Да Майя надеялся, что это игрой и останется. Он не говорил этого Мелькору, не считая это важным, хотя и не стремился этого скрывать.

У Гэлеона ярко блестели глаза — так было всегда, когда он задумывал что-либо новое. Гортхауэр не успел ничего сказать, как тот схватил его за руки и заговорил возбужденно:

— Понимаешь, его можно укротить! И я понял, как!

— О чем ты… — еле успел вставить Майя.

— О золоте, о чем же! Я все не могу забыть чашу Курумо. Я мучился, сам не понимая почему, а потом понял — я хочу укротить золото. Найти и открыть его душу. Ведь нет дурных и хороших камней и металлов, надо лишь уметь слушать их! И я понял, я сделаю!

Оружейник тихо смеялся в углу, щуря ясные синие глаза. Он хотел что-то сказать, но не успел — вошел Эльф и сказал:

— Учитель зовет тебя, Гортхауэр.

Курумо задыхался от страха и ярости. «Выгнал! Меня — выгнал! Ну, ничего, ты еще заплатишь за это! Вы все еще заплатите! Однако… что же делать? Остаться в Эндорэ? Бессмысленно. Нет. Только в Валинор. Валар я уговорю. Ты еще поймешь, кто я такой! Железо любишь, сволочь? Будет тебе железо. Полный убор — и на руки, и на шею, и на голову. И эти… ученички твои — тоже свое получат!»

«Тогда сказал Манве Валар: „Таков совет Илуватара, открывшийся мне в сердце моем: вновь должно нам принять власть над Ардой, сколь бы велика ни была цена, и должно нам избавить Квенди от мрака Мелькора“. Тогда возрадовался Тулкас, но Ауле был опечален, предвидя, что многие раны причинит миру эта борьба… Долгой и тяжелой была осада Утумно, и много было битв перед вратами Черной Твердыни, о которых не дошло до Эльфов ничего, кроме слухов…»

Так говорит «Квента Сильмариллион».

Праздник Ирисов — середина лета. Здесь, на Севере, поздно наступает весна, и теплое время коротко. Праздник Ирисов приходится на пору белых ночей: три дня и три ночи — царствование Королевы Ирисов…

Время в Валиноре двигалось лишь для немногих. В первую очередь для Намо, Владыки Судеб Арды, прозванного Мандосом. Он умел, в отличие от других, ощущать время. Для него существовало Прошлое и Будущее, а не вечное Всегда. Может быть, так было потому, что в чертогах его появлялись и ждали своего ухода Люди, а затем уходили в Неведомое, чтобы уже не вернуться; и судьбы их были не во власти Владыки Судеб. Память его держала в себе все, что он непостижимым образом узнавал от них. Мысль его и предвидение — в этом была его сила, но Память была источником ее.

Связывая воедино разрозненные нити событий, он сплетал их в единую струну, поющую голосом Арды в извечном хоре Эа. Казалось, он чувствует ее рукой, туго натянутую, отзывающуюся на любую мысль, любой шепот мира. А там впереди — опять нити, нити, и какая из них станет новой основой для струны, и сколько нитей совьется в единую — кто знает? Как будет петь эта струна, и кто заставит ее петь? Намо невольно усмехнулся. Владыка Судеб, создатель Струны, вековечный сплетатель… Вайре. В-а-й-р-е. Тихий уютный рокот колеса прялки, спокойный и умиротворенный, усыпляющий. Нет, это не она — пряха судеб, он — прядильщик. А Вайре лишь то видит, что есть, не то, что может быть. Нет, не будет, а может быть. Тысячи тысяч нитей, и он чувствует их все. Велик Эру, если его замысел — в этом, в возможности найти одну, самую чистую и звонкую, что дает голос всей струне. Интересно, кто еще слышит эти песни Арды? Слышит ли их Эру? Рад ли он тому узору, что вьется по его канве? Намо тяжело опустил голову. Сам он уже давно замечал, что отнюдь не все ему понятно и не все по нраву в свершениях Валар. Но кто он, чтобы судить? Эру говорит только с Манве. Ему, королю Мира, ведомо все, и песнь хора созвучна лишь тогда, когда ее ведет единая гармония. Но — конечный замысел Эру? Значит ли это, что все нити все равно сойдутся к одному, и выбор песни — лишь призрак? Если так, то что делает здесь он, Намо? Почему же он — Владыка Судеб? Или он должен все сводить воедино, заставляя мир петь так, как установил Эру, а не слушая его песнь? Кто скажет?..

…В незапамятные времена начертал он первые строки своей Книги, сам еще не понимая, зачем. И — испугался своего открытия. Так же, как боялся своего дара предвидения. Как позже боялся силы своего слова. Он писал, и эти значки — выразители мысли — откуда они пришли? Они сами появлялись на страницах, словно кто-то водил его рукой. Намо не считал себя творцом, и поэтому никак не смел признаться себе в том, что это создал он сам. Тогда он подумал — это дар Эру, и восславил Единого в сердце своем. И отныне свои мысли, свою память, свои предвидения заносил он в Книгу… Когда же случилось так, что собственные мысли испугали его самого? Он все время возвращался к одному и тому же воспоминанию, больно ранившему его совесть. Но — не желал избавляться от него, ибо Владыка Судеб должен помнить все.

Это было давно, еще до того, как Люди посмотрели в лицо Солнцу. Намо изначально поражала и восхищала двойственность бытия, в которой заключалась сущность жизни Арды. Он находил ее во всем, даже в самом простом, и ему всегда было радостно отыскивать ее повсюду и разбираться в разных ее сторонах. Тогда-то он впервые и подумал о Равновесии, и восхитился глубиной разума Единого, создавшего такое, и вечной изменчивостью Равновесия, дающего жизнь Арде. Но постепенно он стал замечать, что Манве заменяет Равновесие мертвой симметрией. Манве — Король Мира, избранник Эру… Значит, такова воля Эру? Значит он, Намо не прав? Намо тогда еще безоговорочно верил Эру — и перестал верить себе. Но — не перестал думать. «Нет ничего дурного в моих мыслях, если я буду держать их при себе. Пусть они будут в моей Книге. Никто не увидит их, и не будет от них беды», — думал он. Первый шаг был сделан. Теперь надо было идти дальше. Либо мыслить и действовать самому, либо подчиниться Эру. А Намо верил Единому и наместнику его Манве. Поэтому он отверг себя. Но не мог отвергнуть Двойственности. Она была перед ним — всюду и везде, и он, сколько ни пытался уйти от нее, не видеть ее, оставался зрячим. И с ужасом понял, что кроме него может видеть Двойственность или смеет ее видеть и не скрывает этого только один из Валар — Мелькор.

Изначально Намо тянулся к нему, видя, в нем нечто близкое себе, хотя и не понимал — что. И одновременно боялся его. Или себя? Душой он понимал правоту Мелькора в его деяниях, но Манве говорил, что это против воли Эру. И эта двойственность страшно мучила Намо. Тогда, не выдержав, он решил избрать какую-либо из сторон, и избрал — Свет. Так он думал тогда. И ожесточил сердце свое против Мелькора. Он избрал Эру. Потому-то он не сказал ни слова против приговора Эльфам Тьмы. Он умел предвидеть, и ужас охватил его, когда внезапно он понял, что с ними сделают, хотя никто еще ничего не сказал. «Нет. Нет. Этого не может быть, — убеждал он себя, — Эру милостив. Это все опять мои мысли. Гнать, гнать их. Ничего плохого не случится. Эру всегда прав». И в то же время душа его мучительно сжималась, и трусливые доводы разума гасли в наползающей волне ужаса. И когда Мелькор упал на колени перед Манве, Намо не выдержал. Он ушел. Король Мира в ликовании своем не заметил его ухода.

«Он унижается. Унижается ради других — он, Враг Мира, Зло, спасает других… Сколь бы ни были неправедны его дела, разве это деяние — зло? Творящий зло делает добро для своих учеников… Но он не может, не способен, не должен, он — зло!» Двойственность вновь была перед ним. Не уйти. Не ослепнуть. Это было потрясением. Но его ждало еще более страшное потрясение. Он брел в муке и смятении по своим необъятным подземным чертогам, и, сам не зная как, оказался в покое, отведенном Людям.

…Они возникли, как вспышка молнии. В окровавленных черных одеждах — такими были их тела, брошенные без погребения на поле битвы. Такими они явились перед ним — в Чертогах Людей. И, едва выговаривая слова, он сказал не своим голосом:

— Кто… Почему здесь…

Его губы тряслись. И он услышал ответ, звучавший внутри него, в его мозгу.

— Мы Люди.

Он ничего больше не мог вымолвить. Он узнал их. И ненависть встала перед ним жгуче-холодной волной — ненависть к Мелькору, что довел их до такого конца. Ненависть к Манве — тому, кто прочел приговор. Ненависть к их сородичам, обрекшим их на смерть. Ненависть к себе — за то, что посмел себе не поверить. И это был второй шаг в сторону от пути Эру, ибо он посмел взвешивать деяния Короля Мира, изначально правого во всем.

Он не успел спросить больше ни о чем — голос Эонве призвал его в тронный зал. Он поднялся наверх. Там уже стояли четверо — Эонве и, между Тулкасом и Ауле — Мелькор. Намо тяжело посмотрел на всех и мрачно спросил:

— С чем пришел ты, глашатай Короля Мира?

И Эонве, возвысив голос произнес послание Манве.

— «В великой милости своей Эру, Единый, Отец Всего Сущего, жалея Арду, повелевает подвергнуть Мелькора, отступившего от пути Его, того, кто восстал в мощи своей, примерному наказанию. Посему Король Мира Манве Сулимо, наместник Единого в Арде повелевает заточить отступника на три столетия, дабы избавить Арду от злодеяний его и дать ему возможность одуматься и раскаяться. Повелевает он отвести отступника скованным в чертоги Мандоса, где и будет он заточен». Я, Эонве, уста Манве, сказал.

«Мандос, Тюремщик», — лицо Намо побагровело, словно от прикосновения раскаленного клейма. «Из-за Мелькора ныне навеки пристанет ко мне это прозвище», — зло думал он.

— Мое имя Намо, — тяжело и значительно произнес он, и Эонве побледнел под его взглядом.

Все это время Мелькор стоял неподвижно, глядя куда-то мимо них. Боль и беспомощный ужас были написаны на его лице. Его скованные руки висели, словно плети. Он ничего не слышал — он слушал другое…

— Следуйте за мной, — буркнул Намо.

Тулкас толкнул Мелькора в спину. Тот безвольно повиновался. Он был не здесь. Они долго спускались в глубь плоти Арды, в глухой темный каземат, где не было ни света, ни звука. Тулкас держал факел, пока Ауле вбивал в стену кольцо, от которого шла длинная цепь, соединенная с железным поясом. Он замкнул пояс на талии Мелькора, который в продолжении всего этого времени стоял в каком-то оцепенении. Дело было сделано. Ауле и Тулкас стояли за порогом, и Намо сказал тогда те слова, за которые проклинал себя потом:

— Создал Тьму, так и любуйся на нее теперь!

«Зачем я это сделал? Зачем добил поверженного?» — через мгновение подумал он. Эти слова вывели Мелькора из оцепенения. Он поднял взгляд, и два льдисто-огненных острия вспыхнули перед глазами Намо. Ему показалось, что он теряет себя — сознание перестало подчиняться ему, и он едва осознал слова:

— Не будь Тьмы, как бы ты познал Свет?

Намо отшатнулся. Последнее, что он запомнил перед тем, как захлопнулась дверь, был Мелькор, стоящий закрыв глаза и стиснув скованные руки.

Он вернулся в чертог Людей, но Эльфов Тьмы там уже не было. В ту пору он вновь взялся за свою Книгу. Ибо все, что произошло, было слишком в разладе с предопределенностью Валинора. Эльфы Тьмы — Люди появились в одно время с Элдар, и ни Эру, ни Манве этого не знали. И ничего не могли сделать всемогущие, кроме как казнить их — «дабы восстановить Замысел Эру». Изначально милостивые. А он сам? Он ведь поддержал Манве… Намо застонал от злости на себя. Опять проклятая Двойственность! Но ведь он выбрал! Выбрал? Нет. Он понял — и сейчас у него есть выбор. Его мучит Мелькор? Есть два пути — встать за него или уничтожить его, чтобы совесть не мучила, вечно напоминая существованием Мелькора о его, Намо, трусости. Нет, только не это. Идти с Мелькором? С ужасом Намо понял, что хочет этого. И боится. И тут он вдруг подумал — почему не свой путь?

«Двойственность? Пусть. Пусть будет во мне. Я пойду по грани, зыбкой грани Равновесия, неся его в руках, как драгоценную чашу с напитком жизни. Свет? Если это Манве, то это не Свет. Это не моя дорога. Тьма? Не могу. Не знаю почему, но не могу. Грань, где Свет и Тьма подадут друг другу руки, поддерживая Равновесие… Это? Не знаю… Свет познают лишь те, кто знает Тьму… Так он сказал… А я их знаю?» Он мучительно хотел спросить, но кого? Манве? Нет, никогда. Эру? Почему бы и нет? Разве он не Айну, не Владыка Судеб? И он воззвал к Эру. Почему-то он знал, что Единый слышит его. Но не было ему ответа. И тогда впервые зародилась в нем сумасшедшая, пугающая мысль обратиться к Мелькору…

…Полторы сотни лет… Теперь он не был так чудовищно одинок: все чаще Намо приходил в его темницу, чтобы говорить с ним. Тем тяжелее и страшнее было каждый раз снова оставаться одному.

…Он стоял, глядя в воды колдовского озера Лорэллин. Почему-то в них отражались звезды… Ирмо подошел неслышно и остановился за его спиной, не сразу решившись заговорить.

— Мелькор…

— Ирмо?

— Я должен рассказать тебе, как было… с ними.

— Зачем снова причинять боль своей душе?

— Никто из нас не умеет забывать. Знаю, легче не будет; но я виноват перед тобой. Я не ищу оправданий, я только хочу рассказать. Ты… выслушаешь меня?

Он обернулся и взглянул в глаза Владыке Снов. Ирмо отвел взгляд первым.

— Говори.

Светлые Ванъяр дорожат покоем; они довольны своей судьбой — на что им новые знания, смущающие их души? И Тэлери не стремятся возвратиться в Смертные Земли. Только Нолдор были так похожи на — тех… Правда, поначалу они сторонились его, опасливо косясь на тяжелые железные наручники, навечно оставшиеся на его запястьях — как клеймо, как знак, как напоминание: он нарушил волю Единого. Потом привыкли и к этому…

И однажды он увидел книги Нолдор.

Мелькор был потрясен. В письменах Эльфов Света была тяжеловесность, не свойственная легкому, летящему письму Тай-ан; но, несомненно, это была письменность Эллери Ахэ.

— Кто… дал вам эти знаки?

— Феанаро, — ответил Румил, один из мудрейших Нолдор.

Сердце Черного Валы забилось глухо и тяжело:

Постой; повтори. Эти письмена создал…

— Куруфинве Феанаро, старший сын Финве.

Мелькор замолчал.

— Он по праву считается мудрейшим из Нолдор, — Румил вздохнул. — Когда мы создавали письменность, у нас ушло на это несколько лет. Но мои письмена не так красивы, да и система более громоздка. Феанаро талантлив; работу, на которую у меня ушли годы, он сделал за месяц. Его знаки не слишком похожи на мои; правда, мои удобнее высекать на камне… Да, он превзошел меня; должно быть, обо мне и моих знаках скоро забудут…

— Нет, — глухо откликнулся Мелькор. — Камень простоит века. А книги… — он замолчал ненадолго и неожиданно резко закончил, — книги горят.

Румил изумленно взглянул на Мелькора, но Черный Вала поднялся и быстро вышел.

«Так, невидимый, наконец, пришел он в сумрачную землю Аватар. Эта узкая полоса земли лежит к югу от Залива Элдамар у подножия восточных склонов Пелори; бесконечные, безрадостные побережья тянутся на юг — неизведанные, лишенные света. Там, под отвесной горной стеной, у глубокого холодного моря, лежит густой мрак — темнее, чем где-либо в мире; и там, в Аватар, в тайне, скрыто от всех обитала Унголиант. Не знали Элдар, откуда пришла она; но некоторые говорят, что в далекие века явилась она из тьмы, что окружает Арду — когда впервые с завистью взглянул Мелькор на Королевство Манве; и что изначально была она из тех, кого обманом заставил он служить ему. Но она не оправдала ожиданий своего Хозяина, возжелав быть госпожой своих вожделений, овладевая всем, чем могла, чтобы насытить свою пустоту. И она бежала на Юг, спасаясь от Валар и охотников Ороме, ибо гнев их обращен был против Севера, о южных же землях забыли они. Туда и пробралась она — к свету Благословенной Земли; ибо она жаждала света и ненавидела его…»

Розовый нежный жемчуг перекатывается, мерцая, в перламутровой чаше. Тэлери любят жемчуг. Их юноши и девушки часто далеко-далеко заплывают в Море, поднимая со дна дивной красы раковины, и диковинные рыбы со светящимися плавниками играют с пловцами. Почти все Тэлери носят украшения из жемчуга, кораллов и раковин. Да и сам дворец Олве в Алквалондэ похож на огромную хрупкую белую раковину. Здесь вечные ласковые сумерки, и дворец тихо мерцает на берегу. Тихо набегают и отступают волны — это они поют? или это голоса Детей Моря, Тэлери? Даже тот, кто слышал пение Ванъяр, все же не может не поддаться странному тревожному очарованию этих песен. Пение Ванъяр — для пиров, для праздников, для песенных состязаний; песни Тэлери — для размышлений, ласковой печали и манящей мечты…

Нэрвен задумчиво покачала головой:

— Какие песни… Почему, государь, так редко твои подданные бывают на пирах в Валмаре?

— Мы не очень любим громкое и яркое. И не слишком довольны покоем.

— Нолдор тоже.

— Нет. Вы ищете другого. Скорее, не столько находить, сколь подчинять и переделывать. Впрочем, не мне судить. Я не Нолдо. Прости, если я не так понимаю твой народ.

— Я сама уже не понимаю… Но ведь и я не совсем Нолдэ. Могу ли я называть тебя отцом, отец матери моей?

— Конечно, дитя мое. Но что тревожит тебя? Что случилось в Валмаре? Какая еще беда постигла Тирион? Я слышал уже об изгнании брата твоего отца. Печалюсь о горе Финве, но Феанаро достоин наказания.

— Отец мой, непокой поселился в душах Нолдор. Может, это воистину слова Мелькора подняли муть со дна наших сердец… Но, отец мой, как это ни ужасно — мне сдается, что во многом он прав! Или иногда истина и ложь идут по одной тропе? Может ли это быть? И как тогда отличить одно от другого? Знаешь ли, теперь мое сердце — как пойманная птица. Мне стало тяжело здесь. Что я могу? Все говорят — ты первая из дев Элдар, ты сильнее всех, умнее всех, прекраснее всех… Зачем мне это, если я ничего не могу? Ничего не могу изменить здесь так, как хотелось бы мне… Это, наверно, греховно, ведь нам говорили, что так начался путь Мелькора. Неужели мы в сердцах наших склоняемся к Тьме? Я боюсь себя, я не понимаю себя… Я хочу творить — творить в мире, покинутом нами. Что-то гонит меня туда.

— Но может так и должно быть? Не будет дурного, если ты откроешь думы свои Великим. Кому, как не им, знать о нас то, чего мы сами не знаем? Если это болезнь, то разве в Валиноре нет исцеления от любой горести?

— Нет, отец мой. Мириэль не вернулась.

Олве тяжело вздохнул.

— Не печалься. Ступай, откройся Великим. Не грусти, дитя мое.

Он налил из кувшина, сделанного из раковины, прозрачного зеленовато-золотого вина в чаши, и жемчужины закружились на дне.

— Это вино благословила Йаванна. Оно развеселит тебя. Не должно печалиться высоким духом! Дочь дочери моей, не печалься! Знай — если желания сердца твоего будут угодны Великим, и если путь твой поведет тебя в Забытые Земли — не заботься о корабле. Он уже ждет тебя. Смотри!

