Человека, который дважды спас мне жизнь, – а также окончательно разрушил ее, – я встретил в Уэльсе на совершенно разбитой дороге в забытой богом деревенской глуши. Он сидел на своем вещевом мешке на обочине, у ног его валялись три смятые банки из-под сидра. Припорошенные снегом холмы вокруг нас до сих пор окутывал туман, и тем не менее он был в одной футболке с эмблемой «Харлей Дэвидсон».

Я остановился рядом с ним и опустил оконное стекло машины.

– Эд?

Он коротко кивнул.

– Привет. Я Саймон.

– Ты опоздал, парень. Я велел тебе быть тут в восемь.

– Прости, что так получилось. Я немного заблудился. Здесь весь пейзаж выглядит как-то одинаково, не находишь?

Я наградил его своей лучшей виноватой улыбкой – обычно она заставляла оттаять даже самых ледяных барышень, когда я опаздывал на свидание в кафе. Однако с Эдом это не сработало.

Он ткнул пальцем в направлении колеи проселка, змеившейся через лесистую местность.

– Заезжай в деревья вон туда. Машину не должны увидеть с дороги.

– Будет сделано.

Морщась от скрежета сучков, обдирающих краску с машины, я загнал «Форд Фокус» Тьерри под ветви сломанного дерева. Я вылез из автомобиля и потянулся, дожидаясь, когда подойдет Эд, изо рта у меня валил пар. Промерз я до костей (печка в машине перестала работать сразу после Ньюпорта) и уже клял себя за то, что затеял всё это.

Он бросил вещмешок рядом с машиной и своей мозолистой ладонью крепко пожал мне руку. При ближайшем рассмотрении бросались в глаза его опухший нос хронического алкоголика и нездоровый румянец на щеках. Череп был покрыт редким пушком, словно у младенца. «Ты действительно хочешь забраться в ту дыру вслед за этим пожилым ворчуном, Саймон?» – спросил себя я.

– А твоя машина где, Эд?

– У меня нет машины. Я добрался сюда пешком вчера вечером.

– Как, всю дорогу шел пешком?

Это был настоящий подвиг: за последний час езды единственным живым существом, встретившимся мне по пути, оказалась какая-то заблудшая овца. Пахло от него так, будто он ночевал под открытым небом: от одежды тянуло прогорклой вонью вяленого мяса.

– Почему ты не сказал? Я мог бы подхватить тебя где-нибудь по дороге.

– Это не проблема.

– Что ж, круто.

Он фыркнул.

– Так ты по-прежнему хочешь спуститься в пещеру Куум Пот?

– Ну да.

– Чтобы снять там кино.

– Всё правильно. Как я писал тебе в и-мейлах, меня интересует, что произошло там в восьмидесятых. Я подумал, что из этого мог бы получиться хороший документальный фильм.

Бред, конечно, но я не собирался рассказывать ему, почему на самом деле хочу обследовать эти пещеры, до тех пор, пока у меня не появится четкое представление, как он может к этому отнестись.

– Вход туда запрещен. Уже двадцать лет.

– Я в курсе. Поэтому и связался с тобой.

– Там опасно.

«Какого хрена!» – воскликнул я мысленно.

– Да, Эд, это мне тоже известно.

Он ухмыльнулся, как будто знал что-то такое, о чем я даже не догадывался. Радужная оболочка его глаз была темной, а белки вокруг нее были желтоватого оттенка, как маринованные луковицы.

– Деньги мои привез?

«Скажи этому придурку, что передумал, и убирайся отсюда подобру-поздорову», – я дал себе хороший совет, разумный совет, но, тем не менее, проигнорировал его. Мне пришлось серьезно попотеть, чтобы добраться до этой точки, и пока что я не собирался выбрасывать на ринг белое полотенце. Услышав про Куум Пот и ее зловещую историю, я несколько дней висел на альпинистских форумах в поисках проводника, пока не наткнулся на Эда – единственного кейвера[5], открыто признававшегося, что самовольно спускался в те пещеры. Было ясно, что он собой представляет: невезучий немолодой мерзавец с проблемами по питейной части, но другие кейверы с форумов неизменно отсылали меня к нему, так что, возможно, он знал, что делает. Я дал ему три сотни фунтов, как мы и условились. Он неторопливо пересчитал их.

– И еще полста за снаряжение.

«Скотина», – подумал я.

– Мы так не договаривались.

– Так договоримся сейчас.

– Двадцать.

– Двадцать пять.

Он снова нагло ухмыльнулся, и я отдал ему деньги. Теперь мне просто необходимо было выполнить эту работу. В кармане его грязных джинсов очутилась моя квартплата за полмесяца вместе с недельными расходами на еду и пиво.

– Ты привез перчатки и обувь, как я тебе говорил?

– Да. Резиновые сапоги и перчатки для мытья посуды, так? – Вещи, которые я не привык надевать на улицу.

Он покопался в своем вещмешке и протянул мне каску, головной фонарик, потрепанного вида пояс с прикрепленным к нему старинным карабином[6], пару наколенников и поддевку из синего флиса, напоминающую огромный детский комбинезон.

– Надень сначала вот это.

Когда он снимал футболку, я старался не пялиться на ужасный червеобразный шрам, пересекавший его впалую грудь. Из-за этого шрама и седых волос на теле он стал выглядеть старше, более уязвимым и не таким уж крутым.

– Ну, чего ждешь, приятель?

Я не полез переодеваться в машину, чтобы не показаться ему чопорным, разделся, стоя на защитном костюме[7], и осторожно натянул на ноги флисовый комбинезон. От него, как и от Эда, несло вяленым мясом.

– А с тобой что стряслось? – Он смотрел на мои собственные рубцы – сетку выпуклых белесых шрамов на левом плече.

– Несчастный случай в горах. Восемь лет назад. Я тогда размозжил себе щиколотку, бедро и ключицу. И череп еще треснул.

Глупая случайность, которой можно было избежать. Я красовался перед группой пеших туристов, демонстрируя свободное скалолазание[8] на простеньком первом склоне Куум Силин[9] – своего рода маршруте для начинающих, который я прошел вдоль и поперек еще в детстве. Я вел себя самоуверенно: неправильно рассчитав, сделал идиотский хват, после чего земля ринулась мне навстречу.

– Два месяца в больнице.

Я закатил штанину комбинезона и показал ему две келоидные шишки в тех местах, где в тело выходили штыри, фиксировавшие лодыжку, пока она не срослась.

Он снова хмыкнул. В знак уважения? Определить это было невозможно.

Желтый верхний костюм, который был на размер меньше, чем нужно, жал мне в подмышках и промежности, но, как ни странно, не пропускал холод.

Пришло время послушать и этого парня – в конце концов, мне предстояло провести с ним целый день, занимаясь весьма серьезными и опасными вещами.

– Итак, Эд, как долго ты уже…

– А тебе сколько лет, парень?

Я растерянно заморгал.

– Ну… двадцать восемь.

– Считаешь себя симпатичным малым, так?

– Что? С чего ты взял? Нет.

– Женат?

– Нет.

– Подруга есть?

– Нет. Но какое это имеет отношение к…

– Но ты не из тех, не из гомиков?

– Нет!

«Вообще класс! Так он еще и гомофоб», – подумалось мне.

– Ты уверен, что сможешь с этим справиться? – допытывался он.

– В смысле, с пещерами? Думаю, да.

– Думаешь?

– Я знаю.

– Это ведь не туристическая прогулка. Там есть технические участки. Это опасно.

– Я умею владеть собой.

– Есть какой-то опыт спуска в пещеры?

– Нет, но, как я писал тебе, я всю жизнь занимаюсь скалолазанием.

– Можешь мне не рассказывать. Небось, пару раз выезжал на выходных, так? На Сноудон[10], наверное, поднялся да потоптался у подножья Бен-Невиса[11], да?

– Я знаю, что делаю. Между прочим, я поднимался на Эгюий[12] и в шестнадцать лет уже водил маршруты категории VS[13].

Я немного преувеличивал, и к тому же это прозвучало как-то напыщенно, но какая разница? Он уже меня достал.

– Эгюий, говоришь? – Он фыркнул. – Ни о чем мне не говорит.

Мое раздражение переросло в злость.

– Послушай, я проделал долгий путь, чтобы добраться сюда. Если не хочешь вести меня в пещеры, так и скажи и отдай, черт возьми, обратно мои деньги.

Он хрипло гоготнул, мельком показав зубы чайного цвета.

– Не стоит выходить из себя. – Он рыгнул. – Давай двигаться. Нам еще нужно выбраться оттуда до темноты.

– Уверен, что не хочешь поморочить мне голову еще несколько минут?

– Нет. Ты нормальный парень. Но прежде чем вести тебя туда, я должен был убедиться, что у тебя есть хребет.

– Серьезно? Так ты просто валял дурака?

Он подмигнул мне.

– Ладно, хватит заноситься. Завязывай с этим.

Из висевшего у него на плече водонепроницаемого рюкзака Эд вытащил плоскую флягу, сделал из нее глоток и протянул мне. Я не большой любитель крепких напитков, особенно ранним утром, но тем не менее украдкой вытер горлышко и тоже отхлебнул, довольный, что прошел тест Эда, как бы глупо это ни звучало.

В то время я, знакомясь с новым человеком, всегда пытался вспомнить похожего на него персонажа из фильмов или сериалов – дурацкая привычка, которая появилась у меня, когда я лежал в больнице, восстанавливаясь после несчастного случая в горах. Например, я сразу сообразил, что мой лучший друг Тьерри – это Рэй, герой Дэна Эйкройда из «Охотников за привидениями» (американец, невысокий и толстый, зануда, но располагающий к себе). Косимо, мой менеджер в «Мишн: Кофи», – Тони Сопрано[14] (подвижный неуравновешенный болван, имеющий большие проблемы в общении с собственной матерью). Идентифицировать Эда оказалось просто. Он был Квинтом – сумасбродным охотником на акул-людоедов из фильма «Челюсти». Та же кривая жестокая ухмылка, такой же шрам.

Пока я непослушными пальцами возился с водонепроницаемым кожухом своей камеры, крепящейся на каску, он скрутил сигарету.

– И что, эта штука будет там работать?

– Безусловно.

Еще одна ложь. Мы с Тьерри купили эту камеру у одного сомнительного типа, погрязшего в долгах энтузиаста мотокросса, с которым встретились в нашем кафе. Даже в идеальных условиях качество съемки было так себе, я толком не проверял ее при плохой освещенности и вообще не был уверен, что эта фиговина, купленная по дешевке и кое-как переделанная, в принципе будет работать.

– Какова вероятность того, что мы там намокнем?

– Всё будет нормально. – Он криво ухмыльнулся. – Если не упадем.

– Не упадем куда?

– Ты просто не теряй головы и позаботься о том, чтобы я не попал в кадр.

– Стесняешься камеры, Эд?

– Просто проследи за этим и всё, парень.

Я примерил каску. Из-за веса установленной на ней камеры она немного сползала на одну сторону, но это не слишком мешало. Я вынул из бардачка батончик «Сникерс», который купил себе на завтрак, запер машину и спрятал ключ под крыло. Потом подумал о том, что хорошо бы послать Тьерри СМС, что-нибудь типа: «Отправляюсь в преисподнюю вместе с Квинтом, прощай и adieu», но вряд ли здесь была мобильная связь.

Эд подошел к опутанному зарослями ежевики перелазу через изгородь, перебрался на ту сторону и направился вверх по склону холма. Я следовал за ним, чувствуя, как под моими ботинками хрустят мерзлая трава и овечий помет. Несмотря на свои кривые ноги и тот факт, что он был на несколько десятков лет старше меня, шел он очень бодро, так что я запыхался, пока догнал его.

– Далеко еще?

– До входа мили две или около того. – Он искоса взглянул на меня. – И помни, парень: здесь тебе не Лондон. Перейдя через ту изгородь, мы оказались на запретной территории. Так что поглядывай по сторонам. В прошлый раз хозяин, местный фермер, вышел на меня с дробовиком.

– Что, так серьезно?

– Он не хочет неприятностей, если кто-нибудь там попадет в беду. А за столько лет это случалось много раз.

– А сколько раз ты сам спускался в Куум Пот? С тех пор, как пещеры закрыли, я имею в виду?

– Да порядочно.

– А ты не переживал, что пещеру может затопить?

– Я знаю, что делаю. Разбираюсь в знаках. – Он выдержал паузу и взглянул на низкую плиту цементно-серых облаков на небе. – Думаю, погода удержится, но если попозже потеплеет, вниз польется вода из-за тающего снега.

Благодаря спиртному и флисовому комбинезону мне было тепло, но от морозного воздуха болели легкие, так что я тащился наверх в молчании. Перейдя мелкий брод, я проследовал за ним еще через два поля, через ограду из колючей проволоки, на шипах которой висела табличка «Вход воспрещен», и дальше, к усыпанному камнями обнажению скалистых пород. Вдоль него, пенясь и бурля, тек ручей с бахромой удивительно зеленого моха по берегам. Преодолев еще один скользкий участок тропы, мы подошли к каменной стене с отверстием размером с крышку духовки. Оно было закрыто дверью с висячим замком, на которой выцветшая надпись гласила: «Не входить, опасно для жизни». Эд отклонился назад, пока я делал первый снимок, а затем вытащил швейцарской армейский нож и в считанные секунды вскрыл замок.

– Где ты научился такому?

– Не твоя забота. Давай вперед.

Я протиснулся в узкую дыру и боком, словно краб, двинулся по наклонному проходу вниз. Эд вновь закрыл висячий замок («Незачем сообщать всем, что мы спустились туда»), включил лампочку на своей каске и, протолкнувшись мимо меня, исчез в темноте грубо прорубленного вертикального тоннеля. Я заглянул в его горловину, но луч моего фонарика пробивал его мрак очень недалеко. К стене была прикручена болтами очень старая на вид лестница, и, чтобы встать на ее верхнюю перекладину, мне пришлось свесить ноги над пропастью и после этого опуститься еще более чем на метр. А Эд уже ловко несся вниз по покрытым мохом ступенькам, точно хорек.

– Перестань баловаться, парень! – Его голос, подхваченный эхом, прерывался лишь топотом подошв по металлической лестнице.

Сползая на животе, я медленно спускался, пока не коснулся носками ботинок верхней перекладины. К этому моменту я держался за края проема уже только кончиками пальцев, так что у меня не было иного выбора, кроме как решиться. Появилось неприятное ощущение слабости в области мочевого пузыря, пока я раскачивался, теряя равновесие, но затем вновь обрел его и смог, изогнувшись, наклониться, чтобы взяться за лестницу руками.

«Что с тобой произошло? Раньше ты такие вещи проделывал с закрытыми глазами! – возмутился я и сам себе ответил: – То и произошло – падение». Кости срослись, но уверенность пошатнулась. Оглядываясь назад, я думаю, что мое стремление спуститься в Куум Пот частично опиралось на желание проверить, смогу ли я по-прежнему справляться с собой.

В перчатках для мытья посуды было на удивление просто держаться за металл, очень удобными оказались и резиновые сапоги, которые я купил в магазине дешевых товаров за день до этого. Чем дальше я спускался, тем комфортнее себя чувствовал. Но затем моя левая нога повисла в пустоте. Я нагнул голову и, посветив фонариком себе под ноги, увидел каменный пол внизу на расстоянии в два человеческих роста. Эда нигде видно не было. Напрягая мускулы и болтая в воздухе ногами, я повис всем весом на руках, досчитал до трех и разжал пальцы, стараясь при приземлении не удариться сломанной щиколоткой. Отсюда должен быть другой выход: я очень сомневался, что смогу дотянуться до срезанного края лестницы, даже встав на плечи Эда.

– Эд? И что теперь?

– В основании есть трещина. – Голос его звучал слабо, как будто он находился за несколько миль отсюда. – Садись на задницу и просунь туда сначала ноги.

И действительно, справа от меня в скале виднелась расщелина с острыми краями. Извернувшись, я протиснулся в короткий неровный проход, резко уходивший вниз, и, не сумев остановиться, шлепнулся на пол у ног Эда, приземлившись на копчик.

– Ой! Спасибо, что предупредил.

Эд хохотнул. Здесь не было эха; наоборот, воздух как будто впитывал в себя звуки.

Я встал и осмотрелся. Мы находились в зале размером с церковь, свод которого изящными волнами уходил вверх; некоторые стены украшали каскады каменных карнизов из известковых пород, окрашенных в приглушенные красные, бронзовые и золотистые тона. Я ожидал почуять тут запах сырости, застоявшейся протухшей воды, но не ощущал вообще ничего. С силой втянул носом воздух, внюхиваясь, как пес, – все равно ничего не чувствовал. Тут было немного теплее, чем снаружи. Где-то вдалеке раздавались шепчущие звуки падающей воды да время от времени слышался музыкальный плеск капель, срывавшихся сверху в неглубокие чаши в каменном полу.

– Впечатляет.

– Ее собирались открыть для всеобщего доступа еще в восьмидесятых, но потом тут погибли те ребята. И всё сорвалось. – Он повел меня в сторону туннеля, уходившего налево. – Время нам свернуть с проторенных путей, парень.

– Сколько уйдет времени на то, чтобы пройти весь маршрут?

– Примерно три часа до Крысиной тропы, если ты не будешь валять дурака, конечно. Потом еще где-то час, чтобы выбраться оттуда. Мы выйдем примерно в миле от того места, где зашли.

Вплоть до того момента, как он упомянул о Крысиной тропе, мне удавалось бороться со своей клаустрофобией, но теперь она начала доставать меня. «Куум Пот славится своей так называемой Крысиной тропой. Очень метко подмечено, потому что речь идет о пятистах метрах самых узких проходов в пещерах Великобритании» – приблизительно так высказался один садистски настроенный проводник-спелеолог, с которым я консультировался по этому поводу.

Туннель, потолок которого постепенно снижался, заставляя меня горбиться, заканчивался кучей булыжников среднего размера. Преодолев камни, мы оказались в еще более впечатляющем проходе, где стены вокруг нас терялись в бархатной темноте, а наклонный пол был усыпан щебнем. Журчание воды не прекращалось. Я еще раз проверил камеру, помня при этом, что батареи в ней хватит еще только на полтора часа. Мне придется быть разборчивым и придирчивым, особенно если у меня появится шанс отснять то, ради чего я на самом деле спустился сюда.

Туннель вновь расширился, так что мы смогли идти рядом.

– Откуда ты сам, Эд?

Иногда в его говоре угадывалось картавое йоркширское «р», хотя в другие моменты оно слышалось не так отчетливо.

– Я жил в разных местах.

– И обычно один?

– Да.

– А что привело тебя в пещеры?

– Я занимался этим всю жизнь, парень. – Он повернулся и постучал себя по носу сбоку. – Это одно из таких мест, где им тебя не достать.

– Как это? Кому тебя не достать?

– Им, парень. Им всем. Ты сам знаешь, кого я имею в виду. Блэра, и Буша, и прочих таких же отморозков. Здесь они не могут отследить тебя, парень, своими системами видеонаблюдения, и спутниками, и электромагнитными сигналами.

Он что, снова пытается заставить меня психовать? Я ждал его обычного гогота. Но его не последовало. «Черт!» – мысленно выругался я. И теперь внутри всё сжалось не только от мысли, что придется продираться сквозь узкие щели в сырой скале. Эд оказался не просто чудаковатым сварливым старикашкой с проблемами по питейной части, а еще и реальным психом. Но пока мы шли, я заметил, как он украдкой поглядывает на меня. Я не мог с уверенностью сказать, то ли он морочит мне голову по каким-то своим извращенным причинам, то ли искренне заблуждается.

«Вернись, вернись, придумай какую-нибудь отговорку», – твердил себе я.

Но сейчас меня заставляли идти вперед не только практические соображения, – мне не подняться самостоятельно на ту лестницу, – но и собственное эго. Помешался ли Эд на тайных заговорах или нет, я не знал, но почему-то мысль о том, как он будет надо мной насмехаться, если я дам задний ход, казалась невыносимой. Так что вместо этого я сменил тему.

– Выходит, они тоже должны были пройти этой дорогой? Ну, те парни, которые погибли здесь в восьмидесятых?

Парни. Я уже начал перенимать его обороты речи.

– Должны были. Сюда ведет только одна дорога, и еще одна – отсюда. Я тогда входил в состав спасательной команды.

– Правда?

– Правда. Кейверов могут спасти только другие кейверы. Посылать сюда кого-то еще смысла не имеет. Те просто не соображают, что делают, понимаешь?

– Наверное, это было ужасно.

– О да, это и вправду было будь здоров как ужасно, парень, – резко бросил он, еще больше напомнив мне этим Квинта. – Двое наших тогда тоже едва не утонули. Нам пришлось перекрыть ручей наверху, но запруда не выдержала.

Мы подошли к громадной груде булыжников – последствия старого обвала, – достигавшей потолка пещеры. Выглядела она непроходимой и непреодолимой, как декорация в кино.

– Завалило камешками, – спокойно, как ни в чем не бывало, констатировал Эд. – Держись поближе. Будет узко. – Он мельком глянул на мой живот. – Можешь пожалеть, что ел много мучного и сладкого, парень.

Он поднялся на ближайшие к нам валуны и, согнувшись, протиснул свое тело в крошечное отверстие в форме буквы V. Свет его фонаря был намного ярче моего, и в тот момент, когда он скрылся там, вокруг меня сомкнулись тени. Я заколебался, сомневаясь, что сумею пролезть туда. Эд смог, потому что он жилистый. У меня же были широкие плечи и приличный животик из-за пристрастия к «Гиннессу». Подражая ему, я втиснулся в щель, расцарапав спину и живот, стараясь не думать о тоннах неподатливых камней надо мной и вокруг. Пока моя одежда терлась об известняк, я ощутил слабый запах серы, и это было первое, что здесь уловил мой нос. Когда я преодолел узкий проем, на повороте мне пришлось выгнуться на сто восемьдесят градусов, подняться по короткому вертикальному проходу, а затем еще ползти через тесную нору. Эд проделал этот путь на четвереньках, я же был вынужден неизящно продвигаться на животе, отталкиваясь локтями и кончиками пальцев ног и при этом стараясь не задеть камерой разные выступы. И всё же это было не так трудно, как он меня пугал. «Ну и зараза ж ты, Эд», – подумал я.

В последующие полчаса двигаться тоже оказалось несложно: снова мы ползли на четвереньках, кое-где пришлось выгибаться и извиваться, а затем я вывалился в просторную полость. Если не считать самоедства и переживаний из-за того, что я нанял в качестве проводника психа, мне это даже начало нравиться. Я решил, что лучше не спрашивать его о телах, – особенно после того, как узнал, что он, возможно, один из тех ненормальных, которые носят на голове шапки из фольги, защищаясь от зомбирования. Вместо этого мне следовало сосредоточиться на съемках Крысиной тропы, а потом уговорить Тьерри подобрать к этим кадрам зловещую музыку и субтитры, намекающие на трагическую историю этого места: «Путешествие в глубины Куум Пот, Пещеры СМЕРТИ» или еще что-нибудь в том же духе.

Эд поджидал меня у основания широкой вертикальной стены, изрезанной щелями и выступами. Посередине тянулся узкий проем, напротив которого висела ржавая цепь.

– Не торопись, парень. Готов к следующему отрезку? – Он показал корявым пальцем на проем. – Нужно вскарабкаться туда, схватиться за цепь и втиснуться в этот зазор.

Я чувствовал, что он ждет моей реакции. С того места, где мы стояли, это отверстие казалось таким узким, как будто в него можно было просунуть разве что газету.

– Конечно. Нет проблем.

Он фыркнул, явно видя насквозь мою ложную браваду.

– Я пойду первым, не против?

– Не против. – Во рту у меня пересохло.

Он мгновенно поднялся по складке на краю стены, словно обезьяна, на цыпочках прошел по выступу, а затем одним плавным движением рванулся вверх, схватился за цепь и воткнулся в узкий зазор вперед ногами. Извиваясь, он пролез внутрь и исчез в темноте.

Со стороны это выглядело очень просто, и поначалу всё так и было. Подъем дался мне без труда, словно трещины и выступы не разбросала тут природа в случайном порядке, а проделали люди специально для рук и ног. Но когда я дотянулся до цепи и повис на ней всем своим весом, она дернулась, как будто болт, удерживавший ее в скале, готов был вот-вот выпасть. Чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, я вскинул ноги вверх и зацепился носками сапог за край щели. Я висел вертикально, головой вниз, и воображение рисовало, как мой череп при падении раскалывается о каменный пол, словно спелый арбуз. Если бы цепь оборвалась, так бы и произошло. Перебирая руками по цепи, чтобы перевести корпус в более удобное положение, я смог просунуть в проем сначала ступни, а потом и ноги. «Слава богу, блин!» Там оказалось достаточно места, чтобы я смог переместить в расщелину и всё тело, но мне пришлось снять каску, дабы камера не поцарапалась о низкий свод. С помощью ягодиц и плеч, извиваясь, как червяк, я кое-как продвигался там, хотя едва не ободрал живот о камень надо мной. Потом стало попросторнее, и я снова надел каску. Теперь я мог развернуться, лечь на живот и проползти по этому коридору уже головой вперед к тому месту, где меня дожидался Эд с беспощадной улыбкой на губах.

