Сказка — основной вид устного народного поэтического творчества. В ней выражались мечты человека о будущем, его отношение к действительности, его эстетические идеалы и мировоззрение, в частности антицерковные, антиклерикальные начала, которые были сильны в русском народе.
В настоящем сборнике представлены сказки из классических собраний русских народных сказок А. Н. Афанасьева, К. К. Зеленина, Н. Е. Ончукова, И. А. Худякова и др., которые могут послужить прекрасным образцом атеистической пропаганды.
v. 1.0 — a53
Во всякой сказке есть элементы действительности.
Талантлив русский народ. Он создал прекрасные по своему совершенству былины, песни, пословицы, сказки…
Сказка — один из основных видов устного народного поэтического творчества, в котором выражаются мечты человека о будущем, его отношение к действительности, его эстетические идеалы и мировоззрение. Сказка благодаря своему жанровому многообразию (волшебные, легендарные, авантюрные, социально-бытовые, сказки о животных) запечатлела быт, нравы, общественные устремления людей…
Велика история русского народа; было в ней и то, что мы называем сегодня религиозным дурманом, суевериями. Веками религия и церковь объединяла и разлучала, присоединяла и отлучала, преданно служила господствующим классам. Но народ жил своею жизнью, пренебрегая рамками официальной церковности и религиозности. Его отношение к жизни, к миру сохраняло реалистичность и трезвость. И потому в народе всегда были сильны антиклерикальные, антицерковные, атеистические начала.
Александр Сергеевич Пушкин писал, что русский народ питает «презрение к попам и равнодушие к отечественной религии», он полон «насмешек насчет всего церковного»[1].
Виссарион Григорьевич Белинский в своем знаменитом «Письме к Гоголю» с огромной силой и убедительностью опровергал утверждения о том, что русский человек боголюбив, как никакой другой, что весь строй его жизни покоится на верности православию. «По-Вашему, — писал он, — русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе задницу. Он говорит об образе: годится — молиться, не годится — горшки покрывать. Приглядитесь пристальнее, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности»[2].
Взгляды Пушкина и Белинского полностью разделял Александр Иванович Герцен. «Русский крестьянин, — считал он, — суеверен, но равнодушен к религии, которая для него, впрочем, является непроницаемой тайной. Он для очистки совести точно соблюдает все внешние обряды культа; он идет в воскресенье к обедне, чтобы шесть дней больше не думать о церкви. Священников он презирает как тунеядцев, как людей алчных, живущих на его счет. Героем всех народных непристойностей, всех уличных песенок, предметом насмешки и презрения всегда являются поп и дьякон или их жены.
Множество пословиц свидетельствует о безразличии русских к религии: „Гром не грянет — мужик не перекрестится“, „На бога надейся, да сам не плошай“»[3].
Конечно, далеко не случайно Пушкин, Белинский, Герцен, говоря об атеистическом характере народа, обращались к фольклору — к искусству, которое создал народ и в котором он выразил свое отношение к миру, к социальной действительности.
Сказки — свидетельство самого народа — раскрывают истинное его отношение в прошлом к богу и религии.
В бытовых, сатирических сказках народ высмеивает духовенство, мстит ему за вековые обиды, торжествует над ним свою победу. Один из самых популярных циклов сказок — сказки о попе и работнике (в нашем сборнике они представлены в разделе «Мужик и поп»). По сюжетам они разнообразны, но едины по своему мироотношению: всегда хитрый, умный мужик оказывается предприимчивее попа.
Жили-были… Так обычно начинаются сказки. Если подобрать к слову сказка однокоренные слова, то мы сможем раскрыть ее смысл: сказка — сказывать — рассказывать. То есть сказка — это то, что рассказывается, устный рассказ о чем-либо интересном как для исполнителя, так и для слушателей.
Но всякий ли интересный рассказ является сказкой? Можно с уверенностью ответить на этот вопрос: нет! Народ сам в своих пословицах и поговорках отметил еще одну характерную особенность сказок, которая подчеркивает их своеобразие. Обычно, когда нам рассказывают что-либо, во что трудно поверить, мы говорим: «Не рассказывай сказки!», «Все это сказки!» Есть пословицы, в которых сказка сравнивается с песней: «Сказка — складка, а песня — быль», «Сказка — ложь, а песня — правда». О чем это говорит? О том, что сказка повествует о таких событиях, которые в жизни произойти не могут, они невероятны, фантастичны.
И в самом деле, разве можно поверить в то, что журавль учил лису летать, что солдат на черте через всю Русь домой на побывку прибыл? И, конечно же, совершенно неправдоподобная ситуация, когда из тучи вместо дождя падают блины, в рыболовные сети в реке ловятся зайцы, а на деревьях в лесу живут щуки!
Так что же: сказки повествуют о том, чего не было? В таком случае зачем они? Неужели только для того, чтобы разжечь воображение слушателя или читателя? «Слушаю сказки, — писал своему брату Пушкин, — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!»[4] Поэт увидел в сказках не праздную забаву: их незнание он расценивал как недостаток воспитания! Ему же принадлежат слова: «Сказка — ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок!» Так он закончил свою знаменитую «Сказку о золотом петушке».
Сказки учат человека быть добрым и справедливым, учат умению противостоять злу, презирать хитрецов и льстецов, ненавидеть врагов. Они утверждают честность, преданность, смелость. Бесхитростные и нереальные на первый взгляд, рассказы имеют глубокий жизненный и даже философский смысл, а их фантастичность служит более яркому выражению этого смысла.
Многие века люди были далеки от правильного понимания явлений природы. Ветер, который вырывал с корнями деревья, бежавшие по небу черные тучи, проливающие на землю потоки воды, гром и молнии, обрушивавшиеся на беззащитного человека, звери, подстерегавшие его в дремучих лесах и оврагах, — все это наводило страх, заставляло думать о том, что в природе все живет, движется, имеет разум. А раз так, значит, все это могло принести ему и вред и пользу. Будучи бессильным перед природой, человек стал поклоняться ей, ощущая себя ее частицей, искал у природы защиты и одновременно стремился защититься от нее, такой грозной и всесильной.
Все это и объясняет нам, почему звери в сказках разговаривают, почему в известной сказке «Сивко-Бурко» умерший отец ведет диалог со своим младшим сыном.
Но все это говорит лишь
Сказки о животных, как правило, сатирические. О чем, например, говорит помещенная в нашем сборнике сказка «Курочка Татарушка»? О том, что глупы не только старик и старуха, распричитавшиеся о разбитом яичке, снесенном курочкой Татарушкой, но и дьячок, который «с печали дедушкиной» побежал в колокола бить, и дьякон, «с горя дедушкиного» начавший рвать церковные книги. Комичен конец сказки: пришел поп и начал дьякона с дьячком лупить — дьячка дубиной, дьякона — вязиной… Героем сказки «Коза Тарата» стал поп, который из-за строптивой козы убил не только работника, но и сына, дочь, попадью.
Волшебные сказки — сказки фантастические, чудесные. В них совершенно особенные персонажи. Это, прежде всего, чудовища: Кощей Бессмертный — страшный, сильный старичище, похищающий женщин — как правило, мать, жену или невесту героя сказки; Баба- Яга — «костяная нога, сама на ступе, нос в потолок, одна нога в правый угол, а другая — в левый»; Змей, пышущий огнем, о трех, шести, девяти или двенадцати головах… Ведьмы, колдуны, волшебники, черти населяют эти сказки. Они несут гибель людям и царствам; они необыкновенно сильны, агрессивны. Злое начало воплощают в себе и человеческие персонажи: ненавидящая детей мужа мачеха, старшие братья героя и т. д. Со всеми ними ведут борьбу не на жизнь, а на смерть положительные сказочные герои — Иван-царевич, Иван-дурак, Марья Моревна… Их отличает скромность, трудолюбие, верность, доброта, готовность прийти на помощь, бескорыстие. Мы сочувствуем им в трудную минуту, радуемся их победам. Только таким героям служат волшебные помощники, только они становятся обладателями волшебных предметов. Ивана- царевича выручает из беды серый волк; герою сказки «Сивко-Бурко» приходит на помощь чудесный конь…
Волшебные сказки — своеобразный вид устной приключенческой литературы народа. Как с неослабевающим вниманием читаем мы современные фантастические повести о приключениях людей на далеких планетах, так с огромным интересом следим и за путешествием сказочного героя в «тридевятое царство, тридесятое государство». Здесь его поджидают чудеса, неожиданные испытания, здесь ему нередко угрожает смерть. Но все в волшебных сказках закапчивается благополучно — чаще всего женитьбой Ивана-царевича или Ивана-дурака на распрекрасной царевне или королевне.
Сказки-легенды назидательны, моралистичны. Они всегда рассказывают об очень серьезном в жизни человека, поднимают художественное изображение конкретного события на уровень социально-философских обобщений. В сказке «Золотой топор» бедный мужик за свою честность получает серебряный и золотой топоры, а богатый из-за своей жадности и нечестности лишается и собственного топора. Таковы же сказки-легенды — «Чудесная молотьба», «Пиво и хлеб», «Горький пьяница», «Жадная старуха» и др.
Бог, апостолы, святые в легендарных сказках не имеют ничего общего с теми представлениями о них, которые стремилась внушить народу церковь. Сказки-легенды — это, собственно, народные апокрифы[5]. Героями здесь являются библейские персонажи, но ни сюжеты, ни содержание не совпадают с официальным вероучением, поэтому, как увидим далее, их издание в условиях дореволюционной России было весьма затруднительно. Более того, рядом с библейскими персонажами в легендарных сказках встал мужик — и их создатель, и их исполнитель, лицо, сугубо заинтересованное в том, чтобы жизнь его на грешной земле была лучше.
Особенно сильно сатирическое начало, способствующее выражению социальных симпатий и антипатий народа, проявилось в социально-бытовых сказках. Героем их является простой человек: крестьянин, кузнец, плотник, солдат. Они трудолюбивы, наделены жизненным оптимизмом и вместе с тем часто находятся в бедственном положении, особенно подчеркивается нищета мужика: ему и его семье нечего есть, не во что одеться.
В сказках о животных, в социально-бытовых сказках нас поражают невероятные ситуации: чтобы брат брату выколол глаза — быть этого не может! Но сказка нарочито сгущает краски: раз уж родственные узы рвутся из-за стремления обогатиться, то что же говорить о людях, не связанных родством! Сказки осуждают стремление к обогащению: оно связано с потерей человеческого облика, ведет к преступлению.
Социально-бытовые сказки ярко показали социальные противоречия феодального общества. Человек-труженик, создающий материальные и духовные ценности, живет в кабале, в унижении, а его враги — помещики и попы — в богатстве, безделье. Но это — изначальная ситуация в сказках. Ведь в жизни должно быть по-другому: кто не работает — тот не ест! И сказки зло смеются над помещиками и попами…
Значительная часть социально-бытовых сказок принадлежит к числу антирелигиозных, антиклерикальных, антицерковных. Народ издавна создавал свою атеистическую литературу. В ней он высмеивает догматы православной церкви, наивную веру в потусторонний мир, в святых, в различного рода «чудеса», высказывает резко отрицательное отношение к служителям культа.
«Тот свет» в сказках, как и принято в христианстве, делится на рай и ад. В раю — место святым, безгрешным, в аду — провинившимся на земле. Сказки изображают ад и рай, но по-своему, не по-христиански, а по-народному. Оказывается, в раю не так уж хорошо! Человек с того света смотрит на землю, думая о родных, близких, стараясь помочь им. И рай хочет переделать на земной лад…
В то же время и ад не пугает простого человека. Ведь на земле его жизнь не лучше, чем жизнь в аду! К чему запугивания? Кузнец показывает черту условия своей работы на заводе, и тот в страхе убегает! (сказка «Черт и кузнец»).
Сказка не щадит никого — ни барина, ни попа, ни мужика, ни его жену. В сказках высмеиваются народные суеверия, беспросветная глупость тех, кто слепо верит в загробную жизнь, в чудеса, в «святые явления» и пр. Прихожане верят, что мир сотворил дьякон (сказка «Дьякон мир сотворил»), плачут, слушая проповеди попа, не понимая их (сказки «Как солдат бабу окрестил», «С того света выходец», «Микола Дупленский», «Святая вода» и др.). Эти ли не яркое подтверждение слов Пушкина, писавшего: «Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам»[6].
Жили-были… Сказки и были, и жили, но существовали не сами по себе. Их исполняли, их слушали… Могла ли церковь мириться с тем, что рассказывал о боге, святых и священниках простой мужик? Конечно же, нет… По словам Белинского, церковь всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма, поборницею неравенства, льстецом власти и гонительницею братства между людьми. Вместе со светскими церковные власти жестоко боролись против фольклора: ведь он высмеивал власть имущих и их прислужников — священнослужителей. Церковники преследовали любое проявление свободомыслия, для них было кощунственно и опасно все то, что противоречило господствующей официальной политике и идеологии. Церковные поучения полны прямых запретов «басни баять, песни петь и в гусли играть».
«Басни баять» — это рассказывать сказки. Запрещались, разумеется, не детские сказки, не волшебные или сказки о животных, а социально-бытовые: о барине, о попе, о царе… В указе царя Алексея Михайловича (1649 г.) повелевалось, например, воеводам выявлять и строго наказывать тех, кто сказки сказывает «небывалые и празднословием и смехотворством, и кощунством души свои губят».
Антицерковный, антиклерикальный фольклор являлся одним из самых действенных средств зарождавшейся революционной борьбы. Суровым гонениям в XVII веке подверглись, например, скоморохи — древнерусские бродячие актеры. Значительное место в их репертуаре занимали антипоповские сказки. Преосвященный Иона, митрополит Ростовский и Ярославский, в 1657 году в Устюжском и Усольском уездах, а также в Соль-Вычегде учинил закон крепкий: «Чтоб отнюдь скоморохов и медвежьих поводчиков не было и в гусли б и в домры, и в сурны, и в волынки, и во всякие бесовские игры не играли, и песней сатанинских не пели, и мирских людей не соблазняли…»
Но запрет и преследования начались не в XVII веке, а гораздо раньше. До нас дошли свидетельства о гонении на фольклор («от бесов рожденный») из глубины веков. Серапион, епископ Владимирский (XIII в.), в своих поучениях упрекал паству за то, что она не чтит «божественные писания», а слушает «басни человеческие».
Немало случаев преследования знает XIX век. Духовная цензура особенно была пристрастна к изданиям, в которых публиковался антирелигиозный, антицерковный фольклор. Задерживались издания, составителей вынуждали убирать из сборников «опасные и вредные» материалы, подрывающие устои помещичье- самодержавного строя, авторитет русской православной церкви. Серьезные нападки со стороны церковников претерпевали прежде всего фольклорные сборники сказок.
Известный русский филолог Александр Николаевич Афанасьев являлся составителем не только всемирно знаменитого сборника «Народные русские сказки», но и еще двух, также ставших событием в общественной, культурной и научной жизни России. Первый сборник — «Народные русские легенды, собранные А. Н. Афанасьевым. М., 1859», в котором опубликованы легендарные сказки о боге и святых. Московский митрополит Филарет в своем письме к обер-прокурору святейшего синода требовал запретить и изъять из продажи этот сборник. «К имени Христа-спасителя и святых, — писал он, — в сей книге прибавлены сказки, оскорбляющие благочестивые чувства, нравственность и приличия. Необходимо изыскать средства к охранению религии и нравственности от печатного кощунства и поругания». Так же возмущался петербургский митрополит Григорий, заявлявший, что эта «книга собрана человеком, забывшим действие совести, а издана раскольником, не ведающим бога»[7].
Другой сборник Афанасьева — «Русские заветные сказки» увидел свет за границей, в Женеве, в 1872 году. На титульном листе его стояло: «Остров Валаам. Типографским художеством монашествующей братии. Год мракобесия». Сборник этот не мог быть издан в России не только потому, что в него вошли эротические сказки, но и из-за своего антицерковного содержания. В предисловии к нему сказано: «Книга наша является (…) сборником той стороны русского народного юмора, которому до сих пор не было места в печати. При диких условиях русской цензуры, ее криво- понимания нравственности и морали книга наша тихо печаталась в той отдаленной от треволнений света обители, куда еще не проникла святотатственная рука какого бы то ни было цензора». «Отдел сказок о так называемой народом „жеребячьей породе“, — сказано далее в предисловии, — из которых пока мы приводим только небольшую часть, ярко освещает и отношения нашего мужичка к своим духовным пастырям, и верное понимание их»[8].
Собирателям приходилось иногда прибегать к хитростям, чтобы сохранить для науки, для потомков подлинность народных сказок. И. А. Худяков, издавая первый выпуск своих «Великорусских сказок» в 1860 году, под давлением цензуры в сказке под номером 27 «Работник» заменил попа на хозяина. К третьему же выпуску собиратель дал список погрешностей, в которых указал, что в этой сказке везде вместо слова «хозяин» следует читать слово «поп».
Всем известна пушкинская «Сказка о попе и о работнике его Балде», в которой поэту удалось, как никому другому, передать колорит и истинную сущность народной антипоповской сказки. Но не все знают, что, написанная в 1831 году, она увидела свет лишь после смерти поэта — в 1840 году, и то в искаженном виде. Из-за цензуры В. А. Жуковский, опубликовавший эту сказку, заменил попа на купца и дал сказке другое название. До 1882 года она именовалась так: «Сказка о купце Остолопе и работнике его Балде». Пушкин, закончив писать ее, говорил друзьям: «Это так, дома, можно, а ведь цензура не пропустит».
И оказался прав.
В XX веке, после 1905 года, писал крупнейший советский фольклорист Ю. М. Соколов, стало возможным более свободно печатать подлинные фольклорные тексты. Однако и тут приходится делать некоторые оговорки. Изданный в 1909 году сборник «Северные сказки» Н. Е. Ончукова дал большое количество сказок с ярко выраженной социальной сатирой и без какой-либо стилизации и подкрашивания. Но как Ончукову, так и через несколько лет братьям Ю. М. и Б. М. Соколовым при издании «Сказок и песен Белозерского края» (М., 1915) пришлось пережить немало неприятностей из- за резких нападок со стороны охранительно настроенной части научной интеллигенции. Ю. М. Соколов вспоминал: «Дело дошло даже до того, что, хотя сборник наш был издан Академией наук, пришлось изъять его из продажи. Академия была принуждена ограничиться только рассылкой по ученым лицам и учреждениям. Сборник был пущен опять в продажу только после революции»[9].
Все сказанное свидетельствует о том, что не только народ, создававший сказки, но и те, против кого они были направлены, видели и понимали их воздействие на массы, звучавший в них призыв к борьбе за социальное и духовное раскрепощение. Вот лишь один пример того, как сказка живо откликалась на революционные события.
10 июня 1906 года чиновник особых поручений при Санкт-Петербургском губернском жандармском управлении господин Иванов доносил товарищу министра внутренних дел и командующему отдельным корпусом жандармов Д. Ф. Трепову о революционном движении в Лифляндской губернии. Среди других фактов господин Иванов сообщал и о распространении среди населения «молитвы, которую неблагонадежный политический элемент Лифляндской губернии или распевает в церквах, или на улицах, при всяком удобном случае, и учит петь ее и своих детей». Что же это за «молитва»? Пародия на молитву христиан — «Отче наш»! Используя ее форму, революционно настроенные «неблагонадежные политические элементы» создали убийственную сатиру на царя: «Отче наш, иже еси в Петербурге! Да будет проклято имя твое, да рухнет царствие твое, да не исполнится и в аду воля твоя! Хлеб наш отдай нам, который ты похитил у нас, и заплати нам долги наши, яко же и мы до сих пор платили долги твои! И не введи нас еще дальше во искушение, но избави нас от зла — от Плевевой[10] политики, и положи конец его проклятому правлению! Но так как ты еси слаб и духом, и силою, и властью, то долой с тобою во веки веков! Аминь!»[11]
Подобная «молитва» лежит в основе сказки «Солдатское „Отче наш“», помещенной в нашем сборнике.
«Жили-были…» Так мы назвали сборник. Николай Александрович Добролюбов писал: «Нам сказки важны всего более как материалы для характеристики народа»[12]. Наш сборник представляет лишь небольшую часть богатейшего материала, правдиво и высокохудожественно отражающего антирелигиозную, антиклерикальную и антицерковную направленность устного народного творчества.
Все сказки, включенные в эту книгу, являются народными. К сожалению, многие читатели считают, что сказка имеет раз и навсегда установленный текст и что создается она писателями. Это не так. Писатели пишут свои литературные сказки. Мы знаем сказки, созданные А. С. Пушкиным, М. Е. Салтыковым-Щедриным, Л. Н. Толстым, В. М. Гаршиным и другими талантливыми писателями. Многие писатели в своих сказках творчески использовали традиции русских народных сказок, но их сказки — не народные. Народные сказки создавал сам народ. Они передавались из уст в уста, их исполнителями были сказочники, в лице которых совмещались как бы два начала — артистическое и творческое.
Тексты одной и той же сказки, рассказанной разными сказочниками или исполненными одним и тем же сказочником в разное время, не являются идентичными. Варианты сказки всегда чем-то интересны для нас: в них по-разному могут развиваться события, своеобразны диалоги, какие-то художественные детали. В зависимости от этого один вариант сказки нам будет больше нравиться, другой — меньше, третий может не удовлетворить нас по своим художественным достоинствам и т. д.
Вот почему в сборниках часто встречаются сказки об одних и тех же событиях (на один сюжет), но по-разному оформленные; в наш сборник отобраны варианты широко известных сказок, но отличающиеся от уже, может быть, знакомых читателю (сравните, например, сказки «Жадная старуха» и «Липка»).
В значительной мере все это зависит от сказочника. Конечно, сказка создана таким образом, что ее может рассказать любой человек. Но, как говорит пословица: всякий спляшет, да не как скоморох! Пословица говорит о том, что в искусстве важен талант. Талантливые сказочники — это прежде всего знатоки сказок: от них, как правило, собиратели записывали огромное количество сказок — нередко более ста. Одним из самых выдающихся сказочников XIX века был, без сомнения, Абрам Кузьмич Новопольцев, живший в Самарской губернии. К сожалению, Дмитрий Николаевич Садовников, знавший Новопольцева, не успел перед смертью составить биографический очерк о нем. Известно только, что Новопольцев был «стариком высокого роста, широкий в плечах», имел четырех сыновей, пас скотину, любил побалагурить, рассказывая сказки и всякие другие небылицы. Записанные от него сказки живут до сих пор. По ним мы можем судить о большом мастерстве исполнителя, об огромном его таланте. В этом можно убедиться, познакомившись в нашем сборнике с такими сказками, как «Николай-угодник», «Поп и дьякон», «Коза Тарата», «Курочка Татарушка».
Талантливыми сказочниками были воронежские сказочницы Анна Куприяновна Барышникова (1868–1954) и Анна Николаевна Королькова (1893–1981), сказочник-сибиряк Егор Иванович Сороковиков (1868–1948) и др. Их сказки можно прочитать и в нашем сборнике.
Но прежде чем попасть в книгу, сказки были услышаны из уст исполнителей и записаны людьми редкой профессии — фольклористами-собирателями. Именно благодаря им мы сейчас имеем возможность наслаждаться чтением сказок, слушать их в исполнении знаменитых артистов, смотреть в театрах и по телевидению целые спектакли. Такими собирателями были А. Н. Афанасьев, И. А. Худяков, Д. Н. Садовников, Н. Е. Ончуков, Д. К. Зеленин, братья Б. М. и Ю. М. Соколовы.
Главный собиратель и издатель русских народных сказок — Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871). Трудно переоценить общественное, научное и историческое значение изданного Афанасьевым свода русских народных сказок. Впервые его «Народные русские сказки» увидели свет в 8 выпусках в 1855–1864 годах. Афанасьев сумел сосредоточить в своих руках огромное собрание сказок (свыше 600) и издать их. Сборник был первым в России по-настоящему научным изданием фольклора. Н. А. Добролюбов в рецензии на сборник отметил, что он сделан добросовестно и с любовью, в нем раскрывается внутренняя, духовная жизнь народа. Сборник переиздавался шесть раз. Последнее издание было осуществлено в 1957 году. Целый ряд сказок как из этого сборника, так и из уже названных ранее сборников Афанасьева публикуется в нашей книге.
«Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева открыли целую серию по-настоящему серьезных публикаций сказок. В 1860–1862 годах выходят три выпуска «Великорусских сказок» И. А. Худякова, в 1884 году издаются «Сказки и предания Самарского края» Д. Н. Садовникова, в 1909 году выходят «Северные сказки» Н. Е. Ончукова, в 1914 году — «Великорусские сказки Пермской губернии», а в 1915 году — «Великорусские сказки Вятской губернии», собранные Д. К. Зелениным. В 1915 году опубликован сборник «Сказки и песни Белозерского края» молодых фольклористов Соколовых, а в 1917 году были изданы 2 выпуска «Сборника великорусских сказок Архива Русского географического общества», составленного А. М. Смирновым. В наш сборник также включены сказки из всех этих книг.
Ряд сборников фольклора, изданных во второй половине XIX — начале XX века (в том числе и сборник Н. Е. Ончукова «Северные сказки»), знал В. И. Ленин. Он с большим интересом знакомился с книгами, в которых был опубликован фольклор, говорил о том, что в нем отразились «чаяния и ожидания народные», отмечал, что в сборниках представлено «подлинно народное творчество, такое нужное и важное для изучения народной психологии в наши дни»[13].
В советское время сказки успешно собирали М. К. Азадовский, И. В. Карнаухова, А. И. Никифоров, Э. В. Померанцева и др. Совсем недавно наши современники — Н. В. Новиков, Д. М. Балашов, Д. М. Молдавский, Н. И. Савушкина, Т. Г. Леонова, Е. И. Шастина, И. В. Зырянов и др. — в разных областях страны записали много интересных сказок от талантливых народных исполнителей и издали сборники, в которых опубликованы и антирелигиозные, антиклерикальные, антицерковные сказки.
Было издано несколько антологий устного народного творчества, вобравших в себя и классические образцы сказок о боге, святых, попах, чертях и пр. Наиболее известны три книги: Поп и мужик. Русские народные сказки. Под ред. и с предисл. Ю. М. Соколова М., 1931; Русское народно-поэтическое творчество против церкви и религии. Сост., вступ. ст. и примеч. Л. В. Домановского и Н. В. Новикова. М.—Л., 1961 и Народные сказки о боге, святых и попах. Русские, белорусские и украинские. Сост. М. К. Азадовский. Подготовила текст Н. И. Савушкина. Ред. и вступ. ст, Л. Н. Пушкарева. М., 1963. Изданные давно и небольшими тиражами, эти книги уже стали библиографической редкостью.
При составлении сборника мы использовали опыт создания названных антологий. Вместе с тем нам хотелось шире представить репертуар сказок «о боге, черте, и попе, и хитроване мужике». Поэтому для публикации отобраны сказки из новейших фольклорных сборников и сказки из уже названных классических сборников А. Н. Афанасьева, Д. К. Зеленина, Н. Е. Ончукова, Д. Н. Садовникова, А. М. Смирнова и др.
Все они, как и целый ряд других сборников, указанных в конце книги в разделе «Источники», научные, почти все сказки, помещенные в них, записаны «с голоса» исполнителей, изданы для научных исследований с сохранением языковых (диалектных) особенностей речи сказочников, малопонятных современному читателю. Поэтому сказки, публикуемые в нашем сборнике, не повторяют буквально сказок, указанных в «Источниках». Проведенная обработка текстов сказок не коснулась их идейного содержания и художественной формы, не отразилась на их поэтическом своеобразии.
«Сказка складом красна», — молвит парод. Может быть, кому-нибудь из читателей некоторые тексты покажутся непривычными. Что ж, это вполне естественно, так как большинство из нас привыкло к уже ставшим хрестоматийными литературным обработкам сказок или авторским сказкам, в которых все гладко, «подстрижено»… Но мы не стали особенно «прибелять» сказки.
Публикуемые в этом сборнике сказки — произведения искусства о давно минувших днях, «преданья старины глубокой». Не все, наверное, в них с наших современных позиций может понравиться. Но ведь как из песни слова не выкинешь, так и сказку изменить нельзя… Из ковра-самолета не сделаешь воздушного лайнера, а из Бабы-Яги — современную мастерицу разгадывать гороскопы.
Сказки в сборнике группируются по четырем разделам: «Мужик и бог», «Мужик и черт», «Мужик и поп», «Мужик и другие». В конце сборника помещено несколько сказок о животных. Такое деление сборника, конечно же, условное, так как, например, в разделе «Мужик и бог» речь идет и о святых; героем ряда сказок является солдат, а в сказке «Аника-воин и Смерть» нет ни мужика, ни бога. Однако все сказки объединены в этом разделе вокруг двух полюсов: с одной стороны, бог, персонажи и представления с ним связанные: святые, апостолы, рай, ад, Смерть и т. д., с другой — мужик, солдат, сапожник, бражник…
Во втором разделе — «Мужик и черт» персонажами сказок являются не только черт и мужик. Говоря об этом, надо иметь в виду, что народ изображал в сказках черта и как Сатану (ангела, свергнутого богом с неба), и как «нечистую» силу в виде лешего, водяного, домового и пр. С «дьявольщиной» у народа ассоциировались ведьмы, колдуны, мертвецы, что также послужило основанием для включения в этот раздел сказок, в которых, может быть, и нет речи конкретно о черте.
Наиболее строгим получился третий раздел — «Мужик и поп», хотя и здесь, по понятным причинам, в конце его даны две сказки о монахах. Этот раздел в то же время подчеркивает определенную условность деления сказок в нашем сборнике, так как во многих из них опять появляется и черт, и леший, и пр.
В сказках, вошедших в четвертый раздел — «Мужик и другие», ирония и насмешка над самим мужиком, его родными, близкими за их слепую веру в сверхъестественные силы, за различные суеверия.
Внутри разделов в расположении сказок мы не стали придерживаться какой-либо единой системы: рядом со сказкой-легендой поставлена социально-бытовая сказка, далее идет волшебная, трагические, страшные по своему содержанию сказки перемежаются с юмористическими и сатирическими. Отказываясь от единообразия в расположении сказок, мы стремились к тому, чтобы при знакомстве со сборником не притуплялось внимание читателя, чтобы сказки предстали перед ним во всем своем многообразии, разноцветной, яркой палитре сюжетов, образов, диалогов.
Читая сказки, надо помнить всегда о том, что это именно сказки — искусство, для которого так характерна необыкновенная фантастика, — а не рассказы о реальных событиях, которые произошли с кем-то.
Итак, в некотором царстве, в некотором государстве жили-были…
Бог выдуман — и плохо выдуман! — для того, чтобы укрепить власть человека над людьми, и нужен он только человеку-хозяину, а рабочему народу он — явный враг.
Но трава не вышла.
Думали-подумали мужички и решили, что виноват во всем Никола и что следует на него подать прошение богу.
Подали.
Получил это прошение бог, позвал для объяснения Николу. «Почему ты не выгнал травы крестьянам?»— спросил он Николу. «Я тут ни при чем, — ответил Никола, — вина в этом Егория; если бы он дал дождь, я бы выгнал траву, а без дождя это невозможно».
Сейчас же был позван Егорий. Он явился. Бог сказал: «Мужики жалуются на Николу, что он не выгнал травы, а, оказывается, виноват в этом ты, а не он. Почему ты не дал дождя в свое время?» — «Причина тут не во мне. Все делается по порядку. Засори Дарья прорубь в свое время, был бы и дождь».
Позвали на допрос Дарью. Дарья не признала своей вины: «Моей вины тут нет. Все дело в Алексее. Он не дал с гор потока в свое время. Как же я могла засорить проруби?»
Позвали на суд Алексея. «Почему ты не дал потоки с гор в свое время?» — спросил бог Алексея. «Я в том не виноват, — ответил Алексей, — запоздал в своем деле Василий. Он не дал в свое время капели, а без капели потока не сделать!»
Василий тоже не признал себя виновным: «Капель от тепла, а где было его взять, если Авдотья не плющила. Виновата Авдотья».
Нашли Авдотью; привлекли ее к ответу по прошению мужиков. А та отвечала: «У меня одно дело, что только плющить! На моих руках кросна и тканьё. Если бы было на руках одно дело, я не запоздала бы и плющить в свое время. А тут как раз пришлось ставить кросна в Пудоже!»
Виновных так и не нашли, и было на суде у бога постановлено: оставить прошение без последствий[14].
Заспорил раз черт с богом: кого больше люди слушаются — бога или черта. Черт говорит: «Меня». А бог говорит: «Меня!» Заложили по четвертному билету[15].
И вот бог дал людям Евангелие, а черт пихнул карты. Люди Евангелие так и не раскрыли, а в карты целые сутки играли, покуда не подрались. Проиграл бог черту четвертной билет, и опять заложили по одному. Вот бог принес людям ладан, потому дух его дюже добёр, а черт возьми да сунь табак. Люди весь ладан и променяли на табачок.
В третий раз ударились они по четвертному билету. Устроил бог людям большое угощение: ешь, покуда ноги на лавку не вздынешь! Сыты, кажется, были, а как высыпал черт на пол орехов пригоршню, так драку из-за них затеяли!
Так черт и выиграл у бога три четвертных билета.
Однажды от безделья черт шатался по полям и повстречался с богом. Пошли они вместе. Черт стал жаловаться богу, что его люди ни за что ругают, а бога хвалят. Выслушал бог и говорит: «За то ругают, что ты причиняешь много зла, а меня хвалят за добро». — «Неправда, — говорит черт, — давай проверим!»
Согласился бог, и пошли они в лес. Видят, у ручья пасется стадо коров. Одна корова шла по краю оврага, сорвалась, покатилась вниз и завязла в грязи.
Сбежались крестьяне (а бог с чертом сидят, наблюдают). Один подошел к корове и говорит: «И куда тебя черт занес!» — «Слышал? — говорит черт, толкая бога в бок. — Я ведь сидел с тобой, ничего не делал, а меня ругают!» — «Да, слышу», — отвечал бог.
Наконец, вытащили корову. Хозяин снял шапку, перекрестился и сказал: «Слава тебе, господи, помог вытащить!» — «Слышишь? — снова говорит черт. — Ведь ты не помогал им тащить, а за что они тебя хвалят?» — «А я почем знаю?» — ответил бог.
Шел мужик из Ростова-города, встретился ему мужичок, идет в Ростов-город. Сошлись, поздоровались: «Ты, брат, откуда?» — «Я из Ростова-города». — «Что у вас хорошего в Ростове деется?» — «У нас Ваньку Кочергина повесили». — «А за что его, милого, повесили?» — «Да за шею!» — «Экой ты, братец, какой беспонятный! Да в чем его повесили?» — «А в чем повесили — в сером кафтане да в красном колпаке». — «Экой ты беспонятный! Какая у него вина-то была?» — «А не было вина-то, он, сударь, не пил!» — «Экой ты беспонятный: да что он сделал-то?» — «А что сделал? Он украл у Миколы подковки, у богородицы — венок с головы». — «Эка, паря, милый Ваня! Плевая вина-то, да его за это и повесили?»
Раз в осеннюю пору увязил мужик воз на дороге. Мимо идет Касьян-угодник. Мужик не узнал его и давай просить: «Помоги, родимый, воз вытащить!» — «Поди ты! — сказал ему Касьян-угодник. — Есть мне когда с вами возиться!» Да и пошел своею дорогою. Немного спустя идет тут же Никола-угодник. «Батюшка, — завопил опять мужик, — батюшка! Помоги мне воз вытащить!» Никола-угодник помог ему.
Вот пришли Касьян-угодник и Никола-угодник к богу в рай. «Где ты был, Касьян-угодник?» — спросил бог. «Я был на земле, — отвечал тот, — прилунилось мне идти мимо мужика, у которого воз завяз; он просил меня: помоги, говорит, воз вытащить; да я не стал марать райского платья». — «Ну, а ты где так выпачкался?» — спросил бог у Николы-угодника. «Я был на земле; шел по той же дороге и помог мужику вытащить воз», — отвечал Никола-угодник. «Слушай, Касьян! — сказал тогда бог, — не помог ты мужику — за то будут тебе через три года служить молебны. А тебе, Никола-угодник, за то, что помог мужику воз вытащить, будут служить молебны два раза в год».
С тех пор так и сделалось: Касьяну в високосный только год служат молебны, а Николе два раза в год.
На высоком яру, на крутом берегу жил-был скупой богатый мужик. Он никому не давал ни копейки взаймы. И вот семья одного крестьянина совсем с голоду помирает. Говорит мужик жене: «Я, жена, пойду к богачу просить денег». — «Глупый мужик, ведь он никому не дает, даже под работу!»
Приходит бедняк к богачу просить денег: «Антип, батюшка! Не дай мне умереть с голоду! Дай мне денег!» — «Нет, брат, я никому не даю, никогда!» — «А ежели я тебе приведу поручителя, дашь?» — «А кого ты приведешь?» — «Николай-чудотворец есть у тебя на божнице: он — мой поручитель!» — «Нет, брат, ты уж приходи вечером: я подумаю сначала!» — «Хорошо».
Мужик ушел. Приходит домой, рассказывает жене: «Антип мне поддался немного: велел прийти вечером». — «А что же ты ему сказал?» — «А что моим поручителем Николай-чудотворец будет». — «Да как же, мужик? Ведь он говорить не будет!»— «Ты, жена, оденься потеплее, в шубу, и встань к тому углу, где иконы. Когда я буду просить у Антипа денег: „Батюшка Николай-чудотворец, — скажу, — поручись за меня!“ — ты на улице и скажи громко: „Поручаюсь!“».
Приходит мужик поздно вечером к Антипу. Антип говорит: «Ну что, бедняк?» — «До вашей милости!» — «А поручителя привел?» — «Николай-чудотворец — поручитель мой!» Антип подошел к иконе и спрашивает: «Что, Никола-чудотворец, ты поручишься за этого мужика?» А жена на улице говорит толстым голосом: «Поручусь!»
Антип обробел и говорит жене своей: «Жена, что это такое? Я не слыхал такого никогда!» И опять спрашивает Николая-чудотворца: «А сколько рублей ему дать?» — «Давай хоть сотенку!» Антипу делать нечего, вынимает деньги из сундука. «На сколько времени дать?» — спрашивает. «На две недели».
Бедняк получил деньги, вышел на улицу и тихо позвал жену: «Жена, идем домой!» На следующий день купили они еды, всего и живут, горя не знают.
Проходят две недели, а бедняк не несет Антипу денег. Антип и говорит: «Николай-чудотворец! Ведь я тебя продам!» Николай-чудотворец ни слова. Антип взял икону и на базар. Попадает ему навстречу поп: «Ты куда, сынок, икону несешь?» — «Виноват, батюшка! Но вот что у меня случилось: крестьянин взял у меня сто целковых денег, а Николай-чудотворец поручился!» — «Как же поручился?» — «Говорил со мной сам вечером». — «Не может быть, чтобы говорил!» — «Может!» И отправился дальше.
Пришел на базар, ходил, ходил с иконой — никто не покупает! Подошел один молодой человек: «Ты куда, Антип, с иконой?» — «Да продаю». — «А сколько просишь?» — «Сто рублей». — «Эх, брат! Ее подновить, так и то будет стоить рубль двадцать!»
Так и вернулся Антип домой ни с чем, а дома беда! Пошла его жена по воду по тонкому льду, на льду упала, ноги разодрала, богу душу отдала да к богу не попала.
Жили два соседа-охотника, и ходили они за охотой. Однажды идут дремучим лесом, глухою тропой, и повстречался им старичок-святитель — отец Никола. Они его не узнали, за человека посчитали.
И говорит он им: «Не ходите этой тропой, охотнички!» — «А что, дедушка?» — «Тут, други, через эту тропу лежит превеликая змея, и нельзя ее ни обойти, ни перейти». — «Спасибо тебе, дедушка, что нас от смерти отвел!» Дедушка и ушел.
Постояли охотники, подумали и говорят: «А что нам какая-то превеликая змея! У нас ружья есть. Подумаешь, змею не убить!» И пошли.
Дошли и видят: огромный бугор казны на тропе! Посмеялись охотники: «Вон он что, старый дурак, нам сказал! Кабы мы не пошли, он бы казну-то взял, а теперь ее нам не прожить!» Сидят и думают, что делать. Один и говорит: «Ступай-ка домой за лошадью: мы ее на себе не донесем». Один караулить остался, а другой за лошадью пошел. Который караулить остался, говорит тому, который домой пошел: «Ты зайди, брат, к хозяйке моей, хлебца кусочек привези!»
Товарищ пошел домой, приходит к своей жене, говорит: «Жена, что нам бог-то дал!»— «Чего дал?» — «Огромную кучу казны: нам не прожить, да и детям — будет и внучатам! Ну-ка, затопи-ка печь, замеси пресную лепешку на зелье! Я соседу скажу, что это жена ему прислала!»
Замесила жена лепешку на зелье и испекла тут же. Он запряг лошадь и поехал. А товарищ ружье зарядил и думает: «Вот как он приедет, я его хлоп — все деньги-то мои! А дома скажу, что не видел его».
Подъезжает к нему товарищ, он прицелился да и хлоп его — и убил. Сам подбежал к телеге — прямо в сумку; лепешки поел и умер.
А казна осталась на тропе; съела змея обоих!
В одну зимнюю ненастную ночь шел по дороге Иван Милостивый с двенадцатью апостолами. В поле ночевать было холодно, они и постучались к одному мужику: «Пусти обогреться!» Мужик сначала не хотел пускать их, да потом согласился и пустил с условием, чтобы завтра чуть свет обмолотили ему три копны ржи.
Наутро хозяин толкнул Ивана Милостивого (а он вместе с апостолами лежал на полу): «Пора молотить, собирайтесь!» Толкнул и пошел на двор. Апостолы поднялись и хотели было идти на гумно, да Иван Милостивый уговорил их еще немного поспать. Мужик ждал-ждал — нет помощников! Взял кнут, пошел в избу и давай стегать крайнего, а крайний-то был Иван Милостивый. «Полно! — закричал Иван Милостивый. — Вслед за тобой иду!»
Мужик ушел. Апостолы опять было поднялись, но Иван Милостивый снова уговорил их остаться и еще хоть немного отдохнуть. «Будет с него! — молвил он. — Отстегал кнутом, теперь больше не придет». А у самого на уме: «Как придет мужик, опять примется за крайнего!» И залез на другой край.
Мужик ждал-ждал, воротился в избу с кнутом и думает: «За что ж я буду бить одного крайнего? Примусь-ка я за заднего!» — и принялся снова за Ивана Милостивого. Только ушел мужик, Иван Милостивый в третий раз уговорил апостолов не вставать на работу, а сам залез в середину.
Вот хозяин ждал-ждал, не дождался и снова пошел в избу с кнутом. Пришел и думает: «Крайнему уж досталось, заднему тоже, примусь-ка теперь за середнего!» И опять досталось Ивану Милостивому.
Нечего делать, поднялся он и сам начал просить апостолов, чтоб шли помогать мужику.
Как-то послали мужики делегацию к Илье-пророку, чтобы дал дождя. Приходят, а он уж старый и крепко оглох. Кое-как объяснили, зачем пришли. «Куда же посылать?» — спрашивает Илья. «Посылай туда, где пыль», — показывают мужики. Илья не расслышал и говорит: «Ага, где был!» И послал дождь по старому следу.
Мужики видят, что не туда, и кричат: «Посылай туда, где просят!» Илья опять не расслышал и распоряжается: «Ага, где косят!» И посылает дождь на сенокосы.
Мужики плюнули, да и пошли вон, говорят: «Вредительством Илья занимается!»
И с тех пор к Илье не стали обращаться.
Жил в одной деревне мужик. Поехал он пахать ниву. Поработал, садится обедать и просит Илью- пророка пообедать: «Илья-пророк, обедать со мной!»
А Миколу не позвал.
Пообедали. Мужик продолжает свою работу. А Микола встретился с Ильей-пророком и говорит: «А не много хлеба соберет мужик с нивы: вырастет только по одной соломинке, где лошадь ступит!»
Тогда Илья идет к мужику и говорит: «Когда ты, мужичок, закончишь пашню, загони табун лошадей и истопчи всю ниву: где ступит лошадь, на каждой ступке вырастет соломина».
Мужик так и сделал.
Микола встретился с Ильей-пророком и говорит: «Хоть мужик хитрый, хитро сделал, но ржи нажнет не много — три ряда в скирду!»
Илья-пророк приходит к мужику и говорит: «Когда ты, мужичок, выжнешь рожь, начинай стог вокруг всей нивы, все равно три ряда выйдет».
Мужик так и сделал.
Тогда Микола и говорит Илье-пророку: «Хоть он много нажал, но не много намолотит — три мерки с овина!»
Илья идет к мужику и говорит: «Ты, мужичок, сади на овин четыре-пять снопов, все равно три мерки будет».
Мужик вымолотил всю рожь, ржи оказалось очень много — даже трудно поверить.
Тогда Микола и говорит Илье: «Хоть мужик и много хлеба нажал, все равно не придется ему покушать: я напущу порчу и весь хлеб сгниет!»
Илья и говорит мужику: «Навари пива и позови нас с Миколой в гости; мы придем, и я сяду на большее место, а ты возьми меня за руку и выведи, скажи, что сел не на свое место; посади Миколу».
Мужик так и сделал; угостил их. Микола говорит: «Ну, мужичок, сумел умилостивить, так и живи с хлебом, никто у тебя не отнимет!»
Мужичок и сейчас живет с хлебом — съесть не может.
Вот и сказка вся.
Один солдат прослужил двадцать пять лет, а отставки ему нет как нет! Стал он думать да гадать: «Что такое? Прослужил я богу и великому государю двадцать пять лет, в штрафах не бывал, а в отставку не пускают; дай пойду куда глаза глядят!»
Думал-думал и убежал. Вот ходил он день, и другой, и третий и повстречался с господом. Господь его спрашивает: «Куда идешь, служба?» — «Господи, прослужил я двадцать пять лет верою и правдою, вижу: отставки не дают — вот я и убежал; иду теперь куда глаза глядят!» — «Ну, коли ты прослужил двадцать пять лет верою и правдою, так ступай направо — в рай, в царство небесное».
Пришел солдат в рай. Ходил он, ходил по райским местам, подошел к святым отцам и спрашивает: «Не продают ли где близко вина?» — «Ах ты, служба-служба! Какое тут вино! Здесь рай, царство небесное!..» — «Какой тут рай: ни табаку, ни вина!» — сказал солдат и ушел вон из рая.
Идет себе да идет и попался опять навстречу господу. «В какой, — говорит, — рай послал ты меня, господи? Ни табаку, ни вина нет!» — «Ну, ступай по левую руку, — отвечает господь, — там все есть!»
Солдат повернулся налево и пустился в дорогу. Бежит нечистая сила: «Чего угодно, господин служба?» — «Погоди спрашивать, дай прежде место, тогда и разговаривай!»
Вот привели солдата в пекло. «А что, табак есть?» — спрашивает он у нечистой силы. «Есть, служивый!» — «А вино есть?» — «И вино есть!» — «Подавай всего!»
Подали ему трубку с табаком и полуштоф перцовки. Солдат пьет-гуляет, трубку покуривает, радехонек стал: вот взаправду рай так рай!
Да недолго гулял солдат. Стали его черти со всех сторон прижимать, тошно ему пришлось! Что делать? Пустился на выдумки. Сделал сажень, настрогал колышков и давай мерить: отмерит сажень — и вобьет колышек. Подскочил к нему черт: «Что ты, служба, делаешь?» — «Разве ты ослеп? Не видишь, что ли? Хочу монастырь построить!»
Как бросился черт к своему дедушке: «Погляди-ка, дедушка, солдат хочет у нас монастырь строить!» Дед вскочил и сам побежал к солдату: «Что, — говорит, — ты делаешь?» — «Разве не видишь? Хочу монастырь строить!»
Дед испугался и побежал прямо к богу: «Господи, какого солдата прислал ты в пекло: хочет монастырь у нас построить!» — «А мне что за дело! Зачем таких к себе принимаете?» — «Господи! Возьми его от нас!» — «А как его взять-то! Сам пожелал». — «Ахти! — завопил дед. — Что же нам, бедным, с ним делать?» — «Ступай сдери с чертенка кожу и натяни барабан, да после выйди из пекла и бей тревогу: он сам уйдет!»
Воротился дед, поймал чертенка, содрал с него кожу, натянул барабан: «Смотрите же, — наказывает чертям, — как выскочит солдат из пекла, сейчас же запирайте ворота крепко-накрепко, а то как бы опять сюда не ворвался!»
Вышел дед за ворота и забил тревогу; солдат, как услыхал барабанный бой, пустился бежать из ада сломя голову, словно бешеный; всех чертей распугал и выскочил за ворота. Только выскочил, ворота — хлоп! — и заперлись крепко-накрепко. Солдат осмотрелся кругом: никого не видать и тревоги не слыхать; пошел назад и давай стучаться в пекло: «Отворяйте скорее! — кричит во все горло. — Не то ворота сломаю!» — «Нет, брат, не сломаешь! — говорят черти. — Ступай себе куда хочешь, а мы тебя не пустим; мы и так насилу тебя выжили!»
Повесил солдат голову и побрел куда глаза глядят. Шел-шел и повстречал господа. «Куда идешь, служба?» — «И сам не знаю!» — «Ну, куда я тебя дену? Послал в рай — нехорошо! Послал в ад — и там не ужился!» — «Господи, поставь меня у своих дверей на часах». — «Ну, становись!»
Стал солдат на часы. Пришла Смерть. «Куда идешь?» — спрашивает часовой. Смерть отвечает: «Иду к господу за повелением, кого морить мне прикажет». — «Погоди, я пойду спрошу».
Пошел и спрашивает: «Господи! Смерть пришла; кого морить укажешь?» — «Скажи ей, чтоб три года морила самый старый люд».
Солдат думает себе: «Эдак, пожалуй, она отца моего и мать уморит: ведь они старики!» Вышел и говорит Смерти: «Ступай по лесам и три года точи самые старые дубы».
Заплакала Смерть: «За что господь на меня прогневался, посылает дубы точить!» И побрела по лесам, три года точила самые старые дубы; а как изошло время — воротилась опять к богу за повелением. «Зачем притащилась?» — спрашивает солдат. «За повелением, кого морить господь прикажет». — «Погоди, я пойду спрошу».
Опять пошел и спрашивает: «Господи! Смерть пришла; кого морить укажешь?» — «Скажи ей, чтоб три года морила молодой народ».
Солдат думает: «Эдак, пожалуй, она братьев моих уморит!» Вышел и говорит Смерти: «Ступай опять по тем же лесам и целых три года точи молодые дубы; так господь приказал!» — «За что это господь на меня прогневался!»
Заплакала Смерть и пошла по лесам, три года точила все молодые дубы, а как изошло время — идет к богу, едва ноги тащит. «Куда?» — спрашивает солдат. «К господу за повелением, кого морить прикажет». — «Погоди, я пойду спрошу».
Опять пошел и спрашивает: «Господи! Смерть пришла: кого морить укажешь?» — «Скажи ей, чтоб три года младенцев морила».
Солдат думает: «У моих братьев есть ребятки: эдак, пожалуй, она их уморит!» Вышел и говорит Смерти: «Ступай опять по тем же лесам и целых три года точи самые малые дубки». — «За что господь меня мучает!» — заплакала Смерть и пошла по лесам, три года глодала самые что ни есть малые дубки; а как изошло время — идет опять к богу, едва ноги передвигает: «Ну, теперь хоть подерусь с солдатом, а сама дойду до господа! За что так девять лет он меня наказывает?»
Солдат увидал Смерть и окликает: «Куда идешь?» Смерть молчит, лезет на крыльцо. Солдат ухватил ее за шиворот, не пускает. И подняли они такой шум, что господь услыхал и вышел: «Что такое?»
Смерть упала в ноги: «Господи, за что на меня прогневался? Мучилась я целых девять лет: все по лесам таскалась, три года точила старые дубы, три года молодые дубы, а три года глодала самые малые дубки… еле ноги таскаю!» — «Это все ты!»— сказал господь солдату. «Виноват, господи!» — «Ну, ступай же, за это носи девять лет Смерть на закортышках».
Засела Смерть на солдата верхом. Солдат — делать нечего, повез ее на себе; вез-вез — и уморился; вытащил рог с табаком и стал нюхать. Смерть увидала, что солдат нюхает, и говорит ему: «Служивый, дай и мне понюхать табачку». — «Вот те на! Полезай в рожок да и нюхай сколько душе угодно!» — «Ну, открой-ка свой рожок!»
Солдат открыл, и только Смерть туда влезла — он в ту же минуту закрыл рожок и заткнул его за голенище. Пришел опять на старое место и стал на часы. Увидал его господь и спрашивает: «А Смерть где?» — «Со мною». — «Где с тобою?» — «Нет, господи, не покажу, пока девять лет не выйдет; шутка ли ее носить на закортышках! Ведь она не легка!» — «Покажи, я тебя прощаю!»
Солдат вытащил рожок и только открыл его, Смерть тотчас села ему на плечи. «Слезай, коли не сумела ездить», — сказал господь. Смерть слезла. «Умори же теперь солдата!» — приказал ей господь и пошел куда знал.
«Ну, солдат! — говорит Смерть. — Слышал: тебя господь велел уморить!» — «Что ж, надо когда-нибудь умирать! Дай только мне исправиться!» — «Ну, исправься!»
Солдат надел чистое белье и притащил гроб. «Готов?» — спрашивает Смерть. «Совсем готов!» — «Ну, ложись в гроб!» Солдат лег спиной кверху. «Не так!» — говорит Смерть. «А как же?» — спрашивает солдат и улегся на бок. «Да все не так!» — «На тебя умереть — и то не угодишь!» — и улегся на другой бок. «Ах, какой ты, право! Разве не видал, как умирают?» — «То-то и есть, что не видал!» — «Пусти, я тебе покажу!»
Солдат выскочил из гроба, а Смерть легла на его место. Тут солдат ухватил крышку, накрыл поскорее гроб и наколотил на него железные обручи — сейчас же поднял гроб на плечи и стащил в реку. Стащил в реку, воротился на прежнее место и стал на часы. Господь увидал его и спрашивает: «Где же Смерть?» — «Я пустил ее в реку».
Господь глянул — а она далеко плывет по воде. Выпустил ее на волю: «Что ж ты солдата не уморила?» — «Вишь, он какой хитрый! С ним ничего не сделаешь!» — «Да ты с ним долго не разговаривай; пойди и умори его!»
Смерть пошла и уморила солдата.
В былое время солдаты служили по двадцать пять лет. Уходил из дому молодой солдат, приходил старый. Но за двадцать пять лет солдат кое- чему учился. Вот одному солдату приходит время идти домой. Говорит солдату офицер: «Ты службу служил верную царю, а теперь вышел срок, есть приказ отпустить тебя домой. Государь тебе дает с собой пустую сумку и двадцать пять копеек денег на дорогу». Солдат думает: «Ну, заслужил за двадцать пять лет двадцать пять копеек и пустую сумку! Что же я по дороге буду делать? Христа ради собирать придется мне».
Получил он документы, двадцать пять копеек и старую-престарую сумку, только бросить ее. Надел ее на себя, положил в свой ранец пару белья и направился в путь-дорогу. Идет день, идет два, идет три — все деньги израсходовал. Что эти деньги — купил табаку, мыльца, и все! «Что, — думает, — теперь делать?» До дома еще далеко. Думал, думал солдат: «Живой человек не пропадет, пойду потихоньку». Где кусочек выпросит, где что и идет неделю, идет вторую.
И вот приходит в одно село, заходит в одну избушку. Там старик со старушкой. Он говорит: «Дедушка, пусти меня, пожалуйста, переночевать!» — «Ох, — говорит старик, — пожалуйста, пожалуйста, родной, ночуй».
Солдат снял сумку, ранец и сел побеседовать со стариком и старухой; поужинали, и он лег на полатях. А старик проснулся ночью и вздумалось ему посмотреть, что у солдата есть в сумке и ранце. Открывает ранец, смотрит — пустой. «Хм, чем же он, — думает, — питается?» Стал открывать пустую сумку. И как только он ее открыл, откуда ни возьмись — выскочил чертенок! «Что, — говорит, — тебе, старик, нужно меня беспокоить? Меня хозяин не беспокоит, идет сколько дней, сколько недель, а ты, — говорит, — какой нашелся, беспокоишь меня!»
Старик прикрыл сумку, лег спать; творит молитву. Дескать, что такое, господи, солдат с чертом знается!
Утром просыпается солдат, встает, умывается, по обыкновению, молится богу. Старик смотрит, что солдат по-христиански молится, спрашивает: «Солдат!» — «Что, дедушка?» — «У тебя что в сумке?» — «Ничего, — говорит, — дедушка. Сумка у меня пустая». — «Ох, врешь, солдат, у тебя в сумке черт!» — «Ну, это тебе только померещилось!» — «Не знаю, но я точно видел черта».
Тут старуха напекла блинов, посадила солдата. Он покушал, надел на себя сумку и отправился в путь. Прошел день, и вот настигла его ночь. Он уж не стал заходить в деревню, а остался ночевать в лесу и вздумал открыть сумку, убедиться, правда ли в ней черт.
Открыл сумку, выскочил чертенок и говорит: «Ну, солдат, ты — мой хозяин, а я твой слуга! Что тебе сейчас желательно?» Солдат говорит: «Принеси мне покушать что-нибудь!»
Чертенок сейчас же, как пуля, бросился в деревню достал ему хлеба, достал мяса, чугунок, ложку, весь припас. Солдат живо костер разложил, начинает варить мясо. Сварилось мясо, он говорит: «Ну, чертенок, кушай!» Сел чертенок, покушал с солдатом. Солдат сумку открыл, чертенок залез, он ее закрыл и лег спать.
Утром рано-прерано открывает солдат сумку, выскочил оттуда чертенок. «Что тебе угодно, солдат?» — «Слушай, — говорит, — чертенок, я умаялся идти пешком, мне надо коня». — «Хорошо, — говорит, — сейчас будет конь».
Побежал в соседнее село к священнику, утащил коня, подводит к солдату: «Садись, солдат!» Солдат сел, объехал это село и едет себе спокойно.
Проехали долго ли, мало ли, остановился и говорит солдат чертенку: «Чертенок, чертенок, мне охота побыть на том свете и попасть в рай!» — «Ну что ж, — говорит чертенок, — ежели тебе охота, сейчас будешь там. Садись на меня!»
Сел солдат на черта; черт поднялся на небо и говорит: «Вон, иди к этим воротам, там архангел, скажи ему, что ты хочешь в рай».
Солдат подходит к воротам, стоит ангел-архангел: «Слушай, архангел, моя душа хочет в рай!»
Ворота открылись, солдат заходит в рай. Смотрит, такая красота, просто куда — цветы, фрукты разные. Солдату понравилось: как хорошо в раю- то! Но побыл дня два-три, и ему так надоело, что просто глядеть уже неохота стало на этот рай. Сел в беседочку и думает: «Да, весело, хорошо, но одно плохо — кабаков здесь нет и табаку нет». Думал, думал и говорит: «Обожди!» Снимает с себя шнур и начинает размерять место. Подходит к нему ангел: «Что ты, — говорит, — солдат, хочешь делать?»— «А вот в вашем царстве хотя и прекрасно, и весело, но я, — говорит, — хочу веселья добавить: в этом месте хочу табаку посеять, в этом месте кабак построить». — «О, солдат, господь услышит, тебя из рая изгонит!»
Но солдат стоит на своем, начал дерева рубить, знай строит. Архангел-ангел пришел к господу богу и говорит: «Господи, я принял одного солдата в рай, а ему не понравилось в нашем раю, он стал строить кабак и посеял табак». Бог рассердился: «Выгнать его из рая и ворота запереть!»
Солдат вышел из рая, а что делать, и не знает. Думает: «Что мне не жилось в раю, куда я теперь пойду?» А чертенок тут как тут с его ранцем и говорит: «Что, солдат, призадумался? А хочешь, солдат, в ад?»
Солдат хотя испугался ада, но все-таки интересно посмотреть. «Желаю», — говорит. «Ну, пойдем со мной».
Пришли к адским воротам, чертенок бросился к Сатане: «Сатана, — говорит, — я привел солдата в ад». — «Ну-ка, приведи мне его сюда!»
Солдата привели. Она осмотрела его: «Ну, ладно, веди его!»
Чертенок ведет его по аду. Солдат смотрит: кто за язык повешен, кто в котле кипит. Солдату страшно стало: «Ох, как бы мне на горячей сковороде танцевать не пришлось». И говорит чертенку: «Слушай, чертенок, давай сейчас же созывай всех чертей!»
Собрались все черти. Солдат говорит чертям: «Вы — мои подчиненные, а я над вами старший!» Построил всех чертей и говорит: «Я буду вами командовать, а вы выполняйте!»
Черти согласились, он скомандовал: «Направо!» Они не поворачиваются направо. Солдат схватил дубинку и давай их дубинкой бить: «Что вы командира слово не признаете и не слушаете команду!» Черти завыли. Чертенок подскочил к нему: «Слушай, солдат, перестань их бить, они направо не будут поворачиваться, им нельзя, а ты командуй им налево!»
Он скомандовал им налево, они повернулись и шагом марш! И давай их гонять. Гонял, гонял, они уж до того устали, стали умолять солдата:- «Солдат, пусти нас, мы сильно устали!» — «Ну ладно, — говорит, — идите, до завтрашнего утра отдыхайте».
Солдат прожил еще несколько дней в аду, все увидел и стал думать, как освободить людей от такой муки. И гоняет чертей каждый день: «Ну что, вам нравится?» — «Ох, солдат, надоело это нам все!» — «Вот что я вам скажу». — «Говори!» — «А вы будете выполнять?» — «Будем, только не гоняй нас!» — «Идите к Сатане и скажите, что солдат просит Сатану освободить всех грешников из ада. Вот тогда я вас гонять не буду. А ежели, — говорит, — она этого не выполнит, то я сейчас же поставлю здесь церковь».
Черти бегут наперегонки к Сатане. Прибегают и говорят: «Ой, Сатана, Сатана, какой к нам солдат попал! Никакого покоя не дает никому! Мы пришли просить тебя, чтобы ты освободила всех грешников из ада!» Сатана и говорит: «Нельзя такого дела сделать! С кем мы останемся?» Черти и говорят ей: «Он тогда построит церковь в аду». Сатана испугалась: «Ладно, — говорит, — пусть он забирает весь свой народ и уводит!»
Получил солдат такое распоряжение, отворил адские двери и начинает звать: «Весь грешный народ, выходи из ада!»
И тут все повалили, друг дружку мнут, обрадовались, что выпустили из ада. Все до одного вышли.
Ад опустел, солдат вышел из ада и задумался: «Что теперь делать? Как мне попасть на землю, домой?» Думал, думал и пошел к Сатане. «Сатана, — говорит, — как бы мне попасть на землю? Мне хочется побывать дома!» Сатана и говорит ему: «У меня ты нисколько народу не оставил! Дай мне хоть сколько-нибудь, тогда я тебя отправлю на землю».
Солдат задумался: каждого человека ему жалко, каждый человек дорог. Сел и думает. Глядит: идет монах, за ним идет поп. «А! Это, — говорит, — лишний народ!» И отправил их в ад. Сатана и этому рада, послала к нему чертенка, тот отправил его на землю, домой.
И стал солдат жить и поживать дома.
Жили-были царь да царица. У них была маленькая дочурка. Царица по утрам стряпала, а девочка вокруг нее крутилась да мешала стряпать. Мать раз и говорит: «Возьми тебя водяник!» Девочка как пошла к реке, водяник ее и захватил. Мать как узнала, стала жалеть да богу молиться, всем странникам деньги давать.
А у царя были солдаты, один солдат назавтра именинником должен быть, а у него денег нет ни копейки. Пошел он в церковь богу молиться.
Молится он Миколе Многомилостивому и говорит: «Господи! Хоть бы мне где-нибудь полтинник найти! Завтра хоть в день рождения солдат угостить».
Идет он из церкви, голову повесил. Навстречу ему старичок (от ветра шатает) и говорит: «Что, служивый, задумался?» Солдат отвечает: «А вот, дедушка, завтра именины, а денег ни копейки нет. Ищу денег». «Приходи ко мне: я тебе дам ведро вина да пирог на закуску. Только женись на дочери у водяника». — «Ладно, — отвечает солдат, — подумаю».
Пришел солдат в казарму и всю ночь не спит, думает. И вздумал он жениться на дочери водяника. Утром пришел к дедушке, тот ему ведро вина да пирог на закуску дал. Солдат в казарму вернулся и всех солдат допьяна напоил и угостил. Солдаты пьют, едят да дивуются: откуда он столько вина взял?
На другой день солдат говорит царю: «Дай мне благословение! Я поеду к водянику жениться на его дочери». Царь отвечает: «Да что ты! Не с ума ли сошел? Ведь тебе живому не бывать!» А царица говорит: «Пускай едет жениться! Тебе солдат хватит».
Солдат собрался да и поехал с дедушкой к водянику. Приехали они к берегу: берег высокий- превысокий… Дедушка говорит солдату: «Падай в воду!»
Солдат пал, а дедушка вслед за ним. И пали они на дорогу и пошли по ней. Пришли к водянику в избу да говорят ему: «Не отдадите ли дочь замуж?» — «Милости просим», — отвечает тот.
Нарядил водяник всех дочерей своих и посадил на стулья. Они сидят. Одна же сидит бледна-бледнешенька. Дедушка солдату и говорит: «Скажи, что это твоя богосуженная».
Солдат и сказал. Водянику хоть и жалко ее отдавать, да уж надо было. Стал водяник приданое справлять. Дал тройку лошадей, карету, драгоценные каменья. Дедушка с солдатом посадили невесту в карету, взяли драгоценные каменья и поехали.
Подъехали они к берегу, дедушка взял да девицу и разрезал на три куска. Солдат смотрит да думает: «Вот беда!»
Дедушка же обмыл девицу мертвой водой, потом — живой, и она сделалась жива, да такая красавица, как раньше у матери была.
Вот едут они по улице, все смотрят в окна да дивуются. Говорят: «Солдат какую-то богачиху везет!»
Повенчался солдат с девицей, и приехали они к царю во дворец. Стали пировать. Царица подносит им чарки да как посмотрит на невесту и вскричала: «Охти! Совсем будто моя дочь! Где ты взял ее?» — спрашивает. А солдат отвечает: «У водяника».
Тут царь с царицей узнали свою дочь, поцеловали ее да солдата и поставили солдата царем на царство, государем на государство…
И сказка вся.
Одна старуха скупа была; и была у нее икона большая, она каждый день этой иконе молилась. И работник был — парень молодой. Вот старуха встала утром, а он уже спрятался за икону; она и молится: «Пресвятая ты богородица, сохрани и помилуй!» А парень говорит: «Не помилую! Зачем худо работника кормишь!» Старуха опять молится: «Очисти мою душу грешную!» Парень и говорит: «Очищу, очищу». — «И мужа очисти!» — «Очищу, очищу». — «И зятя моего очисти!» — «Успею, так и того очищу».
Старуха ушла, работник старухины деньги, сколько было, обрал и у мужа обрал. А зять в другом доме жил, к тому не сходил. Старуха схватилась — денег нет. «Ах, это, верно, меня господь очистил: ему, доброхоту, занадобилось!»
И стала работника кормить хорошо.
Умер один пьяница, и стала его душа стучаться в райские ворота. Подошел к вратам Петр-апостол и спрашивает: «Кто стучится?» — «Я, бражник, желаю с вами в раю жить. А ты кто?» — «Я — Петр-апостол, который имеет ключи от сего царствия славы. Отойди отсюда, здесь бражники не водворяются, ибо им уготована мука вечная». — «А помнишь ли ты, Петр, когда Иисуса Христа на судилище привели, ты трижды от него отрекся? И все-таки ты в раю».
Услышал Петр и отошел в смущении.
Пьяница снова стучится. Пришел к вратам пророк Давид и опять говорит, что бражников сюда не пускают. А тот отвечает: «Помнишь ли, Давид, как ты слугу своего, Урию, на войну услал и там смерти предать повелел, а жену его к себе на прелюбодеяние взял? И все-таки ты в раю».
Отошел и Давид в смущении.
Бражник же в третий раз стучится. Пришел Иоанн Богослов и опять отгоняет: «Иоанн Богослов! — закричал бражник. — Не сам ли ты написал в Евангелии: „Любите друг друга?“ А ныне меня ненавидишь. Либо пусти меня, либо отрекись от того, что написал».
Отошел и Иоанн в сильном смущении. А тут вокруг любопытные души столпились, ждут, чем кончится.
Иоанну неловко, советуется он с Петром и Давидом. И решили они пустить бражника в рай, не то еще больше наговорит о них правды.
Жил-был Нестерка. У него была детей шестерка. Воровать боялся, милостыню просить стыдился. А раньше барщина была. Три дня в неделю надо было барину работать со своими харчами. Жил Нестерка только своим праведным трудом. От барина никогда без спросу не уходил. Все добросовестно делал.
Задумался Нестерка: «Каким ремеслом прикажет мне бог жить?» Взял в котомочку хлеба и пошел. Идет дорогою лесной, и едет навстречу ему Егорий Храбрый. На сивой лошади, золотые стремена. Нестерка издалека шапочку снял и говорит: «Здравствуй, Егорий Храбрый, золотые стремена!» — «Здравствуй, Нестерка!» — «Куда едешь, Егорий Храбрый?» — «К господу богу». — «Вспомяни у бога меня. Я — Нестерка, у меня детей шестерка, воровать боюсь, милостыню просить стыжусь. А барину надо три дня работать. Чем, скажет бог, каким ремеслом жить?» — «Ладно, — говорит Егорий, — вспомяну!»
Пошел Нестерка назад. Видит — Егорий Храбрый опять едет. Нестерка издалека шапочку снял: «Егорий Храбрый, — говорит, — каким приказал господь ремеслом жить?» — «Забыл, — говорит Егорий Храбрый, — вспомнить». — «Я, — говорит Нестерка, — знаю, что святые о бедных не заботятся, как и богатые… Дай мне тогда свое золотое стремя от коня. Будешь на коня садиться, увидишь— стремени нет, — и вспомнишь обо мне!»
Егорий поехал, поговорил с господом богом, а вспомнить о Нестерке опять забыл. Подходит к лошади, видит — одно стремя, а второе — у Нестерки. Воротился он: «Господи, — говорит, — есть Нестерка, у него детей шестерка, воровать боится, милостыню просить стыдится. Каким ремеслом жить ему дадите?» Бог и говорит: «Кого обманет — его; без свидетелей возьмет — его!»
Едет Егорий Храбрый назад. Одна нога в стремени, другой ногой машет. А Нестерка давно шапочку снял: «Каким ремеслом бог велел жить?» Егорий говорит: «Кого обманешь — твое, без свидетелей возьмешь — твое. Давай, Нестерка, стремя!» — «А ты когда давал? Кто видел?» Засмеялся Егорий Храбрый. Драться не будешь! Уехал.
После этого Нестерка скрывался целый месяц. К барину на барщину не ходил. В одно прекрасное время пошел в баню. Сейчас же доложили соседи барину: «Нестерка в бане!» Барин посылает кучера Ивана: «Ты скажи Нестерке, чтоб явился к барину в воскресенье, в первом часу, когда барин придет с обедни…»
Приходит кучер Иван: «Здравствуй, Нестерка!» — «Здравствуй, Иванушка!» Доложил кучер, чтоб завтра пришел Нестерка к барину. И ушел домой.
Барин спрашивает: «Доложил?» — «Да, я сказал, чтобы в первом часу явился». — «Погоди, — говорит барин, — ужо я ему, мошеннику, вграблю!» — «Вот, — думает Нестерка, — в первом-то я часу не пойду. Когда человек поевши, подобрее будет».
Он и пошел во втором часу. Святое стремя в полотенце завернуто. «Доложите барину!» Вошел в комнату. Барыня говорит барину: «Надо толком расспросить, где Нестерка проживал. Месяц гулять — не шутовое дело!» А барин: «Запорю! — говорит. — Ты где, мошенник, скрывался до сего времени?» — «Барин, батюшка. Вот я! Был в столичном городе. Лил стремена. Серьги, кольца, цепочки — все умею! Только золота мне, а работа моя». Барин говорит: «А мне такие сольешь стремена?» — «Солью. Дай фунтов тридцать золота и получите золотые стремена. А дай еще фунтов сорок серебра — и серебряные солью. Только сроку надо семь месяцев».
Дал срок барин— работай! Насыпал ему тридцать фунтов золота и сорок серебра. И бумагу сделал для памяти себе: «Две пары стремян серебряных, одну — золотую. Остальное за работу пойдет».
Проходит лето. Нестерка семян купил, сошку справил, борону справил, купил коровушку, лошадку купил. Соседи дивуются, где это Нестерка денег берет; ребят одел, обул, рубашек накупил! Уздечку — надо, хомуток — надо, лемех — надо, веревочки — и те справить надо! Подковки отвалятся — тоже справить надо! Все надо!
Нестерка песни поет…
Прошло семь месяцев, восемь стало. Ноябрь. Дождик. Грязь, а где и снег бывает… Посылает Ивана-кучера барин: «Может, хоть одна готова?»
Приходит Иван-кучер: «Здравствуй, Нестерка!» — «Здравствуй, Иванушка!» — «Барин спрашивает, стремена ты слил — две пары серебряных, третью — золотые? Тридцать фунтов золота давал и сорок серебра!» — «А ты видал? Барин-то не дурак, в соломенную крышу не поверит такие деньги! А я не брал!..»
Приходит Иван-кучер к барину: «Нестерка говорит: „Я не брал; барин не дурак, в соломенную крышу не поверит такие деньги! А я не брал!“».
Барин кричит: «Я его на суд! В тюрьму забрякаю!»
Приходит Иван опять к Нестерке: «Тебя на суд зовут. В восемь утра приходи!»
Хорошо. Опоясался утром Нестерка. Лапотки надел. Мужик как мужик. Приходит на кухню. «Доложите барину, что я пришел!» Вышел барин: «На суд едем, собирайся!» — «Что же, — говорит Нестерка, — мне пешком не дойти. Одели бы меня. Кто поверит, что вы мне дали такую сумму — тридцать фунтов золота и сорок фунтов серебра?»
Стали его одевать господином. Цилиндр дали, зонтик. Настоящим помещиком одели. А Нестерка говорит: «Дай мне, барин, кучера». — «Василий-работник поедет». — «Барин, Василий — мой кучер?» — «Твой, твой!» — «Ты слышишь, Василий? Чей ты кучер?» — «Твой, Нестерка!»
Василию дали лошадей с рабочей конюшни; поехали. Барин говорит: «Не отставай от меня, Нестерка!» Барин вперед поскакал, Нестерка сзади догоняет — не догнать.
Приехали. Барин к прокурору пошел. Пустили его — барин! Со всеми за ручку здоровается. А Нестерка сзади ходит. Стал у порога. Подает барин записку: «Так и так, — говорит прокурору, — а куда он деньги дел? Ни стремян, ни денег».
Прокурор прочитал: «Тридцать фунтов золота, сорок фунтов серебра взято от такого-то помещика, такого-то месяца». Прокурор и говорит: «Нестерка, ты брал?» — «Никак нет, господин прокурор! Он скажет, что и пальто на мне его!» — «Мое!» — барин кричит. «И сапоги его?»— «Мои!» — «И кони его?» — «Мои!» — «И цилиндр его?» — «Мой!» — «Он скажет — и кучер его!» — «Мой!»
Прокурор — в окно: «Нестеркин кучер, сюда! Ты чей кучер?» — «Нестеркин».
И постановили: барин в разуме помешался!
А Нестерку оправдали, лошадей за ним оставили. На тех лошадях он и домой приехал.
Спрашивает муж жену: «Что ты, баба, прядево не прядешь?» А она говорит: «Что ты, нынче праздник!» — «Какой?» — «Саввы-преосвященного».
Ну, мужик оставил ее в покое, не стал ее неволить.
Прошло несколько времени, опять ее муж спрашивает: «Что ты, баба, холсты не ткешь? Вот и Савва прошел». А она ему опять и говорит: «Нельзя нынче работать: нынче святая Варвара».
И вдруг его жена захворала, через три дня померла. Мужику покрыть-то ее оказалось и нечем. Взял он непряденую пряжу и обмотал ею жену.
Вот поп пришел отпевать и спрашивает мужика: «Что это она у тебя вся пряжей обмотана?» А муж и говорит: «Батюшка, она на этом свете вся просаввилась да проварварилась. Вот голая на тот свет и отправилась!»
Пустил мужик петуха в подвал; петух там нашел горошинку и стал кур скликать. Мужик услыхал про находку, прогнал петуха, а горошинку полил водою. Вот она и начала расти; росла, росла — выросла до полу. Мужик пол прорубил, горошинка опять начала расти; росла, росла — доросла до крыши. Мужик и крышу разобрал, стала горошинка еще выше расти; росла, росла — доросла до небушка. Вот мужик и говорит жене: «Жена, а жена! Полезу я на небушко, посмотрю, что там деется? Там и сахару и меду — всего вдоволь!» — «Полезай, коли хочешь!»
Мужик и полез на небушко; лез, лез, насилу влез. Входит в хоромы: везде такое загляденье, что он чуть глаза не проглядел! Середи хором стоит печка, в печке и гусятины, и поросятины, и пирогов — видимо-невидимо! Одно слово сказать — чего только душа хочет, все есть! А сторожит ту печку коза о семи глазах. Мужик догадался, что надобно делать, и стал про себя приговаривать: «Засни, глазок, засни, глазок!» Один глаз у козы заснул. Мужик стал приговаривать погромче: «Засни другой, засни другой!» И другой глаз заснул. Так шесть глаз у козы заснули, а седьмого глаза, который был у козы на спине, мужик не приметил и не заговорил. Недолго он думал, полез в печку, напился, наелся, насахарился; вылез оттуда и лег на лавочку отдохнуть. Пришел хозяин, а коза про все ему и рассказала: она все видела седьмым глазком. Хозяин осердился, кликнул своих слуг, и прогнали мужика взашей.
Побрел он к тому самому месту, где была горошинка: глянул — нет горошинки. Что будешь делать? Начал собирать паутину, что летает летом по воздуху; собрал паутину и свил веревочку; зацепил эту веревочку за край неба и стал спускаться. Спускался, спускался, хвать — веревочка вся, а до земли еще далеко-далеко; он перекрестился— и бух!.. Летел, летел и упал в болото. Долго ли, коротко ли сидел он в болоте (а сидел он в болоте по самую шею), только вздумалось утке на его голове гнездо свить; свила гнездо и положила яйца. А мужик ухитрился, подкараулил утку и поймал ее за хвост. Утка билась, билась и вытащила-таки мужика из болота! Он взял и утку, и яйца, принес домой и рассказал про все жене.
Как у нас на селе подралась попадья с дьяконицей; маленько поноровя, черт треснул пономаря; поп затужил и обедни не служил. Собирались сельские, деревенские, городские, посадские, собралось семьдесят семь нищих, плели они лычной колокол о сто пудов, повесили на крапивный сук, ударили в соборе не рано, услыхало людей не мало: Филька да Илька, Савка да Ванька. Приносили они нищим пищу: куричьи сливки, свиные рожки, бараньи крылья. Пошел Ванька в кладь, взял кусок железа, сковал себе топор: ни мал, ни велик — с комарье плечо. Пошел он с ним во чистое поле пресвятое дерево — рябину рубить. Впервые тюкнул — пошатнулася, вдругорядь тюкнул— повалилась. Он рубил, рубил, ничего не срубил, только у себя ногу отсек. День лежал и ночь лежал, никто не спознал; спознали комар да муха, зеленое брюхо; посадили его на колёски — повезли на небёски.
На небёсках стоит церковь— из пирогов складена, шаньгой покрыта, калачом заложена. Ванька хитер бывал: взял калач, переломил да и двери отворил. А в церкви-то все не по-нашему: паникадило репяное, свечи морковные, образа — пряничные; стоит поп железный, пономарь оловянный, жестяная просвирня. Он у них спросил: «Когда у вас бывает репное заговенье?»
Они ничего ему на то не сказали, он осерчал, по щелчку им дал да с неба упал.
Служил солдат богу и великому государю целых двадцать пять лет, выслужил три сухаря и пошел домой на родину. Шел-шел и крепко задумался: «Служил я царю двадцать пять лет, был сыт и одет; а теперь до чего дожил? И голоден, и холоден; только и есть что три сухаря». А навстречу ему убогий нищий и просит милостинку. Солдат отдал нищему один сухарь, а себе оставил два. Пошел дальше; немного погодя попадается ему другой нищий, кланяется и просит милостинку. Солдат и этому сухарь, и остался у него один. Пошел дальше своей дорогою и повстречал третьего нищего; кланяется ему старец и просит милостинку. Вынул солдат последний сухарь и думает: «Целый дать — самому не останется, половину дать — пожалуй, сойдется этот старец с прежними нищими, увидит у них по целому сухарю и обидится; лучше отдам ему весь, а сам обойдусь кое- как!»
Отдал последний сухарь и остался ни при чем. Вот старец и спрашивает его: «Скажи, добрый человек, чего желаешь, в чем нуждаешься? Я тебе помогу». — «Бог с тобой! — отвечает солдат, — с тебя, старичок, взять нечего: ты сам человек убогий». — «Да ты не смотри на мое убожество, только скажи, чего желаешь, а я уж награжу тебя за твою добродетель». — «Мне ничего не надо, а коли есть у тебя карты, так подари на память». Старец вынул из-за пазухи карты и дает солдату: «Возьми, — говорит, — с кем ни станешь играть в эти карты — всякого обыграешь; да вот на тебе и торбу: что ни встретишь на дороге, зверя ли, птицу ли, и захочешь поймать, только распахни торбу и скажи: „Полезай сюда, зверь али птица!“ — и все сделается по-твоему». — «Спасибо», — сказал солдат, взял карты и торбу и поплелся в путь-дорогу.
Шел близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли и пришел к озеру, а на том озере плавают три диких гуся. Солдат и вздумал: «Дай-ка я торбу свою попробую!» Вынул ее, распахнул и говорит: «Эй, вы, дикие гуси! Полезайте в мою торбу». И только выговорил эти слова, как снялись гуси с озера и залетели прямо в торбу. Солдат завязал торбу, поднял на плечи и пустился в дорогу.
Шел-шел и пришел в город. Забрался в трактир и говорит хозяину: «Возьми этого гуся и зажарь мне к ужину, а другого гуся отдаю тебе за хлопоты, а третьего променяй мне на водку».
Вот солдат сидит себе в трактире да угощается: выпьет винца да гусем и закусит. И вздумалось ему посмотреть в окошко: стоит на другой стороне большой дворец, только во всем дворце нет ни одного стекла целого. «Послушай, — спрашивает он хозяина, — что это за дворец и отчего пустой стоит?» — «Да, — говорит хозяин, — царь наш выстроил себе этот дворец, только жить-то в нем нельзя; вот уж семь лет пустеет, всех нечистая сила выгоняет! Каждую ночь собирается там чертовское сонмище, шумит, пляшет, в карты играет и всякие скверны творит!»
Пошел солдат к царю: «Ваше царское величество, позволь, — говорит, — мне в твоем порожнем дворце одну ночь переночевать». — «Что ты, служба! — говорит ему царь, — уж были такие смельчаки, брались переночевать в этом дворце, да ни один живой нс вернулся!» — «Не бойся, русский солдат ни в воде не тонет, ни в огне не горит. Служил я богу и великому государю двадцать пять лет, да не умер; а то за одну ночь у тебя помру!» — «Я ж тебе говорю: пойдет туда с вечера живой человек, а утром одни косточки найдут!» Солдат стоит на своем: пусти да пусти его во дворец. «Ну, — говорит царь, — ступай с богом, ночуй, коли хочешь; я с тебя воли не снимаю».
Пришел солдат во дворец и расположился в самой большой комнате; снял с себя торбу и саблю, торбу поставил в уголок, а саблю на гвоздик повесил; сел за стол, вынул кисет с табаком, набил трубку — и покуривает себе. Вот ровно в двенадцать часов — откуда что взялось! — набежало во дворец чертей видимо-невидимо; поднялся гам, крик, пляс. «А, и ты, служивый, здесь! — закричали черти. — Зачем пожаловал? Не хочешь ли поиграть с нами в карты?» — «Отчего не хотеть! Только, чур, играть моими картами». Сейчас же вынул свои карты и ну сдавать.
Стали играть; раз сыграли — солдат выиграл, в другой — опять солдат выиграл; сколько ни ухитрялись черти, а все деньги спустили солдату: он знай себе загребает! «Постой, служивый, — говорят черти, — есть у нас еще шестьдесят четвериков серебра да сорок золота, давай-ка играть с тобой на это серебро и золото!» — и посылают они малого чертенка таскать серебро. Стали снова играть, солдат все обыгрывает: уж чертенок таскал- таскал, все серебро перетаскал и говорит старому дьяволу: «Дедушка, больше нет!» — «Таскай, пострел, золото!» Вот он таскал-таскал золото, целый угол завалил, а толку все нету, все солдат обыгрывает.
Жалко стало чертям своих денег, они и давай приступать к солдату, да как заревут: «Разорвем его, братцы! Съедим его!» — «Еще посмотрим, кто кого съест!» — говорит солдат, схватил торбу, распахнул и спрашивает: «А это что?» — «Торба», — говорят черти. «А ну, полезайте в торбу!» Только сказал — и полезли черти в торбу; да и много ж набралось их, чуть ни давят друг дружку! Солдат завязал торбу покрепче и повесил на стенку, на гвоздь, а сам улегся спать.
Поутру посылает царь своих людей: «Ступайте, проведайте — что с солдатом деется? Коли пропал от нечистой силы, так приберите его косточки!»
Пошли; приходят во дворец — а солдат весело по горницам похаживает да трубочку покуривает. «Здорово, служивый! Не чаяли увидать тебя живого! Ну, как ночевал, как с чертями поладил?» — «Что черти! Вы посмотрите-ка, сколько я серебра да золота у них выиграл, вон какие кучи!» Посмотрели царские люди и вздивовались, а солдат им наказывает: «Приведите, братцы, да поживее, двух кузнецов, да чтоб захватили с собой железную плиту и молоты». Те бегом бросились в кузницу и живо справили дело.
Пришли кузнецы с железной плитою, с тяжелыми молотами. «Ну-ка, — говорит солдат, — снимите эту торбу да приударьте ее по-кузнечному». Стали кузнецы снимать торбу и говорят: «Ишь какая тяжелая! Черти, что ли, в ней напиханы!» А черти откликаются: «Мы, батюшка! Мы, родимый!»