Олве поднялся и шагнул к витражному окну, толкнул створку — и она бесшумно открылась наружу. Зеленовато-золотые, как вино, волны тихо покачивали серебристо-белые корабли, и их сонные паруса слабо вздувались и вновь опадали, словно спокойно дышали. Серебристо-пепельные волосы Олве тихо шевелил ветер, широкие рукава его белого одеяния напоминали крылья чайки.

— Вот тот, — указал король. — Это мой корабль. Я дарю его тебе, дочь дочери моей!

Настал день, когда Звезда привела Эллири к берегу моря. Холодное северное море короткого северного лета. Все казалось каким-то седым, словно налет соли лежал и на небе, и на бледных песках, и на жестких травах; серо-зеленая морская гладь затягивала взгляд в пенную даль, где небо сливалось с морем, и казалось людям, что вот-вот возникнет там долгожданная Земля Звезды. Стояли люди молча и слушали невнятный шепот трав и вздохи осыпающегося песка, тихий голос волн и далекие крики белых чаек, и понимали они — море и ветер говорят с ними, несут им весть о дальней земле, но что именно значат слова ветра и моря, еще не знали они. И непонятная тоска поселилась в их сердцах, и кто-то сказал — это Морские Чары, Тэллор — сила Моря. И навеки отныне любовь к морю поселилась в их сердцах. Сила Моря дала силу их ладьям, и Сила Любви хранила их в пути. На север, на север неслись ладьи под белыми, словно пена, парусами, и ни бури, ни льды не преграждали им путь, и ветер нес на крылах их лебединые суденышки. Счастлив был их путь. И вот — в морском утреннем мареве увидели они острова, и белые клочья пены чайками срывались со скал и криками приветствовали людей. И те, что видели лучше других — те видели даже днем Звезду, стоявшую прямо над островами. Она всегда оставалась на месте, хотя остальные звезды поворачивались в небе вокруг великой оси. И тогда назвали люди эту землю так же, как Нэйир когда-то — Земля-под-Звездой, Эллэс.

Некогда, еще во дни юности Арты, из крови ее и пламени сотворил силой своей эту землю Мелькор — как вызов замершему, еще безжизненному миру. Пламя плескалось в чашах восьми вулканов — словно вино в кубках, вознесенных к небу на извечном пиру. Силой Мелькора связано было ныне буйство огня, ибо и огонь, и холод были в его власти. Глубокий слой пепла, выброшенного в дни безумства вулканов, согретый пламенем Арты, принял семена, занесенные сюда ветром. Здесь остались и семена тех растений, что уже давно погибли в Средиземье, и тех, которых в Большом Мире не было никогда.

Теплая земля взрастила на островах могучие леса, и в лугах поднялись травы; морские птицы гнездились в скалах, и морские звери жили на берегах, и леса были полны дичи, а реки и воды морские — рыбы. Привезенные из Эндорэ семена злаков и деревьев дали богатые плоды, и люди сказали — благословенна эта земля, останемся же здесь!

Они умели многое и знали многое. Знали силу трав и камней, заговоров и чар, и умели лечить многие болезни, от которых не знали средств люди Эндорэ. Они умели читать знаки неба и моря, слушать ветер и землю, и все, что узнавали они на камень, дерево и кожу рисунками и знаками, и запоминали эту мудрость, облекая ее в форму стихов и песен, что передавались из поколения в поколение. Они имели власть над деревом, ибо знали его душу — и дерево становилось в их руках легкими теплыми домами и ладьями стремительными, как птицы, резной утварью, прекрасными статуэтками и резными картинами. Мало кто был в этом искусен так же, как они. И дерево становилось певучим, и тот, кто слышал песнь дерева, становился музыкантом и певцом. И таких людей почитали не меньше, чем вождей и мудрецов, ибо они творили музыку и красоту.

Знали они душу камня, и умели находить разноцветные застывшие слова земли. И больше всего ценили они обсидиан, ибо был он памятью и словом земного огня, и янтарь, ибо был он памятью и словом моря.

Знали они душу моря, и корабли их плавали на восток, ибо так говорило море; но не искали они путей на запад, к Аваллонэ и Валинору, ибо сердца их и сила моря Тэллор говорили: там ждет вас беда. А они верили голосу сердца и голосу моря.

Знали они душу металла, и в руках их он звенел и пел, становясь украшениями и чашами для пира, струнами лиры и стрелами для охоты — всем, что нужно было человеку для труда его и для веселья. И только оружия иного, чем охотничье, не делали они, ибо не знали войн. Жизнь человека была для них священна, ибо в каждом жил свой особый дар, отличавший его от других; они называли это — Андо Таэл. И если случалось, что человек погибал от руки человека, убийца, пусть даже убийство было случайным, предпочитал умереть, не в силах вынести чудовищного преступления. Они ценили жизнь и все, что связано с ней, превыше всего. Может, потому они умели так любить, печалиться и смеяться? Может, потому высшей наградой для человека было увидеть улыбку на лице другого в ответ на свои слова или дар? Может, потому священными почитались у них любовь и дружба, прекрасные песни и легенды слагались о тех, кто любил, кто готов был отдать жизнь за другого?.. Не всегда веселы были их песни, ибо не в беспечальной земле Аман жили эти люди, а в Смертных Землях — горе и опасности не обходили их стороной…

Они уважали смерть, и в торжественной печали провожали уходящих, ибо человек, прошедший по дороге жизни, не опуская глаз и не ища покоя, достоин преклонения. И не страшились смерти, ибо знали — нет конца Пути…

Города строили они, но не было у них крепостных стен. Элдайн звалась их столица — Город Звезды. Управлял страной Совет Мудрых — Настари; и трое Мудрейших избирали правителя, что звался — аэнтар. И знаменем Элдайн было — на черном полотнище — Золотой Дракон под венцом из восьми звезд.

Так жили они — Эллири, Люди Звезды, в Эллэс, Земле Звезды, что между Валинором и побережьем Белерианда. Валар не обращали свои взоры к восьми островам — Ожерелью Средиземья — до времени; и корабли Тэлери не заходили в эти воды…

Только ветер тоскливо пел в развалинах. Чудовищное одиночество особенно тяжело было сейчас, солнечным днем. Ничего и никого. Спокойно и пусто. Мертвые камни, обломанные клыки башен и слепые пустые глазницы кое-где уцелевших проемов окон. Триста лет. Слабые травы победили камень. Уже почти ничего не видно. Наверное, кощунственно восстанавливать все это — ведь ничего больше не повторится. Ничего нет. Никого нет. И больше не будет. Сейчас он был почти рад своему одиночеству — никто не увидит его слабости. Сгорбившись, он сидел на камне, сцепив больные руки, и ветер трепал его поседевшие волосы. «Гортхауэр придет. Он вернется, скоро вернется, обязательно. Скорее бы, так страшно, так тяжело… Хоть кто-нибудь… Гортхауэр, где ты, где же ты… Простил ли ты меня? Придешь ли?»

Тихий шорох осыпающегося щебня заставил его обернуться. Несколько мучительных минут они смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. Пришедший был высок ростом, золотые волосы пушистым облаком лежали на плечах, а серые глаза были полны надежды, мольбы и вины. Он был бос, потрепанная черная хламида подпоясана веревкой. Мелькор неотрывно смотрел в знакомое лицо, и радость в его душе мешалась с горечью.

— Здравствуй, — наконец, медленно произнес он.

Тот как-то нелепо быстро кивнул, словно дернул головой, сглотнул и ответил еле слышно:

— Здравствуй…

Он осекся, не смея вымолвить привычное «Учитель».

— Ну и как ты жил все эти годы? Сядь.

Он быстро сел на камень и, нервно сплетая и расплетая пальцы, заговорил, глядя куда-то мимо лица Мелькора.

— Я хотел тогда вернуться, правда, я не лгу. Мне было страшно, очень страшно, я боялся… Я уговаривал себя, что волен выбирать, ты ведь сам говорил. Я хотел жить! А потом, чуть позже, я испугался того, что я остался жить — один. Я вернулся — а тут одни мертвые. Я словно обезумел — звал, кричал, думал — хоть кто-то жив… Потом я хоронил их всех — много дней, много ночей. Всех звал по именам, всех знал в лицо… Я их похоронил.

— Где? — тихо, очень ровно.

Золотоволосый встрепенулся и, повернувшись, указал на северо-восток.

— Там. Это целое поле. Там ничего не растет — только маки. Черные маки, с красным пятном в середине. Поле маков… Они говорят, если слушать…

— Что было потом?

— Ничего. Где-то бродил. Сознание словно распалось надвое — я знал, кто и что я, но это словно спало. Как во сне — знаешь, что сон, а проснуться не можешь. Так и я. Люди подобрали меня — нагого, полубезумного, полумертвого от голода. Я жил у них семь лет. Потом ушел — я же не старею… Приходилось скрывать свою суть. Я много видел племен. Привык к людям…

— Как ты нашел меня?

— Я хотел тебя видеть. Я чувствовал тут, внутри, все, что было с ними… Что было с тобой… Я почувствовал — и пришел…

— Зачем?

Он замолчал, затем, набрав воздуха в грудь, быстро заговорил:

— Вымаливать прощение. Знаю, что трусость и предательство не простить, не стереть, но я же понял все! Я пережил… Я казнил себя каждую секунду, я больше не могу! Прости меня, скажи, что я не окончательный подлец, помоги мне! Вели искупить, вели умереть!

— Зачем? Разве после этого ты сможешь забыть? Или все оживут? Время вспять не повернуть, и ты не сможешь чувствовать себя, как тогда.

— Мне нужно твое слово! Скажи, что прощаешь! Скажи, умоляю!

— Я прощаю. Да я и не вправе ни карать тебя, ни винить. Зачем тебе нужно было мое слово… Я ведь сам тогда сказал… Просто…

— Просто — никто не ушел больше. Я знаю, не договаривай! Я ведь видел… Я и не смел надеяться на то, что ты… Мне нужно было лишь твое прощение. А я — я себя не прощу.

Повисло молчание.

— И чего ты хочешь?

— Позволь… позволь быть с тобой, помогать… Не гони меня…

— Я не гоню. Но пойми — мне тяжело видеть тебя. Больно.

— Понимаю… Ты просто велишь мне уйти. Тебе уже нет до меня дела. Что же, поделом мне…

— Ты не понял. Ты будешь со мной, но пока не рядом. И… не зови меня Учителем. Нет-нет, это просто чтобы не вспоминать…

— Да… Властелин мой. Я на все согласен. Тому, что я сделал, ты действительно нас не учил…

…В одеждах цвета запекшейся крови, в темно-лиловом плаще стоял он у врат Аст Ахэ, не решаясь войти. Его охватило сомнение: он-то был уверен, что верно сделал выбор, но слушать беседы Черного Валы с Владыкой Судеб — одно, а здесь — другое. Здесь нужно вершить, создавать, сражаться — а что он умеет?.. Ничего; только слушать и постигать, видеть и мыслить.

— Кто ты и зачем здесь?

Он поднял глаза:

— Артано?

Черный Майя жестко прищурился:

— Мое имя Гортхауэр.

— Да-да, конечно, — он радовался, что узнал. — Я помню, он рассказывал о тебе…

Взгляд Гортхауэра смягчился:

— О тебе — тоже… Войди, он будет рад видеть тебя, ученик Намо.

Он изумленно оглядывался по сторонам, поражаясь суровой красоте замка. Гортхауэр нес в руке светильник — чашу черного железа, в которой мерцало голубовато-белое пламя.

— Что это? Смотри — как звезда…

Ученик Мелькора немного смутился:

— Не знаю… Может, и правда звезда, может, нет — не успел спросить.

— Это он сделал? А как? — допытывался ученик Намо.

— Просто — положил ладонь на чашу и что-то сказал…

«Просто… Просто — зажег вот такую маленькую звезду на земле… Просто — решил изменить замысел Илуватара — один — и сделал это. Просто захотел — и мир стал иным…» Ученик Намо внимательно смотрел в лицо Гортхауэра — и видел в нем неуловимое сходство с Крылатым Валой. «И как же не понял сразу! Тот, кого в Валиноре называли Аулендилом, просто не был — да и не мог быть — созданием мысли Кузнеца. И не смог быть его слугой. Просто!»

Они вошли в тронный зал, и ученик Намо замер, пораженный. Он видел Мелькора, на коленях молившего о пощаде. Видел Мелькора в оковах с лицом, исполненным тоски и боли. По чести сказать, впервые он пришел к дверям каземата Черного Валы, пытаясь понять: почему его Учитель вообще снизошел до разговора с Врагом?.. Он видел Мелькора в холодной ярости, когда, сжимая в руке меч, тот покинул чертоги Владыки Судеб. Теперь же он видел Мелькора — Властелина.

…Эти камни в высокой железной короне — Сильмариллы? Но свет их был иным в Валиноре… Что за неведомое существо обвилось вокруг трона, положив голову ему на колени? Крылатая змея в чешуе из стали и черненого серебра, и глаза мерцают таинственным зеленоватым пламенем…

Мелькор поднялся, приветствуя гостя, и только тут ученик Намо увидел его руки.

«Что это?»

Мгновением позже понял: Сильмариллы.

«Не коснется их ни тот, чьи руки нечисты, ни тот, чье сердце таит злобу, ни смертный человек; но будут они жечь смертную плоть, что коснется их…»

«Но кровь и на тех, кто воевал против Мелькора, кто убивал его учеников; и разве чисты руки Ауле, ковавшего цепи, и Финве, короля-палача? Что сердце его таит злобу… Но я слышал речи его, и он не лгал; и я видел деяния его, и понял его: разве это — зло? И он Вала, бессмертный Айну…»

Почему-то вспоминался тихий глухой голос Мелькора, в котором звучала непонятная тоска: «Даже здесь я вижу звезды…»

«Спрошу потом. Не у него: наверно, ему тяжело говорить об этом. У Гортхауэра — его ученик должен знать…»

— Приветствую тебя, великий Вала, — ученик Намо почтительно поклонился.

— Приветствую тебя. Я рад, что ты пришел.

Крылатая змея легко и плавно — как течет вода — скользнула за трон, и, положив голову на подлокотник, объявила:

— А меня зовут Ломион, Дитя Сумрака.

Голос звучал немного не по-человечески, но не резал слух.

— Это дракон, — пояснил Мелькор, слегка улыбнувшись растерянности Майя. Дракон зевнул, продемонстрировав белые острые зубы:

— Они говорят — я еще маленький, — сообщил он, искоса поглядывая на Властелина.

За спиной ученика Намо Гортхауэр тихо рассмеялся.

…Когда они проснулись, им в глаза светило восходящее солнце, и они смеялись, увидев Великий Огонь и Великий Свет. И потому Эльфы назвали их племенем Солнца. Они не боялись Света, они не боялись Тьмы, ибо умели смотреть и могли видеть. Не думали о них в Валиноре, ибо чужими Валар были они — непонятные, свободные, дерзкие, любознательные. Слишком похожие на Проклятого. И никто не пришел к ним из Валинора. Тот, кто встретил их, носил черные одежды и прятал руки в складках крылатого черного одеяния. И они, увидев его, смеялись как дети, да они и были детьми. И впервые со дня казни Эльфов Тьмы Проклятый улыбнулся. Но улыбка покинула его точеное суровое лицо, когда он увидел Четверых. Он не спросил — кто они, он сразу это понял. Он не спросил о том, зачем они здесь — он и это понял. Он спросил одно:

— Куда вы хотите их вести? Чего вы хотите от них?

Не сразу он получил ответ — они робели. Айо выступил вперед и, поклонившись, ответил за всех:

— Великий Вала, мы не думали об этом. Они непонятны нам, но почему-то они нам дороги… Наверное, мы хотели бы просто быть рядом… Охранять… Просто любить их. В них есть что-то непонятное, одновременно высокое и печальное…

— Все истинно высокое печально, — негромко сказал Проклятый.

— Да, так… Они странны и притягательны. Валар учили Эльфов, но чему их научим мы? Я боюсь их учить и в то же время хочу этого.

— Незачем учить. Вернее, учить так, как учили Эльфов. Они все поймут сами. Они — Люди, и их знание выше, ибо оно будет не дано, а найдено. Они — выше Эльфов, ибо свободны, и у них есть выбор.

— Выбор? Между чем и чем? — спросил, очнувшись от немоты, Золотоокий.

Черный Вала внимательно посмотрел на Четверых, и что-то странное промелькнуло в его глазах. Уголок его рта дернулся, и вымученная кривая улыбка появилась на его лице.

— Поймете сами. Хотя и не Люди… — он говорил, словно сам с собою. — Арта меняет всех, даже Бессмертных. Выбор будет и у вас…

Он усмехнулся.

— Странные вы все-таки. Вы — не со мной, но и не против меня. Вы — не со мной, а идете моим путем. Вернее, не моим. Мы просто идем рядом… Не боитесь?

— Чего мы должны бояться? — встрепенулся Охотник.

— Например, меня. Или — тех. Ведь они могут принять вас за моих союзников. А за это карают жестоко, — это слово показалось ударом меча о щит.

— Великий Вала, мы ведь здесь давно и видели твои деяния, — мягко молвила Весенний Лист или, как называл ее на непонятном языке Золотоокий, Ити. Он говорил, что это означает все, что только что проросло, выглянуло из семени:

— Ты создаешь прекрасное, а это не может напугать. Это верно, что мы не с тобой, но мы не против тебя, скорее наоборот. Не беспокойся, мы не сделаем тебе зла.

Вала тихо рассмеялся.

— Благодарю тебя, прекрасная госпожа, ты прямо-таки успокоила меня. Теперь мне некого бояться. А то я очень вас испугался.

Он недолго говорил с ними. Был — и ушел, крылатый Черный Вала. И почему-то спокойно стало на душе у Четверых.

— Учитель…

Вала обернулся к Гортхауэру; по его лицу скользнула тень удивления — уж слишком странно звучал голос Ученика.

— Учитель… позволь…

Глаза Майя горели темным лихорадочным огнем. Мелькор поднялся, успокаивающим жестом положил руку на плечо Ученика. Тот вздрогнул.

— Да что с тобой? Говори.

— Не могу больше видеть… это… — Майя поднял руку, но отдернул почти мгновенно, не осмеливаясь коснуться матово поблескивающего темного, с неуловимым отливом в синеву, глухого браслета на запястье Валы. — Я попробую… снять… А раны, — он вскинул на Учителя умоляющие глаза, — раны я залечу потом, я умею, ты же знаешь…

— Это невозможно, — как-то хрипло ответил Вала.

— Нет, нет! Я думал… искал… Это же только железо! Смотри, — Майя показал узкую полоску металла, щерящуюся острыми мелкими зубцами, — ничто не устоит, даже камень — я пробовал… Позволь!

— Это невозможно, — повторил Мелькор.

— Почему?

Вала не смог ответить. Но — как убедить, если просто знаешь и не можешь объяснить?

— Позволь…

— Хорошо.

…Черный ветер качнул ветви деревьев, пригнул высокую траву. В следующую минуту человек устало опустился на землю и лег, подставив лицо мягкому свету звезд.

Слишком тяжело. Дорого обходятся валимарские украшения. Он грустно усмехнулся: никогда не думал, что можно отнять эту способность — летать.

Он не сразу поднялся. Было хорошо просто лежать в высокой траве, вдыхая горьковатый свежий ветер. Ветви деревьев тихо покачивались над ним, и шептали что-то звезды…

Здесь все было знакомо ему, хотя те деревья, что когда-то создал он для этих лесов, теперь упирались вершинами в небо — а он помнил их юными робкими ростками, едва доходившими ему до колена.

Он шел медленно и осторожно, вдыхая терпкий запах можжевельника, бережно раздвигая ветви молодой поросли. Листья были влажными от росы, и седые волосы его были осыпаны мелкими сверкающими каплями. Он собирал прохладные кисловатые розово-красные ягоды брусники: они приятно холодили ладони, и он чувствовал, как утихает боль…

Звери выходили ему навстречу из лесной чащи: странные, невиданные в Средиземье молчаливые звери, похожие на неясные чудесные видения, на призрачные колдовские фигуры, сотканные из лучей луны и тумана. Они не боялись его, и он улыбался им.