– Осторожнее здесь, парень.

– Ох, черт!

Конец тоннеля обрывался в чернильно-черную бездну глубиной в добрых три этажа. Стены ее казались гладкими, как стекло. Когда луч моего фонарика скользнул по этому маршруту вниз, у меня вдруг закружилась голова, хотя никогда раньше проблем с высотой я не испытывал.

Он снова лукаво взглянул на меня.

– Для такого скалолаза, как ты, поднимавшегося на Эгюий, это не составит труда.

Страховку[15] он не предлагал. Да и в любом случае, веревки у нас с собой не было.

И тут он без предупреждения двинулся вперед, скользнул вниз, бесстрашно выбирая самый прямой путь и цепляясь за скалу, как паук. Я внимательно следил за ним, стараясь запомнить, за что он хватается руками.

– Давай, Крис Бонингтон[16], посмотрим, из какого теста ты слеплен.

Чувствуя, как у меня снова пересохло в горле, я включил камеру под бессмысленную импровизацию собственного внутреннего голоса, твердившего что-то вроде: «Камера успела запечатлеть последние трагические моменты жизни Саймона Ньюмена», после чего перекатился на живот и спустил ноги, нащупав для них первый упор. Оставалось надеяться на Бога и на то, что плохое освещение создает оптический обман и всё в этой шахте на самом деле не так ужасно, как кажется. «Ты сможешь это сделать», – произнес я мысленно. Я не мог позволить себе быть скованным и делать паузы между отдельными движениями. Лучше всего в такой ситуации спускаться траверсом[17], и я огляделся, подбирая первый зацеп для рук. В считанные секунды сработала мышечная память. Переместив вес на ноги, я посветил фонариком вниз и нашел, где взяться рукой в следующий раз. Как и на прошлой стене, выбоины и упоры были расположены почти равномерно. «Шаг вниз, снова траверс. Не торопись, решай проблемы постепенно», – командовал я. Вниз и поперек, вниз и поперек. Я действовал не спеша, полностью поглощенный своим занятием, и благодарил судьбу за то, что в лодыжке не ощущалось никакого напряжения. Когда я наконец достиг подножия, ноги у меня дрожали. И еще кое-что захлестывало меня – эйфория. Это были основы скалолазания, но я справился с этим, с первым настоящим испытанием после несчастного случая. Я выключил камеру на каске и с улыбкой повернулся к Эду.

– Это было по-настоящему…

Внезапно я врезался в скалу за собой, почувствовав острую боль в спине. Прежде чем мой мозг успел сообразить, что происходит, Эд схватил меня за горло, пережимая пальцами трахею и наваливаясь на меня всем телом.

– Зачем ты здесь на самом деле? – бросил он мне в лицо. – Кто прислал тебя, кто прислал?!

Драться я умел, но мне удалось побороть инстинкты и не лягнуть его, не ткнуть пальцами в глаза и не боднуть лбом в нос. Это был не выход. Следовало успокоить его: я сейчас находился бог весть на какой глубине под землей, и только он мог вывести меня отсюда. Давление на мое горло усиливалось, – было чертовски больно, – и я, показывая, что сдаюсь, поднял руки.

– Пожалуйста, Эд! – прохрипел я. – Успокойся ты, блин, прошу тебя!

– Зачем ты здесь на самом деле? – Он брызгал на меня слюной, и вдруг появилось жуткое ощущение, что он сейчас наклонится и укусит меня.

– Я хочу снять трупы для своего вебсайта!

Убийственное давление на мою шею ослабло. Он отступил назад, бормоча что-то себе под нос. Пытаясь отдышаться, я потер горло.

– Эд, клянусь…

– Помолчи, парень. – Он закашлялся, отвернулся и сплюнул на землю. – Что еще за вебсайт?

– Я веду его со своим другом Тьерри. Он называется «Путешествие на темную сторону», мы сами создали его и размещаем там фильмы о разных жутких местах, шутим по этому поводу, выкладываем клипы в сеть. Я узнал об этих пещерах и о несчастье, случившемся в восьмидесятых. Ходят слухи, что тела людей, погибших тогда, до сих пор находятся здесь. – Я говорил без умолку, как идиот, но мне было все равно. – Я хочу их заснять. Вот и всё. Клянусь, это чистая правда. Это не для документального фильма, прости, что соврал тебе, но я просто не понимал тогда… – «…что ты такой долбаный псих». – Ты веришь мне?

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и он еще с минуту пялился на меня своими глазами-луковицами. Их выражения я так и не понял. Взгляд был мутным и расфокусированным.

Я приготовился к тому, что он снова нападет на меня. И решил, что на этот раз отвечу ему и буду бить чем попало. Если я вырублю его, смогу ли я подняться обратно по траверсу? Да, вероятно. Но дальше что? Я мысленно попытался представить себе карту маршрута до этой точки. Господи, я даже не был уверен, что смогу вернуться по собственным следам, не говоря уже о том, чтобы взобраться на ту лестницу. Всю дорогу я слепо следовал за ним.

Но затем я услышал его гогот.

– Так ты веришь мне, Эд?

– Я верю тебе, парень. Просто нужно было убедиться, что ты не один из них.

– Я понимаю тебя, Эд.

«О боже!»

На свет появилась его фляжка. Мы несколько раз передавали ее друг другу, и жжение дешевого алкоголя заглушило металлическое послевкусие адреналина во рту, отчего меня слегка замутило. Он снова смотрел на меня с кривой ухмылкой на губах. Я все еще не мог решить, не имели ли конспирологические заморочки Эда и его вспышки гнева единственную цель – взбесить меня. Мысль эта никак не утешала: Эд был либо психопатом, который играл со мной из каких-то садистских соображений, либо параноидным шизофреником. Боль в горле постепенно начала утихать, но спина после удара о скалу до сих пор гудела.

– Итак, ты говоришь, что хочешь увидеть тела.

«Нет! Я хочу выбраться отсюда к чертовой матери, подальше от тебя, и как можно скорее», – мысленно ответил я. Но было слишком поздно, я уже основательно влип. Однако и из скверной ситуации можно извлечь нечто полезное.

– Так это правда? Их останки до сих пор здесь?

Он кивнул, и в дрогнувшем свете фонаря его морщины показались более глубокими и темными.

– Конечно, они здесь. Сам подумай. Труп просто невозможно поднять с такой глубины, парень. По крайней мере, по этой сети проходов.

Я попытался представить, как мы тащим мертвое тело через узкие щели, сквозь которые нам пришлось протискиваться, и от этого меня затошнило еще больше.

– И ты знаешь, где они находятся?

– Родители тех парней попросили отнести их останки в большую пещеру еще в восьмидесятых. Хотели залить их бетоном, но потом хозяин участка подал петицию, чтобы закрыть всю эту систему навеки, так что родители их даже не увидели. Так говоришь, что хочешь это снять?

– Да. – Только теперь всё это казалось мне глупым. И даже непристойным.

– А раньше ты трупы видел, парень?

– Да.

«Не ходи туда», – мелькнуло в мозгу. Но перед глазами уже возникла знакомая картина, и я ничего не мог с этим поделать. Отец лежит за грязной больничной занавеской; мышцы его лица обмякли, и во всем ощущается страшная пустота, очень напугавшая меня тогда, в десятилетнем возрасте. Честно говоря, она до сих пор пугает меня.

– А я повидал их немало. Белфаст. Босния. Я бывал там.

– Так ты служил в армии, Эд?

– Семнадцать лет, парень.

Босния. Когда же это было, в начале девяностых? Я должен знать такие вещи.

– А почему ты уволился?

«Если не считать того, что ты душевнобольной или психопат. Или и то и другое вместе».

– Понимаешь, им пришлось избавиться от меня, потому как я узнал их планы. Понял, что они на самом деле собираются предпринять.

«Он помешан на теории заговора, будь с ним внимателен», – предупредил я себя.

– А можно посмотреть на эти тела? Ты можешь меня к ним вывести?

Он бросил лукавый взгляд в мою сторону.

– Угу. Я могу их тебе показать, парень. Скажем, за сотню фунтов дополнительно.

Лишней сотни у меня не было, но эту проблему я решу, когда мы отсюда выберемся.

– Хорошо.

Следующий отрезок пути оказался простым. Мы немного проползли на животе, преодолели еще один завал из валунов, после чего неподвижный воздух ожил от плеска и журчания воды. Мы боком спустились по каменистой осыпи к месту, где быстрый ручей с шумом уходил в туннель. Эд присел рядом с ним.

– Уровень воды выше, чем мне хотелось бы. – Он фыркнул. – Но всё будет нормально, если мы не станем валять дурака и понапрасну тратить время. Ноги не мерзнут, парень?

– Нет.

– Скоро замерзнут.

Эд хохотнул, но тут же зашелся приступом влажного кашля, от которого согнулся пополам. Он долго, мучительно и мерзко откашливался и сплевывал, после чего шагнул в поток и, шлепая по воде, двинулся вперед. Я последовал за ним, чувствуя, как упругое течение закручивается и пульсирует вокруг икр. Дно ушло вниз, я споткнулся, и вода плеснула через край сапог, промочив носки. От резкого холода я охнул.

– Смотри, куда ставишь ноги, парень. Тут есть карстовые воронки, которые уходят вниз, в самое пекло.

Мы повернули за угол и прошли по краю темной болотистой лужи.

– Тут осторожно, в этой штуке можно увязнуть по самую задницу.

Он вскарабкался на узкий уступ, нависавший над ручьем, а затем переступил на другой берег. Я последовал его примеру, моля Бога, чтобы больная щиколотка выдержала мой вес, а сапоги не потеряли сцепление со скользкими каменными уступами. Медленно продвигаясь вперед таким образом, мы постепенно, шаг за шагом поднимались все выше, пока пенящаяся вода не оказалась на глубине добрых шести футов под нами. Падение теперь могло обернуться катастрофой, и мне пришлось напомнить себе о том, что нужно дышать ровно. Эд остановился и указал вверх. С потолка пещеры свисали сталактиты, похожие на пучки тонких соломинок, или на большие клыки, или на какие-то странные неземные ребристые опахала. Но я пришел сюда вовсе не ради геологических чудес.

– Ну что, готов к Крысиной тропе, парень?

– Так это здесь?

– Ну да.

Он ступил на обнажение пород справа от себя, оставив ручей за спиной, а затем, точно белка, перескочил на груду камней и нырнул в один из узких проходов.

Я включил камеру, – поскольку руки у меня тряслись, это заняло некоторое время, – набрал побольше воздуха в легкие и постарался скопировать движения Эда, но издал дурацкое испуганное «ой», когда моя нога слегка поскользнулась и я едва не свалился в воду.

Крысиная тропа начиналась постепенно, как будто пыталась убаюкать меня ощущением ложной безопасности, ведь ползти на четвереньках сначала было не слишком сложно. Однако я в полной мере оценил пользу наколенников. Эд ждал меня в конце туннеля.

– На следующем отрезке будет тесновато, парень.

Эту фразу можно было назвать преуменьшением года, ведь речь шла о том, чтобы, расцарапывая живот, протиснуться к узенькому проему высотой не больше фута. Вынужденный повернуть голову набок, едва не задевая щекой влажный щебень, я продирался вперед, сдавленный со всех сторон так, что двигаться мог, только используя в качестве рычагов пальцы рук и ног. Через пять минут подобных мучений сломанная щиколотка стала протестовать. Время от времени я чувствовал, как скала давит мне на спину и ягодицы своей тяжестью. Всё тело начало неприятно дрожать, и теперь особенно явственно ощущался вес горы надо мной. Всё время приходилось извиваться, и от этого у меня сбилось дыхание. Вскоре я совсем запыхался. Глаза жег пот, струйками кативший по лбу.

Потом туннель расширился на одном замечательном участке, где я мог продвигаться не на пальцах, а на локтях и коленках, но затем снова сузился, потолок опустился вниз, и казалось, что эта чудовищно низкая плита свода не закончится никогда. Даже Эду здесь приходилось очень нелегко, и его сапоги скользили по полу в поисках упора. Покалывание в конечностях нарастало, и силы стали уходить. Мне приходилось делать паузы, чтобы отдышаться и восстановиться. Свод приподнялся достаточно, чтобы я мог поднять голову и чуть ослабить боль в шее, но впереди нас ждало кое-что похуже: невероятно узкий проем, который изгибался вверх и в сторону. Эд впереди меня уже наполовину преодолел его. Он кряхтел, ругался и лихорадочно брыкался ногами, пока наконец не оказался на другой стороне. Я на несколько секунд положил голову на руки. Сознание рисовало мне жуткие картины: я лезу дальше и навеки застреваю в этом замкнутом пространстве; Эд погибает, блокируя мне путь; видеоролик о том, что произошло здесь с теми парнями…

«Прекрати», – велел я себе.

Собравшись с последними силами, я переместил в зазор голову и плечи, но пространства здесь хватало, только чтобы просунуть одну руку. Я попытался нащупать какой-то упор на противоположной стороне, который мог бы мне помочь, но пальцы натыкались лишь на скользкую поверхность камня. Я брыкался, как только мог, чтобы продвинуться дальше, и с трудом дышал, потому что каменные стены стиснули грудную клетку. Потом я попробовал отползти назад, но застрял с одной рукой, протянутой вперед. Вторая намертво прижалась к боку; я напоминал пловца кролем, застывшего после гребка. Я принялся отталкиваться пальцами ног. По-прежнему безрезультатно.

– Уф, уф, уф… – Всё, никаких сомнений, я в западне. В западне! Меня охватил приступ паники, стремительный и неистовый. – Эд! Эд! Эд! Я застрял!

– Расслабься, парень, – донесся до меня его голос. – Ты сможешь пролезть. Паника – твой враг. – Голос его звучал спокойно, почти заботливо. Такого от Эда я не ждал, даже представить себе не мог. И это помогло.

«Дышать, дышать, дышать».

Во время любого опасного восхождения обязательно наступает переломный момент, когда вернуться уже нельзя. Как говорил Кентон, мой старый инструктор по альпинизму из программы социальной поддержки детей, – бывший спецназовец с напрочь отсутствующим чувством юмора, способный нагнать на тебя страху, даже не повышая голоса, – чтобы справиться с этим, необходимо опустошить сознание и сфокусироваться. Паника и неуверенность – не выход; если, конечно, ты хочешь выжить. Никто не сумеет выручить меня из этого положения, кроме меня самого. Я мог поддаться собственному ужасу или же сражаться.

Я позволил себе обмякнуть. Снова задышал. Заставил себя прогнать все мысли из головы и не думать о тяжести скал надо мной и вокруг меня.

Несмотря на протесты левой щиколотки, я оттолкнулся пальцами ног. Но не сдвинулся с места. «Не паникуй. Ты сможешь это сделать. Давай медленно». Я оттолкнулся снова. На этот раз я продвинулся на дюйм. «Продолжай в том же духе». Еще один толчок – еще один дюйм. Затем постепенно мне удалось развернуться и освободиться от давления камня, стискивающего грудную клетку. Теперь, когда я сумел просунуть в проем и левую руку, я уже мог проталкиваться вперед с помощью обеих рук. Наполовину освободив тело, я уперся локтями и извивался, как змея, пока живот и ноги не пролезли через проем. «Слава богу, блин». Дыша, как паровоз, я сделал перерыв, дожидаясь, когда успокоится скачущий пульс. Но впереди маячила следующая узкая щель, казавшаяся бесконечной, от вида которой всё облегчение вмиг испарилось.

И снова я полз вперед, помогая себе только пальцами рук и ног. Дно здесь было намного более влажным, чем раньше, и я сплюнул крупнозернистую грязь, которой зачерпнул полный рот. Я был не в силах отделаться от ощущения, что ползу по узким внутренностям какого-то огромного животного. Где-то внизу под нами раздавался звук бегущей воды. Впереди Эд повернулся на бок, чтобы пролезть в очередную тесную трещину. Слава богу, мне удалось протиснуться сквозь нее относительно легко. Закончилась она проходом, где я уже мог отталкиваться локтями.

– Здесь и погибли те парни! – крикнул Эд, перекрывая шум воды. – Двоих мы нашли тут, а один пытался пройти дальше.

«Спасибо за информацию, придурок», – мысленно ответил я. Пока я медленно двигался вперед, меня вновь охватила паника: я представил, что застрял тут, что воздух иссякает, а пещеру затапливает, что я тороплюсь, а времени не хватает… «Уже никто и никогда не откопает тебя, Саймон. Ты застрянешь. Застрянешь навсегда».

Наконец мы добрались до изгиба этой каменной кишки, где было так просторно, что удалось даже сесть.

– Разворачивайся, парень. – Теперь вода уже ревела вовсю, и ему приходилось орать, чтобы я его услышал. – Не стоит лезть туда вперед головой.

Я сделал, как он велел. Сев на задницу и вытянув ноги, я последовал за ним в конец туннеля, который обрывался в стремительный поток. Я опустил в него ноги, дрожащие от напряжения и переизбытка адреналина. Вода, доходившая до колен, тут же хлынула в сапоги. От обжигающего холода у меня снова перехватило дух, но зато это успокоило ноющие икроножные мышцы.

– Так что, Эд, всё? С Крысиной тропой мы покончили?

– Что?

Я повторил вопрос, повысив голос.

– Да. Что, не так уж плохо было?

Вдруг Эд остановился как вкопанный и указал на обнажение пород слева.

– Теперь нужно бы подняться наверх, парень. Они там.

– Тела?

– Ну да.

Я пришел сюда именно ради этого, но мучительное путешествие по Крысиной тропе отняло все силы, и теперь мышцы рук и ног пульсировали болью, как гнилой зуб. Ужасно хотелось вновь оказаться в относительном тепле своего автомобиля и по дороге домой заехать куда-нибудь, чтобы съесть хороший сэндвич с беконом и выпить пинту пива. «Но ты уже все равно здесь. Просто сделай это. Худшее позади», – уговаривал я себя. К счастью, наверху находился выступ, который позволил мне подняться к трещине. Проем этот оказался очередной тесной щелью, где нельзя было развернуться, однако это казалось уже полным пустяком по сравнению с тем, через что я прошел. Я прополз на четвереньках по скользкому туннелю, который привел меня в продолговатую пещеру размером с кладовку, где только в одном месте свод был достаточно высоким, чтобы сесть. В сапогах хлюпала согретая теплом моего тела вода. Я хотел было ее вылить, но решил не заморачиваться. Сделав паузу, чтобы перевести дыхание, я обвел пещеру лучом фонарика.

– Но тут же ничего не…

А затем я увидел их: бесформенную груду в дальнем конце пещеры, которую я сначала ошибочно принял за нагромождение камней. Они выглядели совсем не так, как я ожидал, – воображение почему-то рисовало идеально сохранившиеся трупы, вроде тех, что откапывают в торфяных болотах. Два черепа лежали лицом друг к другу, словно целовались. Один казался лохматым, как будто плоть проросла шерстью, а второй был покрыт тонкими лоскутками высохшей кожи, точно его сунули в большой рваный чулок. И опять-таки – никаких запахов. Я осторожно подобрался поближе, и луч фонаря заплясал по останкам. Они были сложены довольно небрежно: локтевой сустав покоился на коричневом изгибе таза, а то, что, скорее всего, являлось проломленной грудной клеткой, покрывала полусгнившая ткань. Остальные конечности скрывались под грязными остатками чего-то похожего на водонепроницаемую материю, а на гальке вокруг валялись рассыпавшиеся суставы пальцев. В углу за горкой костей лежала одинокая каска, похожая на панцирь черепахи. Непрерывно журчала вода: должно быть, именно этот звук они слышали, когда умирали, – звук, который теперь будут слышать всегда. И я вдруг подумал: «Это не ужасно и не непристойно – это просто печально». А потом подумал еще: «Тьерри это понравится до чертиков». Я включил камеру, в глубине душе надеясь, что она ничего не запечатлеет. О жертвах я знал лишь то, что они были студентами, членами университетского клуба кейверов из Уорика. Они забрались сюда ради забавы, желая испытать настоящее приключение. Им и в страшном сне не могло привидеться, что кончится это таким образом, что из-за погоды, гримасы судьбы и еще бог знает чего они навеки останутся в этой пещере, а потом какой-то придурок явится в их мавзолей, чтобы снять всё это и выложить в интернет. Я мысленно встряхнулся, почувствовав омерзение к самому себе. Впрочем, этим парням уже ничем не могли помочь философствования о случайности смерти или этичности моих поступков.

Я подскочил на месте от неожиданности: вспышка более яркого света возвестила о появлении Эда у входа в этот грот. Он мотал головой, и луч его фонаря описывал широкие дуги на стенах. Лицо его вытянулось, и вокруг рта снова залегли темные линии морщин. Он что-то сказал мне, но грохот воды заглушил его слова.

– Что?

– …беда!

Я покачал головой, давая ему понять, что не расслышал его.

– У нас беда. – И тут до меня дошло: он не хотел уходить отсюда один, он был напуган.

– А в чем дело?

– Вода поднимается. Должно быть, погода наверху испортилась.

– И насколько всё плохо?

Он опять замотал головой. С одежды его струйками стекала вода.

– Так насколько всё плохо, Эд?

– Сам посмотри.

Он отодвинулся, чтобы я мог протиснуться мимо него. Я прополз по туннелю и, упав бедром на уступ, выглянул из проема. Рев воды стал оглушающим, и в лицо мне резко ударили брызги. Господи! Похоже, этот водоворот уже почти достиг входа в Крысиную тропу. Как могло случиться, что вода поднялась так быстро? Но умом я понимал, что могло, – конечно, могло, поскольку я только что своими глазами видел доказательства такой возможности.

То, что я сделал после, было непростительно. Я вылез из расщелины ногами вперед, нащупывая упор на выступе, чтобы получше рассмотреть беснующийся поток и заснять его. Я переоценил свое умение перемещаться по рискованным участкам, что вполне типично для меня, промахнулся и соскользнул вниз, потеряв контроль над ситуацией. Когда мои ноги коснулись воды, она оказалась такой холодной, что у меня замерло сердце, такой леденящей, что мой мозг поначалу решил, что это кипяток. Потом был взрыв боли, когда лодыжка ударилась о камень; я потерял равновесие, и сила воды, теперь достигавшей груди, выбила из-под меня ноги. Вода ледяными пальцами просочилась за воротник комбинезона, я невольно сделал вдох и захлебнулся, когда она попала в легкие. Я молотил руками, пытаясь добраться до ближайшего камня в поисках опоры, но пенящийся поток тянул меня вниз. Затем что-то грубо дернуло меня за талию, приподняв. Паника затуманила мое сознание, и я сопротивлялся, пока не сообразил, что это Эд тянет меня за пояс. Я откашлялся, выплевывая воду; горло, которое и так болело после нападения Эда, теперь горело, и я почти ничем не мог помочь ему бороться с бушевавшим вокруг нас потоком.

Эд могучим рывком поднял меня за ремень и прижал к стене, которая вела к последнему пристанищу тех парней.

– Забирайся обратно!

Мне казалось, что я не могу набрать в легкие достаточно воздуха, а путь наверх был гладким, как стекло. Я дважды пытался зацепиться, но неизменно соскальзывал. Потом я почувствовал, как Эд подталкивает меня, сделав из ладоней опору для моей левой ноги. Я втащил себя в трещину, пролез по туннелю и упал, достигнув мавзолея. Продолжая кашлять и отплевываться, я дополз до кармана, где свод был повыше. В тот момент я не думал об Эде – просто отметил, что он появился позади меня.

Наконец ко мне вернулся голос, и я смог заговорить.

– Когда спадет вода? – Мне опять пришлось перекрикивать грохот потока, и это оказалось нелегко, поскольку говорить было больно, а зубы стучали.

– Что?

– Сколько времени пройдет, прежде чем мы сможем отсюда выбраться?

– Может, день. А может, неделя.

– Неделя? – Моя первая реакция была абсолютно нелепой: «Я же взял отгул только на один день».

Я старался не смотреть на останки, но потом что-то заставило меня снять перчатки, протянуть руку и прикоснуться к ним. Теперь они казались живыми, липкими и теплыми. Меня отчаянно трясло. Я буквально чувствовал, как мороз пробирает меня до мозга костей.