Сейчас же положили кузнецы торбу на железную плиту и давай молотами постукивать, словно железо куют. Жутко пришлось чертям, невмоготу стало терпеть: «Смилуйся! — заорали, — выпусти, служивый, на вольный свет; век тебя не забудем! А уж в этот дворец ни один черт ни ногой, всем закажем, за сто верст от него будем бегать!» Солдат остановил кузнецов и только развязал торбу — черти так и прыснули из нее и пустились без оглядки в тартарары — в преисподнюю. А солдат не промах, ухватил одного старого черта, разрезал ему лапу до крови: «Подавай, — говорит, — расписку, что будешь мне верно служить!» Нечистый написал ему в том расписку своею кровью, отдал и навострил лыжи.
Прибежали черти в пекло, переполошили всю нечистую силу — и старых, и малых; сейчас расставили кругом пекла часовых и крепко-накрепко приказали караулить, чтоб как-нибудь не пробрался солдат с торбою.
Пришел солдат к царю. «Так и так, — говорит, — очистил дворец от дьявольского наваждения!» — «Спасибо, — говорит ему царь, — оставайся жить у меня, стану тебя заместо брата почитать».
Остался солдат при царе жить; всего у него вдоволь, денег куры не клюют, и задумал он жениться. Оженился, а через год после того дал ему бог сына. Вот и приключилась этому мальчику хворь, да такая — не может никто вылечить; уж сколько лекарей перебывало, а толку нет ни на грош. И вспомнил солдат про того старого черта, что дал ему расписку, а в расписке написал: вечно-де буду тебе верным слугою; вспомнил и говорит: «Куда-то мой старый черт девался?» Вдруг явился перед ним тот самый черт и спрашивает: «Что твоей милости угодно?» — «А вот что: захворал у меня сынишка, не знаешь ли, как его вылечить?» Черт вытащил из кармана стакан, налил его холодной водою, поставил хворому в головах и говорил солдату: «Поди-ка, посмотри на воду». Солдат смотрит на воду, а черт его спрашивает: «Ну, что видишь?» — «Я вижу: в ногах у моего сына стоит Смерть». — «Ну, коли в ногах стоит, то будет здоров; а если бы Смерть в головах стояла, то непременно бы помер!» Потом берет черт стакан с водою и брызнул на солдатского сына, и в ту же минуту он здоров сделался. «Подари мне этот стакан, — говорит солдат, — и больше ничего от тебя не надо!» Черт подарил ему стакан, а солдат вернул назад расписку.
Сделался солдат знахарем, стал лечить и бояр, и генералов; только посмотрит в стакан — и сейчас скажет: кому помереть, кому выздороветь.
Случилось самому царю захворать; призвали солдата. Вот он налил в стакан холодной воды, поставил царю в головах, поглядел и видит, что Смерть тут уж, в головах, стоит. И говорит солдат: «Ваше царское величество! Никто тебя не сможет вылечить, Смерть в головах уж стоит: всего- навсего только три часа и осталось тебе жить!» Царь услыхал эти речи и сильно на солдата озлобился: «Как так? — закричал на него. — Ты многих бояр и генералов вылечивал, а меня не хочешь? Сейчас прикажу казнить тебя смертью!» Солдат думал-думал, что ему делать, и начал просить Смерть: «Отдай, — говорит, царю мой век, а меня умори; все равно придется мне помереть — так уж лучше помереть своею смертью, чем лютую казнь претерпеть!» Посмотрел в стакан и видит, что Смерть стоит у царя в ногах. Тут солдат взял воду и сбрызнул царя: стал он совершенно здоров.
«Ну, Смерть! — говорит солдат. — Дай мне сроку хоть на три часа, только домой сходить да с женой и сыном проститься». — «Ступай!» — отвечает Смерть. Пришел солдат домой, лег на кровать и крепко разболелся. А Смерть уж около него стоит: «Ну, служивый! Прощайся скорее, всего три минуты осталось тебе жить на свете». Солдат потянулся, достал из-под головы торбу, распахнул и спрашивает: «Что это?» Смерть отвечает: «Торба». — «Ну, коли торба, так полезай в нее!» Смерть прямо в торбу и заскочила. Солдат — куда и хворь девалась! — вскочил с постели, завязал торбу крепко-накрепко, взвалил ее на плечи и пошел в леса брянские, дремучие. Пришел и повесил эту торбу на горькой осине, на самой вершине, а сам воротился домой.
С той поры не стал народ помирать: рождаться — рождается, а не помирает! Вот прошло много лет, солдат все торбы не снимает. И случилось ему идти по городу. Идет, а навстречу ему древняя старушка: в которую сторону подует ветер, в ту сторону и валится. «Вишь, какая старуха! — сказал солдат. — Чай, давно уж помирать пора!» — «Да, батюшка, — отвечает старушка, — мне давно помереть пора; еще в то время, как посадил ты Смерть в торбу, оставалось всего житья моего на белом свете один только час. Я бы и рада на покой, да без Смерти земля не принимает, и тебе, служивый, за это от бога непрощеный грех! Ведь не одна душа на свете так же, как я, мучится!» Вот солдат и стал думать: «Видно, надобно выпустить Смерть; уж пускай уморит меня… И без того на мне грехов много, так лучше теперь, пока еще силен, отмучаюсь на том свете; а как сделаюсь крепко стар, тогда хуже будет мучиться».
Собрался и пошел в брянские леса. Подходит к осине и видит: висит торба высоко-высоко и качает ее ветром в разные стороны. «А что, Смерть, жива?» — спрашивает солдат. Она из торбы едва голос подает: «Жива, батюшка!» Снял солдат торбу, пришел домой, развязал ее и выпустил Смерть, а сам лег на кровать, прощается с женою и сыном и просит Смерть, чтоб уморила его. А она бегом за двери да давай бог ноги: «Пускай, — кричит, — тебя черти уморят, а я тебя морить не стану!»
Остался солдат жив и здоров и вздумал: «Пойду-ка я прямо в пекло; пускай меня черти бросят в кипучую смолу и варят до тех пор, покуда на мне грехов не будет». Простился со всеми, и пошел с торбою в руках прямо в пекло. Шел он близко ли, далеко, низко ли, высоко, мелко ли, глубоко и пришел-таки в преисподнюю. Смотрит, а кругом пекла стоят часовые. Только он к воротам, а черт спрашивает: «Кто идет?» — «Грешная душа к вам на мучение». — «А это что у тебя?» — «Торба». Заорал черт во все горло, ударили тревогу, сбежалась вся нечистая сила, давай запирать все ворота, двери и окна крепкими запорами. Ходит солдат вокруг пекла и кричит князю пекла, главному черту: «Пусти, пожалуйста, меня в пекло; я пришел к вам за свои грехи мучиться». — «Нет, не пущу! Ступай куда знаешь; здесь тебе места нет!» — «Ну, коли не пускаешь меня мучиться, то дай мне двести грешных душ; я поведу их к богу, может, господь и простит меня за это!» Князь пекла отвечает: «Я тебе еще от себя прибавлю душ пятьдесят, только уходи отсюда!»
Сейчас же велел отсчитать двести пятьдесят душ и вывести в задние ворота. Сказано, сделано. Забрал солдат грешные души и повел их к самому раю. Апостолы увидали и доложили господу: «Такой-то солдат двести пятьдесят душ из пекла привел». — «Примите их в рай, а солдата не пускайте». Только солдат отдал одной грешной душе свою торбу и приказал: «Смотри, как войдешь в райские двери — сейчас скажи: „Полезай, солдат, в торбу!“» Вот райские двери отворились, стали входить туда души, вошла и грешная душа с торбою, да о солдате от радости и забыла.
И солдат остался, ни в одно место не угодил. И долго после того он жил на белом свете да вот только на днях помер.
Ездил Аника-воин по чистым полям, по темным лесам, ни на кого не наезжал, не с кем силы попробовать. «С кем бы мне побиться? — думает Аника-воин. — Хоть бы Смерть пришла». Глядь — идет к нему страшная гостья: тощая, сухая, кости голые! И несет в руках серп, косу, грабли и заступ. «Что это за чудище! — говорит Аника-воин, — царь ли ты, царевич, король ли, королевич?» — «Я не царь, царевич, не король, королевич, я твоя Смерть — за тобою пришла!» — «Не больно страшна: я мизинным пальцем поведу — тебя раздавлю!» — «Не хвались, прежде богу помолись! Сколько ни было на белом свете храбрых могучих богатырей — я всех одолела. Сколько побил ты народу на своем веку! — и то не твоя была сила, то я тебе помогала!»
Рассердился Аника-воин, напускает на Смерть своего борзого коня, хочет поднять ее на копье булатное, но рука не двигается. Напал на него великий страх, и говорит Аника-воин: «Смерть моя, Смерточка! Дай мне сроку на один год». Отвечает Смерть: «Нет тебе сроку и на полгода». — «Смерть моя, Смерточка! Дай мне сроку хоть на три месяца». — «Нет тебе сроку и на три недели». — «Смерть моя, Смерточка! Дай сроку хоть на три дня». — «Нет тебе сроку и на три часа». И говорит Аника-воин: «Много есть у меня и серебра, и золота, и каменья драгоценного; дай сроку хоть на один час — я бы раздал нищим все свое имение». Отвечает Смерть: «Как жил ты на вольном свете, для чего тогда не раздавал своего имения нищим? Нет тебе сроку и на единую минуту!»
Замахнулась Смерть острою косою и подкосила Анику-воина. Свалился он с коня и упал мертвый.
Все религиозные представления о мире при свете выросшей науки обрисовываются как туманные фантазии, закономерно вытекающие из примитивности человеческой культуры на ее ранней стадии.
Купец этот заболел и помер. Осталась вдовая купчиха молодая с мальчиком вдвоем. Жила-пожила молодайка, познакомилась с одним торговцем. Но этот торговец Василия, сына купеческого, сильно возненавидел. «Есть, — говорит, — на море необитаемый остров, на нем огромный лес, а остров принадлежит твоему мужу. Так вот мы на этот остров свезем твоего Васютку и пускай он там живет!»
Мать решилась на такое зверское похождение, на своего сына покушение — отвезти его на пустой остров. Взяли да и свезли, выпустили на пустой остров. Ничего у него нет, поплакал он, погоревал, да делать нечего уж, надо как-нибудь жить. Пошел по этому острову, по этому лесу и слышит необыкновенный шум и треск. «Что такое? — подумал Василий, сын купеческий. — Чему бы это быть на пустом острове?»
Видит — два рогатых, черт и леший, дерутся. Черт говорит: «Василий, сын купеческий, помоги мне лешего убить. Я тебе великое добро сделаю!» А леший говорит: «Нет, Василий, сын купеческий, помоги мне черта убить, я тебе большую услугу сделаю!» Подумал Василий, сын купеческий: «Мне не с чертом жить, черт в воде, а леший на суше, на земле, дай помогу я лешему!»
Взял да и пособил лешему черта убить. «Ну, спасибо тебе, Василий, сын купеческий! Тридцать лет я дрался с этим чертом, но на тридцать первом году помог ты черта убить. Иди вот по этой дороге, — говорит леший, — там огромный дом увидишь, тут мой дед живет. Дед тебе будет давать двенадцать мешков золота, а ты двенадцать мешков не бери золота, а проси у него зеркальце о двенадцати винтиках. Когда ты зеркальце получишь, то двенадцать винтиков вывинтишь, и выйдет двенадцать матросов оттуда, спросят: „Что тебе нужно, Василий, сын купеческий?“ — а ты и проси у них, чего пожелаешь, в ту минуту и будет готово!»
Хорошо. Вот этот Василий, сын купеческий, и отправился к дедушке. Приходит — огромный дом, высокий, большой. И выходит из него старый дед, старый леший, годов полтораста ему: «Добро пожаловать, Василий, сын купеческий, добро пожаловать! Спасибо тебе, благодарю тебя, что помог сыну черта убить. Тридцать лет бились они. Вот за твою услугу двенадцать мешков золота». Он говорит: «Дедушка, куда же я на пустом острове с золотом! А дай ты мне зеркальце о двенадцати винтиках». Дедушка поежился-поежился: «Ну, — говорит, — внук мой дороже зеркальца. Вот тебе в вознаграждение и золото, и зеркальце!»
Вышел Василий на то самое место, где черт и леший дрался, вывинтил двенадцать винтиков из зеркальца, и оттуда вышло, откуда ни возьмись, двенадцать матросов; все они ровнехоньки, все, как один, — и ростом, и одеждой. «Что, Василий, сын купеческий, нужно?» — «А вот, — говорит, — эти двенадцать мешков золота и меня перенесите на родину!»
Не успел он этих слов вымолвить, глядит, а уже дома, в отцовских палатах, с двенадцатью мешками золота.
Мать с другом со своим: «Что он, обокрал кого, двенадцать мешков золота?» Взяли да и донесли в полицию приставу, что вот их сын кого-то ограбил, привез двенадцать мешков золота. И взяли эти двенадцать мешков золота в зале запечатали. Назавтра назначили смотр этому золоту. А Василий, сын купеческий, не будь глуп, вывинтил двенадцать винтиков, вышло тут двенадцать матросов: «Что, Василий, сын купеческий, нужно?» — «А вот, — говорит, — эти двенадцать мешков золота взять из зала и высыпать в погреб, а в эти мешки насыпать сажи».
Съехались назавтра все генералы на смотр, в переднем зале ковры разостлали. Когда подошло время ссылать золото, как вывернули двенадцать мешков все за раз, тут сажа всех и заглушила, всех ослепила. Начальство и разгорячилось на мать: «Что ты, пустосмешка! Откуда ты взяла золото?!»
А Василий, сын купеческий, взял золото и раздал нищей братии, убогим. Сам вышел на крыльцо, вывинтил двенадцать винтиков, вышло двенадцать матросов: «Что, Василий, сын купеческий, прикажешь?» — «А вот меня на тот же остров несите и там чтобы был дом хрустальный».
Как сказано, так и сделано. Глядит Василий, сын купеческий, уже в палатах хрустальных сидит, полное хозяйство готово. Тут Василий, сын купеческий, поселился жить. Но как бы то ни было, одному жить скучно, нет хозяйки. Вывинтил он двенадцать винтиков, вышло двенадцать матросов: «Что, Василий, сын купеческий, прикажешь?» — «Вот, — говорит, — мне одному жить скучно. Прошу вас, по всему белому свету сколько ни есть лучших красавиц, написать их портреты!»
Как сказано, так и сделано — к утру. Ему понравилась дочь китайского императора. А она жила: сорок сажен вышины башня за двенадцатью дверями, за сорока замками. Просит матросов Василий, сын купеческий, сегодняшней ночью перенести ее сонную к нему на постель. А уж как сказано, так и сделано. Матросы много не медлят: перенесли к нему на кровать сонную дочь китайского императора.
Пробуждается царевна ото сна крепкого, и что же она видит? В палатах она чудных, у чужого незнакомого кавалера. «Что ты, — говорит, — невежа, зашел ко мне в спальну! Как осмелился так дерзнуть?» — «Нет, любезная красавица, не я к тебе дерзнул, а ты ко мне! Посмотри, ведь ты в моих палатах!»
И как она очнулась, разгляделась, что действительно она не в своих палатах, и понравился ей Василий, сын купеческий.
А у китайского императора хватились, а дочери нет. Царь собрал всех мудрецов, чернокнижников гадать, чтобы узнать, куда девалась его дочь: ведь была за сорока замками и пропала!
Нашлась одна ведьма, колдунья: «Вот что, — говорит. — В некотором царстве, в некотором государстве есть черное море, а на том море есть необитаемый остров. А на этом острове живет молодой человек с вашей дочерью, но не знаю, какими он судьбами попал к нам и как он сумел от вас взять ее. Отвезите меня на этот остров, а там я как-нибудь узнаю».
Взяли ведьму и отвезли на этот остров и выпустили ее одну-одинешеньку. Она замочилась в морской пене вся, нашла дом хрустальный и решилась попросить милостыньку Христа ради. Царевна вышла на крыльцо, подала ей милостыню, сжалилась над ней: «Бабушка, бабушка, иди ко мне, обсушись, живи у меня!» Побежала к Василию. «Васенька, душенька, — говорит, — корабль разбило, и старушка спаслась, возьмем мы ее к себе, мне будет веселей, когда тебя нет!» — «Очень рад, — говорит, — очень рад. Я и хотел тебе такую бабушку взять бесприютную».
Вот эта старуха-ведьма живет неделю, живет и две. Начала все выспрашивать царевну: «Какими ты судьбами сюда попала?». Она говорит: «Я не знаю; проснулась я ночью на чужой постели, около незнакомца, молодого витязя, и сама не знаю почему». — «А ты, — говорит, — узнай от него как-нибудь».
Царевна, ничего не подозревая, говорит Василию, сыну купеческому: «Васенька, душенька, какими судьбами я у тебя очутилась?» А он: «У меня есть зеркальце о двенадцати винтиках; вывинчу эти винтики, выйдет двенадцать матросов, и делают, что мне надо».
Она бабке и рассказывает: «У него зеркальце о двенадцати винтиках, вывинтит он винтики, и выйдет двенадцать матросов, и что ему надо, то и делают». — «Так вот что, голубушка! Ты у него попроси для забавы зеркальце: и мы будем забавляться от безделья!»
Царевна-то ничего не подозревала, да и он тоже сглупил. Отдал зеркальце царевне. День они забавляются и другой забавляются. Царевна как-то это зеркальце и забыла. Тут же колдунья его взяла, вышла на крыльцо, отвинтила двенадцать винтиков, и вышло двенадцать матросов: «Что, бабушка, нужно?» — «Нужно, — говорит, — нас с царевной прямо к императору к китайскому перенести, а дом этот в прах разбить, а этого негодяя в море на камень с ружьем положить, пусть он спит на этом камне!»
Сказано-сделано: ведьму с царевной к китайскому императору доставили.
А что случилось с Василием, когда он пробудился среди моря на камне? Он горюет, он плачет; вдруг видит — по морю плывет большущий серый кот. Прицелился Василий подстрелить кота, а кот русским языком говорит: «Не бей, Василий-царевич. Я тебе пригожусь!» А это тот самый леший, которому он пособил убить черта. «Я тот самый леший! Не плачь, не горюй, не оставлю тебя без внимания!»
Плывет корабль мимо, Василий давай кричать на корабль: «Возьмите несчастного человека!» А кот ему помогает под голос, только море дрожит! Корабельщики услыхали, поглядели в подзорную трубу — среди моря человек с ружьем и с котом. А кот его научил: «Ты берись поваром, скажи, что был поваром».
Корабельщики пристали к камню, взяли несчастного с котом. «Кот при мне уж!»
Объявил Василий, сын купеческий, что он повар с разбитого корабля. Взяли его поваром. Великолепно готовит кушанья, даже налюбоваться не могут корабельщики.
И вот корабль пристал к городу, в котором живет китайский император. Корабельщики поваром стали хвастать. Император говорит: «У меня повара хороши!» А корабельщики говорят: «Нет, у нас лучше».
Китайский император задал пир великолепный, созвал что ни есть самых лучших поваров, назавтра пир, и надо корабельщикам тоже обед устроить. Корабельщики спрашивают: «Много ли тебе, повар, надо на все денег?» А кот его учит: «Ты проси только шесть рублей, больше не бери». — «Ну что тут из шести рублей сделаешь? Какой обед будет?» — «Это дело не ваше! А не надо больше шести рублей!»
Взял деньги сын купеческий и с котом отправился в магазин. Кот говорит: «Зайдем в магазин, я вскочу на полку!» Вскочил и спихнул винный бокал. Приказчики разгорячились — кота бить! А кот говорит: «Спроси, сколько стоит бокал? Они запросят шесть рублей, ты деньги отдай, а обломки возьми в платье себе!»
Отправились домой. Приходят, кот повалился на плиту, и вот уж и гости съезжаются. А у них ничего не готово, одни черепья только.
Вот приехали гости, стали просить пить, есть. Как кто развернется да бокал тряхнет, — откуда ни возьмись, всякие заморские вина да разные заморские закуски. Как повернут чайный бокал, тут и чай, и всякие разные десерты, и всякие разные пироги, и все. Так корабельщики посрамили царя: оказалось, что лучший повар — у корабельщиков. Тогда император стал этого повара просить себе: «А то, — говорит, — я не позволю вам и торговать!»
Корабельщики повара уступили императору, и живет повар при царской кухне. А ведьма, старуха-колдунья, узнала, что это он воровал его дочь, и давай думать да гадать, какой суд дать такому дерзкому человеку. Вот стали решать, судить, какую казнь ему сделать. Кто хочет присудить его привязать к двум жеребцам, к хвостам, и чтоб жеребцы его разорвали. А кто говорит: «Его надо на воротах расстрелять!» А кто говорит: «Да вот есть у нас яма пуста, глубока — сорок сажен глубины. Там гады, крысы да мыши всякие: так его и спустить живого в эту яму и засыпать!»
Так его и спустили. А кот на кухне жил, жил: Василия, сына купеческого, нет! Где Василий, сын купеческий? Побежал на улицу. А Василия, сына купеческого, в яме точат, грызут, рвут. Василий, сын купеческий, без памяти бегает из угла в угол. Кот услышал, что там его приятель Василий, вскочил в яму и давай давить крыс да мышей. Всех переловил мышат, крыс. Одна крыса взмолилась: «Кот серый, отпусти меня на покаяние души, великую тебе службу сослужу!» — «А сослужи службу, — говорит, — такую: зеркальце о двенадцати винтиках у ведьмы, у колдуньи, достань нам!»
Крыса взмолилась и дала клятву, что через каких-нибудь минут пятнадцать все дело будет готово. А зеркальце у ведьмы в повойничке, чтобы его никто не взял. Хитро его взять! Вот она спит, эта ведьма, один мышонок взбежал ей на лоб и запихал хвостик в нос да и щекочет. Ведьма спросонок как чихнет — повойник с головы слетел, а зеркальце и выпало! А крысятам да мышатам много не надо: схватили зеркальце да прямо в яму и притащили.
Вот кот отдал Василию, сыну купеческому, зеркальце, а ведьма тут же и околела — тошно стало ей…
Василий, сын купеческий, вывинтил двенадцать винтиков, двенадцать матросов вышло: «Что, Василий, сын купеческий, нужно?» — «А вот, — говорит, — нас с котом из ямы сию же минуту наружу!»
Как сказано, так и сделано. Выбравшись из ямы, Василий, сын купеческий, идет прямо к императору в палаты со всеми матросами. И давай суд производить. Увидала это царевна. Как увидала, так и обмерла от радости, что ее любезный Вася тут. Даже сама с Васей заодно, как бы судей тех наказать, кто его наказывал. Кто говорил, на воротах расстрелять, того на воротах и расстреляли, а кто говорил, к жеребцам привязать, того к жеребцам привязали и разорвали. А кто его осудил в яму, того в яму и опустили и приказали засыпать землей эту яму, пусть крысы да мыши едят!
Тут Василий, сын купеческий, вывинтил зеркальце о двенадцати винтиках, вышли двенадцать матросов: «Что, Василий, сын купеческий, нужно?» — «А нужно опять на тот остров, где я был, отнесите нас с царевной туда! И постройте дом еще лучше прежнего!»
Как сказано, так и сделано. И вот на том острове еще лучше дом стоит! И Василий, сын купеческий, опять поселился на нем со своей царевной.
Стал Василий, сын купеческий, с царевной жить, да поживать, да добра наживать.
И сказке конец.
Увидал черт мужика да и говорит: «Поклонись мне!» — «Нет, — говорит, — ты мне поклонись сперва!» Черт: «Ладно, только допрежь силами померяемся, кому кланяться».
Взял черт чурку да как бросил — она в облако и полетела да там засела. «Ну это, — говорит мужик, — что! Ты вот посмотри, как я брошу — у меня в небо улетит и больше не увидишь. Смотри!»
Только замахнулся да и бросил тихонько чурку за себя. А черт глядит, куда это полетела чурка; глядел, глядел — нет ее, не видно! «Ну, — говорит, — ты, мужик, сильнее меня»…
И поклонился мужику, и ушел из наших мест; с тех пор его больше не видели.
Отправился добрый молодец вечером ловить рыбу за Онего в дальнюю губу, и задержал его до утра на островах встречный ветер. Как стало светать, видит молодец: прилетели три лебедушки, ударились оземь, обернулись красными девушками и стали купаться в губе, а на берегу у них оставлены птичьи шкурки. Молодец подкрался потихоньку и захватил одну шкурку. Две-то девушки, как выкупались, вышли на берег, одели шкурки, ударились оземь и полетели себе лебедушками. А третья ищет свою шкурку, не может найти.
Тут к ней подошел молодец и говорит: «Что дашь за шкурку?» — «Хочешь несчетной золотой казны?» — «А не надо мне казны, отдай себя». — «Изволь, — говорит, — буду твоей женой».
Дали они друг другу клятву и стали мужем и женою. К вечеру ветер стих. Как надо им садиться в лодку, молодец и подай жене шкурку: «На, — говорит, — спрячь, чтобы не замокла».
А жена накинула шкурку на себя, обернулась лебедушкой и полетела по поднебесью. А на прощанье только закричала мужу человеческим языком: «Не умел ты меня беречь-стеречь, не видать тебе меня три года! А как исполнится три года, приходи ко озеру Ильменю, увидишь на плоту женщину-портомойницу: она тебя проведет ко мне».
Воротился молодец домой один-одинешенек. Плохое ему житье, стосковался по своей по жене: крепко она ему полюбилась. Исполнилось срочное времечко, и пошел он к Новгороду, к Ильмень-озеру. Как пришел туда, солнышко было на вечере, и видит он, стоит на плоту портомойница и манит его к себе. «Сведи меня, — говорит, — голубушка, к моей жене». — «Отчего не свести, пойдем!»
И пошли они берегом; дорожка все спускалась вниз, стало как-то холоднее. И пришли они в большое село к богатому дому. Говорит ему вожатая: «Ты как войдешь в избу, смотри не молись».
И встретил их в избе старик — седая голова, седая борода. «Долго, — говорит, — зятек, ждали мы тебя».
И вышла затем красавица, за руку вывела ребеночка по третьему году: «Смотри, Иванушка, какой у тебя сыночек подрос!» — «А пусть растет, — говорит дед, — нам это добро надобно».
Поздоровался молодец с женой, и стали они жить ладком. И я у них в гостях был, пиво пил, сладким медом закусывал.
Раз, это дело было великим постом, я ходил за лыком да и заблудился в лесу. Ходил, ходил, и уже наступила ночь, а выйти никак не могу. Услышал, кто-то кричит: «Свети светло!» Я подхожу и вижу: сидит на лесине леший и ковыряет лапоть, а когда луну закроет облаком, он и кричит: «Свети светло!»
Я взял здоровую хворостину, подошел потихоньку и, когда он вскричал «Свети светло!», вытянул его хворостиной по спине. Как он вскочит да ходу, а сам кричит: «Не свети, не свети!»
Подумал, что месяц его хлестнул.
Нанялся в одну деревню пастухом мальчик- сирота, лет этак пятнадцати. Ну, а пастухово дело трудное: за каждой коровой ведь не убегаешься и не усмотришь: иную в день-то раз и увидишь. Нанялся мальчик пастухом, да до того измаялся, что чуть жив ходит, да и в стаде пошло неладно: либо корова завязнет в болоте, либо медведь изранит, или волк, либо какая домой не придет, а за это всяк бранит, да еще и приколотит. Горе парню, хоть в деревне не показывайся.
Сидит он раз вечером на дороге да плачет с устали, бегавши за коровами, и видит, что идет к нему старик. «Чего, парень, плачешь?» — спрашивает он. Парень молчит. «Ну, говори же!» — «Да вот так и так», — и рассказал все свое горе… «Ну, ладно, — промолвил старик, — я твоему горю пособлю. Давай-ка свой крест да пояс».
Парень отдал и то, и другое. Взял это старик и ушел в сторону и долго там был. Наконец, зовет парня. «Смотри, — говорит, — вот тебе крест и пояс. Крест не носи, пока пасешь коров, а пояс повяжи на себя, и коли придет время гнать из деревни скот, то ты подтяни его потуже, а выгонишь из деревни — приослабь, а уж коли отгонишь версту или больше — и совсем отпусти, и тогда ложись спать и спи спокоем; а будет вечер — затяни опять пояс, но не туго, а со слабиной; а коли услышишь коровьи колокола, то и крепко подтяни: уж тут у тебя все коровы и будут до единой, и гони их домой. Только в этот вечер ты собери всех коров сам, а там будет легче — я тебе пособлю. И когда ты отпасешь, то лапти, в которых ходил в лес, брось вот на это место, где мы стоим с тобой».
Старик завернул за сосну да и сгинул: внутрь ли ушел ее али сквозь землю — парень не видал, а только старик пропал.
Собрал, хотя и с трудом, парнишка вечером коров, а наутро сделал так, как велел ему старик. Погнал из деревни коров и пояс ослабил; коровы пошли врассыпную, а прогнал с версту — и совершенно ослабил: коровы все — по сторонам и с виду пропали. Шел было пастух сначала во след, да где — и не видать никого. Однако лег и заснул. Просыпается, а уж солнце на два кнутовища от заката. Призатянул он пояс и стоит… Прошло полчаса этак или больше — слышит, стали около позванивать колокола и показались скоро коровы. Он затянул пояс покрепче — коровы все около него и собрались, да так и наступают на него. И погнал их пастух домой, и были все налицо и целехоньки.
Таким манером пропас он все лето, а в конце лапти свои оставил под сосной, как велел старик.
А это значит плата ему; хоть лапти, а плата.
В одной деревне жил богатый мужик. Он построил новый дом, а к нему в дом повадился ходить ночевать леший. Нельзя стало мужику жить в доме, он перешел в старый.
Дожили до осени. Шел солдатик со службы. Дело было вечером. Он попросился у этого мужика ночевать. Хозяин пустил, ужином накормил и увел в новую избу спать. Подумал, что, может быть, солдат знает, как от лешего избавиться.
Только солдат расположился на печке спать, вдруг зашумел ветер, так что вся изба задрожала. Отворились двери, и в избу вошел мужичок среднего роста, в белом зипуне. «А! Служивый здесь?» — «Здесь. Выпросился ночевать». — «Ну, хорошо. Я тоже ночевать пришел. Мы с тобой полалакаем».
Забрался мужик на печку, а служивый зажег лучину огня и засветил. «Ну что, служивый, табачок нюхаешь?» — «Нюхаю». — «А у меня как раз табак вышел весь. Пожалуйста, одолжи мне своего табачку!» — «С удовольствием, что ж!» И солдат подал свою берестяную тавлинку. Мужичок в одну ноздрю нюхнул, а в другую было нечего: он уже табакерку выколачивал. «Ох, дядюшка! Как ты нюхаешь! И самому ничего не осталось». — «Ты, — говорит, — знаешь, служивый, кто я такой?» — «Да уж какой леший нюхает пуще тебя!» — «Это я самый и есть».
Тогда солдат спрашивает: «А что, вы помираете или нет когда-нибудь?» — «Мы никогда не помираем; мы ходим по лесам, по домам, и вот если попадется под ногу игла, как ступим на иглу, тут и помрем». — «А как же ваши телеса убирают? Ведь вы велики!» Леший говорит: «Запрягай хоть пятнадцать лошадей и никогда нас не вывезти! А привяжи курицу и петуха на мочалко, пугни их, и они утащат, а ветер дунет, ничего не будет».
Легли они спать. Солдату не спится. Через некоторое время зажег он опять лучину, смотрит, а леший уснул: сам лежит на печи, а ноги на полатях у стены. Солдат вынул из ранца иголку и воткнул лешему в пятку. Леший стал помирать и растягиваться, так что стены затрещали.
Утром приходит хозяин. «Ну что, служивый? Каково ночевал?» — «Да, хорош твой ночлег! Смотри, какой леший лежит!» Хозяин обрадовался, думает: «Только выбросить его, и все! Больше ходить не будет».
Солдат собрался и ушел.
Мужик выломал простенок меж окон, привел трех меринов, привязал лешего за ноги и давай понукать, а веревки рвутся, леший с места не шевелится. Подумал мужик: «Раз солдат его ухаял, он может и убрать». Запряг телегу и поехал за солдатом.
Настиг в поле и говорит: «Эй, служивый! Поедем ко мне: убери его! Сколько возьмешь с меня?» — «Сто рублей». Мужик посадил солдата в телегу и привез домой.
Солдат поймал курицу и петуха и привязывает их мочалкой к лешему, а мужики над ним смеются: «Три мерина не могли вывезти, а он курицу и петуха привязывает!»
Солдат все приготовил, пугнул курицу и петуха, они побежали и вытащили на улицу лешего.
Ветер дунул, и лешего не стало.
Как ехать из Лижмы на Шуньгу, проезжаешь мимо избушки, живет в ней сердитый хозяин[16], оттого ее обегают, редко заезжают туда поодиночке. И ехал зимой добрый молодец по этому пути, в верстах двух от избушки сломались у него сани. Кое-как добрался он до избы, дальше ехать не на чем, да и нельзя: уж очень озяб. Вошел он в избу и слышит: на полатях кто-то стонет. Вот он помолился, перекрестился, на все стороны поклонился, достал себе из сумы хлеба и рыбник, сам закусил, а чего не съел, на печь положил. Оттуда проговорило тихим голосом: «Благодарствуешь, кормилец, на памяти; обогрейся и ничего не бойся».
Только он прилег на лавку, как вдруг растворилась дверь настежь, пошел со двора пар, и заговорил сердитый голос: «Русским духом пахнет, ты почто сюда пожаловал?» А с полатей отвечает женский голос: «Не тронь его, болезного доброго молодца; он меня без тебя накормил». — «Ну, — говорит, — коли так, оставайся же жив-здоров, я тебе сейчас санки налажу».
Прошло эдак с час времени, опять растворились двери, и заговорило: «Ты теперь обогрелся и поотдохнул: пора тебе в путь-дорогу».
Простился молодец с хозяйкой, вышел на двор и видит: стоят у дверей чудесные санки с полостью. Сел он в них барином и поехал на Шуньгу, рад, что от сердитого хозяина выбрался подобру- поздорову.
И случилось ему через год быть в Москве, приехал он к трактиру и зашел пить чай. Немного погодя подходит к нему купец и спрашивает: «Скажи на милость, молодец, где ты купил санки, точь-в-точь мои; зимой меня ветром из таких вышвырнуло. Как встал я на ноги — стоит одна лошадь с упряжью, а саней, словно как не бывало, нет».
Тут ему молодец рассказал всю правду, всю истину.
У одного барина был холоп кабальный. Вот и вздумал этот холоп на Ивана Купалу в самую ночь сходить в лес, сорвать папоротник, чтобы клад достать. Дождался он этой ночи. Уложил он барина спать, скинул крест, и, не молясь богу, в одиннадцать часов ночи пошел в лес. Входит в лес. Жутко ему стало, раздался свист, шум, гам, хохот, а он хоть и жутко, а идет. Только глядь, а черт с ногами на индейском петухе верхом едет. И это ничего, прошел холоп и слова не сказал. Глядит: вдали растет цветок, сияет, как точно на стебельке в огне уголек лежит. Обрадовался холоп, бегом бежит, уж почти к цветку подбежал, а черти его останавливают: кто за полу дернет, кто дорогу загородит, кто под ноги подкатится — упадет холоп. Не вытерпел он да как ругнет чертей: «Отойдите, — говорит, — вы от меня, проклятые!» Не успел он выговорить, его назад отбросило.
Делать нечего, поднялся холоп, пошел, видит: опять на прежнем месте блестит цветок. Снова его останавливают, опять дергают, он и знать не хочет, идет себе, не оглянется, ни словечка не скажет, не перекрестится, а сзади его такие-то строят чудеса, что страшно подумать. Холоп и знать ничего не хочет, подошел к цветку, нагнулся, ухватил его за стебелек, рванул, глядь: вместо цветка у черта рог оторвал, а цветок все растет по-прежнему, и на прежнем месте. Застонал черт на весь лес. Не вытерпел холоп да как плюнет ему в рожу: «Тьфу ты, чертова харя!» Не успел проговорить, его опять отбросило за лес. Убился больно, да делать нечего.
Вот он встал, идет опять в лес, и опять по- прежнему блестит цветок на прежнем месте. Опять его останавливают, дергают; терпит холоп, тихонько подполз к цветку и сорвал его. Пустился с цветком домой бежать и боль забыл. Уж на какие хитрости ни поднимались черти — ничего; холоп бежит и думать об этом забыл, раз десять упал.
Подбегает к дому, вдруг барин выходит из калитки, ругает холопа на чем свет стоит. «Алешка! Где ты, подлец, был? Как ты смел без спросу уйти?» Струсил холоп: злой был барин у него, да и вышел с палкой. Повинился: «Виноват, — говорит, — за цветком ходил, клад достать». Пуще прежнего барин озлился. «Я тебе дам за цветком ходить, я тебя ждал, ждал! Подай мне цветок: клад найдем, вместе разделим». Обрадовался холоп, что барин хочет клад вместе разделить, подал цветок. И вдруг барин провалился сквозь землю, и цветка не стало, и петухи запели.
Остался один холоп, поглядел, поглядел кругом себя и заплакал, бедняга, и побрел в дом. Входит, глядит, а барин спит и не вставал..
Потужил, потужил холоп, да так и остался ни с чем, лишь только с побоями.
Беден, беден жил человек, беден и нужден. А кто посмотрит на него, всякий скажет: «Счастье у тебя впереди!»
И пошел мужик свое счастье искать. Идет по дороге, вдруг видит: лежит сундук, красивенький, золотенький. «Может, золото в сундуке, может, тут мое и счастье», — подумал мужик.
Бился, бился около сундука, а открыть не может. И так, и эдак приступал — еле открыл. Заглянул в сундук, а там — змей. Вылез тот из своей темницы, стал большущий, да и говорит: «Вот я тебя съем, я голодный!» — «Ты что, я тебя освободил — ты меня же и съешь? Добра не помнишь?» — «Должно голодному есть», — отвечает змей. Заспорили они. «Давай, — говорит мужик, — спросим троих, кто встретится, кто из нас прав».
Пошли. Идет навстречу лошадь. Рассказывает ей мужик о споре, а та и отвечает: «Да, добро забывается».
Идут дальше. Встречается собака. И ей рассказал мужик о споре. «Не помнят добра, — говорит собака, — я много лет служила хозяину, стерегла его добро, а стала слабо видеть и плохо слышать — прогнали меня со двора».
Третьей попала навстречу лиса. Спрашивает у лисы мужик, а она ничего на то не отвечает. Хитрая! «Не верю, — говорит, — чтобы змей сидел в таком маленьком ящичке. Не мог ты там поместиться такой большой и толстый». — «Могу, — спорит змей, — я всяким могу быть!»
Уменьшился змей, заполз в ящик и свернулся в колечко. «Ты что смотришь, — говорит лиса мужику. — Запирай скорее!»
Закрыл мужик змея в ящик. Змей и взмолился: «Выпусти меня на волю!» — «Хватит, я тебя уже выпускал. Ты меня съешь». — «Пусти, пожалуйста. Я тебя обогачу. Будешь богатым!» — «Может, это мое и счастье-то», — подумал мужик и снова выпустил змея. «Не съем я тебя, — сказал змей. — Вот у меня под языком камешек. Ты достань его. Через него ты и получишь богатство».
Достал мужик тот камешек, завернул его в платок и спрашивает: «А что мне делать с ним?» — «Я, — говорит змей, — полечу сейчас к царю и укушу ему ногу. Он день и ночь будет реветь. Не будет знать никакого покоя, умирать будет. И никто не сможет его вылечить. Ты явись к нему как лекарь и этим камешком поводи вокруг раны. Ему станет легко. Тому, кто его вылечит, он будет обещать в жены свою дочь да еще полцарства в придачу».
Приходит мужик к царскому дворцу. «Куда, голодранец-оборванец, прешься?» — гонит его стража. «Я, — говорит, — царя лечить иду».
Докладывают царю, что пришел какой-то мужик и обещает его вылечить. А царь уж умирает. Велел он сейчас же пустить лекаря.
Водит мужик камешком тем вокруг раны, она и засыхать стала. Унялась боль, легко сделалось царю. Благодарит он мужика: «Спасибо. Я обещал отдать полцарства и свою дочь в жены тому, кто вылечит меня!»
У царя — не у нас: все готово. Долго ли свадьбу сыграть! «Эй, министр, — призывает царь, — вымойте моего спасителя в бане, переоденьте. И будем свадьбу играть».
А у того министра был сын-жених. И хотелось министру женить его на царской дочери. Вызвал министр стражу и велел запереть мужика в тюрьму.
Сидит мужик в темнице, повесил голову, горюет и думает: «Не надо уж было выпускать змея из ящика. На свою бедную головушку пожалел я его». Как вспомнил мужик про змея, слышит, что кто-то ползет к нему. «Ну, как живешь?» — «Да вот в тюрьме, как видишь, пропадаю, и все из-за тебя!» — «Ладно, не тужи! Не сумел ухватить счастье в этот раз, то теперь не оплошай. Сейчас я полечу к царю и укушу ему другую ногу. Он еще пуще заревет и вспомнит тебя. Требуй, что надо. Пришлет он тройку лошадей за тобой — ты на нее не садись!»
Исчез змей. Сидит мужик, ждет: что-то будет?
Укусил змей другую ногу у царя. Занемог царь, день и ночь ревет. «Приведите его, приведите лекаря, который меня лечил!» — «В тюрьме, — говорят, — он сидит». — «За что в тюрьме?» — «Да вот отказался от вашего полцарства и царскую дочь не хочет брать в жены, за то и посадили и даже в бане не вымыли!» — «Приведите его, приведите!» — просит царь.
Приходит министр к мужику в тюрьму. На тройке лошадей за мужиком пожаловал. Зовет скорей в царский дворец. А мужик ему: «Не привык я, ваше высочество, на тройках кататься! Хочу, чтобы ты положил на спину седло и сам вез меня на четвереньках».
Нечего министру делать — стал на четвереньки перед лекарем. Взял мужик в руки нагайку да как начал пришпоривать министра — хлестать да хлестать — так и приехал под царские окна.
А царь ждет не дождется. Смотрит в окно и спрашивает: «За что же это мой зять министра главного так обижает?» — «А вот за что: в тюрьму, — говорит мужик, — меня посадил да теперь опять собирается!»
Вылечил мужик царя. А царь отдал приказ казнить министра.
Вымыли мужика в бане, нарядили в царские одежды и справили свадьбу. Веселая была свадьба. Царь пуще всех на ней отплясывал.
У мужика случилась беда, а на беду надо денег. Между тем денег нет; где их взять? Надумал мужик идти к черту просить денег взаймы. Приходит он к нему и говорит: «Дай, черт, взаймы денег». — «На что тебе?» — «На беду». — «Много ли?» — «Тысячу». — «Когда отдашь?» — «Завтра». — «Изволь», — сказал черт и отсчитал ему тысячу.
На другой день пошел он к мужику за долгом. Мужик говорит ему: «Приходи завтра».
На третий день он пришел. Мужик опять велел прийти завтра. Так ходил он сряду несколько дней. Мужик и говорит ему: «Чем тебе часто ходить ко мне, я вывешу на воротах моих доску и напишу на ней, когда тебе прийти за долгом». — «Ладно», — ответил черт и ушел.
Мужик написал на доске «Приходи завтра» и повесил на воротах. Черт раз пришел, два пришел — на воротах все одна надпись. «Да, — говорит он, — не пойду завтра к мужику!»
И не пошел.
Через пару дней идет к нему и видит на воротах другую надпись: «Вчера приди». «Эк меня угораздило, — сказал черт, — не мог вчера я прийти, видно, пропали мои денежки!»
И с тех пор перестал ходить к мужику.
Однажды мужик на озере рыбу ловил; рыба не попадалась, он и подумал: «Хоть бы черт мне дал рыбы!» Подумал и пошел домой. По дороге попался ему человек и говорит: «Что ты, мужик, думал?» — «Ничего я не думал». — «Как ничего не думал? Вспомни хорошенько!» Мужик вспомнил свою думу на озере и говорит: «Я подумал: хоть бы черт мне дал рыбы!» — «Это хорошо; а что от добра дашь?» — «Рад бы что угодно дать, да нет ничего… Есть только черный бык, я бы его отдал». — «А обманешь?» — «Нет, не обману». — «Хорошо, веди завтра быка!»
Назавтра, поутру, встал мужик, вспомнил о вчерашнем и жаль ему стало быка, и думает: «Дай-ка пойду на хитрость: возьму худую веревку и привяжу к лесине». Как вздумал, так и сделал: пошел к озеру, привязал веревку за лесину и пошел осматривать свои ловушки. Рыбы попало очень много. Выходит из озера черт и говорит: «Вот тебе рыба, а где же бык?» — «Быка я привязал к лесине». Пришли к дереву, за дерево одна веревка привязана; мужик и говорит: «Эх, брат, бык-то оторвался!» — «Ладно, делать нечего, смотри — приведи завтра!»
Мужик обрадовался, снес рыбу домой и назавтра опять пошел на озеро, опять привязал худой обрывок веревки за дерево и пошел смотреть ловушки.
Увидел, что рыбы много, обрадовался, выбрал ее и пошел было домой, а черт выходит из озера и просит быка. Мужик: «Бык опять оторвался!» Говорит черт мужику: «Смотри, мужик, не обманывай, приведи суленого быка, а не то тебе худо от меня будет!»
Приходит мужик на третий день и видит медведя на другом берегу озера, в воду входит. А тут черт выскакивает из озера и требует быка. Догадался мужик и говорит: «Быка-то я привел, да он опять оторвался: видишь, вон плывет по озеру, хватай его скорей!» Черт бросился к медведю, схватил его, а одолеть не может. Выскочил из озера другой черт, и вдвоем медведя бьют. Убили, черт подходит к мужику и говорит: «Ну, брат, какой у тебя бык-то! Я один и справиться с ним не смог; если бы не пришел на помощь дедко, он меня уходил бы! Да он и дедушку моего так копытом стегнул, что чуть глаз не выстегнул!»
Так мужик и не отдал черту быка.
Дожил один мужик до того, что есть нечего, продать некого и заработка нет. Вот он и говорит жене: «Хозяйка! Я пойду в Воронцово к богачу, узнаю, где у него скот, и украду порося. Зарежем, и хватит мяса до нови!»[17] — «Иди, — отвечает жена, — да смотри не попадись!»
Свечерело. Идет мужик, нагоняет его другой мужик и спрашивает: «Куда ты идешь?» — «А тебе что за дело?» — «Ну, да я и так знаю! — говорит попутчик. — Ты хочешь в Воронцове у богача украсть порося! Только не украдешь, а еще в острог попадешь. Но услужи мне, а я тебе порося на двор пригоню». — «Ладно». — «Когда придешь к богачу, я за тобой проскочу на печку. Сядут ужинать и тебя посадят. И вот когда у хозяина внук чихнет за столом, ты не говори: „Будь здоров!“ Домашние тоже не скажут, и если ты не скажешь, то он будет мой. Он уж и так наполовину мой». — «Идет», — говорит мужик, а сам думает: «Вот принесла нелегкая попутчика! Ну, да ладно».
Приходят они в Воронцово прямо к богачу в дом, а у того ужин. Мужик вошел и говорит: «Здорово, хозяева! Хлеб да соль!» — «Просим милости! Садись, Ефрем, с нами ужинать!» А у Ефрема с голодухи в животе так и сосет. Поблагодарил он хозяев, оглянулся на попутчика, а того нет: видно, уж успел заскочить на печь.
Сел мужик за стол, ужинает. Вдруг внучок, лет трех, чихнул. «Будь здоров, душенька!» — говорит Ефрем. «Быча!» — прошептало с печи. Ребенок вдругорядь: «Чих!» Мужик опять: «Будь здоров, душенька!» — «Быча!» — громче донеслось с печи. Ребенок в третий раз: «Чих!» А мужик опять свое. «Быча!» — закричал кто-то на печи да в дверь, и дверь настежь оставил. «Что за быча у нас завелась», — спрашивают в страхе хозяева. А мужик: «Я, — говорит, — знаю». И тут рассказал им все.
Поутру старик велел сыну запрячь лошадь, навалить на воз мешок муки и свезти мужику. Да еще дал ему десять рублей.
Жил-был мужик, все по чужим людям в работниках жил. Пришел однажды к барину, а барин послал его сетями рыбу на озеро ловить; он же никогда не делал того, что хозяин приказывал, а только, что на ум придет.
Пришел он к озеру, бросил сети на берег, сел, попил, выспался и принялся яму рыть, вырыл яму глубокую; потом надрал липовой коры и замочил в озере; ходит по берегу, ждет, когда кора вымокнет, чтобы наделать лыка. Ходил, ходил — поймал двух зайцев, накрыл их сетью. А в яму попал медведь.
Вымокла кора, он нарвал лыка и вьет веревки.
Выбегает из озера чертенок и говорит ему: «Что ты, дядюшка, делаешь?» — «А вот веревки вью, хочу все озеро сморщить и вас всех, чертей, скорчить!»
Чертенок сейчас же в озеро, а через некоторое время вышел оттуда и говорит: «Дедушка мне приказал с тобой потягаться: если ты меня обгонишь, то и морщи озеро, а если я тебя обгоню, то прочь уходи от озера!» — «Эка невидаль, — говорит мужик, — с тобой бегать: ты пробеги с моим меньшим братишкой, и тот тебя обгонит, а со мной и тягаться нечего!»
Взял мужик одного зайца, держит в руках и говорит: «Ну, беги!»
Чертенок побежал, а мужик пустил зайца — недолго его и видел чертенок: заяц в лес, а чертенок бежит кругом озера; прибежал чертенок, а мужик другого зайца в руках держит: «Ну, где же тебе тягаться с моим братом, он давно прибежал, видишь — уж отдыхает!»
Черт в озеро, а мужик поспал и опять веревки вьет.
Снова выходит из озера чертенок и говорит: «Бегаешь ты, дядюшка, лучше, а давай поборемся — кто кого поборет!» — «Эко диво — бороться! Мой средний брат — тот тебя поборет, а где же тебе со мной тягаться! Поди — он в яме».
Спустился чертенок в яму, а медведь захватил так чертенка, что тот еле живой в озеро нырнул.
В третий раз выходит чертенок из озера и говорит: «Вот, дядюшка, я принес палицу, давай тягаться, кто палицу выше бросит; если ты выше меня бросишь, то и морщи нас!» Мужик попробовал поднять палицу: палица была тяжела — куда бросать, когда и поднять не может! «Ну что ж, бросай; я смотреть буду, высоко ли улетит!»
Бросил чертенок палицу, высоко палица улетела и упала назад и завязла глубоко в землю, одна ручка видна. «А высоко, брат, ты бросил, а все-таки посмотрим, кто выше бросит!» — «Ну, давай, дядя, тащи палицу!» — «Сам завязил, сам и тащи, я после, буде придется, вытащу!»
Вытащил чертенок палицу, мужик держится за ручку палицы и пошевелить ее не может. «Что же ты думаешь? Бросай», — говорит чертенок. «Не торопись, — говорит мужик, — я вот подожду то облако; пусть нанесет его поближе, я швырну палицу на облако, она там и останется!» — «Нет, нет, не бросай палицы на облако, палица дедушке нужна, он без палицы никуда не ходит и мне велел сейчас же ее принести!» — «Ну, как хочешь, — говорит работник, — велишь — брошу, не велишь — твое дело!»
Чертенок схватил палицу — и в озеро. Мужик опять вьет веревки; выбегает из озера чертенок и говорит: «Что хочешь бери, только от озера уйди и нас не морщи!» — «Да что с вас, чертей, возьмешь, как у вас, кроме золота, ничего нет! Наносите мне один колпак золота, да и будет с вас».
Чертенок согласился и ушел в озеро, а мужик отпустил медведя, яму прикрыл хворостом, прорезал в колпаке дыру и приладил колпак над ямой. И вот стали ночью черти носить в колпак золото: высыпят золото, а оно через дыру в яму; пока полную яму не наносили, в колпаке не было золота; наконец, и колпак наполнился.
Снес мужик сети барину и отказался от работы; купил он четырех лошадей, и на них увез четыре воза золота.
И стал мужик жить да поживать, лихо избывать.
Вот раз вытолкали кузнеца из кабака: «Иди, чертяка страхолютый!»
Пошел кузнец по улице, идет и думает: «Хоть я не черт, а со всем удовольствием согласен быть чертом и в аду жить. А вот пусть черт на моем месте поживет. Узнает, как мы-то живем».
А черт — известно, черт! О нем скажешь, а он тут как тут. Услыхал, как кузнец чертыхается, заинтересовался, думает: «Постой, друг, ты, видать, не знаешь моего житья, вот я поведу тебя в ад, будешь помнить».
Подходит черт к кузнецу и говорит: «Здорово, кузнец! Я тебя давно хотел видеть». — «А ты кто такой?» — спрашивает кузнец. Черт покрутил хвостиком, подмигнул глазком и говорит: «Не узнаешь, что ли? Ты ж со мной меняться хотел. Вот я сам черт и есть».
Кузнецу что — черт так черт! Не любил кузнец словами долго распускаться и говорит: «Давай меняться: я к тебе пойду, в ад то есть, а ты ко мне, в кричню. У тебя лучше». Черт говорит: «Ты в аду не бывал, смерти не видал, потому так и говоришь».
Одно слово: черт свое, кузнец свое.
Тут черт осерчал на кузнеца и поволок его в ад показывать мучеников да грешников, которые в котлах смоляных варятся.
Пришли в ад. Черт повел кузнеца по геенне огненной, показывает ему все, сам думает, что кузнец устрашится и назад вернется, а кузнец идет, ему хоть бы что, как дома чувствует себя. «Кому ад, а мне — рай», — говорит.
Ходили, ходили, черт и спрашивает кузнеца: «Ну как, страшно? Видишь грешников, как они живут — в котлах смоляных кипят!» Тут кузнец осерчал да говорит черту: «Иди ты к своей матери, не морочь мне голову! Пойдем, я тебе покажу ад — дело верное, а то напрасно тратим время, толку нет пика к ого!»
Потащил кузнец черта к кричне. Вот приходят. Идут по кричне, а в ней ночь черная от пыли да от сажи, сто горнов горят, четыреста молотов стучат. Рабочие ходят, рожи у них, как полагается, — нет кожи на роже.
Кузнец идет впереди, черт позади. Тут начали сажать крицу и мастеру на лопате подавать: у черта искры посыпались из глаз, уж и дышать не может. И случилась беда: увидал кузнеца хозяин и закричал: «Ты что, черт, расхаживаешь без дела? Морду твою побью!» А черт испугался, спрашивает кузнеца: «Что он тут делает? А?» — «Морды всем бить хочет и тебе побьет», — сказал кузнец, а сам хотел взглянуть на черта. Только покосил через плечо глаз, а черт уж повернулся уходить. «Куда ты, черт? Это еще не все — ты хоть погляди, как хозяин с нами расправляться будет! Научись, — говорит, — с грешниками в аду обращаться!» — «Нет», — сказал черт, крутнул хвостиком, и только его и видели.
Стоял солдат на часах, и захотелось ему на родине побывать. «Хоть бы, — говорит, — черт меня домой снес!»
А он тут как тут. «Ты, — говорит, — меня звал?» — «Звал». — «Изволь, — говорит, — только давай в обмен душу!» — «А как же я службу брошу, как с поста сойду?» — «Да я за тебя постою!»
И решили так, что солдат год на родине проживет, а черт все это время прослужит на службе. «Ну, снимай мундир!» Солдат мундир снял и не успел опомниться, как дома очутился.
А черт на часах стоит. Подходит генерал и видит, что все у него по форме, одно не так: не крест-накрест ремни на груди, а все на одном плече: «Это что?!»
Черт и так и сяк — не может надеть. Генерал его в зубы, а после — порку. И пороли черта каждый день. Так — хороший солдат, а ремни все на одном плече. «Что с этим солдатом, — говорит начальство, — сделалось? Никуда теперь не годится, а прежде все бывало в исправности».
И пороли черта весь год. Наконец, приходит солдат сменять черта. А он и про душу забыл: как завидел, все с себя долой. «Ну вас, — говорит, — с вашей службой солдатской! Как это вы терпите?»
И убежал.
В старые годы, когда и черти не прочь были учиться по-солдатски: маршировать и ружьем выкидывать, был-жил в Питере солдат — смелый да бойкий! Служил он ни хорошо, ни худо, на дело не напрашивался, от безделья не отказывался.
Вот досталось ему однажды стоять на часах и, как нарочно, в самую полночь. Пошел он перекрестясь и сменил товарища; стоит себе да от нечего делать выкидывает ружьем на караул. Глядь, идет к нему нечистый; солдат не сробел, а хотя б и струсил, так что ж делать? От черта не в воду! «Здорово, служба!» — говорит черт. «Здравия желаю!» — «Поучи, пожалуйста, меня на караул выкидывать; долго приглядываюсь, а никак понять не смогу». — «Прямой ты черт! — сказал солдат. — Да где же тебе понять-то? Я вот десять лет служу и нашивку имею, а все еще учусь; уж и колотушек перенес не одну тысячу! А ты хочешь одной наглядною взять. Нет, брат, уж это больно скоро, да и дешево!» — «Поучи, служивый!» — «Пожалуй; только за что сам купил, за то и тебе продам».
Поставил солдат черта во фрунт и для почину как свистнет его во всю мочь прикладом по затылку, ажно пошатнулся нечистый. «А! Так ты еще нагибаешься во фрунте!» — и давай его лупить по чем попало; отсчитал ударов десять и видит, что черт только ножками подергивает, а кричать совсем перестал… «Ну, — говорит, — ступай теперь! На первый раз довольно будет. Хоть мне и жаль тебя, да что делать? Без того нельзя. Сам ведаешь, служба всего выше, а во фрунте, брат, нету родни!»
Тошнехонек пришелся черту первый урок; но солдат говорит, что без муки не бывает науки; стало быть, так надо: ему лучше знать! Поблагодарил черт за ученье, дал солдату десять золотых и ушел. «Эка! — думает солдат. — Жалко, что мало бил! То ли дело, кабы разов двадцать ударил: глядишь, он бы двадцать золотых дал!»
Ровно через неделю досталось солдату опять стоять на часах и на том же самом месте. Стоит он, выкидывает ружьем разные приемы, а на уме держит: «Ну, коли теперь явится нечистый, уж я свое наверстаю!» В полночь, откуда ни взялся, приходит нечистый. «Здравствуй, служба!» — «Здорово, брат! Зачем пришел?» — «Как зачем? Учиться». — «То-то и есть! А то хотел сразу все захватить! Нет, дружище! Становись во фрунт! — командует солдат. — Грудь вперед, брюхо подбери, глаза в начальство уставь!»
Долго возился он с чертом, много надавал ему тузанов и колотушек и таки выучил нечистого делать ружьем: и на плечо, и к ноге, и на караул. «Ну, — говорит, — теперь ты хоть к самому сатане в ординарцы, так и то не ударишь лицом в грязь! Только разве в том маленькая фальшь будет, что хвост у тебя назади велик. Ну-ка, повернись налево кругом!» Нечистый повернулся, а солдат вынул из кармана шейный крестик да потихоньку и нацепил на черта.
Как запрыгает черт, как закричит благим матом! «А что, разве это вам, чертям, не по нутру?» — спрашивает солдат. Черт видит, что впросак попался, давай сулить солдату и серебра, и золота, и всякого богатства. Солдат не прочь иметь деньги и велел притащить ни мало ни много — целый воз. В минуту все было готово: черт притащил целый ворох денег, солдат спрятал их в овраге и закрестил: «А то, — говорит, — вы, бесовская сила, нашего брата православного только обманываете, вместо золота уголье насыпаете!» — «Что ж, служивый! — молит бес — Отпусти меня, сними свой крестик». — «Нет, брат, погоди! Деньги деньгами, а ты сослужи мне и другую службу. Вот уж десять лет как не был я дома, а там у меня жена и детки остались; смерть хочется побывать на родине да на своих посмотреть. Свози-ка меня домой; я, брат, не из дальних — из Иркутской губернии. Как свозишь, тогда и крест сниму!»
Черт поморщился-поморщился и согласился. На другой день пошел солдат к начальству; отпросился на два дня погулять (а были тогда праздники) и сейчас же к нечистому; уселся на него верхом и крепко-крепко ухватился за рога. Черт как свистнет, как понесется — словно молния! Солдат только посматривает, как мелькают перед ним города и села: «Ай да молодец! Люблю за прыть!» И не успел еще проговорить всего, глядь — уж и приехал. Слез солдат с черта: «Спасибо, — говорит, — вот удружил, так удружил! Ступай теперь куда знаешь, а завтра в ночь приходи: назад поедем».
Прогостил, пропировал солдат целых два дня, а к ночи попрощался с родными и воротился на черте в Питер как раз в срок. И ведь как измучил нечистого! Чуть-чуть рог ему не обломал! Снял он с него крест и не успел еще в карман спрятать, глядь — а уж черта нет, и след простыл!
С той самой поры и не видал солдат черта; забрал он бесовские деньги и зажил себе припеваючи.
В одной деревне жил мужик. Женка у него была здоровая, а сам он — тощенький. Однажды просидел он у соседа, она взяла полено и давай колотить его; он вырвался и кругом дома побежал. Она за ним. Он — раз под бревно. Женка пробежала, нс увидела. Он слышит — еще кто-то лежит. Видит — человек лежит. «Кто?» — «Я». — «А ты кто?» — «Черт». — «Я от женки». — «Да и я от женки». — «Что делать будем?» — «Вот мне, — говорит, — женка рог сломала, я домой не пойду». — «Пойдем вместе путешествовать».
Ходят они день, второй, третий, неделю. Хлеба не достали, не работают и не воруют. Голодом плохо жить. Черт говорит: «Ты заделайся лекарем, а я буду ходить к богатым помещикам, царям, графьям, князьям. В утробу заберусь и буду мучить. Они не умрут, а только болеть будут. А ты лечи. Пошепчи чего-нибудь для вида, я и вылезу».
II вот насобирали они денег много. «А теперь пошли домой, женки нас с деньгами примут, — говорит черт. — Но прежде давай деньги делить». — «Нет, я тебе, черт, не дам денег». — «А почему?» — «Я заработал». — «Если б не я, ты б денег не получил». — «Не дам. А если ты полезешь, я тебе последний рог сломаю!»
А чертенок был слабый, малосильный. Заплакал, осердился и ушел. Мужик же вернулся домой и отдал жене все деньги. Она посмотрела — денег много: «Милый мой!»
Лежит на печке мужик, в потолок поплевывает. Такой мужик для бабы хороший стал — только на божницу посадить и богу молиться!
А черт ухитрился и дочке царя в утробу забрался. Дочка молодая, самая любимая. Ходит и плачет: «Ой, папочка, все хуже и хуже!» Все доктора лечили — не могут вылечить. Один говорит: «Ваше царское величество, вот в такой-то деревне мужичок-лекарь хороший!» Царь и говорит: «Ой, и верно, я и забыл! Давай запрягай тройку».
Приехали к мужику гонцы: «Ну, мужик, собирайся, поехали к царю дочку лечить». — «Что ты, что вы! Я не знаю, я темный мужик, не могу я!» А сам догадался, что это черт.
Привезли его все-таки к царю. «Вот вылечи дочку. Я заплачу». — «Ой, что вы, я ничего не знаю, я — деревенский человек!» — «Что такое? Графьев лечил, генералов, а мою дочку не хочешь! Даю трехдневный срок!»
Он задрожал, заплакал, шепчет: «Черт, выйди, я тебе половину денег отдам!» — «Нет, не выйду!» — «Черт, выйди, все деньги отдам и три года на тебя работать буду!» — «Нет, не выйду!»
Остается до сроку два часа. Пришел царь: «Ну как, доченька?» — «Еще хуже!»
Мужик сел и ревет. Плакал, плакал, да как заорет во всю глотку: «Ой, черт, женка твоя идет!»
Как черт выскочит да в окно — косяк выломал!
И убежал.
Вот как женок боялись!
Муж с женой года четыре жил, двоих детей нажил. Но до того жена злая была, каждый день мужа била. Думал-думал муж: «Вот правда пословица: жениться не напасть, да как бы женатому не пропасть! Дай я ее утоплю в речке, в Антошкиной Крути». Вот он и говорит: «Баба, пойдем на речку рыбу ловить!» Как она зашумит на него: «Ах ты, такой-сякой! Люди покос косят, а ты рыбу ловить! Да знаешь ли пословицу: иметь ружье да удочки, хлеба есть по чуточке! На покос надо идти».
Взял он косу, грабли, кошель с хлебом и пошел на покос. Покос был за речкой. Пробыл там целый день и приходит домой. Жена встречает, ругает: «Ну, много накосил?» Да прямо его бить. «Много накосил. Копен тридцать, в кучу сносил, в скирд сложил да тебе ягодок нарвал».
Она взяла ягоды, ест и хвалит: «Дюже ягоды хороши, где ты их нарвал?» — «Да около речки, где Антошкина Круть, там крутобережье. Ягоды! Обсыпные!» — «Правду говоришь?» — «Правду». — «Ну, пойдем. Если придем да ягод нет, я тебя убью. Распрощаешься с белым светом!» — «Ну, пойдем».
Приходят на Антошкину Круть. Она: «Где?» — «Нагнись к забережью». Она нагнулась, он толкнул, она бултых в воду, только забулькала. «Ну, — говорит, — слава богу, отмучился».
И пошел домой.
Пришел домой, а тут дел!.. Надо коров доить, телка поить, поросенка накормить, наседку с цыплятами загнать. Дети кричат, есть просят. Дел!.. Надо печь, варить. Бедствовал он так с неделю и говорит: «С худом — худо, а без худа еще хуже. Пойду — может, я ее еще поймаю».
Взял палку, вырубил скалку, привязал посредине веревку и пошел.
Пришел к Антошкиной Крути, бросил палку в воду, а веревку в руках держит. Сидит; раз потрогал — легко, другой — легко, третий раз потянул— тяжело: «Эх, должно, попалась!»
И давай тянуть. Там крутобережье, обрыв, он не видит, кого тянет. Глянул, а он черта тащит! «Куда ты, черт?» Хотел его бросить. «Куда тебя, дьявол, несет на белый свет?» А черт говорит: «Мужичок, вытащи меня, пожалуйста, я тебя сделаю богатым-пребогатым. Там какая-то баба окаянная завелась, никак не дает нам, чертям, покою». — «Да это жена моя!»
Он его вытянул. «Ну, как нам быть, как договариваться?» Черт и говорит: «Я сейчас пойду к самому богатому купцу в дом. Буду стучать, греметь. А ты возьмись знахарем быть. Только бери дороже».
Вот черт пошел к купцу, стучит, гремит, покою не дает. Пошел слух, что такой знахарь есть. Приезжает купец и спрашивает: «Умеешь нечистую силу выгонять?» — «Умею. Это у вас домовой в трубе сидит». Купец говорит: «Что хочешь возьми, только выгони!» — «Давай избу-восьмерик. У тебя много в лесу коров, корову дай дойную, а то у меня плохонькая. Уж зубов нет». — «Пожалуйста, возьми!»
Походил, нет ничего! А черт уже убежал к другому богатому-пребогатому. Шумит, гремит, никому покоя не дает. Опять приехал управляющий за мужиком и спрашивает: «Мужичок, можешь нечистую силу выгнать?» — «Могу. Это у вас домовой в трубе сидит. Давайте лошадь с упряжью. А то у меня ни кнута, ни хомута и телега никуда не годится!» — «Ладно», — говорит. Привели ему лошадь, телегу привезли.
А черт уж убежал к графу. «Давай, — говорит, — к самому богатому уйду!»
Приезжает графа управляющий за этим мужиком. «Можешь нечистую силу выгнать, никому покою не дает, стучит, гремит». — «Что же, могу. Дайте мне земли участок, да леску десятины хоть две-три, да деньжонок на первый случай с сотенку».
Все ему дали. Черт как увидел мужика, убежал, да к царю. Приходят за ним и от царя. А мужик думает: «Как быть? Уговор с чертом был только до трех раз!»
Порвал мужик шубу на клочки, краски навел на лицо, на руки, течет везде. Только к воротам подходит, а черт спрашивает: «Ты зачем идешь? Уговор был до трех раз!» А мужик говорит: «Друг мой милый, мне тебя жалко. Жена моя пришла, вот что со мной сделала. Тебя ищет!»
Черт испугался, побежал и бултых в Антошкину Круть!
А мужик и сейчас с детьми живет. Всех выучил. Живет-поживает, никогда горя не знает.
Я недавно у него была, квас с мятой пила. Он еще приглашал заходить, кваску попить.
На одной реке лес сплавляли: плоты составляли и вниз по реке гнали.
Вот плывет мужик на плоту и в гармонь играет. И так хорошо играет! Чертенок вынырнул из воды и на плот забрался. Подбирается к нему: «Ой, дяденька! Ты так хорошо играешь! Научи меня!» Мужик смотрит: пальцы у него здоровые, как крюки. «Как же тебя учить? Ты гармонь мне разломаешь! У тебя пальцы-то видишь какие. Давай сначала тебе пальцы расправлю». — «А как?» — «Я научу как». Чертенок спрашивает: «А как тебя, дяденька, звать?» — «Ясам». — «Ну, давай учи!»
Мужик дерево расколол, клин вбил: «Клади руки сюда, в дерево!» Чертенок руки всунул, а мужик клин-то выбил, дерево сжалось, чертенок туда-сюда, взвыл, а руки вытащить не может. Мужик же бревно с чертенком отвязал от плота, и поплыл чертенок один.
Вот плывет он, хочет нырнуть, а дерево-то не пускает на дно. И орет, и орет… Тогда самый старший черт вынырнул и говорит: «Да кто тебя так?» — «Да Ясам!» — «А, сам, не черт ведь! И плавай ты тут тогда… Я тебя не могу взять на дно — дерево не пускает. Коли его сам!»
Так и остался черт плавать. Не знаю уж, куда его унесло… Больше никто его не видел.
Жил-был старик со старухой, у них не было дров. Старуха и посылает его за дровами. Вот он и поехал. Нарубил дров, нашел одно бревно в лесу, начал его колоть, возился, возился, никак не может расколоть. «Ах, черт возьми», — говорит. Только он сказал, выскочил чертенок: «На что ты меня, дедушка, зовешь?» — «Вот, — говорит, — надо расколоть дерево». — «Ты бы, дедушка, клин вбил!» Тот вбил клин, стал раскалывать, а чертенок взял руками клин, у него руки и придавило. «Отпусти меня, я, — говорит, — дам тебе ружье-самострел: какая бы ни была птица, всякую застрелишь». — «Мало», — говорит старик. «Дудку, — говорит, — еще дам: как свистнешь, все плясать будут».
Вот свистнул чертенок, на его свист явился другой. Он велел ему принести дудку и ружье. Чертенок принес, мужик взял и давай играть на дудке: чертенок весь заскакал, руки ему до крови изодрало. «Дедушка, пусти, пожалуйста!» Мужик отпустил его.
Поехал мужик домой с дудкой и с ружьем. Видит птичку, он выстрелил, птичка упала в репейник. А у репейника шел дьяк, он и говорит ему: «Достань-ка птичку из репейника». Только дьяк зашел в репейник, он заиграл в дудку: дьяк заплясал, весь репьем искололся, плачет да скачет. Однако старик сжалился, бросил играть.
Дьяк ушел и стал жаловаться. Старика присудили повесить на виселице, схватили его и повели вешать, а он дудку с собой носит. Привели его на поле, стали вешать. Он вынул дудку и давай играть: все стали плясать, он их измучил; до того плясали, что от устали попадали наземь.
Царь за это его и простил.
Был-жил мужик, у него было три сына. Жил он богато, собрал два котла денег — один закопал в овине, другой в воротах. Вот помер этот мужик, а про деньги никому не сказал.
Однажды был на деревне праздник; шел скрипач на гулянку и вдруг провалился сквозь землю; провалился и попал в ад, прямо в то место, где богатый мужик мучился. «Здравствуй, знакомый!» — говорит скрипач. Отвечает ему мужик: «Ты неладно попал сюда! Здесь ад, и я в аду сижу». — «За что же ты, дядя, сюда угодил?» — «За деньги! Было у меня денег много, нищим не давал, два котла в землю закопал. Вот сейчас станут меня мучить, палками бить, когтями терзать». — «Как же мне-то быть? Пожалуй, и меня замучают!» — «А ты поди сядь за трубой на печке да три года не ешь — так уцелеешь!»
Скрипач спрятался за трубой; пришли ненаши[18], стали богатого мужика бить да приговаривать: «Вот тебе, богач! Тьму денег накопил, а спрятать не сумел; туда закопал их, что нам сторожить невмоготу! В воротах бесперечь[19] ездят, лошади нам головы подковами поразбивали, а в овине цепами нас молотят!»
Только ушли ненаши, мужик и говорит скрипачу: «Если выйдешь отсюда, скажи детям, чтобы они взяли деньги: один котел у ворот закопан, а другой — в овине, и чтобы роздали их на нищую братию».
Потом еще набежала целая толпа ненаших, и спрашивают у богатого мужика: «Что у тебя русским духом пахнет?» Мужик говорит: «Это вы по Руси ходили, русского духу набрались!» — «Как бы не так!»
Стали искать, нашли скрипача и закричали: «Ха-ха-ха, скрипач здесь!» Стащили его с печки и заставили играть на скрипке.
Он три года играл, а ему за три дня показалось; уморился и говорит: «Что за диво! Бывало, играл я — в один вечер все струны изорву, а теперь третий день играю — и все целы. Господи благослови!» Только вымолвил — все струны и лопнули. «Ну, братцы, — говорит скрипач, — сами видите: струны лопнули, не на чем играть!» — «Постой, — сказал один черт, — у меня есть две связки струн, я тебе принесу».
Сбегал и принес; скрипач взял струны, потянул и опять только вымолвил: «Господи, благослови!» — обе связки лопнули. «Нет, братцы, ваши струны мне не годятся; у меня свои дома есть, дайте схожу!» Ненаши его не пускают: «Ты уйдешь!» — говорят. «Если вы не верите, то пошлите со мной кого-нибудь в провожатых».
Ненаши выбрали одного и послали со скрипачом.
Скрипач пришел в деревню; слышит, в крайней избе свадьбу справляют. «Пойдем на свадьбу!» — «Пойдем!»
Вошли в избу; тут все скрипача узнали, спрашивают: «Где это ты, братец, три года пропадал?» — «На том свете был!»
Посидели, погуляли, ненаш зовет скрипача: «Пора идти!» А тот: «Погоди еще немножко, дай мне на скрипке поиграть, молодых повеселить».
До тех пор просидели, пока петухи запели; тут ненаш пропал, а скрипач стал говорить сыновьям богатого мужика: «Ваш батюшка приказал вам взять деньги: один котел у ворот зарыт, а другой — в овине и велел все эти деньги нищим раздать».
Они откопали оба котла, стали раздавать деньги нищей братии: чем больше их раздают, тем больше их прибавляется.
Вывезли эти котлы на перекресток: кто ни едет мимо, всякий берет оттуда, сколько рукой захватит, а деньги всё не убывают.
Подали челобитную государю: в некоторый город шла дорога в объезд — верст пятьдесят будет, а если прямо проложить, то всего пять верст, и приказал государь выстроить прямоезжий мост.
И выстроили мост на пять верст, и на то дело оба котла и опорожнили.
Собирались раньше молодцы на пиры, на братчину. Пили пиво и бражку. Выпьют — начнут хвалиться, а потом и спорить. И поспорили однажды, что не отыщется смельчак, который сходил бы в полночь в баню и принес с каменки камешек. А баня та стояла на краю деревни, в глухом месте, в раменье[20].
Выискался один парень. «Я, — говорит, — не боюсь ни черта, ни сатаны, ни самого бога. Я принесу камень из бани!»
Ударили по рукам.
Пошел он, горемычный, злосчастный. Открыл баню, протянул было руку, только хотел взять камень, да не тут-то было: кто-то схватил его за руку. Чувствует, рука не мохнатая, гладкая, рука девичья. «Стой, парень, не убегай от меня. Ты должен на мне жениться. Если не возьмешь — под камнем не убережешься и под водой не спасешься!»
Кто она такая в бане ночью? Попробуй, возьми ее! Перепугался парень — прямо не человек. «Вот, — говорит она, — такого-то числа (называет время) приезжай ко мне в баню со свадьбой. И на девяти лошадях!»
Приходит парень к приятелям, приносит камень. А на самом лица нету. Спрашивают его, почему он такой синий, черный. А он и ответить ничего не может. Трясет бедного.
Приходит домой и говорит: «Папа, мама, готовьте свадьбу, я хочу жениться». — «А кого возьмешь?» — спрашивают они. «Потом увидите».
А что он может сказать?
Настал срок. Выезжает парень со свадебным поездом на девяти лошадях. Около бани остановились. Выходит из нее невеста — да вся в золоте! Велела она грузить на лошадей ящики с богатством. Ящики все полные. Все девять подвод нагрузили. Потом велела ехать в церковь.
Повенчались. «Что за банница? — не может понять жених. — Венчается в церкви перед иконами! Ладно это или неладно?»
После венца невеста и говорит: «Поедем теперь к моим отцу, матери». — «Опять, видно, в баню», — думает жених.
Нет, останавливаются около дома, тут же в деревне. А в доме этом родители невесты.
Подошла банница к матери и говорит: «А помнишь, мама, когда я была еще маленькой, ты принесла меня в баню, а мыло-то и забыла. Я еще некрещеная была. Оставила ты меня одну, ушла домой, а черти-то меня забрали и подменили».
Заплакали отец с матерью: «Любимая ты наша!»
И сыграли свадьбу. Все еще живут. В прошлом году я бывал у них в гостях. Хорошо приняли.
Стал у бабки внук жениться, она взяла да на венчальном пороге его прокляла. Как от венца пошли, его черт и взял. Осталась молодуха одна и слезно плачет, посылает свекра искать его. Свекор встал утром и говорит жене: «Спеки колобков с собой». И пошел в лес; в лесу шел, шел — нашел избушку. Зашел, колобок положил на стол, сам за печку сел. И вот идет сын, во скрипку воскрипливает, в балалайку наигрывает. Приходит в избушку, садится на лавку и говорит: «Жаль мне-ка батюшки, жаль мне-ка матушки, — а сам все во скрипку воскрипливает, в балалайку наигрывает, — жаль мне молодой жены: как не жил я — да расстался, как не жил я — да потерялся!»
Отец и выходит из-за печки: «Ой, сын ты мой любезный! Пойдем со мной домой!» — «Нет, — говорит, — батюшка, нельзя никак!» И сын пошел, отец вслед: «Я от тебя не отстану: куда ты, туда и я». Приходят они к норе. Сын с отцом простился, в ноги поклонился да в эту нору и пал. А отец постоял, постоял и не смел пасть в нору и пошел, слезно плача, домой.
Приходит домой, сноха спрашивает: «Что, видел ли ты сына?» — «Видел, — говорит, — да взять не взял!» Она говорит: «Я, батюшка, завтра пойду: куда он, туда и я. Я не отстану от него!» — «Нет, отстанешь!» — «Нет, не отстану!»
Испекла она колобки и пошла по той дороге, которую свекор указал. Приходит к избушке, колобки положила на стол, а сама за печку села. И идет сын опять, во скрипку воскрипливает, в балалайку наигрывает: «Жаль мне-ка батюшки, жаль мне-ка матушки, жаль мне молодой жены, как не жил я — расстался, как не жил я — потерялся!»
Женка и выходит из-за печки и с ним здоровается: «Ну, муж мой возлюбленный: куда ты, туда и я! Я от тебя не отстану теперь». — «Будет, — говорит, — отстанешь!» — «Нет, не отстану». И приходят они к норе, и расстаются они слезно тут, он говорит: «Прощай, тебе меня больше не увидеть!» Она: «Куда ты, туда и я!» — «Нет, ты, сделай милость, не ходи за мной!» — «Нет, я пойду, ни за что не отстану!»
И он пал, она постояла, постояла, да и пала в эту нору за ним. «Все равно, — говорит, — где он, там и я: одна жизнь!» Пала и видит: дорога, дом, а он уж к дому подходит. Увидел ее: «Ой, погибли мы теперь с тобой! Из-за меня свадьба играется, черти дочку за меня выдают».
Заходят они в дом, старик сидит — страсть поглядеть! «Это ты кого привел?» — «Это женка моя!» Она этому старику в ноги, а он ее бил, ломал, лягал, щипал… Потом как наступил на нее ногой, она и закричала худым голосом. Он совсем рассердился. «Стащите обоих, — говорит, — к дому, откуда взяли их! Чтобы духом их не пахло!»
Их и потащили, и притащили ночью, о крыльцо хряснули — только хоромы задрожали!
И стали они жить да быть и добра наживать, лихо избывать.
Жил-был старик, да такой горький пьяница, что и сказать нельзя. Вот забрался он как-то в кабак, упился зелена вина и поплелся во хмелю домой, а путь-то лежал через реку; подошел к реке, не стал долго думать, скинул с себя сапоги, повесил на шею и побрел по воде; только дошел до середины — споткнулся о камень, упал в воду, да и поминай как звали.
Остался у него сын Петруша. Видит Петруша, что отец пропал без вести, потужил, поплакал, отслужил за упокой души панихиду и принялся хозяйничать. Раз в воскресный день пошел он в церковь богу молиться. Идет себе по дороге, а впереди его тащится баба: шла-шла, спотыкнулась о камешек и заругалась: «Кой черт тебя под ноги сует!»
Петруша услыхал такие речи и говорит: «Здорово, тетка! Куда путь держишь?» — «В церковь, родимый, богу молиться». — «Как же тебе не грешно, идешь в церковь богу молиться, а поминаешь нечистого! Сама спотыкнулась, да на черта сваливаешь…»
Ну, отслушал он обедню и пошел домой; шел- шел, и вдруг откуда ни возьмись — стал перед ним молодец, поклонился и говорит: «Спасибо тебе, Петруша, на добром слове!» — «Кто ты таков и за что благодарствуешь?» — спрашивает Петруша. «Я — дьявол; а тебя благодарствую за то, что как спотыкнулась баба да облаяла меня понапрасну, так ты замолвил за меня доброе слово».
И начал просить: «Побывай, Петруша, ко мне в гости; я тебя во как награжу! И серебром, златом — всем наделю!» — «Хорошо, — говорит Петруша, — побываю». Дьявол рассказал ему про дорогу и пропал в одну минуту, а Петруша воротился домой.
На другой день собрался Петруша в гости к дьяволу; шел, шел, целых три дня шел и пришел в большой лес, дремучий да темный — и неба не видать!
А в том лесу стоял богатый дворец.
Вот он вошел во дворец, и увидела его красная девица — выкрадена была нечистыми из одного села; увидела его и спрашивает: «Зачем пожаловал сюда, добрый молодец? Здесь черти живут, они тебя в клочки разорвут».
Петруша рассказал ей, как и зачем попал в этот дворец. «Ну смотри же, — говорит ему красная девица, — станет давать тебе дьявол золото и серебро, ты ничего не бери, а проси, чтоб подарил тебе того самого ледящего коня, на котором нечистые дрова и воду возят. Этот конь — твой отец; как шел он из кабака пьяный да упал в воду, черти тотчас подхватили его, сделали своей лошадью да возят теперь на. нем дрова и воду!»
Тут пришел тот самый молодец, что звал Петрушу в гости, и принялся угощать его всякими напитками и наедками.
Пришло время отправляться Петруше домой. «Пойдем, — сказал ему дьявол, — я наделю тебя деньгами и славною лошадью, живо до дома доедешь!» — «Ничего мне не нужно, — отвечает Петруша, — а коли хочешь дарить, подари ту ледящую клячонку, на которой у вас дрова и воду возят». — «Куда тебе эта кляча! Скоро ли на ней до дому доберешься, она того и смотри околеет!» — «Все равно подари; кроме нее, другой не возьму!»
Отдал ему дьявол худую клячонку. Петруша взял и повел ее за узду. Только за ворота, а навстречу ему красная девица: «Что, достал лошадь?» — «Достал!» — «Ну, добрый молодец, как придешь под свою деревню, сними с себя крест, очерти кругом этой лошади три раза и повесь ей крест на шею».
Петруша поклонился и отправился в путь; пришел под свою деревню и сделал все, что научила его девица: снял с себя медный крест, очертил кругом лошади три раза и повесил ей крест на шею. И вдруг лошади не стало, а на месте ее перед Петрушей стоял родной отец.
Посмотрел сын на отца, залился горючими слезами и повел его в свою избу; старик три дня жил без говору, языком не владел.
Ну, после стали они себе жить во всяком добре и счастии. Старик совсем позабыл про пьянство и до самого последнего дня ни капли вина не пил.
Едет дорогою горшечник, навстречу ему прохожий. «Найми, — говорит, — меня в работники!» — «Да умеешь ли ты горшки делать?» — «Еще как умею-то!»
Вот порядились, ударили по рукам и поехали вместе. Приезжают домой, работник и говорит: «Ну, хозяин, приготовь сорок возов глины, завтра я за работу примусь!»
Хозяин приготовил сорок возов глины; а работник-то был — сам нечистый, и наказывает ой горшечнику: «Я стану по ночам работать, а ты ко мне в сарай не ходи!» — «Отчего так?» — «Ну да уж так! Придешь — беды наживешь!»
Наступила темная ночь; как раз в двенадцать часов закричал нечистый громким голосом, и собралось к нему чертенят видимо-невидимо, начали горшки лепить, пошел гром, стук, хохот по всему двору. Хозяин не вытерпел: «Дай пойду — посмотрю!»
Приходит к сараю, заглянул в щелочку — сидят черти на корточках да горшки лепят; только один хромой не работает, по сторонам смотрит; увидал хозяина, схватил ком глины да как пустит — и попал ему прямо в глаз! Окривел хозяин на один глаз и вернулся в избу, а в сарае гам да хохот пуще прежнего!
Наутро говорит работник: «Эй, хозяин! Ступай горшки считать, сколько за одну ночь наработано». Хозяин сосчитал — сорок тысяч наработано. «Ну, теперь готовь мне десять сажен дров; в эту ночь стану обжигать горшки».
Ровно в полночь опять закричал нечистый громким голосом; сбежались к нему со всех концов чертенята, перебили все горшки, покидали черепье в печь и давай обжигать. А хозяин закрестил щелочку и смотрит. «Ну, — думает, — пропала работа!»
На другой день зовет его работник: «Погляди, хорошо ли сделал?»
Хозяин приходит смотреть: все сорок тысяч горшков стоят целы, один одного лучше!
На третью ночь созвал нечистый чертенят, раскрасил горшки разными цветами и все горшки до последнего на один воз уклал.