А потом появился Белый Единорог — первый из этого древнего рода, чьи глаза были похожи на зеленый луч, странный дар моря и заходящего солнца, по преданиям делавший людей счастливыми. Единорог помнил его и, подойдя, положил голову ему на плечо. Зажмурил огромные удлиненные глаза, когда осторожная рука провела по его гордой шее.

«Ты помнишь?..»

«Да. Только ты был другим, Крылатый».

«Я изменился».

«У тебя печальные глаза, а волосы совсем белые… Что с твоими руками?»

«Не надо, малыш», — длинные пальцы перебирали шелковистые пряди гривы Единорога.

«Куда ушли твои ученики, Крылатый? Я давно не видел их…»

«Не надо».

«Люди, пришедшие сюда, похожи на них. Они умеют говорить с нами».

«Я знаю».

«Ты мудр, Крылатый. Ты останешься?»

«Нет. Я должен вернуться».

«Зачем? Ведь тебе больно…»

«Я должен».

Единорог вздохнул. Его дыхание было похоже на прохладный ветер, несущий аромат горьких трав.

Вместе они дошли до Долины Белых Ирисов. Крылатый долго стоял на берегу реки, склонив голову. Когда-то он создал эту колдовскую долину с мыслью, что его ученики будут приходить сюда, и не мог понять, почему здесь царит такая печаль… Единорог пошел вперед, но обернулся.

«Идем со мной».

Крылатый покачал головой.

«Идем. Долина исцелит от боли — ведь ты знаешь это, ты сам сделал так».

«Нет. Благодарю тебя. От этого не исцелить… Прощай».

«Прощай, Крылатый…»

Волны крупных цветов сошлись за ним, колыхаясь, словно от легкого ветра.

Они называли эту вершину — Горт Элло, Вершиной Звезды. Черная, как непроглядная ночь; высокая, как Скорбь; острая, как клинок, приставленный к горлу неба… Нет, конечно в их песнях не могло быть такого: «клинок». Это — только его мысли.

Здесь стоял его дом. Дом. Он невесело усмехнулся: по сути, у никогда не было дома — не станешь ведь думать так о каменном замке… Он редко бывал в доме — и все же возвращался сюда, когда боль воспоминаний становилась слишком сильной, чтобы утаить ее от Людей Надежды.

Он шел по прозрачному светлому осеннему лесу — рассвет встретил его в дороге, и печальное солнце цвета молочного янтаря, затянутое облачной дымкой, стояло сейчас высоко над горизонтом.

Золотисто-коричневый шуршащий ковер листвы стелился ему под ноги, можно было идти долго, не думая об отдыхе, но он все-таки опустился на покрытую пружинящей палой хвоей землю в тени темных лап вековой ели. Медленная поздняя осенняя бабочка устало опустилась ему на колено и замерла, греясь под лучами бледного солнца; так тихо, что слышно, как шуршат, чуть вздрагивая, черные с отливом в зеленый металл крылья…

Крылья. Он почему-то не подумал об этом. Наверно, живя среди людей, привык считать себя одним из них, да и просто хорошо было — идти и идти, вдыхая горьковатый запах сухих листьев.

Осторожно, чтобы не спугнуть, он протянул к бабочке руку. Она повела усиками и медленно перебралась к нему на пальцы, цепляясь за кожу тоненькими лапками. Он усадил ее на плечо, и она снова замерла, распластав крылья — черно-изумрудная брошь.

Он пошел вперед — медленно, но уже не останавливаясь, лишь на мгновение задержался у молоденькой рябинки, чтобы сорвать несколько кораллово-красных ягод. У ягод был вкус осени — горчащий, с кислинкой; вкус дороги без возврата и светлой печали.

На исходе дня он пришел к Долине Ирисов. Странно было видеть белую пену поздних цветов — будто снег выпал. Ветерок донес легкий неуловимый запах — и, словно это придавало сил, бабочка взмахнула крыльями, еще раз, и еще, и, вспорхнув с его плеча, медленно полетела в долину.

Крылья.

Черные, как непроглядная ночь, они медленно распахнулись за его спиной, наполняя душу отчаянно-счастливым чувством полета и ледяного ветра высоты, бьющего в лицо. Он замер, полуприкрыв глаза; крылья резко рассекли воздух — боль ударила в плечи двумя острыми клинками, и он сразу понял все. И с глухим стоном медленно опустился на землю, уткнулся в нее лицом, все еще не находя сил поверить…

«Вот и все». Больше — мыслей не было. Он скорчился на земле, только теперь ощутив ее предзимний холод, вздрагивая всем телом, не в силах встать. Острые бурые хвоинки кололи лицо; он медленно перекатился на спину и замер, глядя в высокое и уже недоступное небо. Чувство смертельной усталости и опустошенности охватило его. Сам себе он казался сейчас сухим листом, лишь на несколько мгновений ощутившим радость полета — и, став землей, забудет ли это…

Вот и все.

Он лежал, раскинув руки — ладонями вверх.

Небо потемнело, зарядил мелкий дождь, затянул тонкой кисеей Долину и лес, сделал дальние горы похожими на низкие кучевые облака… Он лежал, не шевелясь — не было сил даже поднять руку, стереть с лица холодные капли. Вскоре морось и вовсе прекратилась, небо расчистилось, и показались первые звезды.

Так и будет. Арта выпьет его до капли, как земля пьет этот недолгий дождь. На что нужна чаша, если нечем наполнить ее вновь? Наверно, уже не будет ни больно, ни страшно: останется только это чувство звенящей пустоты — пустоты, которую нечем заполнить. И куда, зачем тогда идти ему, что делать с бесполезным своим бессмертием…

А ночь смотрела на него ясными и печальными глазами звезд, и помимо воли он начал вслушиваться в ту Песнь, которую никогда не узнаешь до конца, даже прожив тысячи лет — загораются и гаснут звезды, рождаются и умирают миры, а Песнь живет…

Он медленно поднялся, постоял, вытряхивая запутавшиеся в волосах хвоинки и, осторожно ступая по живой земле, пошел по краю Долины, пытаясь различить в Песне Арты отдельные мелодии — гор, цветов и трав… На этот раз Белый Единорог не вышел ему навстречу. Ничего, он останется на ночь в доме Наурэ и уйдет на рассвете, простившись с Учеником, с Долиной, с Единорогом, с этой землей… И ему мучительно захотелось хотя бы эту, последнюю ночь провести не в одиночестве: он ускорил шаги, чтобы быстрее добраться до узкой змеящейся тропинки, ведущей к дому в горах.

Дом был пуст. Он понял это сразу, еще не успев подняться на порог; понял, несмотря на то, что в окне мерцал маленькой звездой магический светильник. И все же вошел.

…Голубовато-белое пламя в хрустальном кубке, до половины исписанный лист пергамента на столе… Он склонился над рукописью. «Трава алгелэ листья имеет узкие и заостренные, густо-фиолетовые, с серебристыми прожилками. Цветение начинается с пятого дня знака Йуилли; цветы мелкие, собранные в колос, бледно-фиолетовые, подобные звездам о семи лучах, запах имеют сладковатый; семена небольшие, исчерна-красные. Отвар из цветов и молодых листьев помогает от грудных болезней и кровавого кашля. Полную силу цветы имеют при первых вечерних звездах знака Тайли; семена же, растертые и смешанные с соком ягод ландыша, успокаивают сердечную боль. Время для сбора семян — первые два часа пополудни трех последних дней знака Тагонн, но лишь при погоде сухой и солнечной…»

На этом манускрипт обрывался.

Он постоял посереди комнаты, раздумывая, не оставить ли что-нибудь на память. Нет, не нужно; Наурэ огорчится, узнав, что они разминулись.

«Прощай, Ученик».

Он вышел, притворив дверь. Тропа уводила дальше в горы, поворачивая на юг. И с каждым шагом все отчетливее становилось чувство тревоги.

Остановился на краю обрыва: тропа резко сворачивала вправо, на закат, вниз уходила острыми уступами скальная стена. Его охватило жгучее желание еще раз распахнуть бессильные больные крылья — хотя бы несколько мгновений полета, ветер примет и поддержит его, не может не поддержать — всего несколько мгновений, так мало — снова, в последний раз испытать это щемящее чувство… Преодолевая режущую боль, он распахнул крылья — ветер ударил в них, как в паруса, словно отталкивал от края пропасти, хлестнул по глазам, заставив зажмуриться.

«Учитель…»

Ортхэннэр?..

«Учитель, я ждал тебя, я жду тебя — столько лет… мне иногда кажется, что ты не вернешься, и тогда становится холодно и пусто, как ребенку, заблудившемуся в ночном лесу, продрогшему и обессилевшему… Мне был неведом страх — а теперь я боюсь, что ты не возвратишься. Я никогда не смогу сказать тебе этого — но если бы ты знал, если бы ты слышал меня сейчас, Учитель… Столько людей в твоем замке — а мне холодно и пусто, так одиноко, словно стою на равнине под ледяным ветром, и ветер летит сквозь меня — если бы ты мог услышать, если бы ты знал, как я жду тебя — бесконечны часы Бессмертных… Я знаю, ты там, где нуждаются в тебе, а потому даже наедине с собой не смею сказать, как ты нужен — мне… Я жду тебя — возвращайся, Учитель…»

Он прижался к камню щекой, вслушиваясь. Нет, больше ничего. Только горное эхо донесло — тень слова, шепот ветра, шорох осыпи — «Учитель…» А может, показалось.

Он пошел вперед — ощупью, не сразу решившись открыть глаза.

Ангбанд, Железная Тюрьма, оплот зла. Удушливый дым, вызывающий в воспаленном мозгу кошмарные, лишающие разума видения, вьется над Тангородрим — над горами, чьи обломанные ядовитые клыки впиваются в истерзанное небо. Кто вернется назад из тех, за кем с лязгом сомкнулись железные челюсти Врат Ангбанда? Страшны мрачные подземелья, подобные лабиринтам, где лишь звон тяжелых мячей и хриплый лай команд, да горестные стоны узников. Здесь обитель порождений бездны, Орков; здесь измысливают чудовищные мучения для пленных, пытки, ломающие тело, калечащие душу, сводящие с ума. Здесь царство ужаса и ненависти. Здесь оплот того, кому неведомо милосердие, для кого честь — лишь пустой звук: Черного Врага Мира, Моргота.

Во все века, во всех землях находятся неуемные непоседы, те, кому не дают покоя вопросы — а что за тем холмом? за этими горами? в тех лесах?.. Во все века, во все времена они уходят из дома в дорогу; не Странники, которым должно узнать и вернуться, не скитальцы, которым возвращаться некуда: их люди называют — бродягами. Таким и был Халдар из дома Хадора.

Бывал он во многих людских поселениях; забрел однажды и в Нарготронд к государю Финроду… Но дорога бродяги похожа на капризную и своенравную женщину: никогда не знаешь, что выкинет в следующий момент. Эта дорога и привела Халдара за Северные Горы. Ничего особо хорошего увидеть здесь он не ожидал: по слухам, за Эред Энгрин, как называл эти горы Старший Народ, лежали мрачные края, населенные невиданными чудовищами и дикарями, что, пожалуй, и похуже всяких чудовищ будут. Но по дороге никого не попадалось — ни чудовищ, ни людей, — зато зверья и птиц хватало, а в лесах было полно грибов и ягод. Леса как леса, ничего особенного — разве что зверье непуганное; да еще эта долина между двумя небольшими речушками… Он наткнулся на поросшие мхом камни — развалины моста, — и ведь дернуло же любопытство проклятое, переплыл речной поток, добрался-таки на тот берег. Ну, непохожи были эти места ни на что из того, что видел прежде. Добрался — понял, чем.

Весь берег зарос высоким — по грудь — чернобыльником, а кое-где пробивались маки — небывалые, бархатисто-черные, с темно-красным пятном в чаше цветка. Ни зверя, ни птицы. Тихо. Пусто. Но опасности он здесь не чувствовал, только неясную печаль, а потому решил еще чуть-чуть побродить. Видел седые ивы на берегу, видел черные тополя и яблони — яблони без единого плода, яблони, чьи ветви были похожи на искалеченные руки, в безнадежной мольбе протянутые к небу. Боги светлые, как же тихо…

Он и не заметил, как стемнело. С берегов потянулся медленный туман, плыть назад ночью не хотелось; Халдар с тоской подумал о дорожном мешке, который оставил на том берегу под камнем. Хорошо хоть звери не откопают. А в мешке — вяленое мясо и еще оставалось немного сухарей; однако ужина явно не предвидится — ничего, наверстаем упущенное за завтраком… Он с удивлением понял вдруг, что о еде подумал больше по-привычке: голода не чувствовал. Да что ж тут такое, колдовство, что ли? Чары? Может, и не надо бы здесь ночевать, ну, да ладно…

Халдар завернулся в плащ и прикорнул у корней старой яблони.

Наверное, Гэлторн был прав, попросив позволения быть в пограничной страже. Люди там часто менялись и — хотя это звучало кощунственным — часто гибли, и вряд ли кто мог прожить столь долго, чтобы заподозрить, что Гэлторн не человек.

То были годы бдительного мира. Люди, для которых этот мир растянулся на жизнь нескольких поколений, уже привыкли к относительно спокойной жизни и не верили, что он может рухнуть. А, может, просто не понимали смысла войны. Впрочем, разве можно понять жалким смертным высокие цели любимых детей Единого?

«…Дошли до меня, Властелин мой, вести о том, что верховный король Нолдор Инголдо-финве не так давно возжелал поднять всех подданных своих против тебя. Однако не было в том ему поддержки, особенно от сыновей Феанаро. И все же это сильно тревожит меня, ибо означает лишь то, что война не за горами. Теперь надо готовиться к отражению нападения. Знаю, что не в твоем это обычае, да и не смею советовать, но я бы ударил первым…»

— Брат!

Его пришлось окликнуть еще раз, прежде чем он оторвал взгляд от уже пустого серебряного кубка.

— Айканаро, о чем ты опять задумался? Ты что, не слушаешь меня?

— Нет, почему же, — неспешно ответил князь, медленно поднимая звездно-ясные глаза. — Я все слышал. И думал я именно о твоих словах, государь и брат мой.

— И что ты скажешь?

— Только то, что ты прав. Равно как и государь наш Инголдо-финве. Моргот уже зализал раны, и затишье отнюдь не свидетельствует о его слабости. Он явно готовит удар. Нам, в Дортонион, это видно лучше, чем кому-либо другому. Воздух тяжел от надвигающейся беды, и тени длинны. И трижды ты прав в том, что мы должны объединиться и нанести удар первыми. У нас достанет сил — было бы единство.

— Его-то и недостает… Но, может, все-таки мне удастся убедить сородичей, — Финрод тяжело и мрачно произнес это слово. — Людей мне уговаривать не приходится — они готовы биться.

— Может, и удастся. Кто не знает силы слова златогласого и златоустого Финарато! — Айканаро слегка усмехнулся; что-то язвительно-горькое таилось за этой усмешкой.

— Я чем-то обидел тебя, брат?

— Нет, государь. Я просто говорю, что ты умеешь убеждать. Только это.

Повисло неловкое молчание. Владыка Нарготронда долго смотрел на своего младшего брата. Он и Ангарато — младшие — были любимцами всей семьи. Даже сейчас Финрод думал о нем с потаенным сочувствием старшего — как о мальчике. Мальчик… Высок, как и все в роду Арафинве. Широкоплеч, а в поясе узок и гибок, словно девушка. Как-то сестрица Нэрвен шутки ради опоясала его своим пояском — так сошелся. Мальчишка зарделся и убежал… Мальчишка… Недаром ему дали огненное имя. Брови Феанаро — почти сходящиеся к переносице, словно знак злого рока рода Финве. И огненно-золотые волосы, длинные, чуть не до середины спины — негаснущий огонь Золотого Древа Арафинве. Весь какой-то острый, с надрывом во всем своем облике — и резкость движений, и ранящая острота длинных ресниц, и — как молния — удар взгляда сияющих глаз. И совсем не юношеский твердо сжатый рот с горькими складками в углах губ.

— Так и не можешь не вспоминать? Не можешь простить? — тихо спросил Финрод.

Снова — всплеск звездного пламени из-под черных ресниц:

— Что и кому мне прощать? Не вспоминать… Я Элда, брат. А мы лишены милости забвения. И не тебе рассказывать об этом.

Финрод отвел глаза, стиснув зубы. Больно бьет… Наверное, из-за своей боли не видит, что делает. Страшное горькое воспоминание — эти спокойные глаза, прекраснее которых нет ничего на свете. Этот чарующе-бесстрастный голос… «Я не нарушу воли Короля. Я не могу уйти. Но у ног Его буду молить о милости к изгнанникам. Прощай, Финарато…» Прощай… Он тряхнул головой:

— Сейчас война, брат. Думай об этом.

— О! Если бы я был из дома Феанаро… Но ведь и ты не ради войны пришел в Эндорэ. Война — это лишь налет на стали жизни. А жизнь выше войны. И вот о ней ты велишь мне не думать? Да плевать мне на эту клятву, на эти, в конце концов феаноровы, камни! И будь они тысячу раз благословенны — иначе я не узнал бы, каково это — любить. Я не встретился бы с Андрет.

— Брат… брат, ты не должен, не должен думать о ней!

— И это ты мне говоришь, Атандил, Друг Людей? И ты тоже считаешь, что Смертная не пара Нолдо? — Айканаро резко поднялся из-за стола.

— Нет, ты меня не понял, брат. Мы просто разные. И нашей крови не смешаться. Разве что в бою. Так воду не смешать с маслом, даже если растопить его.

— Да о чем ты говоришь! Ты же сам знаешь — Элда любит один раз и на всю жизнь, и того, кого ему суждено любить! Значит, я, Элда, и она, Человек, — мы суждены друг другу! Значит, мы не разные, пойми же это!

— Хорошо, хорошо, брат… Но подумай сам — она недолговечна. Скоро поблекла бы ее красота, а ты остался бы юн. Каково было бы ей? Ты разлюбил бы ее. Даже если не сказал бы этого — разве так тяжело понять? Разве это не унижение — сознавать, что ты ждешь, пока она умрет?..

— Нет! Нет, тысячу раз нет! Разве те фэар, которым суждено слиться, не питают друг друга? Разве я позволил бы ей постареть? Нет. Я сильнее, я не дал бы ей угаснуть!

— Ты сильнее, верно. Но не забывай — не зря дано тебе огненное имя, Ярое Пламя. Вспомни — фэа Куруфинве сожгла его мать, а она была из Элдар! Так и ты сжег бы ее.

— И сгорел бы сам! Моя фэа иссякла бы, но мы умерли бы вместе…

— Умерли, говоришь? Ты, кажется, забыл о Даре Единого, брат. Да, вы ушли бы оба. Но ты сам говорил — ты сильнее. А у Элдар и Атани разные пути там. Говоришь — суждены друг другу и в жизни, и в смерти. И оба страдали бы оттого, что вашим фэар больше не слиться никогда. Но ты — Элда, мужчина, ты сильнее, а она — слабая смертная женщина! Что было бы с нею, какие муки приняла бы она?

— Дар… Скорее, это дар Моргота, если этот дар разлучает тех, что должны быть вместе!.. Нет, я не отпустил бы ее. Я обнял бы ноги Намо, я сказал бы — ты Владыка Судеб, так не препятствуй же нашим судьбам слиться в одну! Так суждено, так должно быть! Я сказал бы — нет крови сородичей на руках моих, а свое ослушание разве не искупил я тем, что до конца бился за правду Валар, что претерпел и смерть, и потери, и страдания, почти сравнившись в этом со Смертными? Я сказал бы — суди меня, покарай меня судьбою Смертных, пусть я не буду знать своего пути, пусть уйду во Тьму — но ради нее, Владыка, ты же любишь всех Детей Единого, ради нее — позволь мне идти с ней, она не выдержит одна!

Он, тяжело дыша, повернулся к Финроду — больные глаза полны безумного света:

— Брат, может, это вовсе не дар Единого — наше бессмертие и память? Может, это кара? Или — мы прокляты?..