– Снимай-ка эту одежду, парень. – Он уже и сам стягивал с себя костюм.

Эд был прав. Оставаться в мокрой одежде – прямая дорога к гипотермии. Я сбросил сапоги, и это было ошибкой, потому что вода из них выплеснулась на пол, и без того влажный. Извиваясь изо всех сил, я выполз из водонепроницаемого костюма, а потом и из промокшего флисового комбинезона. Мокрые носки и трусы прилипли к телу; их я тоже снял. Чувствуя, как шершавый пол царапает ягодицы, я сел, прижав колени к груди.

Свет потускнел, и я не сразу сообразил, что Эд выключил свой фонарь. Он протянул руку и похлопал ею по моему фонарю.

– Выключи его. Нужно экономить аккумулятор.

– Нет! – Это была инстинктивная реакция: всё во мне восстало против мысли о том, чтобы остаться в полной темноте.

– Сделай это.

В его голосе не звучала угроза, но вряд ли он допустил бы, чтобы я отказался. И он был прав: конечно же, следовало беречь заряд аккумуляторов. Я снял каску, щелкнул выключателем, и нас поглотила пучина полной темноты. Глазам не за что было зацепиться, и из-за этого обстоятельства сознание несколько минут выделывало разные фокусы: я видел какие-то контуры, возникшие из ничего, и яркие круги света, которым неоткуда было взяться. Отсутствие визуального восприятия дезориентировало, вызывало легкую тошноту и, казалось, усиливало шум журчащей воды.

Внезапно я подскочил на месте от прикосновения холодного и скользкого тела Эда: бедра его оказались по обе стороны от меня, а руки обнимали сзади. О боже! Я застыл, почувствовав его щекочущее дыхание на шее и услышав хлюпающий звук, когда его гениталии прижались к основанию моей спины.

– Я не уверен, что тебе нужно делать это, Эд.

Он никак не отреагировал – возможно, просто не услышал из-за шума потока. Курс оказания первой медицинской помощи я проходил много лет назад и был вполне уверен, что контакт двух человек с переохлаждением организма принесет обоим только вред. Но холод внутри меня отдавался сильной болью – постоянной, настойчивой, и мне трудно было представить, как в этой ситуации может стать еще хуже. Он начал растирать мне руки и ноги, словно нетерпеливый родитель, промокающий свое дитя полотенцем после ванной. Это помогло, и брезгливость из-за близости с ним постепенно отошла на второй план, по мере того как боль становилась терпимой, – ужасно неприятной, но уже не такой тягостной. Дрожь отступила, и мой мозг переключился на жуткую ситуацию, в которой я оказался.

«Окей. Не паникуй. Тьерри знает, куда ты отправился. Все инструкции Эда есть в ноутбуке. Тьерри же не дурак, он в курсе, как опасны эти пещеры, это как раз одна из причин, по которой он не пошел с тобой. Если ты не вернешься к полуночи, самое позднее – к завтрашнему утру, он поднимет тревогу».

Я почувствовал тяжесть на своем плече – Эд положил на него свой колючий подбородок, словно мы были любовниками. Это могло показаться забавным, если бы я не ощущал такую тоску. Я больше не боялся его; он спас мне жизнь, и в любом случае все его психические отклонения, чем бы они ни являлись, тускнели перед ужасом нашего положения.

– Кто-нибудь знает, что ты спустился сюда, Эд? – Я повысил голос, чтобы перекрыть шум воды, и горло мое запротестовало против этого.

– Нет, парень.

– Мой приятель ждет меня обратно к девяти вечера. Думаю, что потом он начнет бить тревогу. – Я постарался, чтобы это прозвучало оптимистично, но панические нотки все равно прорвались. – А спасатели смогут к нам спуститься? – Мне пришлось повторить этот вопрос дважды.

– Нет. Даже аквалангисты не пройдут по Крысиной тропе. Слишком узко, сам понимаешь.

– А с другой стороны они зайти не смогут? Ты же сказал, что понадобится всего час, чтобы выбраться отсюда.

– Течение слишком сильное. Ты это на себе прочувствовал, парень. – Хватка его рук ослабела, и он хрипло закашлялся, так, словно у него разрывались легкие.

– Ты в порядке, Эд?

– Да. – Он прочистил горло и снова кашлянул; его грудная клетка у меня за спиной заходила ходуном.

– Ты спас мне жизнь.

Никакой реакции.

– Я сказал, ты спас мне жизнь.

Послышался еще какой-то хриплый звук. Опять кашель. Я готов был поклясться, что на плечо мне брызнула жидкость.

И тут до меня дошло: «Черт. Тела».

– Вода ведь не сможет подняться сюда, правда?

– Сможет. Когда она идет полным ходом, то заполняет всю систему.

– Проклятье.

Так вот почему останки находились в таком беспорядке, а трупы не сохранились в идеально чистом воздухе подземелья; за долгие годы вода много раз заливала их и сдвигала с места. Тонуть страшно. Все говорят, что это не так, что наступает умиротворение, но это чепуха. ЦРУ ведь пытает людей, заставляя их захлебываться, верно? И сам я до сих пор чувствовал боль, как от пореза бритвой, когда вода попала мне не в то горло.

Одному Господу Богу известно, сколько времени мы просидели, окутанные тишиной. Мысли мои путались, снова и снова крутясь вокруг различных сценариев спасения и порожденного отчаянием отказа верить в то, что всё это происходит со мной. Тьма была такой кромешной, что я уже не мог сказать, открыты у меня глаза или закрыты. Паника пошла на спад, уступив место не смирению, а какому-то летаргическому оцепенению.

А потом вдруг раздались голоса – я услышал голоса! Причем не один – это был целый хор людей, звавших нас! Они идут за нами, Эд ошибался, они уже идут!

– Эй! – завопил я, игнорируя боль в горле. – Эй! Мы здесь! – Я выскользнул из объятий Эда и ринулся туда, где, по моим расчетам, должен был находиться вход в нашу пещеру, при этом ткнув его куда-то локтем. – Мы здесь!

Его грубые руки схватили меня, пальцы впились в мою плоть.

– Пойдем, Эд! Голоса! Я слышу там голоса!

Он оттащил меня назад, удерживая захватом за шею, и над моим ухом зазвучал его хриплый голос:

– Парень! Парень! Это всего лишь вода. Послушай.

Я пытался вырваться из его рук, но затем мой мозг осознал, что он говорит. И я прислушался. Он был прав. Конечно, он был прав. Спасатели не могли попасть сюда так быстро – если им это вообще удастся. Так кто из вас теперь сумасшедший, Саймон? То, что я принял за хор голосов, перекличку пяти или шести человек, оказалось лишь грохотом потока, стремительно несшегося где-то под нами. И всё же каких-то несколько минут назад я был уверен, что различаю слова в этом журчании воды; тут был соблазн, как в подслушивании разговоров через стену. Присутствовала также изохронная ритмика речи, навязчивая, жестокая, гипнотическая: «Мы идем за тобой, Сай. Мы идем за тобой, Сай».

Эд отпустил меня и вновь сел за моей спиной, обхватив меня своими волосатыми конечностями, так что теперь я не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в лапах гигантского, заросшего шерстью паука. Он снова начал растирать мне руки и ноги, правда, на этот раз он прикасался ко мне как-то по-другому. (Впрочем, оглядываясь назад, я думаю, что в тот момент вполне мог поддаться безумию, таившемуся в уголках моего сознания.) Казалось, что его пальцы теперь дольше задерживаются на моих бедрах и бицепсах. В этом не было сексуальности как таковой, но присутствовала некая интимность, как будто он массировал меня для удовольствия, а не для того чтобы согреть. Вдобавок он еще и бормотал себе под нос что-то невнятное. Я больше не мог этого выносить. И мне было плевать, если он вдруг обидится или рассердится.

– Не мог бы ты прекратить это, Эд?

Я почти ожидал, что он не отреагирует или снова распсихуется, но пальцы его немедленно остановились. Подтянув колени к груди, я уткнулся в них лицом, ощущая губами соленый вкус своей кожи.

«Вот, оказывается, как тебе предстоит умереть, Сай, – говорил я себе, – утонуть в ледяной воде вместе с трупами или же скончаться от голода в объятиях выжившего из ума бывшего армейского рядового».

«Нет, я так умереть не могу. Не могу, пока я… пока я – что? Не реализую свой потенциал? Какой еще потенциал?» Меня охватила слюнявая жалость к себе, я подумал о маме, представил, как ей сообщают о моей смерти. Она жила в Австралии вместе с моей сестрой Элисон, после того как удачно вышла замуж за эксперта страхового агентства. Я не видел их с Элисон уже четыре года. И не разговаривал с ней шесть месяцев. Будет ли она скучать по мне? Возможно, она даже испытает какое-то облегчение. Не придется больше никому давать в долг и переживать из-за паршивой овцы в нашем семействе. Дальше я задумался о своих похоронах, только ведь не будет никаких похорон, если нет тела как такового. «Труп просто невозможно поднять с такой глубины, парень». Может быть, Тьерри организует поминки или какую-нибудь службу у нас в «Мишн: Кофи», где мы с ним работали последние два года и где познакомились. Тьерри… Я был зол на него и не мог ничего с этим поделать. Ведь я вообще не полез бы сюда, если бы не вебсайт, который был его идеей. А идея эта родилась, когда он решил выложить онлайн наши дурацкие хохмы, которыми мы развлекались, чтобы не сойти с ума от скуки на рабочем месте. В основном это были разные идиотские списки «лучших пятерок» и прочие штучки: «Лучшие пять роликов с монстрами, которых вам захочется по меньшей мере поиметь» или «Пять роликов-ужастиков, заканчивающихся самым разочаровывающим образом». Мы начали за несколько лет до того, как «БаззФид»[18] сделал всевозможные списки и рейтинги вездесущими, и очень скоро собрали множество подписчиков. Затем Тьерри предложил следующее: поскольку наша с ним убогая квартирка находится в самом сердце Уайтчепела[19], нам нужно снять фильм «Альтернативный тур по местам Джека Потрошителя», чтобы посмеяться над целой индустрией, созданной вокруг этого преступника. Этот ролик оказался хитом, особенно у подписчиков из Штатов, и в итоге появилось наше «Путешествие на темную сторону». Материал «лучших пятерок» связывал содержание сайта воедино и обеспечивал постоянный приток посетителей. Время от времени, чтобы поднять свою популярность, мы отправлялись в однодневные поездки, во время которых снимали какие-нибудь кладбища и места преступлений знаменитых серийных убийц, сопровождая материал сатирическими комментариями. Как раз в поисках темы для очередного выезда я и наткнулся на Куум Пот. Тьерри идея такой съемки очень понравилась, но идти со мной он наотрез отказался, оправдываясь своим статусом «жирного ботаника».

Снова раздался раскатистый кашель Эда.

– Ты в порядке, Эд?

Он не ответил.

– Эд?

– Помолчи-ка теперь, парень.

Что, вода стала шуметь громче? Нагрянет ли она внезапно, закружив нас в гроте, как носки в стиральной машине, или же будет подкрадываться медленно?

«Думай о чем-нибудь хорошем», – попросил я себя.

Сканируя свой ментальный жесткий диск, я наткнулся на поездки с альпинистской школой, работавшей в рамках программы социальной помощи трудным подросткам. Это было много лет назад. Когда меня в третий раз поймали на мелкой краже в магазине, мама в отчаянии записала меня в эту школу, не предупредив об этом; ей даже пришлось пригрозить, чтобы я посетил первое занятие. Но, как ни странно, мне там понравилось. Мы еженедельно тренировались в центре скалолазания под крышей, а помимо этого, раз в месяц выезжали к Сноудону (в этом смысле Эд был прав). Один раз мы отправились в невероятно захватывающую поездку в Шамони на ледник, чтобы научиться пользоваться «кошками»[20] и ледорубом. Если оставалось время после тренировок, Кентон водил нас в паб, где мы занимали столики на улице и ели чипсы «Уолкерс» с сыром и луком, запивая их колой. Плотно рассевшись вокруг деревянного стола, испещренного царапинами и пятнами солнечных зайчиков, пробивавшихся сквозь ветви деревьев, мы снова и снова вспоминали каждое сделанное нами движение. Мышцы болели от нагрузок, в воздухе витал запах пива, из окна паба доносился голос футбольного телекомментатора и мужской смех. Это были счастливейшие моменты моей жизни. Однако эти воспоминания были недостаточно мощными, чтобы мое сознание удержалось на них и перестало отвлекаться на совсем другие, более мрачные мысли.

«Если я выберусь отсюда, я обязательно что-то сделаю со своей жизнью, – думал я. – Я пойду в церковь, да, Бог, я пойду в эту твою долбаную церковь, слышишь? Если я выберусь отсюда, я извинюсь перед всеми, кого когда-либо обидел. Я буду помогать бездомным, стану разливать им суп в приютах. Только не дай мне утонуть. Не дай мне умереть здесь. Сделай так, чтобы люди как-то добрались до нас, прежде чем это произойдет». Я столько всего в своей жизни испортил, долгие годы просто плыл по течению, барахтался в том направлении, куда тянул прилив: был вахтером в больнице, официантом, барменом, строителем. Ничего общего с тем мальчишкой, который мечтал стать вторым Энди Киркпатриком[21]. Но мне не хватало определенности. Не хватало целеустремленности для того, чтобы строить такую карьеру. Когда я сорвался со скалы на Куум Силин, это стало для меня почти облегчением, поскольку практически уничтожило все шансы достичь успеха в том, что я по-настоящему любил. Своего рода членовредительство. Самоуничтожение. Сидя здесь, в считанных дюймах от волосатого тела Эда, я копался в себе так глубоко, как никогда раньше, и то, что я там обнаруживал, мне совсем не нравилось. Я понял, что из себя представляет Эд, в ту же секунду, как только увидел его, и всё же последовал за ним сюда. В глубине души я, должно быть, знал, что произойдет что-то нехорошее. И хотел, чтобы это произошло.

Мне вновь слышались голоса сквозь шум воды. На этот раз они твердили: «Пальцы в твоем сердце, парень, пальцы в твоем сердце, парень, пальцы в твоем сердце, парень». Чушь какая-то. Я понемногу сходил с ума.

И вместе с этими голосами вновь вернулся холод. Теперь я представлял себе кристаллы льда, проникшие в меня глубоко-глубоко, до костного мозга, словно какая-то страшная болезнь, например рак. Я уже не верил, что смогу согреться, не помнил, каково это ощущение. В моем помутившемся сознании всплыл один факт, который я когда-то вычитал в учебнике для британского спецназа: выживание в экстремальных ситуациях всё время упирается в число «три». Три минуты без кислорода. Три дня без воды. Три недели без еды. Еда. Теперь, когда адреналина в крови не стало, я очень хотел есть и даже не мог припомнить, когда в последний раз был таким голодным. Я стал мечтать о жарком из шеи барашка, которое готовила моя мама. «Биг-Мак» с жареной картошкой и колой. Наггетсы из КФЧ[22]. Я почти ощущал вкус этой еды во рту. Затем вдруг почему-то захотелось горячего сэндвича с тунцом и сыром, хотя я не мог припомнить, чтобы когда-либо ел такой. Где-то в глубине моего сознания беспокойно билась какая-то мысль, и наконец я понял, о чем она: батончик «Сникерс»! Ну, конечно. Я принялся лихорадочно хлопать рукой по земле в поисках своей одежды. Она за что-то зацепилась, и пальцы мои наткнулись на кость. В каком-то футе от меня лежали пожелтевшие и беспорядочно рассыпанные останки трех человек, которым не пришлось проходить через это. Для них всё закончилось быстрее: они просто попали в ловушку Крысиной тропы, а потом их захлестнуло водой. Господи! Я даже не знал их имен. Я планировал снять их тела и выложить это в интернет, но при этом даже не удосужился узнать, как их звали. А они ведь спасли нас. Если бы я не задержался тут, чтобы заснять останки, вода смыла бы и нас тоже. Так что эти мертвецы спасли нам жизнь.

В голове мелькнула еще одна дурацкая и абсурдная мысль: «Скелет входит в паб, просит у бармена пинту пива и сразу половую тряпку». Я то ли рассмеялся, то ли всхлипнул, и Эд снова сжал меня сильнее. На этот раз я не сопротивлялся. Я слишком замерз. Расслабившись, я просто привалился к нему, уже не вздрагивая от раздражающего прикосновения его небритой щеки к моему плечу. Затащив скользкий ворох своего мокрого костюма себе на колени, я нащупал во внутреннем кармане «Сникерс» и развернул его. Он был холодным и раскисшим, но в этом первом взрыве сладости на языке было что-то очень успокаивающее и возвышенное. Я отломил кусочек для Эда, повернулся, нащупал его лицо и осторожно сунул ему шоколад в рот, как будто мы были любовниками, как будто – всего на секунду – мы с ним настроились на одну частоту. Он что-то проворчал с благодарностью. Я знал, что нужно бы экономить, но мы всё съели за один присест. Потом я даже облизал внутреннюю сторону обертки.

Эд отодвинулся от меня – внезапный холод на спине в том месте, где он только что прислонялся ко мне, ощущался как удар, – а потом к моей руке прижалась фляжка. Бренди обожгло желудок, на несколько секунд вернув иллюзию тепла. Я протянул ее обратно.

Я задремал. Проснулся. Снова задремал. Теперь хотелось пить, от дешевой выпивки появилась сухость во рту. Я опять задремал. Стало легче. Мой мочевой пузырь тревожно пульсировал, но я игнорировал это, боясь пошевелиться и вновь впустить в себя этот зубодробительный холод.

«Пальцы в твоем сердце, парень».

Через много секунд, минут или часов (я утратил чувство времени – его поглотила кромешная тьма и безысходность) Эд отпустил меня, а затем внезапно включил свой фонарь. От невыносимо яркой вспышки появилась резь в глазах, и они сразу начали слезиться. Я обернулся, чтобы посмотреть на него: кожа его была слишком белой, а глазницы напоминали черные провалы. Он крикнул мне, что пойдет проверить уровень воды, – и ушел. Когда свет исчез, холод внутри меня усилился. Я остался один в темноте, четко осознавая присутствие рядом мертвецов.

Сколько времени я ждал его возвращения? Не знаю. Только на то, чтобы доползти до края туннеля, у него должно было уйти несколько минут. Я досчитал до ста, всё время думая: «Он ушел за подмогой. Он ушел за помощью. Именно так. Но почему он тогда ничего не сказал? Потому что он ненормальный. Ты не можешь на него полагаться. Рассчитывай только на себя. Он бросил тебя и больше не вернется».

– Эд!

Появился свет, опять пронзив мне глаза. Однако недолго я испытывал облегчение от того, что он вернулся.

– И как там? Вода всё еще поднимается?

– Всё по-прежнему плохо.

– Блин. Она поднимется сюда, Эд?

Он, похоже, не услышал меня.

– Эд? Всё будет хорошо?

Он что-то пробурчал себе под нос, но я так и не разобрал, что именно. Затем он обвел грот лучом своего фонаря и принялся рыться в своей разбросанной одежде. Обернувшись, он посмотрел на меня и что-то сказал – я опять его не понял.

– Что?

– Где она?

– Где – что?

– Фляжка. – Он говорил злобно и отрывисто.

– Не знаю. Я вернул ее тебе.

– Ты лжешь.

Вот черт. Теперь он уже разозлился по-настоящему.

– Прекрати. Не нужно снова начинать… Только не сейчас, пожалуйста.

Вдруг он бросился на меня, и каска с фонарем врезалась мне в плечо. Я упал назад, на кости, и моя рука угодила на один из черепов.

– Эд, я серьезно! Не нужно снова срывать на мне свою злость!

Он помолчал, снял каску и с мерзкой ухмылкой выключил свет.

Воцарилась тяжелая, гнетущая тьма.

– Эд? Я…

От удара по голове перед глазами у меня заплясали звезды; в ушах ревела вода, громко стучал мой собственный пульс. Я свернулся клубком, чувствуя, как мертвые кости впиваются в спину. На меня обрушился град ударов, Эд орал что-то нечленораздельное. Он не собирался останавливаться, нужно было отбиваться. Я перевернулся на спину и резко выбросил вперед обе ноги, почувствовал, как они попали во что-то мягкое – в живот? Несколько секунд я не шевелился, собираясь с силами на тот случай, если Эд вновь накинется на меня. Но потом я скорее почувствовал, чем услышал, что он отодвигается в сторону. Пространство вокруг теперь казалось свободным.

Я осторожно сполз с груды костей, ощущая, как холодные камни царапают мою обнаженную кожу, и свернулся калачиком. Меня трясло. В груди застыл комок страха и отчаяния. Я не смел пошевелиться, прислушивался к любому шороху, который мог свидетельствовать о том, что он опять собирается напасть на меня. Всё тело болело. Но у меня уже не осталось энергии на подобную бдительность. В конце концов я уступил изнеможению и закрыл глаза.

Я заснул. Потом проснулся. И сразу понял: что-то изменилось. Рев воды стал тише. «Пальцы в твоем сердце, парень». Я расправил конечности.

– Эд?

Он снова оставил меня? Я не знал, что хуже: ждать, что он в любой момент накинется на меня, или же оставаться здесь, в темноте и одиночестве.

Я прополз вперед, туда, где по моим расчетам должен был находиться он, и протянул руку. Но тут же отдернул ее, наткнувшись на что-то холодное и неподатливое.

– Эд?

Мне потребовалось всё мужество, чтобы повторить попытку, и пальцы мои нащупали холодную плоть, покрытую волосами.

– Эд?

И тут я всё понял.

«Нет, Господи, нет, Господи, нет, Господи! – взмолился я. – Свет, зажги свет». Я принялся лихорадочно шарить по полу в поисках своей каски с фонарем. Пальцы не слушались. Наконец раздался щелчок и вспыхнул свет. Глаза мои заслезились, но я заставил себя взглянуть на него.

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Губы у него были синие, кожа – пепельно-серая, мышцы лица обмякли. Взгляд был пустым. Умер. «Как мой папа, он сейчас такой, как папа», – мелькнула мысль.

К горлу подкатила волна тошноты, во рту оказалась желчь с привкусом бренди.

Сложив два кулака вместе, я снова и снова бил его в грудь, целясь в верхний конец шрама. Я откинул голову Эда назад, открыл ему рот – о боже, мышцы челюстей уже затвердели! – и с силой дунул туда; его холодные губы были как резиновые. Меня вырвало. Я сплюнул. Попробовал еще раз.

Судорожно оттирая свой рот, чтобы избавиться от омерзительного ощущения, возникшего после этого прикосновения, я сел на пятки. Из угла мне ухмылялись черепа.

Мочевой пузырь проснулся снова, на этот раз напомнив о себе болезненно и настойчиво. Не зная, хватит ли у меня сил добраться до края туннеля и помочиться в воду, я на коленках отполз в дальний конец грота и справил нужду там. Меня снова вырвало от этого запаха, и я забросал мерзкую лужу щебнем и грязью.

Затем я вернулся к Эду. Больше я ничего сделать не мог. Я накрыл ему лицо флисовым комбинезоном, а желтый защитный костюм стал саваном.

После этого я повернулся к нему спиной и опять уткнулся головой в колени.

«Выключи свет».

«Нет».

«Ты должен это сделать».

Я потянулся к своей каске и невероятным усилием воли заставил себя щелкнуть выключателем лампы. Меня поглотил мрак. Досчитав до пятисот, я позволил себе насладиться десятью секундами света, а потом опять выключил фонарь. Я делал это снова и снова, однако переходить от света к темноте легче не становилось.

Во время четвертого цикла света и тьмы, в самую последнюю секунду, когда фонарь угасал, я вдруг что-то почувствовал на своем бедре – какое-то дуновение. Я вздрогнул, тут же снова включил его и обвел лучом пространство вокруг – пульс у меня зашкаливал.

Ничего.

«Это просто игра воображения».

Но когда я опять заставил себя выключить лампочку, я почувствовал это снова. И на этот раз уже отчетливее. Журчала вода, сердце громко стучало в груди, а пальцы тряслись, когда я нащупывал кнопку фонаря. Как можно это описать? Думаю, это было похоже на самый жуткий на свете вариант игры в «бабушкины шаги»[23]. Каждый раз, когда я включал свет, в воздухе вокруг меня как будто ощущалось какое-то движение – словно те парни и Эд (умерший Эд) понемногу приближались ко мне. Должно быть, то были фокусы моей фантазии, но мое травмированное сознание было неспособно рассуждать рационально: всё казалось очень реальным. И даже слишком реальным. Я сдернул флис с лица Эда, желая еще раз убедиться, что он не разыгрывает меня, прикидываясь мертвым. Но я не мог тратить зря заряд аккумулятора, чтобы не остаться в полной темноте без каких-либо надежд выбраться. Так что у меня не оставалось другого выхода, кроме как выключить свет.