Дождался хозяин базарного дня и повез горшки в город на продажу, а нечистый приказал своим чертенятам бегать по всем домам, по всем улицам да народ скликать — горшки покупать. Сейчас повалил народ на базар: обступили со всех сторон горшечника и в полчаса весь товар разобрали.
Приехал мужик домой и полон мешок денег привез. «Ну, — говорит ему нечистый, — давай барыши делить».
Поделили пополам. Черт взял свою часть, распрощался с хозяином и пропал.
Через неделю поехал мужик с горшками в город; сколько ни стоял он на базаре, никто не покупает; все обходят его мимо да еще всячески ругают: «Знаем мы твои горшки, старый хрен! С виду казисты, а нальешь воды — сейчас и развалятся! Нет, брат, теперь не надуешь».
Перестали брать у него горшки; совсем обеднел мужик, запил с горя и стал по кабакам валяться.
Однажды вышел водяной на берег драться с лешим. Одолел он дядюшку[21] и повесил на дереве. Дядюшка висит на березе, качается. А тут один крестьянин шел, Кузьмой звать. Дядюшка как взмолится ему: «Освободи, — говорит, — голубь, из петли, что хочешь сделаю для тебя!» Кузьма пожалел, вынул его из петли. «Я, — говорит леший, — не дам тебе денег, потому куда тебе их! Сыт, обут, работаешь хорошо. Я лучше за тебя в солдаты пойду!» Кузьма говорит: «Ладно, да только ты обманешь меня, пожалуй!» — «Нет, почто обманывать? Ты мне удружил, и я тебе тоже удружу». Хлопнули по рукам, зипунами поменялись. Кузьма домой пошел.
Вот слышно, царь набор собирает, на войну хочет идти. Дядюшка за Кузьму в ратники и пошел, а ему наказывает: «Сходи, — говорит, — ты, Кузьма, в деревню ко мне, проведай родных моих, у меня там отец, мать остались. Ты им поклон скажи, да скажи еще, что я на царской службе теперь, через двенадцать лет домой буду».
Кузьма пошел. Только он прямо-то в ту деревню не пошел, а зашел сперва в кабак и попировал на радостях. Пьет день, другой, шесть дней прошло. «Нет, — говорит, — теперь будет, нужно идти в гости». И пошел к лешему в деревню. А тот ему допрежь все рассказал, как идти. «Ты поди, — говорит, — все на выход, все на выход[22]. Дойдешь до перекрестка, влево сверни и ступай тут задом наперед. Увидишь деревню, девять домов, все каменные строения. Ну и спроси, где мой отец; так и спроси: где, мол, тут найти Ивана Иваныча. Тебе сейчас же укажут; ты и ступай в тот дом. Там увидишь и мать, и отца».
Пошел Кузьма в лес; шел, шел, видит — перекресток. Налево взял, повернулся и задом наперед пошел. Тут деревню увидал, девять домов — все каменные строения. Спросил: «Где тут Иван Иваныч живет?» Ему, вестимо, указали: «Вот, — говорят, — где он живет».
Кузьма в дом взошел, видит — Иван Иваныч сидит за столом. А образов нет никаких, одни шишки еловые торчат. «Вот, — говорит Кузьма, — так и так, сын ваш, черт лесной, за меня охотой в солдаты пошел, а я вам от него поклон принес. Все ли подобру-поздорову живете?» — «Ничего, — говорит, — здоровы; садись с нами, гостем будешь!»
Кузьма сел, обедать начали. Пряниками его, конфетами угощают; водки тоже поднесли. Что хочешь — пей и ешь! Старик говорит Кузьме: «Больно мне здесь скучно без сына-то; гости, Кузьма, у меня!» Кузьма рад, остался. Прожил шесть дней, стал было домой собираться: «Пора и честь знать, не все в гостях сидеть!» Но уговорил его старик остаться еще на шесть дней. А тут и сын старший приходит: он уже всю службу прошел, от царя был отпущен. А Кузьма и не ведает, что уже двенадцать лет прошло! Ему кажется, что двенадцать дней.
Дядюшка ему и говорит: «Собирайся, Кузьма, домой пойдем! Жена у тебя там загулялась, за другого замуж хочет выходить. Завтра и девичник будет». Кузьма закручинился: «Как, — говорит, — это так, жена моя за другого выходит! До чего господь меня, грешного, довел!» Леший говорит ему: «Ты не кручинься, я тому делу помогу. Жена ни за кого не выйдет, у тебя останется. Поедем со мной!» — «Поедем», — говорит.
Дядюшка как свистнет — сейчас же их подняло и понесло ветром по воздуху, выше леса стоячего, ниже облака ходячего. Летели, летели, вдруг Кузьма шапку обронил. «Постой, — говорит, — дядюшка, я шапку обронил, надо поднять!» — «Нет уж, теперь некогда подымать: шапка-то твоя далеко осталась — за пятьсот верст позади нас. Да ничто, заедем в Казань, новую купим!» И вправду заехали, новую купили.
Прилетают в деревню к Кузьме. Леший посылает его в избу: «Поди, — говорит, — один, а мне нельзя: суседко[23], пожалуй, рассердится!» Кузьма вошел, а в избе в переднем углу жена с женихом целуются, а девки песни поют. Только Кузьма и говорит: «Дайте напиться, люди добрые!» Дали ему пива. «Нет, — говорит, — пусть молодка-сударушка, сама невеста, поднесет мне!» Пошла к нему невеста сама: обычай требует. Только подходит ближе к нему, видит, а на руке-то у него перстень обручальный. «Это, — говорит, — мой перстень!» И мужа узнала сейчас же! Взяла его за рученьку, подвела к столу: «Вот, гости дорогие, муж мой, а я ему жена!»
Тут и стали вместе жить. А дядюшка подарил Кузьме еще сто рублей денег.
Однажды мужик пошел в лес дрова рубить, подошел к озеру, сел на берег и нечаянно уронил топор в воду. Сидит он и плачет. Вдруг из воды выходит черт и спрашивает: «Чего, мужик, плачешь?» — «Топор, батюшка, утопил».
Ушел черт в воду и через недолгое время приносит мужику серебряный топор и спрашивает: «Твой топор?» — «Нет, — отвечает мужик, — не мой». Черт снова ушел в воду и снова приносит ему топор — теперь золотой. И спрашивает: «Твой топор?» — «Нет, — отвечает мужик, — не мой».
В третий раз черт вынес мужику его собственный топор. И спрашивает: «Твой топор?» — «Мой, мой!»
Тогда черт подарил мужику все три топора, и пошел мужик домой с радостью.
Пришел он домой и рассказал все мужикам.
Тогда одному богатому мужику тоже захотелось получить золотой и серебряный топоры. Пришел он к озеру, бросил свой топор в воду, сидит и горюет. Выходит из воды черт, спрашивает: «Что ты горюешь?» — «Да топор потопил». Ушел черт, через недолгое время приносит ему серебряный топор и спрашивает: «Твой топор?» — «Мой, мой, чур, мой!» — закричал мужик.
А черт ушел с топором и больше не вышел из воды.
Так богатый мужик и остался без топора.
Отслужил солдат свой законный срок, получил отставку и пошел на родину. Идет путем-дорогою, а навстречу ему нечистый. «Стой, служивый! Куда идешь?» — «Домой иду». — «Что тебе дома! Ведь у тебя ни рода, ни племени. Наймись лучше ко мне в работники; я тебе большое жалованье положу». — «А в чем служба?» — «Служба самая легкая; мне надобно ехать за синие моря к дочери на свадьбу, а есть у меня три сокола; покарауль их до моего приезда».
Солдат согласился. «Без денег, — думает, — плохое житье; хоть у черта, все что-нибудь да заработаю!»
Нечистый привел его в свои палаты, а сам уехал за синие моря.
Вот солдат ходил, ходил по разным комнатам; сделалось ему скучно, и вздумал он пойти в сад; вышел, смотрит — стоит береза. И говорит ему береза человеческим голосом: «Служивый! Сходи в такую-то деревню, скажи тамошнему священнику, чтобы дал тебе то самое, что ему нынче во сне привиделось».
Солдат пошел, куда ему сказано; священник тотчас достал книгу: «Вот тебе — возьми!»
Солдат взял, приходит назад. «Спасибо, добрый человек! — говорит береза. — Теперь становись да читай!»
Начал он читать эту книгу; одну ночь читал — вышла из березы красная девица, красоты неописанной, по самые груди; другую читал — вышла по пояс; третью ночь читал — совсем вышла. Поцеловала его и говорит: «Я — царская дочь; похитил меня нечистый и сделал березою. А три сокола — мои родные братья; хотели они меня выручить, да сами попались!»
Только вымолвила царевна это слово, тотчас прилетели три сокола, ударились о сырую землю и обратились добрыми молодцами. Тут все они собрались и поехали к отцу, к матери и солдата с собой взяли.
Царь и царица обрадовались, щедро наградили солдата, выдали за него замуж царевну и оставили жить при себе.
В старые времена солдат шел со службы домой. Приходит в одно большое селение, а дело было к ночи, просится ночевать, его никто не пускает.
Подходит он к богатому дому, а в нем пируют — свадьба. «Пустите ночевать!» Хозяин было и отказал ему: «У нас, батюшка солдат, свадьба!» — «Так что из этого? Я и на полати лягу». А хозяйка говорит: «Не наш ли сын пришел? (Он у них тоже солдатом был.) Пусти его!»
Солдат заходит в избу, поздоровался со всей компанией-свадьбой. А в переднем углу сидит старый старик. Без него никакая свадьба не игралась: колдун. Солдат разделся и сел на скамеечку под порогом. Хозяин захотел угостить солдата, наливает стакан водки и подает ему. Солдат поздравил молодых и выпил. А колдун поглядел на него свирепо. Подали солдату горячих щей. Он вынул табакерку из кармана и понюхал, чтобы расходилось попуще в голове. Подносят ему и другой стакан вина, он подходит к столу, говорит: «За здравие всех вас, господа, пью!» А колдуну это опять не поглянулось.
Выпил солдат и взял со стола кусочек холодного мяса. Колдун ему говорит: «Зачем, солдат, берешь без спросу моего?» — «А ты хозяин, что ли?» — солдат спрашивает. «Нет, не хозяин». — «Я тебя и не признаю, брат!»
Колдун на это еще пуще рассердился, кричит: «Дайте-ка мне кружку с пивом!» А у солдата в голове расходилось зелено вино… Колдун берет в руки кружку и начинает в нее шептать. «Дайте мне лучинку!» Подают ему лучинку, он крестит пиво крест-накрест. «Ну, солдат, пей от меня угощение!»
Солдат выпил пиво, сам вприсядку плясать пошел. И пошли разговоры за столом: «Вот солдат пойдет на двор говяши грызть мерзлые!» Солдат закричал: «Дайте, дайте пива мне!» Наливают кружку пива, поднесли солдату. Солдат говорит: «А я шептать не стану и ворожить-крестить не умею». Сам отвернулся к порогу и незаметно из табакерки табак высыпал в пиво. Берет со стола вилку и мешает: пиво пеной заходило. «Ну, старик, давай пей! Я вот от тебя выпил, и ты от меня пей!»
Старик выпил полкружки пива, и всем было диво: у старика сделалось в глазах зелено. Солдат говорит: «Не пей по рюмке вино, а помешай да выпей остатки пива!» Старик пьет остатки, а на дне кружки не сладко…
Через сколько-то времени повалился старик на стену. Удивилась вся компания: «Вот сошлись, брат, два колдуна! Солдат, верно, больше знает!»
И потащили колдуна на двор.
Отпросился солдат в отпуск — родину навестить, родителей повидать, и пошел в дорогу. День шел, другой шел, на третий забрел в дремучий лес. Где тут ночевать? Увидал — на опушке две избы стоят, зашел в крайнюю и застал дома одну старуху. «Здравствуй, бабушка!» — «Здравствуй, служивенький!» — «Пусти меня ночь переспать». — «Ступай, только тебе здесь беспокойно будет». — «Что? Али тесно у вас? Это, бабушка, ничего, солдату немного места надо; где-нибудь в уголок прилягу, только бы не на дворе!» — «Не то, служивенький! На грех пришел ты…» — «На какой грех?» — «А вот на какой: в соседней избе помер недавно старик — большой колдун, и теперь каждую ночь рыщет он по чужим домам да людей ест». — «Э, бабушка, бог не выдаст, свинья не съест!»
Солдат поужинал, разделся и полез на полати; лег отдыхать, а возле себя тесак положил. Ровно в двенадцать часов попадали все запоры и растворились все двери; входит в избу покойник в белом саване и бросился на старуху. «Ты, проклятый, зачем сюда?» — закричал на него солдат.
Колдун оставил старуху, вскочил на полати и давай с солдатом возиться. Тот его тесаком рубил, рубил, все пальцы на руках поотбивал, а все не может справиться. Крепко они сцепились, и оба с полатей на пол грохнулись; колдун под низ, а солдат наверх попал; схватил солдат его за бороду и до тех пор угощал тесаком, пока петухи не запели. В ту самую минуту колдун омертвел; лежит, не тронется, словно деревянная колода.
Солдат вытащил его на двор и бросил в колодезь — головой вниз, ногами кверху. Глядь: на ногах у колдуна славные новые сапоги, дегтем смазаны! «Эх, жаль, так задаром пропадут, — думает солдат, — дай-ка я сниму их!» Снял с мертвого колдуна сапоги и воротился в избу. «Ах, батюшка служивенький, — говорит старуха, — зачем ты с него сапоги-то снял?» — «Так неужели ж на нем оставить? Ты смотри: какие сапоги-то! Кому не надо — рубль серебра даст; а я ведь человек походный, мне они очень пригодятся!»
На другой день простился солдат с хозяйкою и пошел дальше; только с того самого дня — куда он ни зайдет на ночлег, ровно в двенадцать часов ночи является под окно колдун и требует своих сапог. «Я, — грозит, — от тебя нигде не отстану, всю дорогу с тобой пройду, на родине не дам отдыху, на службе замучу!»
Не выдержал солдат: «Да что тебе, проклятый, надобно?» — «Подай мои сапоги!» Солдат бросил в окно сапоги: «На, отвяжись от меня, нечистая сила!»
Колдун подхватил свои сапоги, свистнул и с глаз пропал.
В некотором царстве жил-был король; у этого короля была дочь-волшебница. При королевском дворе проживал поп, а у попа был сынок десяти лет и каждый день ходил к одной старушке — грамоте учиться. Раз случилось ему поздно вечером идти с ученья; проходя мимо дворца, глянул он на одно окошечко. У того окошечка сидит королевна, убирается: сняла с себя голову, мылом намылила, чистой водой вымыла, волосы гребнем расчесала, заплела косу и надела потом голову на старое место. Мальчик диву дался: «Вишь, какая хитрая! Прямая колдунья!» Воротился домой и стал всем рассказывать, как он королевну без головы видел.
Вдруг расхворалась-разболелась королевская дочь, призвала отца и стала ему наказывать: «Если я помру, то заставьте поповского сына три ночи кряду надо мною Псалтырь читать».
Померла королевна, положили ее в гроб и вынесли в церковь.
Король призывает попа: «Есть у тебя сын?» — «Есть, ваше величество». «Пусть, — говорит, — читает над моей дочерью Псалтырь три ночи кряду».
Поп воротился домой и велел сыну изготовиться.
Утром пошел попович учиться и идет такой скучный. Навстречу старушка. «О чем запечалился?» — спрашивает она. «Как мне не печалиться, коли я совсем пропал?» — «Да что с тобой? Говори толком». — «Так и так, бабушка! Надо над королевною Псалтырь читать, а она ведь колдунья!» — «Я прежде тебя это ведала! Только не бойся, вот тебе ножик; когда придешь в церковь, очерти около себя круг, читай Псалтырь да назад не оглядывайся. Что бы там ни было, какие бы страсти ни представлялись — знай свое, читай да читай! А если оглянешься — совсем пропадешь!»
Вечером пришел мальчик в церковь, очертил ножом около себя круг и принялся за Псалтырь.
Пробило двенадцать часов, с гроба поднялась крышка, королевна встала, выбежала и закричала: «А, теперь ты узнаешь, как под моими окнами подсматривать да людям рассказывать!»
Стала на поповича бросаться, да никак через круг перейти не может; тут начала она напускать разные страсти; только что ни делала — он все читает да читает, никуда не оглядывается. А как стало светать, бросилась королевна в гроб и со всего размаху повалилась в него — как попало!
На другую ночь то же приключилось; попович не убоялся, до самого света безостановочно читал, а поутру пошел к старухе. Она спрашивает: «Ну что, видел страсть?» — «Видел, бабушка!» — «Нынче еще страшнее будет! Вот тебе молоток и четыре гвоздя: забей их по четырем углам гроба, а как станешь Псалтырь читать, молоток против себя поставь».
Вечером пришел попович в церковь и сделал все так, как научила старушка. Пробило двенадцать часов, гробовая крышка на пол упала, королевна встала и начала летать по всем сторонам да грозить поповичу; то напускала большие страсти, а теперь еще больше: чудится поповскому сыну, что в церкви пожар сделался, пламя так все стены и охватило; а он стоит себе да читает, назад не оглядывается. Перед рассветом королевна в гроб бросилась, и тотчас пожара как не бывало — все наважденье сгинуло!
Поутру приходит в церковь король, смотрит — гроб открыт, в гробу королевна кверху спиной лежит. «Что такое?» — спрашивает мальчика.
Тот ему рассказал, как и что было. Тогда король приказал зарыть свою дочь в землю, а поповича наградил казною и разными угодьями.
Поздним вечером приехал один казак в село, остановился у крайней избы и стал проситься: «Эй, хозяин, пусти переночевать!» — «Ступай, коли смерти не боишься». — «Что за речь такая!» — думает казак, поставил коня в сарай, дал ему корму и идет в избу.
Смотрит — и мужики, и бабы, и малые ребятишки — все навзрыд плачут да богу молятся; помолились и стали надевать чистые рубашки. «Чего вы плачете?» — спрашивает казак. «Да вишь, — отвечает хозяин, — в нашем селе по ночам Смерть ходит, в какую избу ни заглянет — так наутро клади всех жильцов в гробы да вези на погост. Нынешнюю ночь за нами очередь». — «Э, хозяин, не бойся; бог не выдаст, свинья не съест!»
Хозяева полегли спать; а казак себе на уме — глаз не смыкает.
В самую полночь отворилось окно; у окна показалась ведьма — вся в белом, взяла кропило, просунула руку в избу и только хотела кропить, как вдруг казак размахнулся своей саблею и отсек ей руку по самое плечо. Ведьма заохала, завизжала, по-собачьи забрехала и убежала прочь. А казак поднял отрубленную руку, спрятал в свою шинель, кровь замыл и лег спать.
Поутру проснулись хозяева, смотрят — все до единого живы-здоровы и несказанно обрадовались. «Хотите, — говорит казак, — я вам Смерть покажу? Соберите скорей всех сотников и десятников да пойдемте ее по селу искать».
Тотчас собрались все сотники и десятники и пошли по домам; там нет, здесь нет, наконец добрались до пономарской избы. «Вся ли семья твоя здесь налицо?» — спрашивает казак. «Нет, родимый! Одна дочка больна, на печи лежит».
Казак глянул на печь, а у девки рука отсечена; тут он объявил все, как было, вынул и показал отрубленную руку.
Мир наградил казака деньгами, а эту ведьму присудил утопить.
Жил-был солдат, служил богу и великому государю пятнадцать годов, ни разу не видался со своими родителями. На ту пору вышел от царя приказ отпускать рядовых для свидания со своими родственниками по двадцати пяти человек с роты; заодно с другими отпросился и наш солдат и отправился домой на побывку в Киевскую губернию. Долго ли, коротко ли — пришел он в Киев, побывал в лавре, богу помолился, святым мощам поклонился и пошел на родину в ближний уездный город. Шел, шел, вдруг попадается ему навстречу красная девица, из того ж уездного города дочь купеческая, собой знатная красавица. Известное дело: коли завидит солдат пригожую девку, ни за что не пройдет просто, а чем-нибудь да зацепит. Так и этот солдат: поравнялся с купеческой дочкой и говорит ей в шутку: «Эх, хороша девушка, да не объезжена!» Отвечает красная девица: «Бог знает, служивый, кто кого объездит: либо ты меня, либо я тебя!» Засмеялась и пошла своей дорогой.
Вот приходит солдат домой, поздоровался с родными и крепко обрадовался, что всех их застал в добром здоровье. Был у него старый дедушка, белый как лунь, лет сто с хвостиком прожил. Стал ему солдат рассказывать: «Шел я, дедушка, домой, и попалась мне навстречу знатная девица; я — грешный человек — так и так посмеялся над ней, а она мне сказала: „Бог знает, служивый: либо ты меня объездишь, либо я тебя!“» — «Ах, батюшки! Что ж ты наделал; ведь это дочь нашего купца — страшная ведьма! Не одного молодца свела она с белого света». — «Ну, я и сам не робкого десятка! Меня не скоро напугаешь; еще поглядим, что бог даст». — «Нет, внучек, — говорит дед, — если не станешь меня слушать, тебе завтра живому не быть». — «Вот еще беда!» — «Да такая беда, что ты этакой страсти и на службе не видывал…» — «Что же мне делать, дедушка?» — «А вот что: приготовь узду да возьми толстое осиновое полено и сиди в избе — никуда не ходи; ночью она прибежит сюда, и если успеет прежде тебя сказать: „Стой, мой конь!“ — в ту же минуту оборотишься ты жеребцом; она сядет на тебя верхом и до тех пор будет гонять, пока не заездит тебя до смерти. А если ты успеешь наперед сказать: „Тпру! Стой, моя кляча!“, то она сама сделается кобылою, тогда зануздай ее и садись верхом. Она понесет тебя по горам, по долам, а ты знай свое — бей ее осиновым поленом в голову, и до тех пор бей, пока не убьешь до смерти!»
Не чаял солдат такой службы, а нечего делать — послушался деда: приготовил узду и осиновое полено, сел в углу и дожидается, что-то будет. В глухую полночь скрипнула дверь в сенях и послышались шаги — идет ведьма; только отворила дверь в избу, он тотчас и вымолвил: «Тпру! Стой, моя кляча!» Ведьма оборотилась кобылою, солдат зануздал ее, вывел на двор и вскочил верхом. Понесла его кобыла по горам, по долам, по оврагам и все норовит, как бы сбить седока долой, да нет! Солдат твердо сидит да то и дело по голове ее осиновым поленом осаживает; до тех пор угощал ее поленом, покуда с ног сбил, а после накинулся на лежачую, хватил еще раз пять и убил до смерти.
Стало светать, он домой пришел. «Ну, друг, как твое дело?» — спрашивает старик. «Слава богу, дедушка, убил ее до смерти». — «Ладно! Теперь ложись спать». Солдат лег и заснул крепким сном.
Вечером будит его старик: «Вставай, внучек!» Он встал «Ну, как же теперь-то? Ведь купеческая дочь померла, так отец за тобой приедет — станет звать тебя к себе Псалтырь читать над покойницей». — «Что ж, дедушка, идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — жив не будешь! Однако лучше иди…» — «А коли что случится, куда я денусь?» — «Слушай, внучек! Когда пойдешь к купцу, будет он тебя вином потчевать — ты не пей много, выпей сколько надобно. После того поведет тебя купец в ту комнату, где дочь его во гробу лежит, и запрет тебя на замок; будешь ты Псалтырь читать с вечера до полуночи, а в самую полночь вдруг дунет сильный ветер, гроб заколыхается, крышка долой упадет… Вот как эта страсть начнется, ты скорей полезай на печь, забейся в угол и твори потихоньку молитвы; там она тебя не найдет!»
Через полчаса приезжает купец и просит солдата: «Ах, служивый! Ведь у меня дочка померла, почитай над нею Псалтырь». Солдат взял Псалтырь и поехал в купеческий дом. Купец тому радехонек, сейчас его за стол посадил и давай вином поить. Солдат выпил, сколько ему надобно, а больше не пьет, отказывается. Купец взял его за руку, повел в ту комнату, где мертвая лежала. «Ну, — говорит, — читай Псалтырь!» Сам вышел вон, а двери на замок запер.
Нечего делать, принялся солдат за Псалтырь, читал, читал, вдруг в самую полночь дунул ветер, гроб заколыхался, крышка долой слетела; солдат поскорей на печь, забился в угол, оградил себя крестом и давай шептать молитвы. Ведьма выскочила из гроба и начала во все стороны кидаться — то туда, то сюда! Набежало к ней нечистых видимо-невидимо — полна изба! «Что ты ищешь?» — «Солдата: вот сейчас читал, да пропал!» Черти бросились в розыски; искали, искали, все закоулки обшарили, стали на печь заглядывать… Тут на солдатское счастье петухи закричали: в один миг все черти пропали, а ведьма на полу растянулась. Солдат слез с печи, положил ее в гроб, накрыл, как следует, крышкою, и опять за Псалтырь.
На рассвете приходит хозяин, отворил двери: «Здравствуй, служивый!» — «Здравия желаю, господин купец!» — «Благополучно ли ночь провел?» — «Слава богу!» — «Вот тебе пятьдесят рублей; приходи, друг, еще ночку почитай!» — «Хорошо, приду!»
Воротился солдат домой, лег на лавку и спал до вечера; проснулся и говорит: «Дедушка! Купец велел приходить другую ночь Псалтырь читать; идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — то же самое! Однако лучше иди: вина много не пей — выпей сколько надобно; а как ветер дунет, гроб заколыхается — тотчас в печь полезай! Там тебя никто не найдет!»
Солдат собрался и пошел к купцу; тот его посадил за стол и давай вином поить; после повел к покойнице и запер дверь на замок. Солдат читал-читал, читал-читал, наступила полночь; дунул ветер, гроб заколыхался, крышка долой упала; он поскорей в печь… Ведьма вскочила и начала метаться; набежало к ней нечистых— полна изба! «Что ты ищешь?» — «Да вот сейчас читал, да с глаз пропал! Найти не могу…» Черти бросились на печь. «Вот, — говорят, — то место, где он вчера сидел!» — «Место тут, да его нет!» Туда-сюда, вдруг петухи запели — нечистые сгинули, ведьма на пол повалилась.
Солдат отдохнул немного, вылез из печи, положил купеческую дочь в гроб и стал Псалтырь читать. Смотрит — уж светает, хозяин идет: «Здравствуй, служивый!» — «Здравия желаю, господин купец!» — «Благополучно ли ночь прошла?» — «Слава богу!» — «Ну, пойдем!» Вывел его из комнаты, дал сто рублей денег и говорит: «Приходи, пожалуйста, почитай и третью ночь; я тебя не обижу». — «Хорошо, приду!»
Воротился солдат домой. «Ну, внучек, что бог дал?» — «Ничего, дедушка! Купец велел еще приходить. Идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — жив не будешь! Однако лучше иди». — «А коли что случится, куда мне спрятаться?» — «Вот что, внучек: купи-ка себе сковороду и схорони так, чтобы купец не видал; а как придешь к купцу, станет он тебя вином неволить, ты много не пей, выпей, сколько сможешь. В полночь, как только зашумит ветер да гроб заколыхается, ты в ту же минуту полезай на печной столб и накройся сковородою; там тебя никто не сыщет!»
Солдат выспался, купил сковороду, спрятал ее под шинель и к вечеру пошел на купеческий двор. Купец посадил его за стол и давай вином поить, всячески его просит, улещает. «Нет, — говорит солдат, — будет, я свое выпил, больше не стану». — «Ну, когда не хочешь пить, так ступай Псалтырь читать». Привел его купец к мертвой дочери, оставил одного и запер двери. Солдат читал-читал, читал-читал — наступила полночь, дунул ветер, гроб заколыхался, крышка долой упала. Солдат влез на печной столб, накрылся сковородой, оградился крестом и ждет — что-то будет? Ведьма вскочила, начала всюду метаться; набежало к ней нечистых видимо-невидимо — полна изба! Бросились искать солдата, заглянули в печь. «Вот, — Говорят, — место, где он вчера сидел!» — «Место цело, да его нет!» Туда-сюда — нигде не видать! Вот лезет через порог самый старый черт: «Что вы ищете?» — «Солдата; сейчас читал, да с глаз пропал!» — «Эх вы, слепые! А это кто на столбе сидит?» У солдата так сердце и екнуло, чуть наземь не упал! «И то он, — закричали черти, — только как с ним быть? Ведь его достать нельзя!» — «Вот нельзя! Бегите- ка раздобудьте огарок, который не благословясь зажжен был». Вмиг притащили черти огарок, разложили костер у самого столба и запалили; высоко ударило пламя, жарко солдату стало — то ту, то другую ногу под себя поджимает. «Ну, — думает, — смерть моя пришла!» Вдруг на его счастье петухи запели: черти сгинули, ведьма на пол повалилась, солдат соскочил с печного столба и давай огонь тушить. Погасил, убрал все как следует, купеческую дочь в гроб положил, крышкою накрыл и принялся Псалтырь читать.
На рассвете приходит купец, прислушивается — жив ли солдат али нет? Услыхал его голос, отворил дверь и говорит: «Здравствуй, служивый!» — «Здравия желаю, господин купец!» — «Благополучно ли ночь провел?» — «Слава богу, ничего худого не видал!» Купец дал ему полтораста рублей и говорит: «Много ты потрудился, служивый! Потрудись еще: приходи сегодня ночью да свези мою дочку на кладбище». — «Хорошо, приду!» — сказал солдат и бегом домой.
«Ну, друг, что бог дал?» — спрашивает дед. «Слава богу, дедушка, уцелел! Купец просил побывать к нему ночью, отвезти его дочь на кладбище. Идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — жив не будешь! Однако надо идти, лучше будет». — «Что же мне делать? Научи». — «А вот что! Как придешь к купцу, у него все будет приготовлено. В десять часов станут с покойницей родственники прощаться, а после набьют на гроб три железных обруча, поставят его на дроги, в одиннадцать часов велят тебе на кладбище везти. Ты гроб вези, а сам в оба гляди: лопнет один обруч — не бойся, смело сиди; лопнет другой — ты все сиди, а как третий лопнет — сейчас же прыгай через лошадь да сквозь дугу и беги задом. Сделаешь так, ничего тебе не будет!»
Солдат лег спать, проспал до вечера, и отправился к купцу. В десять часов стали с покойницей родственники прощаться; потом начали железные обручи нагонять; нагнали обручи, поставили гроб на дроги: «Теперь поезжай, служивый, с богом!»
Солдат сел на дроги, и поехал, сначала вез тихо, а как с глаз уехал, припустил что есть духу. Скачет, а сам все на гроб поглядывает. Лопнул один обруч, за ним другой, ведьма зубами скрипит. «Постой, — кричит, — не уйдешь! Сейчас тебя съем!» — «Нет, голубушка! Солдат — человек казенный, его есть не дозволено». Вот лопнул и последний обруч — солдат через лошадь да сквозь дугу и побежал задом. Ведьма выскочила из гроба и кинулась догонять; напала на солдатский след и по тому следу повернула к лошади, обежала ее кругом, видит, что нет солдата, и опять в погоню. Бежала, бежала, на след напала и опять повернула к лошади… Совсем с толку сбилась, раз десять назад возвращалась; вдруг петухи запели, ведьма так и растянулась на дороге! Солдат поднял ее, положил в гроб, заколотил крышку и повез на кладбище; привез, свалил гроб в могилу, закидал землею и воротился к купцу. «Все, — говорит, — сделал; бери свою лошадь». Купец увидал солдата и глаза выпучил: «Ну, служивый, я многое знаю; о дочери моей и говорить нечего — больно хитра была; а ты, верно, и больше нашего знаешь!» — «Что ж, господин купец, заплати за работу». Купец вынул ему двести рублей, солдат взял, поблагодарил его и пошел угощать свою родню.
На том угощенье и я был; дали мне вина корец, моей сказке конец.
В городе Саратове один солдат стоял на квартире у старухи. Старуха была ведьма, а солдат не знал об этом. Только день ото дня солдат все худеет, худеет и худеет.
Приходит в казарму, фельдфебель спрашивает его: «Ты болен, служивый?» — «Никак нет, господин фельдфебель! Только мне снятся страшные сны: будто бы каждую ночь кто-то на мне ездит, а утром, когда пробужусь, не могу пошевелить ни одним пальцем». Тогда фельдфебель сказал ему: «Сегодня ночью ложись спать, а сам не спи, только притворись спящим. Когда увидишь, кто-нибудь к тебе станет подходить, соскочи, стопай и скажи: „Не ты на мне едешь, а я на тебе!“».
Пришел солдат домой, поел, лег спать. Через каких-нибудь полчаса подходит к солдату хозяйка-старуха с уздой в руке. Солдат соскочил с лавки, выхватил у нее узду, стопал и сказал: «Не ты на мне едешь — я на тебе!»
Вдруг перед ним очутилась страшная вороная кобылица. Солдат сел на нее и поехал. В одну ночь побывал в Москве и Петербурге. Когда приехал домой, на квартиру, сдернул с кобылы узду, и очутилась старуха на печи: лежит и стонет.
Солдат прибежал в казарму и говорит фельдфебелю: «Господин фельдфебель, я ведь сегодня всю ночь на старухе ездил. Сколь хорошо она бегает! Да еще хотел подковать ее в Москве, да раздумал, побоялся, что не поспею на занятия». — «Что ты, дурак! Смотри не куй, а то тебе плохо будет!»
На другую ночь то же самое случилось, а на третью, когда солдат уже выезжал из Москвы, повыскочили кузнецы из кузниц и говорят: «Эй, солдат, подкуй кобылу! Не так еще побежит!» — «Ну, да уж черт вас возьми! Куйте!»
Кузнецы подковали к задним и передним ногам кобылицы подковы, солдат сел и поехал. Приезжает в свой город, сдернул узду, и очутилась старуха на печи: лежит, стонет, руки, ноги вздынула, а на руках и ногах прикованы подковы. Солдат испугался и побежал в казарму, сказал об этом фельдфебелю. Тот и говорит ему: «Дурак! Зачем ты это сделал? Сегодня ночью тебя задавят дьяволы!» — «Что мне делать, господин фельдфебель?» — «Что делать-то? Сегодня она умрет; когда ее унесут в церковь, поставят на паперти, попроси разрешения священника постоять в ногах гроба всю ночь. Тут ты только и сможешь спастись!»
Солдату дозволили. Он встал в ногах у гроба, стоит. Пришла полночь, старуха завизжала, заскрежетала зубами и стала звать нечистую силу. Нечистая сила собралась, старуха взмахнула руками и сбросила с себя одежду прямо солдату на голову. Так и закрыла солдата от нечистой силы. Искали, искали его, не могли найти.
На другую ночь повторилась та же история.
К третьей ночи ее уже похоронили на кладбище. Солдат обрадовался, прибежал к фельдфебелю и говорит: «Господин фельдфебель! Ее уже закопали, теперь бояться нечего!» — «Как нечего? Ты должен сегодняшнюю ночь еще простоять в ногах у се могилы!»
Пришла ночь, солдат отправился на кладбище, встал к могиле. Наступила полночь, старуха стала ворочаться в могиле, завизжала не своим голосом и стала звать к себе нечистую силу. Собралась нечистая сила, ведьма взмахнула руками, земля из могилы выбросилась и обсыпала солдата с головы до ног. Вышла старуха из могилы и приказала нечистой силе: «Найдите мне этого проклятого солдата, и я сама его задавлю! Сегодня мне последняя ночь!»
Нечистая сила кинулась искать. Обыскали все дома, казармы, даже в реках искали, но солдата найти нигде не смогли. Пришли к ведьме и сказали: «Нигде нет солдата!» Заскрежетала старуха зубами, легла в гроб вниз лицом, и земля засыпалась.
Солдат перекрестился и пошел в свою казарму.
Жил-был мужичок. Детей он не имел. Рубил он на улице дрова. Дрова он рубил ольховые; отсек он чурку, занес да и положил на печку незнамо для чего. К вечеру видит, вместо чурки мальчик появился. А уж как чурка была ольховая, и его назвали Ольшанкой. Купили ему маленькую лодочку, купили ружейко да отправили на речку уток стрелять.
Ездит Ольшанка по речке да и забавляется. Захотелось Яге-бабе Ольшанкиного мяска. Напекла она пирогов, намазала маслом. А у нее было три дочери. Наложила она полную коробку пирогов и послала старшую дочь пирогами Ольшанку приманить. Научила она песни петь. «Придешь, — говорит, — к речке, проси:
А как приедет Ольшанка в лодочке, так ты захвати лодочку да возьми его в охапку и неси домой, а я поджарю да и съем его!»
Вот приходит дочь к речке и запела:
Ольшанка приехал к берегу, протянул весёлко: «Клади пироги на весёлушко, а сама садись в лодочку!»
Вот дочь положила пироги на весёлушко, а сама хочет сесть в лодку. А Ольшанка взял пироги да и отпихнулся. Дочь Яги-бабы упала в воду и выкупалась вся. Пришла домой, матери жалится, плачет: «Не могла Ольшанки взять!» — «Ладно, — Яга-баба говорит, — завтра другая дочь пойдет, та поймает все равно. Не много он у нас поживет!»
Назавтра Яга-баба пирогов еще больше напекла, да еще маслянее, наложила коробку и вторую дочь посылает: «Ты, — говорит, — не зевай, достань Ольшанку. Ишь он, мошенник! Пироги взял да дочь выкупал!»
Приходит вторая дочь к речке, просит у Ольшанки перевозу:
Ольшанка подъехал к берегу, протянул весёлко: «Клади пироги на весёлушко, а сама садись в лодочку!»
Ольшанка пироги удернул да и лодочку отпихнул. И вторая дочь Яги-бабы упала в воду. Пошла домой и плачет. А Ольшанка пироги унес отцу да матери.
Яга-баба на третий день пирогов напекла еще больше, послала третью дочь: все-таки хочет мяска Ольшанкиного. Приходит и третья дочь на берег, просит, чтобы он перевез ее за реку:
Ольшанка подъехал к берегу: «Пироги клади на весёлушко, сама садись в лодочку».
Протянул весёлушко, положил пироги на весёлушко, удернул весёлко, и третья дочь упала в воду. Пришла мокрехонька домой и стала жалиться. А Ольшанка принес пироги отцу и матери. Отец да мать были радешеньки, что сын их кормит.
На четвертый день Яга-баба напекла пирогов и сама пошла. «Меня, — говорит, — не обманет сукин сын. Я не маленькая!»
Пришла на берег:
Ольшанка приехал к берегу, протянул ей весёлышко: «Клади пироги на весёлышко, а сама садись в лодочку!»
Яга-баба пироги-то поставила, а другой рукой схватила за весёлушко и притянула лодочку к берегу. И взяла из лодочки Ольшанку: «Ага, — говорит, — мерзавец, попался ты мне, сжарю да съем»…
Ольшанка перепугался — ни жив ни мертв, вот беда-то! Принесла его Яга-баба домой да и посадила в подполье. А назавтра поехала на промысел и наказывает младшей дочери: «Истопи жарче печь, да Ольшанку посади в печь и спеки, да положи на доску, да разрежь на кусочки, да снеси его на жернов, пускай остынет, а я приеду — поем».
Уехала Яга-баба на ступе. А дочь истопила печь жарко и просит Ольшанку из-под пола. Он вышел. «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай помело!» Ольшанка и помело подал. «Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка повалился на лопату и руки вверх вздынул. «Что это? Завернись калачиком, растянись пирожком!» А Ольшанка не глуп, поднял и ноги кверху: «А ну-ка, сама поучи-ка меня!»
Дочь повалилась на лопату, свернулась калачом, растянулась пирогом, а Ольшанка шур ее в печь! Закрыл заслон. Дочь изжарил, положил на доску, разрезал на куски и вынес на жернов. Приезжает Яга-баба, побежала за мясом, уселась обедать, сидит, ест да пьет:
А он из-под пола:
«Вот он, проклятый, сжарил дочь! Ладно, завтра другая дочь изжарит, доберусь я до тебя!»
Приходит утро. Яге-бабе опять надо ехать на добычу. Второй дочери наказывает: «Смотри, жарче печь топи да Ольшанку испеки!» — «Ладно, мамушка, ладно, мамушка!»
Яга-баба уехала, дочь затопила печь жарко-прежарко. А когда печь истопилась, она и говорит Ольшанке: «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка кочергу подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай лопату!» Ольшанка подал лопату. «Ольшанка, Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез сам. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка повалился на лопату, руки кверху, ноги кверху. «Да что ты, — говорит, — завернись калачиком, да растянись пирожком!» — «А ну-ка, сама поучи-ка меня!»
Дочь повалилась на лопату, завернулась калачиком, растянулась пирожком, а Ольшанка шур лопату в печку! И вторую дочь испек. Вынул из печи, положил на доску, разрезал на куски и поставил на жернов. Приехала Яга-баба, взяла мясо, села обедать и запела:
А Ольшанка опять запел:
«Ишь, проклятый вторую дочь испек! Ладно, завтра старшая дочь испечет!»
Назавтра поехала Яга-баба и старшей дочери наказывает: «Жарче печь натопи, а как испечешь Ольшанку, положи на доску, разрежь на куски, положи на жернов. А я приеду да поем!»
Яга-баба уехала, а дочь затопила печь жарко-прежарко. А как истопила, и просит: «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай помело!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай лопату!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка на лопату повалился, руки кверху и ноги кверху поднял. «Что этак- то! — говорит, — завернись калачиком да растянись пирожком!» — «А ты сама да поучи-ка меня!»
Дочь повалилась на лопату, завернулась калачиком и растянулась пирожком. А Ольшанка шур ее в печь и испек! Вынул и положил на доску, разрезал на куски и положил на жернов, а сам спрятался опять в подполье. Вот приезжает Яга- баба и села обедать. И опять запела:
А он:
«Ах ты, мерзавец! Ты у меня и третью дочь испек! Я тебя испеку!»
Вот она назавтра вытопила печь, просит: «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка подал кочергу. «Ольшанка, Ольшанка, подай помело!» Ольшанка подал помело. «Ольшанка, Ольшанка, подай лопату!» Ольшанка подал лопату. «Ольшанка, Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез сам. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка повалился на лопату, руки кверху и ноги кверху. Яга-баба и заругалась: «Что ты! Завернись калачиком, растянись пирожком!» — «Ну- ка, бабушка, сама да поучи меня!»
Яга-баба повалилась на лопату, завернулась калачом и растянулась пирогом, а Ольшанка
Ольшанка еще крепче заслон прижал. Так Яга- баба и околела, испеклась, изжарилась. А когда изжарилась, Ольшанка вытащил, положил на доску, разрезал на куски и вынес на улицу: «Ешьте, вороны да воронята, Яги-бабы мясо!»
Налетело воронят, налетело ворон, каркают, мясо Яги-бабы едят.
А Ольшанка слазил в подпечек, сто рублей нашел, за печку слазил, еще сто рублей нашел, в клеть пошел и еще сто рублей нашел. И побежал с деньгами к отцу. Пришел, отец и мать радешеньки. Купили они новый дом, корову, коня купили, поле вспахали, хлеба насеяли; хлеб уродился, хлеб хороший, сена наставили много, стали жить да поживать да добра наживать. Да, наверное, и теперь живут.
И сказке конец.
Жила-была барыня, у нее было три дочери и маленький сын. Она сына очень оберегала, из комнаты не выпускала. В один прекрасный летний день дочери приходят к матери, просят, чтобы она позволила им взять брата погулять в саду. Мать не соглашалась, наконец, отпустила. Долго они гуляли в саду. Вдруг сделался сильный ветер, поднялся клубом песок, вырвало из рук няньки дитятю и унесло неизвестно куда. Искали, искали они его в саду, не нашли. Поплакали, пошли сказали матери, что братец пропал.
Мать и посылает старшую дочь разыскивать. Выходит она на луг, перед ней три тропки, вот она по прямой пошла. Шла, шла, подошла к березе: «Береза, береза! Скажи, где мой братец?» — «Сбери с меня листики, половину возьми себе, половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь!» Она не послушалась. «Мне, — говорит, — некогда!» И пошла дальше, подходит к яблоне: «Яблоня, яблоня! Не видала ли моего братца?» — «Собери с меня все яблочки, половину возьми себе, а половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь». Она и говорит: «Нет, мне некогда! Когда мне собирать, я иду родимого братца искать!» Шла она, шла, подходит к печуре. А печь растоплена; топится очень жарко. «Печура, печура! Не видала ли ты моего братца родимого?» — «Красная девица! Замети печуру, напеки просвир, возьми половину себе, половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь». — «Когда мне месть и печь, я иду брата своего искать!»
Идет она дальше. Стоит избушка на курьих лапках, стоит да повертывается. Она и говорит: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом!» Избушка поворотилась, она взошла в нее. Помолилась богу, поклонилась на все четыре стороны. Лежит баба-Яга на лавке: голова к стенке, ноги в потолок уперла, зубы держит на полке. Баба-Яга и говорит: «Фу, фу, фу! Доселе русского духа видом не видать, слыхом не слыхать, а теперь русский дух в очах является! Что ты, девица, дело пытаешь или от дела лытаешь?» Она и говорит: «Бабушка! Я по мхам, по болотам ходила, измочилась, пришла к тебе погреться». — «Сядь, красная девица, грейся». Она села и видит: брат ее сидит на лавке, а кот Еремей ему сказки сказывает и песни поет. Баба-Яга уснула. Она взяла брата и понесла домой.
Пришла к печуре: «Печура, печура! Схорони меня!» — «Нет, красная девица, я тебя не буду прятать». Пришла она к яблоне: «Яблоня, яблоня! Схорони меня!» — «Нет, красная девица, я тебя не буду прятать». Пришла она к березе: «Береза, береза! Схорони меня!» — «Нет, красная девица, я тебя не буду прятать!» Пошла она дальше.
А у бабы-Яги кот замурлыкал, она проснулась, увидала: нет мальчика, кричит: «Орел сизой! Лети скорей, сестра пришла, брата унесла!» (А этот орел и от матери-то его унес.) Орел полетел: «Печура, печура! Не видала ли: не проходила ли тут девица с мальчиком?» — «Проходила». Он полетел дальше. «Яблоня, яблоня! Не видала ли: не проходила ли тут девица с мальчиком?» — «Сейчас прошла!» Полетел орел дальше — к березе, догнал ее, отнял брата, а ее всю изодрал, исколупал когтями.
Пришла она к матери: «Нет, матушка, не нашла я своего братца родимого!»
Средняя сестра просится: «Позвольте мне брата сыскать?» Отпустили ее. Пошла она, и опять все то же случилось, пришла домой вся изорвана, исколупана.
Стала меньшая сестра проситься. Ей говорят: «Две сестры ходили, не нашли, и ты не найдешь!» — «Бог знает, может быть, найду!» Пошла она. Подошла к березе: «Береза, береза! Скажи, где мой братец!» — «Сбери с меня листики, половину возьми себе, половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь!» Собрала она листики, половину взяла себе, половину оставила ей. Пошла дальше, подходит к яблоне: «Яблоня, яблоня! Не видала ли моего братца родимого?» — «Красная девица, собери с меня яблочки, половину возьми себе, половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь!» Она собрала яблочки, половину взяла себе, половину оставила ей, пошла дальше. Приходит к печуре: «Печура, печура! Не видала ли ты моего братца родимого?» — «Красная девица! Замети меня, напеки просвир, половину себе возьми, половину мне оставь». Вот она замела печуру, напекла просвир, половину взяла себе, половину ей оставила.
Пошла дальше. Приходит, видит: избушка на куриных лапках стоит, повертывается. Она и говорит: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом!» Избушка повернулась. Взошла она в нее, богу помолилась. (А она с собой из дому взяла ком масла, кренделей, всего.) Баба- Яга и говорит: «Доселе русского духа слыхом не слыхать, видом не видать, а теперь русский дух в очах является! Что ты, красная девица, дело пытаешь или от дела лытаешь?» — «Нет, бабушка! Я ходила по лесам, по болотам, измочилась, иззябла, зашла к тебе погреться!» Она и говорит: «Садись, красная девица, грейся!» Она села да приговаривает: «Усни, глазок, усни другой, не уснешь — смолой залью, тряпкой заткну!» Баба- Яга уснула. Она взяла тряпочку, в смоле помочила, глаза ей засмолила. Сама встала. А кот Еремей с ее братом играет. Она коту Еремею дала ком масла, и пышек, и кренделей, и всего. А брата взяла. Кот наелся, лежит, отдыхает.
Она с братом ушла, пришла к печуре: «Печура, печура! Схорони меня!» — «Садись, красная девица!» Печура расселась, сделалась широкой. Она с братом в нее и села. А баба-Яга проснулась, глаза не продерет, ползком ползет до двери и кричит: «Кот Еремей! Продери мне глаза!» А он ей отвечает: «Мурлы, мурлы! Я у тебя сколько жил, от тебя корки горелой не видал! А красная девица на час пришла, ком масла мне дала!» Вот баба-Яга доползла до порога, кричит: «Орел сизой! Лети скорей, сестра пришла, брата унесла!» Он и полетел. Прилетает к печуре. «Печура, печура! Не видала ли ты: не проходила ли тут девица с мальчиком?» — «Нет, не видала». — «Да что ты, печура, такая широкая стоишь?» — «Так, — говорит, — время: я недавно истоплена!»
Орел воротился назад, колупал, колупал бабе- Яге глаза, всю ее исцарапал. А сестра с братом к яблоне подошла: «Яблоня, яблоня! Схорони меня!» — «Садись, красная девица!» Яблоня сделалась пушистая, кудрявая. Она и села с братом под нее. Летит сизой орел к яблоне. «Яблоня, яблоня! Не видала ли: тут не проходила ли девица с мальчиком?» Она говорит: «Нет». — «Отчего ж ты, яблоня, такая кудрявая стоишь, ветки распустила до самой земли?» — «Так, — говорит, — время пришло: пушистая и стою». Орел возвратился к бабе- Яге, ковырял, ковырял смолу, не мог ей глаза отцарапать.
А девушка пришла к березе: «Береза, береза! Схорони меня!» — «Садись, матушка!» И сделалась она пушистая, кудрявая, как яблоня. Орел сизой опять летит. «Береза, береза! Не видала ли: не проходила ли тут девица с мальчиком?» — «Нет, не видала». Он опять воротился. А девушка пришла домой и принесла мальчика. Тут обрадовались все.
Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.
Жил старик со старухой. У них была только одна дочь. Старуха умерла, а старик женился на другой. От второй жены у него тоже родилась дочь. Старуха не любила падчерицу и все старалась погубить ее.
Однажды старуха послала ее на реку мыть нитки и сказала: «Смотри, если ты упустишь на дно нитки, то и не приходи домой!» Она пошла на реку, пустила на реку нитки, нитки поплыли по реке, а она по берегу тихонько пошла за ними. Нитки доплыли до леса и утонули.
Она взошла в лес и увидала избушку на курьих ножках и говорит: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом!» Избушка повиновалась. Падчерица взошла и увидала Ягу-бабу: голова лежит в одном углу избы, а ноги в другом. Увидала ее Яга-баба и говорит: «Фу, фу, фу! Русским духом пахнет! Что ты девушка: дело пытаешь, или от дела лытаешь?» Девушка рассказала ей, что ее послала мачеха мыть нитки и сказала, что если она их упустит, то чтоб и не приходила домой.
Яга-баба заставила ее топить баню. Девушка спрашивает: «Где же у тебя дрова?» А Яга-баба отвечает: «У меня дрова позади бани!» А эти дрова были человеческие кости. Пошла девка топить баню, натаскала костей и положила их в печь, но, как ни старалась, не могла их зажечь: кости только курились.
Вот она сидит да плачет и видит: к ней прилетел воробей и говорит: «Не плачь, девушка! Ты поди в лес, и набери там дров, и затопи печь!» Она так и сделала. Потом пошла и говорит Яге- бабе, что она затопила баню. А Яга-баба отвечает: «Теперь поди наноси воды решетом!» Она пошла и думает: «Как я буду носить воду решетом?» Опять прилетел воробей и говорит ей: «Чего плакать? Замажь решето глиной!» Она так и сделала. Натаскала воды, пошла звать Ягу-бабу в баню, а Яга-баба отвечает: «Поди в баню! Я сейчас пришлю к тебе своих детей!» Она и пошла в баню. Вдруг видит, что к ней в баню ползут червяки, лягушки, крысы и всякие насекомые. Она их всех перемыла и перепарила. Потом пошла за Ягой-бабой, вымыла ее и сама вымылась. Пришла она из бани, Яга-баба велит ей поставить самовар. Она поставила, напились чаю. Тут Яга-баба и послала ее в подполье: «У меня в подвале, — говорит, — стоят два сундука: красный и синий. Возьми себе красный!»
Она так и сделала; взяла красный сундук, пришла домой к отцу. Отец обрадовался, открыл сундук, а в сундуке деньги!
Мачеха стала завидовать. Послала свою дочь к Яге-бабе. Яга-баба заставила и ее топить баню костями. Вот прилетел к ней воробей и говорит: «Ты ступай в лес и набери дров!» Она ударила его рукой: «Уйди, — говорит, — я и без тебя знаю». А сама не могла истопить бани. Затем Яга-баба заставила ее носить воду в решете. Опять прилетел воробей и говорит: «Ты бы замазала решето глиной». Она его опять ударила: «Ступай, — говорит, — без тебя знаю». А потом видит, что к ней в баню идут крысы, лягушки и всякие гадины, она половину их передавила, а другие прибежали в избушку и пожаловались на нее матери. Пришла к Яге-бабе и мачехина дочь. Она заставила ее поставить самовар. Та поставила. После чаю Яга-баба послала ее в подвал и велела взять синий сундук. Она обрадовалась, побежала в подвал, схватила сундук, прибежала домой, А ее за воротами уж встречают отец и мать. Вот она с матерью пошла в чулан, открыла крышку у сундука, а в нем был жар.
Обе они и сгорели.
В одном селе жил-был бобыль. Домишко у него был плохонький, лошаденки у него не было, коровки и в помине нет, и дров у него не было.
Зима пришла, а в нетопленной избе холодно. Бобыль взял топор и пошел в лес. И попалось ему на глаза заколдованное дерево липка. Он стук по ней топором и ну ее рубить. А липка заговорила по-человечески: «Что хочешь, всего тебе дам! Богатства ли у тебя нет, жены ли у тебя нет — всего тебе дам!» Мужик и говорит: «А хорошо, если б ты, матушка, сделала меня богаче всех мужиков, а то у меня и коровки нет, и лошаденки нет, и домишко плох!» Липка сказала: «Ступай себе домой! Все у тебя будет!» Мужик идет: дом у него новый, заборы бревенчаты, кони такие, что лететь хотят, а амбары хлебом насыпаны. Но не радуется бобыль: нет у него жены. «Что делать? Дай пойду к матушке липке!» Взял топор и пошел в лес.
Приходит в лес к липке и стук ее топором. «Что тебе надо?» — «Матушка липка! У людей жены, а у меня нет. Сослужи мне службу, дай мне хорошую жену». Липка сказала: «Ступай себе домой!» Бобыль идет: жена его встречает, такая хорошая, кровь с молоком, и полны чуланы всяким добром!
Вот стал жить бобыль с молодой женой и думает: «Хорошо нам жить богатым, а все мы под начальством! Нельзя ли как мне быть самому начальником?» Подумал с женой, пошел опять к липке.
Приходит в лес, стук ее топором. Липка спрашивает: «Что тебе, мужичок, надобно?» — «А вот что, матушка липка! Хорошо нам жить богатым, а все мы под властью, нельзя ли мне самому быть старостой?» — «Хорошо, ступай домой: все у тебя будет!» Не успел бобыль прийти домой — к бобылю бумага: «Быть бобылю старостой».
Привык бобыль жить старостой и думает себе: «Хорошо быть старостой, а все у господина под властью. Нельзя ли быть самому господином?» Подумали с женой, посоветовались, и пошел он опять к липке.
Приходит и стук ее топором. Деревцо спрашивает: «Что тебе надо?» — «Спасибо тебе, матушка, за все, а как бы мне перед господином шапки не ломать, самому бы быть господином?» — «Что с тобой делать? Ступай себе домой, будет у тебя все!» Не успел прийти домой, как приехал губернатор, привез от короля бумагу: «Быть бобылю дворянином».
Привольно быть дворянином, начал пиры да банкеты задавать. Хорошо быть дворянином, а все же бесчиновный! Нельзя ли быть чиновным? Подумали, посоветовались, пошел он к липке, стук ее топором. «Что тебе, мужичок, надо?» — «За все тебе, матушка, спасибо! А нельзя ли мне быть чиновным?» — «Ну, ступай себе домой!» Не успел прийти домой, как приходит королевская бумага: пожалован чинами.
Хорошо быть чиновным, а все у губернатора под властью. Нельзя ли самому быть губернатором? Подумал с женой, пошел в лес к липке.
Приходит к липке, стук ее топором. Она и говорит: «Что тебе, мужичок, надо? Чем недоволен?» — «Спасибо тебе, матушка, за все, да нельзя ли как быть мне самому губернатором и иметь богатую вотчину?» — «Трудно это сделать, да что с тобой делать? Ступай себе домой». Не успел бобыль домой прийти, как пришла бумага: «Быть бобылю губернатором!» И подарен вотчиной.
Привык бобыль жить губернатором, точно отроду мужиком не был. «Хорошо мне жить губернатором, а все у короля под властью». Подумал, пошел в лес к липке.
Приходит, стук ее топором. Деревцо спрашивает: «Что тебе надо?» — «Все хорошо, благодарю тебя за все, да нельзя ли мне быть самому королем?» Липка стала его уговаривать: «Безумный, чего ты просишь? Подумай, что ты был и что стал? Из бобыля стал знатен и все, а король богом избран». Липка его уговаривала всячески, чтоб он больше не просил, а то все потеряет. Бобыль не отступал, приставал, чтобы она сделала его королем. А липка ему сказала: «Этого нельзя сделать и не будет и последнее потеряешь!» А бобыль все пристает. Липка и говорит: «Будь же ты медведем, а жена медведицей!»
И стал он медведем, а она медведицей.
Вот откуда пошли медведи.
Жил-был царь, у него был сын Иван-царевич, и был у него дядька Торопыга. И женился Иван- царевич на Марье Премудрой. А у нее была мачеха, да такая злая! Вот Иван-царевич с Марьей Премудрой спит, прилетает птица-вещунья и говорит: «Иван-царевич спит, и Марья Премудрая спит, а того горя не ведают, что пришлет к ним мачеха коней на перемену: как сядут, так и умрут, а кто это слышит да скажет, тот по колена окаменеет». Торопыга услыхал, ничего не сказал, а как мачеха прислала коней, он их и порезал. Иван-царевич посердился, однако ничего.
Вот на другую ночь прилетает опять птица-вещунья и вещует: «Иван-царевич спит, и Марья Премудрая спит, а того горя не ведают, что пришлет им злая мачеха платье на перемену: как наденут, так и умрут, а кто это слышит да скажет, окаменеет по пояс». Торопыга все слышал, ничего не сказал, а как прислала мачеха платье, он его в печи сжег. Опять рассердился Иван-царевич, но ничего.
На третью ночь прилетает опять птица-вещунья и вещует: «Иван-царевич спит, и Марья Премудрая спит, а того не ведают, что приползет к ним ночью сама мачеха лютой змеей и съест их, а кто это слышит да скажет, тот весь окаменеет». Торопыга слышал, взял саблю, пошел, стал ночью у спальни. Приползает змея, он и ну ее рубить; изрубил да ненароком задел Ивана-царевича и порезал ему руку.
Иван-царевич проснулся, видит: на полу кровь, у него рука порезана, а Торопыга с саблей. Иван-царевич и говорит: «Ну, теперь я вижу, что ты и коней зарезал, и платье сжег, и нас убить хотел! Скажи, зачем ты это делал?» Торопыга и стал ему рассказывать: «В первую ночь, — говорит, — прилетела птица-вещунья и вещует: „Пришлет злая мачеха коней на перемену, как сядут, так и умрут. А кто это слышит да скажет, тот по колена окаменеет“». Торопыга и окаменел по колени. «На вторую ночь, — говорит, — прилетела опять птица-вещунья и говорит: „Пришлет злая мачеха платье на перемену, как наденут, так и умрут. А кто это слышит да скажет, тот окаменеет по пояс“»… Торопыга и окаменел по пояс. «На третью ночь, — говорит, — опять прилетела птица-вещунья и говорит: „Иван-царевич спит и Марья Премудрая спит, а того горя не ведают, что приползет к ним ночью сама мачеха лютой змеей и съест их. А кто это слышит да скажет, тот весь окаменеет“». Торопыга весь и окаменел. Иван-царевич узнал, как дядька их любил, заплакал, велел положить в церкви в гробу.
Вот родился у Ивана-царевича сын, было ему уже три года, пошли они в церковь, отец и говорит ему: «Вот тут лежит наш дядька Торопыга, поцелуй его; он нас три раза от смерти спас, а сам окаменел». Царевич хотел поцеловать Торопыгу, да ударился ноготком, разбил его, кровь капнула на Торопыгу, он и ожил.
И стали они все вместе жить да поживать да добра наживать.
Жили-были брат с сестрой. Брат был уж великонек, эдак лет десяти, а сестра была маленькая, в люльке. Она такая была крикливая, никто не мог ее закачать, только один брат закачивал. Сядет он, станет люльку качать, качает да припевает:
Она слушает, слушает да и заснет; так она и выросла и стала такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Один раз и говорит она брату: «Братец, а помнишь, как ты меня обещал отдать за рыцаря-царя?» Что ему делать? Он написал ее портрет (а на ту пору царю невесту искали), и повез к рыцарю-царю.
Царь как увидел, так и влюбился в этот портрет, говорит: «На этой хочу жениться, вот моя невеста!» Царь велел к свадьбе все готовить, а сам снарядил поезд и послал за невестой. Она стала собираться и взяла с собой свою старую няньку да ее дочь — девчонку Шелудивочку. Сели они втроем в золотую карету и поехали. Ехали они два дня, и приезжают на третий день к морю: надо ехать через мост. Нянька и говорит невесте: «Выглянь из окошечка, посмотри, как на море волны бьют». Невеста высунулась побольше, она ее в море и пихнула. Невеста утонула, сделалась золотой рыбкой и поплыла.
А нянька, как стали подъезжать к царю, нарядила свою дочь невестой и накрыла невестиным покрывалом. Привезли ее с царем в церковь, повенчали; царь как открыл после венца покрывало, увидел, что невеста совсем не та, что на портрете, и велел ее брата в конюхи определить. А брат плачет, говорит: «Не моя сестра!» И стал царь жить с женой: ведь не развенчаться стать.
Только спит он один раз со своей женой на кровати, а слуга сидит у печки, сушит носки царские. Вдруг растворяется окошко, и входит распрекрасная красавица (что утопили-то), подошла к постели и говорит: «Не стыдно ли рыцарю-царю спать с девчонкой Шелудивочкой?» Слуга-то загляделся на нее, носки царские сгорели. Вот слуга и начал плакать, она оглянулась и спрашивает: «О чем ты, слуга, плачешь?» — «Как же мне, сударыня, не плакать? Загляделся я на вашу прекрасную красоту и сжег царские носки». — «Не плачь, — говорит, — вот тебе носки!» И вынула из кармана носки чудесные, в десять раз лучше царских, а сама ушла.
Приходит она на другую ночь, опять так же слуга на нее загляделся и сжег носки. Она ему опять дала другие носки чудесные, в десять раз лучше царских. Сама ушла.
Вот царь утром и спрашивает слугу: «Отчего ты мне прежде подавал хуже носки, а теперь вот во второй раз какие хорошие подаешь?» Слуга туда-сюда, но царь пристал, он и признался во всем. Тогда царь сам сел вместо слуги, а жена одна спит. Красавица пришла так же, подошла к кровати царской да и говорит: «Не стыдно ли рыцарю-царю спать с девчонкой Шелудивочкой?» Царь сейчас же узнал ее по портрету: это его настоящая невеста! Как она обернулась к кровати, он ее и схватил, и как она не перекидывалась и рыбой, и щукой, он ее не выпустил, она и осталась.
Тут они стали жить да поживать. А няньку с дочерью царь велел к лошадиному хвосту привязать и пустить по полю, а шурина своего министром сделал.
Жил-был мужик, у него была дочь. Один раз пошел мужик в поле хлеб убирать и говорит: «Жена! Пришли мне в поле с дочерью обед». Приходит полдень. Дочь взяла обед и понесла отцу. Идет она мимо реки и видит: у берега щука кружится в воде. Она ее поймала, хочет взять с собой. Щука и говорит ей человеческим голосом: «Не бери меня, красная девица! Пусти лучше в воду, я тебя сделаю счастливою». Девушка и говорит ей: «Как же ты это сделаешь?» — «А вот, — говорит, — как: если ты заплачешь, у тебя из глаз посыплется жемчуг, а если засмеешься, бриллианты». Девушка ей не поверила. Щука велела ей засмеяться. Она засмеялась — и посыпались бриллианты. Она взяла и отпустила щуку.
Приходит дочь к отцу, отец начал ее бранить, что долго не приносила обедать. Девушка заплакала — и посыпался у нее из глаз жемчуг. Отец удивился, расспросил обо всем. Она ему все рассказала. Прошло с тех пор малое время, мужик с женою стали люди богатые, а дочь их — красавица-раскрасавица.
Проезжал чрез эту деревню, где они жили, царский сын и увидал он эту девушку. Полюбил он ее, выпросил у своего отца, у царя, позволенья жениться на ней, стал царем. Стала она жить во дворце и зваться царицей. При дворе же жила волшебница с дочерью, и этой волшебнице очень хотелось свою дочь отдать за царского сына, а он женился на другой. И захотелось ей извести царицу.
Сделалась война, царь поехал с войском на войну и приказывает фрейлинам; «Смотрите! Если будет царица, жена моя, скучать без меня, сейчас же напишите ко мне письмо. И утешайте, и берегите ее пуще глаз своих!» Уехал царь. Фрейлины стали развлекать царицу разными веселостями, чтобы она не тосковала о муже.
Однажды приходит к ней волшебница и стала просить ее к себе в баню вымыться. Фрейлины долго не соглашались отпустить ее, но, наконец, отпустили. Волшебница привела в баню царицу, обратила ее в золотую утку и пустила по белому свету, а вместо нее привела во дворец свою дочь. (Она была очень похожа на царицу.) Фрейлины ее не узнали и приняли вместо царицы. Скоро после того приехал царь, стал расспрашивать у фрейлин: «Не скучала ли без меня царица?» Они говорят: «Нет». И стал царь с ней жить, как жил с прежней женой.
А между тем та царица, как обратила ее волшебница в золотую утку, полетела от бани, куда глаза глядят.
Устала, села на реку отдохнуть. А мимо этой реки шли царские охотники и увидали они, что плавает утка вся золотая, зарядили ружья, выстрелили — не убили. В другой раз выстрелили — не убили, и в третий раз то же; сколько ни стреляли, никак не могли ее убить. Лишь только выстрелят, она поднимается кверху из воды, пролетят пули, снова сядет на воду. Пошли охотники, докладывают царю об этой утке. «Плавает, — говорят, — на реке утка вся золотая, и сколько мы в нее ни стреляли, никак не могли ее убить!» Пошел сам царь, хочет ее подстрелить. Приходит к реке, сколько ни стрелял, никак не может ее убить, с досады плюнул на берег. Вдруг эта утка подлетела к берегу, схватила его слюну и полетела. Прилетела к лесу, ударилась оземь, сделалась по-прежнему женщиной и родила двух прекрасных малюток и говорит им: «Дети мои милые! Отнесу я вас в царский дворец, посажу на двор, сидите и играйте там!» Дала она им по золотому яичку и велела им никому не показывать эти яички.
Между тем царь задал пир своим министрам и вельможам; веселье идет. Среди пира выходит царь на двор освежиться и видит: два прекрасных мальчика играют на дворе. Приказал он их привести к себе и спрашивает: «Чьи вы, малютки?» А яички, благословенье матери-то, за них отвечают: «Маменькины!» — «А где ваша маменька?» Яички и говорят за них: «Мы не знаем». Царь приказал их оставить у себя и очень полюбил их. Услыхала об этом волшебница и приказала своей дочери извести этих малюток. Вот приходит ночь. Уложил царь малюток спать в особой комнате и пошел сам спать. Немного погодя приходит к малюткам царица и спрашивает их: «Что, малютки, спите?» А они давно спали, только яички за них и отвечают: «Нет!» Опять немного погодя подходит царица, спрашивает их: «Что, малютки, спите?» Яички отвечают: «Нет!» В третий раз подходит царица, спрашивает их: «Что, малютки, спите?» Яички-то и молчат, потому что время было за полночь, а после полуночи они не говорили. Царица взошла к малюткам в спальню, зарезала их и дала им в руки по ножику, чтобы подумали, что они сами зарезались.
На другой день проснулся царь рано и пошел проведать малюток. Увидал, что они зарезались, и начал горько плакать. Потом приказал вынести их в церковь и нанял дьячка читать Псалтырь и не велел их до трех дней хоронить. Приходит ночь, читает дьячок Псалтырь. Вдруг церковь осветило: влетела утка, ударилась об пол и сделалась царицей. (А дьячок знал ее прежде.) Начала плакать над малютками, а жемчуг так и сыплется у нее из глаз, много наплакала жемчуга. Обратилась потом к дьячку и говорит ему: «Скана! своему царю: если хочет он меня видеть, пусть завтра ночью придет сюда, и когда я влечу, то вели ему затворить двери, чтоб я не могла вылететь, тогда и вели ему меня ловить, а иначе он меня никогда не увидит». Сказала это, сделалась уткой и улетела.
Настало утро. Пришел дьячок во дворец и рассказал царю все секретно. Вспомнил царь, что прежде у жены его, когда плакала, сыпался из глаз жемчуг, а когда смеялась, то бриллианты, и пошел испытать ее. Приходит к царице, начал бранить. Царица заплакала, а из глаз жемчуга нет. Начал он ее утешать, шутить с пей, царица стала улыбаться, потом и засмеялась, а бриллиантов нет. Царь заметил это и, как только пришла ночь, пошел в церковь и спрятался там.
Приходит полночь. Вдруг церковь осветило, и влетела золотая утка, ударилась об пол, сделалась царицею и начала плакать о детях. Жемчуг так и сыплется у нее из глаз. Смотрит царь и дивится. Пока дивился царь, она сделалась уткой и улетела из церкви.
На третью ночь царь опять пришел в церковь. В полночь прилетела утка, принесла с собой два пузырька: мертвой и живой воды, сделалась царицею, взбрызнула малюток живой и мертвой водой, и они ожили. Лишь царица превратилась опять в утку, хотела вылететь из церкви, царь притворил дверь и начал ее ловить. Летала, летала утка по церкви, устала, упала на пол, сделалась царицею и говорит царю: «Ну, теперь я опять твоя!» Царь очень обрадовался, начал расспрашивать у нее, отчего это случилось; она все рассказала.
Царь взял ее и малюток во дворец, а волшебницу приказал казнить, дочь же ее отправил в монастырь.
И стал с этой царицей жить да поживать.
Жили царь да царица. У них было много сыновей, а царю хотелось, чтобы хоть одна да дочь родилась. Вот он поехал в дальний путь и говорит царице: «Я уеду, а если дочь родится, ты сделай прялку и на крылечко повесь. Я буду возвращаться с пути, увижу, что прялка, и узнаю, что дочь родилась, а не сын».
А про то пронюхала ведьма — Яга-баба.
Вот у царицы родилась дочь, она сделала прялочку, и кудельку и веретешко привязала, и на крылечке высоко повесила. Яга-баба эту прялку украла да повесила лук и стрелку: сын родился! И вот царь с пути возвращался, увидел, что лук и стрелка висят, ему это не понравилось, и он даже не зашел в палаты, уехал в дальние края.
Царица вырастила дочь, и дочь просит маму как-нибудь на папу посмотреть. Тут Яга-баба стала просить царицу: «Давай, — говорит, — я повезу ее к отцу».
Срядились и поехали. Конечно, царевну посадили в повозку, сама Яга-баба на козлы села и дочь свою взяла.
Едут, на пути ручеек. А царевну звали Аннушка. «Аннушка, — говорит Яга-баба, — выйди из повозки, обмой лицо — ведь близко папенькин дом». А на дереве кукушка:
Аннушка не вылезла. И опять на пути ручеек. Яга-баба говорит: «Аннушка, дитятко! Выйди, обмойся: ведь ты грязная, не понравишься папе-то!» А кукушка с дерева опять:
А Яга-баба приступила: «Выйди, вымойся! Грязная ведь! Не слушайся кукушки, что она кукует!» Вышла Аннушка к ручеечку, умылась, а Ягина дочь уже в повозке сидит. И поехали: Яги- на дочь в повозке, а Аннушка на козлах. Что делать!
Вот приехали к царю. Царь принял Ягину дочь за свою, а родную дочь отправил коров пасти. Так Ягина дочь за царским столом пьет, кушает хорошо, а родная дочь коров пасет и поет:
А кукушка с дерева:
Слуги царевы услышали эти слова, приходят к царю: «Царь, да ведь это не твоя дочь, а твоя дочь родная пасет коров!» Царь разгорячился на слуг, прогнал. Назавтра других слуг назначил.
И та же история случилась. Аннушка пасет и поет:
А кукушка с дерева:
Царевы слуги выслушали, пришли к царю и говорят: «Царь, ведь это не твоя дочь, а твоя дочь коров пасет!» Разгорячился царь, назначил на третий день третьих слуг.
Вот слуги слушают, а она не видит их, поет:
Таким голосом жалобным поет! А кукушка с дерева:
Третьи слуги приходят к царю и говорят: «Да ведь родная дочь коров-то пасет, а та, которая с тобой, не дочь тебе!»
Царь разгорячился и этих слуг прогнал. На четвертый день сам пошел, затаился за деревом. Аннушка не знает, что он за деревом, и поет:
И слезно так! А кукушка с дерева:
Царь это выслушал, сам заплакал и приказал слугам копать яму в сорок сажен глубины, в сорок сажен ширины. Когда слуги яму выкопали, он приказал самого лучшего коня запрячь. Яге- бабе с дочерью и говорит: «Одевайтесь, мамаша с дочкой! Мне жаль доченьки родной, поедем в чистое поле гулять».
Села Яга-баба с дочкой в коляску, а царь на козлы. «Вот что, — говорит, — вы завесьте лицо, а то пыль в поле». Яга-баба и дочка завесили глаза. Приезжают они к этой яме. «Ну, — говорит царь, — закрыли лицо?» — «Закрыли». Как торкнул Ягу-бабу с дочкой в яму на сорок сажен глубины и приказал яму зарыть! А Яга-баба ведьма хитрая: стали они обертываться мухами, комарами и лететь из ямы. Но у царя слуг много: зарыли Ягу-бабу с дочкой в яме!..
Тут царь призвал Аннушку и вместе с ней вернулся к царице.
И стали они жить, поживать.
В одной деревне жил мужик. У него было три сына — Василий, Петр и Иван-дурак. Мужик жил- поживал, заболел и говорит своим сыновьям: «Дети, подойдите, я при жизни капитал вам разделю». Сыновья подходят к отцу, он вынул деньги, по три копейки разделил и наказывает: «Когда я помру, вы приходите на могилу ко мне ночью, караульте по ночи каждый». Дети отвечают: «Ладно, покараулим. Ночь просидеть что!»
Отец умер, его похоронили, и вот приходит очередь идти на могилу Василию. Василий говорит: «Ступай, Иван, карауль! Ты ничего не делаешь, вот только тебе и работа!» Иван в ответ: «Очередь-то не моя, а твоя: иди-ка ты карауль!» Василий затопал ногами на Ивана, и Иван, как младший брат, принужден был идти караулить.
Пришел на могилу, сидит. В двенадцать часов вскрылась могила, выходит отец. «Здравствуй, Василий!» Иван отвечает: «Не Василий, а Иван!» — «А что же Василий?» — «Василий не пошел». — «Ладно, Иван, карауль!» Утро наступило, заря занялась, отец ушел в могилу. Могила закрылась по-старому, как и была.
Иван приходит домой, братья спрашивают: «Ну что на могиле видел?» — «А сходите сами, так и узнаете».
Вторая ночь подходит. Очередь идти Петру. Петр также посылает Ивана: «Иди, Ванюха, карауль: тебе только и работы!» Иван, делать нечего, собирается и идет на могилу. Сидит. В двенадцать часов могила открылась, выходит отец: «Здравствуй, Петр!» Иван отвечает: «Не Петр, а Иван». — «А Петр что?» — «Петр не желает идти на могилу». — «Ладно, Иван, карауль: тебе будет не худо!» Опять время прошло до утра, заря занялась, отец ушел в могилу, а Иван пошел домой. Приходит, братья спрашивают его: «Что видал на могиле?» — «Сходите сами, узнаете, что на могиле».
Третья ночь подходит. Иван уже сам идет на могилу. На могиле сидел до двенадцати часов, и опять в двенадцать часов могила открылась, и выходит отец. «Здравствуй, Иван!» — «Здравствуй, здравствуй, папаша!» — «Вот, Иван, я тебе вынес три пузырька. На-ка, из одного пузырька выпей!» Иван выпил и почувствовал, что силы прибыло в нем. А отец крикнул громким голосом: «Сивко- Бурко, вещий Воронко! Встань передо мной, как лист перед травой!» Конь прибежал большой, Иван устрашился: изо рта пламя пышет, из ноздрей дым валит! Отец говорит: «Вот, Иван, в правое ухо полезай, а в левое выйдешь». Иван в правое ухо влез, в левое вылез и очутился бравым молодцем. Отец говорит: «Иван, можешь ли ты сейчас справиться с этим конем?» Иван коня взял за гриву, конь головой чуть пошевелил — Ивана как ветром отнесло от копя. «Эх, Иван, — говорит отец, — слаб ты! На, еще из одного пузырька выпей!» Иван выпил и почуял, что силы вдвое прибыло. Подошел он к коню, хлопнул его по ребрам, а тот стоит — не шевельнется. Вскочил на коня, конь скакнул — Иван, как овсяной сноп, свалился с него. Отец и говорит: «Ну, Иван, пей-ка и из третьего пузырька!» Иван выпил, вскочил на коня, пришпорил его и полетел в поле. Сам сидит крепко-накрепко. Вернулся к отцу, отец и говорит: «Ну, Иван, владей моим конем, конь мой собственный!»
Тут и распрощался Иван с отцом. Отец говорит: «Ну, Сивко-Бурко, вещий Воронко, как мне служил, так и моему сыну служи, Ивану! А ты, Иван, когда тебе не нужно, отпускай в поле коня, а когда нужно, закричи: „Сивко-Бурко, вещий Воронко! Встань передо мной, как лист перед травой!“ Конь прибежит, ты в правое ухо влезай, в левое выходи — и будешь красавцем добрым молодцем, а когда коня будешь отпускать, в левое влезай, в правое вылезай, и будешь таким же, как раньше был. Тогда тебя никто не сможет узнать!»
Утро настало, отец ушел в могилу, а Иван отпустил коня на волю и пошел домой. Приходит, братья опять спрашивают его: «Что, Иван, видел на могиле? Что скажешь?» Иван отвечает: «Сходили бы сами, так и узнали бы все».
И вот Иван живет себе преспокойно, занятия у него никакого: сидит на печке, сажу перебирает. Вдруг недалеко, в городе, королевна стала выбирать себе жениха. Приказала выстроить балкон, и села на нем, и разослала гонцов во все стороны: «Кто до меня на коне выскочит, тот мой жених будет!»
Братья собираются в город смотреть, что будет. И Иван просится: «Братья, возьмите меня, я тоже посмотрю!» Братья в ответ: «Куда ты, дурак такой, пойдешь! На смех людям, люди тебя засмеют, и нас-то ты обесчестишь!» Иван говорит: «Ладно уж, братья, подите вы».
Братья ушли, а Иван оделся и говорит невесткам: «Дайте мне корзину, я пойду за грибами, хоть грибов принесу». Невестки ему корзину дали, он пошел в лес, вышел на поляну и крикнул громким голосом: «Сивко-Бурко, вещий Воронко! Встань передо мной, как лист перед травой!» Конь прибежал, встал как вкопанный. Иван в правое ухо влез, в левое вышел — сделался красавцем добрым молодцем. Вскочил он на коня и поехал. Догнал братьев да хлестнул их обоих нагайкой, они еле-еле устояли.
Приезжает он в город, подъехал ко дворцу, разогнал коня, конь как прыгнул! И достал балкон, но не успел кольцо у королевны взять, она бросила в него кольцо и попала в лоб. И у Ивана на лбу все равно как солнце воссияло! Тут он уехал, не могли его поймать.
Приехал он на поляну, в левое ухо влез, правым вышел, сделался прежним и коня отпустил. Завязал тряпкой лоб, взял корзину, набрал грибов негодных и пришел домой. Говорит: «Нате, невестки, грибы!» А невестки посмотрели: грибы никуда не годные, и давай его ругать: «Ты не грибы набрал, а червей одних! А лоб-то где расшиб?» — «Да я, — говорит, — полез за грибом в кусты да разорвал суком».
Забрался на печку и полеживает. Приходят братья, Иван спрашивает: «Ну что, братья, расскажите, что хорошего?» — «Да, — говорят, — приезжал красавец добрый молодец; подлетел на балкон, не успел схватить кольцо, королевна в него им бросила и в лоб попала. Поехал он, а у него все равно как солнце сияет на лбу! Да не могли его поймать. А когда мы шли в город, он нас догнал да плетью хлестнул — не знаем за что, так едва очувствовались». — «Не я ли то, братья, был?» Братья на него зашумели: «Ах ты, дурак такой! Где же тебе быть красавцем добрым молодцем!» — «Ладно, ладно, братья!»
Королевна стала собирать бал. И дала такой приказ: чтобы ни один человек мужского полу не остался дома, все чтоб были на балу. Стали братья собираться на бал, Иван и говорит: «Братья, возьмите меня!» — «Взять-то мы, — говорят, — взяли бы, да ты ведь обесчестишь нас, да и народ весь присрамишь!» — «А приказ-то, братья! Ведь всем надо быть на балу!» Братья взяли его с собой, пришли на бал и засунули его за печку в самой задней столовой.
Стала королевна угощать всех, обносить чарой. Всех обнесла и не могла найти своего суженого. Зашла она в самую заднюю столовую, заглянула нечаянно за печку и увидела Ивана. «А вы что здесь делаете, молодец? Выпейте чару!» Он выпил, она увидела, что у него лоб завязан тряпкой, и говорит: «Это что у вас?» Иван отвечает: «Ходил за грибами в лес да на сук напоролся». Она сняла тряпку, и стало по всем столовым как в яркий, солнечный день! Тогда она взяла его за руку, вывела в переднюю столовую и говорит батюшке: «Вот мой суженый!»
Не долго думавши, сейчас же сыграли свадьбу, и стали они жить. Государь отвел им особое помещение. У Ивана только и дела, что спит, больше нет никакого занятия.
И вот однажды государю донесли (кто-то видел), что ходит в поле свинка — золотая щетинка. Захотелось царю ее поймать, отправляет он в поле двух старших своих зятьев (кроме Ивана). «Поезжайте, — говорит, — и как-нибудь достаньте эту свинку — золотую щетинку! Мы в сад ее пустим: она будет у нас украшать сад!»
Жена приходит к Ивану и говорит: «Что же, Иван, все вы спите? Папаша-то отправляет зятьев поймать свинку — золотую щетинку, поезжайте-ка и вы с ними! Не сможете ли поймать?»
Иван говорит: «Иди-ка проси у папаши какую-нибудь лошадку, я тоже поеду».
Она пошла, ему привели лошадку. Он сел и поехал за город. Выехал, схватил ее за хвост, дернул — сдернул с нее кожу и кинул на поле: «Нате, сороки да вороны, от царя подарок!» А сам крикнул громким голосом своего коня: «Эй, Сивко-Бурко, вещий Воронко! Встань передо мной, как лист перед травой!» Конь прибежал, Иван в правое ухо влез, в левое вылез, сделался красавцем, какого и на свете нет. Вскочил на коня и поехал.
Едет, увидел в поле свинку — золотую щетинку; зятья вокруг ходят, а не смеют и близко к ней подойти. Иван тут же подъехал и давай нагайкой пороть ее. Свинка бегала, бегала и остановилась. Иван слез с коня, раскинул шатер, привязал коня и свинку к шатру, сам зашел в шатер и лег спать Спит, зятья подъехали к шатру, говорят: «Как бы нам купить у него свинку?» Осмелились, зашли в шатер и стали будить Ивана. Сами, конечно, не знают, что это Иван. «Встань, — говорят, — добрый молодец, продай нам свинку!» — «У меня свинка не продажная, — отвечает Иван, — а заветная». — «А велик ли завет?» — «Дайте от рук по пальцу, отдам». Они подумали и говорят: «Можно не снимать перчаток с рук — и не заметит никто». И отсекли по пальцу. Иван завернул пальцы в бумажки, положил в карман и отдал им свинку — золотую щетинку. Зятья взяли ее и увезли во дворец.
Иван отпустил коня, приехал во дворец, забрался на печку и спит себе преспокойно. Жена приходит — Иван дома. «Эх, Иван, — говорит, — зятья-то привели свинку — золотую щетинку, поймали! А ты ездил, ездил — ничего не нашел!» Иван отвечает: «Да мне и не надо!»
И опять получил известие государь: ходит в поле олешек — золотые рожки, и посылает зятьев имать олешку — золотые рожки. Зятья собираются в дорогу, жена пришла к Ивану и говорит: «Иван, иди-ка поезжай и ты! Зятья поймают олешку — золотые рожки! А на нас папаша косо смотрит, да и сестры надо мной смеются, говорят, что вышла за такого пентюха!» Иван говорит: «Иди спроси у батюшки какую-нибудь лошаденку!»
Она пошла, привела ему лошадку. Он сел, за город поехал; выехал, сдернул с лошадки кожу, бросил на поле: «Ешьте, сороки да вороны, от царя подарок!» А сам кликнул своего коня: «Эй, Сивко-Бурко, вещий Воронко! Встань передо мной, как лист перед травой!» Конь прибежал, встал как вкопанный. Иван в правое ухо влез, в левое вылез, сделался опять красавцем-молодцем. Вскочил на коня и поехал.
Едет, видит: ходит олешек — золотые рожки. Зятья вокруг ездят, а подъехать и близко к нему не смеют. Иван сразу подъехал да нагайкой стал олешка по полю гонять. Гонял, гонял — олешек встал, не шевелится. Иван слез с коня, раскинул шатер, привязал к шатру коня и олешка, сам зашел в шатер, повалился спать. А зятья едут, увидели шатер и олешку, подъехали и думают, как бы купить у Ивана олешку — золотые рожки. Зашли в шатер, разбудили Ивана и говорят: «Продай нам олешку — золотые рожки!» Иван отвечает: «Не продажный олешка, а заветный». — «А велик ли завет?» — «С ног по пальцу». — «А что, — говорят зятья, — можно отдать! В бане не снимать чулок — и не заметит никто…» Отсекли по пальцу, Иван пальцы завернул в бумажки, положил в карман и отдал им олешку — золотые рожки. Сам сел на коня и поехал. Коня отпустил, пришел во дворец, забрался на печку и спит.