— Сядь! — резко крикнул король, ударив кулаком по столу. — Сядь и слушай. Ты вынуждаешь меня говорить о слишком сокровенном, Айканаро. Да, я виноват перед тобой. Я убедил тебя тогда, вернее, заставил покинуть эту девушку…

— Да, верно! Странная же у тебя приязнь к Людям, Атандил! Ты любишь их снисходительно. Жалеючи. Свысока. А я любил ее, как равную…

— Перестань! Ты же мужчина — так умей стиснуть сердце в кулаке! И слушай — я твой старший брат. Я твой король. Не горячись, Ярое Пламя. Успокойся.

— Слушаю тебя… Прости, брат. Я слушаю.

— Так вот. Это было, потому что я все время вспоминал — «в них слишком много от Моргота». И — не мог, и не могу этого понять! Ведь сказано — Дети Единого, и никто из Айнур не ведал о нас, доколе Отец не дал им сего видения! Так откуда же это — «от Моргота»? Или не все было так? Брат, я боюсь своих слов — но, мне кажется, Люди — Старшие Дети. Только вот чьи… Дар Эру, говорят нам — но смерти Арда не знала, доколе не принес ее Моргот! Так чей же это дар? И не было ли так — мы сотворены бессмертными, чтобы отдалить нас от творений Врага, Смертных? Может, так было, и не зря именно он рассказал нам об Атани? Но что же делать с собой — ведь я люблю их, брат. Меня тянет к ним как к утраченным и вновь обретенным братьям. И они, с тьмой в душе своей, сражаются на нашей стороне, против Тьмы! Против своих же! Да, есть и у нас усобицы, но Элдар всегда были на стороне Света, никто ради мести не продался Тьме! А они… И не становятся Орками, как мы. Я уже ничего не понимаю, брат. И пойму ли? Я путаю местами доброе и злое. Если смерть — Дар, дающий свободу, то чей? И почему он не дан нам, рыцарям Света? Если это кара, то почему мы, братоубийцы, ослушники, не осуждены на недолговечность и старость? Почему даже наша смерть — игра? И за что же тогда покарали Людей, за какой грех отцов платят дети? Я хочу знать, брат. Только, боюсь, одни не скажут мне, а у другого не спрошу — я.

— Почему же? Сдается, он не обошелся бы с тобой, как с Майдросом, ты же внимательнее всех слушал его — разве не так?..

— Я Элда. Я Нолдо. Я внук Финве и племянник Феанаро. Он мой враг. Потому я и не хотел тогда, чтобы ты был с Андрет. Мне казалось, что мои мысли — из Тьмы. Оттого что я был с Людьми слишком долго. А быть рассеченным надвое — нельзя. По крайней мере, нам, Элдар. И я избрал Свет. Я не знаю, как в Людях уживаются две силы: для нас это невозможно. Видишь теперь, что со мной? Я не хотел такого для тебя.

Айканаро невесело рассмеялся.

— Не хотел боли для меня, не хотел боли для Андрет… Брат, неужели ты не понял — не в твоей это воле? Она ведь все равно любит меня, хоть я и бежал… И все равно нам страдать там, за Пределом Жизни, ведь нашим фэар уже никогда не слиться! У нас был только один случай — в этой жизни. О, если бы только она забыла, возненавидела меня!

— Я говорил с ней.

После недолгого молчания Айканаро глухо промолвил:

— Как она?

«Она чудовищно стара. Она уродлива. Она страшно одинока. Она любит тебя…»

— Она прекрасна и молода, как прежде. Она любит тебя. Видит Отец, Айканаро, это правда! Что за дело до ее дряхлой плоти, уродливой оболочки, в которой скрыта ее душа? Она — юная девушка с холмов. Она любит тебя, Айканаро…

— Какой же я трус… Послушный малодушный трус… Мне все равно, что будет со мной, но что я сделал с ней? Ведь у нее одна жизнь, ей уже ничего не повторить…

— Брат, это не твоя вина.

— Ты умеешь убеждать, государь. Но только не сейчас.

По исчерна-серой равнине, загоняя коня — вперед, вперед, вперед — пепел заглушает частый перестук копыт. Серебряная стрела — всадник; лазурный плащ бьется за плечами — на север, на север, на север…

Никто не ждал, что Инголдо-финве, верховный король Нолдор, отправится сюда один. Он научился владеть собой — когда-то именно это делало его в собственных глазах выше порывистого и яростного Феанаро. Он надеялся, что отец думает так же. В глубине сердца гордился тем, что в его лице не дрогнул ни один мускул, когда, во власти белого гнева, Феанаро приставил к его груди острие меча. Сталь легко пропорола тонкое полотно рубахи, и из крошечной ранки выступила капля крови… Так же внешне спокоен был Нолофинве, когда небо над далеким берегом Эндорэ вспороли ярые сполохи пожара, хотя первым понял — горят корабли. И в бесконечную ночь Великого Исхода Нолдор во льдах Хэлкараксэ ни разу не дал он стону сорваться с губ. Даже когда умирала Эленве, и Тургон распростерся над ее телом, содрогаясь от глухих рыданий. Она не проронила ни слова упрека — только смотрела печально, большеглазая умирающая птица, смотрела — даже мертвая… Слова были не нужны: виновен был он, предводитель. Но он не повернул назад… Ее могила — там, во льдах. Некому было оплакать ее — не было сил. Холод выжег слезы. Он стискивал зубы и шел вперед, а над его головой зловеще-праздничными знаменами колыхались полотнища ледяного огня. Не позволял себе думать ни о чем, кроме одного: выжить. Выжить, чтобы отомстить.

Лишь один раз он дал волю чувствам — когда стоял над телом отца, и слезы, кровавые в отблесках факелов, текли по лицу, и все, все видели это… Он не стыдился своего горя, но гордость заставляла ненавидеть за это Врага едва ли меньше, чем за гибель отца. И когда Феанаро выкрикнул слова клятвы, меч Нолофинве первым взлетел к небу. Он не клялся вместе с сыновьями Феанаро: он молчал. Но в тот час боль и ненависть пересилили затаенную неприязнь к старшему брату…

…Дробный перестук копыт — на север, на север, на север… Серебряная звезда в колдовском сумраке — Инголдо-финве. Король Инголдо-финве — какая насмешка! король без королевства, король, чье слово — пепел на ветру… Он не надеялся победить бессмертного Валу; но лучше пасть в бою, чем ждать, пока псы — Моргота затравят его, как красного зверя. Ярость, ледяная ярость — холоднее льдов Хэлкараксэ: на север, на север, на север… Конь споткнулся — дурная примета; но король лишь стиснул зубы — вперед… Только кружит в тяжело нависшем над Ард-гален свинцовом небе — огромный орел, Свидетель Манве.

Всадник резко осадил коня, спешился — холодный чистый звук боевого рога разорвал мертвую тишину, эхо подхватило слова:

— Я вызываю тебя на бой, раб Валар, повелитель рабов!

Он не слишком надеялся на честный бой; глупо было бы верить в благородство Врага. А потому, когда навстречу ему вышел медленно и спокойно — один, король еще успел удивиться, прежде чем услышал:

— Что тебе нужно от меня, Нолдо?

Вала говорил спокойно и горько; какая-то усталость чудилась за этими словами — бесконечная усталость Бессмертного.

Финголфин ответил не сразу. Словно, выкрикнув слова вызова, растратил весь свой гнев — внезапно он ощутил безразличное спокойствие, и даже мысль о предстоящем поединке не вызывала в нем более прежней радости — жгучей отчаянной радости обреченного. Все осталось позади, в другой, прошедшей жизни — смерть отца, кровь Алквалондэ, ледяной оскал Хэлкараксэ, победы и поражения, радость и отчаянье; все, что было — бесполезный ненужный сор, пепел под ногами. Нет больше ничего: только он — и Враг. Последний бой, последний подвиг — да и подвиг ли? и — что проку в посмертной славе?..

— Ты бросил мне вызов — я здесь. Чего же тебе нужно от меня?

С тем же горьким спокойствием:

— Я пришел взять виру за смерть моего отца. И ты заплатишь мне, Моргот — своей кровью.

— Мне не нужна твоя смерть.

Король коротко усмехнулся:

— Сначала нужно убить меня.

— Ты думаешь, мне это не под силу?.. Но я о другом: разве ты не желаешь мира для своего народа… Инголдо-финве?

— Я ненавижу тебя, — ровно и устало. — Ты убил моего отца. Я пришел мстить.

— Мои ученики были казнены по слову Финве. И Гэлторн умер на моих руках — помнишь его? И все же…

— Разве твой прихвостень не передал тебе мое слово? — снова усмешка. — Думаю, у него хватило времени.

— Тебе не следовало так говорить, — глухо молвил Вала. Взвесил на руке черный щит, резким движением отшвырнул его в сторону — слишком тяжел для больных рук:

— Ты хотел поединка?

Финголфин молча поднял меч.

В опустошенном Дортонионе хозяйничали Орки, выслеживая рассеявшихся по лесам беглецов-Нолдор, уничтожая их с бессмысленной жестокостью. После поединка с королем Финголфином Мелькор немногое мог сделать — только посылать отряды Людей, чтобы остановить озверевших от крови Орков.

Гортхауэр редко теперь покидал Аст Ахэ. Встречавшиеся с ним люди отводили глаза. Он был страшен. Взгляда его не мог выдержать никто, и даже Учитель сейчас не смог бы остановить его. Он готовился к новой войне.

Птица будет рваться в небо, даже если крылья сломаны. Так и мастер, даже с искалеченными руками, останется Мастером. Он еще мог творить, хоть и по-иному, но так хотелось не сотворить — сделать… Руки помнили все, но каждое прикосновение отдавалось в них болью. И все-таки он снова и снова шел — сюда, в мастерскую, заставляя себя забыть о сведенных судорогой пальцах.

Он никогда не оставлял себе своих вещей. И ту, первую свою лютню подарил одному из менестрелей. И она сгорела в огне. Он тогда поклялся больше не создавать такого — и легко было бы сдержать клятву, с такими-то руками, но — нарушил ее.

Потому, что нельзя убить музыку, живущую в твоем сердце, и так хочется, чтобы ее слышал не ты один.

Но никто еще не смог сделать инструмента, который пел бы так, как хотелось ему.

И вот теперь…

Корпус был легким и плоским, непривычной формы; узкий гриф прочерчен серебристыми нитями-лучами четырех струн. Он погладил гриф и бережно взял странный, покрытый исчерна-красным лаком инструмент в руки, заметив вдруг, как дрогнули пальцы. Он долго откладывал эту минуту — боялся, что это, новое, не станет, не сможет петь. Правая рука легла на маленькое подобие слабо изогнутого лука из темного дерева с серебристо-черной, слишком широкой для лука тетивой. Он глубоко вздохнул, прикрыл глаза и коснулся струн…

Песня была — о тех, ушедших, которые, как бы горько это ни было, быть может, были ему в чем-то дороже людей… Наверно, потому, что были — первыми. Были — его народом. Были.

…И павшие с неба звезды расцвели черными маками: лишь одного цветка не было среди них. И сбитые птицы черными звездами падали в алмазную пыль…

Он никогда не говорил об этом: что проку? боль не перестанет быть болью, а вина — виной: Бессмертным не дано забывать. Он не умел и не мог плакать по ним, но эта музыка была — как слезы: не вернуть. И ничего, кроме скорби и горькой памяти, не было в ней: ни ненависти, ни гнева. Он играл, не ощущая боли в пальцах, не ощущая ничего, растворившись в этой невероятной музыке…

Из «дневника» Маэзроса:

…Ну, и кого проклинать теперь? Неужели все Элдар настолько тупы, что не видят того, что Враг передавит нас всех поодиночке? Неужели нельзя забыть о своих распрях сейчас, для более высокой цели, чтобы разобраться во всем потом, после победы? А я уверен — вместе мы победим.

Ородрет отказался сражаться под моим знаменем, все из-за братцев моих — Келегорма и Куруфина. Удрали, оставив меня и Маглора драться с Орками, да еще пытались захватить власть в Нарготронде, благо Финарато погиб. Этот сладострастный красавчик Келегорм никак не мог позабыть своих наложниц, что бросил на волю Орков в Химладе. Ему еще и дочь Элве понадобилась. Элве отказался присоединиться к нам. Эти глупцы еще додумались требовать — от Элве! — чтобы он отдал им Сильмарилл и немедленно выступил с ними против Моргота. Как бы не так. Здесь я очень хорошо понимаю Элве и полностью на его стороне. Они пригрозили, что убьют его. Что ж, попробуйте, милые братцы…

Он сидит на обломке белого камня у расколотой чаши фонтана. Длинные чуткие пальцы машинально перебирают жемчужины в хрустально-прозрачной воде. Чудовищная тяжесть легла на плечи.

«…Мы освободили силу, с которой нам не совладать…» Снова прикосновением раскаленного железа обожгло это — «мы». Он содрогнулся, вспомнив застывшее лицо Учителя и хриплое: «Спеши!..»

Не успел.

…Воины Черного Отряда склонились над умирающим. Прерывистое дыхание кровью клокочет в горле, рассечен светлый доспех на груди. Сражался до конца: воины насчитали двенадцать трупов Орков.

Кто-то приподнял голову Эльфа, кто-то поднес к его губам воду в шлеме вороненой стали. Он закашлялся, открыл подернутые предсмертной дымкой глаза. Видно не сразу понял, кто перед ним — попытался улыбнуться бескровными губами. Потом взгляд его прояснился — и в тот же миг обрел остроту и твердость стали.

— Морготовы твари! Убийцы! Будьте прокляты! — с невероятной силой ненависти выдохнул Эльф. Тело его бессильно обмякло, кровь перестала течь из ран.

…Он вспомнил восторженного мальчика-странника, что рассказывал о серебряных башнях, о белых, как лунный свет, стенах, о вьющихся светлыми лентами дорогах, сбегающих к пристани, о фонтанах, похожих на морские раковины, полные жемчужин, о легких лебединых кораблях…

Теперь он видел это сам. Развалины серебряных башен, разрушенные стены, залитые кровью белые плиты дорог и камни пристани, пылающие корабли…

…Они торопились, загоняя хрипящих коней. Кто заступит дорогу черному вихрю, кто остановит стремительный северный ветер — молчаливых, как смерть всадников, чей предводитель — Гортхауэр, Повелитель Воинов? Стаей черных птиц, темным пламенем над спящей землей неслись к югу воины Аст Ахэ.

«Мы посланы Учителем…»

И отступили стражи Севера, давая дорогу.

«Воля Мелькора».

И спешивались черные конники, отдавая им коней.

«Приказ Владыки».

Пришедшие с Востока склонялись перед ним, давая им ночлег и еду, с благоговением и надеждой вглядываясь в суровые лица.

Они опоздали лишь на несколько часов.

Здесь не было речи о справедливости, чести, милосердии. Здесь сводили извечные счеты с Эльфами их братья по крови, Орки. Синдар защищались отчаянно, но Орков было больше, много больше… Они были пьяны от крови, и некому было остановить их. Они не щадили никого, и их диким воем был полон воздух…

…Быстрее, быстрее! Стремительнее северного ветра летели вперед черные воины, и крыльями развевались за их спинами плащи, и выпущенной из лука стрелой несся впереди на не знающем усталости легконогом коне — Ученик, Крылатая Ночь, Повелитель Воинов, Меч Мелькора — Гортхауэр…

Ледяная сталь — глаза Эльфов. Те, кто отражал натиск полчищ Орков у Гавани — были обречены, но никто из них не сдвинулся с места. Потому что там, за их спинами, бежали к кораблям женщины и дети, несли раненых; и нужно было продержаться эти бесконечные минуты, чтобы те, кому суждено спастись, успели поставить паруса и поднять якоря…

…Они пронеслись как тени по немым улицам — только стук копыт громом отдавался в оглушительной мертвой тишине. Они ворвались в гавань, когда из ее защитников в живых не осталось почти никого. И горели белые корабли, и сгустки пламени, шипя, гасли в воде, которую багровые отблески пожара окрасили в цвета крови. Двое всадников, не спешиваясь, натянули луки — и, не успев добраться до корабля, рухнул на камни Орк, а пламя факела весело плясало, отражаясь в черных зеркалах кровавых луж…

Эльфы не поняли, что произошло. Они видели каких-то всадников, и у многих сердца стиснуло предчувствие неотвратимой беды — пришло подкрепление, все кончено… Но среди Орков вдруг возникло замешательство, и Эльфы получили несколько драгоценных минут отсрочки…

…И покинули Лосэлеллонд, последнюю гавань Кирдана на берегах Белерианда, белые корабли, скорбные птицы моря, оставляя за собой разрушенный город, пылающие дома, непогребенные тела родных.

И, стискивая зубы в бессильной ярости, клялся Эрейнион Гил-Галад, что ни прощения, ни пощады не будет Врагу, что, если когда-либо ему суждено будет встретиться с Жестоким — о, как он молил судьбу об этой встрече! — Враг заплатит за каждую каплю крови, пролитую по его вине.

А Кирдан, стоя на корме, все смотрел на белую гавань, мертвую гавань, и в глазах его были слезы — может, потому, что ветер нес с берега едкий дым и серые хлопья жгучего пепла.

Взял лютню менестрель, и печальным летящим звоном отозвалось серебро струн…

Белее жемчуга, теплой волны нежнее       руки дев твоих. Из звездного серебра       доспехи сынов твоих. Дивные птицы моря,   на белых крылах летящие вдаль —       корабли твои. Серебро Луны и пены морской,   белых кораллов сплетенье —       башни твои, О Звездная Гавань… Где струн серебро, где песни твои, Где белые крылья твоих кораблей, Где детей твоих светлый смех, Где улыбки прекрасных дев? Где твой сияющий меч, Где парус белее снега? —      Разорван в клочья. Рухнули башни твои, В огне твои корабли, Как крылья убитых птиц —      руки дев твоих, Стынет на камне кровь      гордых сынов твоих. Угасла твоя звезда: Лишь чайки плачут над морем… На волнах — кровавая пена, И скорбные песни слагают твои менестрели — Забытые смертью, бессмертье свое проклиная… Жемчужины слов низали они      на нити серебряных струн, Жемчужины слез и рубины крови      ныне кто соберет? Убиты птицы твои, Лишь стоны раненых песен      подхватит холодный ветер. Морская соль на губах —   или стылая кровь —      или слезы? О Гавань Белой Звезды, О мертвая гавань —      прощай…

Налетевший внезапно южный ветер наполнил паруса кораблей, и звенел, исполненный высокой скорби, голос менестреля, и плакали струны лютни.

Но в гавани бой был еще не окончен.

Наверное, Эльфы были бы рады видеть, как их враги сражаются между собой. Обезумевшие от крови Орки бросились на воинов Черного Отряда. Они не понимали сейчас, кто перед ними; они видели одно — черные воины убивают их, черные воины отняли у них добычу. Здесь было мало Орков, подчинявшихся Владыке Севера. Орда злобных тварей, жаждавших одного — убивать, с воем бросилась на нового врага — и откатилась назад, как яростная волна, разбившаяся о черный гранитный утес. Они снова бросились вперед, когда один из нападавших дико вскрикнул, узнав Повелителя Воинов.

Они бежали прочь, бросая оружие, когда их настиг как удар, властный приказ:

— Стойте! Назад!

Ползли к нему на брюхе, не смея поднять глаз, ожидая неизбежной беспощадной кары. Тот же властный, холодный голос произнес:

— Копайте могилу.

Они не посмели ослушаться.

Он всматривался в лица убитых. Воин встретит смерть без страха, рыцарь Аст Ахэ с улыбкой вступит на неведомый путь.

«Из-за меня гибнут твои ученики…»

Он снова слышал слова, полные затаенной горечи:

«Ты Майя — справишься с сотней Орков. Ты мой ученик — ты заставишь повиноваться и десять сотен. А если их будет несколько тысяч, почуявших кровь?»

Тогда — он не смог ответить. Теперь — видел ответ.