Но были вещи и похуже темноты. В следующий раз, когда меня окутал мрак, трудноразличимый голос прошипел: «Пальцы в твоем сердце, парень».

Я вскрикнул и лихорадочно щелкнул кнопкой фонаря. Меня насквозь пронизывал невообразимый ужас, столь же глубокий, как и холод, уже поселившийся в моих костях. То, что я ощущал в тот момент, казалось мне каким-то грязным, отравляющим, безжалостным.

«Черт, черт, черт! Уходи отсюда. Уходи».

«Я не могу. Я умру».

«Ты умрешь в любом случае, парень. Пальцы в твоем сердце».

«Остаться или идти, остаться или идти», – шептали мне неясные голоса журчащей воды. Но что-то здесь было не так. Как же я раньше этого не заметил? Они именно шептали, а не выкрикивали. Всё еще отравленный страхом, я выполз из грота, пробрался по туннелю и взглянул вниз на воду. Выход с Крысиной тропы по-прежнему был затоплен, но уровень воды явно упал: на противоположной стене я четко видел мокрый след, располагавшийся в футе над нынешним потоком.

Эд сказал, что потребуется час, чтобы выбраться отсюда. Час. Всего час. «Это если ты не заблудишься. Ты ведь понятия не имеешь, куда тебе идти, разве не так?» – осадил я себя. Варианта у меня было два. Рискнуть и попробовать выбраться, хотя я мог утонуть или блуждать в подземелье, пока не сдохнет аккумулятор фонаря, или же остаться в гроте с Эдом и другими мертвецами, чувствуя чье-то невыносимое присутствие рядом и надеясь на спасение, на которое вообще-то надеяться не следовало. Я не в силах передать, какое острое одиночество я ощутил в тот момент. В последующие несколько месяцев мне еще предстояло пережить нечто подобное, но тогда это чувство было всепоглощающим. Я что-то чувствовал в этом гроте, какую-то враждебность, которая велела мне убираться оттуда к чертовой матери. Она практически выталкивала меня прочь.

И я принял решение. Вернувшись в мавзолей и стараясь не смотреть на распростертое тело Эда, я напялил холодный флисовый комбинезон, потом защитный костюм и сапоги. Мои носки и нижнее белье всё еще оставались мокрыми, так что этим я заморачиваться не стал. В одежде я слегка успокоился и почувствовал себя менее уязвимым. Голоса струй (целый хор) снова бормотали рядом, но теперь я уже не знал, порождает ли эти звуки вода или они звучат в моей голове.

Заряда в аккумуляторе камеры оставалось еще много, но я не проверил, работает ли она после того, как окунулась в воду. Перед уходом я должен был сделать еще кое-что. Непослушными пальцами я включил аппарат – на нем замигала красная лампочка, так что, надо полагать, всё было в порядке, – и направил его на свое лицо.

– Привет. Хм… Это Саймон Ньюмен, и я в беде. Парень, который шел со мной, умер, и я не могу здесь оставаться. Я должен уходить. Блин, не знаю, что сказать. Мама, мне очень жаль, что я так тебя разочаровал. Прости, что я не был… – «Не был кем?» – Прости. Если я не выберусь, мои последние мысли будут о тебе.

Господи! Нигде не учат тому, что нужно говорить в таких ситуациях. Я попытался отцепить камеру, чтобы ее точно нашли, если я не выйду отсюда сам, но мои пальцы дрожали, и я не сумел извлечь ее из водозащитного корпуса. В итоге я взял каску Эда, – по крайней мере, фонарь на ней был посильнее, – а свою оставил на месте.

И вновь появилось это чувство, словно что-то отвратительное подкрадывается ко мне. Я посветил фонарем вокруг, направил его луч на Эда, на кости. Внутри проснулось что-то первобытное, которое сейчас буквально вопило, чтобы я пошевеливался. И я уже знал, что скорее утону, чем останусь в этом гроте.

Я прополз по туннелю, а затем осторожно ступил на карниз над потоком. Возвращаться обратно по Крысиной тропе я не собирался, потому что не смог бы бороться с течением и очень быстро выбился бы из сил. Поэтому план мой был прост, хотя и смертельно опасен: позволить воде вынести меня отсюда.

Я долго смотрел на темный и страшный поток под собой. Сложнее всего было заставить себя снова погрузиться в ледяную воду. Когда я окажусь в ней, мне придется держаться за стены, чтобы меня не смыло.

«Сделай это. Не думай ни о чем. Просто сделай».

И я это сделал. Сколько я ни готовился мысленно, шок от объятий ледяной воды потряс меня. Погружение по грудь в холодную ванну разом выбило весь воздух из легких. Течение уже не было таким сильным, как раньше, но все же настойчиво толкало меня в спину, и лишь защитный костюм позволял мне оставаться на ногах. Держась рукой за ближнюю стену, я медленно ковылял вперед, а вокруг меня текли быстрые струи.

«Всё не так уж плохо».

Мне стало намного легче от того, что я оказался за пределами странного грота, и поначалу этого было достаточно, чтобы сохранять спокойствие. Но потом до меня начало доходить, что свод канала, который сперва находился надо мной на высоте человеческого роста, постепенно опускается. Я направил луч вверх. Вот черт, вот блин! Через каких-то пятьдесят футов он снижался настолько, что его от воды отделял какой-то фут. Стены по обе стороны потока казались отвесными, и я не видел выходов породы, вроде того, который вел к гроту смерти.

«Возвращайся!»

Но я не мог – мне не хватало сил, чтобы бороться с течением, и как только я пытался замедлиться, оно едва не опрокидывало меня. Мне оставалось лишь надеяться на то, что свод вновь поднимется, прежде чем над поверхностью воды вообще не останется места. Я перевернулся на спину и поплыл головой вперед, хватаясь за потолок канала, чтобы замедлить свое продвижение. Костюм помогал мне держаться на плаву, а я тем временем смотрел на изгибы скал надо мной и молился, чтобы они не опустились ниже.

Но никто не услышал мои мольбы.

Через каких-то пять минут от кончика моего носа до свода оставалось уже сантиметров пять, не больше, и появилась опасность, что я начну глотать воду, захлестывающую лицо. Прижимаясь ладонями к камню над собой, я потянулся вперед, стараясь если не глазами, то хотя бы пальцами отыскать воздушный карман ниже по течению. Но они натыкались лишь на глухую стену. Еще через секунду моя каска задела скалу. О боже, нет, нет! Воздуха больше не осталось. Мне придется нырнуть под этот выступ, надеясь на то, что потолок впереди снова поднимется.

Я не мог этого сделать. Просто не мог. Поток подталкивал меня, но мне удавалось держаться на месте. Я попытался вернуться обратно по туннелю, цепляясь слабыми пальцами за шершавый потолок, – перчатки я оставил в гроте, и размягчившиеся ногти быстро сломались, – но с силой воды мне было не совладать, и она опять вернула меня к тому же выступу.

«Ну вот и всё. Вот и всё. Смерть», – подумал я. Сначала на меня нахлынуло настоящее цунами ужаса, а затем внезапно я ощутил удивительное спокойствие. Словно я миновал страх и бесконечную усталость и перешел в то состояние, когда буквально на всё наплевать. Нет, пожалуй, это было еще круче. Какая-то почти небесная благодать. Ощущение безмятежности и блаженства.

Я сосчитал до трех, набрал побольше воздуха в легкие и толкнул себя вперед, ориентируясь кончиками пальцев. Выступ кончился, и я всплыл в новом воздушном кармане, совершенно спокойный. Я продолжал плыть и, достигнув следующего подобного выступа, снова поднырнул под него. Словно появился какой-то новый я, и он мне нравился. Этот умудренный опытом Саймон Ньюмен без тени паники продвигался по затопленному водой туннелю, пользуясь осязанием вместо зрения. Мое сознание вцепилось в этот факт и, зациклившись, превратило его в своего рода успокаивающую мантру: «Пальцы вместо глаз, пальцы в твоем сердце, пальцы вместо глаз, пальцы в твоем сердце».

Сколько это длилось? Понятия не имею. Вынырнув в очередной раз, я поднял глаза и увидел, что расстояние до потолка туннеля здесь составляет более метра; течение теперь лишь нежно подталкивало меня дальше. Я должен был испытывать эйфорию от этого, но всё еще пребывал в состоянии удивительного и непонятного покоя. Я развернул свое тело, вновь расположившись лицом вперед. Луч фонаря заплясал по наклонной поверхности справа от меня, и где-то на середине склона я заметил отверстие размером с чемодан, причем скала вокруг него выглядела стертой в некоторых местах.

Выход?

Мой внутренний голос подсказывал, что стоить это проверить.

Первая попытка подняться туда закончилась тем, что я соскользнул обратно в воду, – меня вывела из равновесия жидкость, плескавшаяся внутри костюма, – однако новая, улучшенная версия прежнего Саймона предложила мне не торопиться. Расстегнув змейку костюма, я бесстрастно наблюдал, как из него каскадами льется вода. Затем предпринял еще одну попытку. В итоге я оказался в проходе, который мог куда-то вести, или мог не вести никуда, или мог завлечь в такие дебри подземелья, откуда мне никогда не вернуться, но разве это имело значение? Мне было совершенно наплевать.

Туннель, казалось, замыкался сам на себя, а после сузился так, что пришлось ползти. Но даже это тяжкое продвижение при помощи пальцев рук и ног уже не казалось большой проблемой. Поднявшись по скользкой груде валунов, я небрежно перебрался через какое-то скальное формирование, замысловатое, ребристое, как наброски декораций Гигера[24]. В конце проход разделялся на два канала, один чуть круче другого.

«Эд, старый мерзавец, куда мне идти?» – спросил я мысленно. И, недолго думая, выбрал левый путь, тот, который круче уходил вверх.

После этого последовал длинный марш-бросок на четвереньках, но я был уверен, что двигаюсь в правильном направлении, – только не спрашивайте, откуда у меня взялась эта уверенность. В голове раздавался смутный гул – это снова отбивали чечетку мои зубы.

И тут фонарь на каске начал меркнуть. Я испуганно застыл, мгновенно выйдя из умиротворенного состояния. Потом он вспыхнул опять. Я ускорил движение. Теперь, когда вода осталась позади, каждый проход, который я выбирал, уводил меня выше. Я протискивал свое тело через трещины, извиваясь, полз на животе по низким туннелям. Выбирая направление, я руководствовался исключительно своими инстинктами.

В конце концов я очутился в пещере в форме буквы U с наклонным полом, усыпанным камнями. Выхода из нее я не видел. Пытаясь его отыскать, я катался по щебневым склонам, как шарик подшипника в салатнице, зная, что мой фонарь может погаснуть в любой момент.

Расходуя последние остатки своего странного спокойствия, я подавил нарастающую панику и стал медленно сканировать лучом все выступы и впадины на каменных стенах, что было нелегко, поскольку холод вновь впился в меня своими зубами, и меня отчаянно трясло. А затем я увидел ее: трещину как раз такой ширины, чтобы протиснулось тело. Я пробрался через очередной завал из валунов и оказался перед трубой, причем мой застывший мозг сразу отметил, что труба эта была из бетона, то есть изготовлена человеком. Кто-то встроил ее в эту гору, так что она представляла собой путь наружу. Труба оказалась гладкой, без каких-либо зацепок, но я мог подняться по ней враспор, как по расщелине в альпинизме; точнее, мог бы, если бы у меня хватило сил. «Давай, давай, давай!» – скомандовал я. Изогнувшись, я пролез в нее, прислонился спиной к стенке, а в противоположную уперся ногами. Такой прием я проделывал бессчетное количество раз; это было едва ли не первое, чему научил нас Кентон. Я не торопился, но тело мое не хотело ждать, и я начал медленно продвигаться вверх. Затем я заметил разлохмаченный конец веревки в нескольких футах у себя над головой. Я рванулся к нему, но мои руки были словно бесчувственные деревянные чурбаки, и я не дотянулся до веревки. Мускулы бедер уже содрогались от напряжения, я вот-вот мог рухнуть вниз. Долго в таком положении я не продержался бы. Это становилось уже почти забавным. Я останусь тут навеки, застряну в трубе, как замерзший Санта Клаус.

А потом погас свет. Это стало последней каплей. Я рассмеялся – я на самом деле рассмеялся. А что еще мне оставалось делать? В конце концов мои ноги ослабеют и я упаду на камни внизу. Возможно, после этого я выживу. А может, и нет, я не возражаю. Всё нормально.

И снова я не могу вспомнить, сколько провисел в трубе, упершись в ее стены. Должно быть, я задремал, потому что вдруг услышал приглушенные голоса.

«Это просто вода».

Но тут в моем подавленном сознании проснулось рациональное мышление: «Нет здесь никакой воды. Вся вода осталась далеко позади, припоминаешь?»

«Скажи что-нибудь».

«Я здесь».

– Я здесь! – Холод сжимал мои пострадавшие голосовые связки, и в итоге вырвался лишь какой-то писк. Я попытался снова: – Я здесь!

По мне скользнул луч света, и от этого я едва не потерял равновесие, а в памяти всплыли слова из старого фильма: «Иди на свет, Саймон». Надежда придала мне сил, и я, оттолкнувшись ногами, потянулся за веревкой и поймал ее. Ее шершавая поверхность натирала мне руки, почерневшие от запекшейся крови, когда я начал медленно подтягиваться вверх по трубе. Голоса послышались снова, и теперь я уже был совершенно уверен, что это не журчание воды с его ползучим безумием, а реальные человеческие голоса.

И тогда меня потащили наверх, к свету.

Бугенвиллея, вьющаяся по стенам внутреннего дворика, щекотала мне затылок; с улицы сюда доносились смех, крики и гул проезжающих мимо мотоциклов. Я угостился бутылкой пива «Сан-Мигель», которую взял из ведерка со льдом, и пожалел, что не хлебнул виски перед тем, как выходить из номера.

На «ужин знакомств» я явился последним и, пробираясь к столу, сразу ощутил, как напряжена атмосфера, уловил неловкость незнакомых людей, исподтишка оценивающих друг друга. Помимо Тадеуша и Ирени, здесь было еще трое мужчин лет сорока или чуть больше. А еще тощий парень в очках лет двадцати-тридцати, которого я сразу прозвал Тоскливым Гарри Поттером, и стройная женщина на четвертом десятке с волевым серьезным лицом и коротко подстриженными волосами, как у Миа Ферроу в «Ребенке Розмари». Не мой тип. Все взгляды устремились на меня, когда я протискивался между Тоскливым Гарри Поттером и седеющим мужчиной, встретившим меня желтозубой улыбкой. Нам предстояло провести вместе два месяца, и первое впечатление станет решающим. Я уже определился со своей стратегией. Я собирался разыгрывать здесь гиперболизированную версию Обаятельного Сая, человека, в которого я превращаюсь в нашем кафе (и который совершенно не сумел очаровать Эда): остроумного, скромного, прекрасно умеющего слушать.

Тадеуш встал и сообщил нам новость: поскольку в городе проходят маоистские демонстрации, мы отправляемся в базовый лагерь на день раньше, чем планировалось, чтобы избежать возможных неприятностей. Один из мужчин постарше, американец с длинной головой и дорогой стрижкой, поднял руку.

– Но ведь непосредственная опасность нам не угрожает, так, Тадеуш? – Он неправильно произнес это польское имя, и у него получилось «Тадэш».

– Нет, Робби, не угрожает. Но лучше не выходить за пределы Тамеля.

Робби кивнул и неопределенно махнул рукой, как бы говоря «можешь продолжать».

Никому не было скучно, все с интересом слушали, как Тадеуш, изъясняясь на английском с сильным акцентом, обрисовывает план ближайших действий и рассказывает, где и когда мы должны будем сдать свое снаряжение, которое нам не понадобится во время четырехдневного пути: его сложат в индивидуальные контейнеры и доставят в лагерь быстрее, чем мы туда прибудем. Он говорил очень уверенно, в какой-то момент встречаясь с каждым глазами. Тадеуш производил впечатление человека, который ничего не упускает, человека, чье доверие еще нужно заслужить. «Ты должен быть с ним осторожен, Сай», – сказал я себе.

Робби снова перебил его, спросив о помощи шерпов.

Если Тадеуша и раздражало то, что его перебивают, он этого никак не показал.

– Мы встретимся с Мингма и Дордже, шерпами, которые будут подниматься на гору вместе с нами, когда попадем в базовый лагерь. Дордже брал Эверест шесть раз; Мигма был там девять раз. – Мужчина постарше, сидевший рядом со мной, присвистнул сквозь зубы. – Они очень опытные проводники и очень хорошие ребята. Теперь дальше. Я знаю, что у вас у всех есть список состава нашей группы, который я выслал каждому, – я мысленно отругал себя за то, что не изучил его должным образом, – так что вам уже известно, как кого зовут. Однако давайте сейчас по очереди расскажем о себе подробнее.

Первым вызвался Робби, что меня не удивило. Эдакая непритязательная версия Тома Круза с наманикюренными ногтями и самомнением величиной с Канаду. Он был то ли каким-то ученым, то ли доктором и дважды поднимался на Денали; это его вторая попытка восхождения на Эверест. В прошлом году он пытался сделать это с непальской стороны с другой компанией-организатором, а свою неудачу целиком и полностью списывал на недостатки в работе туроператора. «Леди и джентльмены, полагаю, мы уже определили главного жлоба нашей группы», – мелькнуло у меня в голове.

Дальше была очередь моего дружелюбного соседа с желтыми зубами, шотландца по имени Малколм Фей, владельца сети магазинов, торгующих товарами для домашних животных. Малколм тоже любит поговорить, и, хотя он и не столь напыщенный, как Робби, весь сочится такой же самоуверенностью. Он поднимался на Маунт-Кук[57] в Новой Зеландии и на Чо-Ойю, а в прошлом году тоже пытался взойти на Эверест с северной стороны. Почему вернулся, он не объяснил.

Затем дело дошло до Говарда Перрина, последнего из трех мужчин среднего возраста за нашим столом. Эта прямая осанка, грудь колесом и глаза навыкате кого-то мне напоминали, и тут до меня дошло: «Блин, да это же настоящий Ганнибал Лектер!» Однако внешность оказалась обманчива: бухгалтер, проживающий в Бостоне, он своим срывающимся пронзительным голосом поведал нам, что это будет его третья – и последняя – попытка подняться на Эверест. Непальская сторона уже дважды побеждала его и практически полностью выжала финансово.

У всех трех моих товарищей по команде, выступавших до сих пор, был значительный опыт высотных восхождений, и всё же они потерпели здесь неудачу. «Не паниковать, – скомандовал я себе. – Ты тут не для того, чтобы подняться на вершину этой чертовой горы».

Я почти позабыл о той серьезной на вид женщине, пока она не заговорила сама. В ее речи чувствовался польский акцент, как у Тадеуша:

– Меня зовут Ванда Флорчак. Я родом из Польши, но сейчас постоянно проживаю в Сен-Жерве-ле-Бен во Франции, где работаю инструктором по горным лыжам и альпинизму. Я поднималась на Чо-Ойю, Пумори[58], Аконкагуа и Манаслу без кислородной маски и добралась до высоты восемь тысяч метров на Дхаулагири. Это моя первая попытка на Эвересте.

Каким-то образом ей удалось произнести всё это без эгоистичного хвастовства. Последовало напряженное молчание, потом Ирени хмыкнула. Малколм наклонился ко мне, дохнув на меня пивом, и сказал: «Пять восьмитысячников, и все без кислорода». Он не добавил: «Неплохо для цыпочки», но это и так было написано на его физиономии. Даже на Робби она явно произвела впечатление. Это может показаться эксцентричным и странным, но тут Ванда словно преобразилась в моих глазах, и я подумал: «А она очень даже горячая штучка». Вглядываясь в ее широкий рот и серые глаза, я уже не мог понять, почему вначале она показалась мне непривлекательной. Я мысленно подбирал ей двойника из числа знаменитостей. И не нашел. Она была уникальна, хотя много лет спустя я увидел Тильду Суинтон и с болью подумал: «Это она. Это Ванда». Не то чтобы точная копия, но похожа. Было в ней что-то такое.

Потом дошла очередь и до меня: «Привет, я Саймон Ньюмен. Я здесь потому, что хочу снять трупы погибших альпинистов, чтобы мой приятель мог извлечь выгоду из их смерти, разместив ролик на нашем вебсайте. Я занимаюсь тем, что подаю кофе богатым придуркам вроде вас, и я, блин, пока что не имею ни малейшего понятия, как мне справиться со своей задачей». Я не мог состязаться с ними в альпинистских достижениях, но зато мог в полной мере раскрыть перед ними Обаятельного Сая:

– Ну, такой послужной список трудно переплюнуть! Привет, я Саймон Ньюмен. Живу в Лондоне, занимаюсь тем, что снимаю видео и разрабатываю вебсайты… Ну, пытаюсь, по крайней мере, – легкая скромная улыбка, – и мне действительно очень хочется познакомиться со всеми вами поближе. А пока могу сказать, что ваши достижения на самом деле очень впечатляют.

Мой спектакль, похоже, убедил всех, кроме Ванды, чьего выражения лица я не смог прочесть, и Марка, который думал о чем-то своем.

Ирени прищелкнула языком.

– Саймон, у нас есть еще кое-какая информация о тебе. – Она оглядела остальных. – Он поднимался не только на Серро-Торре[59].

«Неправда, однако я знаю достаточно, чтобы обмануть всех».

– Он также совершил одиночное зимнее восхождение по северному склону горы Эйгер[60].

«Возмутительная ложь. Какой же ты ублюдок, грязный ублюдок, Тьерри!» Ему следовало только подобрать какую-то не слишком известную вершину, чтобы было не так легко проверить, поднимался я на нее или нет, либо сказать, что я входил в состав большой команды, словом, что-то в этом роде. Я поверить не мог, что он не предупредил меня о масштабах своего вранья, до которого ему пришлось опуститься, чтобы получить разрешение для меня. Нет, на самом деле я как раз легко мог в это поверить. Сам виноват, что позволил ему выполнять всю административную работу. Ванда немного оживилась, а Малколм уважительно кивнул.

Повисла многозначительная пауза. Чтобы скрыть свое смятение, я допил пиво и взял еще бутылку.

– А вы вообще бывали когда-нибудь на высоте больше восьми тысяч метров? – растягивая слова, спросил меня Робби.

– Только на самолете.

Он обернулся к Тадеушу.

– Разве опыт высотных восхождений не является обязательным условием членства в команде?

Я внутренне улыбнулся, поскольку Тадеуш бросил на него убийственный взгляд из репертуара позднего Рутгера Хауэра.

– Можете не переживать по поводу опыта Саймона, Робби. За каждым из вас мы будем внимательно наблюдать и проверим на седле ваши навыки в альпинизме на закрепленных веревках. Я хочу совершенно однозначно дать вам понять: если я решу, что вы не обладаете тем, что там требуется, – и это касается каждого из вас, – я не позволю вам подняться на вершину.

Наконец пришла очередь Тоскливого Гарри Поттера, которого на самом деле звали Марк Пратчетт, и он – с британским акцентом, характерным для ближних к Лондону графств, – промямлил что-то невнятное о подъеме на массив Монблан, потом запнулся, сбился и густо покраснел. Это хорошо – приятно было узнать, что в команде есть еще один «чайник», новобранец восхождений на Эверест. Прежде чем Робби успел вмешаться с очередным сварливым замечанием, Ирени встала и начала рассказывать о симптомах острой горной болезни, которые могут привести к смертельно опасным последствиям: отеку легких или головного мозга. Она и правда была похожа на очаровательного хомячка; ее пухлые щеки и чуть выдающиеся вперед зубы составляли резкий контраст острым, словно битое стекло, чертам ее партнера Тадеуша. Когда все мы представлялись друг другу, они держались за руки под столом, так что их внешние отличия явно работали в их пользу. Пока Ирени распространялась о всяких отвратительных подробностях – легких и мозге, тонущих в жидкости, и крови, превращающейся в густой сироп, – мои глаза продолжали изучать Ванду. Она пару раз перехватила мой взгляд, но это, похоже, нисколько ее не смутило. Я был не единственным, кто следил за ней: Робби тоже искоса поглядывал на нее, а когда Марк смотрел в ее сторону, щеки его каждый раз становились пунцово-красными.

Ирени закончила свои разглагольствования, и мы перешли к общей беседе. Если бы не вся эта нелепая ложь об Эйгере, которая нависла над моей головой, я, пожалуй, даже получал бы удовольствие; светские разговоры с добродушным ироничным подшучиванием входят в зону комфорта Обаятельного Сая.