Приходит жена, будит его и говорит: «Эх, Иван, Иван, ты опять спишь, а зятья привели олешку — золотые рожки! Гулянье во дворце идет». — «Пускай гуляют, — говорит, — а мне и не нужно!»
Через недолгое время получил государь опять известие: ходит в поле кобыла — золотая грива, а с ней сорок жеребят с золотыми гривами. Отправляет государь зятьев за этою кобылою с сорока жеребятами, жена приходит к Ивану и говорит: «Иван, поезжай с зятьями вместе, не сможешь ли поймать эту кобылу?» — «Ладно, — Иван отвечает, — я и без них поеду. Попроси у батюшки какую-нибудь лошаденку».
Жена пошла, привела лошаденку, он поехал на ней за город, содрал кожу и бросил на поле воронам да сорокам. Крикнул своего коня: «Эй, Сивко-Бурко, вещий Воронко! Встань передо мной, как лист перед травой!» Прибежал конь, он в правое ухо влез, в левое вылез и сделался опять красавцем молодцем. Вскочил на коня, поехал к бондарям, заказал сработать две бочки. Поехал к кузнецам, заказал сковать три прута. Все это ему приготовили. Он бочки повесил коню на бока, а прутья в руки взял и поехал в поле.
Едет, видит: кобыла — золотая грива и сорок жеребят с нею ходят по полю; кобыла близко к себе никого не подпускает: копытами бьет, зубами рвет— страшное дело! Государевы зятья из-за кустиков выглядывают, не смеют и показаться ей!
Иван сразу же припустил коня на кобылу, а она уши опустила и направилась на коня, хотела его зубами разорвать за бока, но схватила только бочки. В это время Иван и начал ее прутом пороть. До того порол — два прута изломал, схватил третий. Тогда кобыла остановилась как вкопанная. Иван слез с коня, раскинул шатер, поставил кобылу и коня к шатру (и стоят они как все равно жили вместе), сам зашел в шатер и опять завалился спать. Подъехали зятья к шатру и думают, как бы купить у Ивана кобылу с жеребятами. Вошли в шатер, разбудили его и говорят: «Продай, молодец, кобылу — золотую гриву и сорок ее жеребят. Что хочешь бери, только отдай нам ее!» Иван отвечает: «Не продажная она, а заветная». — «Велик ли завет?» — спрашивают зятья. — «Из спины по ремню выкроить». Они и говорят: «Если не снимать рубашек в бане, никто и не заметит». Иван выкроил у них по ремню из спины, завернул в бумажки и положил в карман. Отдал им кобылу с сорока жеребятами: сам сел на коня и поехал ко дворцу. Приехал, поставил коня ко крыльцу, зашел к себе и повалился спать.
Вдруг его жена идет, видит: у крыльца стоит тот конь, на котором в первый раз она видела своего жениха. Обрадовалась, вернулась к папаше и говорит: «Папаша, иди посмотри! У крыльца стоит конь, на котором в первый раз приезжал жених мой!»
Государь пошел, увидел коня. Зашли они в комнату: спит здесь красивый молодец крепким сном. Государь стал его будить, разбудил и спрашивает: «Откуда ты, добрый молодец?» Иван отвечает: «Что вы, папаша! Разве не узнаете: я — ваш зять Иван! А где же, — говорит, — ваша кобыла — золотая грива и сорок жеребят?» — «А вот сейчас встречать пойдем!» — «Ладно, — говорит Иван. — Идите встречайте, а мне нужно уснуть».
Приезжают государевы зятья, приводят кобылу с золотою гривою и сорок жеребят. Государь сделал великолепный бал. Кобылу — золотую гриву, сорок жеребят с золотыми гривами, олешку — золотые рожки и свинку — золотую щетинку пустили в сад. И вот все ходят, смотрят, любуются ими. Гулянье идет весело, только одного Ивана нет. Государь и говорит: «Ну-ка, дочка, иди-ка веди супруга! Хотя и не служил он, не доставал, а все-таки раз надо пригласить на бал».
Побежала жена, будит Ивана: «Иван, вставай! Папаша просит на бал пожаловать, гуляют уже весело!» Иван встал, умылся, утерся полотенышком, учесался и пошел со своей женой к папаше на бал. Заходит, поздоровался со всеми гостями, посадили его за стол. Сидит Иван за столом, и стал немножко уже весел, и говорит такое слово: «Папаша, позвольте у вас спросить: объяснили ли ваши зятья, как достали они свинку — золотую щетинку, олешку — золотые рожки и кобылу — золотую гриву с сорока жеребятами?» Государь отвечает: «Они мне объяснили так, что все достали своей храбростью». Говорит Иван: «А снимают ли они за столом с рук перчатки?» Тут же все посмотрели на них, а они за столом в перчатках. «Снимите-ка у них с рук перчатки!» — приказал Иван. Сняли у них с рук перчатки, а на руках у них по пальцу нет. Вынимает Иван из кармана две свернутых бумажки, развернул — а в бумажках их пальцы. «Вот это, — говорит, — плата за свинку — золотую щетинку! Ну, а снимают ли они в бане чулки с ног?» Тут один выискался: «Я видел, — говорит, — в бане они в чулках парились!» — «Снять у них чулки с ног!» Сняли чулки, а у них по пальцу на ногах нет! Иван вынул их пальцы в бумажках из кармана, развернул и говорит: «Вот это плата за олешку — золотые рожки! Ну, а в бане снимают ли они рубашки?» Тут выискался еще один: «Нет, не снимают! Сегодня в бане мылись — рубашки они но снимали!» — «Снимите с них и рубашки!» Сняли с них рубашки, а у них по ремню выкроено из спины! Иван вынул из кармана две бумажки, развернул. «Вот это, — говорит, — плата за кобылу — золотую гриву и сорок жеребят! Все это они купили у меня, а не сами достали!»
Тут государь призвал палачей и приказал взять этих зятьев, отвести и повесить за неправду. А Ивана наградил полцарством. И стал он жить со своей женой хорошо.
И сейчас живет.
Жил-был старик со старухой. На старости лет бог им дал сына. И думают: «Какой бы его науке научить, чтоб хорошо ходил, легко работал, сладко ел?» Старик искал таких мастеров: нигде нет. «Пойду я, — говорит, — старуха, поведу его на базар». Взял он с собой хлеба и взял на дорогу денег.
Шел старик, шел, сел отдохнуть да по старости лет и говорит: «Ох, устал!» Вдруг выходит к нему старик-волшебник: «На что ты меня кличешь?» Старик говорит: «Я тебя не кликал, я не знаю, что ты за человек!» Он говорит: «Меня зовут Ох, а ты сказал: „Ох!“ Куда мальчика ведешь?» — «Вот хочу отдать его в науку, чтоб хорошо было ходить, легко работать, сладко есть». — «Отдай его мне: у меня легко работать, хорошо ходят, сладко едят; за мою науку денег мне дай один рубль». Отдает старик деньги и мальчика. «Где же, — говорит, — мне тебя искать?» — «Через год приди на это же место, сядь и скажи: „Ох!“ — я перед тобой и буду. Когда узнаешь сына, возьмешь, не узнаешь, еще рубль отдашь на другой год». Старик пошел домой и рассказал своей старухе, что с ним было.
Проходит год. Берет старик рубль денег, идет на то же место. Пришел, говорит: «Ох!» А Ох перед ним стоит и говорит: «Что, старик, за сыном?» — «За сыном». — «Пойдем за мною!» Привел его в трехэтажный дом, напоил, угостил. И выводит он двенадцать жеребцов: единомастные все, волос в волос, рост в рост. Нельзя сына узнать никак. «Узнавай, — говорит, — сына, сын твой тут!» Старик смотрел, смотрел, не смог узнать и говорит: «Нет, не узнаю». — «Когда ты не узнал сына, давай еще рубль денег и оставляй его на другой год». Отдал старик деньги, пришел домой, рассказал все старухе.
Проходит второй год, берег он денег, отправляется в путь. Приходит на то же место, говорит: «Ох!» Ох выходит, стоит перед ним. «Что, за сыном пришел?» — «За сыном». — «Ну, пойдем со мной». Привел его в трехэтажный дом, угостил. Вынес шесть пар голубей. «Вот, — говорит, — узнавай: тут твой сын. Узнаешь?» — «Нет». — «Ну, коли нет, так давай еще рубль, оставляй еще на год». Старик отдал рубль, пошел домой. Сын голубем нагнал отца, ударился о землю, сделался человеком. «На следующий, — говорит, — раз узнавай меня: я буду левую заднюю ногу волочить».
На третий год старик опять приходит на то же место, говорит: «Ох!» Ох перед ним и стоит. «Что, за сыном?» — «За сыном». Вот он его угостил и вывел перед ним двенадцать борзых кобелей, говорит ему: «Узнавай своего сына, сын твой тут». Старик стал смотреть, видит: один кобель заднюю левую ногу волочит, и говорит: «Вот этот мой сын». Тут старик-волшебник и приказывает: «Ну, сделайся молодцем». Кобель ударился о землю, сделался молодцем. Говорит старик-волшебник: «Ну, старик, сын твой в науке хорош, силы могучей. Делай что хочешь, только не обманывайте в своем городе людей». И говорит сыну: «Ступай, отправляйся, да слушай мое приказанье. Если мне попадешься, навеки пропадешь».
Идет отец с сыном путем-дорогой, перепелок ловят. Перепелок много. Сын говорит отцу: «Я сделаюсь ястребком, буду перепелок гонять, только успевай убирать. Увидят охотники, будут торговать ястребка, ты продавай за 25 рублей, только шнурочек с ноги сними». Ударился о землю, сделался ястребком, гонит перепелок, только старик успевает убирать. Увидали это охотники и говорят: «Продай нам ястребка!» — «Ладно, — говорит, — ястребка за 25 рублей продам, а шнурочек долой с ноги!» Они ему говорят: «Что это за шнурок? Возьми себе! Будет у нас служить, так мы золотой повесим». Старик получил деньги, пошел в свой путь, а охотники пошли в свою сторону. Вдруг охотники пришли в такую степь, где перепелок премножество. Вот ястребок гонит их, а трое не успевают за ним убирать перепелок. Вдруг ястреб погнался за одной перепелкой и улетел из глаз. Охотники поискали его, поискали и не нашли.
Нагоняет ястребок своего отца, ударился о землю, сделался молодцем. Идут они чистою степью, видят: охотники гонят лисицу, собак много, а не могут догнать. Сын и говорит отцу: «Сделаюсь я кобелем, ты меня продай, только ожерелок с шеи не продавай». Пустился он за лисицей и в ту же минуту ее поймал. Охотники захотели у старика лисицу отнять, говорят: «Наша лисица, мы ее выгнали». Старик говорит: «Чистое поле — всякому охотиться воля». — «Ну, так продай нам твоего кобеля». — «Извольте, купите: только ожерелок долой сниму». — «Эка невидаль — ожерелок, мы ему золотой купим». Продал он его за 50 рублей, сам пошел в свой путь, а охотники на охоту. Вдруг охотники встречают множество лисиц, зайцев, а кобель ни одной собаке ходу не дал, все сам ловит. Пустился он за одной лисицей в дальнюю сторону и убежал из глаз. Стали его искать, не нашли.
А он нагнал отца, ударился о землю, сделался молодцем. И вот повел его. отец на ярмарку жеребцом. Сын и говорит: «Батюшка, проси за меня три тысячи рублей, меня продавай, а узды не продавай!» Дают старику цену хорошую, а трех тысяч никто не дает. Вдруг увидал его старик-волшебник и говорит: «Что, старик, продаешь жеребца?» — «Продаю». — «Что просишь?» — «Три тысячи рублей». — «Ну, старик, по рукам!» И деньги дает. Старик говорит: «Уздечку долой». А волшебник: «Нет, эдакой конь без узды не покупается никогда». И пошли они в суд: как прикажут? Старик говорит: «Я продавал без уздечки». А волшебник говорит: «Я с уздечкой покупал». Суд и приказал волшебнику отдать пять рублей старику за уздечку и увести коня. Пошел старик домой со слезами.
А волшебник сел на жеребца, начал его мучить, гонять. Приехал домой, привязал у конюшни, без корму, без водопоя. А сам лег спать. Вышла сестра волшебника, посмотрела на жеребца и думает: «Брат не скоро встанет, поведу я, напою его». Привела к речке поить, а у речки девица платье моет. Вдруг жеребец встрепенулся, соскочила с него узда, он бросился в воду и сделался ершом-рыбою. Сестра испугалась, прибежала домой, а ерш вышел из воды, сделался молодцем и говорит девице, что мыла платье: «Красная девица, сделаюсь я тебе на середний палец перстнем, дорогим камнем с жемчужными зернами. Когда волшебник будет спрашивать: „Откуда“, ты говори, что нашла. Станет тебе говорить: „Отдай!“ — ты не отдавай, будет деньги давать тысячу рублей, не бери. Будет судом стращать, ты не бойся, не отдавай. Когда в суд приведут, тебе скажут: „Отдай так перстень, если денег не надо!“ Ты с пальца сними перстень да слово скажи, брось о землю: „Не доставайся ни ему, ни мне“. А как я рассыплюсь мелкими зернышками, ты на одно наступи, а когда я под ногой забьюсь, то отпусти». Сказал это, бросился в воду и сделался опять ершом.
Проснулся старик-волшебник. Сестра и говорит: «Конь в воду бросился, поплыл и потонул», Старик только ахнул: «Что ж ты меня не разбудила?» Прибежал он к речке, сделался щукою, давай ерша искать. Нашел ерша, а ерш оборачивается к нему хвостом: «Хотя, — говорит, — ты щука востра, да не возьмешь ерша с хвоста».
Вдруг выскочил он на берег, сделался у девицы на пальце перстнем. Старик выскочил из воды и говорит: «Где, девушка, взяла перстень?» — «Нашла». — «Отдай: он мой». — «Не отдам». — «Ну, хоть продай: на тебе тысячу рублей». — «Нет, не продам». Повел он ее в суд; суд присудил: «Если денег не надо, так так отдай». Она с пальца кольцо сняла и ударила о землю: «Не доставайся же ни ему, ни мне». Перстень рассыпался мелкими зернышками, она наступила на одно. Старик ударился о землю, сделался петухом и давай эти зерна клевать. Вдруг молодец под ногой у девицы забился. Она отпустила, он оборотился соколом, ударил петуха и убил его насмерть. Вылетел и полетел к отцу.
Приходит он с отцом к матери, мать ужасно рада. Пожил он малое время дома. Сделалась в городе ярмарка, и говорит сын отцу: «Теперь меня навеки продай в виде человека. Проси за меня сто тысяч». Повел он его на ярмарку, навстречу им королевские люди, которых король послал и сказал: «При первой встрече что встретится, то и купите, что будут просить, то и давайте».
«Здравствуй, старик!» — «Здравствуйте». — «Нет ли чего продать?» — «Есть, вот веду сына продавать». — «Что просишь?» — «Сто тысяч рублей». Они подумали про себя: «Хотя дорого, да король не велел торговаться, надо дать». Ну и купили. Привели его к королю во дворец. Король приказал ему во дворце жить и спросил его: «Как тебя звать?» Он говорит: «Я не знаю». — «Звать тебя Иван Дорогокупленный! Дорого купили». Сам царь, значит, имя ему назначил.
А Иван волшебную имел силу знать, что вперед будет. И в Индейском королевстве королевна была волшебница, и был у нее завет, как замуж идти: двенадцать женихов будут ее сватать, с двенадцати женихов голову долой, а за тринадцатого замуж пойдет, и головы все на тычинках в саду будут поставлены. На одиннадцати уже были головы, а на двенадцатой должна быть голова короля, у которого жил Иван. Вот король пишет послание, хочет взять королевну в супружество. Она пишет: «Если я пришлю тебе лук и стрелу, которая еще не стреляна, и если ты выстрелишь и дашь мне о том знать, то пойду за тебя замуж. А пришлю я лук — тот лук привезут шесть пар волов, а стрелу — три пары волов». Послал к ней король посланника: «Рад, с охотой, могу!» Когда прислали лук и стрелу во дворец, король собрал всех генералов и сенаторов: «Кто сможет сим оружием выстрелить, тому отдам полцарства, и место ему — одно против меня, другое рядом со мной, а третье — где угодно». А сам не может выстрелить. Да и никто не то что выстрелить, а и поднять лук не может. Услыхал об этом Иван Дорогокупленный: «Эка, пускай доложат королю: не желаю я впредь от него ничего, увидит заслугу, сам меня пожалует. Я могу сей стрелой стрелять». Докладывают королю, смеются. Король говорит ему: «Ну, Иван Дорогокупленный, если ты это дело сделаешь, то первым будешь у меня; если только похвастаешь, то голова будет отсечена». Иван Дорогокупленный натянул лук, направил стрелу, выстрелил. Стрела попала в Индейское царство и сшибла второй этаж у королевского дворца. Королевна испугалась и пишет второе письмо: «Пришлю я тебе неезженого жеребца, и если объездишь, то прошу покорно на нем приехать принять законный брак». И в этом же письме написано: «Приведут этого копя шесть богатырей, на шести цепях железных».
Король задумался, собрал всех придворных: «Кто сможет сослужить эту службу, не то что половину королевства, что ему угодно, то и отдам». Никто не вызвался. Привели жеребца — взглянуть страшно! А Иван Дорогокупленный говорит: «Я и не на эдаких конях езживал!» Доложили королю. Король призвал его и говорит: «Правда это, что ты можешь коня выездить?» — «Могу!» Ведут жеребца. Он сел на него, собрал все шесть цепей в руку и давай его между ушами цепями бить. До тех пор бил, покуда конь замертво упал. Он слез с него, наступил на него и оторвал ему голову вместе с шестью цепями. Взмахнул и бросил эту голову королевне прямо во дворец.
Тут посылает королевна посланника: просит приезжать, согласна она на законный брак. Король сбирается с великою радостью, собирает всех генералов, а Ивана Дорогокупленного не берет. Иван Дорогокупленный и говорит: «Хотя король меня не берет, но ему живому там не быть без меня!» Король об этом узнал и призвал его к себе: «Иван, правда, что ты говоришь?» — «Истинно». Король приказал его взять вместо лакея.
Подъезжают они к королевскому дворцу, увидали огромнейший сад, а в нем двенадцать тычин сухих. Иван Дорогокупленный говорит королю: «Видите сад?» — «Вижу». — «Сколь прекрасен?» — «Я не видал таких! Очень прекрасен сад». — «А видите двенадцать тычин сухих?» — «Вижу». — «Что на них? На одиннадцати человечьи головы, на двенадцатой — вашей бы голове быть».
Приезжают они во дворец, взяли королевну и поехали в собор получать законный брак. Иван Дорогокупленный и говорит королю: «Когда приедете от венца, не ложитесь с королевною спать, прикажите мне». Король видит, что он правду говорит, и когда от венца приехали, свою одежду на него надел. Вот повели их на отдых. Только легли почивать, королевна волшебной силой наложила на него руку (одной рукой душила женихов!), а он как ударил ее руку об стену, вся спальня задрожала. «Душенька, — она ему говорит, — что вы так кидаетесь?» — «Телу тяжело!» Он призаснул, она сама на него взвалилась, хочет его задавить. Он ударил ее об стену так, что два камня из стены выскочили! И были у него заготовлены прутья. Закричал он слугам: «Подайте мне железные прутья!» Слуги подали. Начал он ее бить, стала она его умолять, говорит, что есть в ней двенадцать всяких сил, просит его: «Оставь мне хоть третью часть!» Он говорит: «Нет, женщины не могут иметь таких сил, а оставлю тебе лишь женскую, да и то самую плохую!» И оставил ей силу женскую, самую плохую, сам вышел во дворец и говорит королю: «Ваше величество, ступайте, велите ей встать. Ударьте по щеке, и если сшибете сразу, то ложитесь спать. А не сшибете, опять вон выходите!» Король переоделся в свое одеяние, приходит, ударил ее по щеке, она и упала. Он переночевал с нею.
На другой день приближенные посылают: «Подите, приберите тело», думают, что она его задавила. Приходят, она закричала: «Выйдите вон, тут нет вашего дела». Встали они, взошли во дворец, попили, погуляли и отправились в королевство короля.
Приехавши домой, король пожаловал Ивана Дорогокупленного выше всех. Сенаторы и генералы узнали, что все делал Иван Дорогокупленный, и говорят королевне: «Как бы Ивана смерти предать?» И придумали, чтоб сделалась королева больна и что будто видела она сон, что если зарезать Ивана Дорогокупленного, вынуть, изжарить его сердце, то она будет здрава. Заболела королева, король посылает ей всяких докторов, но никто не может ее излечить. Она и говорит: «Видела я во сне, что если зарезать Ивана Дорогокупленного, вынуть, изжарить его сердце, я буду здорова». Король жалел и не хотел Ивана смерти предать, а потом согласился. Приказал вывести его в чистое поле, и зарезать, и принести сердце. Но королева приказала: «Выньте из него сердце и по колени ноги отрубите». Вывели его в чистое поле, хотят его резать. Иван Дорогокупленный и говорит: «Ах, братцы, пощадите душу мою! Ноги вы у меня отрубите, а заколите собаку и выньте из нее сердце». Они исполнили его просьбу, отрубили у него ноги, у собаки взяли сердце, принесли королеве. Она приказала сердце это бросить собаке: «Пускай собака собачье съест». Сама нашла волшебные книги и начала волшебством заниматься, силою сбираться.
Иван Дорогокупленный ползком уполз в темный дремучий лес, лег под огромным дубом. Лежит под дубом, человек мимо бежит, земля дрожит. Он говорит: «Эй, брат! Куда скоро бежишь? Проведай меня!» Человек воротился и говорит: «Кто ты такой?» — «Я — Иван Дорогокупленный, был у короля в славе, но теперь, по грехам моим, отсекли у меня ноги». — «Ну что ж! Грехи у нас с тобой равны. А у меня отсечены руки». — «Ты как прозываешься?» — «Марко Швыдкий». (Проворен бегать: и конь его не догонит, и птица не долетит.) «Давай будем жить вместе. У тебя нет рук, а у меня нет ног!» Согласились. Стали жить. Где что надо, сейчас Иван Дорогокупленный сядет на Марка Швыдкого, Марко Швыдкий побежит, Иван Дорогокупленный схватит, и никто не может их догнать.
Услыхали они: у одного короля неизлечимая дочь была. Король ежедневно клич кликал: «Кто бы выискался мою дочь вылечить, половину царства отдал бы». Марко Швыдкий и говорит: «Побежим в это королевство, королевну увезем и вылечим». — «Как же мы се увезем?» — «А она сама раздает милостыню, я подбегу, ты ее схватишь, и увезем».
Подбегают они, народу, нищих многое множество. Королевна и говорит: «Что за диво! Я эдаких больных не видала; я своей рукой им милостыню подам». Подошли они к ней, Иван Дорогокупленный взял ее за руку, подхватил под мышку, а Марко Швыдкий побежал. Король разослал по всем дорогам слуг, но не то что их догнать — не видали, куда и побежали!
Привезли они ее в лес, в землянку, назвали ее сестрой и говорят: «Сестра, отчего ты больна? Мы тебя вылечим». Она призналась: «Ко мне змей летает!» — «Это в наших руках. Как же он к тебе летает?» — «В трубу». Марко Швыдкий говорит Ивану Дорогокупленному: «Ты сядь у двери, а я стану у трубы; я не пущу, а ты поймай».
Вот прилетел змей в глухую полночь и в трубу. Иван Дорогокупленный поймал его и хотел голову отсечь. «Не секите, — говорит змей, — я найду вам такое озеро, что у одного будут ноги, а у другого руки вырастут». — «Покажи нам то озеро!» Взял Иван Дорогокупленный змея под мышку, сел на Марка Швыдкого и побежали к озеру; прибежали, Марко хотел броситься в озеро, Иван Дорогокупленный и говорит: «Нет, постои, не кидайся. Дай я сломлю вот этот зеленый дуб!» Сломил одной рукой дуб и бросил в озеро: не то что пожелтел — весь дуб в озере сгорел. Они хотели змею голову оторвать и в озеро бросить, а змей опять стал просить: «Не бросайте, будут у вас руки и ноги! Я вам покажу озеро». Прибежали к другому озеру, Марко Швыдкий опять хотел броситься, Иван Дорогокупленный говорит: «Погоди, дай сломлю сухой дуб!» Сломал дуб, бросил в озеро, дуб стал зеленеть и пустил листья. «Ну, кидайся!» Марко бросился в озеро и лезет назад с руками: руки выросли! «На-ка, подержи змея!» Иван Дорогокупленный бросился в озеро, сделался с ногами. «Ну, повезем теперь сестру к королю!» Привезли близко ко дворцу и отпустили ее во дворец, а сами пошли всякий в свой путь.
А королева, после Ивана Дорогокупленного, собрала прежние силы и заставила короля не только почитать ее, но и коров стеречь! Дала ему двенадцать белых коров: если хотя бы у одной будет шерсть замарана, то смертью казнен будет. Идет Иван Дорогокупленный, подходит близко к тому королевству и находит короля: стережет король двенадцать белых коров. Нашел король человеческую кость, выкопал яму и хочет похоронить ее. Иван Дорогокупленный подошел к нему, поклонился и спрашивает: «Что ты делаешь?» — «Вот, — говорит, — хочу похоронить кость: не друга ли моего прежнего, Ивана Дорогокупленного, на этом месте зарезали?» — «Да, хорошо ты о нем думаешь и помнишь о нем. Чьи же это коровы и кто их пасет?» — «Пасу я; коровы моей королевы. Она собрала после Ивана Дорогокупленного прежнюю волшебную силу». — «Что же ты? Пора тебе домой гнать!» — «Нет еще: перемою их вот в озере, тогда домой погоню». — «Ну, мой же ты коров, да без меня домой не гони, а я пойду в лес!»
Король перемыл всех коров, а Иван Дорогокупленный нарубил лык, свил себе толстый и долгий кнут. Подошел к королю, говорит: «Гони коров домой, да не там, где ты гонишь, а где я прикажу». Погнал их по болоту, вымарал в грязи, стегал кнутом. Король и говорит: «Я счел тебя за доброго человека, а ты сыскал мне лютую смерть. Теперь я казнен буду». — «Не бойся, будешь меня помнить и станешь по-старому жить. Когда подгонишь коров близко к дворцу и выскочит королева за тобою, ты беги от нее прямо в баню, я тебя там буду поджидать».
Иван Дорогокупленный изготовил в бане железные волшебные прутья и поджидает короля. Подогнал король коров, увидала королева, что коровы в грязи, выскочила и бросилась на него, хотела казнить. Он от нее бежать, она за ним. Добежал до бани, вбежал в баню, она и говорит: «Ну, недалеко ты ушел». А Иван-Дорогокупленный говорит: «Да некуда дальше и бежать. Ты сама нашла прежнее свое счастье? Что, супостатка, меня хотела злой смерти предать и короля заставила скотину стеречь!» Взял он железные разогретые прутья, начал ее наказывать, начал из нее все волшебные силы выгонять и все волшебные силы изогнал, только оставил одну женскую, и ту самую плохую.
С тех пор Иван Дорогокупленный во дворце у короля жил и всегда в почете был.
В некотором царстве, в некотором государстве, собственно в том, в котором мы живем, был купец. У него был десятилетний сын и необыкновенной красоты дочь. Уезжает купец в иностранные земли торговать и берет с собой сына. У этого купца был брат. Он и приказывает своему брату; «Смотри, береги мою дочь!» Приходит этот дядя к племяннице, начал с ней любезничать. Она и говорит: «Что ты, дяденька?» И прогнала его. Он в другой раз к ней пришел, она его в другой раз прогнала. Приходит он в третий раз, разослал слуг. «Ступайте куда хотите гулять». Она на него рассердилась, выбежала на улицу, закричала караул. Тогда дядя пошел домой и написал брату письмо: «Твоя дочь распутничает».
Купец посылает домой сына и велит ему ее зарезать и сердце вынуть. Приехал брат из иностранных земель, она его встретила радостно. В старину были маленькие тележки. Он и говорит: «Поедем, сестра, с тобой кататься». Поехали они кататься, выехали в чистое поле, приезжают они к лесу. Он привязал лошадь, а сам вылез. «Ну, — говорит, — сестра, вылезай!» — «Зачем же, брат, вылезать?» — «Тебя велел папаша зарезать». — «За что же он велел меня зарезать?»— «Так и так», — говорит. «Нет, — говорит, — я в этом невинна. Ты меня, брат, пусти куда глаза глядят. А сам зарежь собаку, вынь из нее сердце. Когда понесешь к отцу, собери собак много, упади, урони нарочно. Собаки схватят сердце, съедят. Отец узнает, скажет: „Собаке собачья смерть“».
Брат приехал к отцу, поймал собаку, зарезал, вынул из нее сердце, собрал собак много, пошел да споткнулся. Уронил сердце, собаки подхватили и съели. Он пришел к отцу и говорит: «Шел я, нес сердце, споткнулся и уронил. Собаки схватили, съели». — «Ну, — говорит, — собаке собачья смерть».
А она, красавица, ходит, странствует. Ходит день, ходит другой, зашла в дремучий лес. В дремучем лесу огромный дом стоит. И лев стоит в воротах. Она забоялась в него взойти. Наконец, решилась, взошла в дом. В нем прекрасное убранство и пригожество. Весь дом обошла, никого нет. Так как она уж третий день не ела, проголодалась. Открыла печку и глядит: в печке семь уток жареных и семь пирогов. Взяла она утку и пирожок и съела. Вдруг приезжают двенадцать богатырей, родные братья. Убрали своих коней, взошли в дом. «Ну, — говорят, — давайте обедать». Сейчас же накрыли стол, открыли печку, глядят: нет одной утки и одного пирожка. «А кто-нибудь у нас в доме есть». Старший брат и говорит: «Слушайте, братцы! Если молодая девушка, то нам будет сестра; если пожилых лет, то будет вам мать; если молодой человек, то будет нам брат; если пожилых лет, то будет отец». И давай по всем комнатам искать. И нашли ее за печкой. Она испугалась, побледнела. «Не пугайся, мы, — говорят, — не разбойники, мы богатыри. У какого царя войска мало, за того заступаемся». Так она и стала их сестрою.
Они пообедали, попили и говорят сестре: «Мы вот уедем, как приедем, в пушку ударим, ты выходи нас встречать». Поехали. У какого царя было войско мало, они за того царя заступились и все войско неприятельское побили. Приезжают домой, за полверсты остановились, в пушку ударили. Она их вышла встречать, и они были так рады. Убрали своих коней, корму им дали. «Ну, — говорят, — давайте обедать!» Попили, погуляли и опять уехали. Сестра опять осталась в доме.
Дядя и узнал, что она жива, и нашел волшебницу. «Как бы сделать так, чтобы она умерла?» Волшебница и говорит: «У меня есть кольцо золотое. Как его на руку наденет, так и помрет». — «Ну, неси это кольцо ей, скажи, что дяденька прислал». Она и несет кольцо. Приходит в дремучий лес, прямо к этому дому, взошла в дом. Видит, сидит красавица. «Здравствуй, девица! Вот тебе дяденька прислал кольцо золотое!» Та кольцо взяла, положила его на окно, старуха эта и ушла. Красавице скучно стало, вертела, вертела она это колечко, взяла да и надела себе на руку. Она была в прекрасном платье наряжена, как сидела, так и умерла.
А братья уговор дали: «Как сестра умрет, и мы вместе с ней умрем». У какого-то царя было мало войска, они за этого царя побили всю неприятельскую силу, подъезжают к дому, остановились за полверсты. Пушкой раз ударили, в другой, в третий. Сестра их все не выходит. Они приехали к дому, так бросили коней, не убирали, взошли в дом, видят ее и думают, что она спит. Стали ее будить. Будили, будили: она им ответа не дает. Только не говорит, а лежит, как живая. Они выстроили беседку, на двенадцати цепях гробницу поставили. Штыками себя покололи, и все двенадцать померли, тут же легли вокруг этой беседки.
Ездил царевич на охоту, отбился он от охотников и остался с одним слугой. Проезжает мимо беседки; никогда этого не было! Посылает слугу узнать, что это такое. Тот подъезжает, видит: выстроена светлица, в светлице на двенадцати цепях гробница, необыкновенной красоты лежит в ней девица и двенадцать тел мертвых кругом беседки. Он пошел, все и рассказал царевичу. Царевич приехал на это место, видит: выстроена светлица, в светлице на двенадцати цепях гробница, в гробнице необыкновенной красоты девица, только не говорит, точно живая, и двенадцать мертвых тел. Царевич взял эту гробницу и повез ее во дворец. Приезжает во дворец, в дом к отцу, к матери не поставил, а поставил во флигеле, в комнате, комнату всегда запирал. Когда утром вставал, с ней целовался, когда уходил спать, прощался. Стал он худеть, мать и отец спрашивают: «Отчего ты стал худеть?» — «Это, — говорит, — я, мамаша, так».
За границей было войско. Посылают его туда. Когда он уехал, отец и мать вошли во флигель и спрашивают у слуги: «Что-нибудь у вас есть?» — «Нет, ничего нет». Они осмотрели все комнаты: нет ничего. А одна комната стоит запертой; спрашивают они ключ у слуги. «Нет, мне, — говорит, — не велено давать ключа». — «Ну, как не дашь, когда сам под властью?» Дал он им ключ. Они отперли и видят, что стоит гробница, а в ней лежит девица. Они велели вырыть могилу, схоронить ее. Пришли девушки ее обмыть, одна девица польстилась, сняла с нее кольцо, она и проснулась; взяли ее царь и царица из флигеля в дом.
Приезжает молодой царевич из-за границы. Спрашивают у него: «Что у тебя было во флигеле?» — «Ничего, папаша-мамаша!» — «Как ничего? У тебя была девица, мы ее велели похоронить. Ну, а что если бы она была жива?» — «Я бы на ней женился». Сейчас же выводят ее, он ее расцеловал. Царю не пиво варить, не вино курить: все готово; обвенчался царевич честным пирком и стал жить-поживать.
Опять подымается война. Царевичу опять надобно ехать; от молодой жены ему не хочется ехать, однако поехал. «Если моя, — говорит, — жена соскучится, то прислать ее с генералом на корабле». Живет она месяц, живет другой, третий, соскучилась и говорит: «Папаша-мамаша! Я хочу ехать за границу». Сейчас отыскали генерала, любимца царского, отправили за границу. Едут. Генерал солдатам говорит: «Когда царица будет кричать, не выходите». А солдаты боятся генерала пуще царя. Она в одной комнате с генералом. Стал с ней любезничать генерал, она стала кричать солдатам. Ни один не заступился; она вышла, отвязала лодку от корабля, села и поехала. А корабль поплыл за границу, к молодому царевичу.
Приплыла она к берегу, вышла на берег, подошла к стаду, к пастуху, и говорит: «На тебе несколько тысяч денег. Сходи, купи мне коня, седло, мужское платье. Ножницы принеси остричь меня». Пастух взял деньги и пошел купил все. «Ну, — говорит, — стриги меня!» Остриг он ее в кружок, оседлал ей коня, и отдает она ему свое платье: «Вот тебе платье мое, береги его, оно у тебя спросится». И дала ему еще несколько тысяч денег, села на коня и поехала в город. Приехала, нанимается в знаменитую гостиницу, где царская фамилия и главные люди государства останавливаются, чтоб в прислугу взяли. «Как тебя звать?» — спрашивают. «Ванькой». — «Нам, — говорят, — тебя не нужно в прислуги, у нас и так прислуги довольно». — «Ну, наймите меня хоть дрова рубить!» — «И дрова рубить, — говорят, — не нужно». — «Ну, я так буду жить без найма да дрова рубить».
Рубит Ванька дрова, не так рубит, как песни играет. Не так идут в гостиницу, как идут песни слушать, и стал этой гостинице большой доход. Хозяин взял Ваньку в гостиницу. И вот приезжает царевич молодой из-за границы, остановился в этой гостинице. И купец, ее отец, тут был, и сын того купца. Дядя был и генерал был. И заставили ее песни петь. Ванька им песню спел очень хорошую. «А кого бы, хозяин, — царевич говорит, — сказку заставить сказать?» — «Да, Ванька, ты не умеешь ли?» — хозяин говорит. «Да у меня есть одна маленькая. Только как я буду сказку рассказывать, кто поперечь, с того тысячу рублей».
И стала рассказывать: «В некотором царстве, в некотором государстве, именно в том, в котором мы живем, жил-был купец; у него был десятилетний сын и необыкновенной красоты дочь. У купца был брат; уезжает купец за границу и приказывает брату смотреть за домом и за дочерью. Он пришел к ней любезничать…» А дядя и говорит: «Врешь» — «Запишите, — говорит, — за ним тысячу рублей! Дочь дяде и говорит: „Что ты, дядя? Что ты, — говорит, — дядя?“ Так его и прогнала. Так же и в другой раз и в третий раз. Тогда он и написал ее отцу: „Дочь твоя распутничает“. Отец посылает сына ее зарезать. Сын ее не зарезал, а схватил собаку, вырезал у нее сердце, понес к отцу, упал, собаки подхватили и съели сердце. А она пошла странствовать и зашла в дремучий лес, пришла в огромный дом, съела утку и пирожок. Приезжают двенадцать богатырей, нашли ее, и она стала у них жить как сестра. Дядя узнал, где она живет, подослал волшебницу с перстнем». Дядя и говорит: «Врешь!» — «Запишите за ним еще тысячу рублей! Она надела перстень и умерла. Братья сделали беседку, в ней поставили гробницу и сами тут закололись. Ездил царевич молодой, нашел ее и привез, поставил гробницу во флигель. Сам уехал на войну, а отец с матерью нашли ее». Царевич и спрашивает: «Где же она теперь?» — «Запишите, — говорит, — за ним тысячу рублей. Она ожила, царевич на ней женился, поехал за границу. Через три месяца поехала она к нему с генералом. Генерал стал с ней любезничать…» Генерал и говорит: «Врешь!» — «Запишите за ним тысячу рублей!.. Она сошла в лодку, пристала к берегу, пошла к пастуху, переоделась и назвалась Ванькой…»
Тут ее царевич узнал, расцеловал ее. Она пошла к пастуху, взяла свое платье, переоделась, сделалась опять царицей.
Дядю и генерала казнили, и стали молодой царь с царевной-красавицей жить да поживать.
В некотором городе жила одна купчиха. Был у нее сын, было сорок лавок и сорок приказчиков. Отец помер, а сын был в малых летах. Мать велела ему приглядываться к торговле, а ему было только 15 лет. «Ребята, — говорят приказчики, — станем его в театры, в трактиры водить: куда ему такое богатство?» Стал сын ездить по театрам, по трактирам, стал пить и развратничать. Стал он брать у приказчиков деньги. Как пришел счет, мать и видит: где триста, где пятьсот рублей недостает у приказчиков. «Отчего недостает?» — спрашивает. «Ваш сын, — говорят, — брал». Мать рассердилась, раздела его, посадила в заключенье. Он закручинился, запечалился. Няня стала его утешать, стала няня просить за него у матери, долго не могла упросить и, наконец, упросила. «Он, — говорит, — ничего не будет делать!»
Мать выпустила его, дала ему сто рублей, чтоб он отдельно торговал. Он взял в лавку шахматы. Народ собирается к нему в лавку, играют в пешки. На другой день взял он книгу… Такое сделалось веселье: в пешки играют, книгу читают. На третий день он принес в лавку гусли-самогуды. И, боже мой, какой идет праздник: в пешки играют, книгу читают, в гусли-самогуды играют! А мать видит, что в его лавке много народу, и говорит: «Слава тебе, господи! Он хорошо торгует: лавка полна народу!» Только много купцов приходят к ней и говорят: «Ваш сын развращает всех: наши дети и приказчики к нему сбегаются, а из их лавок все крадут!» Мать сама пошла посмотреть, увидала, рассердилась. «Не надо, — говорит, — мне сына! Бросьте его в море!»
Пришла полночь. Приводят работники его к морю, хотят бросить в воду. Он им и говорит: «Отпустите меня. Я не покажусь матери, а уеду за море!» Работники подумали, подумали: «Давай, — говорят, — отпустим!» И отпустили его, а сами пошли домой. А он рано ли, поздно ли, увидел: плывут корабли. Вот он и просится, чтобы его взяли на корабль. «Я, — говорит, — с разбитого корабля. Возьмите меня!» Взяли его на корабль, только он на корабле всех в карты обыграл. Корабельщики тогда взяли лодку, посадили его в нее и пустили куда глаза глядят. И прибыл он к берегу. Вышел на берег. А одежда на нем была немудрая. На поле он увидал дом — не великий и не малый. Только подходит он ближе, видит: дом загорелся. А недалеко была вода. Он скинул с себя зипун, помочил его в воде и потушил пожар.
Вошел в дом, видит: накрыт стол на три прибора. Он поел, спрятался и стал дожидаться, кто придет. Прилетел сокол, обежал три раза кругом стула, ударился об пол и сделался человеком. Потом прилетел орел, облетел три раза кругом стула, ударился об пол и сделался человеком. Потом пришел царь-лев, обежал три раза кругом стула, ударился об пол и сделался человеком. «Что, братцы, вы делали, что было?» — говорит царь-лев. «А что?» — «Вы летаете и ничего не знаете! Да ведь наш дом горел! А тут шел какой-то добрый человек, помочил зипун в воду и затушил пожар. Он, видно, здесь: кушанье поедено!» Вот и говорят братья: «Выходи, добрый человек!» Он вышел, они его спрашивают: «Откуда ты, добрый человек, и как сюда попал?» Тот все рассказал. «Благодарим тебя за доброе дело. Будь ты нам старшим братом!» Тут они одели его, как барина, сели обедать и разговаривают: «Как бы нам братца сделать счастливым? Дадим ему товаров на десять подвод!» Младший брат и говорит: «Хорошо, братцы! Вы дадите ему товаров и денег, а нападут разбойники — все и отнимут! Научим лучше его своему художеству». — «Ладно, ладно!» — говорят братья. Вот младший брат обошел с ним около стула, и оба они сделались соколами. «Смотри же, — говорит младший брат, — как надо тебе быть соколом, обеги кругом куста и будешь соколом!» Другой брат научил его делаться орлом. А царь-лев научил его делаться львом. «Все же этого мало, — говорят. — Что бы еще?» Царь-лев и говорит: «Вы летаете, да ничего не знаете! Я видел государя с армией. За государеву дочь сватался царь Чубура, а государь не отдает. И будет между ними битва. Царь Чубура приедет на двенадцати кораблях. А государь второпях забыл меч-самосек и теперь в великой печали. И кто в несколько дней успеет привезти меч-самосек, за того царь отдаст свою дочь. Вот бы нашему братцу вызваться и жениться на царской дочери!» — «И то хорошо!»
Полетели братья, а с ними и он, показали ему войско. Вот оборотился он в человека и идет к войску. Его и спрашивают: «Что ты за человек?» — «Я, — говорит, — заморский купец. У меня корабли разбило. Пусть меня возьмут в солдаты. Я слышал, что у вас печален царь. Да о чем? Я, может, помогу». — «Куда тебе! Чрез несколько дней здесь будет сраженье. С нашим царем будет сражаться царь Чубура, а у него голова, как чан, глаза, как чашка. А наш царь дома забыл меч-самосек, а езды до царства три месяца! Кто вовремя его доставит, тому царь обещает дочь замуж выдать». — «Давайте я доставлю!» — «Где тебе!»
Только дошли до царя слухи, что иностранный солдат выхваляется доставить меч-самосек. Царь велел его привести к себе. Привели. «Я слышал: ты вызываешься доставить до сраженья меч-самосек?» — «Точно так-с, ваше царское величество. Только скажите мне, где его найти?» — «Дочь, — говорит, — одна знает!» — «Так пишите ей письмо!» — «Если достанешь, дочь за тебя замуж отдам!» — «А когда сраженье будет?» — «Через четверо суток!»
Государь тотчас письмо написал, описал дочери все: «Прими его как жениха и обручись с ним!» И запечатал золотой печатью. А тут ему делают всякие почести. Времени было немного: простился он с царем, сел в карету. Отъехал до леса и говорит: «Ох, живот болит! Вы, — говорит слугам, — посидите, подождите, а я схожу в лесок»… Вышел он в лесок, обернулся соколом и улетел. Слуги ждали, ждали, нет его! Пошли в лес, искали, искали, не нашли. Приезжают в лагерь к царю, говорят: «Так и так, ваше величество! Он обманул!» Какая уж досада была, так и сказать нельзя!
А он летит себе соколом; устал лететь на соколиных крыльях, обернулся орлом, полетел на орлиных крыльях. Устал лететь на орлиных крыльях, обернулся львом и побежал. Прибыл в один день. Влетел к царевне в окно соколом. А царевна сидит, плачет об отце: «Если б он не забыл меч-самосек, нечего бы и думать!» Увидала она сокола, схватила его, гладит. Сокол сидит около нее на кровати, а опа легла спать и заснула. А он вдруг оборотился молодцем, разбудил ее. Она испугалась: «Откуда человек взялся?» Он подал ей письмо. Она прочитала письмо, обрадовалась, разбудила мать. Стали его угощать. На другой день она говорит ему: «Покажи мне твои хитрости!» — «Да вы испугаетесь!» — «Нет, ничего!» Он обежал три раза кругом стула и сделался соколом, стал летать в комнате. Она схватила его, выдернула перышко и спрятала. Потом он обернулся орлом, стал летать в комнате. Она опять выдернула перышко и спрятала. Потом он обернулся львом так, что в комнате едва поворотился. Она выдернула у него между ушей шерсть и завязала в платок. Он обернулся снова человеком и обручился с ней. Вечером они его проводили, полетел он с мечом. Сперва летел соколом, потом орлом, затем побежал львом. Прибежал к лагерю, устал, обернулся человеком, лег под дерево и заснул.
Утром взошло солнце, перстень у него на руке так и сияет. Пастух увидал, отрубил ему голову, а его затоптал в болото. Снял кольцо, взял меч-самосек, вымылся, нарядился. Явился к царю, подал меч-самосек. Царю говорят, что это не тот привез. «Нет, он!» — говорит царь.
Сделалось сраженье, Чубуру убили и все его войско заполонили. А пастух пьет да ест только. И уехал царь с ним на кораблях домой.
А три братца собрались опять дома. Царь-лев и говорит: «Братцы, ведь наш старший брат убит. Я его видел без головы!» Братья полетели, прилетели, вытащили его из болота, обмыли. Царь- лев и говорит: «Послушайте, братцы! Я поймаю вороненка, а ворона принесет живой и мертвой воды, мы и воскресим братца!» Лег он и будто заснул.
А тут недалеко была ворона с воронятами. Она не велит им подлетать ко льву, они не послушались, подлетели. Он и схватил вороненка. Мать кричит: «Царь-лев, отдай моего вороненка!» — «Достань мне живой и мертвой воды, так отдам!»
За мраморной стеной у одной царской дочери были колодцы с живой и мертвой водой. И каждое утро девка-чернавка ходила, доставала воды из тех колодцев, а других никого не пускала. Только девка-чернавка хочет достать воды, ворона и подлетела к колодцу. Девка стала отгонять, гонит, гонит, а ворона все понемногу отлетает да отлетает. Как девка уж далеко отбежала от колодца, вдруг ворона поднялась вверх и прямо в колодец, потом в другой, взяла в пузырьки живой и мертвой воды, прилетела ко льву: «Царь-лев, вот тебе живая и мертвая вода! Отдай моего вороненка!» Лев взял вороненка, разорвал на части, спрыснул его живой водой. Он и воскреснул. Вот пошли братья живить своего старшего братца. Вспрыснули его мертвой водой — срослась голова с телом. Спрыснули живой водой — он вскочил. «Пора к царю!» — говорит. Тут братья ему все рассказали, накормили его, дали ему скрипку и говорят: «Как будет у царевны девичник, ты ступай туда и попросись сыграть на этой скрипке; как сыграешь, так все и захохочут; как во второй раз сыграешь, все заплачут; как в третий раз сыграешь, все заснут, кроме царевны. Тут ты и делай, как знаешь!»
А царь меж тем едет домой и посылает вперед с приказом: «За столько-то верст меня и жениха встречайте». Так и сделали. Царица, царская дочь, генералы встречают. А пастух и слова не умеет сказать. «Что ж вы не целуетесь?» — говорит царь. «Это дурак какой-то, а не мой жених!» — «Ладно, батюшка, ладно!» — говорит пастух и лезет целоваться. А она и не хочет его целовать, плачет. Генералы все дивятся. Сделали обед. А царевна надела траур, вышла в нем и обливается слезами. «Это дурак, — говорит, — а не мой жених». А пастух пристает к царю: «Батюшка! Свадьбу поскорее бы!» Сделали девичник. Он садится к ней, а она от него подальше да подальше, воет да отталкивает его. Вдруг приходит музыкант и просит позволенья ему три раза сыграть на скрипке. Позволили. Вот как он сыграл в первый раз, так все и захохотали. Сыграл в другой раз — все заплакали. Сыграл в третий — все заснули, кроме царевны. Он подошел к ней и говорит: «Так и так все было». Тут они переговорили, как сделать. Снова он взыграл — все проснулись и забыли, что спали. Пастух видит: царевна повеселела. Сам пьян, а идет, целует у нее руку. Царевна и говорит: «Я хочу музыкантам по рюмке водки подать!» Пошла взяла водки и подает поочередно. Все ее поздравляют. А пастух-дурак возле нее. Подносит она и тому музыканту, который сыграл на скрипке. Он и говорит: «Поздравляю вас! Дай бог нам счастливо кончить свадьбу!» Дурак и кричит: «Что такое?» А царевна и говорит ему: «Позвольте мне сходить в кабинет, я покажу моего жениха!» Пришла из кабинета и вынесла платок. «Папенька, спросите вот его, как он достал меч-самосек!» А дурак и говорит: «Да уж я всяко, и на боту-то, и на лодке плыл… Всяко!..» А генералы признают музыканта; он вдруг и обратился соколом. А пастух кричит: «Мало чего?! Он колдун, дьявольщину знает!» А царевна взяла сокола на руки и говорит: «Видите, господа генералы, у сокола нет перушка! Вот оно!» И вынула перушко из платка, приложила: оно так и стало, как следует. Тут он перекинулся орлом, и опять царевна приложила перо. Он обернулся львом. А пастух испугался, пал на спину, кричит: «Стреляйте его: он всех поест!» А царевна опять приложила шерсть, что была вырвана между ушами. Тут вошли три братца и говорят всем, как было дело.
Тогда пастуха привязали к хвостам у лошадей, настегали их и пустили в поле. А царевна вышла замуж за своего жениха, и стали они жить да поживать.
Жил-был рыбак. Раз поехал он на озеро, закинул сеть и вытащил щуку; вылез на берег, развел огонек и начал эту щуку поджаривать; один бок поджарил, поворотил на другой. Вот и совсем готово — только бы съесть, а щука как прыгнет из огня, да прямо в озеро. «Вот диво, — говорит рыбак, — жареная рыба опять в воду ушла!..»— «Нет, мужичок, — отзывается ему щука человечьим голосом, — это что за диво! Вот в этакой-то деревне живет охотник, так с ним точно было диво; сходи к нему, он сам тебе скажет».
Рыбак пошел в деревню, разыскал охотника, поклонился ему: «Здравствуй, добрый человек!» — «Здравствуй, земляк! Зачем пришел?» — «Да вот так и этак, расскажи, какое с тобой диво было?» — «Слушай, земляк! Было у меня три сына, и ходил я с ними на охоту. Раз мы целый день охотились и убили три утки; ввечеру в лесу развели огонь, ощипали уток и стали варить их к ужину; сварили и уселись было за трапезу. Вдруг старик идет: „Хлеб-соль, молодцы!“ — „Милости просим, старичок!“
Старик подсел, всех уток съел да на закуску старшего сына моего проглотил. Остался я с двумя сыновьями.
На другой день встали мы поутру и пошли на охоту; целый день исходили, трех уток убили, а ввечеру развели в лесу огонек и готовим ужин. Опять старик идет: „Хлеб-соль, молодцы!“ — „Милости просим, старичок!“
Он сел, всех уток съел да середним сыном закусил. Остался я с одним сыном.
Вернулись домой, переспали ночь, а утром опять на охоту. Убили мы трех уток, развели огонек, живо сварили их и только было ужинать собрались, как тот же самый старик идет. „Хлеб- соль, молодцы!“ — „Милости просим, старичок!“
Он сел, всех уток съел да меньшим сыном закусил.
Остался я один, как перст; переночевал ночь в лесу, на другой день стал охотиться и столько настрелял птицы, что едва домой дотащил. Прихожу в избу, а сыновья мои лежат на полатях — все трое живы и здоровы!»
Рыбак выслушал и говорит: «Вот это диво так диво!» — «Нет, земляк, это что за диво! Вот в таком-то селе у такого-то мужика так подлинно диво сотворилось; пойди к нему, сам узнаешь».
Рыбак пошел в село, разыскал этого мужика, поклонился ему: «Здравствуй, дяденька!» — «Здравствуй, земляк! Зачем пришел?» — «Так и так, расскажи, какое с тобой диво приключилося?» — «Слушай! — говорит, — С молодых лет моих жил я с женою, и что же? Завела она полюбовника. Мне-то самому и невдомек это, да люди сказали. Вот один раз собрался я в лес за дровами, запряг лошадь, выехал за околицу; постоял с полчаса времени, вернулся потихоньку и спрятался на дворе.
Как стемнело, слышу я, что моя хозяйка со своим другом в избе гуляет; побежал в избу и только было хотел проучить жену маленько, а она ухватила палку, ударила меня по спине и сказала: „Доселева был ты мужик, а теперь стань черным кобелем!“
В ту же минуту обернулся я собакою; взяла она ухват и давай меня возить по бокам: била, била и выгнала вон.
Выбежал я на улицу, сел на завалинку и думаю: авось жена опомнится да сделает меня по-старому человеком. Куда тебе! Сколько ни терся я около избы, не мог дождаться от злой бабы милости. Бывало, откроет окно да горячим кипятком так и обдаст всего, да все норовит, как бы в глаза попасть! А кормить совсем не кормит, хоть с голоду околевай!
Нечего делать, побежал я в чистое поле; вижу — мужик стадо быков пасет. Пристал я к этому стаду, начал за быками ходить: который от стада отобьется — я сейчас пригоню; а волкам от меня просто житья не стало — ни одного не подпущу.
Увидал мужик мое старание, начал меня кормить и поить, и так он на меня положился, что не стал и за стадом ходить: заберется, бывало, в деревню и гуляет себе, сколько хочется. Говорит ему как-то барин: „Послушай, пастух! Ты все гуляешь, а скот один в поле ходит; этак не годится! Пожалуй, вор придет, быков уведет“. — „Нет, барин! Я на своего пса крепко надеюсь: никого не подпустит“. — „Рассказывай! Хочешь, я сейчас любого быка уведу?“ — „Нет, не уведешь!“
Поспорили они, ударились об заклад о трехстах рублях.
Барин пошел в поле и только за быка — как я кинулся, всю одежду на нем в клочки изорвал, так-таки и не допустил его.
Мой хозяин получил заклад и с той поры возлюбил меня пуще прежнего: иной раз сам не доест, а меня непременно накормит.
Прожил я у него целое лето и захотел дома побывать: „Посмотрю, — думаю себе, — не смилуется ли жена, не сделает ли опять человеком?“
Прибежал к избе, начал в дверь царапаться; выходит жена с палкою, ударила меня по спине и говорит: „Ну, бегал ты черным кобелем, а теперь полети дятлом“.
Обернулся я дятлом и полетел по лесам, по рощам.
Пристигла холодная зима; есть крепко хочется, а корму нет и достать негде. Забрался я в один сад, вижу, стоит на дереве птичья ловушка. „Дай полечу в эту ловушку, пусть меня ребятишки поймают, авось кормить станут, да в избе и теплей зимовать будет!“
Вскочил в западню, дверцы захлопнуло; взяли меня ребятишки, принесли к отцу: „Посмотри, тятя, какого мы дятла поймали!“
А отец сам был знахарь; тотчас узнал, что я человек, не птица; вынул меня из клетки, посадил на ладонь, дунул на меня — и обернулся я по-прежнему мужиком.
Дает он мне зеленый прутик и сказывает: „Дождись, брат, вечера и ступай домой, да как войдешь в избу — ударь свою жену этим прутиком и скажи: „Была ты, жена, бабою, а теперь будь козою!““.
Взял я зеленый прутик, прихожу домой вечером, потихоньку подкрался к своей хозяйке, ударил ее прутиком и говорю: „Была ты, жена, бабою, а теперь будь козою!“
В ту же минуту сделалась она козою; скрутил я ее за рога веревкою, привязал в сарае и стал кормить ржаною соломою.
Так целый год и держал ее на соломе; а потом пошел к знахарю: „Научи, земляк, как обернуть мою козу бабою“.
Он дал мне другой прутик: „На, брат! Ударь ее этим прутиком и скажи: „Была ты козою, а теперь стань бабою!““.
Я воротился домой, ударил мою козу прутиком: „Была ты, — говорю, — козою, а теперь стань бабою!“
Обернулась коза бабою; тут хозяйка моя бросилась мне в ноги, стала плакать, просить прощения, заклялась-забожилась жить со мною по-божьему. С тех пор живем мы с ней благополучно в любви и согласии».
«Спасибо, — сказал рыбак, — это подлинно диво дивное!»
Напрасно почитают русских суеверными; может быть, нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек насчет всего церковного.
Он и согласился. Дом ему выстроили. Он, конечно, привез жену и детей. И стал поживать да денежки наживать. Так нажил он большой капитал.
И вот однажды надо обедню служить. Народу собралось много. Он взял большую книгу, кверху поднял и спрашивает: «Знаете ли, миряне, эту книгу?» — «Не знаем», — отвечают ему. «Не знаете, так и нечего знать». И закончил службу. Прихожане говорят: «Ну, ребята, как поп сделает так в другой раз, скажем, что знаем!»
В следующее воскресенье — обедня. Поп опять взял большую книгу, кверху поднял и спрашивает: «Знаете ли, миряне, эту книгу?» — «Знаем!» — «Ну, а знаете, так нечего и знать!»
Недовольны миряне попом: худо служит. Начали роптать.
Вот третью обедню стал служить поп. Много пришло прихожан обедню слушать. Эту обедню начал Пахом служить с решетом. Поднял решето кверху и начал распевать: «Тут дыра и тут дыра, тут дыра и тут дыра тут дыра и тут дыра». Потом говорит: «Ну, дьячок, запирай двери на крючок, будем всю неделю служить!»
Прихожане испугались, все из церкви разбежались и уговорились: надо прошение подать архиерею, написать, что поп худо служит. Архиерей ответил: в такое-то время приеду на ревизию. И приехал с певчими и с протодиаконом. Собрались прихожане, и архиерей заставил служить отца Пахома обедню.
Начал он: «Преосвященнейший владыко! Возглас первый: служу при сей церкви двенадцать лет и составил капитал в двенадцать тысяч. Вам жертвую шесть тысяч, и протодиакону пятьсот рублей, и певчим триста рублей. Поехал мужик на мельницу, навалиша большой воз, и смутишася кони его, и бысть глас с небес: тпррру!» Певчие и подхватили: «Слава тебе, господи, слава тебе!»
Архиерей вышел к прихожанам и говорит:
«Миряне, поп-то ничего служит!» — «Это при вас хорошо, а без вас плохо!» — «Нет, пусть служит. Нельзя хаять его».
Выходит дьякон. Становится на амвон, а поп и говорит: «Дьякон, дьякон, посмотри-ка в окошко, не идет ли кто, не несет ли чего?» Дьякон отвечает: «Старуха идет, горшок масла несет!» А дьячок поет: «Подай, господи!»
Поп опять: «Дьякон, дьякон, посмотри-ка в окошко, не идет ли кто, не несет ли чего?» Дьякон отвечает: «Старуха идет, четверть ржи песет!» Дьячок опять поет: «Подай, господи!»
Поп опять говорит: «Дьякон, дьякон, посмотри в окошко, не идет ли кто, не несет ли чего?» Дьякон отвечает: «Идет мужик, несет дубину на поповскую спину». Поп и дьячок поют: «Тебе, господи!»
Деревня была безграмотна, и поп безграмотный, и дьякон безграмотный, да и дьячок безграмотный. А церковь была, службы служили. Прознал архиерей об этом, поехал полюбопытствовать. Приехал к попу, поп побежал к дьякону: «Вот беда! Архиерей приехал, как мы служить станем?» А дьякон сказал: «А, как-нибудь выкрутимся!» Поп говорит ему: «Ты то пой, что я буду!» А дьячок: «А мне уж надо свое петь на клиросе, не с вами!» Поп в ответ: «Что знаешь, то и валяй!»
Зазвонили к обедне, поп архиерею и говорит: «Владыка, благослови!» — «Бог тебя благословит, поди служи!»
Поп пришел в церковь, одел ризу. Архиерей пришел, в алтарь стал: «Ну, починай, служи!»
Поп запел — голос громкий:
Дьякон тоже запел:
А дьячок на клиросе:
Архиерей послушал да рукой махнул: «Служите, как служили!»
И уехал прочь.
Помер один богатый купец, старым он был. Жена его пошла к попу сорокоуст заказать. Поп ей и говорит: «Можно поминать мужа за одну обедню сто раз, только денег не жалейте». Купчиха подумала и сказала: «Если будете поминать мужа больше, то я денег не пожалею. Если сможете за одну обедню помянуть тысячу раз, то я вам сейчас же все уплачу».
Поп согласился, она вынула деньги и заплатила.
И вот во время обедни поп, дьякон и псаломщик стали поминать купца. А его звали Титом. Начали дьякон и псаломщик повторять имя Тит тысячу раз, а поп про поминание забыл и начал танцевать:
Прихожане испугались и все разбежались из церкви.
Один священник, читая проповеди, много очень привирал. Раз, чтобы особенно не завраться, говорит дьякону: «Как я много навру, ты останови меня». Дьякон спрашивает: «Каким образом?»
Судили, рядили, наконец, решили, что привяжут к ноге священника тонкую бечеву, а другой конец будет у дьякона в алтаре, чтобы он мог, когда поп будет завираться, дергать ее.
Как решили, так и сделали.
Батюшка начинает говорить проповедь: «В одном городе на берегу моря каждый день погибает много народу от прожорливого крокодила. У него только хвост один в тысячу верст!» В это время кто-то за ногу его сильно потянул. Он вспомнил и говорит: «Тысячу-то не тысячу, а пятьсот будет!» Опять его дьякон дергает за ногу, он подумал и говорит: «Пятьсот не пятьсот, а триста будет!»
А народ в церкви до этого даже прослезился, но тут начал прислушиваться, что бы это значило. Дьякон же опять дергает бечевку, а поп: «Триста не триста, а полтораста будет!» А дьякон знай дергает; поп начал волноваться, переступает с ноги на ногу: «Полтораста не полтораста, а пятьдесят-то. будет!»
Прихожане стали улыбаться, священник разозлился и кричит: «Что ты со мной делаешь, черт возьми! Неужели крокодил был совсем без хвоста?»
Миряне, которые помоложе, хихикают в платочки, а старухи стали молить господа бога, чтобы он простил их пастыря за такие речи.
Сидят раз старик со старухой на печке и разговаривают: «Хорошо бы, старик, как бы ты попом был, а я попадьей! Житье-то хорошее было б!» — «Вот еще что вздумала! Какой я поп, когда и грамоте не знаю, служить не умею!» — «Велика ли грамота нужна, а служить научишься!» — говорит старуха. «Полно, старуха, пустяки-то выдумывать!» — «Да я ли своего старика попом не сделаю! Завтра же к архиерею пойду!»
Наутро старуха собралась и отправилась в город. Приходит к архиерею. «Ваше преосвященство! Сделай моего старика попом!» — «Да знает ли твой старик грамоте?» — «Да если бы грамоту знал, так просто бы было и дело сделать, а вот теперь-то надо горю пособить!» — «Да что, бабка! Поповская степень ученая, да и учиться-то много надо. Нет уж, не могу!» — «Ну, не можешь сделать старика попом, и ладно; а я этого дела еще не брошу: схожу к митрополиту, а он старика моего еще архиереем сделает!»
Подумал архиерей, что есть и грамотные-то у него попы, да тоже едва с делом справляются, а старик, может, и проживет недолго; да если один поп и неграмотный будет в его епархии, это ничего. И говорит старухе: «Иди, бабушка, домой. Пошлю указ и сделаю старика попом!»
Пришла старуха домой, прошло немного времени — и указ пришел, и стал старик попом. Приходит воскресенье — служить надо, а старик еще не научился служить.
Собралось народу в церковь много. Выходит он с книгой и говорит: «Православные! Знаете ли божье слово?» — «Знаем, батюшка, знаем!» — кричит народ. «А знаете, так и читать нечего!»
Тут и служба окончилась.
На другое воскресенье опять вышел с книгой и спрашивает: «Православные! Знаете ли божье слово?» А крестьяне еще раньше договорились сказать, что не знают. «Не знаем, батюшка, не знаем!» — кричат все. «А не знаете, так и заводить нечего; я стар, а читать надо много, все равно не успею!»
Но нужно же служить! На третье воскресенье старик надумал отслужить и научился кое-чему, да беда стряслась: надо было обедню начинать, смотрит — генерал какой-то стоит, поп служить и не смеет. Долго стоял генерал — служба не начинается; генерал в алтарь к попу: «Что же, батюшка, служба не начинается?» — «Да сегодня у нас праздник большой, нужно к верхним иконам прилагаться, а лестниц во всей деревне нет, так за лестницами за пятнадцать верст уехали. Привезут — и начну». Подумал-подумал генерал и ушел из церкви, а потом и уехал.
Приехал генерал в город, а в это время у царя кто-то украл драгоценный камень, и было объявлено, что если кто найдет вора или отыщет камень, того царь наградит. Генерал явился к царю и говорит: «Я, ваше величество, видел попа в деревне, так, пожалуй, он все знает и камень отыщет!» Думает генерал: «Пусть хоть другие увидят такого интересного попа!»
Приказал царь вызвать попа. Приехал поп по царскому повелению и явился к царю. Царь говорит ему: «Я слышал про тебя, что ты много можешь сделать; у меня украли драгоценный камень, отыщи его — награжу!» — «Отыщу с божьей помощью», — говорит старик.
Вышел от царя, его повели в отведенную во дворце комнату; сидит он и думает: «Вот нужно было старухе попом меня сделать! Казнит царь, вот тебе и поп! Ну, да уж теперь дела не поправишь, что будет, то будет, а хоть к смерти приготовиться, сходить надо в баню да помыться и попариться!»
Кликнул слугу и приказал истопить баню.
Приготовили баню, попарился поп, стал мыться и думает: «Эх, по спине побьют батогами». И говорит громко: «Да, Брюхову-то ничего, а Хребтову-то достанется!»
Слышат это в сенях бани служители и заспорили. Один говорит: «Ты украл камень, а он говорит, что Брюхову ничего не будет, а Хребтову достанется, а я не воровал; нужно сказать ему!» Заходят в баню и говорят: «Батюшка, не объявляй нас ворами, а возьми камень и как-нибудь отдай царю!»
Обрадовался старик и говорит: «Давайте камень, а я справлюсь как-нибудь!»
Камень принесли, вышел поп из бани, а тут на дворе гуси, он бросил камень, один гусь его и проглотил; приказал старик изловить гуся, заломил одно перо в крыле и пришел к царю: «Ваше императорское величество! Гусь камень проглотил». Царь приказал поймать гуся, поп указал по заломленному перу, гуся разрезали и камень нашли.
Приказал царь приготовить для старика обед в зале дворца, но чтобы испытать его, знает ли он что или нет, приказал в числе кушаний приготовить ворону; если, думает царь, ворону он будет есть, то ничего не знает, а если не будет, тогда все знает.
Когда обед был готов, поп входит в зал, помолился богу и говорит: «Вот деревенская ворона попала в высокие терема, а лучше бы тебе в деревне сидеть!» — «Узнал!» — думает царь и приказал ворону убрать.
Пообедал поп и собирается домой; царь его примерно наградил, но еще захотел раз испытать. Когда была приготовлена карета, чтобы отвезти попа, царь приказал в карету положить под сиденье лукошко яиц: «Если сядет поп на яйца, то ничего не знает, а если не сядет, то знает». Идет старик к карете, ему отворяют дверцы, он и говорит: «Ну, поп, до чего дожил, в карете поедет! Вот и слава богу: сяду теперь в карету, как курица на яйца, и поеду!» — «Узнал, — думает царь. — Верно, все знает!» И приказал снять лукошко с яйцами.
Так и уехал старик к своей старухе; и после жили богато, да он и служить научился.
Нанялся к попу работник дрова колоть. Колет — и быстро, хорошо, поп радуется: «Вот клад работник! Оставлю его у себя надолго».
Приходит время завтрака. Поп посылает дочку (а ей двадцать) за работником — приглашать к завтраку. Поповна спрашивает: «Как зовут тебя?» — «Да когда крестили меня, поп был пьяный, так имя дал несуразное… Пуп свербит!»
После завтрака работник снова дрова колет. К обеду уже матушка зовет его и тоже спрашивает имя. Он отвечает: «Приласкай меня».
День проработал, поп зовет его к ужину и тоже имя спрашивает. Работник отвечает: «Поколочу всех». — «Ну, сколько я ребят крестил, а такого имени не давал!»
Работник поужинал и лег спать.
Все уснули, он — к дочке попа. Все бы хорошо, да у поповой дочки дьяконов сын оказался. Поднялся шум, работнику делать нечего — убежал.
На другой день нанялся он в работники к другому попу. Поп спрашивает, почему ему у того попа не жилось. Он говорит, что жил бы хорошо, да вся семья у попа с ума сошла. Поп не верит. Заспорили о пятистах рублях.
Пошли в приход к прежнему хозяину, в церковь. Стоят за обедней дочка и попадья. Дочка увидела работника и говорит матери: «Пуп свербит!» — «Ты что! Да ты почеши легонько». — «Да нет! Вон работник…»
Попадья увидела, побежала к батюшке в алтарь и кричит: «Батюшка! Приласкай меня!» — «Ты что, матушка, с ума сошла! Нельзя в алтаре!» А она все одно: «Приласкай меня!» — и не договаривает. Поп же случайно увидел бывшего работника и тоже закричал: «Поколочу всех!»
Богомольцы тут же из церкви разбежались. А новый хозяин работника понял, что проиграл ему пятьсот рублей.
Работник получил деньги и стал жить-поживать да попов добром вспоминать.
Пропала у старухи телушка. Пришла к батюшке, чтоб помолиться: может, где найдется. Батюшка взял пять рублей у старухи и стал молиться. А сыны поповские стащили телку и зарезали, в это время кожу снимали. Дьячок же был не в духе, с батюшкой поссорился.
Вот батюшка и молится:
А дьячок подпевает:
Поп:
А дьячок:
Так и не нашла старушка телушку.
В одной деревне жила старушка, и у нее была корова, очень хорошая. Этой старушке завидовала вся деревня. В деревне жили поп и дьякон. И вот попу вздумалось эту корову у старухи украсть. Избрал он время осеннее, темные ночи и увел эту корову к себе во двор. А дьякон это видел.
Назавтра старушка хватилась — нет коровы. Искала-искала, нигде не нашла. И стала старушка просить господа бога, чтобы он где-нигде нашел ей корову. Как раз наступил день воскресенья, в церкви зазвонили к обедне. Старушка пошла в церковь, купила свечку за три рубля и ставит ее к иконе Власия-медостия, и молится со слезами, чтобы Власий-медостий нашел корову. А дьякон заметил, что старуха молится о корове, и запел с амвона: «Старуха ты, старуха, бедная старуха, твоя корова жива и здорова, стоит у попа во дворе!» Поп услышал эти слова, из алтаря отвечает: «Дьякон, дьякон, не рассказывай всем-то, тебе кожурина и мяса половина!»
А народ не обращает внимания: идет, мол, обедня.
В это время сторож раздувал кадило. Услыхал эту торговлю попа с дьяконом и запел с клироса: «Батюшка, батюшка, а мне-то что?» Поп опять запевает из алтаря: «Рожки и ножки, хвостика немножко и весь хребет!»
Ну, тут прихожане заметили, что неладно обедня идет. Смекнули, в чем дело, вызвали полицию. Попа и дьякона забрали, а старушка корову к себе отвела.
Жили-были поп да дьякон. Приход бедный был: не во что ни обуться, ни одеться и в изголовье положить нечего. Вот и придумали они, как на сапожишки разжиться. Дьякон говорит: «Давай-ка, поп, я буду воровать, а ты будешь ворожить». Поп спрашивает: «А что будешь воровать?» — «Лошадей! В поле буду их прятать, ты ж будешь деньги брать, про лошадей рассказывать!»
Вот дьякон пошел ночью, троечку лошадей украл и в овраг их отвел. Попу говорит: «Ну, поп, я троечку лошадей украл и в овраг отвел. Пришлю к тебе мужиков, ты будешь гадать, по черной книге[24] читать, по сотне рублей денег брать. Чур, деньги пополам!»
Увидел дьякон мужиков, у которых лошадей украл, и посоветовал: «Идите к попу: он вам про лошадей погадает!»
Мужики обрадовались, скорехонько к попу собирались: «Ох ты, батюшка, отец духовный, ты видишь ли свет, где лошадей наших след?» — «Ничего, друзья, не знаю, разве в черную книгу погадаю — узнаю… Придите наутро!»
Пришли они наутро, сказал поп: «Ну, мужички, ваши лошади в лесу; дорогу только я вам не скажу: дайте сотенку рублей!» — «Сотенку дадим, только путь-дорогу расскажи, до коней нас доведи!»
Мужики сотенку вынимали, алчному попу в руки давали. Сотенку поп взял, про лошадей им рассказал: «Идите в поле, лошади в овраге стоят, ржаную соломушку едят!»
Мужики в поле пошли и лошадушек нашли. А назавтра праздник — воскресенье, к обеденке дон-дон звонят. Вот пришли добрые люди к обеденке, стали богу молиться. Обеденка прошла, дьякон лист бумаги берет и проповедь читает: «А послушайте, миряне, что я вам буду читать! У нас приход-от бе-е-дный, корми-и-ться не-е-чем; дьякон собрался лошадей во-ро-ва-ать, а попу велел воро-жи-ить. Слышите ли, миряне? Не все ли вы с дырами? И спер дьякон трой-ку ло-ша-де-ей, отвел в овр-а-аг, по-пу о том ска-за-а-л; он в черной книге у-зна-ва-л, с мужиков сотню рублей взя-а-л и про лошадей рас-ска-за-ал!»
А поп в ответ: «Сказал, ду-ра-ак, ду-ра-ак дьякон, что не обо всем лю-дям бя-кай, знай ты да я! И обедня, братие, вся-а!»
Поп на скрипке хорошо играл. Вот одному парню тоже захотелось выучиться. Приходит он к батюшке и говорит: «Батюшка, научи меня играть!» — «Хорошо, научу». — «А сколько за это возьмешь?» — «Сто рублей». — «Ладно, батюшка, я сто рублей тебе заплачу, только при одном условии: ты меня в любой момент дня и ночи учи». Согласился поп, начал его учить.
Наступил престольный праздник. Приехали к этому парню гости. Он и говорит: «Хотите, поп в алтаре заиграет!» Гости говорят: «Ну!»
Пошли.
Пришли в церковь, батюшка службу служит. Парень скрипку под полу и пробирается в алтарь. Говорит попу: «Слышь, батюшка, я забыл, как песню играть!» — «Ведь у меня сейчас, свет, служба». — «Ну, тогда подавай назад сто рублей!» А поп жадный был, говорит: «Погоди, погоди!» И послал дьякона с кадилом перед народом покадить, а сам в алтарь. «Какую песню-то забыл?» — «Да камаринскую!» Поп и правит камаринскую на молитву: «Да, да, да, исправится молитовка моя!» А дьякон услышал и подскакивает: «Раскадилася кадилица моя!» Поп в алтаре: «Да, да, да, исправится молитовка моя!» А дьякон: «Раскадилася кадилица моя!»
Парень рассмеялся и убежал.
А попа и дьякона после этого расстригли из духовенства.
Встретились как-то богомольцы: старик и старуха. «Была я в Троицкой лавре, — говорит старуха, — отец Павел проповедь сказывал, так уж я плакала, плакала». — «Да о чем ты, мать, плакала?» — «Да вот была в лавре, так отец Павел проповедь сказывал…» — «О чем же плакала?» — «Да была я…» — «Ну, была, ну, плакала, а он-то что сказывал?» — «Да я почем знаю? Ведь я сзади всех стояла!»
Поп проповеди сказывал уж так-то жалостливо, что и бабы и мужики ревели. Вот был престольный праздник. Кончил поп обедню, вышел на амвон — и давай толковать. Женщины первые нюни распустили, а за ними и мужики стали глаза вытирать. Только один не ревет: на попа глядит и ни слезинки не уронит.
Подходит к нему староста и спрашивает: «Что ж ты, добрый человек, не плачешь?» А тот отвечает: «А чего мне плакать? Ведь я не вашего прихода!»
Решил один поп сказать своим прихожанам проповедь на тему: «Ударят по щеке, подставь другую». Долго он говорил, распинался. Один из присутствующих решил поповскую теорию на практике применить. Только спустился поп с амвона, а тот ему — в ухо. Поп, не долго думая, заворотил рукав и дал сдачи. Прихожанин — тоже.
Народ разнял драчунов, стал их спрашивать. Прихожанин говорит: «Он же нас учил! А почему сам не подставил мне левое ухо, когда я ему въехал в правое?» Поп отвечает: «Действую по божеским законам: „Какой мерой мерите, такой и вам отмерится“. А почему ты меня бил?» — «Потому, батюшка, — говорит прихожанин, — что Христос учил: „Мне — отмщение, и аз воздам!“».
Попу и крыть нечем.
У одного попа была привычка: читая проповедь, ладонью стучать по аналою. Дьякон и вздумал подшутить: взял и натыкал шпилек под покрывалом аналоя.
Вышел поп и начал читать о сотворении мира: «Православные христиане! Знаете ли, кто сотворил мир?»
А сам как трахнет по аналою! Света не взвидел от боли. Только и мог сказать: «Это наш дьякон, черт бы его побрал, сделал в мое отсутствие!»
Так и считали в этом приходе, что дьякон мир сотворил.
Жил-был поп, дьякон и дьячок. Жили-пожили, до пасхи дожили, а разговеться-то у них и нечем. Вот дьякон и говорит: «Я знаю, на Филимонове у Филимона много баранов; давайте я поеду, украду». А дьячок говорит: «Да куда ты, воришка! Тебя поймают! Давай я съезжу».
Ну ладно. Вот дьячок запряг лошадь, сел и поехал. А как раз о пасхе снег растаял, а ночью- то пороха напала. Приезжает к Филимонову хлеву, лошадь завернул, зашел в хлев, схватил барана, бросил в сани и поехал. Ехал-ехал, доехал до кладбища, а баран-то у него не был связан, как выскочил да в лес побежал. Дьячок соскочил с саней и вслед за бараном погнался. А известно, у дьячка полы длинны, шапка высока: то за куст зацепится, то за сук! Пока возился, баран- то ушел, к Филимону убежал обратно.
А Филимон, когда дьячок уехал, услышал, что кто-то у хлева был, и говорит: «Женка, давай-ка лучину, пойду посмотрю, кто там был». Вот приходит к хлеву, хлев полный; баранов сосчитал — одного нет. Тут увидел он след от саней, сел на коня и поехал. Подъезжает к кладбищу, видит — лошадь в санях. «А, — говорит, — это та самая лошадь! Уведу!» Завернул лошадь с санями и уехал.
Дьячок же все гоняется за бараном. Но вот слышит звон — в церковь надо. Прибежал на то место, где лошадь оставил, а ее нет! Побежал в церковь, прибегает, весь задохся. Поп его увидал (служит уже службу) и спрашивает: «Украдоша или нет?» А тот в ответ: «Украша баша, клаша в сани, ноги не связаша, баша убежаша, я за ним гнаша, не догнаша, приходаша на то место, а и-го-го уведоша!» Дьякон стоит на клиросе да в ответ: «Растак ваша мать! На чем будет пашня пахать? Надо нова покупать!»
А народ-то стоит, кланяется, молится. Думает, что это поп, дьякон и дьячок проповедь говорят.
И все.
В одной деревне было две церкви, одна большая, другая маленькая. В большую церковь народ еще ходил, а в маленькую совсем перестал ходить.
Сидит поп целую неделю и думает: «Что же мне сделать, чтобы народ ходил в мою церковь, а то помру с голоду?» Наконец, надумал. Приходит к дьякону и говорит: «Ну-ка, дьякон, запрягай лошадей и поезжай в город, купи три головки льна, одну — в десять фунтов, другую — в двенадцать, а третью — в пуд, чтобы всё разные были».
Поехал дьякон, купил, привез попу. А поп сидит, пишет извещение, что такого-то числа, в воскресенье, в такой-то церкви будут твориться небесные чудеса. А дьякону он говорит: «Ты, дьяче, заберешься в купол и как я пропою: „Аврааме, Аврааме, сошли с неба огненное пламя“ — зажжешь десять фунтов льна и бросишь. И так до трех раз».
Дьякон согласился.
Приходит воскресенье. Народ валит со всех концов, в церкви просто не вместиться. Началась служба. Поп поет, кадилом машет, оно так и дымит. Вдруг встал — руки кверху и запел: «Аврааме, Аврааме, сошли с неба огненное пламя!»
Дьякон зажег десять фунтов льна и как бросит из купола вниз. Народ весь на коленки, крестится. Поп тут, конечно, обрадовался, еще лучше поет, кадилом машет, взад и вперед так и мечется. Второй раз запевает: «Аврааме, Аврааме, сошли с неба огненное пламя, чтобы все убедилися, в этой церкви молилися, в грехах спокаялися!»
Дьякон сверху еще сбросил двадцать фунтов. Тут уже все на коленях плачут и молятся. Мужики, бабы видят, что раз такие чудеса творятся — готовы сами себя отдать. Деньги бросают не в тарелку, а в решето! Поп от радости просто земли под ногами не чувствует. И в третий раз опять запевает: «Аврааме, Аврааме, сошли с неба огненное пламя, обожги нечестивым бороды, чтоб все убедилися, в этой церкви молилися, в грехах покаялися!»
Дьякон зажег пуд льна и как бахнет: дыму нашло — полная церковь! А мужики готовы все, что ни есть, отдать, чувствуют, что грешны перед богом: в церковь эту не ходили. А поп от радости себя не помнит, видит, что все снова переходят к нему в церковь богу молиться, и в четвертый раз запевает: «Аврааме, Аврааме, сошли с неба огненное пламя!»…
А из купола дьякон как закричит: «Бес долговолосый, тебе хорошо внизу плясать, а я тут в дыму совсем задохся! От радости забыл, что ли, что было три головки льна куплено?» И лезет оттуда.
Народ глаза вытаращил, опомниться не может. Старухи крестятся, думают: «Не дьявол ли?»
Но дым разошелся, все признали дьякона и ушли из церкви.
Раз в сельскую церковь во время вечерни залетел воробей. Дьякон его полотенцем выгоняет: «Киш, окаянный, киш, антихрист, киш, дьявол безрогий!» Гоняется за воробьем по всему алтарю.
Услыхал поп и говорит: «Отец дьякон, ну разве можно в священном месте такие грешные слова говорить? Вы бы полотенцем-то махнули получше, он и улетел бы к чертям!»
Жил-был поп. Того наймет работника, другого — всё работники не уживаются. Пошел поп на базар, навстречу мужик. «Как, согласен в работники ко мне?» — «А как плата?» — «А как служить будешь, а то за один хлеб». — «Нет, — говорит, — так не пойдет, мне плата нужна! Дочки есть?» — «Нет, дочек нет», — «А попадья есть?» — «Есть». — «Ну, вот условие: год служу, два с попадьей живу». — «Нет, — говорит поп. — Так не пойдет!»
Пошел дальше, мужик забежал вперед переулком да подмазался опять ему навстречу, выскочил. Поп: «Ну как, добрый человек, идешь ко мне в работники?» — «Почему не пойти, а как плата?» — «Ну, хлебом и два рубля в месяц. (Два рубля были деньги.) Как тебя зовут?» — «Иваном».
Пошли к попу. Месяц, два живет работник, вот поп и говорит ему: «Поехали работать». А на какую работу, не сказал. Они быка забили, шкуру сняли, погрузили на телегу, взяли продуктов, лопаты, кирки, ломы. С утра день до вечера едут на закат. Работник спрашивает: «Что это, батюшка, там светит?» — «А это солнце закатывается».
А это медная гора светила. Подъехали они к ней в сумерках, поп напоил работника, накормил, тот уснул. Пробудился — темно: он зашит в шкуре воловьей. Катался, катался, шов лопнул, поглядел: солнышко печет и увидел, что оказался на горе. Рядом лом, кирка, лопата, хлеба кусок. Как попал? Пока спал, птица его унесла на гору. А поп кричит снизу: «Ну, работничек, потрудись! Я потом приеду, укажу тебе, как спуститься».
А чистая медь на горе. Ну, работник кидал, кидал медь с горы, поп загребал ее, набрал полную телегу. «Ладно, — говорит работник, — я устал!» Хлеба съел кусок. «А спасибо!» — говорит поп и уехал.
Работник ходил, ходил, нигде не мог спуск найти. И нашел гнездо птицы той, что занесла его на гору, в нем три птенца, а птенцы — с журавля! И как раз гроза, туча подошла, он этих птенцов зипуном прикрыл и так до утра пробыл.
Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Утром птица налетела и хочет его со скалы сбросить, а птенцы закричали: «Мама, мама! Он нас спас от грозы!» — «Ну, спасибо, добрый человек! Что себе сделать за это?» — «А что сделать — спустить на землю!» — «Ну, садись, — говорит, — на меня, ближе к шее!»
Сел, ухватился покрепче — раз, и на земле оказался. И думает работник: «Неужели к попу пойти второй раз? Нет, не пойду!» Пошел домой. День, два. «А, была не была!» — привязал бороду, опять пошел на базар. Тот же поп навстречу. «Здорово, добрый человек. Пойдешь ко мне в работники?» — «Ну, чего же не пойти, пойду!» — «Ну, едем со мной. Как зовут?» — «Петрованом».