Раненых было семь; двое — при смерти. Ими он занялся в первую очередь. Сейчас не было Гортхауэра — Повелителя Воинов, которого называли Мечом Мелькора, Гневом Севера. Был — целитель.

А потом — просто измученный человек, почти сломленный горем.

В одну могилу, в одну землю легли они все: Эльфы Кирдана и воины Черного Отряда, рыцари Аст Ахэ. Они были защитниками гавани, Эльфы Сумерек и Люди Тьмы. У них был один враг, они бились на одной стороне. И никто из Черных Воинов не счел это оскорблением памяти убитых соратников; быть может, и Синдар, знай они правду, думали бы так же.

Одна земля приняла их, рядом лежали сияющие мечи Синдар и мерцающие холодным звездным огнем клинки воинов Мелькора.

И предводитель Орков простерся перед Гортхауэром. Тот промолвил безразличным голосом:

— Вон отсюда.

Отвернулся и пошел в город. Добрел до расколотой чаши фонтана. Опустился на обломок белого камня. Чудовищная тяжесть легла на плечи. Он склонился над чашей, плеснул в лицо ледяной воды. Сидит, ссутулившись, словно постарел на тысячу лет; длинные пальцы машинально перебирают жемчужины в хрустально-прозрачной воде…

«Морготовы твари! Убийцы! Будьте прокляты!»

«Мы освободили силу, с которой нам не совладать».

Снова — как прикосновением раскаленного железа обожгло это — «мы».

«Твои ученики — Люди, защитники. Мои — Орки, убийцы. Проклят я, Учитель — твое имя пятнаю кровью и грязью, что хуже крови. Почему ты надеешься на меня, Учитель? Что делаю я? Раны тела твоего, раны души твоей — из-за меня. Проклинают тебя — из-за меня. Ты был прав тогда — мне не место среди творцов…»

Воины стояли поодаль. Кто-то запел тихо, глухо и медленно, и против воли Майя прислушался…

Крылатая Тьма, где рыцарь твой? Твердыня Тьмы, где защитник твой? Звездный меч, где рука,     что сжимала твою рукоять? Конь под седлом — черный ветер,     где всадник твой? Не поднимет воин чаши с вином, Не преломит с друзьями хлеб — Чужая земля приняла его… Вестник скорби летит сквозь ночь, Кровавый лоскут на копье его, Кружит птица-печаль в вышине Над опустевшим домом твоим… С ярким рубином не сходна стылая кровь. Сколько коней вернутся без седоков? Кто сложит песни о павших в этом бою? Над кем склонится завтра черное знамя? Руку, сжимавшую меч, не разжала смерть, Кровью омытые звезды — дорога твоя, Всадник, летящий во тьму на крылатом коне… Глядя вслед уходящему в Ночь, Мы поднимаем к звездам глаза. Избранник уйдет молодым, С улыбкой вступив на неведомый путь. Живым остается памяти седина И горькая чаша у губ, И горечь разлуки…

…Черные тени, крылатый вихрь темного пламени — быстрее южного ветра… Черные всадники — стая птиц над спящей землей, летящая к Северу. И выпущенной из лука стрелой — впереди, на не знающем усталости легконогом коне — Ученик, Крылатая Ночь, Повелитель Воинов, Меч Мелькора — Гортхауэр. Лицо — белая застывшая маска гнева и боли.

«Что я сделал? Как взгляну тебе в глаза, Учитель? Что ты скажешь мне? Моя вина… Ты должен знать; потом — делай, что хочешь, все равно… Учитель…»

Он докладывал коротко и четко. Вести были страшными. Немногие из народа Кирдана сумели уйти, земли Синдар на юго-западном побережье обратились в пустыню, из Черного Отряда в Аст Ахэ вернулась лишь половина.

Он замолчал и поднял глаза на Властелина — осужденный, ожидающий приговора.

— Ты сделал, что мог, Гортхауэр. Благодарю тебя.

Он ждал других слов.

«Зачем ты щадишь меня, Учитель? Я готовил к войне этих тварей, я привел их в твое войско. Чем я лучше Курумо? Ты был тысячу раз прав: я — такой же, как он…»

Глаза в глаза: твердый спокойный взгляд Черного Валы, отчаянный и обреченный — его Ученика.

«Не вини себя. Да, это был страшный, жестокий выход. И — единственный. Люди не выстояли бы против Нолдор. Ты был прав».

«Нет, нет, Учитель! Ведь все деяния Орков ставят в вину тебе, а приказы отдаю я. Из-за меня тебя считают врагом, жестоким и злобным. Тебя! Разве ты хотел войны? Разве ты учил ненависти?»

«Ученик мой, хотели мы того или нет, но война идет. Страшнее всего, что в ней гибнут те, ради кого она ведется. Но как остановить войну? Поверь, будь это в моих силах, я давно сделал бы это. Но подумай — не будь нас, не будь Аст Ахэ, что изменилось бы? Что изменится, если я уйду в Валинор, буду молить моего брата о прощении, раскаюсь в своих деяниях?»

«Учитель, что ты, о чем ты?»

«Эльфы будут сражаться с Людьми за власть над Артой. Нолдор, Высшие Эльфы — с Синдар, которых презирают в душе, которые мешают им властвовать над Белериандом. Эдайн — с теми людьми, которых считают неверными, низшими. Орки — со всем миром».

«Моя вина. Их должно было уничтожить, а я…»

«Ученик, пойми — пока нарушено Равновесие в мире, не исчезнут и Орки, как не исчезнет и не изменится Белый Город».

«Что это?»

«Узнаешь. Поймешь — позже».

«Значит, так предопределено? И мы бессильны что-либо изменить? Тогда зачем мы, зачем то, что мы делаем?»

«Я сказал — Равновесие нарушено, не уничтожено. Пришли в мир те, кто может восстановить его. Пока мы хоть в чем-то можем помочь им, мы не имеем права уйти. Да и сможем ли? И не говори, что мы не в силах ничего изменить. Разве за эти дни ты не понял, что это не так?»

«Да, но какой ценой…»

«Ты говоришь о цене? Да если бы ценой мира Арты были мои цепи или даже твоя смерть — думаешь, я остановился бы перед этим?»

«Когда речь идет о судьбе Арты — и я не назову это высокой ценой. Но почему за мои ошибки платишь ты и твои ученики, Учитель?»

«За твои ошибки? Ты слишком высоко ценишь себя, мальчик. Мы платим собой за избранный путь. Ошибки… Что ж, не совершит ошибок лишь тот, кто опустит руки. Но я рад за тебя. Тебе ведомы сомнения — ты становишься Человеком».

«Учитель…»

«Иди, Ученик».

Мелькор проводил взглядом высокую стройную фигуру в черном. Он знал: Майя успокоился. Ушли отчаянье, безнадежность, тоска. Осталось печальное раздумье. И дело было не в словах Мелькора: в том, что было за словами. Такая же способность спала и в Майя, но когда она проснется, кто разбудит ее, кто знает…

Мелькор опустил голову. «Неужели не было другого выхода? Или — был, но я не увидел? Ошибся? Нет, это не ошибка, если — столько крови. Это преступление. И уже ничего не исправить… Или — можно?..»

После того, как Хурин покинул владения Врага, охраняемый, как повелитель свитой, приказал Вала Мелькор, чтобы больше не переступали люди порога черного замка. Он боялся, что не сможет спокойно говорить с ними. Он боялся себя. Слишком тяжело дважды терпеть неудачу, дважды обманываться сердцем. Слишком больно. Он боялся даже тех, кто был союзником его. Люди. Теперь он был совсем растерян — ему казалось, он вовсе не понимает Людей, не способен их понять. Казалось, что все его замыслы вот-вот рухнут — на Людей думал он опереться, но как сделать это, если не понимаешь их? Неужели они отрекутся от него? И Люди Надежды? И племя Совы? И все прочие?

Теперь лишь Ахэрэ охраняли замок. Бездействие отчаяния охватило Валу. Апатия. В каком-то оцепенении сидел он, сгорбившись, глядя на лежавшую на каменном столе возле трона свою корону — сейчас она казалась ему слишком тяжелой. Смотрел на изуродованную железную глазницу, из которой нож Человека вырезал камень Памяти. Нож Человека. Человека, которого он пожалел. Он чувствовал себя стариком, дряхлым стариком. И, посмотрев на свои руки, бессильно опустил голову. Цепи не было, но руки его сковывало отчаянием…

Когда он увидел этот кинжал, в котором живым огнем горели алые камни, страх охватил его. Словно возвращали меч убитого воина. «Гортхауэр? Что с ним? Схвачен?!» Огненные глаза Балрога пламенем костра осветили его лицо.

— Пришли люди, Повелитель, и принесли этот знак — говорят, посланы твоим полководцем. Что прикажешь?

— Впусти, — после недолгого молчания сказал Вала.

Их было шестеро. Один — на носилках, закрытый по горло плащом. Бородатые длинноволосые люди, тяжелые и плечистые, хотя и не очень рослые. У двоих на головах рогатые шлемы, остальные в кожаных шапках, обшитых бронзовыми накладками. Грубые рубахи до колена, кожаные безрукавки, кольчуги и пояса. Колени голые, икры обернуты холстиной и перехвачены ремешками накрест, на ногах — что-то похожее на грубые башмаки. Щиты деревянные, за поясами мечи и секиры. Одетый богаче всего воин, видно, старший среди них, озадаченно оглянулся вокруг и спросил у сидящего возле трона Мелькора:

— Эй, приятель, а где сам-то? Властелин-то где?

«Вот нахал. Своеобразная у них вежливость».

— А не скажешь ли ты сначала, кто ты сам таков, и что у тебя за дело здесь?

«Смел, ничего не скажешь. Видно, из тех племен, что вырезают богов из дерева и приносят истуканам жертвы, а чуть что — расправляются с ними. Просто и справедливо. Немудрено, что при таком обращении они не больно-то боятся богов».

Воин горделиво заявил, положив руку на меч:

— Я Марв, сын Гонна, великий воин Гонна, сын Гонна из рода Гоннмара, лучшего вождя Повелителя Воинов Гортхауэра! И я несу слово его Властелину!

— Ну, так говори.

Воин туповато воззрился на Мелькора и, нахмурившись, спросил:

— Это еще почему?

— У тебя же слово к Властелину. Ну, так говори. Я слушаю.

— Ты? — недоверчиво спросил воин.

Вала усмехнулся краем рта. Конечно, они ожидали увидеть что-нибудь более внушительное. Вроде шестирукого громилы с волчьей головой — у них, что ли, бог войны таков? Мелькор неспешно поднялся по ступеням на престол и возложил корону на голову. И странно изменился он — на троне сидел величественный, мудрый и грозный властелин, и даже раны на его лице внушали благоговейный страх. И, изменившись в лице, Марв, сын Гонна, упал на колени.

— Прости, о великий, что не догадался, не разглядел! Прости и помоги! — ревел он жалостным голосом.

— В чем я могу помочь? И что за слово передает мне полководец Гортхауэр?

— Вот он, как раз, и говорит — спаси, Властелин, Гонна, сына Гонна, вождя нашего! Спаси брата!

— Что с ним?

— Да ранили его, Властелин.

— И что — Гортхауэр не смог помочь ему?

— Как не смог! Давно бы умер брат, если бы не он! Да вот на все сил не хватило. Вези, говорит, к самому. Коней дал, знак дал…

— Хорошо. Несите раненого. И уходите. Потом позову.

Когда воины уходили, он поймал на себе недоверчивый взгляд. «Любопытно все же — каким они представляли себе меня?»

Элион вспоминал рассказ о страшной участи пленников Моргота, о чудовищных пытках, которые измышлял Проклятый для своих врагов. Тысячу раз он проклинал свою злосчастную судьбу, позволившую ему выжить в том бою.

С удивлением обнаружил, что кто-то умело перевязал его раны. Это угнетало и страшило еще сильнее: что доброго может быть из Ангамандо?

Он начал на ощупь исследовать каземат, в котором оказался, видимо, когда был без сознания. Вопреки ожиданиям, здесь было сухо и не слишком холодно. У вороха сена, на котором он лежал, Эльф обнаружил кувшин с водой и еду. Попробовал с опаской. Вода была чистой и холодной, пища — вполне сносной. Плохо было одно: в каземат не проникал ни один луч света. Полная темнота.

И потянулись часы — а, быть может, дни и недели. Раз в день появлялся какой-то человек, приносивший воду и еду. Ожидание было страшнее всего; Элион, кажется, был бы даже рад, если бы его повели на допрос: легче умереть, чем бесконечно терзаться неизвестностью и ожиданием. Но время шло, и ничего не происходило. Он уже с нетерпением ждал прихода своего тюремщика, несколько раз пытался заговорить с ним, но не добился ни слова.

Он начал разговаривать сам с собой — но здесь, где, казалось, умерли все звуки, голос его звучал слишком громко, пугающе. Он чувствовал, что сходит с ума. Тьма и беззвучие. Безвременье. Беспамятство…

Люди Уггарда ждали погони. Часовых выставляли каждую ночь, днем шли сколь возможно быстро. Но настал уже четвертый день, а ничего подозрительного заметно не было, и Уггард успокоился.

…Проснувшись, он мгновенно оказался на ногах, сжимая меч. Светловолосый человек в черном, в черненой кольчуге, стоял в двух шагах от него. Осознав, что происходит, Уггард с глухим рычанием рванулся вперед, целя в незащищенное горло. Он не успел заметить, как в руках черного воина появился меч; миг — и он, безоружный, с бессильной ненавистью смотрит в неподвижно-бесстрастное лицо.

— Ну, бей, волк Моргота! — оскалился Уггард. В лице его противника не дрогнул ни один мускул:

— Благодарю за честь. Верно, мы — волки. Волки Пограничья. И ты нужен нам живым, пожиратель трупов, убийца женщин.

Уггард разразился потоком отборной ругани, которую черный воин выслушивал с прежней невозмутимостью. «Только бы не заметил…»

Воин перехватил руку с занесенным для удара длинным бронзовым кинжалом-иглой и без особых усилий сдавил и слегка вывернул запястье. Уггард, при всей своей выдержке, зашипел от боли.

— Ты нужен нам живым, — повторил воин.

…За несколько минут он выяснил подробности ночного боя. Девятнадцать человек были убиты, шестеро — пленники, так же, как и он сам; остальные скрылись. В нем жила еще отчаянная надежда, что они устроят засаду на дороге и отобьют своего предводителя; черные, судя по всему, подумывали об этом тоже. «Могучие духи, их же всего пятнадцать!.. Чего же ждут эти трусливые ублюдки?!»

Скрученные ремнями руки затекли и болели; когда он не успевал увернуться, ветви с размаху хлестали его по лицу. Всадники ехали в молчании, тем более мучительном и пугающем, что он не имел представления, куда и зачем его везут. Он дал себе клятву стойко перенести все, что бы с ним не произошло, и молчал тоже, лишь стискивал зубы от боли в запястьях.

К полудню устроили привал. Пленникам развязали руки, но стянули ремнями ноги — предосторожность отнюдь не лишняя, поскольку Уггарду тут же пришла в голову мысль о побеге. В конце концов, лучше умереть со стрелой в спине, чем… кто их знает, что они сделают! Но голодом морить, по крайней мере, не собирались.

Уггард с удивлением заметил, что несколько воинов устроились спать. Правда, отдыхать им довелось не больше получаса: тот светловолосый, видимо, старший в отряде, поднял всех и указал трогаться в путь.

От Хитлум до Черных Гор тянется равнина, поросшая жестким ковылем, с редкими островками низеньких деревьев в ложбинах; коннику — полтора-два дня пути. Эти, как видно, решили добраться за день, не устраивая долгих привалов и не задерживаясь на ночевку. Похоже, их кони были к такому привычны, пары часов отдыха за всю дорогу им хватило. Как и людям, отдыхавшим действительно по-волчьи — урывками.

Младший из пленников, Утер, более всех страдавший от неизвестности, попытался заговорить со стражами. Те молчали, не поворачиваясь даже в его сторону. Уггарда эта дорога измучила больше, чем он мог предположить; пытался спать так же, как черные воины, но такой отдых не приносил облегчения; пару раз он даже начинал дремать в седле и, очнувшись от тяжелого краткого забытья в последний раз, увидел, что путь окончен.

Горы расступились, рассеченные, словно ударом меча, узким ущельем. Перед ними черным силуэтом на фоне ночного неба вырисовывалась громада Трехглавой Горы, о которой рассказывали старики — шепотом, чертя в воздухе ограждающие знаки. Весь сон как рукой сняло.

— Слезай, — нарушил молчание светловолосый. Уггард повиновался с удивившей его самого покорностью и попытался связанными руками погладить своего вороного — благородное животное отстранилось и брезгливо фыркнуло. Уггарда это, непонятно почему, задело больше, чем поведение стражей.

— Иди вперед.

Краем глаза Уггард заметил, что остальные шестеро следуют за ним. Утер был явно напуган и жался к старшим; Уггарду и самому было не по себе. Однако — пусть не думают, что его так легко запугать, он не сопляк какой! Потому мимо стражей ворот и под высокими темными сводами коридоров и залов шел, гордо подняв голову, выпрямившись во весь рост. Досада брала на остальных: они как-то поникли, съежились и только затравленно озирались по сторонам.

В тронном зале уже собрались вожди и старейшины его племени; на троне же… Уггард почувствовал, что не может отвести взгляд от высокой величественной фигуры: черные одежды и тяжелая мантия, черная же корона с двумя камнями венчает седую голову, на коленях — меч со странной рукоятью… Уггард с трудом заставил себя смотреть в сторону, борясь с желанием упасть на колени, как сделали остальные пленники.

— Развяжите им руки.

Холодный глубокий голос — словно с высоты, из-под сводов зала.

— Итак. Знаете ли вы этих людей?

— Да, — хрипло ответил вождь. — Это Уггард, мой молочный брат. Те шестеро — его воины… Властелин.

— Ведомо ли вам, что совершили они?

Молчание.

— Не говорил ли я дедам вашим: земли в Хитлум, что взяли вы силой, будут принадлежать вам, ибо не хочу лишать крова женщин и детей ваших, не ради вас; если же ступите вы за пределы этих земель с оружием в руках, кара моя падет на вас?

— Да, Владыка. Мы помним, — вождь склонил голову.

— И ныне узнаю я, что твой молочный брат, о Утрад, сын Хьорна, вождь народа Улдора, преступил этот закон. Что же ныне сделаю я с ним?

Вождь опустил голову еще ниже.

— Я призвал вас сюда, Утрад, сын Хьорна из рода Улдора, Улхард, сын Дарха из рода Улфаста, и вас, старейшины двух племен, чтобы увидели вы свидетельства беззакония, кое учинил Уггард, и подтвердили пред народами вашими справедливость приговора.

«Почему они все говорят так спокойно?! Или правду рассказывают старики, и его сердце — холодный камень, а тем, кто служит ему, он вырывает сердца, взамен же вкладывает кусок льда…»

— Признаешь ли ты, Уггард, сын Улда, что уничтожил тому шесть дней поселение Арнэ в лесах к северу от Гор Ночи, пролив кровь невинных и предав огню дома их?

— Как смел бы я, о Владыка? Быть может, это деяние харги… мне же неведомо то, о чем ты говоришь, — Уггард поклонился, прижав руку к сердцу, по-прежнему не поднимая глаз: «Не осталось следов?.. нет, не осталось. Перед вождями и старейшинами… ему придется доказать…»

— Орки не хоронят своих убитых. Незачем тревожить мертвых, чтобы узнать, кто лежит в той могиле… Взгляни — вот стрелы, взятые у вас: признаешь ли их своими?

Тут отпираться бесполезно. Бронзовые наконечники — плоские, расширяющиеся к древку и оканчивающиеся там неким подобием крюков, и бурое оперение — знак племени Улдора.

— Да, Владыка. Каждый может подтвердить это.

— Они не для охоты на зверя или птицу, не так ли? Эту стрелу нашли там. Утрад, сын Хьорна, ответь — это та же стрела?

Молодой воин в черном протянул вождю стрелу — наконечник покрыт бурой коркой.

— Да… — глухо ответил Утрад.