Я заметил, что Марк был единственным, кто не угощался за столом замороженным «Сан-Мигелем».

– Что, не пьешь, Марк?

– Нет. Совсем.

– А откуда ты сам?

– Родился в Хартфордшире. – Акцент его мог быть шикарной фишкой дорогой частной школы, однако в нем не было той характерной уверенности в себе, какая часто проявляется у представителей привилегированного сословия.

– А чем ты занимаешься, когда не ходишь в горы?

– Я работаю инструктором в спортивном центре в Пик-Дистрикт[61]. Учу трудных подростков лазать по горам и сплавляться на каяках. – Он говорил монотонным голосом, опустив голову и избегая смотреть в глаза.

А еще это старомодное выражение – «трудные подростки». Да ребята из нашей программы социальной поддержки за такие слова просто съели бы его живьем. Кентон мог дать в ухо, когда строил нас в шеренгу, а Марк… Вряд ли он вообще когда-либо в жизни повышал голос.

– Именно так и я увлекся альпинизмом. Присоединился к программе социальной поддержки детей, когда мне было тринадцать.

– Правда?

– Да. Я как раз был трудным подростком.

– Ясно.

Наступила неловкая пауза, и я ждал, когда он скажет что-то еще. Но не дождался.

Малколм подтолкнул меня локтем.

– Откуда я тебя знаю, сынок? Мы знакомы? – Меня внутренне передернуло от этого «сынок». Как по мне, уж больно это походило на всякие словечки Эда.

– Нет, не думаю.

– Твое лицо мне кажется знакомым.

– Думаю, это просто у меня внешность такая.

– А как получилось, что тебя не было в списке членов группы?

– Я записался в последний момент. Видимо, кто-то отказался, и Тадеуш отдал мне его место.

– Вот как? Выходит, ты принял решение в последнюю минуту? – Малколму это не понравилось. И я не осуждал его за это. Благоразумные люди готовятся к подъему на Эверест много месяцев и даже лет. А мой путь на эту гору, по любым меркам, выглядел чистым безумием. – Так ты всегда мечтал взобраться на большую высоту?

«Ну, собственно говоря, Малколм, дело было так: один чувак написал на нашем сайте, что это самое высокое в мире кладбище, вот мой напарник и подумал, что было бы круто заснять на видео несколько трупиков и тем самым набрать очков и увеличить посещаемость. А я повелся на это, потому что дебил».

– Да, еще с детских лет, когда был совсем мальчишкой. – Я одарил его улыбкой Обаятельного Сая. Пришло время немного разбавить всю эту массу лжи реальной информацией. – Собрать деньги было очень нелегко. Пришлось продать машину. – Это была правда: нам пришлось продать «Форд Фокус» Тьерри, чтобы внести задаток. Я надеялся, что эта жертва произведет на него впечатление.

– А почему ты решил подниматься со стороны Тибета, а не Непала? Потому что так дешевле?

– Частично. А еще потому, что здесь есть ряд уникальных вызовов для альпиниста. – Бред. Единственная причина, почему Тьерри выбрал северную сторону, заключалась в том, что это обошлось намного дешевле, чем заход с юга. – А вы, Малколм? В прошлом году вы тоже были в экспедиции Тадеуша?

– Нет. Я был с другой группой. А на этот раз решил идти с Тадеушем, потому что у него хорошая репутация. Если кто-то и может провести нас наверх, то только он.

– Это погода не позволила вам взять вершину в прошлом голу?

На лице его мелькнуло какое-то неопределенное, уклончивое выражение.

– Я повернул у основания Третьей ступени. Подняться на вершину, сынок, – это лишь половина битвы. Оттуда нужно еще и спуститься. – Он хрипло откашлялся, прочищая горло. Еще одна фраза в духе Эда. Но он не Эд. – Так говоришь, Эйгер? А по какому маршруту ты шел? По девятьсот тридцать восьмому?

Вот блин.

– Да.

– Тогда скажи, как тебе Хрупкая Трещина?

– На самом деле мне здорово повезло, Малколм. Год был хороший, и подтаявшего снега на моем пути оказалось немного.

«Прокатило? Нет».

Он смотрел на меня выжидающе.

«Нужно срочно менять тему».

Я лихорадочно рылся в голове в поисках другой горной истории, которую можно было сюда вставить. Как-то мы с моим приятелем Крисом отправились в Кале, убили два дня на то, чтобы добраться до Шамони, и поднялись на Эгюий-Верт. Воодушевленные этим, мы, наивные, решили сходу взять стену Экпфайлера на маршруте Бонатти-Цапелли, но на второй день у нас закончилась еда, и мы ни с чем побрели обратно в Бьоле. Но это не подходит. «Думай, Сай, думай». И тут меня осенило.

– Честно говоря, Малколм, я немного нервничаю из-за того, что нас ждет. Недавно я перенес тяжелую травму после падения со скалы.

Я оттянул в сторону футболку возле шеи и показал ему шрамы, полученные в Куум Пот, надеясь, что это уведет разговор подальше от моего воображаемого «подъема» на одну из самых печально известных вершин мира. И это помогло. Я был почти благодарен Эду за эти увечья.

Малколм только покачал головой.

– Ты считаешь это тяжелой травмой? Что ж, сынок, давай-ка я тебе покажу, что случается на высоких пиках.

Он наклонился и принялся развязывать шнурки на ботинке. Я попытался переглянуться с Марком, но тот внимательно рассматривал свою вилку. А потом Малколм водрузил ступню прямо на стол – хотя этот бесформенный обрубок без выступов в тех местах, где должны находиться пальцы, мало напоминал человеческую ногу. Все разговоры за столом разом стихли. Мы все думали об одном и том же: «Пожалуйста, только не снимай носок».

– Я потерял их на Маунт-Кук.

– Вау!

– Вот так-то.

– Да, Малколм, это что-то!

– Отморозил. И только потому, что ботинок плохо сидел на ноге. – Он просиял. – И все-таки я сохранил их.

– Сохранил – что? Ботинки?

– Пальцы, сынок. Забрал их у хирурга и сберег. Сейчас храню их в банке в гараже. Жена не хочет держать их в доме.

– А какого хре… В смысле, зачем ты это сделал? – Я сейчас думал только об одном: «Слышал бы это Тьерри!»

– Так это ж мои пальцы, сынок. Почему бы мне их не сберечь?

В этот момент к нам подошел Адеш, владелец гостиницы, и принес блюдо с дхал-бхат – карри с рисом. Он аккуратно поставил блюдо посреди стола.

– Подкрепитесь, ешьте, – сказала Ирени. – На горе вы все потеряете вес.

Нога исчезла со стола, мой аппетит тоже улетучился. Я попытался поймать взгляд Ванды, сидевшей далеко от меня, но она была увлечена разговором с Ирени и Тадеушем. Я всё еще не мог понять, почему сначала счел ее незамысловатой, и пытался сообразить, что меня в ней привлекает. Она казалась сдержанной, замкнутой, неприветливой и разительно отличалась от обычно нравившихся мне гламурных девушек, посетительниц шумных вечеринок.

Во время ужина за столом доминировали Робби и Малколм, которые пытались переплюнуть друг друга, рассказывая байки о своей храбрости отчаянных мачо, но, честно говоря, Робби не мог тут конкурировать с Малколмом, потерявшим пальцы на ногах. Говард изредка вступал в разговор, Марк не сказал ни слова, а Ванда просто ела – она проглотила вдвое больше остальных. У меня также сложилось впечатление, что Тадеуш молчаливо оценивает нас, и я еще раз напомнил себе, что с ним нужно быть настороже.

Ванда отставила тарелку, поднялась, обняла на прощание Ирени, после чего лаконично бросила всем остальным: «Спокойной ночи», перебив Робби, который что-то бубнил о подъеме на замерзший водопад, и широким шагом покинула дворик. Мужчины за столом, похоже, немного расслабились – из-за того, что их эго (и члены, кстати, тоже) могли теперь немного передохнуть. Ведь никто из них не пропустил то, что заметил и я: в Ванде что-то было. Вскоре после этого Тадеуш и Ирени тоже откланялись.

Адеш принес еще одно ведерко с пивом, и, стараясь избежать очередного допроса со стороны Малколма, я обернулся к Марку.

– Это твой первый большой пик, Марк?

– Да.

– Мой тоже. Похоже, мы с тобой как девственники в этой группе.

Робби настороженно поднял бровь.

– Что там говорят о девственности?

– Я просто сказал, что мы с Марком впервые на большой горе, так что вы, ребята, вроде как ветераны, а мы – типа девственники.

Говард усмехнулся.

– Да? Тогда вам лучше не подвергать риску мои шансы взять эту вершину, – улыбнулся Робби, показав зубы. – Я просто пошутил, парни.

Но то была не шутка. Я это четко видел.

– А с чего вы взяли, что мы можем поставить под удар ваше восхождение? – спросил Марк, вдруг удивив всех стальными нотками в голосе. – Вы ведь сами потерпели здесь неудачу в прошлый раз.

Робби ощетинился.

– Я всего лишь имел в виду, что я здесь не для того, чтобы с кем-то нянчиться.

– А я и не прошу со мной нянчиться.

– Эй, ребята, что вы в самом деле? – сказал Говард и нервно хохотнул. Малколм промолчал.

Робби поднял руку.

– Я уже сталкивался с такими вещами раньше. В прошлом году в нашу группу затесались ребята, которые не соответствовали требованиям. И это тормозило всех остальных.

– Тадеушу решать, кто пойдет на вершину, а кто нет, – сказал Марк. – И я никого тормозить не буду.

– Вот и хорошо. Ловлю тебя на слове, приятель, – сказал Робби с жалкой попыткой воспроизвести британский говор. – Потому что будет очень плохо, если какой-то «мешок с дерьмом» застрянет в высоких лагерях.

– Что? – переспросил Марк. Кровь отхлынула от его лица, как будто ему стоило больших усилий не ринуться на Робби.

– «Мешок с дерьмом». Так называют альпинистов, которые являются на гору без надлежащего послужного списка или соответствующей подготовки. Используют провешенные веревки, не платя за них, присасываются, как пиявки, к другим членам команды, не имеют альпинистского снаряжения и еще рассчитывают, что кто-то будет ради них рисковать жизнью, когда они попадут в беду. Они просто позорят гору.

В соответствии с планом Тьерри, таким альпинистом должен был стать я. Зато, помня скандальную историю с Эдом, я уперся и настоял: раз так, пусть он сам раскошеливается на то, чтобы я присоединился к экспедиции, которую поведет человек с хорошей репутацией.

– В горах случается много всякой дряни, – продолжал тем временем Робби, неохотно оставив тему «мешков с дерьмом». – И единственный способ избежать этого – связаться с хорошей коммерческой организацией.

– Так вы считаете, что только богатым нужно разрешать подниматься на Эверест?

– Нет, я не это хотел сказать, Марк. Я имею в виду, что восхождения нужно регулировать, а для этого позволять штурмовать гору только опытным альпинистам – с соответствующей поддержкой, разумеется.

Марк пробормотал себе под нос «как бы не так» или что-то в этом роде и вышел из внутреннего дворика гостиницы, ни с кем не попрощавшись. Я обрадовался, обнаружив, что в этом парне есть стержень, но помню, как подумал, что не хотел бы оказаться с ним в одной связке, – он был слишком мрачным, с моей точки зрения. Впрочем, не уверен, что хотел бы оказаться в связке с кем-то еще из них – разве что с Ирени или Вандой.

Пока Робби и Малколм продолжали мериться самолюбием, на этот раз споря о том, какой склон горы сложнее технически, Говард пересел на освободившееся место Марка.

– Напряженная вышла сцена, верно, Саймон?

– Да уж.

– В таких поездках подобное случается часто. – Язык у него немного заплетался, дряблые щеки раскраснелись от алкоголя. Несмотря на его внешнее сходство с самым известным в литературе каннибалом, я полагал, что из всех нас Говард меньше всего был способен убить или тем более съесть человека. – У тебя есть какая-то причина, чтобы сделать это, Саймон? Отправиться на Эверест, я имею в виду.

– Да. Потому что это важно.

Но он не слушал меня.

– У меня обязательно должно получиться. На третий раз мне повезет. Это моя цель с детских лет. – Говард был разговорчив, ему очень хотелось поделиться тем, что у него на душе. Ради этого восхождения он влез в долги и подверг риску свой брак. – Но я совершенно уверен, что у нее кто-то есть, – доверительно сообщил он мне громким шепотом, который можно было услышать в другом конце города на Дурбар-сквер. – Видишь ли, Саймон, – он относился к типу людей, которые называют вас по имени при малейшей возможности, – я делаю это лично для себя, понимаешь? Я знаю, теперь у меня есть всё, чтобы добиться успеха.

Он всё говорил и говорил, и я позволил своим мыслям переключиться на Ванду. Каковы мои шансы? Я подумал о путешествии, которое ждало нас впереди. Как я буду переносить высоту? Готов ли я к этому? Вряд ли: у меня было всего два месяца на то, чтобы набрать форму, занимаясь в квартире вместо тренажерного зала и бегая вверх и вниз по лестнице с рюкзаком за спиной, набитым книжками по альпинизму, которые Тьерри купил у букиниста. А что, если всё вдруг пойдет не так, как это уже случилось в Куум Пот? Нет. Я не должен думать об этом. Я прошел через испытания Эда, прошел через пещеры, я стал другим человеком, а не той хнычущей размазней, которой был Саймон Ньюмен внизу, в Куум Пот. С тех пор, как я начал готовиться к восхождению, меня перестали мучить панические атаки и ночные кошмары с Эдом.

И это позволит нам прославиться. Тьерри был в этом убежден. Чтобы профинансировать экспедицию, он одолжил тридцать тысяч долларов у родителей с тем условием, что, если наш вебсайт не начнет приносить прибыль в ближайшие шесть месяцев, он вернется в Штаты и воплотит в жизнь все их мечты. Он поставил на это всё. И рассчитывал на меня.

Сомнительная моральная подоплека наших грандиозных планов нисколько меня не смущала – по крайней мере, в преддверии экспедиции. Конечно, воспоминания о послании родителей Найджела время от времени беспокоили меня, как слабое эхо, звучавшее где-то на периферии сознания, но и только.

После того как Малколм вчера вечером наглядно продемонстрировал, как легко можно потерять на горе пальцы, я решил потратить часть своих скудных средств на запасную пару наружных рукавиц. Этот момент мы с Тьерри упустили. В Тамеле полно магазинов с подержанным альпинистским снаряжением, и мы могли бы сэкономить на этом целое состояние, если бы я подождал с закупкой экипировки до Катманду. После завтрака Адеш объяснил, как добраться до магазина, где, по его словам, мне предоставят скидку.

Когда я прогулочным шагом шел через Тамель, этот туристический муравейник, я не заметил никакой политической напряженности, о которой рассказывал Тадеуш. До этого я путешествовал только во Францию и на Ибицу, но странным образом чувствовал себя в Катманду, как дома, наслаждаясь его пыльным, порой даже едким воздухом, постоянным ревом автомобильных сигналов, видом шатких пестрых домов и наблюдением за смертельно опасными фокусами, которые выделывали скутеры и мотоциклы, со свистом носившиеся по узеньким улочкам. Когда я проходил мимо, владельцы разных лавок и магазинчиков окликали меня, но дружелюбно и ненавязчиво. Время от времени в толпе попадались группы европейцев, гордящихся тем, что отошли так далеко от избитых туристических дорог, или смущенных отсутствием банкоматов и тротуаров. Промахнувшись несколько раз, я все-таки нашел ту самую лавочку, которую посоветовал мне Адеш. Индри, красивый мужчина со странными, бросающимися в глаза бровями, кузен Адеша, здорово умел торговаться, и в итоге, помимо перчаток, я купил у него еще и комбинезон, который мне в принципе был не нужен.

По пути обратно я столкнулся с Ирени, которая поздоровалась со мной, как со старым другом.

– Было очень приятно познакомиться с вами лично после всей нашей переписки, Саймон.

Блин, письма Тьерри – ради бога, не хватало только снова попасть в неловкое положение!

– Мне тоже. И большое спасибо, что взяли меня в команду без опыта высокогорных восхождений.

– Тадеуш не выдал бы вам разрешение, если бы считал, что у вас нет шансов, Саймон. Он построил свой бизнес с нуля, и его репутация – это для него всё. Чтобы достичь своего положения, ему пришлось серьезно бороться. Он не рискует жизнью людей.

Мы дружно прижались к стене, чтобы нас не раздавил проезжающий мопед, на котором большим бутербродом устроилась целая семья – отец, мать и двое детей.

– А как вы познакомились с Тадеушем?

Она заулыбалась.

– Мы встретились два года назад в базовом лагере на непальской стороне. Я прошла специальную медицинскую подготовку и присоединилась к одной шведской экспедиции в качестве помощника инструктора и врача. Я должна была стать альпинистам только другом, но для Тадеуша стала чем-то большим буквально через день.

– Любовь с первого взгляда?

Она рассмеялась.

– Да.

Я им позавидовал. Мои самые прочные отношения длились три месяца, и хотя мне несколько раз казалось, что я влюбился, очень скоро выяснялось, что это просто похоть, которая выдыхалась через пару недель.

– Думаю, в прошлом году у нас была хорошая группа, – сказала она.

– А что не так с Марком?

Выражение ее лица стало настороженным.

– Что вы имеете в виду?

– Я вчера вечером пытался с ним поговорить, но не слишком продвинулся в этом плане.

– Мне кажется, он просто застенчивый. К тому же, он должен был идти в связке с человеком, который потом выбыл. Вы заняли его место. – Она сменила тему. – Ванда очень сосредоточенная. Очень целеустремленная. Она вам понравилась?

– Я ее совсем не знаю.

– Я видела, как вы смотрели на нее вчера вечером.

– О боже! Неужели это было так заметно?

– Заметно. Очень хорошо, что Тадеуш включил ее в эту экспедицию. Если она возьмет вершину, очень вероятно, что она получит полную спонсорскую поддержку для следующих восхождений. На Северную стену, возможно. – В мире альпинистов это было практически равносильно подписанию контракта на миллион долларов или выигрышу в лотерею. – Она восходящая звезда.

Восходящая звезда, у которой, несомненно, есть бойфренд (или подруга). Я представил себе ловкого бесстрашного альпиниста – вроде парней с обложки журнала «Аутсайд».

Я спросил у Ирени, что она думает о Робби.

– Он, наверное, слегка самоуверенный. Но вот Говард очень хороший человек.

Говард, которого я про себя называл симпатягой Ганнибалом Лектером…

– А Малколм?

– Ох, Малколм… Уфф! То, что случилось с его пальцами… Надеюсь, в этом году у него всё получится. У каждого есть своя причина, чтобы подняться на эту гору. А какая она у вас, Саймон? – Тот же самый вопрос, который вчера вечером задал мне Говард.

Я выдал ей вариант с «детской мечтой», приукрашенную версию своего падения в Куум Силин, а также захватывающую историю о том, как я сражаюсь за то, чтобы вернуть уверенность в себе.

– Думаю, я пытаюсь что-то доказать самому себе.

Ирени не глупа, но зато я – опытный враль. И всегда им был.

– Не переживайте, Саймон. Мы присмотрим за вами.

– Я и не переживаю.

Я и вправду не переживал. Тогда, по крайней мере.

– Мне нужно сделать перерыв, – тяжело дыша, произнес Говард и тяжело опустился на засыпанный снегом склон.

Слава тебе, Господи, спасибо! Я рухнул рядом с ним на свой ранец, и лодыжка моя заныла с облегчением. Несмотря на то, что Малколм и Робби сопели с присвистом, как парочка страдающих ожирением курильщиков, оба делали вид, что совсем не запыхались. Марк отошел от нас на несколько метров и, пошатнувшись, присел на корточки. Он удивил нас всех, согласившись на мое предложение присоединиться к нашей акклиматизационной прогулке. После той стычки в Катманду он явно избегал Робби.

Мы шли всего час, но из-за высоты, – а мы сейчас находились выше пяти тысяч метров, и так высоко я никогда забирался, – я как будто только что пробежал марафон. Что касается хороших новостей, то после трех дней пребывания в базовом лагере головная боль, которая преследовала меня с момента остановки в Ньяламе, начала стихать, и в животе уже не было такого ощущения, как будто в нем яростно дерутся две крысы. Я заставил себя выпить пол-литра фирменного сладкого чая от Гйалука и передал фляжку Говарду. Мы выступили сразу после завтрака с целью обследовать тропу, по которой через несколько дней пойдем в продвинутый базовый лагерь. Ушли мы недалеко. Вся ледниковая долина лагеря усыпана камнями, которые, притаившись, радостно дожидаются возможности вывихнуть лодыжку любому, кто зазевается; но намного тяжелее здесь справляться с тем, о чем я вообще не думал, – с дыханием. Я никогда раньше так часто не вспоминал о своих легких, а также о том, что им приходится выносить, чтобы поддерживать во мне жизнь. И совсем не помогает то, что промерзший воздух кажется более острым и сухим, чем любой, которым я когда-либо дышал, – при каждом вдохе он просто раздирает мне горло.

– Жаль, что мы не сможем увидеть ее сегодня. – Говард тяжело вздохнул, как человек, страдающий от неразделенной любви. Небо опустилось, закрыв всю долину облаком, и виднелось только серое подножие горы.

– А почему горы женского рода? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Потому что они настоящие стервы, когда на них взбираешься, – ответил Робби.

Что касается меня, я считал Эверест мужчиной, эдаким громадным, пугающего вида парнем, который спрашивает: «Какого хрена ты на меня пялишься?», прежде чем дать тебе по голове. Он доминирует над линией горизонта, словно растолкав локтями все остальные пики.

– Шерпы называют ее «Богиня-мать Земли», – с обычным апломбом заявил Малколм.

– Гйалук говорит, что ее также называют Непоколебимой Доброй Слонихой.

«Получи, Малколм, чопорный ты ублюдок».

– Ты близко сошелся с этими шерпами, Саймон?

«Этими шерпами» – выражение вполне в стиле Робби. Он, Малколм и Говард относятся к Нгиме и Гйалуку свысока, говорят с ними подчеркнуто громко, пропуская местоимения. Чай, делать чай сейчас, окей?

– Они такие спокойные.

– Да. Вот только я убежден, что этот Гйалук изо всех сил пытается нас отравить.

– Еда не такая уж плохая. – Плохая, и даже очень. Гйалук, похоже, единственный повар в мире, способный добиться того, чтобы курица с чечевицей по вкусу напоминала лосьон после бритья. – А как получилось, что вы, Робби, не присоединились к одной из высококлассных команд? С кухней для гурманов и отапливаемой столовой? – Деньги у него явно водятся. Снаряжение самое современное, соответствует последнему слову техники.

– У Тадеуша хорошая репутация. В прошлом году в его группе на вершину поднялись все.

Пора немного копнуть поглубже.

– Ирени говорит, что прошлый год был по-настоящему плохим для этой горы. Что люди буквально переступали через тела других на пути к вершине.

Робби фыркнул.

– А ты сам попробуй помочь кому-нибудь, когда находишься в зоне смерти. Это просто невозможно. Там у тебя едва хватает энергии на то, чтобы позаботиться о себе.

– Правда ли то, что некоторые трупы лежат там уже так давно, что альпинисты используют их в качестве ориентиров на местности?

Слишком явно? Может, я зашел чересчур далеко? Марк посмотрел на меня так, будто я только что громко испортил воздух в Ватикане.

– О да, – ответил Малколм. – В принципе, правда.

– А почему их никто не убирает?

– Это не так просто, Саймон, – сказал Робби. – Они вмерзли в землю. Их нужно оттуда вырубать. К тому же присутствует фактор опасности. Я слышал, что некоторые группы предлагали по тридцать тысяч долларов за то, чтобы вернуть тело. Шерпы не любят прикасаться к ним. Это противоречит их верованиям. Там уже много лет лежит один такой, его прозвали Зеленые Ботинки. Ты, должно быть, слышал о нем.

Я действительно слышал. Тьерри раскопал эту историю, когда искал информацию о «самом высоком кладбище в мире». Этот человек погиб высоко в горах еще в 1996 году; его скорчившееся тело осталось лежать перед входом в пещеру, а лимонно-зеленые альпинистские ботинки ярким пятном выделялись на снегу, который замел его труп. Он был одной из наших целей. Но его снимков полно в интернете, а нам необходимо нечто такое, чего нет ни у кого.

– Цеванг Палжор, – сказал Марк.

– Что это, Марк?