Привез домой, напоил, накормил; день-два пожил — никакой работы не дает. И вот опять приказывает вола колоть. Вола закололи, шкуру сняли, сели на телегу и поехали. Солнце на закате стало. «Что это, батюшка, там выплывает?» — «А это солнце серебрится». Ну, солнце и солнце. Приехали к серебряной горе, поп его снова напоил, накормил — а тому ладно, будь что будет! — и в шкуру зашил. Утром работник пробуждается, чувствует, что темно да тесно, а он в шкуру зашит. Катался, катался, шов лопнул — оказался он на серебряной горе. Поп кричит: «Эй, Петрован! Сбрасывай что там есть, у тебя лопата и всё, а потом укажу спуск».
Работник давай катать, сыплет ему серебро, тот подбирает. «Ну, работничек, спасибо!» — «А где же, батюшка, спуск-то?» — «А ищи! На том конце, от солнца!» И уехал.
Ходил, ходил работник, не мог найти спуска.
Увидел гнездо, остановился, в гнезде птенцы большие, и как раз гроза; он закрыл птенцов зипуном и так пересидел до утра. Утром большая птица прилетела, хотела его скинуть со скалы, а птенцы закричали: «Мама, мама! Он нас от грозы спас!» — «А спас, так спасибо, добрый человек! Что тебе сделать?» — «А спусти на землю!» — «Ну, садись к шее ближе!» Он сел — раз, и на земле оказался.
Пошел в третий раз к попу в работники нанялся. Другую бороду приклеил — поп не узнал. Тут уж он попа обдурил: напоил, в шкуру зашил, на золотую гору птица его унесла. Утром поп пробуждается: «А где я? В шкуре!» Катался, катался, разорвал шов, а работник внизу похаживает: «Эй, батюшка! Подрой-ка мне лопаткой!» Тот стал рыть, работник целую телегу нагрузил золота. «Хватит, батюшка, не кидай, не надо больше!» А попу жалко золота. «Езжай, — говорит, — домой да еще приезжай,
Работник поехал, поп золота подрыл еще, а работник не приехал, ему больше не нужно золота. Поп ходил, ходил по горе, спуска не мог найти, нашел гнездо. Гнездо разорил, птенцов сбросил, сам забрался в него. Утром птица прилетела (а он успокоился, спит) и расклевала его.
Работник же золото в деньги перевел, беднякам отдал все серебро и медь, да и золота прибавил, женился на попадье и стал жить-поживать, добра наживать.
Я на свадьбе той был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был поп, гороховый лоб, масляная бадья да толоконья кутья. Маслица поболтает да толоконца похлебает.
Это не сказка, а присказка, сказка будет после обеда, когда наедимся мягкого хлеба.
Жил-был поп с попадьей. У них не было детей, а скота много держали. Вот поп говорит: «Матушка, надо нам работника взять! Без работника-то тяжело. Я в воскресенье службу отслужу да съезжу на базар, там кого-нибудь подыщу». Матушка говорит: «Ты только Ивана не бери! Иваны все дураки». — «Ладно, матушка!»
Приехал батюшка на базар и давай искать работника. Ходит, попадается ему навстречу молодой человек. «Здорово, батюшка!» — «Здорово, молодой человек». — «Куда идешь?» — «Работника нанимать». — «А я в работники попадать». — «А как тебя звать?» — «Иваном». — «Нет, Ивана не надо, Иваны все дураки». — «А у нас, батюшка, в деревне все Иваны!» — «Нет, — говорит, — в другую деревню съезжу, там посмотрю».
Сказал — поехал в другую деревню. Иван переоделся да бежать, деревня рядом. Приезжает батюшка в другую деревню на базар, тот же Иван встречается. «Куда, батюшка, идешь?» — «Работника нанимать. А ты куда?» — «Я в работники попадать». — «Как тебя зовут?» — «Иваном». — «Нет, Ивана не надо, Иваны все дураки». — «А у нас в деревне все Иваны». — «Ну, в другую деревню съезжу».
Приезжает в третью деревню, снова Иван встречается, опять он платье переодел. «Здорово, батюшка!» — «Здорово, молодой человек». — «Куда едешь?» — «Работника нанимать». — «А я в работники попадать». — «А как тебя зовут?» — «Иваном». Уж не хотелось Ивана брать, да всё Иваны попадаются: три деревни проехал! Взял его, повез домой. «Какой уговор-то, — спрашивает Иван. — Что будешь платить?» — «Дома договоримся».
Приехали. Иван работает — поп нахвалиться не может. Зима заприходила. Овец-то много, надо резать. Матушка сказала: «Пошли Ивана!» Иван приехал с дровами. «Пойди, — говорит поп, — зарежь овцу». — «А какую?» — «А какая на тебя глядит».
Иван пошел резать, приходит в овчарню, а овцы все на него глядят. Иван и давай по очереди резать, всех зарезал. Покуда мясо убирал, домой не шел. Матушка и захлопотала: «Что-нибудь с Иваном неладно! Сколько времени прошло, не идет обедать!» Прибежала в овчарню, а у него все овцы зарезаны. Она домой с ревом бежит: «Батюшка! Я тебе говорила, не бери Ивана! Иваны все дураки! Всех овец зарезал!» — «Ну, ничего уж, что делать? Мужик старательный, пусть живет». — «Надо прогнать его!» А срок-то не вышел, чтобы прогнать. Оставили Ивана.
Живет-поживает, поп не нахвалится. А матушке Иван приглянулся. Поп в церковь служить, а Иван к матушке. Батюшка же знать не знает. Приходит из церкви: «Тебя, матушка, в церкви не было сегодня». — «А вот зубы заболели, не могла пойти».
Зима заприходила, батюшка ничего не замечает, а матушка живет с Иваном, как в гусли играет. Вот мясо которое продали, а которое съели. Матушка говорит: «Надо Ивана послать зарезать быка ли, телицу». — «Нельзя Ивана посылать, он всех зарежет». — «А что, он нынче умный стал, не зарежет». Иван с работы приехал, говорят: «Иван, поди зарежь быка ли, телицу». — «А которого быка резать?» — «А какой на тебя глядит».
Иван приходит в коровник, а быки и телицы — все на него глядят. Иван того отведет — щелкнет, другого, третьего — всех до одного и убил. Одна худющая коровенка осталась, недойная. Батюшка говорит: «Надо пойти посмотреть, что Иван долго не идет?» А Иван уж полный амбар мяса наносил. Батюшка забранился, а Иван: «Вы сами говорили: зарежь, который на тебя глядит, а они все на меня глядели!» Батюшка: «Надо Ивана рассчитать!» А матушка: «Работник хороший, так и греха никакого нет!»
Ивану что: живет, матушка на защиту пошла!
Вот ночью батюшка с матушкой повалились спать, батюшка говорит: «Надо Ивана утопить! Так он нам на весь век навяжется! Озеро рядом, сядем, поедем, я его толкну с саней — озеро-то не замерзло, а плавать он не умеет, утонет». Матушка сперва не соглашалась, потом согласилась: «Ну что ж уж, он нам горя-то сколько причинил!»
Уехал батюшка с Иваном в лес, дров воз нарубил. «Ну, Иван, — поп говорит, — ты устал рубить, я сам буду править, а ты садись назад». — «Ладно». А Иван давно смекнул, что поп замышляет. Поехали к озеру, подъехали, поехали по берегу. Батюшка подвернул задок воза к самому озеру, Ивана толкнул, а Иван его за подрясник сгреб да через себя перекинул. От попа только пузыри пошли! Так и утонул.
А Иван к попадье приехал и стал с попадьей жить да быть да добро наживать. И до сей поры живут, нас переживут.
И сказка вся.
Жил-был поп вдвоем с попадьей, а скота было много, управляться некому. Пошел поп работников нанимать, навстречу мужик: «Куда пошел?» — «А куда глаза глядят». — «А ко мне не пойдешь?» — «Отчего, можно». — «А сколько жалованья в год возьмешь?» — «Пятьдесят рублей». — «А как зовут тебя?» — «Меня зовут Я».
Дал ему поп задатка десять рублей, сам пошел дальше. А мужик обежал кругом, опять идет навстречу: «Куда пошел?» — «А куда глаза глядят». — «А ко мне пойдешь?» — «Отчего, можно». — «А сколько жалованья в год возьмешь?» — «Пятьдесят рублей».
Дал ему поп тридцать рублей задатка. «А как тебя зовут?» — «А Никого». — «Ну, иди карауль мой дом!»
Опять мужик обежал кругом и идет навстречу. Поп думает: «Что это всё мне мужики-то рыжие попадаются?» — «Здравствуй, батюшка». — «Куда пошел?» — «А куда глаза глядят». — «Ко мне не пойдешь?» — «Отчего, можно». — «А сколько жалованья возьмешь?» — «Пятьдесят рублей». Дал и ему задаток. «Как тебя зовут?» — «Караул».
Работника отправил домой, сам пошел вперед. А мужик с деньгами совсем ушел.
Вот поп домой вернулся и кричит: «Эй! Я, Никого, Караул, встречайте!» Попадья вышла, встречает: «Что ты, батюшка, ведь никого нету!» — «Где же работники мои?» — «Не бывали!»
Поп разгорячился, побежал в погоню. Бежал, бежал, услыхал — мужик дрова в лесу рубит и кричит: «Эй! Бог в помощь!» — «Спасибо!» — «Что делаешь?» — «Дрова рублю!» — «А кто тут?» — «А я».
Поп обрадовался: «А, это ты и есть! А еще кто есть?» — «А никого!» — «Никого? Вас двое тут!»
Взял рябиновый батог и побежал за мужиком. Мужик бежит от него и кричит: «Караул, караул!» Поп настиг мужика и давай батогом бить: «Вы и все трое тут!»
Мужики ехали, еле разняли их, а то бы поп мужика до смерти забил!
Поп сам ел хорошо, а своего работника кормил плохо. В праздник работник забрался пораньше в церковь, залез под престол и сидит там. Поп пришел, начал служить, стал говорить: «Господи, очисти меня, грешного, и помилуй!» А работник тихонько из-под престола говорит: «Не помилую!»
Поп услыхал, изумился. Опять говорит: «Господи, очисти меня, грешного, и помилуй!» Работник опять: «Не помилую!»
Поп в третий раз говорит так же, и работник ему в третий раз отвечает то же. Поп осмелился, спрашивает: «За что же, господи?» Работник отвечает: «Работника плохо кормишь!»
Поп пришел домой, говорит попадье: «Мать, какое мне было преставление: я слышал голос!» — и рассказывает, что было.
Пришел и работник. Его — тут же за стол, стали кормить, угощать.
И кормили уже всегда хорошо.
Жил-был поп. Нанял себе работника, привел его домой: «Ну, работник, служи хорошенько, я тебя не оставлю!»
Пожил работник с неделю, настал сенокос. «Ну, свет, — говорит поп, — бог даст — переночуем благополучно, дождемся утра и пойдем косить сено!» — «Хорошо, батюшка».
Дождались они утра, встали рано. Поп говорит попадье: «Давай-ка нам, матка, завтракать, мы пойдем косить сено».
Попадья собрала на стол. Сели они вдвоем и позавтракали порядком. Поп говорит работнику: «Давай, свет, мы и пообедаем за один раз, и будем косить до самого полдника без роздыха». — «Как вам угодно, батюшка, пожалуй, и пообедаем». — «Подавай, матка, на стол обед», — приказал поп жене.
Она подала им и обедать. Они по ложке, по другой хлебнули — и сыты. Поп говорит работнику: «Давай, свет, за одним столом и пополуднуем и будем косить до самого ужина». — «Как вам угодно, батюшка, полудновать так полудновать!»
Попадья подала на стол полдник. Они опять хлебнули по ложке, по другой — и сыты. Говорит поп работнику: «Давай заодно и поужинаем, а заночуем на поле — завтра раньше на работу поспеем». — «Давай, батюшка». Попадья подала им ужинать. Они хлебнули раз-два и встали из-за стола.
Работник схватил свой армяк и собирается вон. «Куда ты, свет?» — спрашивает поп. «Как куда? Сами вы, батюшка, знаете, что после ужина надо спать ложиться!» Пошел в сарай и проспал до света.
С тех пор перестал поп угощать работника за один раз завтраком, обедом, полдником и ужином.
Жил-был Иван, искал работу. Поглядел — поп идет. «Куда, прохожий человек, идешь?» — «Да надо бы работу найти, деньжонок заработать». — «Наймись ко мне работать». — «Можно!»
Нанялся за сто рублей к нему в работники. Послал его поп косить. Косит, косит, поп приходит, спрашивает: «Как, Иван, плохо косит коса?» — «Да что! Я пришел, спрашиваю: „Что, коса, ела?“ Говорит: „Хлеб“. А я говорю: „Бери по самый цвет“, она и машет по цветам».
Поп взял его домой, накормил селедкой с хлебом. Через недолгое время приходит Иван с попом на покос и спрашивает: «Что, коса, ела?» — «Селедку». — «Ну, коса, посередке!»
И косит, а поп смотрит. Что делать? Взял работника опять домой, накормил белыми пирогами.
Работник приходит на покос и спрашивает косу: «Что, коса, ела?» — «Пирожки!» — «Ну, коса, по самые корешки!»
Поп пришел: «Ну что, как дела?» — «Да вот, по самые корешки!»
Так поп научился, чем кормить работника: пирогами!
Вот каков хитер работник!
Нанял раз поп работника косить сено. Работник платы просить не стал, а говорит: «Я раз косой махну, а ты раз палец согни, иди рядом со мной и коси пальцем, да смотри не вздумай увильнуть, а то такую плату запрошу — век стонать будешь!»
Обрадовался поп: даровый работник, а палец гнуть и дитя сумеет.
Вот пришли они косить. Работник косой быстро машет, поп потеет, а палец тоже быстро гнет. «Так-то дело побыстрей будет», — про себя думает.
Но стал поп уставать и говорит работнику: «Пойдем, работник, завтракать». А работник в ответ: «У меня харчей нет, да и работу надо быстрей кончить».
Косят дальше. У попа уже палец занемог. Говорит работнику: «Пойдем обедать на мои харчи». — «Нет, — отвечает ему работник, — мы ведь про харчи не договаривались».
Покосили еще немного, поп и взмолился: «Бери телушку да иди с миром — замаял ты меня!»
Работник молчит, знай дальше косит. «Корову бери с телушкой!» Работник опять молчит. «Лошадь уводи, только не мучь меня!»
Работник косу отер, на плечо вскинул и говорит: «Ну, бог с тобой, батюшка! А то кончишься еще!»
Взял у попа корову с телушкой и коня и пошел домой.
А поп три дня с перевязанным пальцем стонал.
Жил поп — такой жадный, что все удивлялись. Работники у него долго не жили. И вот один работник решил проучить его.
Поехал он с попом в поле сено убирать. Работают они, работают, пообедали и снова работать. Поп говорит: «Дал бог бы нам, чтобы сутки солнце светило. Вот мы бы поработали!»
Работник из сил выбивается, а поп поработает, полежит под кустиком и снова работает. Работник не выдержал. Взял вилы и встал так, как будто солнце поддерживает. Стоит полчаса, час. Поп не выдержал, спрашивает: «А что ты делаешь?» Работник говорит ему: «А я, батюшка, солнце поддерживаю, чтоб оно не закатилось».
Поп промолчал и за работу. А работник знай стоит с вилами. Поп работал, работал и сил нет.
Плюнул он и говорит: «Нет уж, пусть сколько богом дано, столько и светит».
И домой поехали.
Однажды поп с работником косили траву, а по соседству на лугу было много крестьян. Попадья принесла блинов попу. Сел он есть и говорит работнику: «Присядь, свет, пусть православные думают, что и ты завтракаешь».
Присел работник.
Потом начали косить. Работник сломал косу и машет одним косьем. Увидел поп, покраснел от злости и закричал: «Что машешь впустую?» — «А пусть, батюшка, народ думает, что и я кошу с тобой».
С тех пор стал поп лучше кормить работника.
У одного попа жил работник. Однажды во время сенокоса поп подозвал его и говорит: «Вот, свет, трава, коси ее для своей буренки, как уговорились!» Посмотрел работник на бурьян и взвыл: «Батюшка, да ведь это дрова, а не трава!»
Поп сказал: «Летом дрова — зимой будет трава». — «Ладно», — подумал работник.
Скосил он свою делянку и поповский луг, высушил сено и перетаскал к своей избенке, а попу привез из лесу дров.
Увидал поп, что вместо сена работник дров привез, и давай ругаться. «Зря ругаешься, — говорит работник, — летом дрова, а зимой трава».
Попу и сказать нечего.
Приходит цыган к батюшке: «Здравствуй, батюшка! Батюшка, не отказал бы в моей просьбе, дал бы мне хоть рублевку денег!» Батюшка и говорит ему: «Ты молодой просить. Видишь, рабочее время, ты б поработал, тебя б накормили, напоили и денег приработал бы». — «Ой, батюшка, да никто не берет нас на работу!» — «А ты косить умеешь?» — «О-о-о! Да мой отец косил, косец хороший был, а я лучше отца кошу!» — «Ну, так вот, цыган, приходи завтра ко мне косить. Я тебе заплачу хорошо, если ты косец хороший». — «Приду, батюшка».
Утром и является цыган к батюшке. Батюшка говорит своему работнику: «Иван, бери косы и вот на такую-то пожню иди косить с цыганом». Пожня была большая. «Если, — говорит, — не скосите до завтра, утром докосите. Вот тебе хлеба на завтрак, вот тебе на обед и на после обеда — накоситесь там, может быть, захотите поесть».
Приходят на пожню. Цыган и говорит: «Это что, вся ваша пожня?» — «Вся». — «Так мы рано ее скосим». А стоял среди пожни дуб. «Давай же обкосим кругом дуба, а то солнце припечет, так и спрятаться нам негде будет».
Вот они обкосили вокруг дуба, чтоб от солнца скрываться. «Ну, давай, браток, позавтракаем!» Сели позавтракать. Позавтракали. Иван и говорит: «Ну, пойдем же косить». А цыган и говорит: «О, Иван, после хлеба-соли кто не отдышится, так того бог за свинью запишет». — «Ну, давай».
Поели хорошо и заснули. Иван просыпается и будит цыгана: «Вставай, пойдем косить». Цыган встает: «Давай, браток, покурим!» Покурили. «А давай заодно и пообедаем. Уже время обедать!» Они сели, пообедали. «Ну, пойдем косить». — «А что ж, ты не знаешь, что после обеда все люди отдыхают, а мы что — не должны отдохнуть?»
Легли отдыхать. Ну, на вольном воздухе, ветры повевают, солнце под дубом не греет сильно, и спать хорошо. Тут уж солнце повернулось к вечеру. Иван пробудился и цыгана будит: «Давай, цыган, косить».
Цыган встал, на солнце посмотрел: «Давай же мы подзакусим, браток, а потом косы на жердь навяжем (чтобы была длинная) и сразу все скосим. Не пройдет и полчаса, как вся пожня слетит».
Они подзакусили. Работник говорит: «Ну, давай, будем косы навязывать!» — «Фу, да что навязывать, надо отдохнуть после хлеба-соли. А долго ли нам навязать да пройти по пожне туда и сюда — и пожня скошена будет!»
Легли опять отдыхать. Работник просыпается. Темнеет. Он и говорит: «Что же мы дотемна дожили и пожню не скосили!» Цыган и говорит: «Как же не сделали! Вон кругом дуба обкосили». — «Так что же нам батюшка скажет?» — «Хо! Ты только слушай меня — все будет хорошо, и пожня скосится».
Вот и пошли домой. Батюшка дожидает уже: долго с сенокоса нет. Цыган говорит работнику: «Когда мы придем к батюшке, то ты скажи, что скосили все, потому поздно и пришли».
Приходят, батюшка спрашивает: «Ну, как дела?» — «Скосили всю пожню, потому долго и были там». — «Вот молодцы! Правду цыган сказывал, что он хороший косец?» Работник отвечает: «Да, батюшка, хороший косец! Мне уже 25 лет, но такого косца не видал!»
Батюшка дал им ужинать. Цыган поужинал: «Ну, батюшка, заплати мне!»
Он подает ему полтора рубля денег, цыган и говорит: «Батюшка, я сам сыт, а детки мои, маленькие, не евши сидят!» — «Так что же тебе дать?» — «Да дал бы, батюшка, хоть кусочек сала».
Батюшка и повел его в амбар. Дает ему кусок сала. «Ой, батюшка, дай еще кусочек, у тебя много есть!» Батюшка ему еще кусок дал. Он: «Батюшка, дай еще кусочек!» Цыган третий кусок получил. «Батюшка, дай еще кусочек». — «Да что ты, — говорит, — цыган, того не стоит и сенокос твой!» — «Так что ты, батюшка, больше не дашь?» — «Нет, не дам!» — «Ну, так пожалел кусок сала, чтоб твоя трава вся на пожне встала! Чтоб только там не встала, где хлеб-соль лежала!»
Ну, цыган и пошел домой. Наутро батюшка встает. Погода хорошая. «Ну, пойдем, Иван! Бери грабли, подвернем да будем грести сено».
Идут они на пожню. Приходят. Трава вся стоит, только под дубом не встала, где хлеб-соль лежала. Батюшка и говорит: «Ах, жалко, что не дал четвертого куска сала! Вот какой волшебник: всю траву поднял, как она и была, грести нечего!»
А Иван думает: «Да она и не кошена!»
Ну и сказка вся.
Поп с работником спорил. Поп говорит: «В моем приходе изо ста мужиков найдется ли, нет ли трое недураков?» А работник говорит: «Нет, бачко! Изо ста попов найдется ли, нет ли трое умных?» Поп говорит: «Да неужто я дурак?» — «Не знаю, — говорит, — как прихожане: похвалят ли тебя?» Спорили, спорили и поспорили на четвертную, мужика ли похвалят или попа?
И вот попу пришло письмо: зовут в другое село в гости. Поп работнику велит лошадей заложить: «Запрягай в крытую повозку!»
Поехали.
Едут они волоком, стемнело; работник видит: впереди лежит дерево, корни наружу, а сквозь них месяц светит. Он указывает: «Бачко! Смотри-ка: медведь!» Поп взглянул. «Заворачивай лошадей», — кричит.
Работник повернул лошадей. Поп: «Подымай верх!» Работник поднял, а когда поднимал, арапником по лицу попа как шоркнет! «Бачко, — говорит, — медведь ведь уже на дрогах!» Как поп выскочит да вперед лошадей! А работнику смешно: «Бачко, удирай, удирай!» А поп бежит, что есть мочи.
Приехали в село: «Давай, работник, отпирай поскорей ворота!» Работник отпер. Поп побежал на крыльцо; а в дверях у него было проверчено коловоротом и стекло вставлено, кругом же скобки прибиты медными гвоздями. Работник схватил попа за подол: «Гли-ко, бачко! Гли-ко! Медведь- то ведь на крыльце уже! Гли-ко! Медвежьи-то глаза сверкают!» Поп назад — к сторожам: «Бейте сполохи! У нас несчастье на селе!»
Сторожа ударили бить сполохи, собрались прихожане. Работник все и рассказал им: «Так и так у нас дело случилось!» Прихожане посмеялись и назвали попа дураком.
Пришлось попу раскошелиться: отдал работнику четвертную.
Жил-был поп, у него был работник Иван. И вот дело было под масленицу, в родительскую субботу. Поп пошел в церковь и говорит: «Иван, приди, возьми блинов, пирогов».
Иван взял мешок и пошел в церковь. А у них была собака Шарик, увязалась следом за ним. Обедня кончилась. Иван наложил мешок блинов и идет. Впереди Шарик, за ним Иван, позади поп. Иван идет, вынет блин да и бросит Шарику. Шарик поскулит, он еще бросит. Поп кричит: «Иван, что ты тихо идешь, связался с собакой!» А Иван: «Эх, батюшка, наш Шарик не простой! Он понятливый, почти говорит. Если его в Воронеж учиться отдать, есть школа такая в Воронеже, его бы подучили — не Шарик, а что-то особенное бы было!» Попа заинтересовало: «Иван, поезжай, узнай».
Иван съездил к жене, объяснил ей все. Денька три пробыл, приезжает и говорит: «О, батюшка, хоть сейчас с удовольствием возьмут. Сколько там учеников! Правда, квартира платная, харчи свои».
Батюшка, матушка всего собрали, взял Иван Шарика и поехал. И опять к жене; ей все оставил. И Шарика велел кормить.
Приезжает домой, батюшка с матушкой спрашивают: «Ну, как там?» — «Все в порядке, хорошо учится».
Проходит три месяца. Иван собирается, надо Шарика проведать. Муки берет, блинов, сушек, деньги за квартиру. Заехал к жене. Привез ей всего. За дровами съездил.
Приезжает к попу. «Ну, как, Иван?» — «Да хорошо, разговаривает уже!» — «Ну, кто бы мог подумать, что так здорово учиться будет!» Матушка: «Я поеду, проведаю!» — «Нет, — говорит Иван, — строго-настрого учитель запретил. Тосковать будет, плохо учиться будет».
Так целый год учили. Иван стосковался опять по жене, поехал, привез ей всего.
Возвращается, поп спрашивает: «Как там Шарик-то?» — «Погоди, батюшка, после расскажу. Я себя плохо чувствую, заболел».
Матушка вышла. Он к попу: «Батюшка, выучили мы Шарика на свою голову! Еле я на ногах устоял! Вошел, а он при всех: „Иван, батюшка все еще ворованный хлеб принимает?“» — «Ох, Иван, ведь за это двадцать пять лет дадут! Возьми ты этого Шарика, увези да в лесу удуши».
Поехал Иван, приезжает обратно. Матушка спрашивает: «Ну, что же?» — «Несчастье, — говорит, — матушка, скончался скоропостижно. Экзамены сдал и разрыв сердца!»
В некотором царстве, в некотором государстве жил один мужик. У него было три сына: два умных, а третий дурак. Жили очень бедно. Отец и посылает сыновей: «Идите хоть один в работники: дома делать нечего».
Сыновьям, ни тому, ни другому, ни третьему, неохота идти в работники, вздумали жребий кинуть. Кинули жребий — досталось большаку брату идти в работники. Большак собрался и отправился в путь-дорогу.
Поступил в работники к попу. Тот его почти ничем не кормил, проморил зиму. Ушел от попа большак.
На другой год отправился к попу средний брат и тоже чуть с голоду не помер.
Настала очередь младшему брату идти — Ивану-дураку. Вот он снарядился и отправился в путь-дорогу. Вышел — идет поп навстречу.
«Далеко ли, добрый молодец, идешь?» — спрашивает поп. «Иду себе места искать». — «Ну, наймись ко мне в работники». — «Найми, — говорит. — Сколько за работу дашь?» — «Сто рублей дам за зиму». — «Ну, а сто рублей дашь, я и жить буду», — говорит. «Ну, станешь, так садись в сани, поедем со мной».
Сели в сани и поехали к попу. Приехали. Поп чаем напоил, ужином накормил. «Ложись спать, — говорит. — Утром ехать за сеном». А будит в полночь: «Вставай, надо ехать!» Сам отзавтракал, чаю напился, а работника не кормит на дорогу. Тот запряг лошадей в две повозки и говорит: «Ну, садись, батька, поедем».
Сели и поехали. Выехали в поле. «Батька, — говорит работник, — я веревки забыл. Нечем сено завязать!» — «Экой ты чудак! Еще хорошо — скоро вспомнил. Беги, я подожду».
Иван-дурак прибежал к попадье: «Матка, давай скорей белорыбник и бутылку вина. Поп велел дать!»
Попадья все подала. Работник взял и веревки и побежал: «На веревки, батька. Теперь есть чем сено вязать!»
Верст сорок проехали. Наклали они возы, завязали. Поехали домой — стемнело, а еще далеко ехать. Вот Иван-дурак сидит на возу, вино попивает и белорыбником закусывает. Поп говорит Ивану-дураку: «Ваня, гляди… Есть дорога направо, как бы туда лошадь не пошла. А я задремлю». — «Ладно, батька, спи. Я усмотрю эту дорогу».
Ваня слез со своего воза, идет и высматривает эту дорогу. Увидал ее и пустил по ней лошадь попа. Проехали они но этой дороге верст пятнадцать. Поп проснулся, осмотрел место, видит, что в сторону едут: «Ваня, ведь мы неладно едем!»— «А я, — говорит, — почем знаю, ладно или неладно. Ведь ты впереди едешь, а я за тобой». — «Экой, Ваня! Ведь я наказывал: посмотри, дорога направо будет, а ты и заехал!» — «Ишь, сам впереди, а я заехал!» — «Ну, стало быть, Ваня, делать нечего. Надо ехать по этой дороге. Должна тут быть деревня недалеко, нужно нам в ней заночевать!»
Поехали дальше. Приезжают они в деревню. Поп посылает работника: «Пойди попросись переночевать».
Работник вошел в одну избу и просит хозяина: «Пусти нас с попом, пожалуйста, ночевать». — «Милости просим, — говорит, — ночуйте». — «Да, пожалуйста, я вас прошу, попа ужином не кормите: накормите, он еще больше ошалеет. Пригласите, а садить не садите, а если посадите, так не взыщите, если ошалеет!» — «Ну, ладно».
Работник лошадей выпряг, поставил к возам. Вошли в избу, разделись. «Поужинать не хотите ли, батюшка?»
Поп в ответ ни слова, а работник раз — да за стол. Отужинал, как ему надо, а попу сесть неловко: только пригласили, а больше не зовут, а есть очень хочется. Работник отужинал, полез на полати, и поп за ним. Работник захрапел, а попу не спится, работника тычет под бока: «Работник, ведь я есть хочу!» — «Ох, косматый леший! Сажали тебя есть, не садился. Ведь не дома, где попадья за руки садит! Поди, я видел, у хозяйки горшок каши стоит, пойди поешь».
Поп слез с полатей, разыскал горшок. «Работник, — говорит, — чем я кашу есть буду? Ложки мне не найти!» — «Ах ты, черт косматый, навязался! Есть ему дал, и то покоя не дает. Засучи рукава и ешь так!»
Поп загнал руки в горшок и обжег — там не каша была, а вар. Он и забегал с горшком: «Работник, ведь мне рук не вынуть…» Работник говорит: «Ишь, лешего косматого навязало на меня! Всю ночь покоя не даешь со своей кашей!» А была месячная ночь. «Вон, — говорит, — у порога точило лежит, брякни горшком об него и вынешь руки-то!»
Поп разбежался да как хрястнет об это точило горшком. А это лежало не точило, а хозяин лысый спал. Поп об его лысину и ударил. Хозяин завопил, а поп из избы вон: испугался. Тогда все вскочили. Хозяин кричит что-то, работник кричит: «Куда поп девался?» Родственники хозяина к работнику: «Зачем старика изувечили?» А работник к ним: «Куда попа дели? Давайте попа! А нет — сейчас схожу за десятским, деревню соберу! Где хотите ищите, а давайте попа!»
Родственники одумались: «Куда поп девался?» — «Давайте, — говорит работник, — триста рублей, все дело замну, а нет — к десятскому пойду!» Они мялись, мялись, дали триста рублей: «Только не сказывай, что случилось!»
Работник запряг лошадей и поехал с сеном домой. Проезжает деревню, видит: стоит поп у амбара; стоит — из-за угла выглядывает: «Аль ты, Ваня, едешь-то?» — «Я, — говорит, — косматый плут! Ужо в остроге будешь сидеть… Убил хозяина!» — «Неужели его до смерти я, Ваня, убил?» — «Да, до смерти. Сейчас хотят за урядником ехать, протокол составлять». — «Не можешь ли, Ваня, как-нибудь это дело замять?» — «Триста рублей давай, так замну, а нет, так в остроге сидеть будешь!»
Поп согласился триста рублей работнику заплатить, только бы замял это дело. А работник вернулся в деревню, постоял за углом избы и идет назад: «Поезжай, батько. Теперь ничего не будет. Поедем назад».
Приехали домой, и поп сделался таким добрым! Стал работника жалеть. Сам садится чай пить и работника зовет.
Так Ваня прожил зиму и семьсот рублей денег получил вместо ста. Приходит домой к отцу и говорит: «Вот, тятька, на деньги! Гляди, сколько заработал. Не как твои два умных сына!»
После этого стали они жить-поживать да добра наживать. И теперь живут хорошо.
Жили поп и попадья. Они жили хорошо, но поп был такой жадный, что работника нанимать не хотел, хотя хозяйство было громадное — несколько быков, отара овец. Однажды идет он на рынок и встречает Иванушку-дурачка. «Хочешь, — говорит Иванушка, — я у тебя буду работать, пока не осерчает кто из нас? Тому нос и отрежем!»
Поп решил взять такого работника. Пришел домой и говорит: «Нашел я выгодного работника!»
И послал Иванушку пасти лошадей. А у Иванушки была скрипка: как заиграет — все танцует. И вот у него кони не пасутся, а танцуют.
В один прекрасный день поп решил проверить, как Иван работает, и когда Иванушка погнал коней, поп забежал вперед на луг и залез в терновник. Пригнал коней Иванушка, сел и давай играть. Кони в пляс пошли, а поп в терновнике отплясывает. Дурак же играет себе. Пока он играл, поп танцевал. И так до вечера. Едва до дому дошел в полночь, уморился танцуя; только и сказал попадье, что есть у Иванушки скрипочка волшебная.
Тут дурак домой пришел без коней. Попадья просит: «Заиграй, заиграй!» А у них тесно. Иванушка говорит попу: «Полезай на чердак — я заиграю!»
Поп полез, а матушка тесто месит в макитре. «Ну, — говорит Иван, — сейчас». И заиграл. Тут матушка макитру на голову и в пляс. И поп на чердаке в пляс. А Иванушка играет да поет:
Поп свалился в дыру с чердака, чуть не разбился. Попадья вся в тесте.
Тут Иванушка перестал играть.
Лег он и отдыхает. А поп думает, как бы от него избавиться вместе со скрипкой его. И решил послать его в лес к волкам, дал ему десять овец. Иван пригнал овец в лес, волки пришли. Он говорит: «Ешьте, не мое — не жалко!» Те съели овец.
Тут Иванушка скрипочку достал и начал играть. Пошли волки в пляс. Так он их к дому привел. «Куда овец девать? — у попа спрашивает. — В отару пустить или во дворе оставить?» Поп не посмотрел, говорит: «В отару!»
Загнал Иванушка волков в отару. Те всех овец и передушили до утра.
А что поп ему сказать может? Серчать ведь нельзя, нос ему работник тут же отрежет.
Решил поп послать Иванушку-дурачка к чертям на мельницу; набил десять мешков золой и велит смолотить. Тот берет и едет. Едет-едет, приезжает на мельницу: «Можно у вас смолоть пшеницу?»
Черти начали молоть и видят: зола. Бросились на него, а Иванушка-дурачок расходился, давай их пороть. Те испугались и наложили ему бричку белой муки — лишь бы отстал.
Едет домой Иванушка, а черти разозлились, и один из них сломал ось брички. Дурак поймал его и заставил всю бричку тащить. Черти просят отпустить беса: «Он еще маленький!» А тот мокрый весь. «Нет, — говорит дурак, — не пущу!» Дали черти Иванушке хорошую бричку: «Ну его к черту», — думают.
Приезжает дурак домой ночью. Поп и попадья спят. «Куда муку ссыпать?» Поп говорит спросонья (он думал, что бричка с золой): «Ссыпай ее на дворе!»
Дурак и ссыпал.
Утром поп встает, видит: соседи муку на дворе собирают. Сам было бросился, да уж почти всю разобрали.
Тошно попу, а серчать нельзя — нос отрежет.
Бедным уже поп стал — овец у него нет, коней тоже, — все хозяйство разваливается.
Не избавиться ему от Иванушки-дурачка. Сговорился с попадьей удрать от него.
А попу главное — забрать церковные книги: Псалтырь, Евангелие, Библию.
Набрали они этих книг в мешок, сухари туда же положили. А Иванушка все слышал, выбросил книги и сел сам в мешок. Поп ночью взвалил мешок на плечи, понес. Попадья сзади идет, а Иванушка знай сухари покусывает да потрескивает. «Одна книга лопнула», — поп говорит. Иванушка трах еще сухарь. «Еще, — говорит поп, — одна лопнула».
Шли они всю ночь и весь день; к вечеру у реки отдохнуть сели. Поп говорит попадье: «Давай кашу варить».
Сварили кашу.
Не выдержал Иванушка-дурачок, решил попросить каши: «Дайте и мне!» И полез из мешка.
Разозлился было поп, да не сказал ничего, накормил Иванушку кашей. И решил он с попадьей бросить Иванушку в воду.
Вот Иванушка полез в мешок спать, а когда поп и попадья заснули, на свое место спящую попадью посадил. Поп проснулся, взял мешок и бросил в воду. Тут подходит к нему Иванушка-дурачок: «А ты, — говорит, — не меня, а матушку бросил!»
Расстроился поп, загоревал, а Иванушка спрашивает: «Что, батюшка, серчаешь на меня?» — «А как же мне не серчать! Стадо ты мое погубил, хозяйство разорил, попадью я из-за тебя убил!» — «Ну, раз серчаешь, давай нос!»
Тут он и рассчитался с ним.
Вот до чего довела попа жадность!
Жил-был поп. У него не было работника: не уживались работники.
Пошел он нанимать работника. Нанял. Приходит домой, говорит: «Попадья, я нанял работника». — «Ну, хорошо», — говорит.
Послали они работника молотить. Приходит время — он идет обедать. Приходит: «Поп, пора обедать». — «Ну что ж, свет, садись».
Он сел. Налила попадья щей. А у попа маленькая дочка была. Только стали обедать, дочь- то и закричала. «Ну, свет, тащи ее на двор».
Покамест работник пробыл с ней на дворе, поп с попадьей уже пообедали. Вот работник вернулся, говорит попу: «Что ж, — говорит, — батюшка, я не обедал». — «Что ж, свет, два раза не обедают».
Мужик так и пошел опять молотить.
Приходит ужинать. Подали щей. Опять у попа дочь закричала. «Неси, свет, ее на двор». Вот он унес ее на двор. Пока там пробыл, они уж поужинали. Работник опять приходит и говорит: «Что ж, батюшка, я не ужинал». — «Что ж, свет, два раза не ужинают!»
Работник не выдержал. И он ушел от них.
Поехал поп опять нанимать себе работника. Едет по деревне. Стоит круг мужиков. Он спрашивает: «Мужички, не пойдет ли кто ко мне в работники?» — «Нет, — говорят, — мы знаем, как у тебя жить-то!» А дурачок и говорит: «И дураки, не умеете вы попу услужить!» — «Ну, ты, — говорят, — умный человек, ступай!»
Он и пошел, сделал уговор: не ругать друг друга.
Вот на другой день поп послал его молотить. Пришло время обедать. Пришел. Сели. Дурак и давай резать хлеб, весь его изрезал. Закричала опять дочь попа. «Ну, — говорят, — свет, тащи ее».
Он положил за пазуху краюху хлеба, пошел с дочкой. Покамест пробыл во дворе, весь хлеб съел. Приходит с надворья, говорит попу: «Что ж, — говорит, — батюшка, я щей-то не хлебал». — «Ну, свет, у нас два раза щеп не варят!»
Пошел он молотить хлеб. Помолотил, пришел ужинать. Садятся за стол. Дурак стал опять хлеб резать. Нарезал хлеба. Попова дочь и закричала. «Ну, свет, неси ее на двор».
Он взял половину хлеба, положил за пазуху, пошел с ней. Пока пробыл на дворе, весь хлеб и съел. Пришел домой, лег спать на печку.
Вот попадья смекнула, что у них работник много хлеба ест. «Что, — говорит, — свет, нам делать с работником? У нас ведь хлеба не достанет так-то!» — «Что, попадья? Надо бежать со двора. Мы с ним ведь уговорились: не ругать друг друга».
А работник и услыхал их разговор.
Вот попадья на другой день, покамест работник молотил, насушила сухарей, положила их в мешки.
Приходит работник обедать и увидал эти мешки.
Сели за стол. Он нарезал хлеба. У попа дочь опять закричала. Он взял, положил в карман хлеба, пошел с ней на двор. Покамест он пробыл там, хлеб весь поел. Приходит с надворья, а поп ему и говорит: «Ты, — говорит, — свет, поди, потаскай скирд, а я отдохну да к тебе выйду».
Работник видит, что они собираются бежать, не пошел таскать скирд. Когда они вышли в другую комнату, он половину сухарей отсыпал, а сам в мешок-то и сел.
Настал вечер. Поп взвалил один мешок попадье, другой сам понес, и ударились они бежать из дому.
Бегут несколько времени, а он в мешке-то и кричит: «Догоню, догоню!» — «Ну, — говорит попадья, — никак, он догоняет!»
Побежали еще скорее.
Бежали, бежали, он опять кричит: «Догоню, догоню!»
Наконец они выбились из сил, принуждены были остановиться и остановились у речки.
Вот поп как бросит с плеч мешок. «Ох, — говорит, — какой тяжелый!» А работник и говорит: «Ой, батюшка, ты меня ушиб!» — «Попадья, ведь он тут!» — «А вы хотели от меня убежать. Нет, — говорит, — я вас на дне моря найду!»
Пришлось дело к ночи. Нужно было около речки ночевать. Поп и стал советоваться с женой, чтоб батрака положить с краю, к речке.
Вот легли они спать. Батрак ночью проснулся и переложил попадью на свое место, а сам в середину лег.
Поп проснулся и будит батрака, думает, что жена: «Вставай! Давай батрака в воду скинем!» А батрак ему говорит: «Давай!»
Размахнули ее и бросили в воду.
Батрак и говорит: «Ну, камень в воду, чертям подарок!» — «Ах, свет, это ты остался со мной?» — «Все я, — говорит, — батюшка».
Тут и сказка вся.
Жил-был поп, толоконный лоб. Какого работника ни возьмет — никакой жить не может. Днем поп приказывал дрова рубить, сено возить, ночью — церковь сторожить.
Пошел раз поп работника нанимать. Идет путем-дорогою, попадает ему навстречу мужичок Иванушка. «Здравствуй, батюшка!» — «Здравствуешь, молодец». — «Далеко ли, батюшка, пошел?» — «Пошел я нанять работника». — «Возьми, батюшка, меня». — «А как тебя звать?» — «Зовут меня Иваном». — «Ой, мне матушка не велела Иванов брать, говорила: этих Иванов — как грибов поганых!» — «О, батюшка, в нашем приходе не Ивана не найти, сам-то приход Ивановский, а как в другой приход пойдешь — да домой к ночи не придешь!»
Поп подумал: «Надо, видно, Ивана взять». Сели они и стали рядиться. Поп говорит: «Вот что, Иван: день работай, а ночь сторожи церковь!»
Сговорились, пришли домой. Попадья спрашивает: «Как работника-то зовут?» — «Иваном!» — «Тебе, беспутный шабала, ведь не велено было брать Ивана, а ты опять взял!»
Ну, ладно. Поп с попадьей сели ужинать. А Иван сидит да поглядывает — чего его не сажают? «Что же, батюшка, вы ужинаете, а мне ничего не говорите, ведь я тоже есть хочу!» — «Нет, Иванушка, ты у меня еще сегодня не работал; вот завтра вымолотишь овин — тогда и поешь».
Утром Иванушка еще не пил, не ел, молотить пошел. Вымолотил овин, приходит домой, поп спрашивает: «Ну что, Иван, вымолотил овин?» — «Вымолотил». — «Ну, теперь садись да поешь».
Иванушка поел, попил да поехал в лес за дровами. Ссек ель большую, толстую да со всеми сучьями и навалил на сани. Попадья с попом: «Что ты, Ваня, ведь лошадь-то замучишь!» — «Вот что, батюшка, тут хвоя и дрова, ведь коровы-то у вас есть, подстилка нужна…»
День проходит, Ивану надо церковь идти сторожить. Пошел Иван, зашел в кузницу, сковал железный лист и скобу, зашел в лавку и взял кастрюльку меду и кастрюльку смолы. Лист под кафтан натянул, скобу за кушак засунул. Смолу в одну руку, мед в другую — по церкви похаживает да медок полизывает. Топ-топ, двенадцать часов, водяник бежит, поколачивает мерзлыми сапогами: «Ну что, новый сторож? Как вас звать- то?» — «Зовут Иваном». — «А ты что, Иванушка, делаешь?» — «Хожу да медок лижу — тебя дожидаю!» — «Дай-ка мне». — «Дам тебе с той уговорной — кто скорее вылижет. Если кто отстанет, тому шпок скобой по спине».
Ходят, полизывают. «У тебя, Иванушка, все?» — «Все». — «А у меня больше половины». — «Ну, раз я скорее съел, то я шпокну тебя по спине». — «Ой, Иванушка, дай-ка я тебя первый шпокну!» — «Ну, давай».
Тяпнул водяник, кафтан продрался, а скоба только тор-тор по листу, что под рубахой у Ивана. «Ну, давай-ка я тебя». Как скобой-то махнул — да ему хребет своротил. «Ой-ой», — завопил водяник, да из церкви в воду.
Иванушка церковь опахал[25], запер и спать лег. Поп попадье говорит: «Пойдем посмотрим Ивана: наверное, задавлен, выбросим кости!» Приходит попадья с попом, Иван жив. «Иван, живой?» — «Живой». — «Водяника-то выжил, видно?»
Посмотрел поп, все цело, а Иван говорит: «Да я попадью от тебя отгоню, а не только водяника от церкви!» — «Вот, — говорит попадья, — беда, говорила я тебе, не бери Ивана!»
А Иван свое дело знает; запряг наутро лошадь да в лес поехал. В лесу Иван дрова сечет, а не видит, что медведь лошадь до головы доел; хомут- то пал с лошади прямо мишке на шею. Иван вожжи натянул, сел да поехал. Возище нагреб большой.
Домой приехал. Попадья его встречает. «Ваня, поп пошел больных исповедовать». — «Ну, дай я лошадь сам распрягу!» Медведя на двор загнал, а он зашел в хлев да трех коров задрал.
Поп приходит: «Что у вас за рев на дворе? За два километра слышно!» — «Некованый конь коров пугает, а те и ревут».
Не верится попу, зажег он фонарь и пошел во двор. Пришел, а там три коровы съедены. «Ну, попал на беду работник, надо б ему отказать. Поди, Ванюшка, домой». — «Нет, батюшка, я этак не думаю; нанялся в работники, году не прожил, за меня этак девки замуж не пойдут! Доживу до сроку». — «Вот беда-то, — думает поп, — не сбуду никак работника»…
Ночь приходит. Иван опять собирается церковь сторожить. Идет в кузницу, сковал себе железную шляпу, зашел в магазин, купил каленых орешек, а в другой карман набрал ядрышков железных. Надел шляпу на голову, ходит по церкви, орешки покусывает да скорлупки побрасывает. Вдруг топ-топ, как из пушки, — водяник идет. «Ты что кушаешь опять?» — «А кушаю я каленые орешки». — «Ой, Ванюшка, дай-ка мне». — «Ну-ка, водяник, дам я тебе, но только кто отстанет, тому молотком в голову два раза ляпнуть».
Похаживают да орехи грызут. «Ваня, у тебя все, а у меня — грыз, грыз, и скорлупка не отходит». — «Ой, да у тебя больше половины! Ну, водяник, как не съел — так получай два щелчка». — «Ой, дай-ка я тебя первый хрясну, а потом ты!»
Согласился Ваня. Водяник-то по шапке хряснул, молоток отскочил от железной шапки да водянику в зубы. «Ой, Иван, какая у тебя голова-то, аж молот отскочил!» — «Дай-ка я тебя, водяник, теперь ударю».
Как Ваня хряснул водяника, тот бегом, бегом, да в воду. А Иванушка свое дело сделал, привалился и спит. Приходит поп. «Ты, Иванушка, живой?» — «О, да я тебя из церкви выгоню, не то что водяника!»
Приходит поп домой. «Вот на беду попал работник, говорит: „Тебя из прихода выгоню“». Попадья: «Дай ты ему за два года деньги вперед, да и откажи!» Поп стал отказывать Ивану, а тот и говорит: «Что ты, батюшка, разве я этот позор понесу — до сроку не доживу!»
Опять Иван все делает. В лес ехать не на ком, так он около дома крестьянствует. А вечер настает, сходил он в кузницу, сковал железного деда, посадил в церковь и дал ему сапог и дратву в руки. Как двенадцать часов — топ-топ, водяник спешит к Иванушке. «А, Иванушка, вас тут двое. Это у тебя кто?» — «Дедушка, на шурупцах швец, мои сапожки налаживает!» — «Ой, у меня тоже сапоги истаскались, не наладит ли он мне?» — «Спроси, может, и наладит». — «Дедушка, наладь мне!» Старик сидит и головы не поднимает. «Ты что, дедушка, головы не поднимаешь?» Тронул его водяник, а пружинка в старике завертелась, старик захватил руку водянику, а тот: «Ой-ой», да со стариком со страху в воду убежал.
Светать стало. Иванушка по бережку ходит, палочкой помахивает, кричит: «Водяник, отдавай дедушку на шурупцах! Не отдашь, нагоню быков, воду всю иссушу, водяное царство разорю, из песка канат совью, всех водяников на сосне повешу!»
Небольшой водяничок к нему бежит: «Чего ты, Ваня, рычишь?» — «А вот рычу: водяник унес дедушку на шурупцах! Если не отдаст, то быков нагоню, воду иссушу, ваше царство разорю и вас всех на сосне повешу!» — «Ой, Ванюшка, погоди ты на бережку, я собранье у себя соберу, рассчитаемся с тобой, а дедушка у нас отвезен далеко — в больницу!»
Скрылся водяничок, появился опять и говорит: «А чего тебе надо?» — «Навали мне шапку золота».
Выкопал Иван яму, у шапки дно прорвал и поставил над ямой. Водяник тряс, тряс кошель, а все шапка не полна. «Посиди, Иванушка, я по всем водяникам обскочу, тебе шапку навалю!»
Идет водяник обратно, насыпал Ивану шапку золотом; Иван взял все золото, сидит и думает: «Ой, какое время пришло! Жил я — не блажил, людей не смешил, а ныне могу жить-блажить и людей смешить».
Приходит к попу. «Где, попадья, у тебя поп?» — «Покойника отпевает». — «А далеко ли отпевает?» — «А километров за двадцать». — «Ну, я туда схожу».
Иван пошел, назад вернулся и говорит попадье: «Попадья, ты этот дом ломай, мебель разрушай: у твоего попа закуплен дом с мебелью, зеркалами, образами в городе! Попа в город переводят служить!»
Только дом разломали, поп бежит, рычит: «Ты что, попадья, с ума сошла? Дом сломала!» — «А ты сам сказал Ивану, чтоб дом ломать!» — «Ты зачем, Иван, наврал?» А Иван говорит: «Я ведь тебе сказал, что тебя из прихода выгоню! Вот, батюшка, как работников нанимать, да по две работы им давать, да хлебом не кормить!»
Пришлось попу проситься в другой приход.
На том и сказка кончилась.
У попа жил работник, звали его Титом. Пятнадцать лет работал у попа Тит. Однажды говорит он попу: «Батюшка, давай расчет, хочу своим хозяйством обзаводиться». — «Рано тебе обзаводиться-то, поднакопил бы ума-разума, тогда бы и обзаводился хозяйством», — сказал поп. «Мне, батюшка, уже тридцать лет. И я боюсь, что на твоей работе из меня весь толк выйдет. Давай расчет, и баста!»
Делать нечего, стал поп рассчитывать работника: «Тит, пятнадцать лет хлеб мой ел?» — «Ел». — «Мои сапоги, шапки, одежду донашивал?» — «Донашивал». — «В люди я тебя вывел?» — «Вывел».
Подогнул поп три пальца на руке, задумался: чем же еще два пальца засчитать. Больше засчитывать нечем. Тогда поднял поп глаза к потолку и говорит: «Тит, приходится тебе еще и деньгами: целых пятнадцать рублей! На, получи!» — «Мало, батюшка», — говорит Тит. «Видит бог, Тит, не мало. Я и так не считаю, сколько ты новых лаптей износил. Не могу дать ни гроша больше. Сгоряча я и так переплатил тебе».
Нечего было делать. Взял Тит деньги и ушел.
Купил Тит за пятнадцать рублей трехлетка — вороного жеребчика и стал собираться на ярмарку.
Приходит поп к Титу и говорит: «Тит, не поедешь ли ты на ярмарку?» — «Собираюсь, батюшка». — «Тогда едем вместе, веселее будет». — «Что ж, едем вместе».
И поехали — Тит на вороном жеребчике, а поп на сивой кобыле. До города было далеко. Решили они заночевать в поле. Травы сколько хочешь для лошадей, да и за ночлег не платить. Отпрягли лошадей и пустили их пастись.
Вдали показался обоз. Поп посмотрел из-под руки: нет ли знакомых. Когда обоз поравнялся с попом, Тит встал сзади попа и махнул обозникам. Они тоже махнули. Поп и говорит: «Никак, меня зовут. Надо узнать зачем», — и побежал к обозникам. «Чем могу служить, братья?» — спрашивает он обозников. Засмеялся один обозник и говорит: «Батюшка, у меня лошадь устала, останавливается, я не знаю, что с ней делать. Уж не подрезать ли ей хвост? Говорят, если подрежешь хвост, лошадь дышит свободней и ходит легче». Обиделся поп: «А ты не скажешь, свет, сколько у вас в селе дураков?» — «Если ты, батюшка, приедешь к нам, то первый будешь», — ответил обозник.
Поднял поп рясу и побежал обратно к своей телеге. «Вот дураки, — думает он, — сами звали да сами же и на смех подняли». — «Это меня они звали, а не тебя, батюшка, — говорит Тит попу. — Я и пойду».
Догнал Тит обозников и попросил закурить. Поговорил с обозниками и вернулся к своей телеге. «Что, Тит, али и тебя обидели?» — спросил поп. «Нет, батюшка, не обидели, да вот говорят: много конокрадов в здешней местности. Боюсь я, как бы не украли наших лошадей!»
Испугался поп. Когда пришла ночь, он и говорит Титу: «Тит, давай поочередно лошадей караулить». — «Не буду, батюшка, моя лошадь черная, ее воры не увидят, а твою сивуху, наверное, сведут».
Посмотрел поп — и правда: жеребчика не видно, а сивая кобыла, как бельмо на глазу, белеет — пожалуй, и украдут. Поскреб поп в затылке, да и говорит: «Тит, давай лошадьми меняться? Моя кобыла сильная, хорошая. Твой жеребчик, надо сказать, еще жеребенок. Работать на нем нельзя. А без лошади тебе не прожить».
Подумал, подумал Тит и отвечает: «Ухо на ухо меняться не буду. Дашь в придачу двадцать пять рублей, тогда и по рукам». — «Многонько просишь, Титушка, да ладно, уважу тебя». Отсчитал поп двадцать пять рублей: «На, Тит, получи!» Отдал деньги и засмеялся: «Ну, Тит, теперь карауль свою сивуху, а я спать лягу. Ловко провел я тебя?» — «Как бы не так, — сказал Тит, — спать-то буду я. Погляжу на сивуху и опять спать. Мне и ходить нечего, ее отсюда видно. Твоего же жеребчика уведут, ты и не заметишь».
Посмотрел поп — сивуха бродит, а жеребчика не видно. Забеспокоился: «Ах, Тит, Тит! Обманул-то, кажется, ты меня, а не я тебя!» Стал придумывать поп, как разменяться лошадьми. «Тит, а Тит?» — «Что, батюшка?» — «Давай разменяемся лошадьми?» — «Не хочется, батюшка, жалко сивуху!» — «Эх, Тит! Ты еще неопытен. Кобыла старая, ленивая. Пропадешь ты с ней. То ли дело жеребчик, через год сильная лошадь будет!» — «Что ж, батюшка, если ты меня жалеешь, то я, пожалуй, и согласен, только за размен приплати двадцать пять рублей». — «Ладно, Титушка, возьми деньги».
Пересчитал Тит деньги и лег спать. Завалился спать и поп.
Проснулись утром, глядь: вороной жеребчик пасется, а сивухи и след простыл. Хлопнул руками о рясу поп и сел на телегу. «Тит, отвези меня домой — раздумал я на ярмарку ехать». — «Не могу, батюшка, мой жеребчик все равно что жеребенок, двоих нас не увезет. На ярмарку я тоже не поеду. Поеду в село избушку покупать».
Запряг Тит жеребчика и поехал. Взял поп свою тележку за оглобли — и за ним. Еле-еле дотащил.
А Тит в этот же день купил себе избушку, женился да стал жить-поживать. Поп же на сивых лошадей после этого смотреть не мог.
Захотелось попу Семену щегольнуть, и купил он себе новые хомуты с бляхами. Не успел поп и раза прокатить в новых хомутах, как вдруг в одну прекрасную ночь хомуты пропали, как в воду канули. Подозревал поп в краже хомутов работника Ивана, но придраться было нельзя.
Подошел пост, началось говенье. Стал говеть и попов работник Иван. Исповедь началась еще в пятницу вечером, но Ивану в пятницу было некогда, и он подошел исповедаться в субботу во время заутрени. Уже рассказал Иван попу все свои грехи, а он все спрашивает и спрашивает. И вот не выдержал Иван и сказал: «Грешник, батюшка: хомуты-то твои новые я украл».
Закипело у попа сердце так, что подрясник затрясся. Захотелось ему притянуть Ивана к суду, да нельзя огласить, что сказано ему на исповеди. И вот придумал поп такую хитрость. «Во всех грехах я тебя прощаю, — говорит, — а в краже хомутов не могу. Уж очень велик твой грех, Иван! Чтобы получить за него отпущение, необходимо покаяться всенародно. Вот сейчас я объявлю прихожанам, а ты выйди на амвон и расскажи о краже хомутов во всеуслышание, и тогда я дам тебе разрешительную молитву». — «Ну что же, батюшка, — говорит Иван, — раз так закон требует, я согласен».
Подошел Иван к амвону, а пол вышел на амвон и громко сказал молящимся: «Православные христиане, все, что этот человек скажет, истинная правда!»
После такого оглашения Иван взошел на амвон, обернулся лицом к молящимся и так же громко, как поп, сказал: «Православные христиане, у кого рыжие ребятишки — все от нашего попа!»
Круто повернулся поп, молча ушел в алтарь, только с шумом захлопнул за собой царские врата.
В одном небольшом селе жили поп да барин. Барин у попа все работников сманивал, и через это между ними косоглазии произошел — сердились они друг на друга.
И вот нанял себе поп нового работника, и этого барин сманивать начал. Говорит работнику: «Жалованье тебе положу подороже, чем у попа, — на рубль больше будешь у меня получать». — «Так-то так, барин, да кабы не ошибиться. Я ведь у попа все праздники праздную, не работаю, отдыхаю». — «Ну так что же! И у меня по праздникам работать не будешь». — «Если так, я согласен, — говорит работник. — Только как же мы с тобой, барин, узнаем, когда праздник? Поп — он все знает». Барин смеется: «Вот бестолковый! Да как к обедне зазвонят, так и праздник».
Работник от попа уволился и объяснил попу, по какой причине — жалованье у барина на рубль дороже, а праздники тоже все праздновать. Сильно поп обиделся и думает: «Погоди же, барин, я тебе насолю — каждый день у тебя работник праздновать будет!»
И каждый день все звонит и звонит к обедне. Работник не работает. Барину это надоело, и он посылает работника: «Поди спроси попа, какой сегодня праздник?» Сходил работник к попу, вернулся и докладывает барину: «Поп говорит, сегодня-праздник всех святых».
Наутро опять к обедне зазвонили. Опять барин работника к попу шлет. Воротился работник, докладывает: «Сегодня — праздник сорока мучеников».
На третий день звонят к обедне. Барин из терпенья выходит — работник не работает, а жалованье ему плати. Опять он работника гонит к попу узнавать, что за праздник. Пришел работник к попу, спрашивает: «Батюшка, какой нынче праздник? Барин велел узнать». Поп отвечает: «Большой сегодня праздник: сегодня у нас праздник Гурия, Симона и Авива!»
А работник на ухо туговат был, малость недослышал. Пришел он к барину и докладывает: «Поп говорит, сегодня большой праздник — у него бурей солому свалило»…
И так долго было. И чем уж дело у барина с попом кончилось — неизвестно.
В прежние годы поп работника взял. И поехал пахать с ним; ну, и до вечера пропахали. Работник говорит: «Батька, отпусти меня к ночи домой». А тот ему отвечает: «Ты не скоро поутру придешь!» — «Я скоро утром буду». Отпустил поп.
Вот работник приходит, стучит в ворота, а у попадьи дьячок в гостях. «Куда, — говорит, — я?» Мешки на лавке стоят с овсом. «Ступай, — попадья говорит, — в мешок полезай!» Он в мешок и залез. Попадья работнику отворила ворота, тот говорит: «Вот на конях уехали в поле, а овса не взяли, теперь надо мне на себе отнести овес». Зашел в избу, хочет мешок выбрать. Попадья говорит: «Возьми маленький». А он отвечает, что поп велел большой нести. И взял тот, в котором дьячок, вышел на крыльцо да по лестнице, по ступеням, его и бросил. А крыльцо высокое!
И ушел в поле, к попу.
На другой день до вечера пахали поп и работник, вечером опять работник просится домой. «Ну, ступай, — говорит поп, — ты ко времени приходишь». Приходит работник, стучит в ворота. А у попадьи опять дьячок. «Куда я?» — «А завернись в перину!» Он завернулся, попадья пошла отворять. Работник говорит: «Поп велел перину принести в поле». Зашел в избу, стал выбирать — постели много. Попадья: «Возьми поменьше перину». — «Нет, поп велел большую!» Взял ту, в которую завернулся дьячок, вынес на крыльцо и по ступеням опять бросил. А сам ушел в поле, к попу.
Пропахали они день до вечера, поп остается в поле, а работник опять отпрашивается в деревню. Приходит, стучит в ворота, а дьячок уже в гостях. «Куда я?» — «Ступай, — говорит попадья, — завернись в бычью шкуру да поди в хлев, с быками стань!» Он завернулся и ушел в хлев. Запускает работника попадья. «Вот, — говорит он, — поп послал быков напоить». — «Работник, быки поены». — «Он тебе не верит, мне напоить велел!» Сейчас же воды начерпал, дал быкам; быки пьют, а один стоит — не шевелится. «Тпруся, Яша! Тпруся, Яша!» А он не шевелится, не идет. Работник взял палку и ну быка колотить. Колотил, колотил и до того колотил — до полусмерти! Ушел за ворота; попадья еле дьячка отходила, говорит: «Завтра я к тебе в поле приду с чаем-кофием, оладьи напеку, всего нанесу!» — «Я по дороге стружек набросаю, — говорит дьячок, — чтобы ты к батюшке не пришла». А работник под окном стоял и все слышал.
Утром, когда дьячок набросал стружек к своему полю, работник их перебросал на дорогу к попову полю. И говорит попу: «Ну, батька, сегодня попадья придет к нам!» — «Полно, работник! Не придет попадья сюда». — «Придет и всяких кушаний нанесет! Гляди, идет!» II пришла. «Бог в помощь, отец Петр». — «Поди, пожалуй». — «Ну что, сядете обедать?»
Сели обедать, а дьячок недалеко пашет. «Что, работник, — говорит поп, — поди позови дьячка обедать». Попадья: «Да, да, позовите дьячка бедного обедать!» Работник пошел. А у дьячка была собака большая, злющая, он взял палку в руки, чтобы собака не загрызла, дьячок же, как увидел — работник идет с палкой, испугался, бросил лошадь и соху да бежать… Работник кричит: «Постой, дьячок, ступай обедать! Поп зовет!..» Еле догнал: «Ну что же ты бежал! Я звал тебя обедать, а палку взял для собаки». Дьячок говорит: «Я думал, ты меня бить идешь».
Тем и кончилось.
У одного попа работники не жили. Ни один работник до срока не доживает. И вот приходит парень, из деревни родом, и говорит: «Я слыхал, тебе, батюшка, работника надо?» — «Надо, — говорит, — свет». — «Так подряди меня, батюшка». — «Подрядися, — говорит. — А много ли просишь?» — «Да двести рублей, до козлят». — «Как это так, — говорит, — до козлят?» — «Да пока, — говорит, — козлята не появятся».
А попадья и говорит: «Да ряди! Коз-то нет у нас, никогда козлят не будет».
Ну и давай парень работать: стойки налаживает, дрова колет; скотина идет, к крыльцу к поповскому подходит, он спрашивает у работницы: «Вся, что ли?» — «Вся», — говорит. Он овец загнал, телят, коров. Работница пока коров доила, он и телят и овец напоил. Попадья только похваливает: «Ай да работник!»
А поп только покрякивает и улыбается, парень же подрядился так: «День твой, батюшка, а ночь моя. День на тебя работаю, а ночью что хочу, то и делаю».
Вот сели ужинать. Попадья лишний ломоть хлеба ему. Поп: «Это что такое?» — «А стоит, батюшка! Это и говорить нечего!»
Пирог стали резать, пирога середку поболее выделила ему. Поп посмеивается над попадьей: «Полюбился, может быть, матушка?»
Утром встает, дров принес, в печку положил. Берет ведерко, телят, овец напоил, все кругом подмел, подчистил, будит работницу: «Давай иди, вставай, коров доить!» — «Да что ты, — говорит, — сумасшедший! Дай поспать-то, ведь еще рано!» — «Вставай, избаловалась с батюшкой да с матушкой! Лентяйка этакая!»
Та встала, коров подоила, матушку будит: «Матушка, вставай квашню месить!» — «Да ведь рано еще!» — «Да вот, сумасшедший, покою не дал! До солнышка встал, телят и овец напоил, и дров наколол, принес, наклал в печку и меня разбудил: „Вставай, — говорит, — вставай, избаловали тебя батюшка с матушкой!“ Мне, — говорит, — и коров не дал гнать, сам погнал, а мне тебя велел будить: „Некогда прохлаждаться, надо за работу приниматься!“».
Попадья стала пироги месить, а работница стала печку растапливать. Печка истопилась, сели завтракать, работнику опять лишний кусок хлеба и лишняя середка пирога. Поп опять: «Ты что это, матушка?» — «Он стоит, батюшка. Он сам дело видит и другим дело дает».
Ну, поп посмеивается в ус — хоть бы что! — да бороду поглаживает.
Доживают до сенокоса. В понедельник встают и поехали на всю неделю. Приехали, стали косить: поп впереди, а работник за ним пошел. Работник как принялся, так на втором заходе попа запарил и смял. Поп отступился: «Иди вперед, бог с тобой! Я сзади пойду!»
Работник пошел, покрикивает, нет-нет да и сомнет попа опять: «Говорят, батюшка, вы хорошо косите, а ничего же вы не умеете». — «Да что ты, свет, да ты смеешься надо мною, что ли?» — «А чего смеяться-то, батюшка! Ты два захода прокосишь, а я три, или ты три, а я пять. С тобою уж больно легко мне работать!»
Поп и думает: «Вот так я работника подрядил: не я над ним распоряжаюсь, а он надо мной!»
Поп весь изработался, а работник хоть бы что — и потинки нету. До вечера доносились. Еще светленько. Поп и говорит: «Ну, свет, пора кончать!» — «Давай покосим еще, батюшка! Пока светленько». — «Нет, давай кончим!»
Закончили, поужинали. «Ну, батюшка, день твой, ночь моя, я пошел гулять». — «Иди, только завтра ведь рано надо вставать!» — «Я не просплю, батюшка, вы только не проспите!»
Приходит к попову дому. Видит — огонек. Окошки открыты, и дьякон с попадьей разговаривает, наслаждается. Он постукался, попадья выходит: «Кто тут?» — «Я, — говорит, — матушка». «Сейчас пущу!» — и опять в дом, говорит дьякону: «Работник пришел по что-то; возьми вывороти тулуп, да одень на себя, да спустись, — говорит, — в подызбицу к овцам». А работник слушает. Она подходит к дверям, отпирает, спрашивает его: «Зачем?» Он входит и говорит: «Знаешь батюшку! Не любит, чтобы люди отдыхали, все какое- нибудь дело дает». — «Какое дело он тебе дал?» — «Да послал, — говорит, — овец напоить. „Иди сходи овец напои, а то матушка, наверное, забыла“». — «Ну и долгокосый! Скажи, что напоила». — «Нет уж, матушка, сам все-таки напою, а то батюшка узнает, так жизни не даст».
Берет ведерко, идет поить. Налил в колоду воды, все овцы припали пить, а один барашишко стоит около стены, прижался и не пьет. Он взял его за ворот, подтащил к колоде: «Ты чего, — говорит, — не пьешь? Пей, знай, пей!»
И этот барашишко стал пить. Выходит он, попадья спрашивает: «Ну как, пили?» — «Да все, — говорит, — матушка, пили, только один барашишко не пил, так я его подтащил, и этот хорошо полакал!»
И ушел. Приходит на сенокос, уснул маленько, стало светать. «Эй, батюшка, вставай! Пора вставать!» — «Да полежи ты маленько, окаянная голова!» — «Некогда, батюшка! Утром покосим, а днем-то придется сено сгребать, как ведро будет!»
Принялись косить. До вечера доработали. Он опять заявляет: «Ну, батюшка, день твой, а ночь моя». И пошел. «Да отдохни ты, окаянная голова!» — «Ничего, батюшка, веселей работать буду!»
Приходит к попову дому, смотрит — опять огонек. Слышит — попадья и дьякон на чем свет ругают его и попа, а у дьякона губы завязаны.
Постукался, подошел к окошку. «Опять, — говорят, — не чёртушка ли стукается?» Выходит попадья: «Кто тут?» — «Я, матушка».
Она приходит и говорит: «Опять работник пришел! Пойдем на поветь, там у нас бочка ость, я дно выну и тебя в бочку посажу и обручи налажу. Он тебя не найдет».
И повела его туда, в бочку посадила, потом выходит: «Ну, чего тебе? Зачем тебя батюшка послал?» — «На повети в углу где-то у вас бочка есть, вот он велел ее на реку скатить, замочить». — «Скажи ему, что я сама скачу и замочу». — «Нет уж, я сделаю, матушка, сам, а то он узнает, так тут с ним не разделаешься».
Приходит к этой бочке и покатил ее.
Выкатывает ее на берег и по берегу покатил, а берег крутой был и каменистый. И вот бочка покатилась — и по каменью да по всему, потом как тяпнулась и развалилась. «Ну, теперь, — говорит, — замочил!»
И пошел. Приходит к попу, часик поспал, попа будит: «Батюшка, вставай!» Поп глаза открывает: «Да что ты, непоседа, незасоня эдакий, хоть полежи еще часочек-то!» — «Некогда, батюшка, надо покосить, а потом сено будем трясти; да ведь придется вчерашнюю кошенину обирать, коли вёдро будет».
Пошли косить; вечер настал, работник опять: «Ну, батюшка, день твой, ночь моя. Я пошел!» — «А не боишься, что надорвешься?» — «А чего бояться? Ты, батюшка, бойся!»
И пошел. Приходит к себе домой, где он родился. Надел на себя рваный пиджачишко, сделал волосы фальшивые, седые — изо льна. Бороду себе прилепил. Корзинку взял, взял еще батог в руки и пошел.
Вот приходит к дому попа. Послушал. Сидят дьяков и попадья и на чем свет их ругают. «Не побоялась бы греха, отравила, топором башку отрубила! Смотри-ка, — говорит, — до чего они тебя довели! Голова и губы разбитые. И бока все в ссадинах, в синяках!»
Работник постучал и слушает. «Опять, — говорят, — не он ли прибежал?» Попадья: «Кто тут?» — спрашивает. Он и отвечает старческим голосом: «Я, матушка, я — прохожий, старенький старичишко. Пусти, — говорит, — меня ночевать. Я умею колдовать. У меня есть лекарства. Я могу приворожить, могу и отворожить, и дам такого порошка, что и умрет — никто не узнает!» — «Нет, не пущу!»
Приходит к дьякону и рассказывает. «Да что ты, — говорит, — его не пустила! Говоришь — отравила бы, топором зарубила, а слышь — он говорит, у него есть такие лекарства, что умрет и никто не узнает! Неужели не понимаешь?»
А работник слушает, что они говорят. Она выбегает: «Дедушка, где ты?» — «Я, — говорит, — здесь, матушка!» — «Ну, иди, так уж и быть, я тебя пущу!»
Вот он приходит, молится богу и говорит: «Я слыхал, что батюшка век-от ваш заедает, да и работник негодяй. Я пришел вам помочь. Вот приедут как они в субботу, вы им наварите щей, да мяса-то побольше да получше положите, да и блюдо-то поболее подайте им, чтоб ели досыта они. И вот этого порошочка положите; они как поедят, так оглохнут. А потом как каши-то положите побольше, так уж масла-то побольше коровьего положите, не жалейте. И вот этого порошочка положите, и они ослепнут. А пирогов-то напеките из крупчатки да с рисом, да с яйцом, да налейте поболее молока в блюдо, а в молоко вот этого порошочка положите. Они поедят и умрут!»
Старика напоили, накормили, водки поднесли еще. «Ну, до свиданья, матушка, счастливо вам оставаться, надо идти!» — «Да ночуй, дедушка!» — «Нет, матушка, не буду. А то, пожалуй, на вас подозренье наведешь». — «А много ли тебе за это, дедушка, надо?» — «Да сколько уж, матушка, дашь». — «Ну, сто рублей хватит?» А дьякон и говорит: «Да ты что, с ума, что ли, сошла? Ты дай ему рублей двести, да я сто рублей дам!» — «Ну так уж ладно, я и за тебя отдам. На вот тебе триста рублей, дедушка, и спасибо тебе!»
Дедушка пошел потихоньку, отошел от поповского дому, как побежал, так только его и видели.
Приходит домой, снимает с себя все, все с головы сдирает, с бороды тоже. Надевает на себя одежду свою, в которой работал: «Ну вот тебе, тятька, триста рублей!» А батька и спрашивает: «А где ты их взял?» — «Ладно, молчи, не украл, а заработал. Да еще скоро двести рублей принесу и сам приду».
Приходит опять к попу. Спать некогда уж — долго прогулял: «Гей, батюшка, пора вставать, надо косить!» — «Да что ты, окаянная сила, хоть сегодня спал ли сколько?» — «Ну, батюшка, легко же у тебя работать: и любишь ты поспать, и косишь, и загребаешь тихо, не знаю, из-за чего у тебя работники не жили!» — «Да что ты, свет, ты первый такой! Кто у меня ни работал, я всех за пояс затыкал». — «Ну, пойдем!» — это работник попу говорит.
Работник с песней, с прибауткой так косит, что только держись! «Давай, давай, батюшка, подкашивай! А то матушке буду жаловаться, что худо на сенокосе работаешь». — «Ну, свет, никого я не хвалил, а тебя придется похвалить. Ты не то, что одного, а троих стоишь один!» — «Полно, батюшка, льстить-то! Смеешься надо мной!»
А это четверг уж. До вечера проработали, он и говорит: «Ну, сегодня, батюшка, никуда не пойду, что-то спать охота». — «Полежи, поспи знай!»
В пятницу разбудил еще затемно. И в пятницу никуда не пошел. А в субботу поехали домой.
Поп и говорит: «Ну, свет, мы нонче в неделю сделали столько, сколько раньше в две не наделывали! Если скажем матушке, как мы с тобой работали, так матушка не знаю как нас с тобой угостит!» — «Да я знаю, что угостит! А вот будете меня, батюшка, слушать, так увидите еще что- нибудь особенное». — «А что?» — поп спрашивает. А работник ему говорит: «А вот что я буду говорить, и вы говорите, а более не спрашивайте, потом увидите, в чем дело». — «Ну, ладно, хорошо».
Подъезжают к дому, попадья выскакивает: «Ну, идите в дом! Наверное, приустали и кушать хотите? Вот Матрена выпряжет лошадь-то!» — «Ничего, матушка, я выпрягу сейчас! Я живо!»
Поп пошел в дом, а работник стал лошадь выпрягать. Лошадь выпряг, заходит в дом и раздевается. Смотрит — поп сидит за столом, шевелит в мисе. А большая мяса щей налита, и вот взял поп ложку и поставил: дескать, смотри-ка, сколько мяса накладено! А щи жирные — не продерешь. «Смотри-ка!» — это поп говорит. «Не то, батюшка, еще увидишь!» — работник ему отвечает.
Начали хлебать, поп рассказывает попадье, сколько они сделали, да как работник работал. Работника стал хвалить.
Вот стали похлебывать щи. Поп к работнику стал обращаться, спрашивать его, а он: «Чего? Да ты, батюшка, говори шибче, я совсем оглох, ничего не слышу!» — «Да и я, свет, что-то худо слышу совсем!»
И давай друг дружке орать. А попадья прибегает в другую комнату и дьякону говорит: «Оглохли совсем, слышишь? Как орут-то друг дружке!» — «Давай скорей им каши-то клади!»
Она наклала им каши целое блюдо, масла налила — поверх каши так и плавает. Поп мигает работнику: «Ничего, свет, кормежка-то нам сегодня?» — «Молчи, батюшка, не то еще будет».
Вот начинают кашу кушать, остатки дохлебывают, работник и говорит: «Батюшка, да ведь я ослеп, ничего не вижу!» — «Да и я, свет, как за пеленой за какой-то, да и совсем ведь ослеп!»
А попадья прибегает к дьякону: «Давай, выходи: они ослепли уж!»
Ну, он выходит, садится на лавку, а поп спрашивает шепотом: «А дьякон-то как сюда попал? Что такое?» — «Молчи, знай, батюшка, ведь ты слепой», — работник ему шепчет. А дьякон: «Ну, давай скорей им пирога да молока-то! Они ведь слепые и глухие!»
Попадья живо подает пирог с яйцом, с рисом из белой крупчатки, молока: «Ну, давайте, ешьте, ешьте!» — «Да где? Чего? Мы не видим!» Она им подкладывает пирог, показывает, где молоко; они стали кушать. То как следует подденут, а то и ложка повернется кверху, и так ко рту поднесут. А попадья сидит да с дьяконом смеется. На стол налили, как поросята хорошие.
Вот уже молоко все выпили, пирога середки по три съели, досыта наелись. Работник сидел- сидел: «Ой, батюшки, караул, помираю!» Бултых под лавку на пол. И поп: «Ой, мне тошно!» — тоже под лавку.
Дьякон подходит к работнику: «Что, попои, — говорит, — меня теперь из корыта, покатай меня в бочке; теперь я тебя не боюсь, не пошевелишься!» Попадья говорит: «Что мы теперь с тобой, отец дьякон, будем делать?» — «А давай, — говорит, — сперва поблеем, а потом песню запоем». — «А как блеять-то?» — «А ты, — говорит, — как козочка, тоненько: бе-бе, а я как старый козел: бэ-бэ, а потом спляшем да песню споем».
Вот как заблеют этак: она — бе-бе, а он бэ-бэ. А работник толкает попа: «Батюшка, до козлят дожил! Двести рублей с тебя придется получить!» — «На, — говорит, — свет, не жалко да спасибо, что это все ты выдал. Давно я замечал, но не думал, что у них до этого дело дошло».
Двести рубликов работник получил и направился домой.
Так в какой-нибудь месяц заработал он пятьсот рублей, а больше ему и не надо.
Был поп и попадья, у них работник был Ваня. Попадья любила дьячка; и сделалась однажды нездорова, посылает попа в Римское царство за римским маслом: «Батюшка, я тебе испеку пирожков-подорожничков, а ты, Ваня, коня запряги да батьку отвези».
Вот Ваня батьку повез и говорит: «Не езди, батька, в Римское царство! Я тебя завяжу в солому, принесу в избу, и ты посмотришь, что с нашей маткой сегодня будет». Поп согласился, Ваня назад воротился, несет солому в избу. «Ваня, куда солому?» — «А я лягу на солому спать».
А у попадьи уже дьячок сидит. Села, и стали пировать; она запела песню:
И дьячок запел эту песню:
А работник говорит: «Я теперь свою запою». И запел:
Как поп выскочил из соломы да как стал дьячка по спине безменом охаживать! Дьячок вскочил, да завопил, да горбаткой во двор!
С тех пор попадья больше не болела.
В одном селе жил-был поп, великий охотник до молодых баб: как только увидит, бывало, в окно, что мимо двора его идет молодка, высунет голову и заржет по-жеребячьи.
В том же селе жил один мужик, у которого жена была очень хороша собой. И ходила она каждый день за водою мимо поповского двора. А поп усмотрит ее, сейчас же высунет в окно голову и заржет!
Вот баба пришла домой и спрашивает мужика: «Муженек! Скажи, пожалуй, отчего это: иду я за водой мимо попова двора, а поп на всю улицу ржет по-жеребячьи?» — «Эх, дура-баба! Это он тебя любить хочет! А ты, смотри, как пойдешь за водой и станет поп ржать по-жеребячьи: „Иго-го!“ — ты ему и сама заржи тонким голоском: „Иги-ги!“ Он к тебе сейчас же выскочит и попросится ночевать с тобой: ты его и замани. Вот мы попа-то и обработаем: пусть не ржет по-жеребячьи!»
Взяла баба ведра и пошла за водой.
Поп увидал ее из окошка и заржал на всю улицу: «Иго-го! Иго-го!..» А баба ему в ответ заржала: «Иги-ги! Иги-ги!..»
Поп надел подрясник, выбежал из избы и к бабе: «Что, Марьюшка, нельзя ли того?»… — «Можно, батька! Вот муж собирается в город на ярмарку, только лошадей нигде не добудет». — «Ты давно бы сказала! Присылай его ко мне, — я дам ему пару свою лошадей и с повозкой: пусть себе едет!»
Воротилась баба домой и говорит мужу: «Так и так, бери у попа лошадей».
Мужик собрался и прямо к попу, а поп давно его ждет. «Сделайте милость, батюшка, дайте пару лошадей на ярмарку съездить». — «Изволь, изволь, свет!»
Запряг мужик поповых лошадей в повозку, приехал домой и говорит жене: «Ну, хозяйка! Я выеду за деревню, постою немножко да и назад. Пусть поп приходит к тебе гулять, а как я ворочусь да застучу в ворота, он испугается и станет спрашивать: „Где бы спрятаться?“ Ты и спрячь его в этот сундук, что с сажей стоит. Слышь?» — «Ладно!»
Сел мужик в повозку и поехал за деревню. Поп увидал и сейчас же бросился к бабе. «Здравствуй, Марьюшка!» — «Здравствуй, батюшка! Теперь нам своя воля — погуляем! Садись-ка за стол да выпей водочки!»
Поп выпил рюмочку и не терпится ему: поскидал с себя рясу, и сапоги, и портки — собирается на постель ложиться. Вдруг как застучат у ворот. Поп испугался, спрашивает: «Кто это, Марьюшка, стучится?» — «Ах, батька! Ведь это мой муж, кажется, домой приехал, что-то позабыл!» — «Куда ж мне-то, свет, спрятаться!» — «А вон порожний сундук стоит в углу, полезай туда!»
Поп полез в сундук и прямо попал в сажу. Улегся, еле дышит. Баба закрыла его крышкой и заперла на замок.
Вошел мужик в избу, жена и спрашивает: «Что воротился?» — «Да позабыл захватить сундук с сажей; авось на ярмарке-то купят! Пособи-ка на повозку снести».
Подняли они вдвоем сундук и потащили из избы. «Отчего он такой тяжелый? — спрашивает хозяин. — Кажется, совсем порожний, а тяжел!»
А сам тащит-тащит да нарочно об стену или об дверь и стукнет. Поп катается по сундуку и думает: «Ну, попал в добрый капкан!»
Втащили на повозку. Мужик сел ка сундук и поехал на поповых лошадях в город. Выехал на дорогу, как стал кнутом помахивать да коней постегивать — помчались они во весь дух!
Вот едет им навстречу барин и говорит лакею: «Поди останови этого мужика да спроси, куда так шибко гонит?» Лакей подбежал и кричит: «Эй, мужичок! Постой, постой!» Мужик остановился. «Барин велел спросить, что так шибко гонишь?» — «Да чертей ловлю, оттого шибко и гоню». — «Что ж, мужичок, поймал хоть одного?» — «Одного-то поймал, а за другим гнался, да вот ты помешал!.. Теперь за ним не угонишься».
Лакей рассказал про то барину: «Так и так, одного черта мужик поймал!» Барин сейчас же к мужику: «Покажи мне, братец, черта. Я сроду их не видывал!» — «Дашь, барин, сто рублей — покажу». — «Хорошо», — сказал барин.
Взял мужик с барина сто рублей, открыл сундук и показывает, а в сундуке сидит поп, весь избитый да вымазанный в саже, с растрепанными патлами. «Ах, какой страшный, — скапал барин, — как есть черт! Волосы длинные, рожа черная, глаза так и выпучил!»
Мужик запер своего черта и опять поскакал в город. Приехал на площадь, где была ярмарка, и остановился. «Что, мужик, продаешь?» — спрашивают его. «Черта», — ответил он. «А что просишь?» — «Тысячу рублей». — «А меньше как?» — «Ничего меньше! Одно слово — тысячу рублей!»
Тут собралось около мужика столько народа, что яблоку упасть негде! Пришли двое богатых купцов, протолкались кое-как к повозке. «Мужик, продай черта!»— «Купите». — «Ну, что цепа будет?» — «Тысячу рублей, да и то за одного черта, без сундука. Сундук-то мне нужен: коли еще поймаю черта, чтоб было куда посадить».
Купцы сложились и дали ему тысячу. «Извольте получать!» — говорит мужик. Открыл сундук — поп как выскочит да бежать! Прямо в толпу бросился, а народ как шарахнется от него в разные стороны… Так и убежал! «Экой черт! К этакому коли попадешься, совсем пропадешь», — говорят купцы промеж себя.
А мужик воротился домой и отвел к попу лошадей. «Спасибо, — говорит, — батюшка, за повозку— славно торговал! Тысячу рубликов зашиб!»
После того баба его пошла за водой мимо попова двора, увидала попа и ну ржать: «Иги-ги- ги!..» — «Ну, — сказал поп, — муж твой славно меня угигикал!»
С тех пор перестал поп ржать по-жеребячьи.
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был молодой купец. У него была жена Аленушка, из бедных была, дочь сапожника, но такая умница, такая разумница и красоты писаной. Вот купец собрался в дальнюю страну, а жене наказывает: «От дома далеко не уходи, а пуще всего себя береги».
Уехал купец, осталась жена одна в дому полной хозяйкой. От дома далеко не уходит, а пуще всего себя бережет.
Прошло ни мало ни много времени — три года, как муж отлучился. Стала она думать и гадать, долго ли ей мужа ожидать. А купеческие сынки мимо Аленушкина дома похаживают, на Аленушку поглядывают. «Аленушка, — говорят они, — муж твой от тебя отвернулся, ума-разума рехнулся!»