— Владыка, — отчаянье, мешавшееся с мучительной злостью на себя за роковую ошибку, придало Уггарду смелость, — любой воин племени Улдора мог выпустить эту стрелу — почему же напраслину возводят на нас?!

— Кого ты обвиняешь? — голос Утрада был похож на сдавленное рычание. Владыка жестом остановил его:

— Знак твоего рода — скалящийся медведь?

— Да… («А это еще к чему?..»)

— Кто может подтвердить это?

— Я, Владыка, — тихо ответил Утрад.

— Смотри же, вождь, и вы, старейшины — видели ли вы этот знак у Уггарда, сына Улда?

Тот же воин подал вождю бронзовую пряжку с обрывком ткани плаща — того самого, который был сейчас на Уггарде. Он закрыл глаза; кровь стучала в висках, по спине пополз мерзкий холодок. «Вот и все. Как мог забыть… Откуда это здесь?.. Вот и все. Все кончено. Или — нет еще?..»

— Да, Владыка, — на этот раз заговорил один из старейшин — надтреснутым старческим голосом. — Вещь эта ныне принадлежит Уггарду, как прежде отцу его Улду.

— Довольно ли вам этих доказательств?

Молчат, переминаются с ноги на ногу.

— Эта пряжка была в руке молодой женщины, которую ты, Уггард, — с силой, жестко выделяя последние слова, — обесчестил и убил.

Уггарда била дрожь, отпираться было бессмысленно, но он все-таки попытался — от отчаянья:

— Владыка, это навет… Кто-то захотел оклеветать меня…

— Тебе — нужен — свидетель? — раздельно и так же ужасающе-спокойно.

«Но ведь нет свидетелей, нет, нет!!»

— Ахэтт, — негромко.

Уггард поднял глаза на вошедшую в зал женщину, — еще не старую, но страшно измученную, — не узнавая лица — но она узнала и рванулась к нему, пытаясь вцепиться в лицо скрюченными пальцами. Ее оттащили.

— Пес, пес, убийца! — она билась в руках воинов. — Доченька моя, о-о… Выродок! Ты убил ее, ты, ты, ты!!.

Владыка встал с трона, медленно подошел к женщине и обнял ее за плечи левой рукой — правая по-прежнему сжимала рукоять меча:

— Дитя мое… — Уггард и представить себе не мог, что голос Владыки может звучать такой теплотой и состраданием. — Прости меня за эту новую боль, но я прошу тебя рассказать сейчас перед всеми о том, что ты видела.

Ахэтт уткнулась ему в грудь; голос не повиновался ей, она заговорила глухо и невнятно, но в мертвой тишине было слышно каждое слово…

— …И еще, там женщина пришла, сына своего ищет… Говорит, он у нас.

— Пусть войдет.

— Да, Учитель, — воин легко поклонился и вышел.

Небольшой отряд Нолдор — и черные воины Пограничья… Силы были почти равны, но ненависть — плохой помощник в бою. Черный отряд потерял двоих, еще трое были ранены; из Эльфов остался в живых только один. От потери крови Эльфы быстро теряют сознание. Решено было довезти его до Твердыни.

Вскоре после того, как его перевязали, он пришел в себя.

Глаза его переполняла бешеная ненависть: боль от ран только разжигала ее. Он с проклятьями срывал с себя повязки:

— Мне не нужно вражьих милостей!..

Целитель беспомощно смотрел на раненого. Потом, видно, решившись на что-то, подозвал воина.

— Я ничего от вас не приму, — хрипел Эльф.

— И смерти? — мрачновато поинтересовался воин.

Раненый замолчал, настороженно оглядывая людей. Воин бесцеремонно разжал ему челюсти, а целитель влил в горло остро пахнущий травами теплый напиток. Раненый закашлялся, поперхнувшись зельем, глаза его затуманились.

— Яд… — прохрипел он; приподнялся: — Будь проклят Моргот! Нолдор отомстят…

И повалился навзничь на ложе.

Откуда эти видения?

Почти каждую ночь — двое: он — молодой, с иссиня-черными — до плеч — волосами, дерзкие глаза — невероятные, ярко-синие; она — золотоволосая, мягко-неторопливая в движениях, а глаза золото-карие, теплые, медовые. В видениях он знал: они — его отец и мать. Но у Эльфов не бывает таких глаз; и язык, на котором они говорили, не был наречием Синдар.

— Властелин…

Тревожные зелено-карие глаза, напряженно-звонкий голос, режущий, как туго натянутая тетива. Меч — слишком знакомый меч… как звали того славного юношу? Лонньоль, кажется. Да, так, Лонньоль — Певучий. Был одним из лучших, и ученичество его не должно было быть долгим. Он, кажется, всего неделю был женат… Да, как только его выбрали, отец невесты сразу дал согласие. Породниться с воином Твердыни — великая честь. Неделя — и уехал, чтобы через полгода так нелепо и страшно погибнуть в дружеском поединке. Меч отослали на родину — и вот он снова здесь уже в других руках. А родство несомненно — те же волосы цвета кожуры спелого лесного ореха, те же глаза. Только лет меньше и лицо нежнее. Хочет мести за брата? Может и так. Только кому мстить… да и за что? Ульв тогда ворвался в библиотеку с рассеченным лицом, руки, одежда, меч — все в крови, в глазах отчаяние и ужас. Голос не слушался его, и он едва сумел выговорить: «Я убил…» Иногда рука действует сама, не слушаясь разума, особенно, если это рука бойца, годами приученная наносить и отражать удары. Когда по несчастной случайности Ульв пропустил удар — противник-то не рассчитывал на эту ошибку — и меч наискось прошел по его лицу, ослепленный болью, он не сумел сдержать руку. Лонньоль так и не успел ничего понять. Хорошо, что не успел. Страшно сознавать, что умираешь от руки друга…

— Властелин…

— Приветствую тебя. В чем твоя просьба? Говори, не бойся.

— Я хочу стать твоим воином. Прими мою службу и мой меч.

Молчание, полное ожидания, надежды и страха. И мягкий голос:

— Зачем тебе это нужно, девочка?

— Властелин, — дрожащие губы, совсем детская мольба в глазах, — ничего от тебя не утаить…

— Для этого и не нужно особых чудес, поверь мне.

— Не прогоняй меня, пожалуйста!

— Я и не гоню тебя. Только зачем тебе быть воином?

— Мой брат погиб. Должен кто-то заменить его.

— Но почему ты? Неужели не нашлось мужчины?

— Властелин, но разве только мужчины могут сражаться? Разве только им дано совершать великие дела?

— Вот ты о чем… Думаешь, у нас утром подвиги и битвы, а вечером — пиры? Ты хоть что-нибудь знаешь о воинах Аст Ахэ, о Служении?

— Они… Они сражаются… Убивают врагов… Твоих врагов…

— Так значит, главное — убивать? Так?

— Не знаю, — почти шепотом.

— Я тебе расскажу, чтобы ты хоть немного поняла. Чтобы знала, о чем просишь. Чтобы поняла, что это не для тебя. Пойми, быть воином — не значит служить только мечом. Здесь все воины: и те, кто лечит раны, и те, кто изучает книжную мудрость; ибо все посвятили себя Служению. А те, у кого меч в руках — лишь защитники Твердыни. Сюда приходят многие, но воинами становятся отнюдь не все. Хорошо, если один из десяти. А оружие я доверяю лишь одному из ста. Многие вообще долго здесь не задерживаются, ибо не так просто понять и принять Служение, и еще труднее изучить все, что для Служения необходимо. Ученичество — не год, не два, иногда — десятки лет. Сюда приходят юными как ты… Сколько тебе лет?

— Девятнадцать. Почти.

— Даже мне тяжелы годы Арды, а людям и подавно. Тем более, женщине.

— Властелин, ну почему ты думаешь, что я не смогу понять?

— Сможешь, не сомневаюсь. Но это не значит, что ты возьмешь в руки меч.

— Почему? Потому что я женщина, да?

— Да, поэтому. Я не хочу сказать, что ты чем-то хуже мужчины, вовсе нет. Но сейчас мужское время. Подумай — ведь ты слабее любого из них.

— Зато гибче и ловчее!

— Пусть так. Но, девочка, ты еще не знаешь своей силы. Из-за тебя начнутся раздоры, соперничество. Даже, если Клятва сдержит их внешне, то внутри, в душе своей воины все равно останутся мужчинами. Ты слишком большое искушение для них. Я не хочу их мучить. Даже, если Клятва сдержит их внешне, то внутри, в душе своей воины все равно останутся мужчинами. Ты слишком большое искушение для них. Я не хочу их мучить. Даже, если Клятва сдержит их внешне, то внутри, в душе своей воины все равно останутся мужчинами. Ты слишком большое искушение для них. Я не хочу их мучить. Даже, если Клятва сдержит их внешне, то внутри, в душе своей воины все равно останутся мужчинами. Ты слишком большое искушение для них. Я не хочу их мучить. Даже, если Клятва сдержит их внешне, то внутри, в душе своей воины все равно останутся мужчинами. Ты слишком большое искушение для них. Я не хочу их мучить. Да и ты сама будешь страдать. Ты молода, сердце у тебя горячее, вдруг ты кого-нибудь полюбишь? И что тогда? Останешься верна Клятве и погубишь свою жизнь? Знаю, сейчас ты скажешь, что готова всем пожертвовать; но это сейчас. Пройдут годы, уйдет молодость, и что останется? Пустота. Женщина должна оставаться женщиной, иначе мир потеряет одну из своих опор. Станет хромым.

— Ты не примешь мой меч?

— Ну почему именно меч! Разве мудрецы, лекари и сказители нужны меньше? Разве проповедники — не те же воины? Разве, наконец, не нужны те, кто печет воинам хлеб, лечит их раны, шьет им одежду? Ну вот, только что хотела стать воином, а плачешь.

— Не смейся надо мной, Властелин…

— Как только тебя из дому отпустили…

— У меня нет дома. Сначала был неурожай и голод, за ними — поветрие. Потом пришли золотоволосые. Сказали — подчиниться им и идти воевать против тебя. Дальше говорить нечего. Кто остался в живых — как пыль на ветру. И нет мстителей…

— И ты ради мести пришла сюда…

— Властелин, наш народ истребили из-за того, что мы чтили тебя. Властелин, позволь стать твоим воином!

— Нет. Теперь — тем более. Послушай, девочка, я дам тебе провожатых. Тебя отведут в безопасное место, к хорошим людям. Там ты сможешь многому научиться и выбрать свой путь…

— Я уже выбрала. Позволь!

— Нет. Нет, девочка.

Он встал и, подойдя к ней, положил руки ей на плечи.

— Не надо тебе этого.

Она подавленно молчала, опустив голову. Казалось, она готова была согласиться. Внезапно взгляд ее упал на тяжелый железный браслет на руке, что так ласково сжимала ее плечо.

— Нет! Я хочу быть твоим воином!

Она вырвалась, зло и упрямо глядя в его лицо.

— Я все поняла. Все твои слова значат одно: «Ты баба, твое дело угождать мужчине душой и телом, а когда умрет — оплакивать его». Зачем тогда человек создан мужчиной и женщиной? Чтобы один властвовал над другим? Не хочу! Не хочу я этого! Нет мне места нигде, нигде!

Она разрыдалась и бросилась к дверям зала.

— Подожди! Ты не поняла меня! Нельзя уходить с таким сердцем! Стой, я приказываю тебе!

— Я не твой воин! Я не послушаюсь твоего приказа! Прощай!

За дверью послышались звуки ее быстрых шагов, и вновь — холодноватая тишина покоя…

Ее никто не остановил. Всхлипывая распухшим носом и вытирая на ходу слезы, она шла куда глаза глядят. В последний раз обернулась, чтобы увидеть замок, словно вырастающий из скал, вонзающийся в холодное бездонное небо. Из тяжелых ворот выезжал отряд всадников. Взглядом, полным обиды и жгучей зависти, она проводила гордую кавалькаду и побрела дальше. Вскоре она свернула с главной дороги, и тут были потеряны ее следы, и те, кто были посланы догнать ее, вернулись ни с чем.

Оставляя по левую руку горы, она уже четвертые сутки шла на юго-восток по лесным дорогам. Поостыв, она пожалела, что не послушалась Властелина и не пошла с его провожатыми. После разгрома Дориата уже много лет здесь были случайные людские поселения. Эльфы давно бежали на юг и на запад. Гондолин пал, и лишь шайки Орков и изгоев бродили по лесам и дорогам. Еда, что положили ей в котомку, уже подошла к концу, а ни жилья, ни человека она еще ни разу не встретила. Это тревожило. Где дороги, там и люди. А здесь — мертво.

На шестой день она почуяла запах дыма. Не дыма печи, в которой румянится хлеб. Скорее, запах гари. Как бы то ни было, там должны быть люди. Хоть что-то можно выяснить. Она сошла с дороги и пошла на запах, пробираясь зарослями.

Из кустов все было прекрасно видно. Тысячу раз она пожалела, что не слепа. Страх провел по спине мягкой лапой, и волосы зашевелились на голове. Она зажала рот руками, загоняя в горло рвущийся наружу крик.

Орки крысами бегали по развалинам, сволакивая в кучу награбленное добро. Живых здесь не осталось, только грудной ребенок заходился голодным плачем возле убитой матери. Похоже, ее настигли, когда она пыталась спрятаться в лесу. Одежда на ней была разорвана, и что с ней сделали, прежде чем убить, было ясно с первого взгляда. Вместо лица — кровавое месиво, золотые волосы намокли в крови. А ребенок все кричал. Наконец, его заметил один из Орков. Ощерившись, он поднял дротик с зазубренным наконечником, очевидно, собираясь прикончить человеческое отродье. Вот этого она уже не могла вынести. Совершенно забыв о мече, она схватила острый камень и запустила Орку прямо в узкий кровянистый глаз. Тот взвизгнул и бросился бежать, но, увидев, что его противник один, что это совсем мальчишка, яростно метнул свое оружие. Ей показалось, что она слышит хруст разрываемой плоти. Острие вошло прямо под левую грудь. Со вздохом, похожим на судорожный всхлип, она упала навзничь, вцепившись обеими руками в древко.

— Эй, рвем когти, черные на дороге! — заорал кто-то. Выругавшись, Орк быстро перетряхнул ее котомку, отыскал серебряные серьги, завернутые в кусочек холста, единственное ее сокровище, дважды ткнул мечом в неподвижное тело — куда придется — и, пригибаясь, побежал к лесу.

Еще несколько секунд она видела и слышала — но все уже сквозь какую-то стену, отсекавшую ее от жизни. Последним усилием она перекатилась на правый бок, не ощущая боли от шатающегося дротика, и притянула к себе ребенка. Тот уже почти не кричал, только хрипло скулил. Обняв его, она перестала ощущать что-либо.

…Было холодно и хотелось есть. Потом кто-то взял и обнял, и стало тепло. Ребенок начал шарить ротиком, ища молоко. Вместо этого в рот вдруг попало что-то другое, совсем невкусное, но теплое. Ребенок снова захныкал, но ничего не изменилось. Есть хотелось по-прежнему. И он стал глотать это невкусное, солоноватое и густое…

Потом его опять кто-то взял и закутал. Стало очень тепло. Он так устал, что сразу уснул, уютно свернувшись, и забыл о еде…

Воин в черном осторожно приподнял голову девушки.

— Мертв. Бедный парнишка… Я помню его, он неделю назад приходил к Властелину. Такой убитый ушел… Видно, не смогли ему помочь. Как его сюда занесло?

— Надо бы похоронить. А меч отвезем в Аст Ахэ, пусть Властелин сам решит судьбу оружия, верно служившего ему, — сказал второй, огромного роста могучий воин, самый старший в отряде, хотя и не главный. Звали его Торк, и в своих огромных лапищах он держал закутанного ребенка — совсем крохотного по сравнению с ним.

Первый попытался вынуть дротик. В ответ послышался тихий стон, и едва заметная дрожь прошла по телу. Он быстро выхватил кинжал и поднес к полуоткрытым синеватым губам. Легкое туманное пятнышко появилось на клинке.

— Что там, Этарк? — спросил невысокий человек с раскосыми глазами и прямыми черными волосами.

— Похоже, еще жив… Борра, можешь отсечь древко? Иначе не перевязать, а дротик зазубренный, вроде.

Борра молча вынул слегка изогнутый, острый, как бритва, меч, что носил на поясе. Другой, прямой, висел за спиной, за левым плечом торчала рукоять. Быстрое, еле уловимое движение — и древко отвалилось прямо рядом с наконечником. Борра невозмутимо бросил клинок в ножны. Рослый угрюмый человек со шрамом на лице — командир отряда — молча смотрел на раненого.

— Слишком знаком мне этот меч, — наконец, сказал он негромко. — Лучше бы он умер, — добавил почти неслышно и пошел прочь. Изумленный возглас остановил его.

— Что там? — досадливо бросил он.

— Иди сюда! — растерянно сказал Этарк.

Все четверо ошарашенно смотрели друг на друга.

— Что теперь делать? — как-то жалостно сказал Этарк. Руки его дрожали.

— Что делал, то и делай, — резко ответил командир. — А я собираю отряд. Для нее времени почти не осталось.

Большой удачей было то, что она не ушла далеко от гор. В небольших крепостях, охранявших горные проходы, можно было найти помощь, а в поселениях, живших под их защитой, наверняка найдется, чем накормить ребенка. До ближайшей крепости было около суток быстрой езды, но они были в стороне от прямой дороги. Они мчались как молнии, загоняя коней, ибо в их руках были две затухающие жизни, а что может быть дороже? Разве не защита жизни их главная цель?

Каждый из Черных Воинов был обучен лекарскому искусству, но высшей способностью целителя в отряде обладал лишь один. Не силой трав, камней и заклинаний — своей собственной духовной силой он умел врачевать раны тела и сердца. На родине у себя он был сыном короля, здесь — одним из равных. Вент звали его. Более суток не выпускал он холодных рук девушки, удерживая в ее теле кровь и душу. И когда они достигли своей цели, упал от усталости, и заснул, и спал непробудно два дня и две ночи.

За горами жили люди — такие же, как и везде. Когда-то предки Трех племен ушли искать света на Западе. Потом другие отправились на Север, где по слухам была земля, в которой правит великий чародей, где нет войн, где покой и мир. Так и шли — на Север и Запад, кто куда — в неведомые края. Кто-то пришел-таки к черным горам, кто-то нашел другие места, но легенда осталась. Легенда о городе мировой мудрости, твердыне Властелина, откуда приходят в мир учителя и проповедники, целители, мудрецы и защитники. И шли, и искали. И, хотя все здесь было далеко от легенды, ибо и здесь не было мира, и сам Властелин не был всемогущ, страна за черными горами все же была. Люди этих мест жили как все, только о Властелине и делах его знали больше других. Для них это было не «где-то» и «говорят», а вот здесь, рядом. Воины Аст Ахэ, гвардия Черной крепости были для них не чем-то чудесным и божественным, а обычными людьми, которых могли убить или ранить. Часто их сыновья по зову черных рыцарей брали оружие и уходили сражаться с врагами. Так было и в других краях, где хоть что-то знали о Властелине, и воины в черных доспехах были его вестниками. Была беда — они приводили помощь. Они просили о помощи — и воины уходили на Север и на Запад.

На берегу лесного озера под вековыми, обросшими клочьями мха елями, стоял маленький деревянный дом. По обычаю сюда приносили тех, кто умирал, кого уже отказывались пользовать лекари. Так воины отряда узнали, что напрасно они загоняли коней, что единственное, чем могут ей помочь — дня два-три удержать в теле угасающую жизнь. Вынуть наконечник никто не осмеливался — железо касалось сердца. И тогда Ульв сказал:

— Я поеду просить Властелина. Когда-то он говорил мне, что я дорог ему. Не думаю, чтобы сейчас было так. Но, может, ради прошлого он согласится помочь… Иначе мне не вынести своей вины. Я так пытался забыть или хотя бы реже вспоминать об этом, но жизнь бьет без пощады… Я еду.

…И Эарендил ступил на берега Земли Бессмертных.