– Его так зовут. Цеванг Палжор. А никакие не Зеленые Ботинки. Черт, нужно иметь хоть каплю уважения к таким вещам, Робби.

– Тпру! Стоять, Марк! Это же не я дал ему такое прозвище.

Марк резко поднялся и поспешно двинулся вперед, тут же поскользнувшись на снегу.

– Марк! – крикнул я ему вслед. – Ты куда идешь?

– Обратно, – бросил он, не оборачиваясь.

Робби покачал головой.

– Что за проблемы у этого мальчика?

– А парень-то прав, – сказал Малколм. – нужно уважать гору. Нужно уважать тех, кто на ней умер. Я сам видел такое. В прошлом году в Лагере III погибли двое украинцев. Довели себя до крайней степени изнеможения после попытки восхождения, потом у них закончился кислород, и сил на то, чтобы спуститься, уже не осталось. Так и умерли прямо у себя в палатке.

– Так они до сих пор там? – спросил я как можно более небрежным тоном. Тьерри что-то упоминал о ребятах из Восточной Европы или России, которые отдали концы в прошлом году.

– Не исключено, если их не смело оттуда бурями. Ты должен быть готов к такому, сынок. Они будут не единственными, кто встретится тебе на пути.

Именно эти сведения я искал, но вместо того, чтобы гордиться собой, я вдруг вспомнил пещеру Куум Пот с мертвыми парнями, и к горлу подкатила тошнота.

Малколм похлопал меня по плечу.

– Покопайся в себе поглубже, сынок. Всё будет хорошо.

«Спасибо, папаша», – мысленно ответил я.

Робби вздохнул.

– В прошлом году я был совсем рядом, так что уже чувствовал близость цели. В этом году… Пусть я умру, но я должен подняться туда в любом случае. Если бы я купил дополнительный баллон кислорода, я мог бы сделать это еще тогда.

Мы все это уже слышали, и не раз. Даже Говард, закадычный друг Робби, похоже запаниковал от перспективы выслушать очередной его монолог на тему «если бы да кабы». Он встал.

– Давайте-ка возвращаться.

Мы двинулись обратно по своим следам, аккуратно ступая по тропе, которая привела нас к краю ледниковой долины, откуда ветер доносил звуки лагерной жизни: урчание грузовиков со снаряжением и музыку – своеобразную смесь Болливуда с роком. По пути мы прошли мимо стада яков, ожидавших, когда их нагрузят припасами, предназначенными для продвинутого базового лагеря. Благодаря лохматым шубам и изящным ногам они поначалу показались мне симпатичными и экзотическими животными, однако все их очарование мгновенно улетучивалось в те дни, когда под солнцем оттаивал их навоз. Вонь была такой пронзительной, что я ощущал ее, несмотря на притупившееся – вместе с остальными чувствами – обоняние.

Эта прогулка измотала меня до полусмерти, но возвращаться в свою палатку настроения не было: мне хотелось прогнать из сознания картины пещеры Куум Пот.

– Я догоню вас позже, ребята.

– Ты куда? – пропыхтел Говард.

– Забег за кофеином. Хочу проверить, не пьют ли Клод и Элоди кофе.

Я быстренько откололся, прежде чем Малколм успел присоединиться ко мне. После первой ночи здесь, когда я лежал в спальном мешке, сдерживая рвоту, проклиная Тьерри и тоскуя по домашней постели, Обаятельный Сай встрепенулся, и я сделался неофициальным представителем нашего лагеря, которого ежедневно отправляли на разведку в другие команды. Однако я до сих пор активно избегал лагеря крутой американской экспедиции – в основном из-за того, что к ним была прикреплена съемочная группа. Потратившись на высокогорные альпинистские ботинки, кислородное оборудование, нижние утеплительные костюмы и авиабилеты, отсчитав пятнадцать тысяч за присоединение к команде Тадеуша, мы остались совсем без денег и были вынуждены купить видеокамеру в кредит (я не собирался использовать снова нашлемную камеру из Куум Пот). Для наших целей она вполне подходила, но, поскольку я строил из себя профессионального киношника, эта убогая аппаратура могла меня разоблачить.

Клод, такой же стройный и элегантный, как и его жена, приветствовал меня, воскликнув:

– А, Симон! Ты пришел на кофе?

Он приготовил мне эспрессо в своей видавшей виды гейзерной кофеварке, и мы немного поболтали. Они с Элоди были в горах теми самыми «мешками с дерьмом» – ходили с минимальным снаряжением и без поддержки шерпов, – но зато они умели жить. Оба работали инструкторами по горным лыжам, как и Ванда, и каждый год откладывали деньги на то, что они называли «путешествием ради жизни». Они побывали на массиве Винсон, а в следующем году планировали присоединиться к команде, оправляющейся в кругосветное путешествие на яхте. Одному богу известно, почему таким крутым ребятам нравилось тусоваться с таким приживалой, как я. Возможно, это объяснялось тем, что их собственный лагерь был населен всякими Робби и Малколмами.

Заряд кофеина поднял мне настроение и привел в возбуждение, которое несколько угасло, когда я заметил Ванду. Она сидела перед своей палаткой, весело болтая с двумя польскими парнями, которые, как я узнал позже, собирались спуститься с вершины на парапланах. Ну как я мог конкурировать с ними? Как бы там ни было, я упустил все шансы подобраться к ней по дороге сюда. Она видела меня в самом жалком из всех возможных состояний: когда меня выворачивало наизнанку, а я умолял, чтобы кто-нибудь это остановил. Я проскользнул в общую палатку и, воспользовавшись ноутбуком Тадеуша, отправил Тьерри письмо с одной строчкой: «Есть зацепка насчет двух мертвых русских».

Когда мы ехали сюда, Малколм предупреждал меня, что лагерная жизнь покажется скучной, и тогда я ему не поверил. Но пока мы ждали начала следующего этапа – похода в продвинутый базовый лагерь, – время вдруг стало тянуться невыносимо медленно.

Я в основном торчал в палатке-столовой шерпов рядом с нами. Там было теплее, чем у нас, и это компенсировало спертый от сигаретного дыма воздух и вонь кипящей чечевицы, которой тянуло из примыкающей к ней палатки-кухни. Нгима вообще не говорил по-английски, зато всегда радовался жизни, даже когда Гйалук орал на него, а происходило это примерно раз в час. Любимицей Нгимы и Гйалука, безусловно, стала Ванда. Они звали ее «диди» – сестра, – но всех остальных, за исключением Тадеуша и Ирени, она держала на дистанции. Единственный раз она заговорила со мной в день церемонии пуджа. Тадеуш посоветовал нам положить свое снаряжение рядом с чортэном – каменным постаментом, который возвели Гйалук и Нгима, – чтобы лама мог его благословить, и я заметил, как она рассматривает мои вещи. По сравнению с ее видавшим виды оснащением от «Эдельрид», мой инвентарь выглядел до неприличия новым.

– Ты пользуешься «кошками» с выдвижными шипами? – Мне ужасно понравилось, как она произнесла мое имя – Сии-моан.

– Конечно. Всегда ими пользуюсь.

Чушь собачья. Это были «кошки» того же типа, что мы с Крисом надевали во время прерванного похода на Эгюий, и я просто послушался совета парня в магазине альпинистского снаряжения.

– А у тебя не бывает с ними проблем на мягком снегу?

– Нет. Мне нравится их универсальность.

Позже я выяснил, что эти шипы быстро забиваются снегом, образующим опасную ледяную корку на подошве ботинок. Я был очень доволен, что она заговорила со мной, и это подняло мне настроение на весь остаток дня.

Тьерри подшутил надо мной, дав мне с собой «Большую книгу главных альпинистских катастроф», но я ее даже не открывал. Однако я узнал, что Марк привез сюда серию книжек Терри Пратчетта «Плоский мир», и принялся перечитывать их, словно этот парень был мобильной – хотя и не слишком – библиотекой.

– Это здорово, что у тебя такая же фамилия, Марк.

– Что?

– Ну, такая же фамилия, как у Терри Пратчетта.

– А-а. Да.

Вытянуть из него лишнее слово было так же трудно, как добиться улыбки от Косимо; Ирени и Малколм тоже предпринимали такие попытки. Он больше не присоединялся к нашим прогулкам и выходил из своей платки только тогда, когда Гйалук звал нас на ужин. По-моему, он разговаривал здесь лишь с одним человеком – с Тадеушем. Тоскливый Гарри Поттер – это оказалось даже более меткое прозвище, чем я предполагал; мрачное и отрешенное настроение Марка в особенности действовало на нервы Робби.

– Ты не выяснил, что происходит с Марком, Саймон?

– Откуда мне знать?

– Но ведь он твой друг, не так ли?

– Я его почти не знаю.

– Скажи ему, чтобы взбодрился. Когда он входит в столовую, тут как будто температура падает.

Сам не знаю почему, но мне вдруг захотелось вступиться за Марка назло Робби.

– С ним всё в порядке.

– Да? А я думаю, что ему здесь не место. Он не готов к таким серьезным вещам. Считаю, что Тадеуш допустил ошибку, взяв его в команду.

А затем последовал монолог в обычном стиле Робби о «концентрации и преодоления жизненных препятствий». Темой речи стали его достижения в альпинизме и восхождения на ледники; он редко говорил о своей личной жизни или работе. Я думал, что он имел отношение к какой-то крупной фармацевтической фирме, но, по словам Говарда, он работал с людьми, перенесшими инсульт. Я с трудом мог представить себе, как Робби с его патологическим стремлением доказать собственное превосходство появляется у моей больничной койки, после того как меня хватил апоплексический удар: «Так говорите, что совсем не чувствуете своей левой руки, да? Если вы считаете, что это плохо, позвольте рассказать вам, как я поднимался на Денали и вдруг погода резко испортилась…»

Говард за прошедшие дни, похоже, как-то усох, превратившись в бледную тень того развязного и доброжелательного парня, с которым я познакомился в Катманду. Он напоминал верблюда, запасающего всю свою энергию для предстоящего восхождения.

Я изо всех сил старался избегать Малколма. Опасался я не того, что он попытается снова выудить из меня какие-нибудь дурацкие подробности моего вымышленного восхождения на Эйгер, – я уже знал, как сбить его с этого порочного пути, – но он завел привычку загонять меня в угол и донимать своими непрошеными советами: «А теперь, Саймон, позволь показать тебе, как пользоваться зажимом для веревки во внешних рукавицах и с грелками для рук. Саймон, не забывай наносить солнцезащитный крем на внутреннюю поверхность ноздрей, потому что лучи будут отражаться от снега. А теперь, Саймон, ты должен подумать, как будешь позировать, когда нас станут фотографировать на вершине, потому что снимок там сделают только один…» И бла-бла-бла… Если бы я ему позволил, он мог бы болтать таким образом часами.

У меня уже выработался устоявшийся распорядок: я просыпался, получал термос чая, пытался умыться. Завтракал. Совершал одну из изматывающих прогулок, запланированных Тадеушем. Короткий сон. Ленч. Снова короткий сон. Поход в палатку Элоди и Клода за эспрессо, в лагерь испанской команды за ломтиком ветчины «серрано» или в палатку-столовую индийской экспедиции за чаем с молоком и специями. Возвращение домой, чтобы послушать музыку или почитать. Ужин. Неизбежные жалобы на качество пищи. Игра в покер с Робби и Говардом. А затем всё по новой. И каждый вечер, если погода была ясной, я уединялся и уходил на окраину лагеря, чтобы понаблюдать, как солнце умирает за горой и тени наползают на Северный гребень. Базовый лагерь становился для меня новой нормой жизни. И только получая письма от Тьерри, я вспоминал, зачем я, собственно говоря, нахожусь здесь. Не для того, чтобы общаться. Не для того, чтобы подняться на гору. Я уговаривал себя начать искать новую информацию о тех погибших альпинистах, которых уже называл «украинцами Тьерри», но всё как-то откладывал.

Сны мне здесь не снились.

Мы собрались в общей палатке перед рассветом, угрюмые и мрачные дрожащие развалины. Наполняя свои фляги разбавленным сладким чаем с острым привкусом специй перед длительным походом в продвинутый базовый лагерь, я обратил внимание на то, что у Малколма появился хриплый влажный кашель, а Марк выглядит бледнее обычного; белый защитный крем на его губах придавал ему сходство с каким-то худосочным и немодным вампиром. И только Ванда светилась энергией.

Снаружи на леднике собирались носильщики – крепили на спинах и боках яков баллоны с кислородом, ящики и бочонки со снаряжением; когда мы выступили, гора купалась в золотистом сиянии, и это создавало обманчивое впечатление тепла и манящей красоты. Я обильно намазал лицо солнцезащитным кремом, не забыв и о внутренней стороне ноздрей (спасибо Малколму). В моем рюкзаке лежали куртка, запасные рукавицы и литры жидкости, которая понадобится мне на долгом пути в продвинутый базовый лагерь для поддержания водного баланса, и это уже воспринималось так, будто меня оседлал чем-то недовольный спиногрыз. Обжигающий горный воздух казался злым и недружелюбным – как обычно.

Поначалу мы сбивались в кучу, пока каждый не нашел свой ритм. Ванда всё время шла впереди меня, и ее ярко-красная куртка то появлялась, то исчезала, как буек на море. Марк в своей желто-черной экипировке шел сзади, а замыкали процессию Говард, Малколм и Робби. Всем было понятно, куда идти: вдоль тропы, вьющейся по склону, были сложены пирамиды из камней и валялись обрывки молитвенных флагов, оставшиеся с прошлых лет. Время от времени я слышал за спиной ритмичное свистящее дыхание и топот резвых копыт, и тогда приходилось отодвигаться в сторону, чтобы пропустить вереницу яков и их погонщиков. Выносливость этих людей могла посрамить нас всех: на некоторых не было ничего, кроме кроссовок, джинсов и легких курток. Но кого мне было жалко по-настоящему, так это яков. Порой на тропе я видел яркие пятна крови в тех местах, где они сбивали ноги об острые камни. Я несколько раз останавливался, чтобы заснять это для Тьерри; представляю, что он напишет под этими снимками – что-то вроде «Кровь на Горе Смерти».

Усилившийся ветер бросал мне в рот песок, который скрипел на зубах. Я шел по бесконечной ливневой промоине, по волнистому каменистому склону, и каждый шаг больно отзывался в лодыжке. Время от времени раздавался глухой утробный рокот небольшого камнепада. Тропа шла не по прямой, а виляла, словно назло нам, извивалась кольцами, то поднимаясь, то снижаясь. Когда я пересекал ледниковый поток молочного цвета, капризное дитя у меня за спиной принялось демонстрировать свой норов, кусая меня за плечи и барабаня по почкам.

«Ты не должен заниматься этим, Сай. Ты не тот человек, ты не готов, в тебе нет того, что для этого требуется», – говорил себе я. Подбивая меня на эту авантюру, Тьерри всё время твердил, что подняться на Эверест – пара пустяков: «Даже слепые делали это, а также безногие и вообще всякий сброд». Но для этого нужна настоящая твердость характера. Нужна убедительная причина. А у меня их не было. Я находился здесь не для того, чтобы что-то доказать себе, как Малколм, или чтобы осуществить мечту, которую вынашивал с детских лет, как Ванда и Говард. Даже Робби, охотник за трофеями, который поднимался на гору из самых эгоистических соображений, имел больше мотивации, чем я. Я находился здесь для того, чтобы снять скандальный, вульгарный материал для своего сайта, а этого было явно недостаточно. Моя единственная надежда заключалась в том, что вершина втянет меня в зону своего радара, как своего рода гранитная Звезда Смерти[62].

Я с трудом тащился вперед, проклиная Тьерри, проклиная Тадеуша, проклиная весь белый свет. Ноги мои жили своей жизнью, как независимая сущность, отделенная от тела. Легкие словно истыкали вязальными спицами. Я едва не расплакался, когда заметил желтые палатки промежуточного лагеря – на половине пути. Позади них оскалившейся хищной челюстью возвышалась гряда громадных ледяных глыб. Я не замедлился, чтобы полюбоваться этой величественной картиной; все мои мысли были заняты тем, чтобы поскорее снять вес с ног и плеч.

Я заметил Ванду, которая сидела возле группы погонщиков, заваривавших чай, – их яки нетерпеливо переминались с ноги на ногу неподалеку, – и направился прямо к ней, стараясь не показывать степень своего изнеможения.

– Можно мне присоединиться к вам? – Мой голос прозвучал тонко и визгливо, как воздух, вытекающий из дырки в воздушном шарике.

– Конечно. – Глаза ее были скрыты большими и старомодными солнцезащитными очками, как у авиаторов.

Наконец-то мы одни. Только вот тратить время на пустые разговоры я сейчас не мог. Я рухнул на свой рюкзак и принялся разминать лодыжку. Бедра мои дрожали, в висках пульсировала боль, как при тяжелом похмелье. Я залпом проглотил пол-литра сока и набрал полный рот крекеров с арахисовым маслом.

Ванда съела два энергетических батончика, затем аккуратно свернула обертки и сунула их в карман. Все ее жесты были очень изящными и экономными, а я весь обсыпался крошками, но, опять-таки, я слишком устал, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

– Эй! – К нам быстрым шагом направлялся альпинист, гораздо более импозантный, чем я.

Иссиня-черная аккуратная щетина, шикарный красный шарф, классные солнцезащитный очки «Полароид» – он словно сошел с рекламы модного горного снаряжения. Вот гад. Он небрежно кивнул в мою сторону и наклонился к Ванде с самодовольной улыбкой типа «Эй, как тут у тебя дела?». Я ответил ему неопределенным хриплым хмыканьем в стиле Эда.

– Тут с одним парнем проблема, – сказал он. – Думаю, это кто-то из ваших, нет? На нем желтая куртка.

Ванда взглянула на меня.

– Может, это Марк?

– Он сидит, скорчившись. И он не ответил мне, когда я спросил, как его зовут.

– Откуда вы знаете, что он из наших? – поинтересовался я.

– Мне кажется, я его видел раньше вместе с вами. – Он бросил еще один страстный взгляд на Ванду, на который она не отреагировала. Вот и хорошо.

– Он травмирован?

Парень небрежно, по-французски пожал плечами.

– Не знаю.

– Окей, спасибо, – сказала Ванда.

– Не за что.

Он удалился, явно обидевшись на Ванду за то, что она осталась невосприимчивой к его чарам.

Ванда поднялась.

– Мы должны пойти и посмотреть, как он там.

Что, в самом деле? Честно говоря, я не был уверен, что в состоянии встать, не говоря уже о том, чтобы брать на себя спасательную миссию. К тому же, Марк мне даже не приятель. Но как сказать ей об этом, чтобы не выглядеть сволочью?

А Ванда уже шла вниз, не потрудившись проверить, иду я за ней или нет. Я набросил на плечи рюкзак и стал догонять ее – глупый поступок, ведь сейчас я был способен только медленно переставлять ноги, а более резвые движения тут же вышибали весь воздух из моих легких.

Я по-прежнему пыхтел, как хронический астматик, когда через пять минут мы наткнулись на Говарда и Робби. Не успели мы спросить о Марке, как Робби выпалил:

– Это полнейшая ерунда. Нам нужно было сделать передышку в промежуточном лагере. И заночевать там, чтобы должным образом акклиматизироваться.

В душе я был с ним согласен. В отличие от многих других команд, нам приходилось преодолевать весь путь в один заход. Это было наше первое испытание огнем. И Тадеуш оставлял за собой право отчислить из команды тех, кто его не пройдет.

– Тадеуш знает, что делает, – произнесла Ванда ледяным тоном.

– Да? А ты в этом уверена?

– Да. Я в этом уверена.

Говард нервным движением поправил ремни своего рюкзака.

– Вы видели Марка? – поспешно спросил я, пока Ванда и Робби не затеяли перепалку.

– Да, – ответил Робби. – Выглядит он скверно.

Ванда покачала головой.

– И вы не остановились, чтобы помочь ему?

– Мы остановились, но он ничего не хотел слушать. Мы сказали ему, чтобы он шел обратно вниз.

– А далеко он отсюда?

– Нет, недалеко.

И она снова пошла дальше.

– До встречи, – сказал я. Говард усталым жестом поднял два больших пальца вверх.

Минут пять мы шли назад по своим следам, после чего заметили желто-черную куртку Марка на каменистой осыпи, где так легко подвернуть лодыжку. Радуясь возможности снова передохнуть, я опустился на землю рядом с ним.

– Эй, Марк!

Никакой реакции.

– Марк…

Он поднял голову и пробормотал что-то невразумительное.

– Пойдем, приятель. Тебе плохо?

– Я не могу идти. Устал.

Ванда потрясла его за плечо.

– Пойдем, Марк. Мы уже на половине пути. И нужно двигаться дальше, чтобы успеть до темноты. Ты должен пойти с нами, Марк. Или же вернуться в базовый лагерь.

Мой мозг мгновенно ухватился за эту идею: «Эй, Сай, вызовись сопровождать Марка вниз. На самом деле ты можешь бросить всё это к чертям собачьим, вернуться в Катманду с его замечательными, расчудесными барами, и кроватями, и пивом, и теплом». Но над моей головой висел долг Тьерри, составлявший тридцать тысяч долларов. Он рассчитывал на меня. И что подумает обо мне Ванда, если я сейчас выброшу на ринг белое полотенце?

«Ты прошел через такие пещеры. Ты обнаружил в себе что-то новое и все-таки прошел их. Через это ты тоже сможешь пройти», – уговаривал я себя. Пещерам и Эду тут было не место – я засунул их в дальний угол своего сознания, где они и должны были находиться.

– Пойдем, Марк, пойдем, приятель. Тебе нельзя сейчас сдаваться. Я не могу оставаться единственным девственником на этой горе.

– Хм? – Ванда бросила на меня удивленный взгляд.

– Ну, не в прямом смысле девственником. Это просто глупая шутка. – Я хотел ей все объяснить, но потом передумал. Решил, что от этого у меня снова перехватит дыхание. «Марк, чертов лузер, шевелись, поторапливайся», – мысленно просил его я. Мне ни в коем случае не хотелось шататься по этой горе, когда на нее опустятся тени. – Пойдем. Дальше будет проще.

– Саймон правду говорит. Давай, вставай, и мы пойдем с тобой. А я понесу твой рюкзак, пока ты не окрепнешь.

– Нет, я его возьму, – быстро вставил я, успев подумать: «Ты что, серьезно, дружище?» Но я не мог позволить ей нести дополнительную тяжесть – тем самым я выказал бы свою слабость. Она была высокой, но я весил больше минимум на тридцать кило.

Марк снял солнцезащитные очки. Глаза у него были красные и воспаленные.

– Со мной всё будет в порядке. А вы идите.

– Нет. Мы тебя не бросим.

Я решил воспользоваться грязным приемом из «Большой книги эмоционального шантажа» моего компаньона Тьерри:

– Да, приятель. Ты хочешь подвести нас, лишив шансов добраться до ПБЛ? Хочешь, чтобы это осталось на твоей совести?

И похоже, что этот фокус сработал. Последовал душераздирающий вздох, а потом он сказал:

– Окей.

Ванда помогла ему встать:

– Так ты идешь?

– Да, я иду.

– А ты много пил, Марк? Ты не обезвожен?

– Нет, всё нормально.

– Тогда пойдем.

Вопрос решился. Это был приказ, ультиматум в духе «делай, что говорят, или проваливай». Марк искоса взглянул на меня и – слава богу – сам надел на плечи свой рюкзак. Я не уверен, что справился бы, если бы за спиной у меня болтались уже два озлобленных чада.

Я сделал паузу, чтобы выпить еще пол-литра сладкого тепловатого чая. Сахар взбодрил меня, и головная боль немного улеглась. Мы потащились назад, не останавливаясь, миновали промежуточный лагерь, а когда молча проходили мимо Робби и Говарда, Говард неловко крикнул нам вслед:

– С тобой всё в порядке, Марк?

После этого идти вперед меня заставлял мой страх показаться Ванде слабаком. Даже Марк, который шел, понурив голову, как узник, ведомый на электрический стул, выглядел бодрее меня.

Мы подошли к широкой тропе, которая, извиваясь, тянулась через океан зазубренных ледяных выступов, похожих на оскаленные клыки. Я был слишком изможден и поэтому проявил лишь вялый интерес к игре солнечного света на этих величественных голубых волнах.

– Этот участок называется «чудо-хайвей», – сказала Ванда.

– Да, потому что это будет настоящее чудо, если ты пройдешь по нему, не свернув себе шею. – На то, чтобы выдавить из себя эту сомнительную шутку, у меня ушло не меньше полминуты, но Марк все равно хрипло хохотнул.

Ванда опустила свои солнцезащитные очки, и мы с ней обменялись улыбками, испытывая облегчение от того, что он избавился от своего тоскливого настроения.