Пошла Аленушка на базар, а один купец пристает к ней: «Ах, душа Алена, жена мужняя, долго тебе мужа ждать — нельзя ли к тебе ночевать?» Встречает его Аленушка второй раз, а он все с нее не спускает глаз. Встречает третий раз, а он то же.
Идет Аленушка к попу, говорит ему на духу: «Как ни пройду мимо купца, он ухмыляется, надо мной потешается. „Долго, — говорит, — тебе мужа ждать, нельзя ли у тебя ночевать?“» Отвечает поп: «Ох, раба Аленушка, то грех большой! Не согласишься ли ночевать со мной?» — «Ладно, — говорит она, — подумаю».
Пошла Аленушка к архиерею: «Святой отец, ко мне просится ночевать купец, поп говорит: „Грех большой, согласись лучше ночевать со мной!“» — «Попутал их всех сатана, возьми лучше на ночь меня!» — «Ладно, архиерей, пущу ночевать часов в пять. Приходи, закуски принеси».
Пошла Аленушка к попу и велела приходить в шесть часов ему. От попа завернула к купцу: «Купчик-голубчик, приходи ночевать, в семь часов буду ожидать».
Вот пять часов. Стучится архиерей. Впустила его Аленушка, закуску положила, винца налила, стала угощать, гостя привечать.
Прошел час, стучится в дверь поп. «Батюшка, — говорит Аленушка, — кажется, муж на дворе!» Архиерей испугался, стал по комнате метаться, куда бы убраться. «Ты, — говорит Аленушка, — рясу-то с себя скидай да в бочку полезай».
А бочка-то была из-под меда.
Полез архиерей с перепугу в бочку, а Аленушка и говорит: «Ох, отец, не ладно я придумала, полезай в сундук!» Залез архиерей с перепугу в сундук. Она его и закрыла. А в сундуке был пух.
Приходит поп. Аленушка попа привечает, угощает, винцом поит. Прошел час, слышит поп стук. «Батюшка, — говорит Аленушка, — никак, муж вернулся!»
Поп испугался, по комнате заметался, не знает, куда бы ему убраться. «Ты, — говорит Аленушка, — рясу-то с себя скидай да в бочку полезай!»
А в бочке варенье было.
Вот он с перепугу-то в бочку и сел. «Ох, — говорит Аленушка, — неладно я удумала, полезай лучше в сундук!»
Открыла она крышку, поп и полез туда. Аленушка сундук закрыла, купца впустила.
Вот его она привечает, угощает, а сама все в окно смотрит. «Ох, — говорит, — никак, мой муженек поспевает, к воротам подъезжает!» Купец испугался, по комнате заметался, не знает, куда ему спрятаться. А Аленушка говорит: «Ты платье скидай да в бочку полезай!»
А в бочке-то был деготь.
Вот он с перепугу платье с себя снял, в бочку сел, а Аленушка и говорит: «Ох, неладно я что-то удумала, полезай-ка лучше в сундук!»
А там поп с архиереем сидели. Полез он в сундук. Аленушка сундук на замок закрыла.
Сидят в сундуке архиерей, поп и купец, в пухе перевалялися, пыли наглоталися. А Аленушка удумала. Взяла сундук, на телегу погрузила и в город повезла. Встречает ее солдат: «Что, тетка, везешь?» — «Да вот чертей, солдатик, везу. Повелись у меня черти в саду. Насилу изловила!» — «Э, что черт, что поп, прибыль-то одна! Дай ты мне их!» — «Ну что ж, бери!»
Взял солдат веревку, вынул их из сундука, на веревку привязал и начал кнутом стегать. А они, как черти — в пуху, в меду, в дегте. Солдат их стегает да приговаривает: «Вот тебе, черт, не ходи в чужой огород! Вот тебе, бес, не ходи в чужой лес! Вот тебе, сатана, не ходи в чужие дома никогда!»
Бил их, бил да всех в прорубь спустил.
А тут и басенка вся; кому басня, а мне гуся.
Жил-был поп. У него была жена-красавица. Поп и говорит: «Баба, я тебя запру в подземелье, а то неравно кто-нибудь тебя утащит еще».
Поп запер ее в подземелье.
Приехал в этот город корабельщик, встал к одной старухе на квартиру и говорит: «Где бы мне невесту выбрать, старушка?» Старуха и говорит: «У попа есть хорошая жена». Корабельщик и говорит: «Как бы ее достать?» — «А вот завтра, как батюшка уйдет в церковь, я пойду к ней».
На другой день старуха пошла к попу. Пришла. Поп и говорит: «Останься с моей женой, ей скучно».
Старуха согласилась, и поп запер их вместе, а сам ушел. Старуха и говорит: «Матка, на тебе жених сватается». Матка и говорит: «Какой?» — «Корабельщик». Матка сказала: «Ладно».
Пришел поп и отпустил старуху домой.
Вот старуха сказала корабельщику: «Прикажи своим работникам, чтобы они выкопали подземельный ров: из моего подвала прямо к попадье под кровать».
Корабельщик приказал своим работникам, те живо выкопали. Старуха пошла и зовет попа к себе: «Я в лесу Машеньку нашла, походит на твою матку. Корабельщик женится на ней. Приходите посмотрите». Поп и говорит: «Я один приду, а матку не приведу: у меня, пожалуй, кто- нибудь ее сглазит».
Поп пошел к старухе, а матка переоделась и по рву к старушке вперед пришла.
Поп пришел и видит, что это его жена. Он говорит: «Это моя матка!» А те говорят: «Что ты, батюшка, какая твоя матка?»
Он побежал скорей домой. А матка по рву убежала вперед его, переоделась. Поп пришел и кричит: «Матка, ты дома?» — «А я куда уйду? Ты чего, с ума сошел? Я спала, ты меня испугал!»
На другой день старуха опять приходит: «Батюшка, свенчайте Машеньку с корабельщиком». Поп: «Ладно, свенчаю».
И пошел. А матка по подземельному рву вперед его убежала. Оделась, и пошла в церковь.
Поп стал венчать и говорит: «Это моя матка!» Корабельщик: «Какая твоя?»
Обвенчал их поп. Они сели в карсту и уехали на корабль.
Поп побежал домой и стал кричать жену. А ее уж нет. Он побежал к кораблю, но корабль уж поплыл. Старуха стоит на берегу и раскланивается с новобрачными.
Поп и давай лупить старуху. Потом бросил старуху в воду, а старуха и его с собой потащила.
И оба утонули.
Жил старик со старухой. Не было у них детей и ничего не было, только один козел. Старик никакого мастерства не знал, плел одни только лапти на продажу — тем и питались. Привык козел к старику: бывало, куда старик ни пойдет из дома, козел бежит за ним.
Вот однажды случилось старику пойти в лес за лыком, а козел за ним побежал. Пришли в лес; старик начал лыко драть, а козел бродит там и сям да траву щиплет; щипал-щипал да двумя передними ногами и провалился в землю. Начал рыть и вырыл котелок с золотом.
Видит старик, что козел гребет землю, подошел к нему и увидел золото. Очень он обрадовался, побросал свои лыки, подобрал деньги и домой. Рассказал обо всем старухе. «Ну, старик, — говорит старуха, — это нам бог дал такой клад на старость за то, что столько лет с тобой трудились в бедности. А теперь поживем в свое удовольствие». — «Нет, старуха, — отвечает ей старик, — эти деньги нашлись не на наше счастье, а на счастье козла, теперь надо нам жалеть и беречь его больше себя».
С тех пор начали они жалеть и беречь козла больше себя. Начали за ним ухаживать, да и сами-то поправились — лучше быть нельзя. Старик позабыл, как и лапти плетут, живут себе — поживают, никакого горя не знают.
Вот через некоторое время козел захворал и издох. Стал старик советоваться со старухой, что делать: «Коли выбросить козла собакам, так нам за это будет перед богом и людьми грешно, потому что все счастье наше мы благодаря козлу получили. А лучше пойду я к попу и попрошу его похоронить козла по-христиански, как и других покойников хоронят».
Собрался старик, пришел к попу, кланяется: «Здравствуй, батюшка!» — «Здорово, свет! Что скажешь?» — «А вот, батюшка, пришел к твоей милости с просьбою: у меня в доме случилось большое несчастье — козел помер, пришел звать тебя на похороны».
Как услышал поп такие речи, крепко рассердился, схватил старика за бороду и ну таскать по избе: «Ах ты, окаянный, что выдумал, вонючего козла хоронить!» — «Да ведь этот козел, батюшка, был совсем-таки православный: он завещал тебе двести рублей». — «Послушай, — сказал поп, — я тебя не за то бью, что зовешь козла хоронить, а за то, что ты до сих пор не дал мне знать о его кончине, он у тебя уж давно помер…» Взял поп с мужика двести рублей и говорит: «Ну, ступай же скорее к отцу дьякону, скажи, чтоб приготовился: сейчас пойдем козла хоронить».
Приходит старик к дьякону и просит: «Потрудись, отец дьякон, приходи ко мне в дом на вынос!» — «А кто у тебя помер?» — «Да вы знавали моего козла, он-то и помер!» Как начал дьякон хлестать его с уха на ухо. «Не бей меня, отец дьякон, — говорит старик, — ведь козел-то был совсем православный, а как умирал — тебе сто рублей завещал за погребение». — «Экий ты стар да глуп, — сказал дьякон, — что ж ты давно не известил меня о его преславной кончине; ступай скорей к дьячку: пусть позвонит по козловой душе!»
Прибегает старик к дьячку и просит: «Ступай, позвони по козловой душе». И дьячок рассердился, начал старика за бороду таскать. Старик кричит: «Отпусти, пожалуй! Ведь козел-то был православный, он тебе за похороны пятьдесят рублей завещал». — «Что ж ты до сих пор копаешься, надо было пораньше сказать мне: следовало бы давно прозвонить!» Тотчас бросился дьячок на колокольню и начал звонить во все колокола.
Пришли к старику поп и дьякон, положили козла во гроб, отнесли на кладбище и закопали в могилу.
Стали про эти похороны говорить между собой прихожане, и дошло до архиерея, что поп-де козла похоронил по-христиански. Потребовал архиерей к себе на расправу старика с попом: «Как вы смели похоронить козла? Ах вы, безбожники!» — «Да ведь этот козел, — говорит старик, — совсем был не такой, как другие козлы: он перед смертью завещал вашему преосвященству тысячу рублей!» — «Экий ты глупый, старик! Я не за то сужу тебя, что козла похоронили, а за то, что ты его, когда он еще живым был, маслом не соборовал!»
Взял тысячу и отпустил старика и попа по домам.
Пришла мужику нужда в деньгах. Хоть зарежь, а негде копейки достать и взаймы не у кого взять. Знал мужичок, что есть у попа деньги, но хоть умри, поп копейки не даст. Решил мужик хитростью деньги у попа взять. Пошел в церковь, стал на колени и молится. Кладет поклоны, а сам громко шепчет: «Господи, пошли мне сто рублей! Рубль возьму, а девяносто девять не возьму! Это деньги нечистые». И опять молится, шепчет: «Господи, пошли мне сто рублей!»
Увидел поп и думает: «Что так мужик усердно молится? Наверно, грех большой на душе. Дай подойду, послушаю». Услыхал, о чем мужик бога молит и подбросил ему не сто, а девяносто девять рублей. Наклонился мужик очередной поклон положить и видит — деньги лежат. Пересчитал и говорит: «Господь с тобой, пусть будет рубль за тобой!»
Поднялся и пошел домой.
Видит поп, провел его мужик. «Дай, — думает, — пойду ночью отниму у него деньги».
Вот настала ночь, поп и стучится у мужика в дверь. А мужик чайку попил и уже спать хотел ложиться. Вдруг слышит, стучит кто-то. «Кто там?» — спрашивает мужик. «Человек божий», — отвечает поп. «Иди прочь, нечего по ночам шляться!»
Видит поп, не пускает мужик его в избу. Подождал и опять стучится. А мужик уже спать лег. «Кто там?» — кричит мужик с полатей. «Сын божий», — отвечает поп. «Пошел к черту, — говорит мужик, — твой батька мне еще рубль должен!»
Зашел поп к крестьянину освятить избу. Освятил. Выпил, закусил, получил за требу и стал выходить, а тут ему навстречу гладкий розовый поросенок. Загорелись глаза у попа. «Отдай, Михайло, мне порося», — говорит поп. А мужик мнется и не отдает: «Нет, батюшка, извините, держим на племя, дать не могу».
Поп опять за свое: «Я тебя крестил, я твоих мать и отца хоронил, я тебя венчал, детей твоих крестил, а ты мне паршивого порося жалеешь!» — «Ну что ж, батюшка, и крестили, и хоронили, и меня венчали, на том вам спасибо, но за это вы и получили немало».
Опять поп за свое, а крестьянин отогнал поросенка и говорит: «Ну, что ж теперь толковать? За все вы получили, избу освятили тоже не даром, а поросенка все равно не дам, не рассвятите же избу, раз освятили, а больше я к вам не пойду, если такое дело».
Поп спрашивает: «Не рассвячу?» — «Не рассвятите!» — «Так не рассвячу?» — «Не рассвятите!» — «А ну-ка, облачайся, отец дьякон!»
Натянули они ризы, взял поп кадило и начал: «Не благословен бог наш!» А дьякон басом: «Не аминь!»
Посмотрел, посмотрел на них крестьянин да выгнал обоих из избы.
Каждый год ходил поп с молебнами по приходу. Вот однажды зашел он в избу бедняка, отслужил молебен и говорит: «Хозяин, а с должком не собрался?» — «Батюшка, с каким?» — «За прошлый молебен петушка должен». — «Да ведь я же курочку дал!» — «Давал, верно, а все же я хотел петушка».
Бедняк опустил голову, поймал петушка, отдает и говорит: «Батюшка, последний петушок»… — «Да мне одного и надо. А за сей молебен по осени — гусыню».
Однажды бедный мужик пришел к попу и говорит: «Жена к тебе послала на исповедь, да не знаю, в чем каяться: нет за мной греха». — «Не убивал?» — «Нет». — «Не воровал?» — «Нет». — «Не прелюбодействовал?» — «Нет». — «Богу молился?» — «Нет».
Взбесился поп: «Какой же ты безгрешный, если не молишься? В наказание три дня подряд читай молитвы».
Мужик так и сделал. На четвертый день поп встречает его и спрашивает: «Ну, как цела?» — «Плохо, — отвечает мужик, — согрешил». — «Как же так?» — «Очень просто! Три дня молился, а надо было жито убирать».
Жили старик со старухой, и было у них две дочери. Одну выдали замуж.
Ждут год, другой, а внучат не дождутся. Старик старуху начал посылать к попу: закажи батюшке молебен — авось намолит внучат.
Собралась старуха, взяла яиц да курочку. Приходит. «Ладно, — говорит поп, — бери рублевую свечку, ставь Николе-угоднику, а я молебен отслужу».
Отслужил, а внучат все нет.
Прошел год. Старик опять гонит старуху к попу. Отнесла она не одну, а пару кур, дала опять попу и яиц, и денег, ставила Николе рублевую свечку. И опять молебен не помог.
Снова старик провожает старуху молиться. Приходит она к попу, а тот ей свое: «Бери рублевую свечку, ставь Николе». Тут старуха на него напустилась: «Не стану ставить свечи этому путанику, и так уж два раза ставила! Он и намолил сыночка дочери, да только незамужней!»
У крестьянина Ивана волки двух овец загрызли. Иван пошел к попу за советом. Поп говорит: «Я тебе святых дам, что обороняют от волка».
И дал ему икону: святых Власия, Флора и Лавра.
В пятницу это было, а в субботу у самого попа волки загрызли корову. Иван потащил икону к попу: «Возьми, батюшка, пригодится». А поп бегает по двору и не слушает. Иван опять: «Батюшка, я святителей принес». — «Да отвяжись ты, христа ради! У человека горе, а он со святителями лезет!»
Церковный староста, купец, заказал иконописцу икону Николы-милостивого.
Прошло время, и староста решил зайти к иконописцу проверить, как у него идет работа: «Ну, зашел посмотреть икону». Иконописец ему: «А-а, пожалуй, пожалуй! Вот готова!»
Староста рассматривал, рассматривал икону, а потом недовольно заявляет: «Да ты мне кого написал?» — «Николу-милостивого», — говорит иконописец. «Вижу, что Николу-милостивого, да вопрос в том, какого: Летнего или Зимнего?»
Иконописец опешил. Староста сердито уставился в иконописца и говорит ему: «Да ведь ты мне Летнего Николу-то написал!»
Иконописец повеселел и говорит: «Пустяки, ваше степенство, вот сейчас напишу ему казанские пимы с красными пятнышками, и будет Никола Зимний!»
Забрался вор к купцу ночью и украл у него икону Николы-чудотворца. А наутро приходит к купцу, подает икону и говорит: «Купи».
Купец посмотрел на икону и говорит: «Да ведь это моя икона-то! Ты ее у меня украл…» — «Ничего не знаю, его святая воля: где захочет, там и ночует; сегодня у меня ночевал!»
Купец не стал спорить с вором, выбросил ему деньги, а икону велел поставить на старое место.
В следующую ночь вор опять таким же образом украл икону и наутро снова идет к купцу: «Купи!»
Посмотрел купец на икону — опять та же. «Да ведь ты у меня украл!» — «Верно, у меня угодник ночевал; на то его святая воля: где захочет, там и ночует!»
Пришлось купцу опять платить вору деньги, чтобы снова выкупить икону.
При Петре Первом жило два брата — священник и дьякон. Близнецы были. Ну, известно, попы все пьяницы, пить любят. А царю нужно было крестьбины справить: кумовать решил. Призвал он священника: «Батюшка, — говорит, — в такое-то время вы должны быть готовы. Я подъеду к церкви. Крестить будете. Я кумовать решил».
Священник понадеялся на близкое богатство и пошел выпить. Одну, другую — и напился пьяный. Напился и лег спать; так и заснул, как был.
Пономарь же приготовил все: ему священник еще раньше объяснил, что царь приедет. Приезжает царь. Попа нет. Ждет. Спрашивает пономаря: «Где поп?» Тот говорит: «Сам жду, а его все нет!» Царь смотрит на часы. Полчаса прошло. Наконец проходит час… Попа нет.
Царь разозлился, пономарю говорит: «Я ждать не могу, уезжаю, а эта сволочь, если придет, скажите, чтоб явился ко мне!»
Поп спал, спал да прохватился, глянул на часы, видит, что просрочено время, спешит в церковь. Бегом бежит. Приходит, пономаря спрашивает: «Где царь Петр Первый?» — «Да вот, батюшка, царь был, ждал вас долгое время, а потом уехал очень злой. И сказал, чтоб вы явились к нему во дворец». Поп задумался: «Ну, делать нечего, являться нужно».
Отправился к царю. Приходит: «Чего изволите, ваше императорское величество?» — «Как тебе, батюшка, не стыдно! Вы что, вздумали насмехаться над моей царской особой? Что ж вы тогда делаете с мирянами? И вот, — говорит, — за это приговор вам выношу — к смертной казни через повешение, чтоб в назидание другим». — «Смилостивитесь, ваше императорское величество!» — «Нет, — говорит царь. — Но вот если ответите на три вопроса, пощажу. Даю сутки подумать: во-первых, вы должны сказать мне исчисление небесных тел, сколько их на небе. Точно сосчитайте. Потом оцените меня — что я стою. И главное, ответьте мне — что я думаю… Вот, батюшка, если на эти три вопроса вы ответите, я приговор отменю».
Пошел поп и думает: «Как можно ответить на такие сложные вопросы?» Приходит дьякон, брат его: «Что, — говорит, — ты горем удручен?» — «Эх, не знаешь ты моего горя!»
Объяснил ему, как с крестьбинами опоздал. Как царь сделал приговор над ним. «Как же я могу быть веселым?!» — «Ну и что же?» — дьякон спрашивает. «Да вот был у него. Дает мне помилование, если я отвечу на вопросы. А вопросы сложные…» Этот брат его, дьякон, был находчив: «Что за вопросы, расскажи ты мне?» Тот рассказал: исчисление звезд, цена царю и что царь думает. Дьякон говорит: «Не робей, брат. Отвечать за тебя к царю я пойду. Не разберет он вечером при свете лампы кто из нас кто!»
Царь ожидает попа. Является в назначенное время священник. «Что, батюшка, придумал?» — царь говорит, а сам не очень всматривается, кто перед ним стоит. Тот говорит: «Молился богу: он мне открыл, как ответить вам. Что касается до исчисления небольших звезд, то зажег он сегодня миллион двести тысяч и одну». — «Неправда это». — «А можешь проверить!..» — «Ну, хорошо. Скажи, что я стою, какую вы мне цену дадите?» — «Я, — говорит, — скажу. Только вы, ваше императорское величество, не должны обижаться. Царь всех царей был продан за тридцать серебряных, а вас на два меньше можно — за двадцать восемь». Царь задумался: «Ну, хорошо, а что я думаю?» — «Что вы думаете, задача простая. Вы думаете, что вы говорите с отцом священником. А я брат его — дьякон».
Рассмеялся царь и отменил приговор.
В одном селе задумал богатый человек сына женить. И был обычай откармливать барана к свадьбе. Барана ели, а голову увенчивали разными лентами. А рядом с богачом жили два озорника. Сошлись они и говорят между собой: «Ванька, давай барана украдем да съедим».
Пошли они, засели на двор к этому богачу. Один и говорит другому: «Ступай, лови барана, да и заколем!»
А этот и говорит: «Я только пойду чашечку пива в погребе выпью».
А уж пиво-то у богача хорошее было. Полез он в погреб, налил чашечку, да другую, да третью и сделался пьяным. Другой же барана ловит один.
А пьяный в погребе песни запел. Хозяин услыхал, испугался и говорит: «Это все нечистые духи поют. Они и молитв не боятся».
А насупротив жил поп. Хозяин думает: «Надо к попу идти, он молитвы от нечистой силы знает».
Пришел он к попу и просит: «Батюшка, иди, пожалуйста, у нас в погребе дьяволы песни поют!» Поп говорит: «Я боюсь». А хозяин ему: «Ты, батюшка, твори только молитву, которой дьяволы боятся. Садись, — говорит, — на меня, на спину!»
И повез его к погребу. А пьяный услыхал, что к погребу кто-то пришел, и кричит оттуда: «Ванька, это ты пришел? Давай, — говорит, — я: у меня руки не дрожат, я живо обдеру!»
Поп услыхал эти слова, спрыгнул с плеч и припустился бежать.
На том дело и кончилось.
Жили в одном селении три брата: двое умных, а третий, Ванюшка, дурак; братья хотели Ивана- дурака извести со света. И вот у соседа их Тимохи много было посеяно репы, в осеннее время была она складена в глубокую яму на зиму, но еще не была засыпана землею. Братья послали Ивана-дурака к этому Тимохе воровать репу; он не отказался и пошел, а сам им велел приходить с мешками. Пришел он к яме, влез в нее, стал репу разбирать по сортам: которая побольше — себе за пазуху, а поменьше — братьям, и говорит: «Эта брату, эта другому, а эта мне!»
В то же время захотелось и соседу их Тимохе репы, и он послал за репой жену свою, та приходит к яме и слышит, кто-то из ямы говорит: «Эта брату, эта другому, а эта мне, мне!»
Жена испугалась, пришла к мужу и рассказала ему. Муж сразу же сапоги на ноги и к приходскому священнику; приходит к нему и говорит, что у него в яме черт репу считает, и просит его, чтобы он пришел к нему выгнать черта из ямы. Поп сперва отказывался: грязно идти, да и ночное время, а у попа в то время и сапог-то не было! Тимоха стал просить усерднее: «Я тебя снесу на закорках». Он согласился; мужик посадил попа на закорки и понес к яме. А дурак услышал и думает, что это его братья идут с мешками за репою, и спрашивает: «Что, пришли?» Тимоха отвечает: «Пришли!» — «Что, принесли?» — «Принесли!»
А поп подумал, что это Тимоха хочет его посадить в яму к черту, испугался, соскочил с Тимохи и побежал в одних чулках по грязи домой; а Тимоха испугался и тоже за ним. Дурак же набрал полную пазуху репы, возвратился домой и стал жить-поживать по-прежнему.
Поп сеял репу, кто-то испугал его кобылу, кобыла убежала и борону сломала. Поп побежал за кобылой и говорит: «Возьми леший и репу всю! Кобыла убежала, да и бороны жалко!»
Осенью репа выросла хорошая; поп пришел репу рвать, и леший пришел: «Что ты, поп! Ведь ты мне отдал репу-то! Я все лето воду носил да поливал». — «А я все лето молебны пел да бога просил!»
А попадья и услышала: «О чем вы спорите?» Леший говорит: «Да вот, отдал мне репу, а теперь обратно берет». Попадья говорит: «Вот что я вам скажу: вы приезжайте завтра на зверях; который у которого зверя не узнает, того и репа».
Назавтра леший едет, только лес хрустит. Поп говорит: «Ишь ты, леший, как на льве, едет!» А леший на льве и ехал. «Ну, уж ты, поп, — говорит леший, — не дал и доехать — зверя узнал!»
А поп приехал на попадье. Попадья волосы распустила, сделала хвостом и идет задом наперед, а поп верхом сидит. Леший смотрит и не может узнать: рогов нет, головы не видно… «Ну, поп, не узнаю, какой зверь, репа твоя!»
Жил-был поп богатый-пребогатый. Не знал, куда деньги девать. Ел, пил сладко, одевался нарядно, гостей у него каждый день столько было, что у иных и по праздникам того не бывало. А все у него денег не убавлялось, еще прибывало.
И захотелось раз попу пошутить над мужиком, себе и гостям на потеху. Призывает он самого бедного мужика и говорит: «Слушай, мужик, дам я тебе денег целую четвертную, только скажи мне, чего на свете не бывает. Нынче люди до всего дошли — и на черте ездят, и по небу летают, и в Питер по проволоке лапти послать можно. Скажи же, чего на свете не бывает?» Почесал мужик затылок. «Не знаю, — говорит, — батюшка, кажется, и вправду все бывает». — «Ну, поди подумай, — говорит поп, — а завтра приходи, ответ приноси».
Мужик до петухов не спал, поповскую загадку отгадывал. Раздумывает: «Может, и то и это бывает, только я не знаю; ну, да ладно, скажу наудачу, авось чего и не бывает».
На другой день пришел к попу. «Ну что, мужик, теперь знаешь, чего на свете не бывает?» — «Однако, батюшка, не бывает: топором не подпояшешься, ног за топорище не заткнешь».
Усмехнулся поп, усмехнулись и гости. Видят, мужик-то сер, да ум у него волк не съел. Надо четверик отмеривать. А известно — поп-то жаден, он и говорит: «Нашел, брат, что сказать! У нас, подлинно, этого не делают, а в чужих землях — сплошь да рядом. Ступай с богом, да завтра, коли придумаешь, ответ принеси».
Приходит мужик опять наутро к попу. «Ну, мужичок, все ли на свете бывает?» — «Не все, батюшка! Баба попом не бывает, красная девка обедни не служит». Усмехнулись все, только поп опять ему денег не дал. «Нет, — говорит, — это бывает за границей. Поди подумай последний раз. Скажешь — бери деньги, а то не прогневайся».
Плюнул с досады мужик и, идучи домой, думает: «Видно, одному только не бывать, чтобы у меня деньги водились».
Все-таки через ночь опять идет к попу. «Наскажу, — думает, — ему всякой всячины, может, что и небывальщина будет». «Ну, что хорошенького скажешь? — спрашивает поп. — Не узнал ли, чего на свете не бывает?» — «Все, батюшка, бывает, — говорит мужик. — Думал я, что люди на небо не попадают. А вот сам побывал, теперь поверил, что и это бывает». — «Как же ты на небо попал?» — «Покойница жена побывать наказывала и подводу за мной выслала, двух журавлей в упряжке. Повидался с ней да с ребятишками и к твоей милости воротился». — «И назад с журавлями?» — «Нет, назад я соскочил». — «Как же ты, мужик, не убился?» — «А так, что по уши в земле завяз: не жесткая земля попалась». — «Из земли же как вылез?» — «Заходил домой, принес лопатку, выкопался, да и вылез». — «Не видал ли ты на небе покойного батюшку, моего родителя?» — «Как же, видал, к руке допустить изволили». — «Ну, что он там делает?» — допрашивает поп. А мужик-то, не будь плох, догадался и говорит: «Что покойный батюшка делает? Да после моих ребят подстилки моет». — «Врешь, мужик-дурак! — закричал поп. — Того на свете не бывает, чтобы поп у мужика нянчился! Бери деньги, да не мели околесицы!»
Ехал поп к благочинному[26], и застала его гроза. В поле — ни деревца, спрятаться негде. Сел поп под шарабан, а батрака на дожде оставил за лошадьми присматривать. Долго сидел поп, крестясь при каждом ударе грома, и проголодался (а еды с собой не захватил). «Эх, — говорит, — родной бы жены не пожалел за черствый кусок хлеба!»
Только он это сказал, видит — на борозде под кустом лежит сумка холщовая, чем-то битком набитая. «Верно, нищий какой забыл свою суму с сухарями», — подумал поп и потянулся к суме. Только он схватился за нее, а с другой стороны ум; батрак держится. Тянули, тянули, никто не пускает, и перетянуть друг друга не могут. Вот и решил поп перехитрить. «Давай, Ваня, — говорит он, — рассказывать небылицы. Кто лучше расскажет, того и сума. Хорошо?» — «Согласен, — отвечает батрак, — только такой уговор: кто кого перебьет, хоть слово скажет, тот проиграл».
Согласился поп. Бросили жребий, кому первому начинать. Выпал жребий попу. Подумал он и стал говорить: «Есть, — рассказывает, — страны дальние, на самом краю света божьего, и живут там люди о двух головах, а третью в руках носят. Девки там с рыбьими хвостами, с волосами зелеными, а бабы золотых ребят рожают, в серебряной воде купают».
Батрак молча сидит, головой кивает: «Верно, всякое бывает».
Стал поп про чудеса плести, как святой черта в бутылку загнал, как мученица на сатане верхом каталась. А батрак сидит, цигарку покуривает да помалкивает. Рассердился поп: «А ну-ка, попробуй сам лучше рассказать!» — «Ты, батя, не сердись, печенка болеть будет. Все, что ты тут врал, я с детства от дедов слыхал и сам на картинках видел. Вот послушай меня. Я в своей жизни батрацкой прошел сквозь огонь, и воду, и медные трубы, и чертовы зубы. Все видал, все слыхал. Был я раз в одной стране за высокими горами, за широкими долами. Там, на острове Буяне, стоит церковь без крестов, дверями на восток, и служит в ней безголовый поп».
Поп головой качает, соглашается, а сам думает: «Зачем попу голова — все в требнике написано, выдумывать нечего». — «Вместо свечей, — продолжает батрак, — горят смоляные плошки, вместо ладана навоз курят». Молчит поп, а сам думает: «Верно, поп жадный. Надо будет самому попробовать». — «А что меня больше всего удивило, — продолжает батрак, — так народ попа любит: поп там очень хороший, ни копейки за требы не берет…» — «Ну, это врешь! — закричал поп. — Нет таких попов-дураков, чтоб за требы не брали!»
Так и проиграл поп суму. Развязал ее батрак, а в ней золота кусок не меньше сахарной головы. Увидал поп золото, от злости закрутился и упал. Тут его паралич разбил.
Встретился мужик с попом. И разоспорились. Мужик говорит: «Поп, я твоих собак накормлю, а ты моих ребят не накормишь». Поп: «Ну, не может быть!»
Поп берет печенье, конфеты и несет к мужику, ребятам. Ребята съели, наелись, больше не хотят. А мужик кусок мяса отрубил, пошел к попу и бросил поповым собакам. Собаки наелись и в будку. Поп приносит им то, другое, а они из будки не выходят.
Пошли они к мужику. Мужик взял мешок репы из погреба, принес домой и на пол рассыпал. Ребята как начали хватать!
Мужик и говорит: «Вот видишь, поп: ребята-то у меня голодные!»
В одном полку в царское время был священник. Однажды перед боем он говорит: «Доблестно павшие в этом сражении удостоятся прощения всех грехов и будут обедать на небе с богом и святителями!»
Когда начался бой, священник убежал в тыл.
Один солдат его спросил после: «Батюшка, что ж вы не захотели пообедать вместе с ангелами?» — «А потому, — ответил поп, — что мне еще есть не хотелось. Я привык обедать поздно».
Умер богатый мужик, пришел поп отпевать. Начинает отпевать: «Вечный покой, вечный покой, человек-то был какой! Богатый мужик умирал, а мне кобылку отказал!» А жена: «Батюшка, не слыхала, родной, не слыхала»… — «Богатый мужик умирал, а мне коровку отказал». — «Батюшка, не слыхала, кормилец, не слыхала»… — «Богатый мужик умирал, а мне свинью с поросятками отказал». — «Батюшка, не слыхала, родной, не слыхала»… — «Богатый мужик умирал, а мне жену отказал». — «Батюшка, слыхала, родной, вот это слыхала!»
В одном селе стояла старая церковь. В ней многие годы служил один священник. Детей у него не было. Жил он вдвоем с матушкой, имел хороший дом, усадьбу при нем и большой двор со скотиной.
Дожил батюшка до преклонных лет и вот раз сильно заболел и отдал богу душу. И осталась матушка одна-одинешенька: нет у нее ни детей, ни родственников.
Трудно ей стало с хозяйством управляться, и надумала она все как есть, кроме дома, продать. Распродала все и стала еще пуще богу молиться.
А по селу прошла молва, что у батюшки и раньше была большая казна, а матушка после его смерти удвоила ее. И вот дьякон позарился на богатство. Стал он к матушке похаживать. Придет, посидит, посочувствует ее горю, о церковных делах порасскажет. А матушка слушает дьякона и иногда дает советы. И начал он думать, как бы поближе подойти к набожной вдовушке. Думал-думал и решил предстать перед матушкой Николаем-угодником. Взял он из церкви новую ризу, нарядился святым и пришел к ней под вечер. Она стояла перед иконами — богу молилась. Изменил дьякон голос, говорит: «Вот, дочь моя, ты и сподобилась меня, Николая-угодника, видеть»… Матушка ему в ноги пала, а он начал ей про суету мирскую да про тщетность сокровищ земных начитывать. Только не удалось дьякону сразу деньги выманить. Пошел он от попадьи и сказал, что в такое-то время явится снова.
А в том селе, еще при покойном батюшке, жил и служил при церкви пономарь. Он и при попе и после его смерти частенько похаживал в батюшкин дом: дровец поколет, что надо по хозяйству сделает. Этому-то пономарю матушка и поведала, что она сподобилась увидеть и даже разговаривала с Николаем-угодником: «Он мне наставления божьи давал, про тщетность сокровищ земных говорил и еще хотел явиться…» Пономарь подумал: «Хорошую шутку кто-то придумал… Это, наверное, дьякон собирается матушку обморочить да денежки ее прибрать». И задумал пономарь проучить дьякона. Узнал он у попадьи, когда святой снова придет, и стал ждать назначенного дня.
Этот день наступил; матушка с утра убралась в доме, везде ладаном, как в церкви, накурила и села поджидать Николая-угодника. Весь день прождала, но только вечером, когда на улице стемнело, дверь скрипнула, и она увидела Николая-угодника.
Только он вошел, как в дверь кто-то сильно застучал. Матушка испугалась не на шутку, Николай-угодник струхнул. Дверь отворилась, и на пороге показался другой «святой», апостол Петр, в ризе, с седенькой бородкой и большим ключом. Он увидел дьякона и спросил: «Кто такой?» — «Я — Николай, угодник божий»… — «Как же ты сюда зашел, если я, уходя из рая, ворота вот на этот ключ запер?» — «А я через стену перелез»… — «Через стену? Вы будете через стены лазить, а мне за вас перед богом отвечать? Ну нет!»
И начал дьякона за волосы возить да бить ключом. Так его бил, что тот не выдержал и начал кричать: «Ради бога, пусти меня, я больше через стену лазить не буду!»
Отпустил его апостол Петр и сам ушел.
С той поры дьякон к матушке ни ногой.
Поп был большой охотник до птиц. Молодой парень кается ему на исповеди, что украл пару скворцов. «Нехорошо, — отвечает батюшка, — отнеси назад. Где ты достал их?» — «Да у Гаврилы над дверями сарая под крышей». — «Туда и отнеси».
Послушался парень, а поп не будь глуп, пошел и взял себе скворцов.
На следующий год снова парень на исповеди. Кается: познакомился он с девкой, такая красивая, отстать не может и печалится, что грешит. «Кто же это такая, где?» — спрашивает батюшка. «Ишь ты! — отвечает парень. — Это не скворцы».
Пришли поп с дьяконом на поминки. Сидят, едят да втихомолку со стола в карманы таскают.
Глянул поп — стоит что-то на столе в баночке. «Э-э, — думает, — наверное, дорого да вкусно, если так мало поставили».
Взял и вывалил себе все на тарелку. А у дьякона даже в глазах зарябило: никогда за попом не поспеть! Приметил он другую такую баночку, успокоился и — себе всю тоже.
Хватил поп полну ложку горчицы. Дух захватило, закололо в носу, из глаз — слезы. «Что ты, отец?» — спросил дьякон. «Да вспомнил, как мои родители преставились, удостоились христианской кончины, вот и умилился».
Глотнул горчицы и дьякон — и тоже заплакал. «А ты чего?» — спрашивает поп. «Жалею, что ты не преставился вместе с ними!»
Один приход был очень беден, и попу кормиться было нечем; вот сговорился он с дьячком: давай, дескать, свет, схитрим. «Как так схитрим?» — говорит дьячок. «Да вот как: я буду красть, тебе сказывать, а ты посылай ко мне того, у кого я украду: что, дескать, ступай к батюшке, он может по книгам угадывать».
Вот поп ночью залез к одной вдове да повытаскал холсты и положил их в овин. Наутро вдова глянула, что нет холстов, завыла, заголосила. Приходит к ней дьячок и спрашивает: «Чего голосишь?» — «Да как же мне не голосить! Какой-то разбойник залез и унес холсты!» — «Ступай-ка ты к батюшке — он хорошо угадывает!»
Приходит вдова к попу и говорит: «Батюшка, сделай такую милость, глянь в книги: где находятся мои холсты?» — «Хорошо, свет, только за работу десять рубликов!»
Пошла, заложила последнюю свою одежду, взяла десять рублей и приходит к попу. Взял поп деньги, достал книгу, почитал немного да говорит: «Твои, свет, холсты унесли черти для шутки и бросили в соседов овин, ступай и возьми их».
Пошла вдова и вправду нашла, обрадовалась.
На другую ночь увел дьячок жеребца у богатого мужика да поставил в лесу, в самом глухом месте, и сказал попу, где поставил. Наутро мужик приходит прямо к попу и просит, чтобы поднял он книги и узнал, где находится жеребец. «Вот что, свет, я могу найти, но только за работу пятьдесят рублей».
Мужику делать нечего, жалко жеребца, достал деньги — пятьдесят рублей. Поп взял книгу, давай читать; читал, читал и говорит: «Твоего жеребца увели воры да запоздали и поставили в лесу, в самой глуши».
Пошел мужик и нашел жеребца.
С тех пор прославился поп: все может найти, все, что бы ни пропало.
На грех или на счастье, пропало у барина шесть тысяч рублей, а барин жил всего с четверть версты от него. Посылает он своего слугу к попу, чтобы приехал сию же минуту к нему. Поохал слуга к попу, привез попа к барину. «Ну, — говорит барин, — вот пропали у меня шесть тысяч рублей денег, ты их мне чтобы нашел, а ежели не найдешь, то больше попом тебе не служить, я тебя прогоню с глаз моих». — «Дай, свет, сроку на день». — «Хорошо, ступай с богом».
Пошел поп и не знает, что делать. Приходит домой, зажег огонь и давай читать. А деньги унесли слуга да лакей; они заробели и вечером пошли к попу поглядеть, что он делает. Приходят, и говорит слуга лакею: «Ступай послушай под окно, что он делает, а я тут постою».
Подходит лакей к окну и слушает, а тут петух крикнул, поп и говорит: «Слава тебе, господи, одного дождался!»
А лакей сразу оробел, подходит к слуге и говорит: «Ну, братец, попались. Только я подошел, он и говорит: „Слава тебе, господи, одного дождался“. Ну, братец, делать нечего, пойдем и будем просить, нельзя ли скрыть». — «Ну, идем».
Подошли к окну и говорят: «Батюшка, нельзя ли скрыть?» — «Как так, светы? Это невозможно скрыть». — «Да вы скажите, что черт унес и положил под снасти у мельницы». — «Хорошо, светы, только за работу пятьдесят рублей». Делать нечего, отдали деньги. «Лишь только сделай милость, скрой, а то барин и прямо накажет — на расстрел». — «Ну, светы, — говорит поп, — чтобы деньги положили под снасти».
Наутро приходит поп к барину и говорит: «Барин, деньги твои целы; их унес черт и положил под снасти на мельнице». — «Ну, — говорит барин попу, — половину отдам тебе». И позвал попа в сад гулять. А попова фамилия была Жучков.
Вот гуляют вдвоем они по саду, барин немного приотстал и поймал жучка, зажал его в руку, подходит к попу и говорит: «Вот узнай, что в руке, и последние три тысячи твои!» А поп, не зная, что делать с испуга, снял шапку, размахнул руку ударил себя по лысине и приговаривает: «Ах, попался Жучка барину в ручки».
А барин как швырнет жука из руки: «Тьфу, пропасть, узнал и жука! Получай все шесть тысяч, но укажи мне середину — пуп земли, и узнай, что у меня на уме, и оцени меня; сроку тебе день».
Пошел поп и призадумался, не рад и деньгам; идет он мимо мельницы, мельник спрашивает: «Что ты, батюшка, так пригорюнился?» — «Да как же мне не пригорюниться! Барин приказал, чтобы я показал ему середину — пуп земли, чтобы оценил его и узнал, что на уме у него». — «С того-то и робеть! Приходи-ка ты завтра да принеси свой подрясник, шапку и палку, да нельзя ли разжиться — парик, чтобы и у меня такие же были волосы». — «Хорошо, свет, у меня есть парик». — «Ну, приходи завтра!»
На другой день приходит поп и всё, что просил мельник, приносит. Вот мельник нарядился во все поповское, а попа оставил на мельнице. Пришел мнимый поп к барину, увидал слугу и говорит: «Доложи барину, что пришел батюшка показывать середину — пуп земли».
Выходит барин и говорит: «Ну что?» — «Да прикажите, барин, запрячь лошадь, мы с вами и поедем!»
Сел поп с барином и поехали; выехали в поле, подъехали они к кургану. «Ну, слезай», — говорит поп. Слезли, взошли на курган, поставил поп палку и говорит барину: «Ну, барин, вот самая середина и есть, пуп земли; иди на все четыре стороны — все равно будет!»
Подумал барин: и вправду, хоть и не середина, да не измеришь, и говорит: «Ну, оцени меня». Поп говорит: «Да я думаю, больше двадцати восьми серебреников не стоишь». — «Как так не стою больше двадцати восьми серебреников?!» — «Да ведь спасителя за тридцать серебреников продали, неужели и вы наравне?»
Подумал барин и изумился. «Ну, узнай теперь, что у меня на уме?» — «Да вот что у тебя на уме: ты думаешь — я поп, а я мельник».
Схватил палку да давай бить барина, а барин скорей на повозку, и поп за ним, а сам все палкой насаживает барина; до самого дома погонял барин из всех сил лошадь, а поп до самого дома бил его. Только подъехали — барин соскочил да прямо в дом;а поп на его лошади прямо на мельницу. Приехал, снял с себя все поповское и нарядился, как ранее был. «Ну, — сказал он попу, — теперь ступай к барину, говори, что пришел батюшка».
Пошел поп, приходит к барину в кухню и говорит: «Доложите барину, что пришел поп показывать ему середину — пуп земли». Доложили барину, а он: «Скажите ему: „Ну тебя к чертовой матери! Мне один показал, я насилу вытерпел!“».
Так и избавился поп от барина: постарался за него мельник; а барину поделом — много не хитри!
Однажды у помещика потерялась корова. Сколько ее ни искали, а найти не могли. Решил помещик идти к священнику. Стал просить его, чтобы священник отслужил три обедни и после каждой обедни чтобы читал поп проповедь прихожанам. В этой проповеди помещик наказал попу упомянуть его корову — не знает ли кто, где она? Если только кто укажет, то сто рублей тому. Поп согласился.
А корову украли поп с псаломщиком. Когда они ее стали делить, поп стал давать псаломщику только третью часть, а псаломщик говорит: «Труд наш одинаковый и нужно делить пополам». Поп ему стал доказывать, что по службе из всего заработка в деревне псаломщик берет одну часть, а поп две части: «И при дележке коровы ты тоже должен взять одну, а я две части». Псаломщик с ним не согласился.
Поп отслужил обедню и стал читать проповедь. Народу было много, и среди них был помещик. После проповеди поп рассказал про потерю коровы: «Если кто видел или знает, где корова, то помещик тому даст сто рублей!»
Псаломщик в это время стоял на клиросе, он сказал: «Я знаю!» Больше ничего не сказал, и помещик не мог у него спросить: надо было ожидать еще две обедни.
Вечером поп прибегает к псаломщику на дом и говорит: «Ты что, с ума сошел! Хочешь открыть тайну нашу!» А псаломщик говорит попу: «Раз ты не соглашался корову разделить пополам, я решил сказать. Меня за это только выгонят, и не буду я псаломщиком, а тебе расстригут и посадят». Тогда поп говорит псаломщику: «Не говори, а давай разделим пополам корову!» — «Нельзя мне сейчас, — говорит псаломщик, — потому что я сказал, что знаю».
Тогда поп стал усиленно просить псаломщика, чтобы он ничего не говорил. Псаломщик выслушал попа и говорит ему: «Если ты согласишься дать две части, я тебя не выдам». Попу неохота отдавать две части псаломщику, и ушел он от него.
Начал поп служить вторую обедню. Народу в церкви было много. Отслужил он вторую обедню и вышел с речью. Окончил проповедь. Стал говорить о корове помещика: «Если кто найдет корову помещика или укажет, где она, помещик заплатит сто рублей!»
Никто ничего не сказал, а псаломщик проговорил: «Я знаю!»
Все разошлись по домам. Псаломщик тоже. Прибегает к нему поп и говорит: «Что же ты, с ума сошел, хочешь выдать?» — «Я просил с тебя, — говорит псаломщик, — две части, а ты не даешь, вот поэтому я хочу сказать правду». Поп стал просить: «Возьми две части!» А псаломщик: «Нет, теперь поздно. Если отдашь всю корову, то на тебя не скажу, а приму на себя».
Но попу жалко отдавать всю корову, убежал он домой.
Пришло время служить третью обедню. Вот поп отслужил, вышел читать проповедь, а по окончании проповеди стал говорить о корове: «Если кто знает, где помещикова корова, то он даст за нее сто рублей!»
Никто не ответил, только один псаломщик сказал: «Я знаю!» Помещик спрашивает псаломщика: «Что же ты сейчас расскажешь?» — «Нет, я голодный, схожу домой, а вот когда наемся, приду на площадь. Объявите народу, чтобы собрались, и сразу денежки приготовьте — сто рублей!»
Псаломщик ушел. Прибегает к нему поп: «Что же ты это, с ума спятил! Хочешь выдать и меня и себя?» А псаломщик ему в ответ: «А что же ты, батюшка, не хочешь отдать коровы и хочешь быть чистым?» Тогда поп ему говорит: «Ну, ладно, бери всю корову!» — «Нет, теперь мне не надо коровы! Раз в третий раз сказал, что знаю, надо выполнить свое слово».
Поп стал на колени и начал просить псаломщика: «Если меня не жалеешь, то пожалей моих малых детей!» Тогда псаломщик и говорит попу: «Ну, ладно, если отдашь корову и сверх ее дашь еще сто рублей, я все приму на себя. Иди домой, принеси мясо все и сто рублей — в долг я не верю».
Прибегает поп домой, берет сто рублей, зовет попадью таскать мясо. Раза за три они стаскали мясо псаломщику и отдали сто рублей. Псаломщик взял деньги и говорит попу: «Ну, теперь можешь быть спокойным».
А сам стал одеваться, чтобы идти на площадь. Попу не верилось, и он тоже пошел на площадь послушать, что будет рассказывать псаломщик.
Пришел псаломщик на площадь, а народу на площади уйма. Подходит он к помещику и говорит: «Ну, барин, давайте сто рублей — я в долг не верю».
Помещик вытаскивает сто рублей и подает ему. Тот получил деньги, стал на высокое место, прокашлялся, протер платочком усы, стал рассказывать. Весь народ притаил дыхание, стали со вниманием слушать. Псаломщик сказал: «Корову воровали нас двое, я да батюшка, а когда стали делить, разделили корову пополам; и осталась одна жирная кишка, стали ее делить. Поп говорит: „Кишку я должен взять“. А я говорю: „Нет, должны мы с вами поделить“. Так спорили мы долго и решили ее не резать пополам, а придумали тянуться. Сели на пол, ногами оба уперлись, за концы кишки захватились зубами. Кто перетянет, тому вся кишка достанется. Вот мы и тянулись во всю силу, неохота уступать; но мои зубы сдали и сорвались с кишки. Я так брякнулся головой об пол, что сразу же разбудился».
Помещик спрашивает его: «Так ты это что говоришь?» — «Это я про сон рассказываю, — говорит псаломщик, — как я видел во сне, как мы твою корову воровали». — «Тогда это неверно», — говорит помещик. «Как неверно, — отвечает псаломщик, — вы же спрашивали, кто видел кражу коровы. Я вам и рассказал, что видел во сне».
Стал помещик просить у него назад деньги. Но псаломщик ему не отдал.
Так и корову взял, и двести рублей денег заработал.
Жила в деревне баба Акулина. Не плохая была баба, только очень уж скупая да прижимистая и похвастать любила добром, что прикопила. Вот приходит к ней батюшка-поп молебен служить. Отслужил честь честью, стал святой водой кропить, а Акулина и вылези вперед: «Ты, батюшка, у меня в каморе покропи, а то сколько годов служишь, а в каморе ни разу не святил».
Пошел поп в камору и диву дался: кадушки стоят с маслом, с медом, скатки лежат холста, шерстяное тряпье, корзина с яйцами, мешок с гречневой крупой, с толокном, закромок муки белой. Разъело у попа губы. Да как уходил, посмотрел на замок! Эва! И у него такой же.
Вот поужинали муж с женой, спать легли. Чудится Акулине сквозь сон, будто кто по сеням да по каморе ходит, ворочается. Встала она, зажгла лучину, пошла в камору, кочергу с собой захватила. Так и обмерла, вошедши, и кочергу из рук выпустила. Ходит по каморе женщина — высоченная, грузная, белое на ней одеяние, лицо до глаз закутано, на голове венец золотой, а в руках кадило. Трясется Акулина со страху, а женщина ходит по каморе, пустым кадилом машет да все приговаривает: «Я — Пятенка-просвятенка, хожу-доглядаю, добро прибавляю».
Осмелела тут Акулина: «Матушка Пятенка-просвятенка, а куда же ты мешки наклала да горлачи с медом да с маслом?» — «А это, раба божья, всегда так: сначала господь отымет, а потом вознаградит сторицей, во сто раз больше получишь того, что у тебя есть. Икону мою только купи. Параскевы-пятницы. Тайну строго храни, смотри, мужу ничего не сказывай. Услышишь, когда я в каморе хожу, не моги входить: все чудо нарушится!»
Наутро пошла Акулина в камору. Замок заперт, как ни в чем не бывало. А на полочке свеча восковая прилеплена. Чудо! Чудо и есть. Обрадовалась Акулина и, как язык не чесался, ничего мужу не сказала. И ну-ка Акулина по ярмаркам ездить, достала икону Параскевы-пятницы. Три рубля отдала. И давай по вечерам перед ней молиться, на колени падать да лоб об пол мозолить. Нет-нет да и забежит в камору кой-чего нового подложить. А чуда все нет: не прибавляется добро.
Вот раз ночью слышит она, ходят по каморе, так вся и затряслась от жадности. «Было у меня, — думает, — двадцать аршин шерстяного тканья, а к утру ежели во сто раз прибудет, так это уж даже не сосчитать!» Всю ночь Акулина продрожала; не успело утро настать, побежала в камору. Батюшки! Ноги так к полу и пристыли. Не то, чтобы прибавиться добру, а почти все оно пропало, осталось маслица, да меду на донышке, да муки — хлеба на три, тканье и вовсе пропало.
Завыла Акулина, словно по покойнику. Пошла, все мужу рассказала. «Подожди, — говорит мужик, — никому ничего не сказывай, а как заворошится в каморе Пятенка-просвятенка, ты меня и позови».
Прошло недели три, чует Акулина, кто-то замком взбрякнул. Взбудила она тихонько мужа. Встал мужик, обрядился да захватил из угла дубинку здоровую, недавно в лесу ее вырезал, вздул лучину: «Свети, Акулина». А Акулина уж кочергу изготовила. Камора отворена, дверь чуть приперта. Взошли. Женщина огромная в белом, венец на голове сияет, на полочке свеча толстая восковая прилеплена. Увидала мужика та баба в венце, схватила кадило и затянула: «Я Пятенка-просвятенка».
Разгорелся мужик, как хватит Пятенку-просвятенку дубинкой по спине да по башке, а Акулина положила лучину на кадушку да кочергой по ногам, но ногам! Заревела Пятенка дурным голосом, да венец с нее слетел, покрывало белое на пол свалилось, и выскочил из покрывала батюшка-поп. Заметался по сеням, выхода не найдет, а мужик его знай охаживает. Насилу поп вырвался, и припас свой весь оставил, и мешки, что для добра приготовил.
Проснулся на другой день мужик поздно, свесил голову с печи, взглянул, а жена бьет розгой икону Параскевы-пятницы. Била-била да и швырнула на ведро: «Не годилась ты молиться, годись хоть ведро покрывать!»
Двадцать пять лет рыбачил Иван на реке и никогда не встречал такого дива. А вот в этот раз оно с ним случилось-таки. Пошел он утром осматривать сети и нашел в них рыбу, но не обыкновенную, в серебристой чешуе и перьях, а голую, головастую и с усами, как у водяного черта. Вынул Иван рыбу из сети и не знает, что ему с ней делать: нести ли ее домой или бросить обратно в реку. Думал, думал Иван и решил понести рыбу домой и показать рыбу старухе. Посмотрела старуха на рыбу и говорит: «Рыба-то это, Иван, рыба, а вот едят ее или нет, об этом нужно у батюшки спросить».
Пошел Иван с ведерком к попу. Доложила кухарка батюшке, и вышел на кухню поп в белом подряснике. «Ты что пришел, Иван?» — спрашивает поп. «Да вот, батюшка, поймал я сегодня ночью рыбу, да и не знаю, рыба это или не рыба, едят ее или не едят».
Посмотрел поп на плавающего в ведерке налима, и слюна у него потекла по губам. «Рыба-то это, Иван, рыба, зовут ее налим, а вот кому ее есть показано, об этом надо в священном писании справиться».
Послал поп работника за дьяконом и псаломщиком, и пошли они вместе с Иваном в церковь. Поставил церковный сторож посреди церкви скамеечку, а Иван положил на скамеечку уже заснувшего налима. Взял поп требник, раскрыл его и начал читать тропарь благовещения: «Днесь спасения нашего главизна…» Прочитал и отрезал себе половину налима с головой и положил в карман, а книгу передал дьякону. Иван посмотрел на иконы, перекрестился и сказал: «Знать, так тебе, господи, угодно».
Взял дьякон книгу, раскрыл и прочитал стих из Псалтыря: «Аз посреди церкви стоях…» И отрезал середину налима и так же, как поп, положил себе в карман, а книгу передал псаломщику.
Взял книгу псаломщик, прочитал стих из шестопсалмия: «И оставиша остатки младенцам своим…» Подобрал налимий хвост и сунул себе в карман.
А Иван опять перекрестился и сказал: «Знать, так тебе, господи, угодно».
Разделили попы Иванова налима и пошли потихоньку домой. Ушел домой и Иван с пустым ведерком.
Убрал церковный сторож скамеечку, запер церковь и пошел к своей старухе в караулку. Пришел и рассказал старухе диво дивное, как попы по священному писанию Иванова налима делили. «А тебе-то что-нибудь дали?» — спросила старуха. «Нет, мне не досталось». — «Как же это так, такую диковинную рыбу разделили и кусочка покушать не дали! Ступай, попроси, чтобы дали хоть кусочек покушать».
Пошел старик к попу просить кусочек налима — старухе покушать. Вошел в кухню, а у попа собрались и дьякон, и псаломщик и вместе из налима уху варят. «Я вот это, батюшка… Что же вы рыбу-то Иванову разделили, а мне и кусочка не дали покушать?» — «Но ты сам видел, Иван, как мы ее делили по священному писанию, — кому ее есть показано, тому и делили». — «Ну, хорошо, тогда и я по священному писанию: „Возлияша благодать на главы ваша…“».
И схватил Иван чугунок с ухой и опрокинул его попу на голову.
В приходе святого Николы жил один поп. У этого попа глаза были самые поповские. Служил он Николе несколько лет, до того дослужил, что не осталось у него ни кола, ни двора, ни хлеба, ни приюта. Собрал поп все ключи церковные, увидел икону Николы, с горя ударил его по плеши ключами и пошел из прихода куда глаза глядят.
Шел он путем-дорогой, вдруг идет ему навстречу незнакомый человек, старичок. «Здравствуй, добрый человек! — сказал он попу. — Куда идешь и откуда? Возьми меня к себе в товарищи». Пошли они вместе.
Шли, шли, приустали, пора отдохнуть. У попа было несколько сухариков, а у старичка — две просвирки. Поп говорит ему: «Давай съедим прежде твои просвирки, а там примемся за сухари». — «Ладно, — говорит ему старичок, — съедим просвирки мои, а твои сухари оставим на потом».
Вот ели, ели они просвирки, наелись досыта, а просвирки все не уменьшаются. Попу стало завидно. «Дай-ка, — думает, — я у него украду их!» Старичок после еды прилег отдохнуть, заснул, поп и стянул у него из кармана просвирки. Сидит да ест втихомолку. Проснулся старичок, хватился просвирок своих — нет их! «Где мои просвирки? Кто съел их? Ты, поп?» — «Нет, не я!» — «Ну, ладно!»
Пошли они дальше путем-дорогою и дошли до какого-то царства. В этом царстве у царя была дочь при смерти, и царь объявил: кто вылечит его дочь, тому полжитья-полбытья-полцарства, а не вылечит — голова с плеч, на тычинку повесят. Поп со старичком остановились против царского дворца; выходили из царского дворца слуги и спрашивают их: «Что вы за люди? Из каких родов, из каких городов? Что вам надо?» — «Мы, — говорит старичок, — лекари, можем царевну вылечить». — «Ну, коли лекари, заходите во дворец!»
Они вошли, поглядели царевну, старичок попросил у царя, чтобы отвели им палату, дали чан с водой, острую саблю и большой стол. Царь приказал все это дать им. Заперлись они в палате, клали царевну на большой стол, рассекал ее старичок острой саблей на мелкие части, бросал их в чан с водой, мыл, полоскал, потом стал складывать вместе: как дунет, так части тела между собой склеиваются. Сложил он все вместе, в последний раз дунул — царевна встрепенулась и встала жива и здрава.
Приходит сам царь в палату и спрашивает: «Вылечили ль царевну?» — «Вылечили, вот она!» Царевна вышла к царю жива и здрава. Царь говорит: «Что хотите вы: злата ли, серебра? Берите, сколько желаете!»
Начали они брать злато и серебро; старичок берет щепоткой, а поп — горстью и все кладет в сумку свою; положит, положит да приподнимет: по силам ли нести. Набрали они злата, серебра, распростились с царем и пошли. Старичок говорит попу: «Эти мы деньги в землю зароем, а сами опять лечить пойдем».
Так и сделали, и дошли до другого царства, а в нем у царя тоже дочь при смерти, и царь объявил: кто вылечит его дочь, тому полжитья-полбытья-полцарства, а не вылечит — голова с плеч, на тычинку повесят. Остановились они против царского дворца, вышли слуги и спрашивают их: «Что вы за люди? Из каких родов, городов? Что вам надо?» — «Мы, — говорит старичок, — лекари, можем царевну вылечить». — «Ну, коли лекари, заходите».
Они вошли, поглядели царевну, и старичок попросил у царя, чтобы дали им палату, чан с водой, острую саблю и большой стол. Царь велел дать им все это. Заперлись они в палате, положили царевну на большой стол, рассек ее старичок острой саблей на мелкие части, бросил их в чан, стал мыть, полоскать, потом начал складывать вместе: как дунет, так части тела склеиваются. Сложил он все части вместе, дунул последний раз — царевна встрепенулась и встала жива и здрава.
Пришел царь в палату, спрашивает: «Вылечили царевну?» — «Вылечили». Царевна вышла к царю жива и здрава. Царь говорит лекарям: «Сколь хотите злата и серебра, столько и берите». Начали они брать злато и серебро, старичок берет щепоткой, а поп — горстью. Опять набрал полную сумку, еле поднимает.
Распростились они с царем и пошли путем- дорогою. Старичок говорит попу: «Эти деньги мы в землю зароем, а сами будем лечить».
И приходят они в третье царство, в котором тоже царевна при смерти, а царь обещал тому, кто ее вылечит, полжитья-полбытья-полцарства, а не вылечит — голова с плеч, на тычинку повесят. Стал попа мучить лукавый: как бы самому вылечить царевну и серебро и злато захватить одному. Ушел он от старичка и ходит против царских ворот. Назвался лекарем, привели его во дворец, он попросил у царя палату, чан с водой, большой стол, острую саблю. Заперся он в палате, клал царевну на стол, рубил ее острой саблей, как она ни кричала, как ни визжала. Разрубил на мелкие части, бросил в чан, мыл, полоскал, сложил вместе, как делал старичок, начал дуть. Как дунет — нет ничего! Он снова побросал все в воду; мыл-мыл, полоскал-полоскал, приложил части друг к другу, дует — все нет ничего! «Ахти, — думает поп, — беда!»
Поутру приходит царь и видит: никаких нет успехов у лекаря. И велел царь лекаря в петлю. Взмолился поп: «Царь, вольный человек! Оставь меня на малое время, я сбегаю за старичком, он вылечит царевну!»
Побежал поп старичка искать; нашел и говорит: «Старичок! Виноват я, окаянный! Попутал меня бес: хотел я один вылечить у царя дочь, да не мог. Хотят меня повесить. Помоги мне!»
Пошел старичок с попом, а попа повели вешать. Ступил он на первую ступень, старичок спрашивает: «Поп, а кто съел мои просвирки?» — «Ей-богу, не я! Ей-богу, не я!» Взвели его на другую ступеньку, старичок спрашивает: «Поп, а кто съел мои просвирки?» — «Ей-богу, не я! Ей-богу, не я!» Взвели его на третью, опять: «Не я!» Сейчас голову в петлю — и все: «Не я!» Ну, делать нечего… Старичок говорит царю: «Царь, вольный человек! Позволь мне царевну вылечить! А если не вылечу, вели вешать другую петлю — мне петля и попу петля».
Вот старичок сложил куски тела царевны, дунул — и царевна встала жива и здрава. Тогда наградил царь их обоих серебром и златом, сколько хотели.
«Пойдем же, поп, деньги делить», — сказал старичок. Пошли; старичок разложил все деньги на три кучки, поп глядит: «Как же! Нас двое, кому же третья-то кучка?» — «А это тому, — говорит старичок, — кто съел у меня просвирки». — «Я съел, старичок! — вскричал поп, — ей-богу, я!» — «Ну, на тебе и деньги, да возьми и мои! И не жадничай вперед да не бей ключами Николу по плеши, вот как прошиб мне голову!»
И исчез.
Жил бедный человек — старик. У него умерла жена. Вот он пошел к попу: «Батюшка, надо жену мою похоронить». — «Давай деньги». Ушел Кирик — денег нет! «Дай же, — думает, — выкопаю ей могилку, похороню украдкой». Стал рыть могилу, вырыл все до дна — стоит котелок с золотом. Схватил Кирик деньги, рад до смерти: «Теперь есть на что жену похоронить!»
Приходит к батюшке: «Батюшка, давай старуху похороним». — «А деньги есть?» — «Есть, батюшка, есть!» — «Собирайся с похоронами!» Кирик купил доски на гроб, купил свечей, пригласил попа и похоронил жену.
«Вот, — удивляется попадья, — где же Кирик деньги взял? Батюшка, он ходит к обедне, скажи-ка ему исповедаться».
Поп и приказал Кирику исповедаться. Ну, отчасти и Кирик рад. Выходит поп с крестом исповедать Кирика: «Кирик, где ты деньги взял?» — «Батюшка, я стал копать могилу и вырыл котелок с золотом».
Приходит поп к матушке, рассказывает: «Он рыл могилу и вырыл котелок с золотом». — «Ты знаешь, у нас-то с быка есть кожа — со всем: и с рогами, и с хвостом. Вот вечер подойдет, а ты надень-ка кожу эту на себя да иди к нему, напугай!»
Настал вечер, надел поп кожу да пошел к Кирику. Подходит под окошко: «Кирик, Кирик, отдай мои деньги!» Кирик испугался, залез на печку и попу не показывается. В двенадцать часов петухи пропели, поп ушел.
На другой день вечером одевается поп так же, подходит к Кирику — к окошку и опять: «Кирик, Кирик, отдай мои деньги!» Кирику нет терпенья, испугался, сам не свой — видит: перед окошком черт с рогами! Стоит Кирик, богу молится. В двенадцать часов пропели петухи — поп опять ушел.
На третий день вечером поп опять одевается так же, идет. А Кирик так испугался, нет уж ему терпенья! Увидел черта с рогами и бросил ему котелок с золотом.
Приходит поп домой, попадья его встречает на дворе. Подхватила котелок и тащит в избу. Поставили его на стол, а руки не отлипают. Они и так и сяк — руки не отлипают никак! Послали работника за Кириком: «Кирик, прости!» Кирик взял котелок и простил их. Но кожа с попа не слезает: присохла!
Вот поп взобрался на печку, лежит день, лежит два, лежит уже шесть недель. А народ попа требует. Отвечают, что он больной. Знакомые к нему идут — их не допускают. Что делать? Сколько ни скрывать, а надо объявлять. Вот и объявили, и осудили их на двенадцать лет: попа водить, а попадье под хвост его подгонять.
Поводила его попадья шесть лет по миру, и издох поп. И деньги не нужны стали ему.
Был праздник, и священник служил литургию. После литургии начал проповедь, в проповеди говорил так: «У кого что есть, то отдай священнику, за то бог вдесятеро даст».
И был один мужичок на обедне, и была у него одна корова; он думает: «Неужели я корову свою отдам, а мне бог за то вдесятеро даст?»
Приходит он домой и говорит жене: «Вот что, баба, я сегодня был на обедне, священник читал проповедь: у кого что есть, надо отдать священнику, за то бог даст вдесятеро! И как у нас одна корова, давай отдадим ее священнику, не даст ли нам бог за то вдесятеро?» Жена подумала и говорит: «Ну так что ж, давай, мужик, отдадим».
Привели корову к священнику, мужик говорит: «Батюшка, вы сегодня читали проповедь и говорили, что у кого что есть, то отдай священнику, за то бог вдесятеро даст. И вот как у меня одна корова, я привел ее к вам: не даст ли мне бог за то вдесятеро?» Священник говорит: «Даст, спасибо!»
И велел корову загнать во двор.
Так живет у священника корова неделю, другую. А у него было еще девять быков своих. Наступила весна, корову с быками пасти стали. Пришло лето, сделалось жарко, скотину стали пригонять домой в полдень. И раз эта корова бежала впереди быков, увидела, что у старого хозяина ворота полы[27], и забегает прямо во двор, быки за ней. Мужик взглянул в окно: «Вот, баба, верно священник говорил! Нам бог вдесятеро дал!»
Пошел и запер ворота.
Пастух шел, зашел во двор, хотел выгнать корову да быков, но мужик не дал, выгнал пастуха вон. Пастух сейчас же к священнику и говорит: «Вот, батька, так-то, мужик не отдает быков!» Батька смекнул, что дело не ладно, собрался и пошел к мужику.
Приходит, говорит: «Здравствуй, Иван Иванович!» — «Здравствуй, батюшка». — «Вот, Иван Иванович, вы отдайте быков: быки-то мои!» Мужик говорит: «Нет, батюшка, я ничего не знаю. Вы же сами проповедь читали: кто священнику отдаст, за то бог даст вдесятеро! Я и отдал вам последнюю корову, за то бог мне десять дал. А я в этом не виновен. Как хотите, а быков не отдам».
Священник подумал, что с мужиком сам ничего не сделаешь, и подал мировому[28] прошение о захвате быков. Мировой их вызвал на суд, мужик и рассказал ему, как священник после литургии читал проповедь и в проповеди говорил: «У кого что есть, то отдай священнику, за то бог даст вдесятеро». А у него была одна корова, он и отдал ее священнику, он не виновен, что бог дал ему за то вдесятеро. Мировой все-таки присудил мужику: «Отдай священнику быков!»
Мужик остался недоволен, обжаловал мировой суд, подал прошение в окружной. Окружной суд тоже присудил отдать священнику быков. Мужик опять остался недоволен и подал прошение преосвященному в духовную консисторию.
Архиерей получил прошение, назначил суд и вызвал священника и мужика. Мужик получил повестку и думает: «Что ж, священник поедет в город утром, у него есть капитал — поедет на почтовых, а мне придется идти пешком. Не успею с утра. Придется сейчас идти и ночевать у архиерея».
Так и порешил. Собрался и пошел. Явился в город, заходит к преосвященному и подает ему повестку. Архиерей говорит: «Являйся завтра, завтра я буду судить».
Мужик пошел от архиерея и незаметно завернул в его спальню. Зашел в спальню, увидел кровать и думает: «Вот здесь я и ночую».
И лежит себе под кроватью. А к архиерею ездила одна дама, и он с нею занимался.
Утром архиерей встает, выходит из спальни, а мужик вылазит из-под кровати и идет на кухню. Является священник. Архиерей подзывает их к себе, выслушал того и другого и спрашивает мужика: «А где же ты ночевал сегодня?» Мужик отвечает: «Да в вашей спальне…» — «Что ты баешь! Не может быть!..» Мужик говорит: «Как же, преосвященный владыка! Вы еще…» Тогда архиерей и говорит: «Молчи, молчи! Быки-то твои!»
И стали с тех пор быки мужиковы.
А священник остался ни с чем.
Жил-был поп, имел большой приход, а был такой жадный, что великим постом за исповедь меньше гривенника ни с кого не брал; если кто не принесет гривенника, того и на исповедь не пустит, а начнет срамить: «Экая ты рогатая скотина! За целый год не мог набрать гривенника, чтоб духовному отцу за исповедь дать! Ведь он за вас, окаянных, богу молится!»
Вот один раз пришел к этому попу на исповедь солдат и кладет ему на столик пятак. Поп просто взбесился: «Послушай, проклятый! Как ты это вздумал принести духовному отцу медный пятак! Смеешься, что ли?» — «Помилуй, батюшка, где я больше возьму? Что есть, то и даю!» — «По кабакам носить небось есть деньги, а духовному отцу одни грехи тащишь! Ты хоть укради что да продай, а священнику принеси, что подобает; заодно уж перед ним покаешься и в том, что своровал, он все тебе грехи отпустит». И прогнал от себя поп солдата без исповеди: «И не приходи ко мне без гривенника!»
Солдат пошел прочь и думает: «Что мне с попом делать?» Глядит, а около клироса стоит поповская палка, а на палке висит бобровая шапка. «Дай-ка, — говорит сам себе, — попробую эту шапку утащить!» Взял шапку и потихоньку вышел из церкви да прямо в кабак. Тут солдат продал ее за двадцать пять рублей, припрятал деньги в карман, а гривенник отложил для попа. Воротился в церковь и опять к попу. «Ну что, принес гривенник?»— спросил поп. «Принес, батюшка». — «А где взял, свет?» — «Грешен, батюшка, украл шапку да продал за гривенник». Поп взял этот гривенник и говорит: «Ну, бог тебя простит, и я прощаю!»
Солдат ушел, а поп, кончив исповедовать своих прихожан, начал служить вечерню; отслужил и стал домой собираться. Бросился к клиросу взять свою шапку, а шапки-то нет! Так простоволосый и домой пришел. Пришел и сразу же послал за солдатом. Солдат спрашивает: «Что угодно, батюшка?» — «Ну, скажи, свет, по правде, ты мою шапку украл?» — «Не знаю, батюшка, вашу ли украл я шапку, а только такие шапки одни попы носят, больше никто пс носит». — «А откуда ты ее стащил?» — «Да в вашей церкви висела она на поповской палке у самого клироса». — «Ах ты, такой-сякой! Как смел ты воровать у своего духовного отца? Ведь это смертный грех!» — «Да вы, батюшка, сами мне этот грех простили!» Пришлось попу новую шапку покупать.
Жил в деревне крестьянин, Иваном звали. Любил в карты играть. Один раз до того проигрался, что хоть бы копеечка за душой осталась, и взять негде. Вот и надумал он сшутить шутку над попом.
Узнал от дьякона, что поп собирается назавтра ехать в Петербург, пошел в поле, поймал гуся и обрезал ему крылья. Гуся бросил, а крылья взял с собой. Утром чуть свет отправился на большую дорогу, по которой должен ехать поп с дьяконом. Нашел большой камень около дороги, привязал крылья к рукам, а сам взобрался на камень, сидит и махает крыльями.
Вдруг едет поп с дьяконом. Поп и говорит: «Стой, дьякон. Что это мужик тут делает?» Слез поп с лошади, подошел и мужику и спрашивает: «Что ты тут делаешь?» — «Отдыхаю, — говорит мужик. — Триста верст летел да триста лететь надо».
А попу интересно стало, он и спрашивает: «А что, парень, не продашь ли крылья?» — «Что ж, купи, батька». — «Сколько стоит?» — «Триста рублей и пару лошадей».
А поп ехал на паре лошадей. Сговорились. Парень отвязал крылья, сел на поповых лошадей и поехал. А поп с дьяконом остались около камня. Попу ведь надо было ехать в Петербург. Был он жирный, залез на камень, с помощью дьякона привязал к рукам крылья, сел на корточки и машет крыльями, а подняться никак не может.
Дьякон смотрел, смотрел и говорит попу: «Батя, тебе с этого камня нс слететь, вы очень жирны, а крылья малы». — «Правда, дьякон, мне отсюда не подняться. Пойдем, я залезу на шатровку-мельницу, а ты мне поможешь слететь. Только не говори матушке».
Вот поп забрался кое-как на шатровку-мельницу, машет крыльями и кричит дьякону: «Толкай!»
Дьякон все ждал, а потом как есть толкнул попа. Полетел поп камнем вниз и растянулся около мельницы.
Долго он лежал на земле, а потом очнулся и чуть слышно спрашивает: «Дьякон, а дьякон?» Дьякон подошел и спрашивает: «Что, батюшка?» — «Где я, в Москве аль в Петербурге?» — «Нет, батя, около своей мельницы-шатровки!» — «Так ведь я летел!» — «Летел, батюшка, летел, только вниз головой!»
Жил крестьянин с женой, у него было три племянника. Когда племянники достигли взрослых лет, то предложили дяде разделиться с ними, дядя согласился. После раздела дядя начал пьянствовать, а племянники живут скромно и все время терпят от бедности, а дядя их хотя и пьянствует, но все богатеет. Один из племянников, старший, по имени Андрей, решил пойти к дяде и спросить, отчего он так богатеет. Дядя принял его ласково, угостил водкой. Выпивши водки, племянник спрашивает: «Дядя, я к тебе пришел спросить, отчего ты богат?» На это дядя отвечал: «Как же мне не быть богатому, ведь я день и ночь занимаюсь воровством». Племянник просит дядю: «Поучи меня воровать». — «Приходи ко мне вечером».
Наступил вечер, и они отправились в лес. Дядя подвел племянника к большому толстому дубу и спрашивает: «Что, племянник, если мы этот дуб спилим, куда он годится?» Племянник отвечает: «Из него можно сделать большое корыто лошадям, для корму». Тогда дядя говорит: «Не годишься ты, Андрей, воровать, а живи по-прежнему дома и занимайся хозяйством».
На следующий день второй племянник, Никита, отправляется к дяде. Дядя также принял его ласково, угостил водкой и спросил его, зачем он пришел. Никита ответил: «Я пришел к тебе, дядя, спросить, отчего ты богат, а мы бедно живем?» На это дядя ответил: «Ведь я постоянно ворую, оттого я и богат». — «Поучи, дядя, и меня воровать». — «Ну, приходи ко мне вечером».
Наступил вечер, и Никита отправляется к дяде, и вдвоем с ним приходит в лес к дубу толщиной в аршин. «Ну, если мы, Никита, этот дуб спилим, что из него можно сделать?» Никита ответил: «Это дерево очень удобно на клепку — много бочек можно сделать». Тогда дядя говорит: «Иди-ка ты, Никита, по-прежнему работай бочки, а воровать ты не годишься».
На третий день идет младший брат, Герасим; дядя также принял его ласково и угостил водкой. Выпивши водки, Герасим спрашивает: «Отчего ты, дядя, богат?» Дядя отвечает ему то же, что и старшим двум братьям. «Так научи же и меня воровать». — «Ну, приходи вечером ко мне».
Наступил вечер, и они отправились в лес. Подходят к маленькому дубочку, так — в оглоблю толщиной. Дядя спрашивает Герасима: «Что, если мы срубим этот дубочек, куда он годится?» Племянник ответил: «Его не стоит рубить, а стоит выкопать с корнем и оправить топором — славная будет дубина, хоть кого можно убить».
Дядя понял, что Герасим может воровать и разбойничать. «Ну, племянник, ты можешь воровать, но все-таки тебя надо испытать, как ты будешь аккуратен в этом. Вот в тростнике сидит дикая утка на яйцах, вытащи из-под нее хоть одно яйцо, чтобы она не услышала!» — «Да ведь я учиться у тебя хочу! Прежде ты, дядя, вытащи, а потом уж и я». — «Ну смотри, Герасим!» — и пополз дядя на брюхе, осторожно, чтобы не спугнуть утку с гнезда. Ползет и думает, что его сапоги цепляются за тростник, а когда вытащил из- под утки яйцо, только тогда заметил, что на ногах нет сапог. Тут он и говорит племяннику: «Ты лучше моего можешь воровать! Я вытащил из- под спящей утки яйцо, я же не спал, а ты с меня так сапоги стащил, что и не почуял», — «Ну, дядя, пойдем куда-нибудь и украдем что-нибудь!» — «Да я, Герасим, тут всю округу обобрал». — «Пойдем, дядя, у нашего барина кладовую оберем». — «Нет, Герасим, там собаки очень лихи, я уж не раз думал это устроить». — «Пойдем, дядя, я устрою, что ни одна собака не брехнет!»
Взяли они веревку, отправились к барскому двору, связали вязанку соломы и принесли к барскому забору, где помещалась кладовая. Племянник влез на забор, втащил за собою
Подходят к барскому двору, дядя стал под окном около барской спальни, а Герасим пошел в дом. Барин в это время уже лег спать. Герасим переменил голос и начал говорить как лакей, окликает барина: «Барин, я сегодня во сне видел, что у одного барина обобрали кладовую дядя с племянником; племянник лазил в кладовую, а дядя стоял у амбара; кому из них следует большую часть получить, дяде или племяннику?» — «Конечно, племяннику, — сказал барин, — так как он трудился больше».
Герасим отправился из дому и говорит дяде: «Слыхал, дядя, кому барин сказал получить больше?» И выдал дядя ему часть побольше, как барин сказал.
Утром барин узнал, что кладовая его обобрана, и припомнил, как вор был у него в доме и говорил с ним. Приезжает к барину поп в гости. Поп этот был барину кум. Барин рассказал попу, как у него кладовую обобрали и даже вор был в доме и говорил с ним. Поп стал смеяться и так несколько раз подсмеивался над барином перед гостями. Барину эта насмешка не понравилась. Призвал барин к себе старосту и говорит ему: «Скажи-ка ты своим мужикам, кто может отсмеять попу за меня насмешки, я тому заплачу пятьсот рублей. Если кто согласится, то пришли его ко мне».
Староста пришел домой, собрал сходку около кабака и объявил просьбу барина — мужики никто не соглашаются на это. Герасим, узнавши, приходит к дяде и говорит: «Дядя, сейчас на сходе староста объявил: барин даст полтысячи, кто отсмеет попу насмешки; пойдем к барину и возьмемся отсмеять попу насмешки». — «Нет, Герасим, ни за что не возьмусь! Если мы не угодим барину, то нам с тобой достанется на орехи!» — «Не твое дело, дядя! Я возьмусь и все обделаю как следует».
Уговорил дядю, приходят к барину: «К вашей милости, ваше благородие! Мы слыхали, что вы нанимаете отсмеять попу насмешки, мы это можем сделать». — «Хорошо, — сказал барин, — делайте, я вам заплачу за это пятьсот рублей, а если не сделаете, то вам от меня достанется как следует». — «На то есть воля ваша, тогда сажайте нас в острог, — сказал Герасим. — А пока пожалуйте нам на расходы задаточку две сотенки рубликов».
Барин достал двести рублей, и дядя с племянником отправились в кабак. Пробыли в кабаке до вечера, изрядно выпили, приходят домой. Взяли два белых полотна и поздним вечером отправились к дому попа; посмотрели в окошко — поп ложится уже на постель. Они обернулись белыми полотнами (ночь темная была), и стучит племянник в окошко. Поп глянул в окошко и, увидя такую белизну, спрашивает: «Кто это там стучит?» — «Это мы, батюшка, с небес святые ангелы!» — «Зачем же вы, святые ангелы, пожаловали ко мне?» — «Нас господь послал за вами, батюшка, так как у нас на небе все попы поумерли, некому обедню служить. Бог говорит: „Нам без попа не быть, ступайте, ангелы, в село Воробьевку, притащите отца Андрея, он достоин служить на небе“. Мы по приказанию господа и прилетели за вами, батюшка». — «Ах, святые ангелы, неужели никого нельзя взять, кроме меня, туда! У меня тут и приход хороший, прихожане хорошие, богатые, за требы платят хорошо». — «Мы этого, батюшка, ничего не знаем. А вы, батюшка, что бог приказывает, то и должны исполнять, а то на вас бог рассердится». — «Вот что, святые ангелы, попросите, пожалуйста, господа, чтобы он денек обождал. Я распродам лишний скот и лишние постройки, а то, что тут попадье делать со скотом? Она и продать за цену не сумеет». — «Ну, хорошо, батюшка, мы попросим»… — «Пожалуйста, святые ангелы, попросите, я вас за это поблагодарю». — «Ну, до свиданья, батюшка, да уж готовьтесь!» — «Хорошо, скажите богу, буду готов».
И отправились племянник с дядей к себе по домам. Поп всю ночь не спал, все думал, за какую лошадь сколько просить, сколько за коров и овец и сколько за сарай с амбаром, и мечтает поп, как он на небо будет поживать и как он оттуда будет деньги присылать своей матушке.
Рано утром поп рассказал об этом своей попадье, та тоже очень рада, что такая благодать нала на их семейство: «Распродавай-ка, отец, все лишнее. Это лучше, чем с мужиками тут возиться! Там скорее пойдешь на повышение. Пробудешь года два попом, смотришь — в архиереи сюда назначат».
И начал поп распродавать скот; все распродал, только остался один амбар не продан. Наступил вечер, дядя с племянником опять отправились к дому попа; приходят к окошку, видят — сидит поп, посматривает в окошко. Они стукнули в окошко. «Это вы, святые ангелы?» — «Мы, батюшка. Что же вы, собрались или нет?» — «Нет, святые ангелы, попросите бога отсрочить, а то я не успел амбар продать». — «Ах, батюшка, и за вчерашний- то день бог обиделся!» — «Ах, святые ангелы, уж попросите бога, завтра обязательно буду готов». — «Да вот что, батюшка, не забудьте, возьмите полное облачение, крест, Евангелие и кадило, а то у нас обычай таков: как помрет поп, все это кладется с ним. Да захватите рублей семьсот деньжонок, там придется вам кой-кому сделать подарочки, да и себе на расход, покуда устроитесь. Да берите звонкой монеты, бумажки у нас не ходят». — «Хорошо, святые ангелы, все будет готово».
Ангелы отправились по домам. Наутро поп продал амбар, начал ездить по кабакам, по лавкам и менять кредитки на серебро, а вечером уж сидел в облаченье и держал в руках крест и Евангелие, кадило и мешок с деньгами. Дядя взял большой мешок, а племянник веревку и оглоблю от саней. Накрылись белыми полотнами, пришли к окну, где сидел поп, постучали в окошко. «Сейчас иду, святые ангелы!»
Простился поп с попадьей и вышел на улицу. Они ему говорят: «Только вам неудобно будет, как станем на небесную высоту подниматься, вы можете испугаться и упасть». — «А как же быть?» — «У нас есть мешок, нам уже не в первый раз доставлять на небо батюшек, так вы полезайте в мешок, вам и не видно будет высоты».
Поп залез в мешок, а один из ангелов спросил: «А это что у вас, батюшка, в мешочке?» — «Это я деньжонок взял». — «Давай их сюда, а на небе мы их вам отдадим».
Поп подал мешок с деньгами. Дядя с племянником завязали мешок, зацепили на оглоблю и понесли на плечах на барский двор. Около барского дома была поставлена лестница: дня два назад были трубочисты. Ангелы потащили попа по лестнице на крышу. Поп спрашивает: «Скоро ли, святые ангелы, долетим до неба?» — «Сейчас, батюшка; да вам придется подождать, бог еще спит, а проснется — тогда вас позовут».
Влезли на крышу, опустили мешок с попом в трубу и пошли домой. Утром, когда начали топить печи, полны комнаты дымом. Барин проснулся и спрашивает: «Почему это дым в комнатах, или галка гнездо натаскала в трубу?»
Вышел барин на крыльцо, а кучер с дворником полезли на крышу посмотреть трубу, не забилась ли сажа. Видят, в трубе мешок, кричат: «Барин, тут какой-то мешок». — «Какой мешок? Тащите и бросайте!» Те вытащили мешок и бросили по крыше: ударился оземь поп и крикнул: «Ой!» Лакей услышал, сказал барину: «Барин, тут что-то есть в мешке живое». — «Развязывай!»
Развязали мешок, а из него вылезает поп в облачение, держа в руках крест, Евангелие и кадило. Тогда барин понял, в чем дело, и сказал: «Кум, ведь сегодня не праздник, что ты? Или у меня молебен служишь?»