Он поднимался по зеленым склонам Туны, но никто не встретился ему на пути, и пусты были улицы Тириона; и непонятная тяжесть легла на сердце Морехода.

Какой воздух здесь… Он глубоко вдохнул — мелкие иглы впились в горло и легкие: пыль, алмазная пыль. Ему стало страшно. Быть может, потому никто из Смертных не может жить в Земле Аман, что и самый воздух здесь смертелен для них? И он умрет — умрет, не достигнув своей цели, задохнется, как выброшенная на берег рыба… Режущая боль в глазах заставляла по-иному вспоминать слова предания: «Враг был ослеплен красотой и величием Валинора»…

Сквозь радужную дымку он пытался рассмотреть город. О Тирион-на-Туне, улицы и площади твои, мощеные белым камнем, гордые башни твои… Игрушечный городок игрушечной земли. Земли Великих. Что со мной, почему — так… Где же эта красота, это величие?..

Он шел — беспомощный, растерянный, полуослепший от приторно-ровного сияния белой дороги; а волосы и одежда его были покрыты алмазной пылью. Он шел и уговаривал себя — этого не может быть, это все потому, что я пришел из Смертных Земель, потому что моя душа омрачена тенью Зла, потому что во мне кровь Людей… Стало немного легче, но тоска и непонятное гнетущее ощущение не исчезали. Он поднимался по бесконечным белоснежным лестницам и звал, звал — уж во власти отчаянья, — звал хоть кого-нибудь… И когда, потеряв всякую надежду, повернул к берегу — услышал — голос, грозный и величественный. Он стоял, склонив голову, а голос, шедший словно с высоты, возвещал:

— Здравствовать тебе, о Эарендил, величайший из мореходов! Здравствовать тебе, о вестник предреченный и нежданный, вестник надежды, несущий Свет, славнейший из Детей Земли! Ныне призывают тебя Великие пред лице свое, дабы говорил ты пред ними о том, что привело тебя в Благословенный Край. Я, Эонве, Уста Манве, сказал.

— Учитель…

Вот так же она пришла в первый раз, четыре года назад — темноволосая, по-мальчишечьи стриженая, большеглазая, трогательно-угловатая. Он тогда спросил ее имя. «Ахтэнэ», — ответила она. «Ну, здравствуй, Ахтэнэ…» Она чуть склонила голову — глаза у нее были зеленовато-карие, печальные и добрые, как у олененка, он еще подумал, что за четырнадцать прожитых ею лет ей нечасто приходилось видеть радость, — и сказала с тенью смущения, но без страха: «Здравствуй, Учитель…» Было в ней что-то, вызывавшее чувство щемящей нежности, что-то смутно знакомое, но никак не понять — что…

— Учитель, позволь, я попробую вылечить — твои руки.

— Не получится, девочка…

— Но разве кто-нибудь пробовал?

Он с удивлением осознал — нет, никто. Как-то сразу поверил, что эти раны и ожоги не заживут. Она без труда разгадала смысл его молчания:

— Вот видишь! Я хотя бы попытаюсь. Я многому научилась…

Это было правдой: потому-то она и оказалась здесь. Девочка обладала редким даже для целителей Твердыни даром — чувствовать травы и говорить с ними. Алри, один из лучших целителей Аст Ахэ, только руками разводил: «Такой ученицы у меня еще не было. Бывает, я уже к ночи с ног валюсь, а ей хоть бы что — про то расскажи, это объясни… Ну, бывает, и поворчишь на нее… Но упорная девчонка попалась! Веришь ли, Учитель — я иногда думаю, что и мне не справиться, не исцелить рану, смотришь — она отвар или настой какой сделает, пошепчет что-то, листочки приложит… и ведь удается все! Бывает правда, и сама потом еле на ногах стоит, одни глазища и видны — в пол-лица…»

— Ты только не говори себе, что ничего не выйдет. Надо поверить.

Серьезный взгляд, и голос — ласковый, но твердый. Верно; эта уж, если решила что, от своего не отступится. «Что ж с тобой делать… Только ведь испугаю тебя…»

— Не думай, я не побоюсь, — словно мысли прочла. — Покажи руки, Учитель…

Только губы дрогнули. Опустилась на колени, провела рукой над его ладонями.

— Тебе рассказал кто-то?..

Дернула плечом, не поднимая глаз:

— Я знала. Всегда знала. Теперь… только поверь мне.

«Если бы ты знал, почему я выбрала этот путь…»

Она склонилась к самым его рукам, зашептала что-то — быстро, горячо, беззвучно. Он чувствовал ее теплое дыхание на своих ладонях; то ли мерещилось, то ли и вправду — боль утихала… Удивился про себя: неужто и меня убедить сумела?.. Невероятно…

Она закрыла глаза, борясь с безумным неодолимым желанием — коснуться губами этих израненных рук; стискивала зубы, чувствуя, как набегают на глаза слезы. Хотелось верить, так хотелось верить — все удастся, ведь не было еще так ни разу, чтобы — не удалось… ничего, ничего, бывали раны и страшнее… но никогда не было — таких. Незаживающих. Как долго, долго, бесконечно тянутся минуты… Если бы ты знал… если бы ты знал — все эти годы, все, все — только ради этого… Голова кружится, перед глазами — огненные круги. «Не может быть. Не может! Я не верю…»

— Не могу… больше…

Он поддержал ее, когда она начала медленно валиться навзничь. Не открывая крепко зажмуренных глаз:

— Что?..

Он молчал, глядя в ее лицо.

— Не получилось… Не говори ничего! — почти зло. — Я знаю. Значит, я так ничему и не научилась.

Одна слезинка, жгучая и злая, все-таки пробилась из-под длинных ресниц:

— Ненавижу себя.

Он не знал, что говорить. Попытался как-то успокоить:

— Мне стало легче, девочка. Поверь, это правда.

— Вот именно. Девочка. Девчонка. Глупая самоуверенная девчонка. Так и скажи. И не нужно меня утешать! — посмотрела с вызовом. — Только прости. Если сможешь. За то, что понадеялся на меня. А я… Прости.

Она стремительно поднялась и выскочила за дверь прежде, чем он успел ответить.

Потом он долго не видел ее — похоже, Ахтэнэ избегала встречаться с ним. До этого вечера…

Ей вовсе не хотелось спать в эту ночь: странное чувство непокоя, не дававшее даже на мгновение сомкнуть веки. Даже старинные книги не могли унять смятения души; может, виной тому была бьющая в окно метель…

Она не смогла бы объяснить, откуда знала, что нужно идти именно сюда, в Одинокую башню. Из приоткрытой двери тянуло холодом, но видно было, что в комнате горит светильник — значит, не спит. Не спит. Странная мысль. Грустная. Нелепая. Он говорил — Бессмертные не умеют спать.

Мысль о бессмертии заставила ее помедлить на пороге. Наверно, легче всего это понять детям — им кажется, что они никогда не умрут. И — правы: он ведь тоже говорит, что люди не умирают — уходят. Он вообще в последнее время много говорит о Дороге. Ему верят. В людях Твердыни нет страха смерти — а потому они сами подчас вызывают страх почти священный. Многие думают, что Черным Рыцарям вообще неведом страх: словно нет ничего страшнее, чем ступить за порог, словно бояться можно только за себя. Смешно. И грустно.

Бессмертие… Те, что были рядом с тобой, уходят без возврата — а ты живешь. И всегда вокруг тебя — люди, и всегда ты — один, потому что знаешь: они уйдут. Ты — останешься. И будешь помнить — всех и все. Тяжело понять, как это — помнить все. Иногда у кого-нибудь случайно вырывается: «Учитель, ты не помнишь?..» — и в его глазах появляется тень печальной улыбки. Милосердный дар — забвение: тускнеют воспоминания, и самые тяжелые и страшные из них, теряя отчетливость, оставляют по себе только смутную горечь и приглушенную саднящую боль. И человек сживается с ней, привыкает. А — когда, вспоминая, переживаешь все заново? Так, словно это происходит сейчас?.. Он однажды обмолвился об этом свойстве памяти Бессмертных, и с тех пор она часто задумывалась над этим.

Девушка тряхнула головой пытаясь отогнать грустные мысли, и тихо проскользнула в комнату.

…Стрельчатое окно в тонком переплете распахнуто настежь, вьюжный ветер врывается в комнату, швыряет пригоршни снега в лицо тому, кто стоит у окна — высокому, седому, запахнувшемуся в крылья, как в плащ…

Он стоял, запрокинув голову, закрыв глаза — она знала это, даже не видя, — и ветер развевал его волосы — белые, белые, как зимняя луна, и металось звездное пламя в хрустальной чаше светильника — огонек бесприютной души, а вьюжная ночь за окном была светлой, ветер гнал призрачные рваные облака, и в разрывах туч проглядывало черное небо с далекими искрами звезд — ночь полнолуния; тени и блики скользили по его лицу, и вздрагивали больные крылья…

Она беззвучно вздохнула, и беззвучно выскользнул сухой стебель из ее пальцев, но он услышал и обернулся, и она одними губами прошептала — не надо… — зная, что сейчас произойдет: черные крылья обернутся плащом, снегом рассыплются звезды в волосах, и яркая ледяная звезда на челе — погаснет, и погаснет, уйдет из глаз этот невероятный горький и счастливый свет, заставляющий видеть только — глаза, только — взгляд…

И — ничего этого не произошло.

Все с тем же странным выражением на лице, словно еще во власти неведомого ей видения:

— Ты?..

— Я, Учитель, — по-прежнему одними губами, — ты замерз, наверно… я принесу тебе горячего вина…

Так-уже-было. Он кивнул.

— И огонь погас… Сейчас я…

— Не надо…

Ощупью, не отводя глаз от ее лица, он закрыл окно, шагнул к камину — так-уже-было — и начертил в воздухе знак Ллах: взметнулись языки пламени.

— Но… ты ведь не за этим пришла, — он с трудом выговорил эти слова. — Ты… хотела говорить со мной?

— Да… Нет… — внезапно она поняла, что хочет сказать, осознала, что несколько ломких веточек и высохших кореньев, которые все еще держала в руках — только предлог, повод прийти. Поняла и то, что ничего не скажет — просто не сможет, настолько чудовищным и невероятным было ее видение — а может, всего лишь кошмарный сон.

И — медленно, как во сне, наклонилась, подняла хрупкий стебель, подошла к столу. Шорох — шелест — шепот…

— Я принесу вина, — повторила, мучительно сознавая, что, быть может, разрушает непонятное, ею самою созданное наваждение, что может никогда больше не вернуться эта тень памяти — что он не ответит ей на единственный вопрос, который она хотела — и страшилась задать.

…Вернулась очень быстро; он благодарно улыбнулся одними глазами, приняв из ее рук чашу.

— …Это чернобыльник — ахэнэ, его еще называют Черной Девой: есть такая легенда… Он успокаивает в горе, утишает боль; если растереть листья и приложить к ране, останавливает кровь, а рана заживает быстрее. Лечат им и лихорадку… Это ветка ивы, ниэнэ; свежие листья ивы хорошо класть на воспаленную рану, а древесный сок, собранный в пору цветения, лечит болезни глаз. Вот пятилистник — къет’Алхоро, Волчий след: он обостряет чувства и дает мыслям ясность, а Волчьим следом зовется потому, что растет на глухих лесных тропах — людские предания говорят, там, где прошел Древний Волк. Можжевельник, йэллх; его плоды собирают с пятнадцатого дня знака Локиэ до пятого дня знака Хэа и сушат только на воздухе. Чтобы язва подсохла и зажила скорее, сушеные ягоды надо истолочь и смешать с медом, а если омыть голову отваром или просто смочить им виски и лоб, можно снять головокружение. Дым от сухого можжевельника хороший, от него легче думать… Къелла, или ирный корень; аир. Собирают его корневища с поздней осени до первых дней знака Алхор, но выкапывать нужно непременно железным клинком. Тоже лечит раны — если настой сделать или присыпать рану сушеным корнем, истолченным в порошок. А это корень ириса, иэллэ; если сушеный корень смешать с вином, он хорошо помогает от кашля и боли в груди, дает успокоение душе и притупляет боль телесную. А это — о, это элгэле, звездный колос… где ты его разыскала? Его в здешних лесах трудно найти. Он помогает при чахотке. И… это — серебристая полынь.

Опустил глаза. Долго молчал.

— Трава Странников. Трава Дороги… Ахтэнэ, ты совсем не за этим пришла. Ты ведь знаешь все это не хуже меня.

— Трава Дороги… — повторила она и неожиданно для себя самой спросила. — Учитель… а вернуться можно? Если шагнешь за грань?

— Не знаю, — глухо, словно через силу. — Но… если нужно, если что-то не окончил, не завершил, и больше некому…

Так-уже-было.

— Когда-нибудь и я…

Неоконченная фраза обожгла ее — стало невыносимо, до немоты страшно. Как от того видения, о котором не могла рассказать даже Учителю. Даже ему. Именно ему.

Ее взгляд упал на узкую руку с тяжелым браслетом наручника на запястье — он больше не прятал от нее рук.

— Оковы ненависти, — бессмысленно-размеренно, не осознавая смысла слов.

— Что?..

Она смотрела прямо в его растерянное лицо, смотрела невидящими, широко распахнутыми глазами:

— И оковы ненависти не разбить… Ортхэннэр однажды ведь пытался…

Потом — вдруг, порывисто:

— Учитель, откуда я помню это?

Он почти бессознательно отметил: не «знаю» — «помню».

— Ведь это было так давно…

— И танец Хэлгэайни…

— И танец Хэлгэайни… Откуда ты?..

Он поднялся, прошелся по комнате, стараясь не хромать — по привычке.

— Ахтэнэ…

Как тебе объяснить это, как рассказать тебе это?.. Я многое знаю; многое — но не все. Меня почитают бесстрашным — и вот теперь я боюсь. Боюсь ошибиться. Боюсь разбудить твою память — не знаю, не понимаю, почему. Одного слова будет довольно, а я не смею произнести это слово… Скажи, полынный стебелек, видишь ли ты то, что вижу я? И что будет с тобой, если ты вспомнишь? Что станешь делать ты? Что делать мне?..

— Ахтэнэ, я… я не знаю.

Благоразумие — милосердие — трусость… не все ли равно, как называть. Не понимаю себя. Или — это ты, та — ты, и ты вернулась?..

— Учитель…

Голос позади — неожиданно глуховатый. Он, не оборачиваясь, почувствовал, как она склоняет голову, как бессильно опускаются ее плечи.

— Ты, наверно, устал… Я… пойду.

Без надежды на то, что он остановит ее.

— Приду… в другой раз. Потом.

Он не смел обернуться.

— Я пойду, — совсем тихо. И вдруг: — Кори’м о анти-этэ.

Он вздрогнул и обернулся. Она повторила, глядя ему в глаза:

— Кори’м о анти-этэ, Мелькор.

И, мгновение помедлив, подняла руки — открытыми ладонями вверх.

Знак открытого сердца — знак того, что этот разговор останется между ними — просьба об ученичестве, в которой нельзя отказать — или… Или — все это вместе? И — имя вместо привычного — «Учитель»… Он коснулся ее рук — ладонь к ладони:

— Кор-мэ о анти-этэ.

Взял в ладони ее лицо — как доверчиво, как беззащитно смотрит, Тьма, какие глаза, губы почти детские — сердце мое в ладонях твоих, слова древнего языка…

— Я пойду.

Он молча кивнул. Она пошла к двери — легко и странно неуверенно, снова чем-то напомнив еще беспомощного маленького олененка; он закрыл глаза — и услышал тихое, похожее на стон:

— Учитель, Мелькор — кто я?

И — нет ее в комнате. Как сон.

Он подошел к столу, невольно прислушиваясь к затихающим — неверным, словно вслепую — шагам и поднял сухой стебель серебристой полыни.

Больше она не приходила. Не спрашивала ни о чем. Когда они все же встречались — нетрудно затеряться среди полутора тысяч людей — приветствовала его легким поклоном, прижав ладонь к сердцу, и проскальзывала мимо — легкая, тоненькая, кажущаяся невероятно юной в своей мужской одежде.

…Она вошла — нерешительно, словно силой заставляя себя идти. В этот час обычно редки были гости — люди все-таки спят по ночам. В такие минуты он принадлежал только себе. Он мог быть самим собой. И были это страшные часы, потому что это были часы откровенности. Днем — он еще мог надеяться на лучшее, на то, что все будет хорошо, а в тишине ночи беспощадное осознание надвигающейся беды, неотвратимой и жестокой, все сильнее сжимало его сердце. Он совсем не казался величественным сейчас — усталый седой человек. Он сидел, ссутулившись, за низким столом, обхватив голову руками, и, не мигая, смотрел на белый огонек — маленькую звездочку в хрустальном кубке. Крохотный магический светильник. Тоскливое развлечение. А ночь тянется, тянется без конца… Много ли еще осталось таких ночей… Уже скрылся в тумане нездешних морей горький свет похищенного Сильмарилла. Скоро взойдет он кровавой звездой — знаком войны и мести Врагу…

Тихий-тихий голос сзади:

— Учитель… Можно?

Он вздрогнул, неожиданно выхваченный из бесконечной круговерти своих мыслей:

— А? Кто здесь? Ты? Зачем ты здесь, дитя мое?

Отчаянные горькие глаза, покрасневшие от слез:

— Ты сейчас так сидел, Учитель… И рукава сползли… Так тяжело стало…

Он внутренне выругал себя. Неужели даже наедине с собой нельзя быть самим собой… Но что с ней такое? На себя непохожа… Всегда такая спокойная, уверенная, а тут… И голос…

— Так с чем ты пришла? — спросил, как мог, мягко.

— Я? Я… так. Учитель, знаешь… — она попыталась улыбнуться, но губы ее жалко задергались. Она расплакалась — так дети плачут от горькой обиды, нелепо вытирая руками глаза. Он быстро встал и, взяв ее за плечи, слегка подталкивая, подвел к столу.

— Садись. Успокойся, пожалуйста. Вот, выпей. Так что случилось?

— Да нет, я уйду… Как глупо…

Попыталась усмехнуться сквозь слезы.

— Никуда ты не уйдешь. Говори, что случилось? Разве я могу отпустить тебя с твоей бедой — одну?

Ему показалось — она немного успокоилась. Он медленно ходил взад-вперед, глядя куда-то мимо нее. А через мгновение она дрожащим комочком прижалась к его ногам и зашептала, смеясь и плача:

— Учитель, я люблю тебя. Люблю. Вот я и сказала…

Наверное, ничего глупее нельзя было ответить:

— Что же теперь делать…

Таким беспомощным он себя еще никогда не чувствовал. Он поднял ее — осторожно, дрожащими руками.

— Дитя мое… бедная девочка… Что же мне делать с тобой…

Она стояла, закрыв глаза; потом вдруг гордо, почти с вызовом, вскинула голову; губы искривились в горькой улыбке:

— Знаю, ты — для всех, ты не можешь быть — для одного. Но я люблю тебя, и перед всеми готова сказать это. Что мне до того, что ты никогда не сможешь полюбить меня? — я живу во имя твое, и за тебя умру, когда придет час. Я знаю, что будет, и прошу тебя лишь об одном: позволь остаться здесь, не отнимай у меня хотя бы этого последнего счастья — умереть за тебя. Ведь большего ты не можешь мне дать. Знаю все, что будешь говорить, все, что подумаешь — все равно. Я прошу тебя.

«Нет. Нет! Никто больше не умрет за меня — так. Никогда я не смел заставлять. Теперь так будет… Ты не умрешь. Ты не будешь меня любить. Великая Тьма, у тебя такие же глаза… как же я раньше не понял… ведь просто не позволял себе понять, поверить… Ты — та же? Другая? Не надо, не надо, зачем тебе, это страшная кара…»

— Но почему же — я…

— Потому, что тебе плохо. Тебе больно за всех. Неужели никому не дано взять хоть часть твоей боли? И еще одно… Да, женщины любят за страдания. Но разве ты не знаешь, что ты прекрасен? Прекраснее всех в Арте? А я только женщина…

— Прекрасен… — он криво усмехнулся. — Посмотри на меня получше.