Было еще одно короткое светлое пятно, когда мы сделали паузу, чтобы сходить в туалет: Ванда с одной стороны тропы, за пирамидой из камней, а мы с Марком – с другой. Пока мы с ним дружно отливали, он своим обычным монотонным голосом произнес:

– Струями не скрещиваемся, – имея в виду похожую фразу из «Охотников за привидениями»; Тьерри это очень понравилось бы. Сил на то, чтобы смеяться, у меня не осталось, но все равно было приятно обнаружить, что он обладает чувством юмора.

Ванда надела наушники, и я последовал ее примеру. «Просто продолжай идти, пока не закончится эта песня», – сказал я себе. А потом следующая. И еще одна. Это помогало, пока я не добрался до плейлиста, который загрузил Тьерри, назвав его «Саундтрек к восхождению Сая». Там было несколько хороших вещиц – «Река глубока, гора высока», «Проселочные дороги», «Танцы на туманной горе», – но затем содержание стало весьма сомнительным: «Высока скалистая гора», «Зеленая, зеленая трава родного дома». Это уже явно не соответствовало хотя бы уровню «Продиджи». Так что, когда я входил в ПБЛ, в моих ушах звенел голос Джулии Эндрюс, исполнявшей «Поднимайся на каждую вершину». И это странным образом подходило к ситуации.

Как и положено такому садисту, как Тадеуш, он разместил наш лагерь выше всех остальных. Солнечный свет уже приобретал фиолетовый оттенок, когда мы едва тащились мимо кухонь других команд, кое-как продвигаясь к самому верхнему краю неглубокой впадины в форме чаши, в которой располагался ПБЛ. Ванда провела нас к нашей палатке-столовой – убогой версии той, что стояла в базовом лагере, – где мы набросились на сладкий чай, горячий шоколад и овощной суп. Одному Господу известно, что произошло бы, если бы мою палатку уже не поставили шерпы, потому что у меня хватило сил только на то, чтобы снять ботинки. Вероятно, я просто рухнул бы снаружи – эдакий снежный ангел в облачении из гортекса. Я даже не нашел в себе энергии обрадоваться тому факту, что мы уделали Говарда и Робби (Малколм пришел еще позже, через два часа после самого последнего из нас, и ему едва не пришлось ночевать на горе под открытым небом). Я извинился перед своей опухшей лодыжкой и другими частями тела, которому, с одной стороны, стало легче, поскольку сердитый ребенок наконец слез со спины, а с другой – тяжелее, потому что оно теперь ныло, как гнилой зуб. Всё это заставило меня выпить еще литр сладкого чая и воды, после чего я отключился.

Через пару часов я вдруг резко проснулся: мне не хватало воздуха, сердце стучало, легкие словно стягивало тугой лентой. Запаниковав, я принялся лихорадочно искать свой нашлемный фонарь. «Расслабься. Остынь. С тобой всё в порядке. Это просто высота так действует», – уговаривал я себя. Я втянул воздух, постучал по груди и полез в карман за ибупрофеном. Вода в бутылке замерзла (я забыл положить ее в спальный мешок), так что мне пришлось всухую глотать таблетки, которые ободрали мое воспаленное горло, как бритва. Дрожа, я снова лег на спину и натянул спальный мешок на голову. Конденсат моего дыхания превратил внутреннюю поверхность палатки в леденистую экосистему. Шум ветра нашептывал мне сквозь ее ткань: «Ты сделал это. Расслабься, дружище. С тобой все в порядке. И все хорошо».

Я заснул. Сны мне по-прежнему не снились.

Извиваясь, я выполз из палатки, как червяк из яблока. В глаза тут же ударил невыносимо яркий свет, отражавшийся от снега, и я сразу нырнул обратно за солнцезащитными очками и курткой. Но даже такие относительно простые действия заставили меня запыхаться.

Никого из членов нашей команды пока видно не было. Волоча ноги, я сходил в палатку кухни, чтобы поздороваться с Гйалуком, который бодро ссорился с Нгимой и курил, а затем, выпив литр сока, перенес лагерный стул в небольшой закуток из камней и снега перед своей палаткой и уселся на него, чтобы рассмотреть то, что пропустил вчера вечером. Только сейчас я впервые осознал реальный масштаб Гималаев. Позади лагеря высилась Чангзе[63], младшая двоюродная сестра Эвереста, и, глядя на ее грозные склоны с проседью снега, я чувствовал себя ничтожеством, муравьем на обеденном столе. Наконец зашелестела застежка на соседней палатке, и оттуда показалась голова Марка. Губы у него потрескались, а редкий пушок на подбородке выглядел несколько странно и даже нелепо – как будто он специально приклеил его себе на лицо, чтобы казаться старше.

Я протянул ему свою фляжку, и мы молча сидели рядом, пока Гйалук не позвал всех на завтрак. В столовой Тадеуш, который как раз доедал овсянку, кивнул нам, после чего ушел возиться с рацией. Больше пока никто не встал. Нгима подал нам жареный картофель и яичницу, которая плавала в луже жира. Желудок мой заупрямился.

Марк отодвинул тарелку.

– Ты не голоден?

– Не голоден.

– Я тоже. Это всё из-за высоты.

Малколм и Ирени предупреждали меня, что здесь я потеряю аппетит. Я им не верил – я всегда был ненасытным чудовищем. Но в тот момент передо мной можно было положить даже сэндвич с беконом, и все равно я не соблазнился бы.

Марк нервно прокашлялся.

– Послушай… Спасибо за вчерашнее, Саймон. За то, что вернулся за мной. Мне очень жаль, что я оказался такой обузой для вас.

– Никакая ты не обуза, приятель, не выдумывай. Мы все тут повязаны.

– Все равно спасибо. Я знаю, что был не… – Голос его оборвался.

– Как-то дико думать, что мы даже не на полпути к вершине, правда? Этот бросок едва не доконал меня.

– Да.

Я сунул в рот холодный ломтик картошки и заставил себя разжевать его, а потом и проглотить. На вкус это напоминало целлюлозу; мои вкусовые рецепторы атрофировались.

Марк уронил руки между ног.

– Хочу тебе кое-что сказать, можно?

– Конечно.

– Просто я… Я не пойду на вершину.

– Вот не надо этого, приятель. С тобой всё будет в порядке, как только ты акклиматизируешься. А если чувствуешь себя неважно, возьми у Ирени какие-нибудь таблетки или еще что-нибудь. Робби, например, принимает «Диамокс» – это должно помочь.

– Нет, ты меня не понял. Я здесь вообще не для этого. Не для восхождения, я имею в виду.

– Тогда ради чего ты тут? Ради окружающей обстановки?

Пауза.

– Я могу тебе доверять?

Я должен был сказать ему: «Нет. Нет, абсолютно. Если составить список всех людей на свете, которым тебе не следует доверять, я займу в нем верхнюю строчку – номер один». Но, разумеется, я этого не сказал. Мне было любопытно.

– Конечно можешь, Марк.

Глубокий тяжелый вздох.

– Я не пойду на вершину, потому что должен увидеть маму.

Сначала я подумал, что ослышался.

– Что? Повтори, я что-то не понял.

– Моя мама… Она там. На горе.

Мой мозг соображал вдвое медленнее, чем обычно.

– Да? Ты имеешь в виду, что она в другой команде?

– Нет.

Тогда я начал беспокоиться, что, возможно, у него – или у меня – на этой высоте поехала крыша.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Марк?

– Я в порядке. – Сказано это было твердо. Я почувствовал ту самую сталь в его голосе, которую заметил еще в вечер знакомства.

– Окей. Тогда я все равно не…

– Она погибла, Саймон. Моя мама. Она умерла наверху, на горе, много лет назад. Ее тело лежит там до сих пор. Вот почему я здесь. Я должен добраться туда и увидеть ее.

Только теперь до меня дошло.

– Ни хрена себе.

– Да уж.

– А когда она погибла, приятель?

– Двенадцать лет назад. В тысяча девятьсот девяносто пятом.

Мои познания в истории покорения Эвереста оставались не такими обширными, как хотелось бы, но я был уверен, что ничего не слышал о британской альпинистке по фамилии Пратчетт, – на такое имя я наверняка обратил бы внимание. О ней мог знать Тьерри: он потратил в букинистическом магазине целое состояние на книжки о несчастных случаях на Эвересте. Однако я не понимал, зачем Марку так врать, – уж больно всё это было необычно.

Тут в столовую ввалился Малколм, покачиваясь, как статист из фильма «Рассвет мертвецов», и, прежде чем я успел спросить о чем-нибудь еще, Марк исчез.

Я выдержал три часа, прежде чем рассказал Ванде о стремлении Марка найти свою мать. Я пытался оправдать свой поступок неубедительными рассуждениями о том, что она хорошо отнеслась к нему, когда он упал по пути в ПБЛ, но, если смотреть правде в глаза, я лишь искал повод провести с ней время. И еще мне было любопытно. Судя по обрывкам разных разговоров, Ванда явно обладала энциклопедическими познаниями касательно истории этой горы. Она должна точно знать, кто погиб на Эвересте двенадцать лет назад. Но не мог ли я просто подождать немного, чтобы спросить у самого Марка, кем была его мать? Конечно мог, однако Ванда слишком манила меня к себе.

Когда Марк ушел спать после ленча, я отправился выполнять свой план. Как и остальные, Ванда появилась лишь ненадолго, чтобы перекусить, а потом сразу вернулась в тепло своего спального мешка. Полог палатки был открыт, но я все равно окликнул ее, вместо того чтобы бесцеремонно просунуть голову внутрь.

– Да? – Она, слушая музыку в наушниках, сидела по-турецки на спальном коврике и возилась со снаряжением. И, похоже, не слишком обрадовалась, увидев меня.

– Можно с тобой поговорить? – К счастью, разбушевавшийся ветер вовсю шуршал и хлопал нейлоном, так что нам не придется понижать голос. ПБЛ был не таким роскошным, как базовый лагерь, и намного более тесным; расстояние между палатками составляло не больше фута. В тихую ночь можно было уловить каждое слово, каждый пук и каждый всхрап соседей. – Это важно.

Она сняла наушники и, махнув рукой, подвинулась в сторону. В моей палатке творился невероятный хаос, у Ванды же царил строгий порядок. Я неуклюже стряхнул лед с ботинок, снял их и вполз внутрь, задевая головой потолок. Эта палатка действительно была рассчитана только на одного человека, и мы сидели в каких-то дюймах друг от друга. Я мысленно молился, чтобы у меня не пахло изо рта, радуясь, что высота, по-видимому, сильно притупляет обоняние.

– Это касается Марка? С ним всё в порядке?

– Да. В смысле, типа того. Послушай, ты ведь вроде много знаешь об истории Эвереста, верно?

– Ну, знаю кое-что.

– Погибли какие-то британские женщины-альпинистки на Эвересте в девяносто пятом?

– Что? Зачем тебе это?

– Я сейчас всё объясню. Ну, пожалуйста, Ванда.

Она наморщила нос. У нее уже появился горный загар. Позже я выяснил, что она была моложе, чем казалась, – фактически моего возраста, – однако горный воздух преждевременно состарил ее. Впрочем, если уж на то пошло, сеточка тонких морщин вокруг глаз и рта делала ее даже более сексуальной, и меня снова поразило, насколько она не похожа на тех девушек, с которыми я обычно тусовался.

– Хм, была, конечно, одна такая. Джульет Майклс.

Имя это показалось мне смутно знакомым.

– А погибла она на этой стороне горы?

– Да. Разве ты ее не знаешь? Должен бы, Саймон. Она из Британии, как и ты; к тому же она тоже совершила одиночное восхождение на Эйгер.

Тут надо поаккуратнее.

– Я слышал о ней, разумеется, но, видишь ли, память у меня неважная. А что еще ты можешь сказать о ней?

– Зачем тебе это? – повторила она.

– Это касается Марка.

– Каким образом?

– Ответь сначала ты.

Ванда снова нахмурилась.

– Окей. Ну, она, конечно, легенда, и… хм… Как по-английски сказать, что она везде шла первой?

– Пионер?

– Да. Именно. Спасибо. Очень похоже на польское слово. Иногда у меня возникают проблемы с английским, это мой третий язык. Первый был польский, потом французский, потом уже английский. – Господи! Она говорила по-английски очень бегло, а я не знал никакого второго языка. Я мог выругаться по-румынски (благодаря Герго, бывшему товарищу по работе), но это и все. – Джульет совершила пять одиночных восхождений подряд в Альпах и была одной из первых женщин, поднявшихся на Броуд-Пик. Погибла во время второй попытки взять Эверест. За год до того она пробовала сделать это со стороны Непала.

– Всё правильно. Я думаю, что это мать Марка.

Она что-то сказала по-польски – прозвучало это как ругательство, – а потом добавила:

– Объясни-ка.

– Он сказал мне, что пришел сюда, чтобы отдать дань уважения матери, которая погибла здесь в девяносто пятом. Это, должно быть, она, верно?

– Но у него же другая фамилия.

– Фамилии у них могут быть разные. Или же он назвался вымышленной. – Ну, конечно же, это очевидная фальшивка: Пратчетт и его книжки из серии «Плоский мир». На высоте я действительно туго соображал. – А как погибла Джульет? Упала откуда-то?

– Точно никто не знает. В последний раз ее видели, когда она находилась в Лагере III и готовилась к восхождению на вершину. Она исчезла. Возможно, Марк хочет отыскать ее.

– У меня такое впечатление, что он знает, где она.

– Я не слыхала, чтобы нашли ее тело. Ты уверен?

– Нет, конечно. Я вообще ни в чем не уверен.

– Бедняга Марк!..

– Да. Он просил меня никому не говорить, но ты вчера так хорошо отнеслась к нему, и я решил, что тебе следует это знать. Думаю, что прямо сейчас ему нужны все друзья, каких он только сможет найти.

Она криво усмехнулась.

– Ты добрый человек, Саймон.

– Кто, я? Нет, это не так.

– Добрый. Прости. Мне уже неудобно. У меня сложилось неверное мнение о тебе.

– Ты думала, что я мерзавец какой-то, или как?

– Нет. Не мерзавец. – Она пожала плечами. – Я думала, что ты просто играешь некую роль, а к горе относишься несерьезно. Что ты человек, который понапрасну теряет свое время.

«Господи, ну почему бы ей немного не подсластить такую пилюлю?» Но я был вынужден признать, что она меня раскусила.

– Ты помог ему вчера, ты делаешь это и сегодня. Не каждый стал бы так поступать. Кто еще знает об этом?

– Я почти уверен, что знают Тадеуш и Ирени, это могло бы объяснить уклончивые ответы Ирени, когда я расспрашивал ее о Марке в Катманду, и их постоянные совещания с Тадеушем, но больше никто, насколько мне известно. Как я уже сказал, он хочет сохранить это в тайне.

– Возможно, он не желает, чтобы эта история всплыла и попала в газеты. Джульет в свое время была очень знаменитой и очень противоречивой. Это объясняет, почему он так расстроился. Признаемся ему, что я тоже знаю его секрет?

Тут вмешался Эгоистичный Саймон: «Скажи ей „нет“. И у тебя появится хороший повод делиться с ней информацией лично». Но я быстро заткнул ему рот. Сейчас я был новой версией себя – Добрым Саймоном.

– Да. Наверное, так будет лучше. Я сам ему скажу.

Возникла неловкая пауза, и она бросила на меня взгляд, говоривший: «Ну что, мы закончили?»

Уходить мне не хотелось. «Придумай тему», – мысленно пнул я себя.

– Что слушаешь?

Она протянула мне свой айпод. Я старался сохранять серьезное выражение лица, пролистывая ее плейлист – эклектическую смесь популярных песен и саундтреков к кино: «Народ против Ларри Флинта», «Генеральская дочка», музыка к фильмам Альфреда Хичкока, коллекция из фильмов о Джеймсе Бонде, «Гарольд и Мод», «Смешная девчонка», «Скрипач на крыше», «Семь невест для семи братьев», «Энни» и дальше тихий ужас.

– Музыка из мюзиклов?

– Да. Я люблю саундреки к фильмам и мелодии из спектаклей.

– Что, правда?

– Да, правда. Думаешь, это глупо?

– Да нет. Я просто… – Все-таки она тоже не идеал. – Это круто.

Она пожала плечами, как бы говоря: «А мне все равно, круто это для тебя или нет».

Всё идет нормально, Сай. Шаг вперед, два шага назад.

– Что ж, тогда увидимся позже.

– Хорошо.

Едва не задев ногой ее лицо, я неуклюже выбрался из палатки, сделал глоток кислорода и заполз в свою нору. Меня терзали угрызения совести. Я пообещал Марку, что он может довериться мне, – он явно пребывал в тягостном и болезненном состоянии, – и предал его, исходя из собственных эгоистических соображений. «Дерьмо ты все-таки», – сообщил я себе. К счастью, затрудненное дыхание и попытки сохранить тепло – телу было уютно в спальном мешке, но кончики ушей всё время мерзли, – немного притупляли чувство вины, которое я должен был испытывать. Я проглотил еще две таблетки ибупрофена, чтобы избавиться от боли, пульсирующей в висках, и задремал.

Я проснулся, когда Гйалук позвал всех на ужин. У меня не было возможности сообщить Марку, что я проболтался Ванде, но пока все собирались, я позаботился о том, чтобы сесть рядом с ним. Это было несложно. Робби, Говард и даже Малколм старались отодвинуться от него как можно дальше, как будто чувствуя его слабость; он был раненым зверем в стае. Марк выглядел больным и усталым и почти не смотрел на меня.

– Рад видеть, что ты все-таки добрался сюда, Марк, – сказал Робби неискренним и покровительственным тоном. Сам он не выглядел изможденным, в отличие от Говарда и Малколма, которые казались вялыми, апатичными и даже постаревшими из-за серой щетины на щеках.

– Спасибо, – промямлил Марк, не отрывая глаз от стола.

– Но отсюда и дальше будет только труднее.

– А было уже темно, когда вы сами наконец-то явились в лагерь вчера вечером? – сладким голосом поинтересовался я, и он сразу заткнулся. Но я знал, что это все равно ненадолго.

Еда в тот вечер Гйалуку явно удалась – почти не казалось, что курицу карри уже один раз ели, – но никто, за исключением Робби и Ванды, так толком к ней и не притронулся.

– Вы должны набираться сил, – заявил Робби, ни к кому конкретно не обращаясь. – Когда я в первый раз поднимался на Денали, среди нас был один парень, который почти ничего не ел, так вот он… – И дальше бла-бла-бла.

Я подтолкнул Марка локтем.

– Мне очень жаль, приятель, но я рассказал Ванде о твоей матери. Я не хотел никому говорить, клянусь. – Я ожидал, что он сейчас всерьез разозлится на меня, но он только безропотно кивнул. – Задержись потом, чтобы мы могли обсудить это вместе.

– Что у вас тут за великие секреты? – тут же встрял Робби, прервав свой рассказ.

– Марк спрашивал, правда ли, что у вас совсем маленький… Микропенис, так сказать.

Говард едва не поперхнулся своим напитком, Ванда хрипло засмеялась. Малколм никак не отреагировал, как и Марк, который продолжал ковыряться в своей тарелке.

Робби хмуро взглянул на меня.

– А ты забавный парень, Саймон.

– Ну, вы же сами напросились.

Вошла Ирени и заявила, что хочет измерить содержание кислорода у нас в крови и оценить общее состояние здоровья каждого, прежде чем мы пойдем на Северное седло. Она уже не выглядела такой энергичной – высота накладывала свой отпечаток и на нее.

Малколм ушел спать рано, но Робби с Говардом всё оставались, словно навязчивый дурной запах; они застряли в столовой на целую вечность, прежде чем все-таки разойтись по палаткам.

Как только они вышли, я тут же повернулся к Марку:

– Послушай, приятель, мне правда очень жаль, что я рассказал Ванде.

– Да ладно, всё нормально. Я все равно не смог бы держать это в себе.

Мы втроем, ссутулившись, сидели на краю стола. Ванда спросила напрямую:

– Твоей матерью была Джульет Майклс, Марк?

Он совсем не удивился тому, что она догадалась.

– Да.

– Она была невероятной женщиной.

Марк кивнул и перевел взгляд вниз, на свои руки.

– Ванда говорит, что никто не знает, поднялась она на вершину или нет, – добавил я.

– Это правда. – Он втянул в себя воздух и закашлялся. – В тот день никто не пытался штурмовать гору, но в Лагере II находились два итальянца, которые собирались идти на следующий день. Они ее не видели. Она так и не вернулась в свою палатку.

– Нам очень жаль, Марк.

– Собственно говоря, меня зовут Маркус. Мое настоящее имя Маркус Майклс.

– А Пратчетт – это в честь Терри, да?

Он кивнул и покраснел.

– Тадеуш в курсе, и Ирени тоже, но я хотел, чтобы больше никто не знал, кто я такой, вот и изменил имя. Возможно, газетчикам нет до этого дела, но из этого получился бы хороший материал, верно? – В голосе его прозвучала горечь. – Маркус Майклс идет по следам погибшей матери. Впрочем, вы можете звать меня по-прежнему – Марк. Я к этому привык еще в школе.

– Как я уже говорил, я никому больше не скажу. – Он бросил на меня многозначительный тяжелый взгляд – я его понимал. – А Ванде ты можешь доверять.

– Так ты здесь, чтобы найти ее? – спросила Ванда. – И как ты собираешься это сделать?

– Я знаю, где она.

– Откуда?

– В сентябре прошлого года по северо-восточному гребню поднималась команда, которая искала тело Ирвина.

– О да, партнера Джорджа Мэллори, – вмешался я, радуясь возможности доказать Ванде, что и я кое-что знаю. – Он погиб на горе в тысяча девятьсот двадцать пятом, верно?

Тот факт, что в 1999 году было обнаружено тело Мэллори, причем весьма хорошо сохранившееся, стал краеугольным камнем кампании Тьерри «Как убедить Сая отправиться на Эверест»: «Первый вебсайт, который опубликовал снимки трупа Мэллори, посетило такое количество людей, что сайт этот просто РУХНУЛ».

Ванда покачала головой.

– Нет, в двадцать четвертом. Продолжай, Марк.

– Так вот, Ирвина они не нашли, зато обнаружили мою маму.

– А как они поняли, что это была твоя мать?

– Они сначала и не поняли. Но когда вернулись, просто проверили, кто это мог быть. Она всегда носила ярко-розовый наружный костюм. Все об этом знали. Костюм сшили на прежней фирме отца, перед тем как она обанкротилась.

И тут меня затрясло. Остальные этого не заметили. У меня не было панических атак с того времени, как я с головой окунулся в тренировки и подготовку к этой поездке. Я уж думал, что всё это осталось в прошлом. Черт! Я ткнул себя в бедро и крепко сжал кулаки. Дрожь, дрожь, дрожь. На меня нахлынуло ощущение, что я не вполне нахожусь в настоящем, – это же я испытывал в Куум Пот. Появилось какое-то сверхосознание того, как я дышу. По спине плясали холодные пальцы. Сердце стучало в груди – бум, бум! Я прикусил щеку изнутри, почувствовав солоноватый привкус крови, и это интуитивное действие помогло. Не ходи обратно в пещеры. Не ходи. Не ходи. Не ходи.

До меня вновь донесся голос Марка:

– …а затем отец сказал мне, что они нашли ее.

Ванда положила ладонь в перчатке на руку Марка.

– Ох, наверное, это было ужасно для тебя.

– Да. – Он вытер мокрый нос, оставив на рукаве сопливый след. – Ух. Простите. Я что-то совсем расклеился.

– Тебе позволительно расклеиться, Марк.

– Отец попросил их держать язык за зубами. Не рассказывать ничего газетчикам. У меня есть координаты того места, где она лежит.

– А похоже на то, что она взяла вершину? – спросила Ванда.

Паническая атака начала меня отпускать. Я снова мог говорить.

– А какая теперь разница? Она ведь умерла. – Прозвучало это резче, чем мне хотелось.

– Это означало бы, что она стала первой женщиной, которая взошла на Эверест без кислорода, – с некоторым вызовом произнесла Ванда. – Сейчас такой женщиной считается Стефани Вебер. Она взошла на вершину без кислородной маски на год позже, в девяносто шестом. Но да, попытку Джульет засчитали бы только в том случае, если бы она сумела спуститься.

Холодная липкая рука снова сжимала мне шею. Прекрати.

– Никто не знает, взяла ли она вершину, – вздохнул Марк. – Сейчас уже сказать невозможно. Судя по положению ее тела, скорее всего, она сорвалась с Третьей или Второй ступени и скатилась в углубление, где собирался снег. Упасть она могла как при подъеме, так и при спуске. Они сфотографировали ее, – он судорожно сглотнул, – но отец не показал мне эти снимки.