Поп взошел в дом к барину и рассказал, как его обманули, как он по дешевой цене продал свое имущество, и как у него ангелы взяли семьсот рублей денег, и какую с ним проделку сделали.
Барин долго смеялся над попом, а потом позвал племянника, доплатил ему договоренную плату и дал еще десять рублей на водку.
Однажды заходит поп к мужику, а тот на дворе копается, грядки делает и что-то в них садит. Поп спрашивает: «Что, свет, делаешь?» — «Да вот золотые сажаю, — отвечает мужик. — Приходи поутру — посмотришь, сколько вырастет».
У попа глаза разгорелись. Очень заинтересовался он и раззавидовался. Ночью не спалось, а наутро прибежал проверять.
Мужичок покопался в грядках. Смотрит поп, и вправду — вместо одного золотого вынимает пять. Поп и говорит: «Нельзя ли и мне это устроить?» — «Давай и тебе посажу», — отвечает мужик. Поп на это согласился. И пошли они к попу на огород сажать золотые.
Наскоро сделали грядки, посадили. А через несколько дней обещал мужик прийти и выкопать золотые…
Приходит он в назначенное время к попу, идут они на огород, и начинает мужик землю рыть. II верно, выходит: где был золотой — вынимает он пять, где был золотой — снова пять.
У попа дыхание сперло, глаза разгорелись, не верит себе от радости и говорит: «Эх, жалко, мало посадили. Засеяли бы сто — сколько бы уродилось!» — «На один — по пяти, а при хорошем урожае — и по десяти. Тысяча бы уродилась!» — мужик говорит. «Давай, свет, — говорит поп, — сделан такую милость, посади сто золотых, я буду тебя благодарить и поминать»… Вынес поп несколько пригоршней золотых — только сажай!
Посадил мужик золотые, а ночью тайком пришел на огород да все и вырыл.
Поутру поп призывает проверять урожай. Приходит Иван, начинает землю рыть — ни одного золотого! Поп и говорит: «Иван, что ж такое? Золота ведь нет!» — «А ты чего же хочешь? — отвечает мужик. — Хлеб на хлеб и то не сеют, дают земле отдохнуть. А ты снял хороший урожай, опять посеял и снова хочешь урожай получить! Так не бывает. Вот видишь — земля и не уродила!»
Я катать раньше не умел валенки-то. Ходили, ходили мы с Гришкой, никто нам не дает катать валенки.
Идем Черновским селом — один с колодками, а другой с лучком и с битком. Поп увидел в окошко нас и подозвал: «Что вы, — говорит, — катанщики?» — «Катанщики». — «Вы можете ли скатать войлок?» — «Как не можем!» — «А где же станете катать?» — «Батюшка, на кухне неловко, а в бане у вас хорошо, можно в бане».
Шерсти навесил полпуда, и ушли мы в баню.
Разбили шерсть и думаем: «Подстилка у нас мала (для валенок невелика ведь подстилка), а войлок большой. Надо бы выпросить нам половик или что-нибудь, да мы не сообразили».
Я подумал, подумал, что нашить на подстилку, и увидел: на кухне висит зипун. Принес зипун, нашил на подстилку и давай катать.
Катали-катали, и вкатали зипун в войлок.
Вкатали зипун и думаем: «Чего делать-то станем? Поп увидит — за зипун надо платить да за войлок…» Подумали: «Давай убежим».
Бежать неудобно, по-воровски — могут поймать и забрать снасть нашу. И порешили на том: сходить к батюшке.
Выдумали, будто мы спорим: я с лучком и с битком, а он с колодками побежим. Гришка спорит: «Я тебя догоню!» А я: «Не догнать».
Пришли к попу и говорим: «Батюшка, мы выдумали водки напиться». — «Как, — говорит, — водки напиться? Как?» — «А вот он говорит, что поймает меня, а я — что не поймать меня».
Ударили по рукам и пошли за ворота; у него котомка за плечами, а у меня лучок на плече.
Поп в окошко глядит: «Миленький, не поддавайся! Не поддавайся!»
А поп-то любитель до водки сам был. Думал, что и ему попадет.
Вот я и побежал. «Миленький, убирайся скорее!» А у нас уговор был: «Как станешь догонять меня, и приупади, а я вперед».
Так и убежали от попа.
Жил-был поп. Очень уж любил деньги. Как- то у него оторвалась от сапога подошва. Зашел поп к сапожнику. Починил сапожник сапоги и взял за работу два рубля. У попа глаза разгорелись: за одну подошву два рубля!
На другой день — а это было в воскресенье — после службы поп объявил: «Православные, у кого есть худые сапоги или новые кто шить думает, несите ко мне — я починю и новые сошью».
Через день приходит мужичок и приносит заказ: сапоги сшить. Принял поп и сел за работу. Сшил сапоги — ни надеть, ни смотреть.
Через три дня идет мужик за сапогами. Поп увидел его и говорит жене: «Матушка, я хочу полежать под лавкой полчасика, а ты сапоги отдай и за работу три рубля возьми. Да скажи, батюшки дома нет».
Подошел мужик к окну и спрашивает сапоги. «Готовы. — отвечает попадья, — плати три рубля!» — «Ладно сапоги сшиты, — говорит мужик. — Жаль, батюшки нет. За такую работу пяти рублей не жалко!»
Как услышал поп про деньги, вылез из-под лавки и кричит: «Здесь я, свет, давай пять рублей», — и высунулся из окна, а мужик его за волосы! Еле вырвался поп.
С тех пор закаялся поп сапоги шить.
Жил поп жадный. Чем больше давай ему, тем больше просит. Требы собирать всегда ездил с подводой. И взялся кузнец проучить попа.
Однажды поп возвращался из соседней деревни, всякого добра наклал полную бричку. Как на грех, расковалась лошадь, отлетели все четыре подковы; обратился тогда поп к кузнецу. Тот запросил сходную цену — три рубля. «Что ты! — говорит поп. — Разве можно с пастыря такие деньги брать?» — «Вот что, — сказал кузнец. — Давай подкую по такому условию: за первый гвоздь возьму копейку, за второй — две, за третий — четыре, за четвертый — восемь, и все будем умножать по два, потом сложим общую сумму — и плати».
Поп видит, что дешево, и согласился.
Кузнец управился быстро, забил двадцать четыре гвоздя. Стали расплачиваться.
За первые шесть гвоздей попу пришлось платить всего шестьдесят три копейки. А потом начались рубли, да десятки, да сотни, да тысячи — у него волосы дыбом встали!
А кузнец все подсчитывает: «Ну, плати, батя, сто шестьдесят семь тысяч семьсот семьдесят два рубля пятнадцать копеек!»
Как вскочил поп да как пустился бежать! Оставил и коня, и подводу с добром.
И больше той дорогой, где кузница стоит, никуда не ездил.
В одном селе жил да был поп. И до того он был скупой, что у него, как говорят, зимой снегу не выпросишь. А мужики знали про эту слабость попа, и надумали они подшутить над ним. Один встал утром пораньше, взял удочку, ведерко и пошел на пруд. Наловил карасей целое ведерко — и к колодцу, мимо которого поп каждое утро в церковь ходил.
И вот, как только заблаговестили в церкви, мужик взял из ведерка карася, который был поживее других, посадил его на крючок покрепче и закинул удочку в колодец… Сидит он с удочкой у сруба и нет-нет да заглянет в колодец, а потом по сторонам поглядит. Вот поп из дому вышел и в церковь идет. Остановился святой отец около рыбака, посмотрел на удочку и спрашивает: «Ты чего, свет, тут делаешь?» — «Да вот, батюшка, рыбку ловлю»… — «Какую такую рыбку?» А мужик глянул в колодец и говорит: «Да самую что ни на есть простую: карасиков»… — «В колодце?» — «Ну да… Вот видишь, опять клюет»…
Мужик изловчился, дернул удочку, и батюшка увидел карася. Поп даже рот разинул. А мужик тем временем снял карася с крюка и пустил его в ведерко. Поп подошел к ведерку, посмотрел внутрь и запустил туда руку. Пошарил в ведерке и сказал: «Богатый улов…» Потом вытер руку о подрясник и сказал: «Не грешно бы поделиться со своим духовным отцом»… — «Я бы не против, — отвечает мужик, — да только вот не знаю, впрок ли тебе сегодня рыба-то?.. Ведь матушка твоя давно печку истопила, а до завтра рыба протухнет. Лучше завтра свежей наловим…» — «Твоя правда, свет!» — «Давай, батюшка, так и порешим: сегодня я ловлю рыбу, а завтра — ты, послезавтра — снова я, а там опять ты. Ведь карасей тут не на один год хватит…» — «Ладно, — сказал поп, — только вот не знаю, рано ли выходить на рыбалку?» — «Чем раньше, тем лучше»… — «Ну так завтра, свет, очередь моя», — сказал поп и побежал в церковь. «Твоя, святой отец, твоя!» — согласился мужик и стал сматывать удочку.
Всю службу поп только и думал о том, как бы побольше рыбы наловить. И решил он взять с собой две удочки.
Служба кончилась, поп побежал домой, чтобы как следует подготовиться к рыбалке. Из конского волоса навил он крепких лес, вырезал в саду два удилища, заготовил приманку. Не забыл и про ведро, куда складывать улов. Выбрал самое большое!..
Ночью поп не сомкнул глаз — все боялся, как бы не проспать рыбалку… Пропели вторые петухи, а поп уже на ногах. Быстро оделся, схватил удочки и ведро — да к колодцу. Бежит еще во тьме ночной и думает: «Не занял ли место мужик?»
Прибежал, место свободно. Закинул он удочку, за ней — другую. Сидит — не шелохнется, ждет, когда клев начнется. Прошло какое-то время, стало светать. В селе скотину со дворов выгоняют, бабы за водой пошли. Смотрит народ честной, а у колодца батюшка их с удочками сидит!.. Собрались люди, дивятся такому чуду, перешептываются, говорят: «Наш батюшка с ума сошел»… — «Будь поп в своем уме, не стал бы ловить рыбу в колодце!»
И идет пастух по селу. Как увидел попа с удочками, так и закричал: «Батюшка, чур, одному, не давай никому!..»
Тут бабы не удержались от смеха. Оглянулся батюшка, бросил удочки и побежал прочь.
Один поп купил себе на рясу двадцать аршин бархата и позвал к себе портного. Портной пришел. Но так как дело было под вечер, то портной сказал попу: «Теперь, батюшка, темно — неладно скроишь, так я лучше завтра поутру, как только встану, примусь за дело». Поп согласился и спросил портного, как его зовут. «Какофьем», — отвечал портной.
Вскоре все улеглись спать; лег спать и портной. Когда все уснули, он встал, нашел толокна и воды, высыпал толокно в поповскую шляпу и налил туда воды, так что сделалась тяпушка, а сам взял бархат и пошел домой.
Поп утром встал, увидал, что портного нет, надел шляпу и выбежал на улицу искать его. Попадается ему навстречу баба. «Не видала, тетка, Какофья?» — «Вижу, вижу, батюшка. Куда как хорош! Что и говорить!» А у попа в это время тяпушка текла по бороде из шляпы. Поп ничего не сказал бабе и побежал дальше. Бегал, бегал, попадается ему попадья, ищет его. «Не видала ли, мать, Какофья?» — спросил у нее поп. «Вижу, вижу, больно хорош! Где тебя черти-то так выкатали? Поди умойся!»
Поп провел по лицу рукой и тут только заметил, что по нему течет тяпушка.
В одной деревне жил бедный мужик; дожил он до того, что у него только и осталась одна овечка да две тыквы. Лежит он однажды на печи и думает: «Нет у меня ни хлеба, ни муки, продать разве овечку?» Слез с печки, оделся, привязал овечку за веревку и повел на рынок продавать. Идет он мимо церкви; попадается ему навстречу поп и спрашивает: «Куда повел овечку?» — «Продавать, батюшка!» — «Продай мне». — «Купи». — «А что просишь?» — «50 рублей». — «Что очень дорого?» — «Да ведь овечка-то не простая: с десятком волков одна справится». — «Ну, хорошо!»
Отдал поп мужику деньги и повел овечку домой. Вдруг увидела овца двух волков, забекала, зарвалась, веревка и сорвалась, а волки схватили ее и съели.
Поп потужил, поорал да и говорит: «Кабы веревочка не порвалась, так бы овечка волкам не поддалась!»
Пришел домой и говорит попадье: «Ну, матка, я овечку купил!» — «Ну, хорошо. А много ль дал?» — «50 рублей». — «Что больно дорого?» — «Да овечка-то не простая: с десятком волков одна справится». — «Ладно, мы ее на охоту будем отпускать, она нам волков набьет, а я тебе волчьих шуб нашью». — «Да у меня беда случилась». — «Какая?» — «А когда я вел овечку, то она увидала двух волков, хотела на них наброситься, а веревочка-то сорвалась, она им и поддалась, волки ее и съели…» — «Ох, ох, батюшки!..»
Поохали, поохали, да делать нечего.
А мужик, получивши деньги за овечку, накупил муки и напек хлебов, сел на лавку и думает: «Теперь у меня хлеб есть, только соли нет. Пойду-ка срежу две тыквы, продам их и куплю себе соли».
Срезал две тыквы, положил в корзину и пошел продавать. Идет мимо церкви, навстречу ему опять поп попадается и спрашивает: «Куда, мужичок, пошел?» — «В город!» — «Зачем?» — «Жеребячьи яйца продавать». — «Продай, мне!» — «Купи!» — «Сколько просишь?» — «Десять рублей». — «Что дорого?» — «Да жеребята-то высидятся какие!» — «А ты научи меня, как их высидеть- то». — «А как придешь домой, положи яйца в пестерь и сядь на них — через месяц они у тебя вылупятся».
Отдал поп мужику деньги, взял тыквы и пошел домой. Приходит домой и рассказывает попадье, как он купил жеребячьи яйца и что с ними нужно делать, чтобы высидеть жеребят. Попадья дала ему новый пестерь и велела поставить на полати. Вот поп сел; сидит день, сидит два, сидит и неделю, с пестеря не сходит и думает: «Вот скоро у меня жеребята вылупятся».
И случилось, что в это время у барина родился сын, и посылает барин своего кучера к попу, чтоб тот пришел и дал младенцу имя. Приезжает кучер к попу и спрашивает у попадьи: «Где батюшка?» — «А на что тебе?» — «У барина сын родился, так надо ему дать имя». — «Он на полатях сидит».
Кучер подошел к полатям и говорит: «Батюшка, у нашего барина родился сын, так иди, дай ему имя!» — «Не пойду», — отвечает поп сердито. «Пожалуйста, батюшка!» — «Я сказал тебе: не пойду, так и не пойду. Мне из-за вашего барина не лишаться же жеребят!»
Так и не пошел поп к барину!
Приезжает кучер к барину и говорит, что поп не идет. Тогда барин взял плеть и поехал сам. Приезжает к попу и говорит: «Батюшка! Дай моему сыну имя!» — «Я сказал вам, что не пойду!» — «Пожалуйста, батюшка!» — «Убирайся ты к черту с твоим сыном!» — закричал поп.
Тут барин и давай хлестать его плетью. Поп долго вертелся и ежился; наконец стало ему невтерпеж, соскочил с полатей, схватил свой пестерь и бросился бежать в поле, а барин с плетью за ним.
Прибежал поп к огороду. А в этом месте подле огорода была навалена куча хворосту, под которой сидело два зайца. И хотел поп перелезть через огород, да задел пестерем за кол. Пестерь оказался на коле, а поп упал на хворост.
Зайцы испугались и выскочили. А поп подумал, что это его жеребята, и погнался за ними. Бежит за ними и кричит: «И-го-го-го! Жеребятки! Я ваша матка!»
Зайцы убежали в лес; а поп долго бегал по лесу, не мог найти своих жеребяток и воротился домой с пустыми руками.
Жили-были в одном селе поп да дьякон. Скупые — каких свет не видывал. С прихожан — живых и мертвых — драли, пастуха и то прижимали.
Ходит пастух от зари до зари за стадом, а вечером поп ему на стол несколько картошек да хлеба, зеленого от плесени, бросит — и все. Обозлился пастух на попов и решил с попом да дьяконом посчитаться.
Как-то в полдень пригнал пастух стадо к пруду. Видит, идут поп и дьякон купаться и разговаривают: к кому после купанья чай пить идти. Попу хочется за дьяконовым столом наесться, а дьякон норовит к попу в гости. А пастух и говорит: «Батюшка, полезайте в воду да нырните. Кто больше в воде высидит, тот на чай к другому и пойдет. А я у вас свидетелем буду».
Поп и дьякон послушались — и бух в воду!
Долго в воде пропадали, каждому хотелось к другому в гости попасть, однако поп первый не выдержал, показался над водой. «Батюшка! — закричал пастух. — Ведь отец дьякон в омуте!» — «Молчи!» — крикнул поп, а сам опять в воду.
Глядь — дьякон показался. «Ну, отец дьякон, — кричит пастух, — пропал твой чай, поп не показывался!»
Шарахнулся дьякон опять в омут. Вынырнул поп еще — и опять в воду. Дьякон тоже отставать не хочет. Под конец одни только пузыри по воде пошли.
Так и утонули поп с дьяконом.
Вот жадность-то поповская до чего довела!
Жил-был поп бездетный: он и матушка. И такой был жадный до наживы. Проповедовал этот поп людям, что они должны делать, чтобы быть в раю. И, между прочим, уговаривал прихожан, чтобы несли ему побольше.
Матушка слышала, как он красиво говорит, и решила, что будет батюшка в раю. И все попрекала его, зачем он не протопоп или не архиерей.
Вот умер он… А матушка осталась, после смерти его начала жить добродетельно, чтобы не отстать от попа. Все имущество раздала, всем помогала. И когда умерла, повели ее в рай.
Ходит она по раю, ищет батюшку, а его нет. Спрашивает ангела: «А где мой батюшка?» — «Не заслужил твой батюшка благодати райской!» — «А могла бы я его увидеть?» Ангел говорит: «Для праведной души все можно! Пойдем покажу».
Идут они по аду и видят муки различные — червь неусыпный, огонь неугасимый и тина невылазная! Подходят ближе — стоит поп по шею в тине и только головой качает. «Ах, батюшка, батюшка! Надеялась ли я увидеть тебя в этом гнусном месте! Ведь я думала, что ты в раю будешь!» А он отвечает: «Это, — говорит, — матушка, хорошо, что я тебя не послушал; ведь ты всегда надоедала мне, почему я не протопоп, не заслужил высший чин… Хорошо, что я простой поп, так я не весь утоп, а вот ниже меня протопоп, так я на нем ногами стою».
Иван с большой семьей жил бедно. На столе не каждый день и хлеб бывал. Вот и говорит жена Ивану: «Надо что-нибудь придумать, а так жить — только мучиться. Сходи, помирись с попом; может быть, потому и счастья нет, что ссоришься с попом. Чай, лет десять в церкви не был?» — «Нет, жена, в церковь не пойду, нечего там делать, а подумать — подумаю, как бедность избыть».
Отыскал Иван отрепья конопли и сплел треххвостую плеть. Потом добыл воловий пузырь да фунт спелой вишни. Размял вишню, смешал с водой и вылил все в воловий пузырь. «Ну, жена, будем дело делать. Надумал я помириться с попом. Если он придет к нам в гости, буду я сажать его за стол, угощать, ты говори: „Самим нечего есть, а ты гостей приглашаешь“. А пузырь спрячь под правую подмышку. Будто бы со злости я ударю тебя ножом, упадешь ты и будешь лежать до тех пор, пока не ударю три раза плеткой, тогда вставай и угощай нас».
Приходит Иван к попу: «Прости меня, батюшка, за леность к церкви и благослови в путь-дорогу. Уезжаю я на работу. Заодно прошу тебя пожаловать на стаканчик чайку». Обрадовался поп! Любил он покушать за чужой счет.
Пришли к Ивану. «Ну, жена, угости нас с батюшкой!» — «Чем угощать-то? Чуть-чуть собрала тебе на дорогу, все дворы, соседей обегала». — «Ладно, жена, собирай!» — приказывает Иван. «Нечего ладить, и так обойдетесь!» — «А… ты разговаривать!»
Ударил Иван жену ножом. Упала она на пол, а из-под мышки вишневый сок потек. «Ох, чадо, что ты наделал? — завопил поп. — Убил жену!»
Снял Иван плетку с гвоздя, стегнул ею три раза жену, вздохнула жена, потянулась и встала. Быстро собрала на стол, да еще и бутылку поставила. «Угощайтесь, кушайте», — говорит.
Позавидовал поп ножу и чудесной плетке. А Иван расхваливает плетку: «Я, — говорит, — всегда так делаю, когда баба свой нрав показывает! Ударю ее ножом, потом постегаю плеткой — живо послушной становится».
Стал просить поп: «Продай мне нож и плетку!» А жена говорит Ивану: «Ваня, не продавай плетку! Как же мы без нее жить будем?» — «Опять лезешь! — рассердился Иван. — Кто хозяин — ты или я? Назло тебе продам. Бери, батюшка, уступаю тебе. Мириться так мириться!»
Заплатил поп деньги, забрал нож и плетку и пошел домой. Попадье про плетку ни гугу.
Собрал самых богатых мужиков да дьякона пригласил к себе. Когда гости присели за стол, крикнул поп: «Ну-ка, матушка, угости моих гостей. Да поживее поворачивайся!» — «Что ты, отец, надумал! Ничего у меня не готово… Хоть предупредил бы», — просит попадья. «А… Ты еще разговаривать!» Схватил поп нож и ударил попадью в бок. Упала попадья и не охнула — померла. Испугались гости и побежали из поповского дома. «Вы куда, мужички? Испугались? Да я могу и оживить ее! — кричит поп. — Вот живительная плетка!»
Размахнулся поп и с сердцем три раза ударил попадью плеткой. Не встает попадья. Хлестал, хлестал ее поп — лежит попадья. Понял, что обманул его Иван, и решил поп отомстить. «Пойдем, отец дьякон, и убьем Ивана за обман», — приглашает он дьякона.
Вечером пришли они к Ивану. «Пойдем, Иван, поговорим, куда тебе путь держать», — говорит поп Ивану.
Пошел Иван. Только вышли они за село, к реке, поп с дьяконом сбили Ивана с ног, втолкнули в мешок и завязали. «Ну, обманщик, готовься к смерти. Утопим тебя!» Подтащили к берегу. Дьякон и говорит: «Надо бы камень привязать, а то беды наживешь, если выплывет и выберется». — «Твоя правда, отец дьякон, — согласился поп. — Рук марать тоже не будем, а спихнем его жердью в реку, и все».
Вблизи не было ни камня, ни жерди, поп пошел за жердью, а дьякон за камнем.
А около реки проходила большая дорога. Когда поп с дьяконом скрылись, показалась тройка, на которой ехал архиерей. Увидел он мешок и подумал, что рыбак сидит. «Попрошу свежей рыбки на ужин у рыбака», — и приказал остановить лошадей. Слез он с повозки и видит: лежит мешок, а в нем кто-то шевелится. «Кто в мешке?»— спрашивает архиерей. «Я, великий грешник, ожидающий искупления, — отвечает Иван. — Мне во сне было указание, что в этот день может всякий попасть в рай. Попросил добрых людей завязать в мешок и теперь жду прихода двух ангелов, которые столкнут мешок в реку, чтобы оттуда направить в рай».
Задумался архиерей: «Сколько лет молюсь, а уверенности нет, что попаду в царство небесное. Стар я, попрошу-ка сего грешника уступить мне место в мешке и отправлюсь вместо него в рай. Такого случая ждать — не дождаться. Отдам все, а уговорю». Говорит: «Грешный человек, молод ты, и торопиться тебе нечего, успеешь в рай всегда. Уступи мне место в мешке, тройку тебе отдам…» — «Нет, лучше и не проси!.. Разве можно на тройку лошадей променять райскую жизнь?» — отвечает из мешка Иван. «Дам тебе еще триста рублей», — говорит архиерей. Иван согласился. «Ладно, — говорит, — помучаюсь на земле еще один год. Развяжите меня».
Развязал мешок архиерей, отсчитал деньги и передал Ивану. «Ну, отец, полезай в мешок, да не забудь и меня помянуть там, — сказал Иван и завязал мешок. — Сидеть надо тихо, — приказывает он архиерею. — Придут два ангела и столкнут тебя в реку».
Сел Иван на тройку и уехал.
Пришли поп с дьяконом, привязали камень и столкнули мешок в реку.
Утром поп с дьяконом пошли в церковь и очень удивились, когда встретили Ивана на тройке хороших лошадей. «Спасибо вам, отцы духовные, за лошадей. Хороши ведь?» — кричит Иван. «Скажи, где ты лошадей взял?» — спрашивают поп и дьякон. «В реке. Там их сколько угодно, только выбирай, не плошай!» — «Всем их там дают?» — «Всем». — «А ты не укажешь нам место?» — «Пожалуй, за деньги и укажу. По двести рублей с каждого заплатите?» — «Согласны мы. Когда поведешь нас?» — «В полночь приходите к речке да захватите мешки и деньги», — говорит Иван.
Как только смерклось, пошел Иван к реке. Смотрит, а поп с дьяконом уже дожидаются. «Ну, Иван, получай деньги да только делай скорее», — говорит поп. Пересчитал Иван деньги: «Залезайте в мешки».
Влезли они в мешки, завязал их Иван. Привязал по камню к мешкам, толкнул мешок с дьяконом в реку: вода забулькала. Услышал бульканье поп и спрашивает: «Что это такое?» — «Это лошадей выбирает отец дьякон, да все бурых». — «Так чего же ты ждешь? Толкай и меня скорее, а то он жадный, пожалуй, самых лучших себе и захватит!»
Иван столкнул и попа. Послушал да и побрел домой.
Стал с тех пор жить, поживать да добра наживать.
Жил Иван-дурак. Он построил высокую гору, затащил сани на нее, сел и катится. Идут поп, дьякон и псаломщик, увидели. «Это что у тебя за сани за такие? Сами катятся! Продай нам их». Иван-дурак говорит: «Купите». — «Что будет стоить?» — «Сто рублей!»
Они срядились за сто рублей, он отдал им сани. Первым взял их себе поп. Повез в лес, нарубил дров, сложил их на сани и сам сел. А сани не бегут! Он и палкой толкался, и на себе тащил, разозлился, сбросил дрова и привез сани домой.
Приходит дьякон: «Ну как, батюшка, привез дров?» — «Привез». — «Теперь я поеду». И увез их в лес, дров нарубил, сложил и сам сел, а сани не бегут. Он и палкой упирался, и сам тащил, потом осердился, дрова сбросил и потащил сани домой.
Приходит к нему псаломщик. «Ну как, дьякон, привез дров?» Дьякон говорит: «Привез». — «Ну, теперь я поеду!» И увез в лес их, нарубил дров, сложил на сани и сам сел. Сани не бегут, он палкой толкался, толкался и на себе тащил, разозлился, дрова сбросил и сани домой привез.
Прибежал к попу, а у него дьякон сидит. Он им рассказал, что сани не бегут, они говорят: «Давайте убьем Ивана-дурака!»
Пошли убивать втроем.
А Иван-дурак поставил на лед чугунок с кипящей водой — он на льду и кипит, а сам вокруг чугунка скачет и наговаривает: «Горе скачет, горе пляшет, горе песенки поет!» Попы идут, увидели чугунок и спрашивают: «Что это у тебя за чугунок?» — «Волшебный». — «Продай нам!» — «Купите». — «Что стоить будет?» — «Двести рублей!» Они и купили чугунок за двести рублей.
Первым взял себе чугунок поп — суп варить. Поставил он суп в чугунке на лед, суп замерз. Он скакал, скакал вокруг, наговаривал, наговаривал и сам замерз. Стал чугунок этот выдалбливать. Выдолбил. Бежит дьякон: «Ну как, батюшка, сварил суп?» — «Сварил». — «Теперь, — говорит дьякон, — я потащу варить!»
Дома дьякон поставил на лед чугунок суп варить, а суп замерз. Скакал, скакал дьякон вокруг — не помогает. И сам замерз. Выдолбил чугунок, прибегает псаломщик: «Ну как, дьякон, сварил суп?» — «Сварил». — «Ну, теперь я буду варить!»
Стал дома суп варить, и то же самое: суп замерз. Он выдолбил чугунок, пошел к дьякону: «Что, дьякон! Я суп не сварил, замерз!» Дьякон говорит: «Я тоже нс сварил! Пойдем к батюшке».
Пошли они к батюшке. «Батюшка, мы суп не сварили!» Батюшка и говорит: «Давайте Ивана- дурака убьем!»
Идут они убивать Ивана-дурака. А Иван-дурак в горшок денег наклал, колотушечку взял, над столом горшок держит, бьет по нему колотушкой, а из горшка деньги сыплются. Увидали попы горшок: «Что, Иван-дурак, у тебя за горшок?» — «Да вот такой, — говорит, — горшок: сколько надо денег, столько и набьешь». — «Продай нам его!» — «Купите». — «А что же будет стоить?» — «Триста рублей».
Попы горшок купили. Священник говорит: «Я его первым возьму». Взял поп себе, пришел домой и давай его над столом колотушкой бить, а деньги не сыпятся. Бил, бил, прибегает дьякон; он горшок спрятал. Дьякон спрашивает: «Ну как, набил, батюшка, денег?» Батюшка говорит: «Набил». — «Ну, теперь я пойду набью».
Притащил домой дьякон горшок и давай его над столом колотушкой бить. Бил, бил — деньги не сыпятся! Взял горшок, спрятал. Прибегает псаломщик: «Ну как, дьякон, набил денег?» — «Набил». — «Ну, я теперь набью!»
Прибежал домой с горшком, стал бить его над столом. Бил, бил и разбил вдребезги. Побежал к дьякону. «Я горшок, — говорит, — разбил, — а денег не набил!» — «И я тоже!»
Побежали они к батюшке. «Батюшка, — говорят, — мы денег не набили и горшок разбили!» Батюшка говорит: «И я тоже не набил. Пойдемте Ивана-дурака убьем!»
Пошли они убивать Ивана-дурака. А он опять ухитрился. Повесил бич на гвоздь, в свиной пузырь свиной крови нацедил и запихал жене под пазуху. Попы заходят в избу, Иван их увидел, схватил нож и ткнул жену в этот пузырь. Кровь побежала, жена упала, попы глядят на нее. «Это ты ее зарезал, Иван-дурак?» — «Я зарезал! Не слушалась меня». Снимает он бич с гвоздя, стегнул ее раз-другой, она вскочила, убежала. Попы дивуются: «Что это у тебя за бич такой? Жену зарезал, бичом жгнул, она побежала!» — «А это, — говорит, — такой бич оживительный». — «А что же он будет стоить?» — «Четыреста рублей». — «Продай нам его, Иван-дурак!» Иван-дурак говорит: «Купите». Они купили этот бич за четыреста рублей, поп говорит: «Я возьму первым — проберу свою жену».
Приходит батюшка домой, стал ругать жену, а потом взял нож и зарезал ее. Она не встает, он и давай ее бичом бить. Бил, бил — она не встает. Он испугался, потащил в подполье ее.
Прибегает дьякон. «Ну как, батюшка, пробрал свою жену?» — «Пробрал», — говорит. «Ну-ка теперь я пойду проберу свою!»
Взял дьякон бич, пришел домой и давай жену ругать. Ругал, ругал, ткнул ножиком, она упала, не встает. Берет бич и давай стегать ее, а она все равно не встает. Он испугался, потащил в подполье ее.
Бежит псаломщик. «Ну как, дьякон, пробрал свою жену?» — «Пробрал», — говорит дьякон. «Ну, теперь я пойду проберу свою!»
Взял бич, пришел домой и стал жену ругать. Ругал, ругал, ткнул ножиком, она упала и не встает. Он берет бич да давай стегать ее, а она все равно не встает. Испугался он, прибежал к дьякону. «Я, — говорит, — дьякон, свою бабу зарезал!» Дьякон говорит: «И я убил, зарезал! Пойдем к батюшке, скажем».
Пришли к батюшке, сказывают: «Мы жен зарезали своих!» Батюшка говорит: «Я тоже зарезал. Теперь, — говорит, — что будем делать? Теперь, — говорит, — так и так: пойдем Ивана-дурака убьем, никак живым не оставим!»
Приходят к Ивану-дураку, схватили его, посадили в куль и понесли в церковь. Поставили куль на паперти, сами обедню служат. В это время приехал купец-старик, очень богатый. Идет он в церковь мимо куля, а Иван-дурак говорит: «Вот как бывает! В рай не хочу, а меня насильно отправляют!» Старик услышал это и говорит: «Если не хочешь, давай я вместо тебя в куль залезу. Мне скоро помирать, а я в рай хочу». — «Пятьсот рублей дашь, соглашусь!» Развязал купец куль, выпустил Ивана-дурака, дал ему пятьсот рублей да еще тройку лошадей в придачу. Иван помог ему забраться в куль, завязал, сам сел на тройку и укатил.
Попы отслужили обедню, схватили куль и потащили к реке. Притащили к проруби, бросили в воду, он только забулькал. Возвращаются, подходят к церкви, а Иван-дурак мимо едет. «Стой, стой, Иван-дурак! Мы, — говорят, — тебя утопили, а ты откуда едешь?» Иван-дурак отвечает: «У вас волос долог, ум короток! Вы думали меня утопить, бросили в прорубь, а в проруби сколько хочешь коней! Я вот там поймал себе тройку, запряг и поехал». Поп говорит дьякону и псаломщику: «Давай и мы побежим, в прорубь прыгнем!»
Попы прибежали к проруби, и священник первым в прорубь упал. А дьякон стоит у проруби и говорит: «Ну, скорей, батюшка, выходи из проруби!» Поп не отгаркивается. Они и говорят: «Он там самолучших коней выбирает!» Дьякон: «Я пойду к нему сейчас, а то он выберет коней самолучших!»
И упал в прорубь. Псаломщик стоит. Ждал, ждал и говорит: «Ну что же вы так долго! Самолучших коней выбираете одни!» И тоже в прорубь упал…
Так потонули все.
А Иван-дурак живет, поживает, добро наживает.
В одном селенье жил старичок Осип. Жил он со старушкой вдвоем. И были у них две коровушки и лошадка, амбаришко, овинишко и все такое. Однажды старуха говорит: «Мы живем, слава богу, хорошо, а хорошо бы переехать когда-нибудь на пустошку — одним пожить». Старик в ответ: «Не худо, старуха, пожить одним! Пожалуй, можно бы. А вот ужо, старуха, сход будет, сберутся соседи, я поговорю об этом».
Как сход сельский собрался, пришел старичок Осип: «Здравствуйте, — говорит, — соседи!» — «Здравствуй, Осип!» — «Вот есть небольшая пустошь. Для одного будет. Отдайте!»
Судили-рядили, ему сказали: «Ну, с богом, только земли нигде не бери, знай эту пустошь одну».
Старичок Осип преспокойно стал собираться на новое житье: потихоньку, помаленьку перевез избушку, перевез овинчик, амбарчик. И стали они жить-поживать, да добра наживать, да земельку разделывать, распахивать, да сенокос чистить.
Распахали земельку, посеяли овес, и уродился овес очень хороший. Намолотили овсеца, так что целый амбар. И на другой год рожь уродилась, а на третий — пшеница. И стало у них три амбара хлеба!
В одно прекрасное время легли спать старик со старушкою. Старуха ему говорит: «Теперь мы, слава богу, живем хорошо, у нас всего вдоволь, благодать господня. Как бы нам денег, так жизнь прекрасная была, премилая!» А старичок Осип: «Вот, баба, дура деревенская, из хлеба полдела деньги сделать!» — «Да как, батько, сделаешь деньги?» — «Да как сделаешь?! Взять его возик или два да свезти на ярмарку, вот и деньги!» — «Ну так ладно!» — «Ну, коли, старуха, денег захотела, иди в амбар и нагребай воз ржи, пудов тридцать!»
Старуха, не будь глупа, зашла в амбар и нагребла ржи десять мешков. Нагребла, приходит домой: «Ну, батько, я нагребла!» — «Нагребла, так ладно».
Старик наутро наклал воз и поехал на ярмарку. Приехал, стал на краешек. Стоит, и у него хлеба никто не покупает. Так до вечера простоял. «Ну, делать нечего! Не сходить ли в трактир, не возьмут ли хлеба там?»
Пришел он в трактир, видит буфетчика. «Что, буфетчик, хлеба тебе надо или нет?» А буфетчик ему в ответ: «Как хлеба не надо? Да денег нет, все деньги в расходе!» — «Ну, да что денег нет, я и вином запью!»
Буфетчик тут же послал своего полового, приказал, чтобы хлеб взвесили. Взвесили хлеб — тридцать пудов. Пришел старичок в трактир, сел на стул, снял свой деревенский балахон серый, отороченный сукном, снял и шляпу, скатанную из домашней шерсти. Вот его буфетчик и спрашивает: «Что, дедушка Осип, много ли тебе вина надо?» — «Да вина мне одну четверть — да и будет».
Принесли старику четверть водки на стол, подали ему стаканчик чайный, он сидит да попивает. Всю четверть выпил. А против этой комнаты была другая, дверь в дверь. И в ней сидел поп, чай пил, да все видел: «Смотри, — думает, — какой старик: старый-престарый — да четверть водки выпил!»
А старик подзывает к себе буфетчика: «Буфетчик, подходи, буду рассчитываться с тобой». Буфетчик подходит к столу. Он надевает шляпу, снимает ее с головы и трясет, о стол колотит: «Ну, буфетчик, плачено?» Буфетчик ему: «Плачено, плачено!» А поп: «Что за черт! Я чаю попью, и то пятачок берут, а он четверть выпил — ничего не платит!» Старичок и говорит: «Ладно, ехать пора домой!» Буфетчик приказал половым: «Подите старику лошадь направьте. Честь честью!»
Старику лошадку направили, сел он и поехал домой. Подъезжает к дому да песенки напевает. Услыхала его старушка, отпирает ворота: «Ой, слава богу! Видно, с деньгами старик приехал, да водочкой еще угостили». — «Да, матка, угостили». — «Ну, старик, а деньги домой привез или нет?» — «Нет, матка, не привез». — «А кому хлеб- то продал?» — «Да буфетчику!» — «Ну да ладно, не пропадет за буфетчиком: деньги когда угодно получим».
Живут недельку, живут другую. Старик говорит: «А, матка, у нас хлеба много, может, еще воз свезти продать?» — «Ладно, схожу в амбар, нагребу».
Пошла, нагребла опять десять мешков овса. Старик уклал возок, лошадку запряг и поехал. Приехал на базар, стал на край. Постоял, постоял — никто хлеба не покупает, никто не берет. «Эх, черт побрал! Чем стоять, свезу опять буфетчику — он возьмет!»
И опять старичок лошадку заворотил и повез хлеб в трактир. Приходит буфетчик. «Что, буфетчик, хлеба надо?» А буфетчик ему: «Как хлеба не надо? Да деньги-то все в расходе!» — «Ну, не разговаривай, я вином запью!»
Буфетчик приказал слугам взвесить хлеб. Взвесили хлебец, старичок пришел в трактир. Спрашивает его буфетчик: «Ну что, дедушка, много ли тебе вина надо?» Старичок Осип: «Да мне вина теперь — две четверти».
Принесли старику вина — две четверти, поставили на стол. Он сел, снял с себя балахон домашний, шляпу катаную и потихонечку, помаленечку выпил все. А в другой комнате сидел да водочку пил поп.
Вот старичок Осип выпил винцо и говорит: «Ну, буфетчик, подходи, рассчитываться буду!» Надел шляпу, потом снял и колотит ею об стол: «Плачено?» — говорит. Буфетчик: «Ладно, ладно, дедушка Осип, плачено, поезжай с богом!»
А поп сидит и думает: «Вот я бутылочку выпью и деньги нужно отдать, а со старика не берут!»
А старик одевается и отправляется домой. Приезжает, песенки поет. Старуха выбегает, радостно старика встречает: «Что, старик, привез деньги?» — «Нет, матка, не привез, у буфетчика все деньги в расходе!» А она ему в ответ: «Ну ладно, за буфетчиком деньги не пропадут». Старик ей говорит: «Да вот на такое-то число посулил, деньги отдаст!»
И опять дома живут недельку и другую. Снова старик старухе говорит: «Что, старуха, давай хлеба продадим еще?» — «Ладно, старик, давай продадим».
Пошла старуха в амбар и нагребла десять мешков ржи. Старик воз наклал, лошадку запряг и поехал на ярмарку. Приехал, постоял-постоял, хлеб никто не покупает, никто не берет. «А, черт! Место знаю, пойду свезу буфетчику: денег нет — вином запью!»
Приехал к буфетчику и говорит: «Что, хлеба надо?» А буфетчик ему в ответ: «Нам, дедушка Осип, хлеба-то надо, да деньги-то все в расходе!» — «Ну, да ладно, я вином запью!»
Буфетчик приказал прислуге свешать хлеб.
Как взвесили, старик приходит в трактир и говорит: «Давайте вина теперь три четверти. Две себе, одну старухе за утруждение!»
Преспокойно снял домашний балахон да шляпу, сидит, винцо пьет да песенки поет. А против его комнаты сидит поп, да бутылочку водочки пьет, да удивляется: «Что за черт! Вино пьет, а денег не платит!»
Выпил старик две четверти: «Ну, буфетчик, подходи. Пора домой ехать, буду с тобой рассчитываться!»
Буфетчик подходит к столу. Старичок Осип надевает шляпу, снимает ее и колотит о стол: «Ну, плачено, буфетчик?» А буфетчик: «Ладно, ладно, дедушка Осип, поезжай с богом!»
И приказал дедушке лошадку выправить на дорогу. Дедушка в сани сел да песенки запел. Приезжает к дому, старушка выбегает, старика встречает: «Ну что, старик, привез ли деньги?» А он: «Нет, старуха, буфетчик посулил на такое- то число деньги».
Выпрягли они лошадку. Старушка самоварчик поставила, и сели чай пить. Старик говорит старухе: «Поди, старуха, в санях четверть водки стоит!»
Старушка сходила, четверть водки принесла. И начали они водочку распивать и песенки попевать. Песенок попели и преспокойно уклались спать.
И вот однажды собрались попы на собрание и стали разговаривать. Один говорит: «Ох, у меня лошадь хороша!» А другой: «Что ты лошадь! У меня попадья хороша. Вот есть чем похвастать!» А третий поп говорит: «Это что за рассказы! Я вот штучку знаю — так знаю. Однажды поехал в город, зашел в трактир, приказал чаю на одного. Подали мне чай — и сижу я чаек попиваю. А против комнаты сидел старик да вино пил, четверть. Выпил все, вдруг кликнул буфетчика и говорит: „Подходи, буфетчик, буду рассчитываться“. А я на него все смотрел. Буфетчик подошел. Вдруг он снимает шляпу и колотит о стол: „Ну, буфетчик, плачено?“».
Другой поп говорит: «Да что ты! Да и я это видел!» И третий поп: «Да что вы бахвалитесь! И я это видел!» Тогда один поп говорит: «Вот кабы эту шляпу нам, попам, так мы бы попили!»
А были они родственниками: тесть с двумя зятьями. Сговорились они между собой: «Давайте поедем и купим эту шляпу у Оськи-старика!»
Сговорились, запрягли лошадь и поехали. Подъехали к деревне, спрашивают дорогу: «Где-то есть здесь старичок — зовут Осипом».
Им в деревне рассказали дорогу. Едут они к стариковой пустоши, а Осип сам из лесу, везет воз дров. Увидал старик попов: «Здравствуйте, батюшки!»— говорит. «Дедушка Осип, мы к тебе едем, к вашей милости». — «А зачем вы едете?» — «Да вот нам сказали, что у тебя шляпа есть, вот мы едем ее купить». — «Да что вы, батюшки, продам ли я шляпу? Она меня и поит, и кормит!» — «Да, дедушка, мы тебе денег за шляпу много дадим». — «Много ли, батюшки, денег дадите?» — «А сколько?» — «Да ниже пятисот не отдам. Да и то при условии, как старуха согласится. А отдаст ли?»
Поехали со стариком к дому. Приезжают. Старуха выбегает: «Ах, здравствуйте, батюшки!» — «Здравствуй, бабушка, здравствуй». — «Ой, я сейчас самоварчик, батюшки, поставлю, да вас чайком угощу!» А они ей в ответ: «Ой, бабка, мы не для чая приехали, а дело делать». — «А зачем, батюшки?» — «Да вот у дедка шляпу покупать приехали. Мы у него шляпу сторговали». — «А за сколько вы, батюшки, шляпу сторговали?» — «Да за пятьсот рублей». — «Что вы, батюшки! Дедко-то вам шляпу продал, а я не продам». — «А что, бабушка, почему не продашь? Ведь денег много — пятьсот рублей!» — «Что вы, батюшки, нас шляпа и поит, и кормит».
Уговорили старуху: «Делать нечего! Только вам я ниже пятисот пятидесяти рублей не отдам!» Попы друг на дружку поглядели: «Ну да уж, — говорят, — пятьсот рублей дали, а пятьдесят рублей не убьет нас, отдадим. На троих чего стоит!»
Отдали пятьсот пятьдесят рублей денег за шляпу, тесть и говорит зятьям: «Ну, вы как хотите, любо не любо, а я вам шляпы не отдам. Попробую сам, каково шляпа работает!»
Как приехали домой, нарядился в шляпу деревенскую Осипа и поехал в город. Приехал, зашел в гостиницу, что почище, занял два номера, привел гостей и приказал принести разных вин и кушанья. Гости попировали, оделись и отправились по домам, а поп остался один, надо рассчитываться с буфетчиком. «Ну, буфетчик, подходи, буду рассчитываться».
Снимает шляпу с головы и колотит о стол: «Ну, буфетчик, плачено?» Буфетчик и говорит: «Что ты, батюшка, меня морочишь! Деньги отдай — пятьдесят рублей!» — «Ах, извините, буфетчик, наверное, не тем концом колонул!» И другим концом о стол: «Ну, буфетчик, плачено?» — «Да что, батюшка, где плачено? Деньги отдай!»
Делать нечего! Как поп ни упирался, а отдал денег пятьдесят рублей. «Ах, черт побери! Наказала меня шляпа на пятьдесят рублей! Ну ладно, и зятьям не скажу. Они побогаче, пускай тоже изъян примут!»
Домой приехал, помалкивает. Приезжает к нему старший зять: «Ну что, тесть, какова шляпа?» — «Ну, шляпа хороша! Хоть на сто рублей бери, а заплатит!»
И поехал старший зять в город. Приехал в город, выбрал почище гостиницу, взял себе две комнаты и собрал гостей вдвое больше, чем тесть. Гости пришли, он стал их угощать. Приказал носить буфетчику разные водки, и кушанья, и всего. Гости погостили честь честью, поблагодарили за хлеб за соль и отправились домой. Попу надо рассчитываться с буфетчиком. «Ну, буфетчик, подходи к столу, рассчитываться буду с тобой!» Буфетчик подошел к столу. Поп снял с головы шляпу и колотит ею о стол: «Плачено?» — говорит. Буфетчик и глаза выпучил: «Да что ты? Меня морочишь, что ли? Отдай деньги — сто рублей! Вот и другой поп такой же дурак! Что вы морочите!» Поп: «Ах, извините, не тем концом колонул!» Колонул. «Плачено?» — говорит. Буфетчик: «Да что ты? Как плачено?» — «Ах, извините!» И еще раз колонул. Буфетчик ему: «Да что ты, батюшка? Плати, не то полицию позову. Грехом отдашь!..»
Попу делать нечего: и хоть сто рублей не пеша ходят, а пришлось отдавать. «Ну, ладно, — думает, — я свояку не скажу: у него приход хороший, он побогаче меня!»
Приезжает домой, а свояк уже ждет и спрашивает: «Ну что, каково шляпа работает?» А он ему в ответ: «Да шляпа хоть на сто рублей бери, а заплатит!»
Зять у зятя взял шляпу и поехал в город. Приезжает в гостиницу, просит номер. Созвал гостей втрое больше, чем свояк. Как гости пришли, приказал поп буфетчику носить разных вин и кушаний. Гости попировали, погостили, и отправились по домам. Надо рассчитываться. Вот поп шляпу надевает и буфетчика призывает: «Подходи, рассчитываться буду!» Поп шляпу с головы снимает, колотит о стол: «Буфетчик, плачено?» А буфетчик глядел-глядел: «Да что это! Третий поп, и такой дурак! И все с этой шляпой!»
Буфетчик разгорячился, попа сгреб за волосы и давай рвать. Поп закричал: «Ладно, черт побери! Отдам деньги, только оставь!»
Вынул кошелек из кармана, отдал полтораста рублей и поехал домой.
На другой день собрались попы вместе: тесть и два зятя. Как водочки выпили, стали разговаривать, один поп и говорит: «Поедем убьем Оську-старика!»
А в это время ходил под окнами зимогор, он эти разговоры услышал и отправился к старику. Разыскал его и говорит: «Дедко Осип! Тебя хотят попы убить!»
Старик зимогора чайком напоил и в дорогу чай дал, и сахару, и краюшку хлеба: «Ну, спасибо, что сказал! Вот, старуха, приедут, нас убьют. А заступиться некому!»
И придумал: «Вот что, старуха! Я сделаю крест, а ты наряди меня покойником, я лягу в передний угол; ты меня саваном закрой, а сама ворота запри, ходи по сараю и причитай».
Через некоторое время слышит, едут; приехали попы, стучат в ворота, а старуха ходит по сараю да причитает. Сломали попы ворота. Старуха: «Ой, да куда вы, батюшки, приехали! Как старик у меня помер! Надо снаряжать да класть в гроб! Вот хожу веточки сбираю, чтоб в гроб покласти!»
Попы в избу вошли, а старуха — та все ходит по сараю, и причитает, и в избу не заходит. Один поп и говорит: «Вот я его за пятьсот рублей мертвого крестом колону!» Как колонул крестом, а тот руку и откинул. Другой поп: «Ну, ты неладно колотишь. Дай-ка я хорошенько!» Взял крест в руки и ударил. Дедко ногу откинул. А третий поп говорит: «Ну, вы неладно колотите, дайте-ка я колону, так он вскочит!»
Взял крест да как его ударил! Старик с лавки, попу в ноги бух: «Ой, батюшка, спасибо тебе, спасибо! Оживил меня, а не то старухе беда бы без меня жить было!»
Попы испугались, за ворота бросились. Еле уехали.
Вдруг по всей России-империи пошел слух: в таком-то городе такой-то помер генерал. Жена генерала дала знать по всей России: если кто смог бы воскресить ее мужа, того бы она наградила несметной суммой. Попы собрались и стали между собой толковать. Один поп и говорит: «Мы старика Осипа воскресили крестом! Пойдем купим у старика этот крест!»
Запрягли попы лошадь и поехали к старику. Приехали, стали уговаривать: «Дедушка! Мы к твоей милости приехали!» — «А зачем, батюшки, приехали?» — «А вот приехали, крест у тебя хотим купить». — «Что вы, батюшка, продам ли я крест? Он меня и поит, и кормит. Я, глядишь, кого да и воскрешу!» — «Ну так что, дедушка, продашь крест?» — «Да ведь как, батюшки, продать- то! Сколько дадите мне?» — «А сколько, дедушка, возьмешь?» — «Да ведь как, батюшки? Как вам любо не любо, а я ниже пятисот креста этого не отдам!»
Попы друг на дружку посмотрели и пятьсот рублей денег отдали за крест. Сели и отправились в город, где генерал помер. Приехали, приходят в дом, их спрашивают: «Вы оживлять пришли?» — «Точно так, мы оживлять пришли!»
Их пустили в комнату, где генерал лежал, они заперлись и говорят: «Давай крестом!»
Один взял крест и как шмякнет генерала! Покойник не встает. Другой говорит: «Ты неладно, колотишь, дай я колону!» Как колонул, так чуть со стола генерала не уронил, а он все не встает. Тогда третий поп говорит: «Дай-ка я свистну, он у меня вскочит!» Да так его ударил, что череп отшиб.
Напугались попы, склонились над столом. Захватят — беда, никуда но уйдешь! Оживить не оживили, а надругаться — надругались. Стали толковать. Один и говорит: «Вот что, давай сделаем условие, чтоб никто три часа к нему не подходил».
Так и сделали: вышли на кухню, сейчас же к генеральше: «Вы только через три часа идите к генералу, а пока не ходите!»
А сами лошадей наняли и тягу из города!
Старичок же Осип на их деньги кабачок открыл и преспокойно водочкой поторговывал. Едут попики. Едут и увидали, что вывеска старика Осипа на кабачке: «Ух, здесь Оська торгует вином! Ишь, на наши деньги как хапает!» — «Он за наши деньги хапает, пойдем убьем его!» — «А как мы его убьем? Поедем мимо!» — «Нет, нельзя, надо убить его!»
Слезли с тарантаса, ямщик завернул коней и уехал. А раньше кабаки ставнями закрывались. Старичок все ставни закрыл, попасть к нему нельзя. Вот один поп говорит: «Я попаду!»
Сейчас же перелез через забор — и к окошку. Взял полено, разбил окно и полез, а старичок, но будь глуп, взял топор и бац его по голове. Ну, этому попу больше делать нечего. Взял его старик за волосы, затащил в кабак и бросил за бочку-сороковку.
А на улице два попа стоят, между собой толкуют: «Что же так долго он старичонку убивает?!» — «Поди-ка, — посылает один другого, — вдвоем сподручнее — скорее убьете!»
Другой поп полез через забор. Подходит к окну, таким же образом влезает, как и первый. Старичок и его ударил обухом, тот свернулся. Взял его за волосы, затащил в окно, за бочку бросил.
Третий поп стоит, ждет-дожидается. Сам себе и говорит: «Что за черт! Неужели двое убить не могут? Наверное, помирились, вино пьют. Надо идти и мне!»
Полез через забор, к окну подошел, и таким же способом — по лбу обухом — старик и его убил. Вытащил попа за волосы и повалил в передний угол на лавку. Так и лежит.
А у Осипа был человек, звали его Василием. День ходит куски собирает, а к ночи в кабачок к Осипу. Пришел Василий ночевать, Осип и говорит: «Ой, ты, Василий, Василий! Чего поздно пришел? Какой-то был: не знаю — поп, не знаю — монах, вино пил и меня чуть не убил. Вон на лавке лежит!» А Василий: «Дедко Осип, давай его утоплю!»
Взвалил попа на плечо и понес на озеро. Дошел до озера, бац в прорубь его, утопил и смотрит — не покажется ли. Посидел, стало холодновато, отправился к старику Осипу. А старик Осип, не будь глуп, повалил другого попа на ту же лавку. Васька приходит, отворяет двери и спрашивает: «Что, дедко Осип, поп пришел или нет?» Осип говорит: «Пришел, еще сердитее стал!» — «Да ты что? Я его топил да в прорубь смотрел, не выйдет ли! Ну ладно, давай я его еще раз потоплю!»
Взял попа на плечо, донес его до озера и таким же манером в прорубь бац — только пузырьки; глядит — не выйдет ли оттуда поп. Ждал- пождал, посмотрел на все стороны — не видать попа и преспокойно пошел к старику Осипу в кабачок. Приходит и спрашивает: «Что же, дедко Осип, пришел поп?» А Осип ему в ответ: «Да что, Василий! Пришел еще сердитее, меня почти прибил и вина две четверти выпил!» — «Ах, какой черт! Ну давай, я его снесу — больше не придет!»
Взял попа на плечо — и к озеру. Принес, бац его в прорубь — только пузырьки пошли! Стоит кверху ногами березой. Ждал-пождал Василий, а попа все нет, не выходит из озера: значит, утопил! И отправился к старику Осипу.
А дело было под воскресенье. Церковка была у озера; как стало светать, сторож позвонил, а попу надо заутреню служить. Оделся он и идет бережком, а Василий увидал попа да за ним: «Ах ты, черт косматый! Я тебя три раза топил, а ты все-таки вышел!»
Поп испугался: «Что ты? Что ты? За что меня так?» Василий: «Ах! За что ты у Осипа-старика вино все выпил и его чуть не убил?! Я тебя утоплю!»
Каким богам ни молился поп, схватил Василий его за волосы и понес в прорубь. Донес до проруби, взял за ноги: «Кайся!» — и бац в прорубь — только пузырьки пошли. Утопил, посидел, пождал и отправился опять к старику Осипу в кабачок. Пришел и спрашивает: «Ну что, дедко Осип, не приходил поп?» — «Нет, батюшка, не приходил!» — «Ну, значит, я его утопил!»
А сторож позвонил, попа нет: «Что за черт? Пойду к попу схожу». Пришел и спрашивает: «Где, матушка, батюшка?» — «Да батюшка ушел в церковь». — «Да как же, матушка, ушел в церковь? Я бы увидел!» — «Да, наверное, в церковь пришел уже!»
Сторож вернулся в церковь, посмотрел — в церкви нет. Стали попа искать, а найти не могут.
Тем и кончилось.
Я там тоже был, сказки сказывал. Кто слушал — тот скушал, а кто сказал — тот слизал.
Был я чеботарем, а никто не дает сапоги шить. Иду одним селом, зашел к попу на кухню: «Нет ли, батюшка, работы у вас?» — «Хорошо ли работаете? Можно ли будет надеяться? Сшей башмаки… Да дорого ли возьмете с меня?» — «Какое дорого! Что придерну дратвой к башмаку, то только и мое, а то и даром сошью!»
Он побежал к матушке[29]. «Матушка, убирайте все из комнаты, убирайте чисто, так ничего не придернет, даром сошьет башмаки!»
Отвел меня в комнату, стал я кроить и шью. Один башмак сшил, другой начал. И приходят поп, попадья и дочка посмотреть башмачок, как сшил, а я в это время уж другой заканчиваю. Смотрят, хвалят. «Хорошо, — говорит поп, — ты сшил, хорошо!» А я нарочно дратву долгую сделал; как дочка взяла башмачок, наклонилась, я накинул дратву на дочку и придернул ее к башмачку. И кричу: «Батюшка! Смотри, что я придернул!» Поп подошел. «Батюшка, вот я что придернул! Что станем делать-то? Дочка-то моя! Увести прикажете или в зятья возьмете?» — «А пойдешь ли в зятья?» И стал уговаривать. Я согласился.
Назначили свадьбу. Надо на мельницу ехать, рожь молоть на пиво. Навалили два воза, и поехал я на мельницу. Приехал, смолол, назад поехал, тут ось сломалась. Что делать? Надо новую рубить! Побежал в лес дерево на ось искать; вижу березку, замахнулся, хотел рубить, а она человеческим голосом говорит: «Не руби! Приди да составь ось концами и скажи: „Пусть так и будет“, и ось срастется». — «Правду ли говоришь ты?» — «Правду».
Пришел, составил ось концами: «Пусть так и будет!» Ось срослась. Наложил колесо и поехал домой.
Приехал, а у попа уж свадьба прошла. Дочка- то была уже просватана, когда я придергивал ее к башмаку. Что делать? А поп испугался, но думал, что вернусь, думал: «Пару коней возьмет, рожь, да и уедет — бог с ним!»
Угостил меня; я выпил винца и полез на чердак спать. Спал я, спал и пробудился. Пробудился и увидел огонек. «Что такое? Почему светло? Дай-ка погляжу!» А потолок дырявый, смотрю: там молодые. Муж стал попову дочь целовать, я березу-то и вспомнил: «Пусть так и будет!»
Они и слиплись.
Поутру сваха бежит будить молодых. «Эй, вы чего делаете?» Хотела их растащить, я сказал: «Пусть так и будет!» Руки у нее тут и приросли к поповой дочке.
Тысяцкий бежит: «Что, сваха, долго? Сваха, ты что?» Хотел сваху оттащить, я и сказал: «Пусть так и будет!» И прирос тысяцкий к свахе.
Так все приходили, хватались друг за друга и прилипали. Всех приростил!
Доложили попу, что случилось. Он говорит: «Надо за лекарихой сходить!» Пришла лекариха и узнала, кто их испортил, говорит: «Надо его на суд, этого чеботаря!»
И повели на суд меня, а идти надо через реку. Все за руки взялись, лекариха впереди. В реку-то стала спускаться, подол стала забирать выше и выше, подобрала подол под пазухи, я и сказал: «Пусть так и будет!» Стали выходить из реки, вот последний выйдет, а чертенок в реке захотел его удержать. Я увидел, что чертенок схватился за поезжанина, сказал: «Пусть так и будет!» Его и поволокли из реки.
Пришли в суд. Лекариха сказывает (а сама по подпазухи голая!): «Этот мошенник вот нас до чего довел! И меня тоже!» Судья говорит: «Надо ему розги!»
Принесли розги, судья хотел пороть, замахнулся розгой, я и сказал: «Пусть так и будет!» Так и с писарем, и с рассыльным. Некому стало и пороть. Я соскочил с лавки и похаживаю. Судья и говорит: «Хоть меня-то отпусти одного, не станем пороть!» А я и забыл-то у березы спросить, как отпускать! Пошел у березы спрашивать. А ходьбы было тридцать верст. Я два дня проходил; пришел, у березы спрашиваю: «Как, береза, отпускать-то?» — «Вот чудак! Приди да колони, так отлетит».
Пришел в суд. Тут же судья спрашивает: «Как ты отпускать-то будешь?» Я судью хлоп по уху, он отпустил руку. «Вот тебе спасибо!» Потом писаря, рассыльного так же, потом жениха и невесту… Всех перехлыстал!
Ну, жених, невеста и поезжане к попу ушли, а мне некуда деваться: домой ушел.
Когда первые архиереи завелись в Сибири, стали ждать одного проездом в Канском округе — должен был проехать в Иркутск; народу набралось из всех деревень, стоят и ждут.
Вот едет кто-то на тройке в возке, все загалдели: «Едет! Едет!» Подлетает тройка к станции, какой-то господин выскочил, побежал на станцию, а народ поближе к возку. Одна бабочка заглянула в возок, отошла и крестится: «Слава тебе, господи! Сподобил увидеть владыку преосвященного!» Все к ней: «Какой же он?» — «Да ни дать ни взять, как собака, только уши подоле да глаза поболе!»
А господин-то в возке оставил собаку вислоухую, бабочка ее и видела.
Богатый поп заспорил с бедным попом об одном селе. И принуждены они были жаловаться преосвященному. Вызвал их к себе архиерей. Те приезжают, а он в это время в соборе. Они подходят к нему, он говорит: «Из попов, а дураки! Нашли о чем спорить!» Спрашивает у богатого: «Какой час?» Тот вытаскивает часы из кармана. Архиерей говорит: «Двадцать лет ты учен, а оказываешься дураком!» — «А в чем дело?» — «Должен был посмотреть на сегодняшнее число и спросить, что нужно петь: глас первый или глас восьмой! А ну-ка, ты, — на бедного попа говорит архиерей, — отвечай, голубчик, когда умеешь с богатыми судиться!» — «Говорите, ваше преосвященство!» — «А что сегодня бог делает?» — «А мне сказали, что его дома нет, когда я был у него!» — «А где же он сегодня?» — «Поехал в степь!» — «Зачем?» — «Пеньку скупать!» — «На что ж ему пенька?» — «А кнут вить!» — «На что?» — «А вас, долгогривых дураков, бить, зачем небыли спрашивать!» — «Молодец! — сказал архиерей. — Село остается за тобой!»
И сейчас он служит в селе, живет богато.
Жил-был мастер — восковые фигуры лепил. Приехал к нему владыка и удивляется: «Как ты их работаешь?» — «Я могу всякие сработать!» Владыка и говорит: «Сработай мне двенадцать человек: священника, дьякона, псаломщика, а остальных — певчих». И дал задатку пятьсот целковых. Мастер сработал девять фигур, а на остальное денег не хватает.
Вот пошла его жена в церковь, а когда возвращалась, священник догоняет: «Что ты — госпожа или из простонародья?» — «Я — такая-то, мастера жена». — «Нельзя ли с вами познакомиться?» — «Приходите в двенадцать часов ночи!»
Идет, дьякон догоняет, и то же: «Какого сословия?.. Как ты живешь с ним?» — «Он распутного поведения у меня, пьяница». — «Нельзя ли с вами познакомиться?» — «Приходите после полуночи».
Псаломщик догнал: «Нельзя ли к вам пожаловать в гости?» — «Приходите часа в три после полуночи».
Приходит она домой и говорит мужу: «Вот я нашла еще три фигуры!» И рассказала ему обо всем. Они договорились. Он ушел из дома. Приходит в полночь священник под окошко, стучится и мастера жена спрашивает: «Кто такой?» — «Священник». — «Пожалуйте в комнату». Заходит. Выпили по рюмочке. И тут муж в окошко стучит. «Кто такой это?» — «Муж мой!» — «Куда же я теперь?» — «Снимай с себя платье, вставай в середину фигур!» Муж зашел, рассердился на жену: «Почему у тебя в комнате огонь?» — «Что-то я заболела, огонь зажгла». Ушел он.
Является дьякон, стучит. «Кто такой стучится?»— «Дьякон». — «Пожалуйста в комнату». Выпили, угостились. Муж под окошком, стучит. «Кто там?» — «Муж пришел!» — «Куда же я теперь?» — «Снимай с себя платье, вставай к фигурам!»
Псаломщик пришел. Впустила и его в комнату. Точно так же выпили, а муж уж стучит. Псаломщик: «Куда же я теперь?» — «Снимай с себя платье, вставай среди фигур!»
Муж входит с ножом, обыскивает везде; рассердился он на жену: «Почему у тебя опять огонь?» — «У меня зубы болят!» Муж еще больше рассердился: «Иди! Пусть владыка приезжает и принимает у меня работу!»
Жена приходит к владыке, говорит послушнику: «Доложите владыке!» Владыка согласился. Приезжают. Подвел мастер владыку к фигурам, а сам с ножом. Владыка смотрит и удивляется. Подходит к священнику: «Что такое? Что за лицо? Этот же священник служит в кафедральном соборе! Какое сходство!» Увидел дьякона: «Точно дьякон, в кафедральном соборе служит! И этот псаломщик мой, тоже служит в кафедральном соборе!»
Мастер поближе подходит к псаломщику: «Если, ваше преосвященство, что не угодно, то я могу сейчас же разрезать фигуру и другую сделать!» Те испугались и кто куда: священник— в окошко, псаломщик — в другое, дьякон — в дверь. Мастер: «Держите, а то оставшиеся разбегутся!» А владыка: «Боже мой, что такое?»
Забрал владыка оставшиеся девять фигур и заплатил мастеру за всю работу.
В одном монастыре жил архиерей. Он держал у себя келейника, который ухаживал за архиереем, стлал ему постель, варил еду. Келейник был неграмотным.
Однажды келейник запоздал. Приходит он к спальне, стал тянуть дверь, а дверь крепко заперта. Он удивился: «Почему архиерей так рано лег спать?» Он хотел зайти к нему и попросить извинения, но не хотел нарушать сон архиерея и стал прислушиваться. Если только архиерей не храпит, значит, он не спит, а если храпит, то он отошел ко сну. Но вместо храпения он услышал разговор. Говорил архиерей: «Ну, душа, бери юбку, башмаки и отправляйся!»
Келейник испугался, что он нарушает архиерею тайное видение, и поспешил убежать от дверей.
И вот все он думал, как бы спросить у архиерея о разговоре в спальне. Однажды пошли они в баню. Моет он архиерея и думает: «Сейчас удобное время спросить у него о видении души». И завел разговор с архиереем: может ли кто увидеть душу человеческую? «Никому невозможно видеть душу человеческую, — говорит архиерей. — Только кто угодит богу, тот может видеть душу человеческую».
Келейник бросил мыть архиерея и стал перед ним на колени: «Владыка, я не достоин тебя мыть, потому что ты достоин бога: ты можешь увидеть душу человеческую!» Архиерей удивился: «Откуда ты можешь знать, что я могу увидеть душу человеческую?» Келейник ему и говорит: «Владыка, однажды я запоздал и не вовремя пришел стелить постель. Ваша дверь оказалась закрыта, и я не посмел нарушить вашего сна и стал прислушиваться; вы сказали тогда: „Ну, душа, бери юбку, башмаки и отправляйся!“ Вот вы тогда видели душу человеческую».
Архиерей испугался, что его тайна будет раскрыта, и не велел этой тайны никому открывать. «За это я дам тебе большую награду. Чего хочешь, того и дам, проси у меня». А келейник вдруг сказал: «Ничего мне не надо, ни золота, ни серебра. Сколько бы вы мне ни дали, я все равно издержу, а лучше поставьте меня попом и дайте мне приход. Это до смерти будет мне кусок!» Архиерей говорит ему: «Ты ведь неграмотный, как я тебе могу дать сан священника?» А келейник настаивает на своем: «Если поставите меня попом, то это я возьму».
Архиерей думал, думал и решил отправить его туда, где попов не было. Дал ему указ и направил в Туруханск, где народ был совсем неграмотным. А вперед этого попа отправил депешу, что едет поп. Вот туруханский трапезник и сторож стали с нетерпением ждать попа. Наконец-то поп приехал. Приходит к нему трапезник, подходит под благословение и ожидает его приказания. Поп ему приказывает, чтобы утром раньше вставал и звонил в колокол.
Утром рано встает трапезник и звонит в колокол. Народ стал собираться к обедне.
Когда набралось народу полная церковь, поп заходит в алтарь, одевается в поповское облачение, отворяет царские врата, выносит книгу и начинает службу. Люди, увидя священника, начали молиться, кто стоя, а кто на коленях. Священник спрашивает: «Прихожане, не знаете, какая это книга?» Прихожане говорят: «Нет, мы не знаем». Тогда он говорит: «Нечего вам и знать!»
Снял облачение и ушел домой. Прихожане же остались в церкви и толкуют: «Зачем мы сказали, что не знаем эту книгу! Надо было сказать, что знаем». И решили они, что в другой раз скажут, что все знают.
И вот опять священник пришел служить обедню. Оделся, открыл царские врата, вынес книгу и спрашивает: «Прихожане, знаете ли, какая это книга?» Все в один голос ответили: «Знаем!» — «Ну, а если знаете, тогда вам нечего и читать!»
И так всю свою жизнь поп провел в этом приходе.
Были два жулика. Одевались они, как настоящие господа. Один говорит: «Трудно нам жить! Мне семью свою трудно содержать». Второй же говорит: «А я легко проживаю, мы все довольны. Дела у нас хватает — и всего хватает. Вот мне, — говорит, — сейчас объявили мои товарищи, что в Исаакиевский собор поедет архиерей. Давай будто поспорим: ты говори: „шесть пальцев на ноге“, а я — „пять“. И будто бы сто рублей залог у нас».
Взяли они сапоги бумажные, лакированные и идут. Едет владыка. Бросился жулик к коляске: «Преосвященный владыка! Вот я с этим купцом на сто рублей поспорил. Если моя правда будет, то я сто рублей возьму, а если его — он возьмет. Он говорит: — шесть пальцев на ноге, а я — пять». Владыка говорит: «Будет твой выигрыш! У меня пять пальцев на ноге!» — «Разрешите здесь сосчитать при нем!» — «А можно, можно».
Сейчас же жулик снял сапог с ноги архиерея и начал отсчитывать: «Раз, два, три, четыре, пять… Мой выигрыш!» А второй за другую ногу: «А здесь шесть, снимай и этот!» Сняли: «Раз, два, три, четыре, пять… Твой выигрыш», — говорит второй и отдал ему сапог. Тот сейчас же с этими сапогами — марш! — бегом. А владыка — скок с коляски в одних чулках, а погода мокрая, грязная… Второй жулик ему говорит: «Преосвященный владыка! Убежал он — где ж поймаешь! Вижу, что разбойник обманул тебя! Вот тебе лакированные сапоги. Они стоят восемнадцать рублей, а для тебя — двенадцать!» Владыка: «Ах, молодец! Вот хорошо!»
Деньги заплатил, сапоги обул, а погода мокрая… Походил он немного: «Что это, уж подошва отвалилась? Ай-ай-ай!»
А второго жулика и след простыл…
У одной дороги стоял монастырь. Этот монастырь посещало очень много народа. Ни один человек не проезжал мимо. В одно прекрасное время, утром рано, пришлось проезжать мимо монастыря одному крестьянину. Захотел и он зайти помолиться. Да не тут-то было! Монастырские врата были очень крепко заперты. Он давай стучаться в них: подумал, что крепко спят в монастыре. Но так ничего и никого не дождался.
Только стал он прислушиваться не то гимны, не то просто песни пели в монастыре. «Так это что же, оказывается, гулянка?! Оказывается, беспечальный монастырь!» Вынул крестьянин листок и написал: «Беспечальный монастырь». Налепил на самом видном месте и уехал.
Не много прошло времени — проезжал этой дорогой государь. И он тоже захотел помолиться. Да только попалась ему на глаза эта самая бумажка. Что такое? С изумлением читает: «Беспечальный монастырь». «Как же это печали у него нет? У меня печали, когда я правлю государством, по горло, а у них — нет!»
Заходит он в монастырь. Навстречу ему идет отец игумен с крестом. Поцеловал крест государь. «Да что же это, — говорит, — оказывается, у вас беспечальный монастырь!» Игумен несколько струсил: «Что бы значили эти слова государя?!» Государь опять ему повторяет: «У вас, оказывается, беспечальный монастырь?» — «Откуда вы это знаете?» — спрашивает игумен смиренно. «Да вот, пойдемте посмотрим: на улице у вас вывеска — „Беспечальный монастырь“».
Когда игумен увидел это, стал извиняться: «Кто-то устроил такую подлость; мы в монастыре не можем быть беспечальны». А государь сказал, что это не зря, наверное, кто-то знает их беспечальность. «Так вот что, отец игумен, я наложу на вас печаль!» — «А какую же вы хотите наложить печаль на нас?» — «Да вот даю вам недельный срок: задам задачи и чтобы вы мне их разъяснили. И так попечалитесь эту неделю. Первая задача: сколько на небе звезд; вторая задача: небо выше или тот свет дальше; третья задача — оцените меня: что стою я?» И уехал.
Игумен приносит эту печаль всем монахам: «Вот что, братья, государь заехал помолиться, вместо моленья оставил нам печаль». Монахи все в недоумении: «Что такое отец игумен говорит непонятно?» — «Да вот что, братья, кто-то надсмеялся над нами, налепил бумажку, а на ней написал: „Беспечальный монастырь“. Он из-за этой вывески и оставил нам печаль». — «А какую же?» — «Дал нам недельный срок для того, чтобы сосчитать на небе звезды — первая задача; вторая — узнать, небо выше или тот свет дальше, а третья задача — оценить самого царя, что он стоит». — «Вот так-так! — все ахнули. — Где же смертному человеку разгадать такие задачи?» — «Делать нечего — подумайте! Может, кто и угадает?»
А время идет, и никто не думает разгадывать. Думают только, что казнит государь всех. Один монах и говорит себе: «Раз так, жить немного осталось, а уж лучше погулять и повеселиться. Пойду в трактир, выпью порядком, чтоб скорее только время прошло!»
И приходит он в трактир, заказывает много всего, трактирщик даже удивился. «А с горя и с печали», — говорит монах. А тут как раз один трактирный пьяница: «Что же вы, отец! Какая вам печаль?» — «Да не говори, брат! Некогда мне с тобой речи вести!» — «Что ты, отец! Может быть, я тебе помогу». — «Едва ли ты своим кабацким умом поможешь мне! Вот что, брат: государь ныне проездом был и наложил на игумена и монахов печаль. Задал три задачи, и никто их не сможет выполнить». — «А какие были задачи?» — спрашивает пьяница. Монах и стал ему шутя рассказывать. «Да ведь, оказывается, совсем пустяки, — говорит пьяница, — очень просто, могу отгадать я!»
Монах даже оставил свое гулянье и повел его к отцу игумену. Говорит: «Игумен щедро тебя наградит». Когда пришли к отцу игумену, монах говорит про этого пьяницу: «Вот что, отец игумен, оказывается, этот человек может нас выручить». — «Да неужели?» — «А вот сами можете лично переговорить с ним».
Отец игумен повел этого пьяницу в свою келью. «Ну так что, брат, тебе монах рассказал всю эту историю?» — «Да, и я очень хорошо запомнил». — «Ну так, брат, берись! Что стоит — заплатим». — «Так что тут плата — я не особенно в ней нуждаюсь. Прежде всего, я должен одеть вашу игуменскую одежду и облачение. Ведь надо привыкнуть мне за это время ходить как игумену, а то я, ведь знаете, просто пьяница». — «Давай сейчас и поменяемся одеждою!»
Пьяница одевает одежду игумена, а свою, рваную, дает ему. Нечего делать игумену — хоть и неприятно, приходится одевать. Когда переоделись, пьяница и говорит ему: «Отец игумен, дайте мне несколько стоп бумаги». — «А для чего это?» — спрашивает игумен. «Это мое дело. Надо ведь как-то звезды считать!» Отец игумен приказал монаху принести бумагу. Принесли несколько стоп бумаги, и вот пьяница взял карандаш и начал писать. А писать-то нечего: только заглавие поставил: «Подсчет звезд». И стал ставить цифры— несложные такие: где 20, где 30, а где 100 и 1000, а где и 2 и 3. И так всю бумагу исписал цифрами.
Приходит отец игумен к нему. «Ну как, заканчиваешь или нет?» — спрашивает его. «Да, кончил», — говорит. «А остальное измерил как? Сколько до неба и до того света?» — «Да это я давно знаю», — пьяница говорит. Ну, ладно, делать нечего.
И вот назначенный срок подоспел. Все монахи с нетерпением ждут царя. Только один игумен (пьяница) ни о чем не думает. Как будто бы не его дело. И вдруг появилась коляска. Приезжает государь. Встречает его игумен с крестом. «Ну как, отец игумен, — спрашивает его государь, — разгадал ли то, что я вам задал?» — «Так не знаю», — говорит игумен.
Усадил государя в кресло и приносит несколько стоп исписанной бумаги, подает государю: «Можете просмотреть, ваше императорское величество!» Государь начинает рыться в этих бумагах: «Да что, отец игумен, наврал тут много!» — «Что вы, ваше императорское величество! Что я тут наврал?» — «Конечно, наврал! Одни цифры да цифры — и больше ничего!» — «А вот если вы не верите, то можете проверить сами!»
Государю смешно показалось: кто же сможет на небе звезды сосчитать! «Правда, — говорит, — твоя, отец игумен; смогли вы сосчитать. Ну, а как вторая задача? Узнали, нет ли — тот свет дальше или небо выше?» — «Да уж узнали!» — «Ну, и как?» — «Да вот на небе, слышу, стукают- брякают, а до того света, должно быть, дальше: мой отец уехал на тот свет двадцать пять лет назад и до сих пор его нет!» — «Однако неправда, — говорит государь, — ведь это все надо знать на деле!» — «Узнайте сами, может быть, и поверите мне», — говорит отец игумен.
Государю опять забавно показалось, как отец игумен решил вторую задачу, и говорит: «А ну-ка, как третья задача: оценили вы меня?» — «Да! Вы, ваше императорское величество, стоите двадцать девять рублей». — «Как так? Каким ты способом мог меня оценить? Простой поденщик получает тридцать рублей в месяц!» — «А вот у нас небесный царь[30] был продан за тридцать сребреников, а вы-то ведь земной царь — на рубль должны дешевле быть!»
Царь рассмеялся и ничего не сказал. А потом говорит: «Угадай, что я думаю сейчас?» — «Да и это знаю», — говорит отец игумен. «И что же?» — «Вы думаете: молодец все же игумен! А вот и ошиблись!» — «Как так?» — «А этот молодец — не игумен, я — пьяница!» — «Как так?»
И пошли допросы. Ну и выяснили, что сам- то игумен не смог задачи решить, а решил-то их пьяница. Тогда государь пьяницу сделал игуменом монастыря, а игумена отправил шляться по кабакам.
Жил однажды в монастыре монах, и был у него прислужник из крестьянских сынов. В одно прекрасное время монах и говорит прислужнику: «Пойдем-ка в Киево-Печерский монастырь, оставим там грехи наши». — «Ладно, пойдем», — отвечает прислужник.
Сказали — пошли. Дело идет ладно: сухари кушают, воду пьют, о грехах говорят. Только вот монах на пути притомился и говорит прислужнику: «Давай друг дружку нести по очереди: сначала ты меня, потом я тебя».
Что делать прислужнику? Согласился он. Только уговор у монаха такой: «Сперва ты меня неси, покуда я песни пою. А как кончится песня — я тебя нести стану». — «Ладно», — соглашается прислужник.
А монах думает: «Тебе длинней моей песни не спеть».
Едет монах на прислужнике, тянет песню. Однако сколько ни пел, кончилась его песня. Пришлось ему с прислужника слезать. Садится прислужник на монаха да как затянет: «Тин-ти-ли» да «тин-ти-ли».
Так и тянет без конца.
Монах нес, нес, из сил выбился, насилу прислужника тащит. А прислужник знай свое тянет. Тащил монах прислужника и упал. Только и смог сказать: «Твои „тин-ти-ли“ меня с ног свинтили».
Отдохнули, идут дальше. Наступает ночь, монах и говорит: «Надо отдохнуть, что-то я притомился». — «Ну что ж», — говорит прислужник. А монах приказывает: «Дай-ка я сперва отдохну».
Делать нечего, прислужник соглашается. А монах опять говорит: «Только уговор: я сплю, покуда луна заходить станет, а уж там твой черед настанет». — «Ладно».
Залег монах, луна ему в лицо светит. А прислужник не спит, монаха сторожит. Надоело ему сидеть, взял он монаха и повернул ногами к луне. Будит его: «Вставай, твоя ночь прошла!»
Встал монах, видит — луна на другом конце. Делать нечего, надо ему сторожить теперь. Залег прислужник и проспал до утра. А монах увидел — прислужник опять его обманул, да делать нечего.
Утром монах и говорит: «У нас с тобой грехов много, на сухарях мы не дойдем. Давай чего пожирней найдем, курочку, что ли, поедим».
Согласился прислужник. Посылает монах прислужника за курицей в деревню. Приносит тот курицу, затеребил ее, зажарил к вечеру, а монах: «Нам с тобой курицы не хватит, давай жребий бросать. Кто лучше сон увидит, того и курица будет».
Соглашается прислужник. Полегли спать. Монах скоро захрапел, а прислужнику не спится: все думает, как лучше сон увидать. Думал, думал, ничего не придумал, а есть хочется. «Ну-ка, съем курицу, а там будь, что будет!»
Съел курицу и залег спать. Чуть утро, просыпается монах и кричит прислужнику: «Ты знаешь, какой я сон видел! Будто прилетели ангелы и унесли меня на небо!»
А сам думает: «Ну, курица моя».
А прислужник отвечает: «А я увидел, полетели вы на небо, подумал, не вернетесь уж больше, и съел курицу за ваше здоровье!»
Монахи — они ловкачи были. Вот однажды монах бабу в плетенке в монастырь нес. Несет, кряхтит. Думает: «Только бы донести».
Доходит до игумновой кельи. Глядь, у окна сам игумен сидит. «Авось донесу», — надеется монах.
Поднатужился, несет.
А постромка в плетенке против самого игуменова окна и оборвалась. Баба и вылети! А игумен во все глаза смотрит. Что тут делать монаху? Не растерялся он, хлопнул себя руками по бокам и говорит: «Чудны дела твои, господи! Нес грибы, а очутилась дева!»
Тем и оправдался.
Духовенство и сознательно и преимущественно бессознательно старается для своей выгоды держать народ в диком суеверии.
А в то время генерал находился в кабинете, занимался письменными делами и услыхал, как солдат обижается на свою долю. Любопытство подстрекнуло его спросить, и он вскричал: «Вестовой, поди сюда!» Вестовой заходит и говорит: «Что изволите, ваше превосходительство?» — «Что ты за умница такая, что у тебя разума много?» — «Конечно, много, ваше превосходительство! Я на каждый вопрос могу ответить и ни в чем не запнусь». — «Хорошо, посмотрим, как отвечать будешь».
Начал генерал спрашивать солдата: «Послушай, вестовой, почему это так: бог сотворил небо и землю, всем управляет, ему должны все повиноваться и исполнять его заповеди, а мы говорим ему „ты“, а не „вы“, а начальнику — „вы“»? Вестовой отвечал: «Вас, чертей, много, а бог один, поэтому и говорим ему „ты“, а не „вы“, ваше превосходительство!» Генерал отвечал: «Хоть ты и правду говоришь, но лично оскорбил меня, за это тебе грех будет». — «Эх, ваше превосходительство, горе теперь грехи искать: грех скончался, правда сгорела, правосудие убежало, добродетель ходит по миру, роскошь под крестом, закон на пуговицах, верность на аптекарских весах, надежда с якорем на дне моря, да и терпение скоро лопнет!»
Генерал подумал да и говорит: «Вижу, на словах-то ты ловкий, как на деле-то будешь?»… Вестовой отвечал: «Я и на деле такой же, ваше превосходительство. Извольте спрашивать за полковника или генерала, я на все вопросы буду отвечать; молитвы, заповеди в особенности, как дважды два, много лучше соборного пономаря отвечу, без запинки». — «Хорошо, посмотрим, как- то отвечать ты будешь. Читай-ка мне хоть… „Отче наш“». — «Извольте слушать, ваше превосходительство!»
И солдат начал читать:
Генерал солдата за это поблагодарил и три рубля на водку подарил.
В некотором царстве, в некотором государстве, на ровном месте, как на бороне, при царе Митрошке, когда народу было трошки, снег горел — его соломою тушили. Кому не любо, тот не слушай, только врать не мешай; кому не вкусно, тот не кушай, есть другим не запрещай. Это еще не сказка, а только присказка.
А сейчас начнется сказка.
Некий солдат задумал помолиться богу, и потел он в церковь, но не попал он в русскую церковь, а в польский костел. И видит: все сидят с книжками. А у него книжки не было. Пошарил он по карманам — вместо книжки попались ему карты. Он вынул их из кармана и начал перекладывать. Заметил это другой солдат, сейчас же подсел к нему и стал с ним играть в очко. Фельдфебель первого солдата тайно за ним наблюдал. Пришел он в роту и ротному доложил.
Наутро ротный вызывает солдата: «Ну, скажи- ка, дуралей, как это ты в польском костеле в карты играл?» — «Не играл я в карты, а одного гражданина закону божьему учил». — «Как, закону божьему? Выкручивайся теперь, а то наказан будешь!» — «Вот, господин, ротный, учил я его так: туз означает единого бога; двойка означает бога-отца и сына; тройка означает святую троицу; четверка означает святую троицу и человека; пятерка означает то, что бог в пять дней сотворил видимое и невидимое; шестерка означает шесть рабочих дней в неделе; семерка — неделю; восьмерка — Ноя с женою и его трех сыновей с их женами; девятка означает: „В руки твои придет дух мой“, то есть Христос помер в девять часов; десятка означает десять заповедей господних, данных богом Моисею на горе Синае; четыре короля — четырех евангелистов: Матвея, Марка, Луку и Ваньку; четыре крали означает: три из них — жены-мироносицы, четвертая Мария Магдалина: пришли помазать тело Христово во гробе; три валета — три разбойника, распятые с Христом на кресте; двенадцать карточных фигур означают двенадцать месяцев в году; пятьдесят две карты означают пятьдесят две недели в году; триста шестьдесят пять очков — триста шестьдесят пять дней в году».