Она выдержала его взгляд:

— Да. Ты прекрасен.

— Девочка. Уж кому-кому, а мне известно, кто красив, а кто нет. Гортхауэр — во всем лучше меня. Я сам дал ему этот образ. Я знаю. Почему не он?

Она тихо и грустно улыбнулась:

— Я люблю тебя, Мелькор… — и повторила на древнем языке. — Мэллъе-тэ, мэл кори.

…Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей; спит волшебным сном — пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее… Он приходил сюда, подолгу стоял у ее ложа, вглядываясь в лицо спящей, не смея понять, почему оно кажется ему таким мучительно-знакомым, не смея назвать ее по имени…

…Он был предводителем одной из многочисленных шаек изгоев, изверившихся во всех — и в Эльфах, и в их западных покровителях; враги всем, кроме самих себя. И все же Враг был первым врагом. Наверное, он здорово насолил Оркам — видавшие виды воины Аст Ахэ не помнили, чтобы отбитый у Орков человек был искалечен до такой степени. Орки пытались вытянуть из пленного ответ — где скрываются его люди. Золотоволосые потомки народа Хадора были лютыми врагами Орков, и те вырезали их вплоть до грудных младенцев. В потаенном месте в лесу жили его люди — с женами и детьми; и потому человек молчал. В течение бесконечно длинных часов ему методично переламывали ноги — все кости, одну за другой. Тело его давно уже стало сплошным ожогом. Наконец, взбешенные его молчанием, Орки решили заживо содрать с него кожу. Они уже начали осуществлять свой замысел, когда отряд черных рыцарей, привлеченный орочьим гвалтом, разогнал злобных тварей. Страшный плод висел на низком суку дуба. Хуже всего, что Орки влили человеку в горло какое-то зелье, не позволявшее впасть в забытье. Первой мыслью было — прикончить его, чтобы не мучился. Но потом решили все-таки попробовать спасти ему жизнь. Сначала везли осторожно, потому что он кричал от боли при малейшем сотрясении. Затем пустились во весь опор, уже не обращая внимания на крики — иначе не довезли бы.

…Эти большие серые глаза были так похожи на глаза Гортхауэра в тот день, когда в нем проснулось сердце… Окровавленный комок обожженной плоти. Один он не мог помочь этому человеку — он понял это сразу. Пятеро лучших учеников помогали ему. Как ювелир, он соединял обломки костей — бесконечно долго, вечно… Когда, наконец, закончили, оказалось, что прошло двое суток. Человек спал. Теперь он будет жить…

Долгие дни прошли. Пережитый ужас остался позади — страшным сном; только в золото волос подмешалось изрядно серебра. Он не знал, куда попал, но, поскольку его лечили и обращались с ним хорошо, думал, что это эльфийское поселение, а седой величественный владыка — наверное, какой-нибудь Эльфийский король. Черные одежды… Видно, много горя пережил, потерял близких…

Говорить с ним было хорошо, хотя и странно — кто в такие времена говорит о красоте и мире? Печальный мудрец, жаль его. Такие гибнут в нынешние времена. Смерть забирает самых беззащитных, а они-то, как правило, и есть лучшие. Как странно дрогнуло его лицо, когда человек назвал свое имя — Хурин…

А чуть позже Хурин мельком увидел руки собеседника. И впервые подозрение проникло в его душу. Вскоре он осмелился спросить у одного из своих лекарей, как имя того, кого здесь называют Учителем…

Удар был страшным. Словно предательство лучшего друга. Он так привязался к этому человеку… Враг И… нет, невозможно. Враг, которого он знал по рассказам, совершенно не походил на того, кого он видел перед собой. И то был не обман, Хурин чувствовал это. Но как же понять все, что о нем говорили? Эта раздвоенность так измучила его, что он начал придумывать самые невероятные объяснения. Пережитой ужас вновь неотвратимо заполнял его душу. Ночь он провел без сна, почти на грани безумия; мысли его путались, и жуткие видения клубились во тьме. Утром его вынули из петли — еще живого, по счастью. Страх подтолкнул его к самоубийству.

…Вала стоял рядом с человеком и сурово смотрел ему в глаза:

— И зачем же ты сделал это, Хурин? Неужели я дал тебе повод?

Человек отвел взгляд и, смежив веки, откинулся на подушки. Говорить было тяжело и мучительно стыдно.

— Прости. Но сомнения истерзали меня. Я не знаю, чему верить. Не так легко забыть все, чему учили с детства. Я хочу верить тебе — и не могу. Послушай, я говорил с тобой, я не верю, что ты так сверхъестественно жесток. Я не знаю, зачем ты велел меня лечить. Если для новых мучений, то лучше убей меня. Верю, ты знаешь жалость. Может, я обманываюсь, и ваш обычай велит убивать пленных мучительной смертью, но хотя бы ради своего прошлого сжалься надо мной! Ведь ты пришел в Арду из любви к ней, так вспомни же свое прежнее имя! Ведь не всегда ты был таким!

— Верно, — тяжело сказал Вала. — Верно, Хурин. Не всегда. Когда-то я даже умел летать, смеяться и петь. Пока брат мой не сломал моих крыльев, не отнял мою радость, не лишил меня песни. Но имя свое я помнил всегда. Я никогда не менял его и не изменял ему. Странно, что и ты помнишь его смысл. Почему? Почему не Восставший в мощи своей?

— Но я же знаю язык Эльфов…

— Другие тоже знают, но почему-то не понимают… Благодарю и за это. За то, что поверил в мое милосердие. За то, что поверил мне. Жаль, что твой тезка не был столь понятлив… Когда встанешь на ноги, я отпущу тебя. А пока, — Вала коротко усмехнулся, — ты мой пленник.

Он не сразу покинул Твердыню. Здесь его уже никто не считал врагом, и свободы его никто не стеснял. Странно, но мысль о побеге никогда не приходила ему в голову. А иногда он покидал черный замок в горах и подолгу бродил по лесам. И, должно быть, сама судьба вывела его — сюда…

…Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей; спит волшебным сном — пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее… Он долго смотрел в юное печальное лицо спящей, а потом, не удержавшись, наклонился и поцеловал ее. И это тоже было — сказкой, потому что она открыла глаза и улыбнулась ему. Он не сразу решился задать вопрос:

— Кто ты?..

Шорох-шепот:

— Ахтэнэ…

«…Неужели судьба всегда будет так жестока? Неужели и эти — погибнут? Как же прекрасны они своим счастьем…»

— Долго ты был моим гостем, Хурин. Теперь, когда ты совсем здоров, ты можешь уйти.

— Господин… Куда же мне идти теперь? Разве я смогу уйти один? Разве ты позволишь взять с собой это сокровище?

Лицо Валы стало очень серьезным и печальным:

— Напротив. Я хочу, чтобы вы ушли. Вот что. Я отпускаю тебя, но с одним условием. Ты уведешь своих людей отсюда на восток. И никогда вы не поднимете меча против моих воинов. И — береги ее.

— Я все исполню. Но почему — на восток?

— Не спрашивай. Так я велю. А завтра пусть у нас будет радость — пир и веселая свадьба. Нечасто здесь такое бывает…

Вот оно — снова. Это чувство неизбежной, неотвратимой беды, не оставлявшее его с того дня, когда Гортхауэр принес ему камень-звезду.

— …Взгляни, Учитель…

На лице Гортхауэра, обычно суровом, была смущенная улыбка. Он и сам бы, наверное, не смог объяснить, почему захотел в камне сохранить свет Звезды. Если бы Мелькор спросил его об этом, он сказал бы только, как Мастер Гэлеон когда-то: «Сердце вело работу мою, Учитель…» Но Мелькор ни о чем не спросил. Он только бережно взял в ладони кристалл, в котором был заключен луч Звезды, и лицо его было печально, а руки, показалось Гортхауэру, стали прежними — молодыми, тонкими и сильными, без тяжелых наручников на запястьях. Только на мгновенье.

Заметил ли что-нибудь Ученик? Голос Учителя был по-прежнему спокоен, а от его слов на сердце у Гортхауэра потеплело. И захотелось просто сесть у ног Учителя, и смотреть ему в глаза, и слушать его — как в те времена, когда он не был еще Повелителем Воинов, а просто — восторженным молодым Майя, едва начинавшим постигать красоту и мудрость мира… Мелькор легко провел рукой по его волосам:

— Благодарю тебя, Ученик мой.

Майя не спросил — за что. Почему-то показалось — сейчас нужно молчать. И не думал он сейчас ни о чем — слишком хорошо и горько было — просто быть рядом. Правая рука Мелькора легла ему на плечо, а в левой мерцал звездой камень-память.

Потом Гортхауэр понял: Мелькор тогда отдал ему часть своей силы. И с этим камнем не расставался он больше никогда, носил его на груди, у сердца.

А тогда он только сказал чуть слышно:

— Я никогда не оставлю тебя.

Из «дневника» Майдроса:

…Вот и все. Враг повержен. Ну и что? Нас там не было. Сильмариллы Эонве держит под охраной. Говорят, Валар простят все и всем, если вернуться и покаяться. Нет. Я клялся. Я послал к Эонве глашатая требовать наше достояние, угрожая битвой валинорскому полчищу. Он ответил, что своими преступлениями мы утратили право на них. Мол, это цена крови убитых в Алквалондэ и Гаванях, крови Диора, Нимлот и их сыновей. Еще и их! Разве это только наши деяния, и Враг здесь не при чем? И не слишком ли много крови должны оплачивать наши камни? Враг ведь тоже что-то говорил… Нам же велено явиться на суд Валар, может, тогда их нам вернут. Как же! Не знаю я, что ли, чем кончаются эти суды?

…Маглор, видимо, совсем обессилел. Он пришел ко мне и, жалко, тоскливо глядя в глаза, спрашивал:

— Но ведь в клятве не сказано, что мы не должны выжидать часа. Может, в Валиноре действительно все будет прощено? Может, мы там и без крови получим свое?

— Свое мы точно там получим, если вернемся. Думаешь, нам вернут Валар свою милость? Не-е-ет… И что тогда? Клятва останется, но Сильмариллы мы не получим никогда. И что нас будет ждать, какая казнь, если мы посмеем противостоять Валар в их собственной стране?

Он потупил взгляд и сжал свои похудевшие руки.

— Но ведь и Манве, и Варда отвергли нашу клятву, а мы их призывали в свидетели! Значит, обет уже только пустые слова, и мы можем вернуться?

— А Илуватар? Мы ведь его призывали. И если не выполним клятву — помнишь, мы призывали Вечную Тьму на свою голову? Илуватар — не дозовешься. А Тьма… Может, ты хочешь идти на поклон к Врагу? Теперь ведь это безопасно!

Маглор низко склонил голову. Мне стало жаль его.

— Если не уйти от клятвы, то, воистину, Тьма — наш удел, сдержи ли мы обет или нет. Но лучше бы отречься…

…Мы должны, должны их добыть! Это — свобода от всего, что было… Тогда мы можем поступать как хотим: хоть в Валинор… пусть судят… взять в руку, хоть на время обладать, хоть так — захватить и тут же вернуть… Клятва будет тогда выполнена…

…Они другие! Они совсем другие. Понимаю, почему Эонве не касался их… почему дозволил унести… мы — жертва… Какая боль… опять переживать чужую боль… рука — как у него… столько веков крови и страданий — и — боль?.. Я хочу умереть. Я не хочу в Валинор, не хочу!.. Сын Огненной Души уйдет в огонь, в огонь, а за огнем — Тьма, Вечная Тьма, бежать туда, бежать…

— Учитель… Тебя хотят видеть.

Мелькор отнял руку от лица:

— Кто?

— Какой-то мальчик… Кажется, давно в пути. Мы не смогли не впустить его; он… — воин замолчал, не зная, как продолжить.

— Пусть войдет.

Недетские глубокие глаза смотрели снизу вверх прямо в лицо Валы:

— Приветствую тебя, Властелин Мелькор.

— Приветствую… Как имя твое?

— Дайолен. Дайо. Я знаю, я не должен был…

— Я понял. Подойди.

Мальчик осторожно приблизился к черному трону, остановился, потом начал неуверенно подниматься по ступеням, не отводя взгляда от лица Мелькора. Вала положил руку на плечо Дайолену, помолчал:

— Мне жаль, Дайолен. Я не смогу излечить тебя.

— Я почти не надеялся, Властелин. Ты прости меня. Я не из-за себя. Тетушка моя, золотое сердце, когда мама умерла, взяла меня к себе. А у нее самой — шесть ртов, да я еще… Что ж я, не понимаю? Она мне как-то сказала: «Ходил бы ты по селениям, хоть на хлеб подавали бы за твои песенки, хоть какой-то толк…» В сердцах сказала, не со зла: добрая она женщина, да живется вот тяжело… Плакала потом, все просила простить, что попрекнула этим. А я тогда подумал, вдруг все-таки поможет кто? Пошел к знахарю, а он мне: не под силу это людям. Я и сам не знаю, как решился… Я бы ничего, тетушку жалко… Ты прости меня, видно и правда судьба моя — по деревням петь… Проживу как-нибудь… это ничего… Пойду я…

— Дайо!

— Властелин? — снова этот неподвижный взгляд в лицо.

— Останься.

— Зачем я тебе… такой?

— Ты сам не знаешь своей силы. Я помогу тебе, оставайся. У тебя душа крылатая, мальчик.

— Ты… правда хочешь, чтобы я остался?

— У тебя зрячее сердце, Дайо. Ты видишь сам.

— Да… я вижу твои глаза… Я раньше думал: звезды — что это? Какие они? Теперь я знаю…

Семеро уходили на восток. Шестеро шли. Седьмого они уложили на сделанные на скорую руку носилки из перекрещенных копий и черного с темно-лиловым подбоем плаща. Они были последними из своего рода, а может быть изо всего своего племени. Впереди была ночь, за спиной — страшное, окровавленное, истерзанное небо. Земля дрожала под ногами, ревела и стонала в агонии под стопами воинства Валинора, а у них в сердцах бился, словно стон, приказ-мольба: «Уходите! Уходите!»

Ночь так и не наступила, удушенная пламенем гигантского пожара за спиной и грохотом проваливающейся в бездну земли. Они остановились на гребне невысокой каменистой гряды, и их черные полированные доспехи в алом зареве казались залитыми кровью, и алые слезы стояли у них в глазах.

Все они были из одного рода, связанные узами кровного родства, и тот, кто лежал на носилках, считался главой рода, хотя и был моложе всех. В той последней безнадежной битве он стоял во глава воинов своего клана, под черным знаменем с темно-лиловым и серебряным крылом ночной птицы. Клочья изорванного знамени уносил на груди молочный брат раненого. Они стояли и смотрели на запад. И видели, как море разливалось почти до самой гряды — багрово-алое, как расплавленный металл.

Раненый зашевелился и, придя в себя, попытался приподняться, опершись на локоть. Его известково-бледное лицо с прилипшими ко лбу потемневшими от испарины волосами исказились от боли и отчаяния, когда он увидел, что произошло. Закусив губу и закрыв глаза, он откинулся на спину, содрогаясь от едва сдерживаемых рыданий.

— Кончено… все кончено… все погибли… и он тоже, — простонал он в смертной муке. Если бы мог, он спрятал бы свое лицо, — свои слезы от других, но его правое плечо было разрублено, из-за тяжелой раны в подреберье он потерял много крови, и сил у него почти не оставалось. Не шевельнуться, не поднять руки…

Сильный ветер дул с запада, нагоняя волны на новый берег. А шестеро, спустившись с гряды, под защиту серого базальта разожгли костер, пытаясь согреться. Раненый больше не лежал спокойно — он метался в бреду, то кричал, то плакал, пытаясь сорвать с себя повязки. Временами он затихал, лежа с широко открытыми ничего не видящими глазами. По всему было видно, что осталось ему недолго. «Уходите! Уходите!» — продолжало звучать у них в сердцах. И они шли и шли на восток — в темные, неизведанные земли.

На третий день, ближе к вечеру, раненый вновь пришел в себя и приказал остановиться. Его сухие глаза блестели лихорадочным огнем, черты лица заострились. Он попросил, чтобы его подняли и долго сидел, всматриваясь в затянутый дымкой далекий горизонт. Солнце медленно опускалось в колышущиеся волокна тумана. И когда закатное небо вспыхнуло невыносимо ярким пламенем, раненый вздрогнул и сказал каким-то чужим голосом:

— Теперь действительно кончено…

Он судорожно вздохнул и, повернувшись к шестерым, посмотрел на них глазами, полными тоски и боли.

— Уходите. Не забывайте ничего. Храните память и передайте ее вашим детям… Помните! Помните! — вдруг почти закричал он, вцепившись в руку своего молочного брата.

— Живите… Помните… Умоляю вас… — еле выговорил он, роняя голову на грудь. Это была смерть.

Не была богатой могила последнего вождя. Лежал он там в своих черных латах, завернутый в черно-лиловый плащ, и лишь четыре копья дали ему соратники в смертный путь. Тяжелый двуручный меч с серебряной витой рукоятью и вязью древнего заклятия Ночи и клочья знамени с крылом совы на клинке уносили шестеро с собой. И вел их теперь троюродный брат лежащего в одинокой могиле вождя, ныне глава клана — клана Совы — из шести человек.

Надолго затерялись в просторах Севера следы последних из клана Совы, но видимо, не прервался их род и не угасла в их потомках память о былом, если через много веков среди Девяти появился один со старинным двуручным мечом с витой рукоятью и заклятием Ночи на клинке, и крыло Совы было на его черном шлеме.

…Сколько лет прошло с тех пор, как она покинула Аст Ахэ? Встало глухой полночью на западе алое зарево — она проснулась от жестокой режущей боли, мгновенно поняв, что произошло, поняв — все.

…Когда-то давно — так давно, что она сама уже забыла об этом — ей казалось, что она все время сравнивает Его лицо с другим, похороненным в глубинах памяти. Но эти черты были мягче; эти глаза излучали покой; эти волосы ниспадали на плечи волной золотого света; этот голос струился нежной убаюкивающей музыкой… И руки — о, эти прекрасные, утонченно-нежные руки, по сравнению с которыми даже ее собственные иногда казались жесткими и загрубевшими, и счастье, от которого почти останавливается сердце — когда Он позволяет ей коснуться их, ощутить губами благоуханное тепло кожи и холодок драгоценных перстней — стократ более драгоценных, почти священных реликвий, ибо эти перстни украшают — Его руки…

«Учитель. Возлюбленный Господин и Учитель мой…»

Сколько она помнила себя — с той поры, когда очнулась от бесконечного колдовского сна — всегда была рядом с Ним, и первым, что увидела, было — Его лицо, окруженное мягким золотым сиянием, прекрасное, мудрое и кроткое лицо… И Он всегда был неизменно нежен и ласков с ней, одну среди всех называл ее — своей ученицей, и не существовало для нее никого, кроме Него — единственного, боготворимого…

«Прекрасны Ванъяр — но и лица дев их не сравнятся нежностью и чистотою красок с лицом Его; и прекрасен возлюбленный мой, бел и румян, лучше десяти тысяч других.

Голова Его — чистое золото; кудри Его волнистые, золотые, как свет Древа Лаурэлин;

Глаза Его — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве;

Щеки Его — цветник ароматный, гряды благовонных растений; губы Его — алые розы, источают текучую мирру…

Прекрасен Ты, возлюбленный мой, и пятна нет на Тебе…

И певцы златокудрые, что сидят у подножия трона Твоего, устыдятся грубых голосов своих и умолкнут, едва заговоришь Ты…

О, если бы Ты был брат мне, тогда я, встретив Тебя, целовала бы Тебя, и меня не осуждали бы;

Повела бы я Тебя, привела бы Тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы Тебя ароматным вином…

Положи меня, как перстень, на руку Твою, ибо крепка, как Престол Творца Вседержителя, любовь моя. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением…»

Воистину, и в Благословенной Земле кто может поспорить красотой, величием и мудростью с Ним, Королем Мира? Что уж и говорить о Сирых Землях… Правда, она никогда не видела их.

Амариэ Прекрасная рождена в Валиноре.