Ротный его спрашивает: «А четвертый валет, которого ты откинул, что значит?» — «А он, ваше благородие, означает Иуду-предателя или же фельдфебеля, который ложно показал на меня». Ротный и говорит: «Молодец! На тебе на чай и иди еще три дня гуляй».
Вот какой солдат был.
Один солдат шел со службы домой. Доходит до пруда — пить захотел. Ниоткуда взялась змея, обвилась вокруг шеи, жалит — не жалит, а давит. Взял он ее за хвост и хотел о сосну торкнуть головой: «Не бей меня, — говорит она, — я тебе много добра дам». — «Какого?» — «А что тебе: денег или вперед все знать?» Он подумал: «Все равно я деньги проживу! Лучше вперед все знать». Дает она ему корешок: «Съешь вот это и все наперед будешь знать».
Он съел и отпустил змею.
Идет дальше. Пошел дождь, гроза. Стал он под дуб, а наверху две белки с сучка на сучок перескакивают и разговаривают: «Вот найдет туча, как ударит гром, этот дуб весь расшибет и солдатика этого убьет».
Он отошел под елочку.
Едет барин. Вздумал он под дубом от дождя схорониться. Солдат к нему подходит. «Барин, неужели вам жизнь надоела? Сейчас найдет туча и этот дуб расшибет». Только поспел барин к елке перейти с ним, как нашла туча, как ударит гром — и весь этот дуб расхробастало. Барин и не знает, чем за этот подвиг солдата наградить. «Чего тебе, солдатик, нужно? — спрашивает. — Чем тебя вознаградить?» — «Мне ничего не нужно, только подвези меня сколь-нибудь!» — «Можно. Садись в экипаж».
Сели в экипаж и поехали.
Едут, солдат видит: две сороки с елки на елку скачут, разговаривают: «У этого барина правая лошадь через шесть верст как упадет, так и пропадет». Послушал солдат сорок и говорит барину: «Барин, у тебя несчастье случится!» — «Какое?» — «Вот через шесть верст правая лошадь упадет и пропадет».
Проехали шесть верст, лошадь как упала и больше не встала. Барин солдату: «Ну, ты знаешь все наперед!» Отстегнули лошадь и поехали дальше.
Доехали до поля. Две вороны на меже сидят, переговариваются: «Этот барин едет домой с великой радостью, а у него дома несчастье: у парадного крыльца жена стоит с кинжалом, сама себя хочет смерти предать!» — «А за что именно?» — «Сорок тысяч рублей потеряла, а утащил их кучер».
«Барин, у вас, — говорит солдат, — дома несчастье! Твоя жена стоит у парадного крыльца, сама себя хочет смерти предать!» — «А за что именно?» — «У вас деньги потерялись, сорок тысяч!» — «Разве ты знаешь?» — «Я могу все наперед знать». — «Как же мне спасти мою барыню от смерти от этой?» — «Ты поезжай этой дорогой, а я пойду лесом, вперед тебя приду, твою барыню спасу».
Прибегает солдат к дому барина, а барыня у парадного крыльца. Он спрашивает барыню: «Где барин?» — «Я давно поджидаю его; сама себя хочу смерти предать!» — «За что? Зачем себя губить?» Стал солдат разговаривать, подошел поближе и успел выхватить у нее нож.
В это время барин приехал. «Что вы, барыня, глупости делаете? Мало ли что? Мы наживем еще больше!» Взял барыню под руку и повел в дом.
А солдатик у крыльца остался и видит двух собак, одна другую кусает, та напропалую скулит. «Зачем деньги не сохранила!» — «Ты меня не кусай, не рви! Деньги все в соломе, я видела, куда кучер их положил!»
Солдатик заходит в дом и спрашивает: «Нет ли у вас колоды карт? Я могу поворожить!» Подали ему карты. Раз кинул, два кинул: «Барин, деньги у вас дома! Сейчас пойдем и найдем. Выпадает по моим картам, что шкатулка в соломе!»
Пошли они и нашли деньги.
Стал барин советоваться с барыней, чем наградить солдата: «Меня от смерти спас, и вас от другой освободил». — «Так лучше всего его в зятья взять, есть у нас Анюточка».
И поженили его.
Жил старик со старухою; пошел он в лес дрова рубить. Сыскал старое дерево, поднял топор и стал рубить. Говорит ему дерево: «Не руби меня, мужичок! Что тебе надо, все сделаю». — «Ну, сделай, чтобы я богат был». — «Ладно, ступай домой, всего у тебя вдоволь будет». Воротился старик домой — изба новая, словно чаша полная, денег— куры не клюют, хлеба на десятки лет хватит, а что коров, лошадей, овец — в три дня не сосчитать! «Ах, старик, откуда все это?» — спрашивает старуха. «Да вот, жена, я такое дерево нашел— что ни пожелай, то и сделает!»
Пожили с месяц, приелось старухе богатое житье, говорит старику: «Хоть живем мы богато, да что в этом толку, коли люди нас не почитают! Захочет бурмистр — и тебя и меня на работу погонит, а придерется, так и палками накажет. Ступай к дереву, проси, чтобы ты бурмистром был». Взял старик топор, пошел к дереву и хочет под самый корень рубить. «Что тебе надо?» — спрашивает дерево. «Сделай, чтобы я бурмистром был». — «Хорошо, ступай с богом!»
Воротился домой, а его уже давно солдаты дожидают: «Где ты, — закричали, — старый черт, шатаешься? Отводи скорей нам квартиру, да чтоб хорошая была. Ну-ну, поворачивайся!» А сами тесаками его по горбу да по горбу. Видит старуха, что и бурмистру не всегда честь, и говорит старику: «Что за корысть быть бурмистровой женой! Вот тебя солдаты прибили, а уж о барине и говорить нечего: что захочет, то и сделает. Ступай-ка ты к дереву да проси, чтоб сделало тебя барином, а меня барыней».
Взял старик топор, пошел к дереву, хочет опять рубить; дерево спрашивает: «Что тебе надо, старичок?» — «Сделай меня барином, а старуху барыней». — «Хорошо, ступай с богом!» Пожила старуха в барстве, захотелось ей большего, говорит старику: «Что за корысть, что я барыня! Вот кабы ты был полковником, а я полковницей — иное дело, все бы нам завидовали».
Погнала старика снова к дереву; взял он топор, пришел и собирается рубить. Спрашивает его дерево: «Что тебе надобно?» — «Сделай меня полковником, а старуху полковницей». — «Хорошо, ступай с богом!» Воротился старик домой, а его полковником пожаловали. Прошло несколько временя, говорит ему старуха: «Велико ли дело — полковник! Генерал захочет, под арест посадит. Ступай к дереву, проси, чтобы сделало тебя генералом, а меня генеральшею». Пошел старик к дереву, хочет топором рубить. «Что тебе надобно?» — спрашивает дерево. «Сделай меня генералом, а старуху генеральшею». — «Хорошо, иди с богом!» Воротился старик домой, а его в генералы произвели.
Опять прошло несколько времени, наскучило старухе быть генеральшею, говорит она старику: «Велико ли дело — генерал! Государь захочет, в Сибирь сошлет. Ступай к дереву, проси, чтобы сделало тебя царем, а меня царицею». Пришел старик к дереву, хочет топором рубить. «Что тебе надобно?» — спрашивает дерево. «Сделай меня царем, а старуху царицею». — «Хорошо, иди с богом!» Воротился старик домой, а за ним уж послы приехали: «Государь помер, тебя на его место выбрали».
Немного пришлось старику со старухой царствовать: показалось старухе — мало быть царицею! Позвала старика и говорит: «Велико дело — царь! Бог захочет — смерть нашлет, и запрячут тебя в сырую землю. Ступай-ка ты к дереву да проси, чтобы сделало нас богами».
Пошел старик к дереву. Как услыхало оно эти безумные речи, зашумело листьями и в ответ старику молвило: «Будь же ты медведем, а твоя жена медведицей». В ту же минуту старик обратился медведем, а старуха медведицей.
И стали они жить в лесу.
Один царь держал слугу и все ездил с ним вместе. Вдруг у царя выросли ослиные уши, и он наказал слуге строго: «Не говори об этом никому!» Слуга терпел, терпел и не мог больше терпеть. Пошел на улицу, к дороге, где он с царем гулял, возле дороги разгреб землю и припал к ней: «Есть, — говорит, — у царя ослиные уши, а не знает об этом никто!» И выросло дерево на этом месте.
Как-то поехал царь со слугой прогуливаться по этой дороге, а дерево-то царю и кланяется: «Есть, — говорит, — у царя ослиные уши!» Царь слуге говорит: «Останови лошадей у березы-то! Что березка-то кланяется?» — «А вот кланяется, говорит: „Не говори, не выноси в люди, что есть ослиные уши у царя“. И признался слуга: „Я терпел, терпел, да и не вытерпел: землю разгреб здесь и шепнул, что у царя ослиные уши. И вот выросла березка, так объясняется!“ — „Ну, — говорит царь, — уж если мать-земля не могла выдержать, то где же крещеным не сказать об этом друг дружке!“
И простил слугу.
Жили два брата; один жил бедно, другой богато; одного звали Степаном, а другого — Иваном. У богатого Ивана родился сын; он позвал на крестины своих знакомых и бедного брата Степана. После крестин Степан идет домой и поет: „Ходи изба, ходи печь, когда будем блины печь“. Поет, и кто-то за ним подпевает тоненьким голоском. Он спрашивает: „Кто это?“ — „Нужда твоя“. Он обернулся и увидел: стоит старушка — маленькая росточком, вся в лохмотьях. Он на нее и накричал: „Чего тебе зря топтаться! Иди ко мне в карман, я тебя домой унесу“. Она в карман заскочила, он карман захватил рукой, перевязал ниткой, пришел домой и начал делать гробик. Увидала жена и спрашивает: „Степан, что делаешь?“ — „Молчи, женка. Нужду поймал! Нужду схороним, заживем богато“.
Положил Нужду в гробик, заколотил и похоронил на кладбище, подле дядиной могилы; пошел с кладбища и нашел сто рублей денег. Пришел домой, купил корову и лошадь, стал жить и поживать и деньги наживать. Так у него пошли деньги — копейка к копейке, и через два года стал он жить богаче своего брата Ивана.
Завидно стало брату Ивану: пришел к Степану в гости и говорит: „Давно ли ты жил бедно? Объясни, почему ты зажил лучше меня?“ Брат объяснил по-свойски, Иван пошел на кладбище и Нужду выкапывать стал: „Поди, Нужда, на старое место!“
Как он ее выпустил, она и говорит: „Не пойду я ко Степану, пойду ко Ивану!“ Вскочила на плечи, он бежать в избу, она за печку заскочила.
На другой день у Ивана дом сгорел, деньги сгорели. Дальше — больше: конь пал, корова пала. Дальше — больше: все в прах, все в дым. Собрал Иван последние деньжонки и пошел покупать себе лошадь. Купил коня, оказалась кобыла. Сидит горюет. Приходит брат Степан. „Брат Иван, что же так бедно зажил?“ — „Да что, брат, беда за бедой! Купил коня, так и то кобыла“.
Пожалел Степан Ивана и собрался домой; Иван хлоп ему в ноги: „Прости меня, грешного! Я выкопал Нужду, хотел на тебя напустить, а она ко мне пришла!“ — „Так, значит, она у тебя везде хозяйничает?“ — „Везде: и в хлеву, и в дому, и в деньгах; за печкой — и там сидит! Что поделать?“ Степан вынул кошелек с деньгами, высыпал их и говорит: „Деньги мои, а кошелек пустой твой будет: хоть пустой, да не с Нуждой!“ Нужда выскочила из-за печки, заскочила в кошелек и кричит: „Я и здесь есть, я и здесь!“ Степан взял и задернул у кошелька концы: „А тут есть, так и попала!“
Завязал кошелек накрепко, привязал к нему камень, и снесли они его в реку, потопили и зажили оба хорошо.
Одна баба, ставя по праздникам свечу перед образом Георгия-победоносца, всегда показывала змию кукиш: „Вот тебе, Егорий, свечка, а тебе шиш, окаянному!“
Этим она так рассердила нечистого, что он не вытерпел, явился к ней во сне и стал стращать: „Ну, уж попадись ты только ко мне в ад, натерпишься муки!“
После того баба ставила по свечке и Егорию, и змию. Люди спрашивают: „Зачем ты это делаешь?“ — „Да как же, родимые! Ведь незнамо еще, куда попадешь: либо в рай, либо в ад!“
Жил-был скряга старик; имел двоих сыновей и множество денег; прослышал смерть, заперся один в избе и сел на сундук, начал глотать золотые деньги и есть ассигнации и так покончил свою жизнь.
Пришли сыновья, положили мертвого под святые иконы и позвали дьячка читать Псалтырь.
Вдруг в самую полночь является в образе человека нечистый, поднял мертвого старика на плечо и сказал: „Держи, дьячок, полу!“
И начал трусить старика: „Деньги твои, а мешок мой!“
И унес его, невидим стал.
Жил-был богатый купец Марко — скупей его не было. Как-то пошел он гулять; идучи дорогою, увидел нищего: сидит старец и просит милостыню: „Подайте, православные, христа ради!“
Марко Богатый прошел мимо. Следом за ним шел бедный мужик, пожалел нищего и подал ему копеечку. Стыдно стало богатому, остановился он и говорит мужику: „Послушай, земляк, дай мне взаймы копеечку — хочется убогому подать, да мелких нету!“ Мужик дал ему и спрашивает: „А когда за долгом приходить?“ — „Завтра приходи!“
На другой день бедный идет к богатому за своей копейкой. Пришел на его широкий двор: „Что, Марко Богатый дома?“ — „Дома! Тебе что надо?“ — спрашивает Марко. „За копеечкой пришел“. — „Ах, брат! Приди после, ну, право, мелких нет!“
Бедный поклонился и назад. „Я, — говорит, — приду завтра“. Наутро приходит, опять то же: „Мелких денег вовсе нет, коли хочешь, давай с сотенной сдачи, а не то приходи через две недели!“
Через две недели снова идет бедный к богатому; а Марко Богатый увидел его в окно и говорит жене: „Слушай, жена! Я разденусь догола и лягу под иконы, а ты покрой меня полотном, сиди и плачь, словно над мертвым. Когда придет мужик за долгом, скажи ему, что я сегодня помер“.
Как муж приказал, так жена и сделала: сидит да горючими слезами заливается. Приходит мужик в горницу, она его и спрашивает: „Тебе что?“ — „За должком к Марко Богатому“, — отвечает бедный. „Ну, мужичок, Марко Богатый приказал долго жить: сейчас только помер“. — „Царство ему небесное! Позволь, хозяйка, за мою копеечку послужу ему — хоть грешное тело обмою!“
С этим словом ухватил чугун с горячей водой и давай Марко Богатого кипятком ошпаривать. А Марко терпит, морщится да ногами дрыгает. „Дрыгай не дрыгай, а копейку отдай!“ — говорит бедный.
Обмыл, снарядил как надо. „Ну, хозяйка! Покупай гроб да вели в церковь выносить, я стану над ним Псалтырь читать!“
Положили Марко Богатого в гроб и вынесли в церковь, а мужик стал над ним Псалтырь читать.
Наступила темная ночь.
Вдруг открывается окно, и лезут в церковь воры-разбойники; мужик за алтарь спрятался. Воры влезли и начали меж собой добычу делить; все поделили, остается золотая сабля — всякий себе тащит, никто не уступает.
Бедный как выскочит, как закричит: „Что вы спорите? Кто мертвецу голову отрубит, того и сабля будет!“
Марко Богатый вскочил сам не свой. Воры испугались, побросали казну и кинулись бежать. „Ну, мужичок, — говорит Марко, — давай деньги делить“. Разделили поровну, много досталось и тому и другому. „Что же копеечку?“ — спрашивает бедный. „Эх, брат! Сам видишь — мелких нет!“
Так-таки и не отдал Марко Богатый копеечку!
Жил-был купец Марко Богатый, по всему миру известный. И не любил он странников, близко их не подпускал к дому, натравлял на них собак. И вот пришли однажды два старца, а собаки их не пускают. Марко Богатый прогоняет странников со двора, а дочь ему говорит: „Куда же они на ночь пойдут? Пусть переночуют“. — „Ладно, пусти их в сторожку!“
Развязали старики свои мешки, стали ужинать и говорят: „Сегодня ночью недалеко в деревне родится парень. Его назовут Василием. Трудная будет у него судьба — бессчастная. И станет Василий Бессчастный хозяином в этом доме“.
Дочь Марка Богатого подслушала разговор странников и рассказала отцу. „Как так, — удивляется Марко Богатый. — Может, это были святые?“
Велит он слугам запрячь лошадь и поехал в ту деревню. А в деревне уже крестить собираются парня. „Как назвать хотите?“ — „Васькой! Да вот кума найти не можем. Все бедные, никто кумом не хочет быть“. — „Я, — говорит Марко, — приму его, буду кумом!“
Все знали про его богатство.
Окрестили мальчика.
Забрал он мальчика с собой, говорит, что воспитает, а когда вырастет, женит его на своей дочери.
Родители согласились.
Поехал Марко Богатый домой. Доехал до оврага, ударил ребенка палкой по голове да и бросил его в яму: „Вот и хозяйничай в моем доме!“
Через некоторое время идут по дороге странники. Видят: ребенок на лугу сидит и цветочками играет. Удивились странники: такой маленький и уже играет! Стали они аукаться. Думали, что родители ребенка где-то близко. Никто не отзывается. Взяли они мальчика на руки и пришли в город к купцу. „Вот чудеса, — говорят, — один играет себе цветами. Надо бы отдать его родителям!“ — „Я его возьму“, — говорит Марко Богатый.
А сам закрыл ребенка в ящик, засмолил, чтоб не протекал, и бросил в море. Пусть ветром несет!
Прибило ящик к острову. А на острове был монастырь. Один монах пошел за водой, увидел у берега ящик, подтянул его жердью. Слышит: в ящике ребенок плачет. Принес он мальчика в монастырь, и оставили его в монастыре.
Умным и послушным растет паренек. Грамоту хорошо усваивает, поет лучше всех. И вот исполнилось ему восемнадцать лет. Отправились как-то монахи собирать деньги на строительство собора и зашли к Марку Богатому, рассказали ему о мальчике. „Это он“, — догадался купец. „Я приду к вам, вы продайте мне его“. — „Золотую гору принесете, — отвечают монахи, — и то не отдадим!“
Приехал Марко-купец к игумену с богатыми дарами и просит: „Отдайте мне этого парня. У меня дочь-невеста. Мне надо такого зятя, чтоб он мог продолжать мои торговые дела. Он и грамотный, и скромный!“ — „Не можем отдать его, — говорит игумен, — без него и монастырь зачахнет!“
Три дня ползал на коленях перед, игуменом купец, немало золота отвалил. И решили они спросить у парня: согласен ли он жениться на купеческой дочери? Он согласился. Марко Богатый наобещал ему всего: и что любить его будет, и наследником сделает. А сам пишет письмо жене. Запечатал письмо и говорит Василию Бессчастному, чтобы отправлялся скорее к нему домой.
Пришел Василий в город, радуется, что кончились для него посты и молитвы. А навстречу ему идет седой старичок и спрашивает: „Куда это ты так торопишься?“ — „Иду к купцу Марку Богатому“. — „Знаю такого, — говорит старец, — а что несешь в руке?“ — „Письмо“.
Взял старик это письмо, а в нем купец наказал своей жене немедленно казнить Василия, не дожидаясь его приезда. Подает старик другое письмо, а в нем рукой купца написано, чтобы сразу же повенчать парня с дочерью.
Приходит Василий, подает письмо. И тут же стали готовиться к свадьбе. Им не нужно куски собирать! Повенчали молодых.
Идет пир, а в это время возвращается Марко Богатый. „Это что такое?“ — спрашивает он у жены. „Что ты велел, то и делаем. Дочку замуж выдаем за Василия. Полюбился он нам!“ — „Да я ведь велел ему голову срубить!“
Подала жена письмо. Удивляется купец: его рука и подпись его. „Неужели я не помню, что писал? Не быть тому, чтобы он стал хозяином в моем доме! Мыслимое ли дело — бедняка взять! Слушай, зять, — говорит Марко, — я хочу послать тебя с одним важным делом, но очень далеко“. — „Хоть в огонь, хоть в воду! Я постараюсь все исполнить, что ни попросите!“
И отправляет он его к змею, пишет письмо и просит Василия, чтобы письмо передал змею.
Идет Василий в леса темные и не знает, что смерть несет свою в руках. Долго ли, коротко ли идет, может, уже не одни сапоги износил, ноги все смозолил. Приходит к реке. Сидит старик-перевозчик. „Дедушка, перевези“, — просит Василий. „У меня та и работа. Дождь ли, слякоть ли — я всегда с веслом. Мучаюсь. Так бог меня наказал. А ты куда, парень, пошел?“ — „К змею, Марко-купец послал“. — „Будешь у змея, — просит перевозчик, — узнай: долго ли мне еще сидеть на перевозе? Ни в мороз, ни ночью нет мне покоя. А как пойдешь обратно, скажешь мне“. — „Ладно, дедушка!“
Дальше идет Василий Бессчастный. И подходит он к огромному дубу. Дуб спрашивает: „Куда ты, молодец, бежишь?“ — „К змею, от Марка-купца богатого“. — „Ой, да ты спроси у змея: долго ли мне еще стоять? Устал я. Скоро ли свалюсь?“ — „Ладно, спрошу!“ — ответил Василий и побежал дальше.
Торопится Василий, думает, по важному делу послал его купец. Может, месяц уже прошел, и подходит Василий Бессчастный к морю. А поперек моря лежит рыба-кит, хвостом уперлась в один берег, головой — в другой. Люди едут на телегах по киту, как по мосту, бьют его подковами. Больно киту — видны его ребра. „Ты куда идешь, молодец?“ — спрашивает рыба-кит. „Иду к змею, от богатого Марка-купца“. — „Ох, спроси у змея: долго ли мне тут лежать, голова моя обсохла, ребра мои все изранены!“ — „Ладно. Спрошу!“
Добежал Василий Бессчастный до хрустального дворца. Смотрит из окна девка и говорит ему: „Ой ты, молодец, зачем же ты пришел сюда? Ведь змей тебя съест!“ — „Я письмо принес змею от Марка Богатого“. — „Ты лучше ему и не показывайся. Давай поешь, да я тебя спрячу“. — „Я обещал перевозчику спросить у змея, долго ли ему еще перевозить. Меня просил старый дуб узнать, сколько ему еще стоять. От меня ждет ответа рыба-кит, долго ли ей лежать между берегами“. Девка и говорит: „Я тебя спрячу в сырую воловью шкуру. Успокоится змей — я у него все выведаю, ты только слушай“.
Прилетел змей. Гром загремел, молнии полетели: „Это что в моем доме русским духом пахнет?“ — „Да разве кто-нибудь по доброй совести сюда придет? Ты сам летаешь по русской земле, сам русским духом надышался“. — „Это верно“, — говорит змей.
Стала девка угощать змея. Наливает ему больше вина, чтобы добрее был, и начала ему рассказывать сон: „Спала я и вижу: иду я по лесу и подхожу к реке, а тут перевозчик день и ночь перевозит — и в жару и в снег. И спрашивает он у меня: долго ли ему сидеть?“ — „А кто первый придет к нему, пусть тому отдаст весло, оно и прилипнет к руке“. — „Бегу я дальше и вижу: стоит старый дуб на гнилых корнях, еле стоит, а свалиться не может“. — „Счастливый человек толкнет дуб, он и свалится. А в том дубе дупло, полное золота“. — „Еще мне приснилось одно чудо: будто рыба-кит много лет обсыхает на море, и люди ездят по ней, как по мосту. Всю кожу копытами избили, ребра у кита оголились. Почему он не может уйти в воду?“ — „Кит сам виноват, — отвечает змей, — он проглотил двенадцать кораблей у купца Марка Богатого. Там люди мучаются, без воздуха задыхаются. За то ему и наказание. Стоит ему выпустить корабли — и он будет прощен“.
Заснул змей, захрапел — искры до потолка полетели. Вылез Василий из воловьей кожи и побежал.
Увидела его рыба-кит и спрашивает: „Узнал ли, о чем я просил тебя?“ — „Погоди, я сначала перейду — потом скажу“. Поднялся на другой берег повыше и говорит: „Ты проглотил двенадцать кораблей с богатством и с людьми. Люди задыхаются без воздуха. Выпустишь корабли — будешь плавать“. — „Я сейчас их все выпущу!“ И стал кит изрыгать корабли. Поднялись на море волны.
А Василий бежит дальше. Подбегает к дубу. „Узнал ли ты о моей судьбе?“ — „Узнал, — говорит Василий. — Только счастливый человек может столкнуть тебя“. Подошел он к дубу, толкнул его — дуб и упал. Раскрылось дупло, полное золота.
И видит Василий: идут по морю двенадцать кораблей Марка, богатого купца. Остановил он их и велел грузить золото. Поплыли корабли дальше, а Василий прямиком бежит.
Перевозчик спрашивает: „Ну, дитятко, был ли ты у змея?“ — „Перевези сперва, потом все скажу“.
Переехал Василий на другой берег и говорит: „Ты зря столько мучился. Вот кто придет к тебе первым — ты дай ему весло в руку, он до смерти и будет перевозить!“
Приходит Василий к купцу. Жена обрадовалась, целует его. А купец от злости чуть не умер. „Почему, — думает, — змей его не съел? Сам пойду к змею, спрошу у него“.
Дошел купец до реки и кричит перевозчику, чтобы скорее перевозил его. „Ой, не могу, — говорит перевозчик, — рука болит“. — „Давай весло, я сам буду грести!“
Взял из руки в руку весло, оно к руке и присохло. Хотел купец убежать, да не может. Так и стал он перевозчиком. День и ночь перевозит, и в дождь и в слякоть.
А в город прибыли двенадцать кораблей с товарами и золотом, и спокойно зажил Василий. Жена любит, теща любит.
Уж не назовешь его Бессчастным.
Шел солдат в отпуск домой. Попал ему монах навстречу. Вот солдат и говорит: „Давай, батюшка, сменяем ризу на шинель“. Монах подумал: „На что мне с тобой меняться?“ Солдат говорит: „Я тебе целковый дам в придачу“. Монах говорит: „Ну, давай сменяем, бог с тобой“.
Сменяли. Солдат надел монашескую ризу и пошел. Заходит в одну деревню, в крайнюю избушку. Попросил у бабы попить и спрашивает: „Скажи-ка, матушка, как звать-то тебя?“ — „Дарьей, батюшка“. — „Ой, — говорит, — какое имя у вас худое, то ли дело — Марья!“ — „Так что, батюшка, сделаешь? Как поп нарек, так и кличут теперь“. — „Что же, — говорит, — нарек, нарек. Давай я тебя снова перекрещу“. — „А разве можно так, батюшка?“ — „А почему нельзя“. — „А что ты возьмешь за крестины с меня?“ — „Сто рублей только“. — „А где крестить меня будешь?“ — „А нет ли у вас в подполье ямы?“ — „Как нет! Есть, батюшка“. — „Так вот, — говорит, — иди в подполье, полезай в яму. Чем-нибудь прикрыть тебя надо — тулуп возьми или шубу“.
Принесла баба свое девичье приданое — лисью шубу. Солдат залез в подполье, взял веник и ведро с водой, ходит вокруг ямы, кропит водой из ведра и приговаривает: „Яма межевая, шуба меховая, сто рублей не шутка, зовут тебя Машутка!“ Вылил остатки воды на нее и говорит: „Теперь сиди в яме до тех пор, пока муж не придет и тебя Марьей не назовет“.
Забрал шубу, деньги и ушел. Приезжает мужик с поля. Видит — подполье открыто. Кричит: „Дарья, Дарья, вылезай, собирай на стол!“ А она сидит и молчит — не отзывается. „Да что ты там — оглохла? Я приду да за волосы вытащу!“
Дарья вылезает из подполья и говорит: „Да уж вовсе я теперь не Дарья, а Марья!“ — „Что ты, Дарья, с ума сошла?“ — „А вот и не Дарья, а Марья: прохожий монах меня перекрестил!“ — „А что он взял с тебя за это?“ — „Сто рублей только“. И хватилась тут же: „А где же шуба моя лисья? Тоже унес, видно!“
Взял мужик вожжи и так отходил свою Дарью-Марью, что она с неделю с печи не слезала.
Приходит солдат к старухе: „Здравствуй, бабушка!“ — „Кормилец, откуда ты?“ — „Я с того света выходец“. — „А мой сынок? Недавно его похоронили. Может, видел?“ — „Видел, бабушка! Твой сын у бога коров пасет, да коровушку потерял, бог с него двадцать пять рублей требует, а где он возьмет?“ — „Вот у меня, — говорит старуха, — двадцать рублей есть, а больше нет. У меня в этом сундуке много денег, да хозяина нет“… — „Бабушка, бог не мужик, попросим, за пятеркой не погонится. Давай сюда!“ — „Сапоги его еще возьми, одежду!“ — Возьму, бабушка, все снесу!»
И двадцать рублей денег дала. И масла предлагает, а он говорит: «Там масла хватает, вот свининки нет». — «Дам окорок! Бери пшику, снеси».
Отдала всю одежду, и двадцать рублей денег, и окорок свинины, и пошел солдат.
Приезжает хозяин. Она плачет: «Ты чего плачешь?» — «С того света выходец был. Сынок наш коров у бога пасет. Одну коровушку потерял, бог ругается, двадцать пять рублей требует. А у меня двадцать только было. Отдала я»… — «У, дура, дура!» Запряг лошадку в тарантас, взял нож с собой: «Я догоню — луна светит… Свяжу да к уряднику свезу!»
И погнался. Нагоняет солдата в лесу. «Стой, — говорит, — солдат! Ты мою хозяйку обманул. Я пойду лыка надеру да тебя свяжу и к уряднику свезу. Держи лошадей!» — «Иди, иди, батюшка! Я покараулю».
Он ушел в лес, солдат снял котомочку, положил в тарантас и поехал своей дорогой. Мужик пришел — лошадей не видать. И солдат пропал. «Вот я дурак, прости господи! Хозяйку солдат обманул на двадцать рублей, а я лошадей отдал со всей рухлядью!»
Идет домой, голову повесил: «Чтобы сделать, чтоб жена не ругала?» Пришел. «А где лошади?» — старуха спрашивает. «А, — говорит, — я отдал солдату. Неужели тебе сын — дитенок, а мне — щененок? Пусть сынок на том свете катается!»
Жил-был поп с попадьей; завела себе попадья любовника. Батрак заметил это и стал ей всячески помеху творить. «Как бы избыть его?» — думает попадья.
Пошла за советом к старухе знахарке, а батрак с ней давно договорился. Приходит и спрашивает: «Родимая бабушка, помоги мне. Как бы работника с попом извести?» — «Поди, — говорит старуха, — в лес! Там явится Микола Дупленский, его попроси: он тебе поможет».
Побежала попадья в лес искать Миколу Дупленского. А батрак сам весь выпачкался и бороду выпачкал мукой, взлез на ель и кряхтит. Попадья глядь — и увидала: сидит на ели белый старец. Подошла к ели и давай молить: «Батюшка, Микола Дупленский! Как бы мне извести батрака с попом?» — «О жено, жено, — отвечает Микола Дупленский. — Совсем извести — грех, а можно ослепить! Возьми завтра напеки побольше да помасляней блинов, они поедят и ослепнут; а еще навари им яиц, как поедят, так оглохнут!»
Попадья пошла домой и давай творить блины. На другой день напекла блинов и наварила яиц. Поп с батраком стали собираться в поле, она им и говорит: «Наперед позавтракайте».
И стала их потчевать блинами и яйцами, а масла так и подливает, ничего не жалеет: «Кушайте, родные, маслянее, макайте в масло-то, повкусней будет!»
А батрак уже и попа научил. Поели они и стали говорить: «Что-то темно стало!» А сами прямо-таки на стену лезут. «Что с вами, родные?» — «Бог покарал: совсем ослепли и ничего не слышим!»
Попадья отвела их на печь, а сама позвала своего дружка и стала с ним гулять, пить и веселиться.
Тут поп с батраком слезли с печи и ну их валять со всего маху — важно отдули!
Жил мужик с женой. Жена была ужасно ленива. Ей ничего не хотелось делать, и до того дошло у них, что не было рубашки. Муж и говорит: «Жена, что же ты не работаешь?» А жена отвечает: «Мне некогда!» — «Что же ты не прядешь?» — «У меня мотовила нет; поди же ты сходи в лес, сруби дерево и сделай мне мотовило, я и стану прясть». Муж взял топор и пошел в лес. А она ему и сказала, где и какое дерево срубить, а сама по другой дороге убежала, нашла пустое дупло рядом да в него и села. Муж приходит, начинает рубить дерево, а она из дупла и говорит: «Мужик, не делай мотовила,' жена умрет!» Сделать мужику хотелось, да и жалко, что жена умрет, он и не стал делать мотовила.
А она вперед его успела прибежать домой и легла на печку. «Муж, что же ты мотовила не сделал?» — «Да вот так и так». — «То-то и дело». Только через некоторое время мужик опять пошел мотовило делать, она опять прибежала другой дорогой и то же прокричала. Он опять не сделал мотовила. И в третий раз то же.
В четвертый раз взял да и срубил. «Пусть, — говорит, — жена умрет, а сделаю мотовило». Сделал мотовило, приносит домой, а жена раньше его прибежала, легла на печку. Муж и говорит: «Вот тебе, жена, и мотовило!» — «Ну, как же я буду прясть? Ведь как сяду, так и умру!» Вот она берет льну, садится прясть; напряла нитку, другую, а третью стала прясть — стала у нее рука опускаться, потом и сама повалилась, упала и захрапела, начала умирать. Муж и догадался, что она привередничает. «Жена, не умирай! Я тебя воскрешу!» Она ему ничего не отвечает, дух стал захватываться. «Жена, никак, ты кончаешься?» Взял да плетью и начал бить. Как она вскочила да давай бежать!
И стала она с тех пор рукодельная, и стали они хорошо жить.
У жены был муж и любовник был. Муж как- то собрался в лес за дровами, ей говорит: «Жена, спекла бы хоть блинов сегодня!» Жена отвечает: «Что сегодня за блины! Ведь не праздник». Он впряг лошадь да поехал.
Приходит любовник и говорит: «Что, уехал в лес?» — «Уехал, садись блины есть! А он просил, еретик, я для него и заниматься не стала!» Он тут и сел блины есть.
А муж объехал вокруг дома да лошадку в сторону поставил и заглянул в окошко: видит, любовник блины ест. Стал стучаться. Что делать? А у них кадка большая у печки стояла, отпаривалась. Жена любовнику говорит: «Садись в бочку да ешь блины!» И масленик ему подала.
Открыла мужу, он заходит, спрашивает: «Что же ты, жена? Ведь не хотела печь блины!» Она отвечает ему: «Я узнала, что праздник сегодня Окатку, так бросают блины в кадку». — «Дай мне хоть один блинок съесть за Окатку!» — «Эдакий ты обжора! Сегодня не для тебя печенье, а для праздника, для Окатки!» — и бросила в кадку блин. «Жена, я тогда для Окатки и щи не пожалею— вылью в кадку!» А щи горячие в печке стояли. «Да ты вовсе с ума не сходи, щей не порти!»
А он как схватил горшок да в кадку. Любовник выскочил, заорал, а мужик: «С угощеньем тебя. Окатушка! С праздничком!»
Больше не приходил любовник.
Вот жили муж с женой. Как они поженились, так жили в любви и согласии, крестьянствовали. У них уж стало четверо детей. А много на свете людей, но много есть и чертей. Один заведует дракой, другой ссорой, третий модой. Одному черту главный старый черт поручил, чтобы этих мужа с женой рассорить, чтобы они подрались. Как он ни старался, что он ни делал, а они никак не ссорятся, не дерутся. Живут себе, как положено в крестьянстве. Вот этот черт бедствовал, бедствовал, да никак их не смутит. Стоит и плачет. Идет баба: «О чем ты плачешь?» — «Да как же мне не плакать? Вот приказано мне Федора с Прасковьей поссорить, а я никак не могу. Кто бы их смутил, я бы тому шапку серебра насыпал». А баба говорит: «Давай шапку, да еще полшапки мне дай, я их так поссорю, что они будут драться каждый день!»
Черт насыпал ей полшапки серебра, она высыпала в фартук и говорит: «В неделю все сделаю».
Вот она сидит дома и поглядывает. Видит, поехал кум за дровами в лес. Она убралась, приходит к ним: «Здорово, кума». — «Поди, здорово». — «Кум-то где?» — «Да за дровами поехал». — «А я, кума, пришла тебя проведать, мне тебя жалко». — «А чего меня жалеть?» — «Да ты ничего не знаешь?» — «Нет». — «У, ягодка, я давно собираюсь прийти, мне тебя жалко. Кум-то что делает! Ведь он с солдаткой Настькой живет! На днях мерку пшена ей принес, сала фунтов десять. Да ты уж, кума, больно проста! Жалко мне тебя. Ведь ребят у тебя четверо! Как бы они тебя не загубили». — «Да что ты придумываешь, кума, да господь с тобой, да перекрестись, да так сроду никогда не было!» — «Э, ты не говори: если ты мне не веришь, пойди в воскресенье к обедне. Придешь, пообедаешь, а потом возьми ножик, каким он свинину режет, наточи его да скажи: „Давай, мужик, отдохнем“, а ножик под себя положи. Он заснет и во сне все тебе скажет, как это делалось и с чего началось». — «Ладно, попробую». — «Ну, надо идти, кума. Ты ему, смотри, не говори, что у нас было!»
Вышла, идет, глядь — кум дрова везет. «Здорово, кум!» — «Здорово, кума». — «Остановись-ка, кум, я с тобой поговорю». Он остановился. «О кум, дорогой, давно с тобою хочу поговорить». — «Да что такое, кума?» — «Ох, нет, не скажу». — «Да в чем дело-то?» — «Да нет, кум, не скажу, видно, чему быть, тому не миновать!»
Закрылась платком, утирается: «Ох, как жалко, дети останутся сиротами!» — «Да как сиротами? Что ты мелешь, я не разберу». — «Не разберешь, так я тебе толком расскажу». — «Да расскажи, кума, пожалуйста». — «Да, кум, видишь, в чем дело… Ведь кума с соседом живет, в тебе не нуждается, каждый вечер ходит к нему». А он говорит: «Ни-ни-ни, да какой это кобель наговорил? Это черт придумал!»
А черт стоит неподалеку, слушает и думает: «Нет, я бы так не придумал».
Она говорит: «Не веришь! Все об этом говорят. Вот гляди, да смотри не зазевайся, она ножик приготовила тебе голову отсечь, вот придешь и узнаешь». — «Да не болтай! Да моя жена из всех жен желанная!» — «Ну, смотри, свой глазок смотрок!»
Мужик и думает: «Не может этого быть, как же это так? Сколько лет прожили! Ну, ладно, посмотрю».
Пришло воскресенье, сходили к обедне, пообедали; она приготовила ножик и говорит: «Давай, мужик, отдохнем». Легли, она думает, сейчас он заснет. А он вдруг вскочил, хвать, дернул ее за руки, под ней ножик! Схватил ее за косы, давай бить. Бьет да приговаривает: «Не ходи к соседу! Зарезать меня собралась! Черт тебя догадал меня загубить!»
А черт загрохотал, в ладоши забил, заплясал: «Нет, я бы так не догадался, как эта смутьянка!» И отдал ей шапку серебра.
С тех пор бабу ту зовут смутьянкой.
Жили муж с женой. Не было между ними согласия — все спор да вздор. Мужик скажет слово, а баба поперек три.
Не вытерпела она, побежала по людям: что делать со злым мужиком? И научили се: «Сходи, Марья, на гору к колдуну. Поклонись ему, он твоего мужика присмирит, спокойно будет в доме!»
Прибежала она к колдуну: «Дедушка, я к тебе». — «Да что, дитятко, надо?» — «Мужику своему не рада стала. Всяко меня ругает. А я его еще пуще. Он мне слово — я два. Чуть не деремся!» — «Есть, — говорит старик, — у меня чудесная вода. Как только мужик начнет ругаться, ты набери их в рот, да не пей, и чтоб ни одной капли не вылилось. Иначе не будет тебе счастья».
Подает ей бутылочку с водой (налил ее из кадушки) и наказывает: «Храни ее за иконой. Это святая вода». — «Спасибо, дедушка, век тебя не забуду», — благодарит она.
Пришла домой, мужик вернулся с работы, ворчит, недовольный чем-то. А она набрала воды в рот — и ни звука. Пошумел муж, не связывается с ним жена! Он и думает: «Образумилась старуха, не стала со мной препираться». В другой раз принялся он ругаться. Она к иконе, отпила воду и рот не открывает. «Слава те, господи, — говорит мужик, — с такой женой только и жить! Живи да радуйся! Слова поперек не скажет!»
Сидит жена рядом, глаза веселые, а губы не улыбаются: боится пролить святую воду.
С тех пор живут дружно.
Жили-были старик со старухой. И не умела старуха язык держать за зубами. Бывало, что ни услышит от мужа, тут же вся деревня знает. Да не столько старуха правды скажет, сколько наплетет да наврет.
Вот однажды пошел старик в лес за дровами. Наступил в одно место ногой — нога и провалилась. «Что такое? — думает старик. — Погляжу-ка». Сломал сук, копнул им раз, другой, третий и вырыл котел, полный золота. Ну и удача! Только как домой взять? От болтливой жены не укроешься. Она всему свету раззвонит. Еще беды наживешь! Подумал-подумал старик, зарыл котел обратно в землю и пошел домой.
На другой день утром взял он у жены тайком целую гору блинов, поймал зайца да щуку и в лес отправился. Идет по лесу, на сучки-веточки блины накалывает. На большую сосну щуку повесил — на самую верхушку. А зайца в сеть посадил да в речку опустил. И домой отправился.
Приходит в избу. «Ну, жена, счастье нам привалило! Только тебе сказать нельзя — пожалуй, всем разболтаешь!» — «Скажи, старичок, право слово, никому не скажу!» — «Уж так и быть, старуха, скажу. Нашел я в лесу полный котел золота». — «Батюшки! Пойдем поскорей, домой унесем!» — «Смотри, старая, никому не сказывай, не то беду наживем!» — «Не бойся! Ты только не болтай, а я смолчу!»
Повел мужик бабу в лес. Увидала баба — блины на веточках висят, да и говорит: «Что это, батюшка, блины на веточках висят?» Старик поглядел да и говорит спокойненько: «Чего дивишься? Разве не знаешь: ночью блинная туча шла да над лесом и вылилась».
Дальше пошли. Шли-шли, увидала — щука на дереве, да так на месте и замерла. «Дед, а дед…» — «Ну, что глазеешь? Пойдем, бабка, скорее!» — «Дед, да разве не видишь? Глянь — щука на дереве выросла». — «Ой ли? Стой-ка, я за ней полезу. На ужин-то зажарим». Старик влез на дерево и достал щуку.
Шли-шли, дошли до речки. Старик и говорит: «Дай-ка, старая, сети посмотрим». Заглянул в сети и давай жену звать: «Бабка, глянь-ка, заяц в сети попал! Чудеса, да и только — зайцы стали в воде плавать! Ну и хорошо! К празднику на обед пригодится».
Взял старик зайца и дальше старуху повел. Пришли они к тому месту, где клад был зарыт, отрыли вдвоем котел с золотом и домой потащили. Дело было к вечеру, совсем стемнело. А где- то стадо домой шло, коровы ревели. «Старик, а старик, — говорит баба, — никак, коровы ревут?» — «Какие коровы! То нашего барина черти дерут!»
Пошли дальше. Старуха опять говорит: «Старик, а старик! Никак, и быки ревут?» — «Какие быки! То на нашем барине черти воду возят». Опять подивилась старуха, да не знает, что и сказать.
Ну, разбогатели старик со старухой. Стала старуха каждый день гостей зазывать да такие пиры задавать, что мужу хоть из дому беги. Старик терпел-терпел да не вытерпел, стал ей говорить, а она разозлилась и давай ругаться: «Не даешь мне по-своему жить! Хочешь все золото себе забрать? Нет, врешь! Я на тебя барину пожалуюсь!»
Побежала она к барину, завыла, заплакала. «Так и так, — говорит. — Нашел мужик котел золота, все себе хочет забрать. Мне по-своему жить не дает! Прибежала я к вашей милости мое горе объявить, на негодного мужа челом бить. Отберите от него половину золота и мне отдайте!»
Барин созвал людей и пошел к старику. Приходит в избу да как закричит на старика: «Ах ты, разбойник этакий! Нашел на моей земле клад, а мне не доложил?! Подавай сейчас же золото!..» — «Смилуйся, батюшка-барин! — отвечает старик, — Я знать не знаю, ведать не ведаю! Никакого золота не находил!» — «Врет он!» — напустилась на него старуха.
Тут барин крепко взялся за старика: «Отдай золото, а то плохо будет!» — «Да где же мне его взять? Извольте, батюшка-барин, про все доподлинно допросить старуху!» — «Ну, голубушка, расскажи мне толком, хорошенько: где и в какое время нашли вы котел с золотом?» — «Да вот, барин, — начала старуха, — пошли мы лесом в то самое время, как блинная туча пролилась. Еще на всех сучках-веточках блины висели». — «Опомнись, что ты завираешься!» — барин ей говорит. «Да нет, барин-батюшка, дошли мы сначала до дерева, где щука росла…» — «Глянь, батюшка-барин, старуха совсем без ума!» — говорит старик. «Сам ты без ума! — озлилась старуха. — А ты, барин, слушай! Мы потом к реке свернули. Из невода зайца вынули…» — «Помилуй, бабка! Где же это видано, чтобы щуки на деревьях да зайцы в неводах попадались?!» — «Да она у меня глупая, барин!»
А старуха свое: «Стой, помолчи! Мы вот там, подле реки, котел и нашли. Выкопали, а домой понесли в ту пору как раз, когда вас черти драли!» — «Что-о-о?» — «Ну как же, барин, когда на вас черти воду возили!» — «Да она, старик, у тебя вовсе из ума выжила!» — рассердился барин, плюнул и пошел прочь со двора.
А старик так и остался при своем золоте.
Жили-были старик со старухой; был у них сынок Лутоня. Вот однажды старик с Лутонею занялся чем-то на дворе, а старуха была в избе. Стала она топить печь и уронила полено, уронила его и тут превеликим голосом закричала и завопила. Старик услыхал крик, прибежал поспешно в избу и спрашивает старуху: о чем она кричит? Старуха сквозь слезы стала говорить ему: «Да вот если бы мы женили своего Лутонюшку, да если бы у него был сыночек, да если бы он тут сидел на загнетке, — я бы его ушибла поленом- то!» Ну, и старик начал вместе с нею плакать о том, вопя: «И то ведь, старуха! Ты ушибла бы его!..»
Кричат оба что ни есть мочи! Бежит со двора Лутоня и спрашивает: «О чем вы кричите?» Они сказали о чем: «Если бы мы тебя женили, да был бы у тебя сынок и если б он давеча сидел вот здесь, старуха убила бы его поленом: оно упало прямо сюда, на загнетку, да так резко!» — «Ну, — сказал Лутоня, — исполать вам!» Взял свою шапку в охапку и говорит: «Прощайте! Если я найду глупее вас, то приду к вам опять, а не найду — и не ждите меня!»
И ушел. Шел, шел и видит: мужики на избу тащат корову. «Зачем вы тащите корову?» — спросил Лутоня. Они говорят: «Да вот видишь, сколько выросло там травы-то!» — «Ах, дураки набитые!» — сказал Лутоня. Залез на избу, сорвал траву и бросил корове. Мужики тому удивились и стали просить Лутоню, чтобы он у них пожил да поучил их. «Нет, — сказал Лутоня, — у меня таких дураков еще много по белу свету!»
И пошел дальше. Вот в одном селе увидал он толпу мужиков у избы: привязали они в воротах хомут и палками вгоняют в него лошадь, умаяли ее до полусмерти. «Что вы делаете?» — спросил Лутоня. — «Да вот, батюшка, хотим запрячь лошадку». — «Ах вы, дураки набитые! Пустите-ка, я вам сделаю!»
Взял и надел хомут на лошадь. И эти мужики удивились, стали усердно просить его, чтоб остался он у них хоть на недельку. Нет, Лутоня пошел дальше.
Шел, шел, устал, зашел на постоялый двор. И увидел: хозяйка-старушка сварила кашу, поставила на стол своим ребятам, а сама то и дело ходит с ложкою в погреб за сметаной. «Зачем ты, старушка понапрасну топчешь лапти?» — спросил Лутоня. «Как зачем? — возразила старуха. — Ты видишь, батюшка, каша на столе, а сметана- то в погребе!» — «Да ты бы, старушка, взяла и принесла сюда сметану-то, у тебя дело пошло бы как по маслу!» — «И то, родимый!»
Принесла в избу сметану, посадила с собою Лутоню. Лутоня наелся, залез на полати и уснул. А перед тем решил домой вернуться.
Когда он проснется, тогда и сказка моя дале начнется, а теперь пока вся!
Шел солдат со службы. Приходит в одну деревню, просится ночевать. Никто его не пускает. Стучится в крайнюю избу: «Дедушка, пусти переночевать!» — «Мы бы пустили. Да сами не спим, ходим спать со старухой к соседям». — «Почему?» — «Да у нас блазнит». — «Я солдат, я на войне был, — ничего не боюсь!» — «Ладно, спи, если не страшно».
Ушли старик со старухой, оставили солдата одного. Полез он на печку. Только стал засыпать, слышит: кто-то на печи ворчит. А в углу на печи стояла квашонка. Стало подниматься тесто, зафыркало, зарокотало.
Солдат говорит: «Не пугай, не боюсь!» А тесто еще пуще ропчет. «Не пугай, не боюсь», — бодрится солдат, а сам уже ноги спустил с печки. Спрыгнул на пол, наступил на клюку — она его по лбу! «Не дерись, не боюсь», — говорит солдат, схватил шапку и в двери. В один рукав продел руку, а другой и найти не может. Выскочил в двери — и припер полу своей шинели. «Не держи, не боюсь!» — кричит солдат.
Полшинели в дверях оставил. Так и убежал.
Старик со старухой вернулись утром, в дверях припертая пола солдатской шинели, а солдата и след простыл.
Так и не спят они дома — все у соседей ночуют.
В Москве белокаменной жил один мужик в работниках; задумал на лето в деревню идти и стал просить у хозяина расчета. Только не много пришлось ему получить денег, всего-навсего один полтинник. Взял он этот полтинник и пошел за Калужскую заставу; смотрит — сидит на валу слепой нищий и просит христовым именем подаяние. Мужик подумал-подумал и сжалился, подал ему полтинник и сказывает: «Это, старичок, полтинник; прими из него христа ради две копейки, а сорок восемь копеек дай мне сдачи». Слепой положил полтинник в свою мошну и снова затянул: «Православные христиане, подайте христа ради слепому-невидящему!» — «Что ж ты, старик? Подавай мне сдачу». А он будто не слышит: «Ничего, родимый! Еще солнышко высоко, успею до двора помаленьку добрести». — «Оглох, что ли? Мне самому идти добрых сорок верст, деньги в дороге-то надобны!» Взяло мужика горе пуще острого ножа: «Эй, — говорит, — старый черт! Подавай сдачу, не то я с тобою разделаюсь по-своему!» И начал его поворачивать на все стороны. Слепой во всю глотку закричал: «Батюшки, грабят! Караул, караул!»
Побоялся мужик беды нажить, бросил слепого; лучше, думает про себя, от греха уйти, а то не ровен час — прибегут караульные да еще в город поведут! Отошел шагов с десяток али больше, остановился на дороге и все глядит на нищего: жалко своих трудовых денег! А тот слепой на двух костылях ходит, и оба костыля при нем лежали: один с правого боку, другой с левого. Разгорелось у мужика сердце, рад всякое зло ему сделать: «Постой же, хоть костыль унесу да посмотрю, как-то ты домой поплетешься!» Вот подобрался потихонечку и утащил костыль; а слепой посидел немного времени, вылупил свои бельмы на солнце и говорит: «Ну, солнышко не больно высоко; чай, время и домой собираться. Эй вы, костылики, мои батюшки! Не пора ли ко двору идти?» Стал он шарить с обеих сторон: слева-то костыль тут, а справа-то нету: «Уж этот мне костыль давно опостылел! Никогда его сразу не нащупаю». Пошарил-пошарил и говорит сам с собой: «Знать, кто-нибудь надо мною шутку сшутил! Да ничего: я на одном добреду». Встал и поплелся на одном костыле; следом за ним пошел и мужик.
Шли, шли; недалече от деревни, у самого перелеска, стоят две старые избушки. Подошел слепой к одной избушке, распоясался, снял с пояса ключ и отпер свою келью; только он отворил дверь настежь, а мужик поскорей туда, забрался наперед его, сел на лавку и дух притаил. «Посмотрю, — думает, — что дальше будет». А слепой вошел в избушку, наложил на дверь изнутри крючок, оборотился к переднему углу и помолился на святые иконы; после бросил кушак с шапкою на прилавок и полез под печку — так и загремели сковородни да ухваты. Маленько погодя тащит оттуда бочонок; вытащил, поставил его на стол и начал вытряхивать из мошны набранные деньги да в бочонок класть; у того бочонка сбоку горлышко малое — так, чтобы медному пятаку пролезть. Покидал туда деньги, а сам таково слово вымолвил: «Слава богу! Насилу пятьсот доравнял; да спасибо и тому молодцу, что полтинник дал; кабы не он под руку попался, еще дня три просидел бы на дороге».
Усмехнулся слепой, сел на пол, раскорячился и ну покатывать бочонок с деньгами: покатит его от себя, а он ударится об стенку да назад к нему. «Дай подсоблю ему, — думает мужик, — полно ему, старому черту, куражиться!» И тотчас к рукам прибрал бочонок с деньгами. «Ишь, зацепил за лавку!»— говорит слепой и пошел щупать; щупал, щупал — нет нигде; испугался сердечный, отворил немного дверь, просунул голову и закричал: «Пантелей, а Пантелей! Подь-ка, брат, сюда!»
Пришел Пантелей — такой же слепец, рядом в другой избушке жил, встал у порога.
«Что такое?» — спрашивает он. «Да вишь, какая притча вышла! Катал я по полу бочонок с деньгами, а куда он теперь девался — сам не ведаю; шутка ли — пятьсот рублей денег! Уж не своровал ли кто? Кажется, в избе никого не было». — «Поделом вору и мука! — сказал Пантелей. — Вишь ты, старый, совсем из ума выжил! Словно малый ребенок, задумал деньгами играть; вот теперь и плачь от своей игры! А ты бы сделал по-моему: у меня своих, почитай, с пятьсот рублей, вот я разменял их на ассигнации и зашил в эту шапчонку; никто на нее не польстится!»
Мужик услыхал эти речи и думает: «Ладно! Ведь шапка у тебя к голове не гвоздем прибита». Стал Пантелей входить в избу, только за порог переступил, а мужик цап-царап с него шапку да в дверь и побежал домой без оглядки. А Пантелей подумал, что шапку-то подцепил у него сосед, хвать его по рылу: «У нас, брат, так не делают! Свои деньги потерял да на чужие заришься!» Ухватили друг друга за честные волосы, и пошла у них драка великая.
Пока они дрались, мужик далеко ушел; на те деньги он знатно поправился и зажил себе припеваючи.
Начинается, начинается добрая повесть от Сивка от Бурка, от вещего Каурка. Это не сказка, а присказка: сказка будет в субботу по вечеру, когда поешь мягкого хлеба.
Шла мати лисица мимо крестьянского двора, захотела вытащить из курятника куренка, из телятника — теленка. На заднем нашесте с курами в одном месте сидел вор Петуша. Он услыхал, крыльями схлопотал, ногами стопотал и красным могучим гласом возопиял. Мужики услыхали, ружья хватали, бабы — лопаты, стары старухи — ухваты, а малы ребята — мутовки-колотовки.
Побежала мати лисица в лес, как горбатый бес, да три дня под ивовым кустом пролежала. Стала погода ясна, вылетел петух на дерево красно, взвела мати лисица на него око ясно: «Что же ты, вор Петуша, летаешь, али нас, зверей, увидаешь?» — «Да, мати лисица, вас, зверей, увидаю». — «Эх, вор Петуша, не бывать тебе в пресветлом раю, не пивать тебе из медной чаши!» — «Но, мати лисица! Вижу я в тебе много лести, хочешь ты меня съести!» — «Вор Петуша, я тридцать лет мясного не воскушаю!» — «А не ты ли шла мимо крестьянского двора, хотела вытащить из курятника куренка, из телятника — теленка? А я сидел на заднем нашесте с курятами в одном месте; я услыхал, ногами стопотал, крыльями схлопотал, красным могучим гласом возопиял! Ты побежала в лес, как горбатый бес!» — «О, то не я была, то друга была! Если я бы знала, ведала, то с пупа бы у тебя кожу содрала! Эх, уже тридцать лет я мясного не вкушаю! А тебе не бывать в пресветлом раю, не пивать из медной чаши». — «А почто, мати лисица?» — «Мужик одну жену имеет и каждый год на исповедь ходит, а ты семь жен имеешь и ни одного раза в год на исповедь не ходишь!»
Вот петушок и призаслушался. Стал с ветки на ветку перескакивать и упал на сыру землю.
Мати лисица схватила в когти, заворотила крылья на сторону. «О, мати лисица, тяжко мое покаяние, видно, мне тут и смерть будет!» — «Да, вор Петуша, видно, смерть. Когда мне была нужда крайняя, смерть голодная, я шла мимо крестьянского двора, хотела вытащить из курятника куренка, из телятника — теленка, а ты сидел на заднем нашесте с курятами в одном месте, услыхал, ногами стопотал, крыльями схлопотал и красным могучим гласом возопиял! Мужики услыхали, ружья хватали, бабы — лопаты, стары старухи — ухваты, а малы ребята — мутовки-колотовки! С того горя и печали я убежала в лес да вот три дня под этим кустом пролежала». — «Мати лисица! Ведь я жил у крестьянина и служил крестьянину! А если буду жить у тебя, так и служить тебе буду. Мати лисица! Я знаю местечко прекрасно». — «А где?» — «В просвирне. Ты будешь подпекать, а мы будем подъедать да матерь лисицу поздравлять!»
Мати лисица призаслушалась, коготки приослабила, петушок вспорхнул, полетел. Садился он близенько и кланялся низенько: «Поздравляю, мати лисица, в новом чину! Ешь хрен и ветчину!»
Побежала с горя мати лисица дальше в лес. Бежала, бежала, выбежала на болото, увидала журавля. И давай подкрадываться под него. Журавль увидел — шея долгая, говорит: «Что, мати лисица, так невесело идешь?» — «Как же веселой быть? Последняя спица в колеснице надсмеялась!» — «Кто такой?» — «Петух!» — «Как это он мог над тобой так надсмеяться?» — «Как? У него крылышки, у него перышки, у него лапки, у него носок, у него гребешок, у него хвостик! Вспорхнул да улетел, а я-то куда?» — «Неужели ты летать не умеешь?» — «Не умею». — «Садись на меня, я летать научу!»
Вот лисица и села на журавля. Стал журавль подниматься в небо. «Ну что, мати лисица, велика ли земля кажется?» — «С жернов». И пустил он мати лисицу на землю. Та летела, летела, всяко хвостиком махала и ушками махала да пала на мягкое место — на стог сена. Журавль слетел: «Ну что, мати лисица, научилась ли летать?» — «Летать-то научилась, да садиться не умею». — «Садись на меня, я садиться научу».
Опять лисица села на журавля; тот поднимался, поднимался и спрашивает: «Ну что, мати лисица, велика ли земля кажется?» — «С яйцо». Он ее снова пустил на землю. Мати лисица летела, летела, да и упала в болото: кости на три сажени в землю ушли, а шкура наверху осталась.
Подобрал журавль шкуру и на гнездо унес.
Вот и сказка вся.
Дело было в старину, когда еще бог ходил по земле вместе с апостолами. Раз идут они дорогою, идут широкою, попадается навстречу волк и говорит: «Господи! Мне есть хочется!» — «Поди, — сказал ему бог, — съешь кобылу». Волк побежал искать кобылу; увидел ее, подходит и говорит: «Кобыла! Господь велел тебя съесть». Она отвечает: «Ну, нет! Меня не съешь, не позволено; у меня на то есть вид[31], только далеко забит», — «Ну, покажи!» — «Подойди поближе к задним ногам». Волк подошел; она как треснет его по зубам задними копытами, волк на три сажени назад отлетел! А кобыла убежала.
Пошел волк с жалобой; приходит к богу и говорит: «Господи! Кобыла чуть-чуть не убила меня до смерти!» — «Ступай, съешь барана». Волк побежал к барану; прибежал и говорит: «Баран! Я тебя съем, господь приказал». — «Пожалуй, съешь! Да ты встань под горою да разинь свою пасть, а я встану на горе, разбегусь, так прямо к тебе в рот и вскочу!» Волк встал под горою и разинул пасть, а баран как разбежится с горы, да как ударит его своим бараньим лбом: бац! Сшиб волка с ног да сам и ушел. Волк встал, глядит во все стороны: нет барана.
Опять отправился с жалобой; приходит к богу и говорит: «Господи! И баран меня обманул; чуть-чуть совсем не убил!» — «Поди, — сказал господь, — съешь портного». Побежал волк; попадается ему навстречу портной. «Портной! Я тебя съем, господь приказал». — «Погоди, дай хоть с родными проститься». — «Нет, и с родными не дам проститься». — «Ну, что делать! Так и быть, съешь. Дай только я тебя измеряю: влезу ли еще в тебя-то?» — «Измеряй!» — говорит волк. Портной зашел сзади, схватил волка за хвост, завил хвост на руку и давай серого бить! Волк бился-бился, рвался-рвался, оторвал хвост, да давай бог ноги! Бежит что есть силы, а навстречу ему семь волков. «Постой! — говорят. — Что ты, серый, без хвоста?» — «Портной оторвал». — «Где портной?» — «Вон идет по дороге». — «Давай нагоним его». И пустились за портным.
Портной услышал погоню, видит, что дело плохо, взобрался поскорее на дерево, на самый верх, и сидит. Вот волки прибежали и говорят: «Станем, братцы, доставать портного! Ты, кургузый, ложись под испод, а мы на тебя да друг на дружку уставимся, авось достанем!» Кургузый лег на землю, на него стал волк, на того другой, на другого третий, все выше и выше; уж последний влезает. Видит портной беду неминучую: вот-вот достанут! И закричал сверху: «Ну, уж никому так не достанется, как кургузому!» Кургузый как выскочит из-под низу да бежать! Все семеро волков попадали на землю, да за ним вдогонку; нагнали и ну его рвать, только клочья летят.
А портной слез с дерева и пошел домой.
Жил-был поп, имел много у себя коз и держал работника. Пришла весна, поп и говорит: «Работник, выгоняй коз пасти, да хорошенько накорми!» Работник погнал; пас день по горам, по долам, по темным лесам. Пришло время домой гнать. Пригнал, козы в ворота идут, а поп выходит на крыльцо и спрашивает:
Отвечают козы попу:
Одна коза говорит:
Поп прицелился — хлоп работника и убил. Был у попа сын; наутро сына посылает пасти. Сын погнал; пас день по горам, по долам, по темным лесам. Пришло время домой гнать. Пригнал, козы в ворота идут, поп спрашивает:
Козы отвечают:
Та же коза говорит:
И сына поп убил.
Была у попа дочь; посылает он на третий день ее коз пасти. Она погнала; пасла день по горам, по долам и по темным лесам. Пришло время домой гнать. Пригнала, козы в ворота идут, поп спрашивает:
Козы отвечают:
А та же коза говорит:
Поп и дочь убил.
На четвертый день поп посылает попадью пасти. Та пасла коз весь день по горам, по долам и по темным лесам. Пришло время домой гнать. Пригнала, козы в ворота идут, поп спрашивает:
Козы отвечают:
А та же коза говорит:
И попадье то же было.
На пятый день поп сам погнал. Пас весь день по горам, по долам, по темным лесам; пригнал домой, зашел вперед и спрашивает:
Козы отвечают:
А та коза все свое:
Поп козу поймал и половину бока ей ободрал. Она вырвалась и убежала в поле, к суслику в нору. Суслик испугался, из норы убежал, ночь снаружи пролежал. Сидит, плачет. Бежит косой заяц: «Что, суслик, плачешь?» — «Кто-то в норе есть». Подходит заяц к норе: «Кто у суслика в норе?» — «Я — коза Тарата, полбока ободрато! Выскочу, косой пес, и другой глаз выхвачу!» Заяц испугался да в лес. Идет волк: «Что, суслик, плачешь?» — «Кто-то в норе есть». Подходит волк к норе: «Кто у суслика в норе?» — «Я — коза Тарата, полбока ободрато! Вот я выскочу, глаза тебе выхвачу!» Волк бежать в лес: испугался. Идет медведь: «Что, суслик, плачешь?» — «Кто-то в норе есть». Подходит медведь к норе, спрашивает: «Кто там?» — «Я — коза Тарата, полбока ободрато! Вот я выскочу, глаза тебе выхвачу!» Медведь испугался и в лес убежал.
Ползет еж: «Что, суслик, плачешь?» — «Да кто- то в норе есть». Подполз еж к норе, спрашивает: «Кто там?» — «Я — коза Тарата, полбока ободрато! Вот я выскочу, тебе глаз выхвачу!» А еж свернулся клубышком и в нору — кубарем: как раз попал козе колюшками в голый бок! Коза выскочила из норы и в лес, а там ее волки поджидали.
И съели волки козу Тарату.
Жили старик да старушка; была у них курочка Татарушка. Снесла она яичко черно, пестро и багровисто; положили они его в клети на полку, на пряменькую на соломку. Кошечка прыгнула, хвостиком махнула, полочку тряхнула, яичко расшибла. Старик заплакал, старуха запричитала, изба затопилась, двери растворились, жернова замололи! Идет баба по воду и говорит дедушке: «Что, дедушка, плачешь?» — «Не знаешь, доченька, моего горя великого?» — «Какое у тебя горе?» — «У меня была едина курочка Татарушечка, снесла одно мне яичко — черно, пестро и багровисто; кошечка прыгнула, хвостиком махнула, полочку тряхнула, яичко расшибла; я заплакал, старуха запричитала, изба затопилась, двери растворились, жернова замололи!»
Начала баба с печали ведра колоть. Приходит дьячок, спрашивает: «Что ты, дедушка, плачешь?» — «Ты не знаешь моего горя великого?» — «Какое твое горе великое?» — «Вот была у меня едина курочка Татарушечка, снесла яичко — черно, пестро и багровисто; кошечка прыгнула, хвостиком махнула, полочку тряхнула, яичко расшибла; я заплакал, старуха запричитала, изба затопилась, двери растворились, жернова замололи, баба шла за водой, стала ведра колоть…»
Дьячок побежал и начал с печали дедушкиной в колокола бить. Бежит дьякон: «Что ты, дурак, делаешь, в колокола бьешь?» Дьячок говорит: «Ты не знаешь нашего горя великого: вот тут у дедушки была едина курочка Татарушечка, снесла она яичко — черно, пестро и багровисто; кошечка прыгнула, хвостиком махнула, полочку тряхнула, яичко расшибла; старик заплакал, старуха запричитала, изба затопилась, двери растворились, жернова замололи; баба шла за водой, стала ведра колоть, а я в колокола бью!» А дьякон говорит: «Я с горя дедушкина все книги изорву!»
Идет поп, подходит к дьякону: «Что, дьякон, делаешь?» — «Ты, батюшка, не ругай — ты не знаешь нашего горя великого! У дедушки была едина курочка Татарушечка снесла она яйцо — черно, пестро и багровисто; кошечка прыгнула, хвостиком махнула, полочку тряхнула, яичко расшибла; старик заплакал, старуха запричитала, изба затопилась, двери растворились, жернова замололи; баба шла за водой, стала ведра колоть, дьячок в колокола бьет, а я книги рву!»
Начал поп их лупить; дьячка-то дубиной, дьякона — вязиной!
Тут и сказке конец.
должностное лицо из крестьян, исполнявшее полицейские обязанности в деревне
божественная благодать
православии и католицизме
Великорусские сказки в записях И. А. Худякова. Изд. подг. В. Г. Базанов и О. Б. Алексеева. Отв. ред. В. Г. Базанов. М.—Л., 1964.
Братец, № 13 (Рязанская губ.)
Иван Дорогокупленный, № 47 (Рязанская губ.) Золотая утка, № 71 (Рязанская губ.)
Ночь на Ивана Купалу, № 74 (Рязанская губ.) Красавица, № 75 (Рязанская губ.)
Ленивая жена, № 97 (Москва)
Липка, № 99 (Москва)
Падчерица и Яга-баба, № 101 (Казань)
Старик и чертенок, № 105 (Казань)
Дядька Торопыга, № 110 (Орловская губ.)
Невеста — золотая рыбка, № 116 (Тамбовская губ.)
Царевна и жених, № 118 (Тобольск)
Великорусские сказки Вятской губернии. Сборник Д. К. Зеленина. Петроград, 1915 (Записки Русского географического общества по отделению этнографии, т. 42).
Солдат и леший, с. 51—53
Солдат и ведьма, с. 70—72
Кто глупее, с. 177—178
Пусть так и будет, с. 188—190
Леший-лапотник, с. 205
Солдат-провидец, с. 331—333
Великорусские сказки Пермской губернии. Сборник Д. К. Зеленина. Петроград, 1914 (Записки Русского географического общества по отделению этнографии, т. 41).
Колдун и солдат, № 34
Поручитель, № 36
Ожившие фигуры, № 65
Черт-заимодавец, № 97
Верхнеленские сказки. Сборник М. К. Азадовского. Иркутск, 1938.
Бог даст вдесятеро, № 28 (Иркутская губ.)
Вятские песни, сказки, легенды. Произведения народного творчества Кировской области, собранные в 1957–1973 гг. Сост. И. А. Мохирев и С. Л. Враз. Горький, 1974.
Поколочу всех, с. 98—99
Господин леший, господин барин и мы с мужиком. Записки о сказочниках Дм. Молдавского и сказки, собранные Вл. Бахтиным и Дм. Молдавским. М.—Л., 1965.
Нестёрка, с. 32–35 (Псковская обл.)
С того света выходец, с. 39–40 (Псковская обл.)
Поп на том свете, с. 227
Петр I, священник и дьякон, с. 234
Дореволюционный фольклор на Урале. Собрал и составил В. П. Бирюков. Свердловск, 1936.
Солдатское «Отче наш», с. 252–255.
Заря-заряница. Песни, частушки, народные драмы, сказки, предания, сказы и устные рассказы Горьковской области. Сост. В. Н. Морохин. Горький, 1982.
Дьякон и пономарь, № 19
Хитрый мужик и жадный поп, № 21
Иваницкий Н. А. Материалы по этнографии Вологодской губернии. — Известия ими. Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, т. 69. М., 1890.
Лошадиное яйцо, № 45
Какофей, № 47
Красноженова М. В. Сказки нашего края. Предисл. и ред. С. Ф. Савинича. Красноярск, 1940 (Красноярский край).
Поп-завирала, с. 192
Уши подоле да глаза поболе, с. 193
Народные русские легенды, собранные А. Н. Афанасьевым. М., 1859 (1860).
Поп — завидущие глаза, № 5 (Архангельская обл.)
Касьян и Никола, № 11 (Орловская губ.)
Солдат и Смерть, № 16а
Солдат, черт и Смерть, № 16с
Горький пьяница, № 29 (из собр. В. И. Даля)
Волк, № 32 (из собр. В. И. Даля)
Иван Милостивый и мужик, с. 136 (Орловская губ.)
Аника-воин и Смерть, с. 155
Солдат и черт, с. 165–168 (из собр. В. И. Даля)
Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в 3-х т., т. 1–3. Подг. текста, предисл. и примеч. В. Я. Проппа, М., 1957.
Жадная старуха, т. 1, с. 109—110
Диво, т. 2, № 254
Березка и три сокола, т. 2, № 275
Сапоги колдуна, т. 3, № 356
Казак и ведьма, т. 3, № 365
Королевна без головы, т. 3, № 366
Красавица ведьма, т. 3, № 367
Смерть скупого, т. 3, № 370
Скрипач в аду, т. 3, № 371 (Тверская губ.)
Черт-горшечник, т. 3, № 372
Слепцы, т. 3, № 382
Лутонюшка, т. 3, № 405 (Тамбовская губ.)
Мужик на небе, т. 3, № 240 (Тверская губ.)
Скряга, т. 3, № 452 (Новгородская губ.)
Либо в рай, либо в ад, т. 3, № 524
Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. Под ред. М. К. Азадовского, Н. П. Андреева и Ю. М. Соколова, т. 3. М.—Л., 1940.
Похороны козла, с. 364—365
Поп-жеребец, с. 366
Жадный поп, с. 367—368
Микола Дупленский, с. 372
Добрый поп, с. 373
Песни и сказки Воронежской области. Сборник составили А. М. Новикова, И. А. Оссовецкий, А. В. Мухин и В. А. Тонков. Под ред. Ю. М. Соколова и С. И. Минц. Вступ. ст. Н. П. Гринковой. Воронеж, 1940.
Умная жена, № 5 (зап. от А. К. Барышниковой (Купрпянихи)
Песни и сказки Поимского района. Сост. А. П. Анисимова. Ред. и предисл. В. М. Сидельникова. Пенза, 1948.
Каждый день праздник, с. 93–94 (Пензенская обл.)
Песни и сказки пушкинских мест. Фольклор Горьковской обл. Вып. 1. Изд. подг. В. И. Еремина, М. А. Лобанов, В. Н. Морохип. Л., 1979.
Поп-рыбак, № 19
Песни и сказки Ярославской области. Ред. Э. В. Померанцева. Ярославль, 1958.
Работник до козлят, № 16
Предания и сказки Горьковской области. Запись, ред. текстов, вступ. ст. и примеч. Н. Д. Комовской. Горький, 1951.
Монах и прислужник, № 66
Поп и мужик. Русские народные сказки. Под ред. и с предисл. Ю. М. Соколова. М.—Л., 1931.
Чертям подарок, с. 45—48
Чужая жена, с. 171—173
Войлок для попа, с. 186—187
Русская сатирическая сказка. Сост., вступ. ст. и примеч. Дм. Молдавского. Л., 1979.
Два жулика, № 22 (Псковская обл.)
Поп и Иван-дурак, № 47
Золотой топор, № 64 (Вологодская обл.)
Русские народные сатирические сказки Сибири. Сост., вступ. ст. и коммент. Н. В. Соболевой. Новосибирск, 1981.
Поп и солнце, № 8 (Кемеровская обл.)
Перевязанный палец, № 10 (Томская обл.)
Оживительный бич, № 16 (Иркутская губ.)
За упокой, № 65 (Бурятская АССР, от Е. И. Сороковикова-Магая)
Русские народные сказки Пудожского края. Сост. А. П. Разумова, Т. И. Сенькина. Петрозаводск, 1982.
Мстительный святой, № 9
Поп — толоконный лоб, № 48
Русские народные сказки. Сказки рассказаны воронежской сказочницей А. Н. Корольковой. Сост. и отв. ред. Э. В. Померанцева. М., 1969.
Злая жена, с. 232
Шарик, с. 320–322
Смутьянка, с. 343—346
Русские сказки в Карелии. (Старые записи). Подг. текстов, ст. и коммент. М. К. Азадовского. Петрозаводск, 1947.
Суд святых, № 33
Солдат женился, № 43
Дочь водяного, № 44
Избушка лешего, № 46
Пастух и леший, № 49
Русский фольклор в Литве. Исследование и публикации Н. К. Митропольской. Вильнюс, 1975.
Телушка пропала, № 140
Русское народное творчество в Башкирии. Сост. С. И. Минц, Н. С. Полищук и Э. В. Померанцева. Уфа, 1957.
Солдат на том свете, № 26
Поп-музыкант, № 36
Русское народно-поэтическое творчество против церкви и религии. Сост., вступ. ст. и примеч. Л. В. Домановского и Н. В. Новикова. М.—Л., 1961.
Дьякон мир сотворил, № 4 (Калининская обл.)
Прихожанин попа перехитрил, № 6 (Псковская обл.)
Дележ, № 7 (Тамбовская губ.)
Чужого прихода, № 11
Богомольцы, № 12
Как мужик согрешил, № 13
Поп и святители, № 14
Кого больше люди слушаются, № 15 (Псковская губ.)
Не благословен бог, № 16
Coop черта с богом, № 19 (Калининская обл.)
Путаник, № 22 (Горьковская обл.)
Глухой Илья, № 23 (Тамбовская обл.)
Как бражник в рай попал, № 24
Не любо — не слушай, № 30
Святой Авраам, № 47 (Псковская обл.)
Пятенка-просвятенка, № 48 (Смоленская обл.)
Поп-ворожея, № 50 (Орловская губ.)
Никола Летний и Николай Зимний, № 53 (Пермская губ.)
Его святая воля, № 54 (г. Тагил)
Исповедь, № 70 (Тамбовская губ.)
Кому что, № 71 (Архангельская обл.)
Вразумил, № 73
Сын божий, № 110 (г. Ленинград)
Петушок, № 114 (Орловская обл.)
Поп-сапожник, № 115 (Тульская обл.)
Поминки, № 117
Хитрый поп и парень, № 120
Вечный покой, № 122 (Орловская обл.)
Небесный обед, № 124
Как поп летал, № 158 (Псковская обл.)
Как ангелы попа унесли, № 160 (Орловская губ.)
Кузнец попа проучил, № 162 (Ивановская обл.)
Пастух попа и дьякона утопил, № 167 (Тульская обл.)
Состязание во лжи, № 169 (Курская обл.)
Чего на свете не бывает, № 170
Хитрый работник, № 181 (Ленинградская обл.)
Летом дрова, зимой трава, № 183 (Сталинградская обл.)
На сенокосе, № 184 (Калининская обл.)
Чудо, № 188 (Горьковская обл.)
Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества. Издал А. М. Смирнов. Вып. 1–2. Петроград, 1917. (Записки Русского географического общества по отделению этнографии, т. 44).
«Лихой» попутчик, вып. 1, с. 279–280 (Новгородская губ.)
Черт в яме, вып. 1, с. 361–302 (Псковская губ.)
Кто сильнее, вып. 1, с. 377–378 (Вятская губ.)
Благодарность дядюшки, вып. 1, с. 409–411 (Вятская губ.)
Бедный поп, в. 2, с. 572–573 (Смоленская губ.)
Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова. Изд. подг. В. Я. Пропп. М.—Л., 1961 (Архангельская обл.)
Дьячок-вор, № 67
Царская дочь и Яга-баба, № 80
Василий, сын купеческий, № 82
Ольшанка, № 85
Сивко-Бурко, № 111
Лиса-исповедница, № 117
Северные сказки (Архангельская и Олонецкая губ.). Сборник Н. Е. Ончукова. СПб, 1908.
Плевая вина, № 51 (Архангельская обл.)
Безграмотная деревня, № 63 (Архангельская губ.)
Мужик и черт, № 67 (Архангельская губ.)
Попадья, дьячок и работник, № 81 (Олонецкая губ.)
Проклятый внук, № 96 (Олонецкая губ.)
Праздник Окатка, № 141 (Олонецкая губ.)
Колпак золота, № 162 (Олонецкая губ.)
Старинный поп, № 165 (Олонецкая губ.)
Ослиные уши, № 185 (Олонецкая губ.)
Поп, попадья и дьячок, № 221 (Архангельская губ.)
Нужда, № 249 (Архангельская губ.)
Я, Никого, Караул, № 251 (Архангельская обл.)
Поп и леший, № 261 (Архангельская губ.)
Церковная служба, № 262 (Архангельская губ.)
Старухина молитва, № 263 (Архангельская губ.)
Сказки и легенды пушкинских мест. Записи 1927–1929 гг. Записи на местах, наблюдения и исследования B. И. Чернышева. Подгот. к изд. Н. И. Гринковой и Н. Т. Панченко. М. — Л., 1950.
Поп и работник, № 53 (Псковская обл.)
Сказки и песни Вологодской области. Сост. C. И. Минц, Н. И. Савушкина. Ред. Э. В. Померанцева и С. В. Викулов. Вологда, 1955.
Лекарь-мужик, № 16
Как солдат бабу окрестил, № 24
Сказки и предания Самарского края. Собр. и зап. Д. Н. Садовниковым. СПб, 1884 (Записки Русского географического общества по отделению этнографии, т. 12).
Поп и дьякон, с. 163–164 (зап. от А. К. Новопольцева)
Курочка Татарушка, с. 171–172 (зап. от А. К. Новопольцева)
Коза Тарата, с. 179–183 (зап. от А. К. Новопольцева)
Черт и солдат, с. 249
Николай-угодник и охотники, с. 268–269 (зап. от А. К. Новопольцева)
Сказки Куприянихи. Зап. сказок, ст. о творчестве Куприянихи и коммент. А. М. Новиковой и И. А. Оссовецкого. Вступ. ст. и общ. ред. И. П. Плотникова. Воронеж, 1937.
Кирик, с. 156–158 (Воронежская обл., зап. от А. К. Барышниковой (Куприянихи)
Сказки Ленинградской области, серьезные и несерьезные, озорные и не очень, байки, народные анекдоты и прибаутки. Собр. и подг. к печати Вл. Бахтин и Нел. Ширяева. Л., 1976.
Болтливая старуха, с. 230–233.
Сказки Магая (Е. И. Сороковикова). Зап. Л. Элиасова и М. Азадовского. Под общ. ред. М. К. Азадовского. Л., 1940 (Бурятская АССР).
Беспечальный монастырь, № 13
Кража во сне, № 15
Видел ли архиерей душу человека, № 19
Сказки, песни, частушки, присловья Ленинградской области, записанные Вл. Бахтиным. Л., 1982.
Голодные ребята, с. 34
Мужик и чертенок, с. 66—67
Сказки Терского берега Белого моря. Изд. подг. Д. М. Балашов. Отв. ред. Э. В. Померанцева. Л., 1970.
Золотая гора, № 28
Поп и работник Иван, № 34
Сказки Ф. П. Господарева. Зап. текста, вступ. ст. и примеч. Н. В. Новикова. Общ. ред. и предисл. М. К. Азадовского. Петрозаводск, 1941.
Заколдованная трава, № 45
Соколовы Б. и Ю. Сказки и песни Белозерского края. М., 1915 (Вологодская губ.).
Как поп работников голодом морил, с. 75—77
Поп Пахом, с. 151
Старичок Осип и три попа, № 83
Старикова тайна. Сказки Прикамья в зап. И. В. Зырянова. Пермь, 1981 (Пермская обл.).
Марко Богатый и Василий Бессчастный, № 7
Как мужик счастье искал, № 23
Невеста-банница, № 30
Храбрый солдат, № 32
Святая вода, № 33
Тайные сказы рабочих Урала. Сост. Е. М. Блинова. М., 1941.
Черт и кузнец, № 16
Тамбовский фольклор. Сост. Г. И. Терентьев, И. И. Гришин, В. Е. Гусев, Л. П. Конина, С. Г. Лазутин, Ред. и предисл. Ю. М. Соколова и Э. В. Гофман. Тамбов, 1941.
Солдат вывернулся, с. 195—196
Фольклор Саратовской области. Книга первая. Сост. и вступ. ст. Т. М. Акимовой. Ред. А. П. Скафтымов. Саратов, 1946.
Пряха, № 406
Напуганный поп, № 421
Фольклор Чкаловской области. Сост. А. В. Бардин. Чкалов, 1940.
Мена, № 196
Жадные попы и умный Иван, № 197
Пушкин А. С. Полн. собр. соч., т. 11. М. — Л., 1949, с. 17.
Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. 10. М., 1956, с. 215.
Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 6. М., 1955, с. 211.
Пушкин А. С. Полн. собр. соч., в 10-ти т., т. 10. М. — Л., 1949, с. 108.
Апокрифы — произведения литературы на библейскую тему, признаваемые недостоверными и отвергаемые церковью.
Пушкин А. С. Полн. собр. соч., т. 10, с. 881.
Чернышев В. Цензурные изъятия из «Народных русских сказок» А. Н. Афанасьева. — В кн.: Советский фольклор. Сборник статей и материалов. М.—Л., 1936, № 2–3, с. 315.
Цит. по кн.: Соколов Ю. М. Русский фольклор. М., 1941, с. 359–360.
Поп и мужик. Русские народные сказки. Под ред. и с предисл, Ю. М. Соколова. М. — Л., 1931, с. 11.
По фамилии В. К. Плеве (1846–1904) — министра внутренних дел и шефа жандармов в России в 1902–1904 гг., жестоко расправлявшегося с участниками революционного движения; был убит в 1904 г.
Народные сказки о боге, святых и попах. Русские, белорусские и украинские. Сост. М. К. Азадовский. Подготовила текст Н. И. Савушкина. Ред. и вступ. ст. Л. Н. Пушкарева. М., 1963, с. 11.
Добролюбов Н. А. Собр. соч., т. 3. М.—Л., 1962, с. 237.
Цит по кн.: Бонч-Бруевич В. Д. Избр. соч. в 3-х т., т. 3. М., 1963, с. 346, 360.
День Николы Зимнего — 6 декабря, Николы Весеннего — 9 мая, Василия Капельника — 28 февраля, Авдотьи Плющихи — 1 марта, Алексея — 17 марта, Егория — 23 апреля и т. д. (все даты по старому стилю). «Прозвища» святых народ давал по приметам погоды: на Василия Капельника начинало капать с крыш, на Авдотью Плющиху «сплющивался» снег и т. д.
Денежный знак в 25 рублей.
Леший.
До нового урожая.
Черти.
Все время.
Здесь — лес, редколесье.
То есть лешего.
Очевидно, на восток, откуда солнце «выходит».
То есть домовой (сосед лешего).
По волшебной, колдовской книге.
Подмел.
К архиерею.
Открыты.
Судье.
К жене, попадье.
Согласно библейскому сказанию, Христос был продан за тридцать сребреников.
Паспорт.