– Она здорово натерпелась от газетчиков при жизни, верно, Марк? – сказала Ванда.

– Да. Мама не пользовалась кислородом, но некоторые считали, что с ее стороны было эгоистично подвергать себя лишнему риску, в особенности… в особенности из-за того, что она мать. Она испытывала сильное давление. – Голос его снова стал унылым и монотонным. – Вот почему я здесь. Я хочу найти ее и, может быть… ну, не знаю, попрощаться что ли. Это просто… – Он пожал плечами, и незаконченная фраза повисла в воздухе.

– Так ты не собираешься подниматься на вершину?

– Нет. Просто хочу найти Джульет. – Он стал говорить «Джульет» вместо «мама», явно пытаясь дистанцироваться от нее. – Вот почему Тадеуш взял меня в команду, хотя у меня нет опыта высокогорных восхождений или таких достижений, как у тебя, Саймон.

Я внутренне заерзал и поморщился.

Ванда едва слышно что-то произнесла.

– Что? – переспросил я.

Она проигнорировала меня.

– Конечно, я должна была догадаться. Тадеуш ведь много лет работал на Джо Дэвиса на этой стороне горы. Он наверняка знал твою мать.

– Да. Он был проводником той экспедиции в девяносто пятом. Я считаю… я думаю, он разрешил мне присоединиться к команде, потому что был знаком с ней лично. Он понимает, что я хочу сделать. С ним непросто договариваться, согласны? – Тут он слишком мягко выразился. Я взглянул на Ванду. Она, Ирени и Тадеуш были жесткими ребятами. – Как бы там ни было, Тадеуш сказал, что я пойду со всеми до Лагеря III, а потом траверсом спущусь от Выходных Трещин, вместо того чтобы идти к вершине.

Лагерь III. Последняя остановка украинцев Тьерри. Внутри у меня всё опять затрепетало, и я снова прикусил себе щеку.

– Ты пойдешь один, Марк? – спросила Ванда.

– Нет. Тадеуш собирается послать со мной Мингму или Дордже. Я… Это не… – Марк поднял глаза. – Извините, – чопорно произнес он, – но, думаю, меня сейчас стошнит. – Он встал и спешно выскочил из палатки.

Ванда заговорила только тогда, когда он уже не мог нас слышать.

– Мне его очень жаль.

– Да. Мне тоже. Ему было всего десять, когда умерла его мама. – Мне было столько же, когда скончался отец. – Для ребенка это должно было стать большим ударом.

– Бедняга Марк.

– Да. – Я заерзал на стуле; после панической атаки меня всё еще мутило.

Тут я хочу кое-что пояснить. Когда Марк рассказал мне о своей матери, у меня сразу могла возникнуть мысль: «Опаньки, запасной вариант с трупом на случай, если с украинцами Тьерри не прокатит». Но не возникла: даже я не настолько примитивен. Я готов признать, что история Марка увлекла меня; готов признать, что она дала мне прекрасный повод для контакта с Вандой. Но такого цинизма я за собой не признаю.

Через день после того, как Марк излил нам душу, Ванда предложила дать ему урок подъема на ледник, чтобы он мог улучшить свою технику, пока мы не ушли к точке «надень „кошки“» и дальше, на Северное седло. Я планировал присоединиться к ним – прошло уже девять лет с тех пор, как я в последний раз поднимался по льду, и я готов был принять всю помощь, какую только предлагали, – но ночью у меня снова расстроился желудок. Не буду вдаваться в подробности, насколько это ужасно – болеть подобным образом на высоте, упомяну только, что наступил такой момент, когда я всерьез хотел обделаться, не вылезая из теплого спального мешка. Не думаю, что и на этот раз я съел что-то не то, просто мое тело взбунтовалось против высоты. Среди нас многие страдали от сильной тошноты.

Они готовились выходить, а я с угрюмым видом валялся в спальном мешке. Перед уходом Марк сунул голову в мою палатку. Он всё еще был похож на пятнадцатилетнего подростка, страдающего от жестокого похмелья, но казался уже более счастливым и живым, чем обычно, как будто, признавшись в истинных целях восхождения, облегчил свою ношу.

– Принести тебе что-нибудь, пока мы не ушли, Саймон?

– Неплохо бы новенькую пищеварительную систему.

– Ха! Кстати, я дочитал «Благие знамения». Можешь взять, если хочешь.

– Спасибо. Может, чуть позже, когда не буду чувствовать себя при смерти.

Скучающий и несчастный, я через полчаса после их ухода забрался к нему в палатку. Я уговаривал себя, что Марк не станет возражать, если я возьму у него что-нибудь почитать, – он ведь сам мне это предлагал, верно? – но на самом деле мне было любопытно взглянуть на его жилье и обстановку. Как я и предполагал, у него в палатке, как и у Ванды, царил полный порядок: его книги, нашлемный фонарь, бутылки для воды и мочи были распределены по боковым карманам, а одежда скатана и уложена в рюкзак, как будто он постоянно был готов к спешному бегству. Я уже собирался уходить, когда заметил уголок записной книжки в твердом переплете, который торчал из-под его спального коврика. Еще раз убедившись, что никто из наших не шатается поблизости, я вытащил ее оттуда. Она была обернута в целлофан, обложка из «чертовой кожи» в некоторых местах протерлась так, что под ней виднелась белая основа. Сначала я решил, что это дневник Марка, и, признаюсь, мне стало любопытно взглянуть, написал ли он что-нибудь обо мне. Пообещав себе, что я только мельком загляну туда, я сел на его коврик и быстро пролистал записную книжку; меня сразу поразил легкий кружевной почерк и энергично, даже яростно зачеркнутые абзацы. Последние две страницы были вырваны с корнем, и из переплета торчали лишь лохматые обрывки бумаги.

Не стану говорить, что меня охватил смертельный холод, когда я принялся читать; я и так уже прилично замерз, поскольку оделся легко, для короткой вылазки в туалет, и не собирался рассиживаться на пороге чьей-то палатки. Закончив, я вымел снег, который притащил с собой, и схватил «Благие знамения» – в качестве оправдания на случай, если кто-то видел, как я забирался внутрь, – после чего аккуратно засунул дневник обратно под спальный коврик. Когда я вернулся к себе в палатку, мне потребовалось некоторое время на то, чтобы согреться, а также на то, чтобы как-то упорядочить в голове всё прочитанное.

Что меня по-настоящему проняло, так это, конечно, опыт Джульет в общении с «этим» – Третьим Человеком. Оно напрямую перекликалось с той пугающей сущностью, которую я почуял в пещерах. Что-то ведь находилось со мной там, внизу, после того, как умер Эд; что-то толкало меня. И Джульет писала, что это «присутствие» было злым и враждебным. Как и в моем случае. Она почувствовала его перед смертью напарника, а затем снова, когда опять оказалась здесь.

И опять-таки там были пальцы, эти черные отмороженные пальцы. Пальцы в твоем сердце, парень.

Практически сразу же я стал думать о ней как о родственной душе, человеке, пережившем странный пугающий опыт в экстремальной обстановке. Самое логичное объяснение заключалось в том, что она была ненормальной, как целая рота моих Эдов, однако принимать его мне не хотелось. Ясное дело, она находилась под большим давлением из-за возможности стать первой женщиной, покорившей вершину без вспомогательных средств, она терзалась смертью партнера и, вероятно, пребывала в депрессии. Травма на травме. «Ничего тебе не напоминает, Саймон?» – спросил я себя.

Ощутив первые признаки приближающейся панической атаки, я подавил их своим новым защитным приемом – прикусив щеку (глупо, конечно, ведь на такой высоте порезы и ссадины долго не заживают). В голове появилось слишком много вопросов, чтобы поддаваться панике. За ужином я сумел съесть немного лапши и почувствовал прилив сил, поэтому я оделся и рискнул выйти наружу. Усевшись на шаткий стул, я невидящим взглядом уставился на апокалиптическую громаду Чангзе.

Наверное, это Джо Дэвис или, может, Тадеуш отослал дневник родственникам вместе с вещами Джульет. Мне даже трудно было представить, что испытывал Марк, когда читал его в первый раз.

Мог ли я предположить, что трагедия Джульет объяснит то, что я пережил в Куум Пот? Хрен его знает. Но то, что она написала, явно соответствовало моим ощущениям.

– Слыхал, что ты приболел, сынок, – сказал Малколм, и я от неожиданности вздрогнул.

Он пододвинул ко мне свой стул. У меня не было настроения принимать очередную дозу отеческой опеки, но и одному оставаться не хотелось. Мне не терпелось обсудить всё, что я узнал, с Тьерри. «Выясни больше о погибшей матери Марка», – мог бы я написать ему. Нет. Марк, конечно, не был моим другом, но если я расскажу об этом Тьерри, всё мгновенно раскроется. Джульет не просто мертва, она еще и знаменита – просто идеальная бомба, с точки зрения Тьерри. «Ты ведь именно для этого здесь, разве не так? Ты напал на золотую жилу, дружище», – сказал бы он мне.

Малколм прочистил горло. Он что-то говорил мне, а я его не слушал.

– Можно задать вам вопрос, Малколм?

– Валяй.

– С вами никогда не случалось чего-то необычного в горах?

– В каком плане, сынок?

– Я читал о великих первооткрывателях, – тут я выдержал театральную паузу, как будто хотел добавить «вроде вас», – и многие из них говорят, что испытывали странные вещи – галлюцинации или что-то в этом духе. Ну, например, Шеклтон видел в Антарктике лишнего человека в своей группе.

Он тихо усмехнулся.

– О да, Саймон. Фактор Третьего Человека. Это часто случается. Ты, конечно, должен знать историю Фрэнка Смита.

– Напомните мне.

– Он пытался взойти на Эверест с южной стороны – случилось это, по-моему, в тридцать третьем. Он был настолько уверен в том, что за ним следует какой-то воображаемый альпинист, что даже предложил ему кусочек «Кендал-минт-кейка». А еще он видел чайники, которые плясали в воздухе перед ним. Это очень известная история.

– Но ведь это вызвано гипоксией, верно? Когда мозгу не хватает кислорода?

– Может быть, это случается из-за высоты, сынок, может быть, от холода, может быть, от усталости. Мозги – очень забавная штука. – Он снова усмехнулся. – Или это ангелы-хранители, кто его знает.

– Выходит, это не обязательно означает, что ты спя… сошел с ума?

– Надеюсь, что нет! Ты у меня спрашиваешь так, будто я сам когда-то пережил что-то подобное. Хотя да, со мной такое было. Случилось это перед моим восхождением на Пумори. Так вот, бреду я к своей палатке, и внезапно мне кажется, что я иду по проходу в супермаркете и что Молли просит меня купить чипсов соломкой. Шерп Таши заметил, что со мной не всё в порядке, и сразу проверил мою кислородную маску: оказалось, что вентиль покрылся льдом.

– И сколько это продолжалось?

– Время здесь течет по-другому, сынок, но вряд ли прошло больше десяти минут, пока Таши сообразил, что у меня проблемы с подачей кислорода. Трудно найти такого альпиниста, с которым не происходило бы что-то похожее. – Он скорчил гримасу и вытянул ногу, на которой не было пальцев. – Я упал, когда мы поднимались сюда. Поэтому так долго и добирался.

– А вас не волнует, что вы можете еще что-то себе отморозить, Малколм?

Перед глазами возникла картина: он расхаживает в своем гараже и вытирает пыль с аккуратно подписанных банок, в каждой из которых лежит какая-то часть его тела. Большинство из них черные, как уголь. Я тут же прогнал это бредовое видение.

– Я не могу себе позволить беспокоиться о таких вещах, сынок. Здесь не место для подобных мыслей.

– Зачем вы тут, Малколм? Зачем заставляете себя через всё это проходить?

Снова та же усмешка.

– Моя жена не может этого понять. Она говорит, я делаю это потому, что в базовом лагере жизнь проще. Тут ты только ешь, спишь и карабкаешься в гору. Меньше стрессов во всех отношениях. В прошлом году, пока я был здесь, моего старшего сына поймали в магазине на краже; глупый маленький балбес. Мне не пришлось заниматься этой проблемой. – Выражение его лица изменилось. – Но дело-то в другом. Мне это видится так. Когда ты находишься здесь, в этой зоне, к тебе словно цепляется какая-то нить. Она тянет и тянет тебя вверх, пока ты не оборвешь ее с усилием. Она будет тянуть тебя и дальше, пока не убьет. – Голос его стал хриплым. Очень поэтично. Новая сторона привычного Малколма, которой я не знал.

– Лихорадка покорения вершины?

– Да. Называй это, как хочешь. Мне в жизни не было так тяжело, как в прошлом году, когда мне пришлось повернуть назад.

– Так почему же вы повернули?

Прежде чем ответить, он немного поколебался.

– Я достиг своего предела. Понял, что не вернусь, если сделаю еще хоть один шаг вверх. Но ты ведь и сам знаешь о том, как толкать себя вперед, Саймон.

– В смысле?

– Если ты взял Эйгер, сможешь взять и Эверест. – Он бросил на меня проницательный взгляд. – Скажи еще раз, в каком году ты там был?

«Вот черт. Осторожнее, Сай», – предупредил себя я. Понятно, что моя тактика уклонения от темы Эйгера оставляла желать лучшего. Малколм, как и Ванда, хорошо знал альпинистов; вероятно, ему будет нетрудно доказать, что я водил всех за нос насчет этого восхождения, если он допросит меня с пристрастием.

Вдруг из его левой ноздри потекла струйка крови, избавив меня от необходимости менять тему. Ирени говорила нам, что кровотечение из носа – явление здесь столь же распространенное, как головная боль и тошнота. Он вытер кровь тыльной стороной перчатки.

– Ох, опять. Только не это. Третий раз за сегодняшнее утро. – Он встал и похлопал меня по плечу. – Однако я больше не позволю этой горе победить меня, сынок.

Джульет в своем дневнике писала практически то же самое, но гора все равно взяла верх, не так ли?

Я заметил ярко-красное пятно, мелькнувшее среди палаточного городка, – куртку Ванды. Позади нее плелся Марк, спотыкаясь на неровностях почвы. Он был совершенно истощен; губы покрыты пленкой засохшей слюны. Мне оставалось надеяться, что он слишком устал, чтобы заметить чужое присутствие в своей палатке.

– Как всё прошло?

– Он справился очень хорошо.

Марк вяло улыбнулся мне.

– Надеюсь, ты не имеешь ничего против, Марк, но я все-таки забрался к тебе в палатку и взял кое-что почитать. – Я постарался, чтобы прозвучало это буднично, равнодушно, типа «ничего такого».

На его лице промелькнула тень тревоги, но затем он сказал:

– Нет. Всё в порядке. У меня немного болит голова. Мне нужно прилечь.

Он заполз в свою палатку. Мне хотелось окликнуть его, обнять. Я пытался поставить себя на его место и не мог. Если бы моя мама исчезла в горах, когда я был еще маленьким, и после этого фатального восхождения остались лишь безумные записи о том, как ее преследует призрак, я бы тоже чувствовал себя совершенно несчастным. «А все-таки ты в состоянии поставить себя на его место, Сай. Ты ведь тоже потерял родителя», – напомнил себе я. Кончина моего отца не была такой гламурной, как смерть Джульет, – причиной его инсульта, скорее всего, стало то, что он ежедневно выкуривал три пачки сигарет. На это стоило возразить, что его образ жизни был таким же опасным и убийственным, как и у Джульет. Я прогнал эти мысли, чтобы не углубляться в них. Мне не хотелось отождествлять себя с Марком. Я не мог себе этого позволить.

Ванда жестом позвала меня на край лагеря, где нас никто не мог услышать.

– Думаю, с ним всё будет в порядке. – Прозвучало это не слишком убедительно. – У него хорошая техника pied en canard[64], но ему нужно научиться дышать на расслабленном шаге. Высота очень мешает ему. Он должен потреблять больше калорий – иначе, думаю, ему не хватит энергии на задуманное. А ты как себя чувствуешь?

«Вот увидел тебя, и стало намного лучше». Это была правда. От взгляда на нее на сердце становилось легче; но я не сомневался, что, если произнесу это вслух, она даст мне по голове.

– Уже получше.

Она сняла свой рюкзак и села на него, а я устроился рядом, глядя на то, как она разворачивает два энергетических батончика.

– Проголодалась?

– Я не могу их есть по одному.

Я внимательно смотрел, как она разглаживает обертки.

– Почему?

– Я всегда так делаю. Ты решишь, что я ненормальная.

– Вовсе нет.

– Это еще в детстве началось. Всегда нужна компания. Поэтому я никогда не ем батончики по одному, только по два, а потом выбрасываю обе обертки.

– Съедаешь два, чтобы им не было одиноко?

– Да.

Странно. Синдром навязчивых состояний. Но круто.

– Не слишком ли много сладкого?

Она бросила на меня взгляд, означающий: «Только не нужно этой снисходительной опеки».

Пора копнуть глубже.

– Марк рассказывал тебе что-нибудь о Джульет, когда вы были с ним на леднике?

– Нет. Ты же знаешь, каково оно, когда двигаешься здесь. У него не было сил разговаривать.

– Я тут подумал: а она обычно ходила в горы в одиночку?

– Те пять восхождений подряд она, конечно, сделала соло, включая Эйгер, Гранд-Жорас и Чима Гранде, но нет. Не всегда. На Броуд-Пик она ходила с Уолтером Эвансом, который был ее напарником в горах.

– Что он за человек?

– Думаю, он обладал авторитетом, но больших успехов не добился, как и она. Я мало о нем читала. Тебе лучше спросить у Марка.

– Ты разбираешься в истории альпинизма, верно?

Она пожала плечами.

– Мне это нравится. У каждой горы есть своя история. К тому же, меня даже назвали в честь Ванды Руткевич.

– Ух ты!

«Кто это такая, черт возьми?»

Она рассмеялась, точно видела меня насквозь.

– Она была очень известной польской альпинисткой и погибла на Канченджанге[65] за три года до Джульет. Знаешь что-нибудь о польском альпинизме? У нас было много великих восходителей – Кукучка, Куртыка, Велицки – очень длинный список. Ванда стала первой женщиной, которая поднялась на К2. Моя мать восхищалась ею. Знаешь, ведь Ванда в Каракоруме прошла почти сто миль со сломанной ногой.

Мне сразу вспомнился переход в ПБЛ.

– Вау!

– Да уж. А теперь представь, что это случилось в те времена, когда экипировка была не такой хорошей, как сейчас. Это просто невероятно. Но так же, как и у Джульет и Стефани Вебер, в этой женщине было много противоречий. О ней говорили, что она тяжелый человек. Это всё чепуха. Просто она делала то, что должна была, чтобы достичь успеха.

– Кстати, о женщинах-пионерах… Эри Ака тоже ведь была потрясающей женщиной, верно?

– Ха! Я вижу, и ты кое-что знаешь. – Пауза. – Но как вышло, что про Эри Ака ты слыхал, а про Ванду и Джульет – нет? Думаю, Эри Ака среди европейцев не так знаменита.

Да, тут я свалял дурака.

– Я о ней практически ничего не знаю. Только то, что она поднималась на Эверест. Верно?

– Да. И конечно, Эри была в одной экспедиции с Джульет. Так это Марк тебе рассказывал о ней?

Я уклончиво пожал плечами.

– Я не помню точно, где услышал про нее.

Врать Ванде было как-то мерзко. Но не мог же я признаться ей в том, что проник в палатку Марка и украдкой читал дневник его погибшей матери – тем более сейчас, когда она уже считала меня «добрым».

– В горах порой случаются печальные вещи. Столько мужчин и женщин погибло здесь, так и не достигнув своей жизненной цели! Эри, конечно, хотела взойти на все четырнадцать восьмитысячников. Думаю, она взяла шесть из них, прежде чем горы убили ее на Манаслу.

– Черт!

Умиротворяющее воздействие Эри на Джульет, уже фактически теряющую контроль над собой, заставило меня полюбить ее, и у меня возникло такое ощущение, будто Ванда сообщила мне, что умер кто-то из моих друзей.

Ванда бросила на меня странный взгляд.

– А ты что, не знал?

– Нет.

«Смени тему».

– Итак, эта польская альпинистка, Ванда… Ву…

– Руткевич.

– Да, спасибо. Ты хочешь пойти по ее стопам?

– Да. У меня есть свои цели. Если я возьму эту вершину, у меня появится больше спонсоров. Как и Эри Ака, я планирую подняться на все четырнадцать восьмитысячников, но без кислорода. – Впервые я услышал в ее тоне неуверенность. – Смогу я, как думаешь?

– Конечно. Если кто-то и может это сделать, то только ты.

Я действительно так думал, это была не обычная лесть Обаятельного Сая. Честно говоря, я завидовал ей. Она имела цель в жизни, имела амбиции. А у меня была только смутная надежда на то, что наш сайт взлетит, – а дальше что? Появится больше времени на то, чтобы играть в «Легенду Зельды»? Возможно, именно поэтому меня так тянуло к ней: она была амбициозной, энергичной, целеустремленной, цельной натурой – в общем, тем, кем я точно не являлся.

Словно читая мои мысли, она спросила:

– А ты? Как ты хочешь распорядиться свой жизнью? Снимать кино?

– Что-то вроде того. У нас с приятелем есть свой сайт, и мы пытаемся раскрутить его.

«Осторожнее, дружище».

– А что за сайт?

– Так, ничего особенного. Всякие глупости. Никуда он не денется.

– Так чем ты зарабатываешь на жизнь?

– То да се, работаю неполный день, в основном. – Я уже опасно приблизился к правде. – Честно говоря, эта поездка финансово выбила меня из колеи. Я продал свою машину и многое другое, чтобы позволить ее себе.

– В этом году на горе много съемочных групп. Я удивлена, что ты сам не додумался до того, чтобы этим заняться. Если ты умеешь лазать по горам да еще и пользоваться камерой, у тебя всегда будут заказы. У меня есть кое-какие контакты, могу предложить, если нужно.

– Что, правда?

– Конечно.

Я ощутил проблеск надежды: «У тебя может быть будущее, Сай. Крутое будущее».

– Спасибо. Ты лучшая.

Это был первый и единственный раз, когда я видел ее смущенной. Она встала.

– А сейчас я буду слушать музыку.

Когда я шел за ней обратно в лагерь, мозги у меня шипели и пенились.

Я должен был чувствовать себя выжатым после приступа болезни и эмоционального удара под дых, который я испытал, прочтя дневник Джульет, но я слишком нервничал, чтобы сразу вернуться в кокон своего спального мешка. Я побрел в палатку столовой и почти обрадовался, увидев там Робби, который сидел за столом и вовсю уплетал яичницу.

– Привет, Саймон, – промычал он с набитым ртом. – Я слышал, Марк и Ванда прогулялись сегодня на седло.

Могу сказать о Робби только одно: он, конечно, жлоб, даже большой жлоб, но обиды ни на кого не держит. Большинство знакомых парней до сих пор припоминали бы мне идиотскую шутку насчет маленького члена.

– Да.

– Приятно видеть, что Марк собрался и приходит в себя.

– А что вы против него имеете, Робби?

– Ничего. – Он выглядел искренне смущенным. – Я ничего против него не имею.

– Вы, похоже, никак не оставите его в покое.

– Я вообще не думал, что он сюда дойдет. Не думал, что его на это хватит.

С этим трудно было спорить.

– Не позволяй ему стать тяжким бременем у тебя на шее, Саймон. Он нормальный парень, но дам тебе совет: когда в горах становится туго, тут уж каждый сам за себя.

Кого он из себя корчит?

– Встаньте и пройдите ко мне по прямой линии.

Я заглянул в медицинское крыло общей палатки. В этом тесном пространстве вместе с Ирени находились два корейских альпиниста, и она заставляла старшего из них шагать перед ней взад и вперед. Он шатался, и, несмотря на отрицательную температуру, его лицо блестело от пота.

– Скажите ему, что у него наблюдаются симптомы атаксии[66], – сообщила она компаньону пожилого корейца. – Скажите, что он должен спуститься вниз.

Второй кореец перевел ее рекомендацию, и потный мужчина что-то невнятно пробормотал на своем языке.

– Он спрашивает, можно ли ему отдохнуть, а потом опять пойти в горы?

Ирени вздохнула и провела рукой по волосам. Будучи лет на двадцать моложе Тадеуша, которому уже было под пятьдесят, сегодня она выглядела намного старше.

– Нет. Нельзя оставаться здесь. Скажите ему, что если он останется, то умрет. Это понятно?

Мужчины о чем-то переговорили между собой. Затем пожилой покорно кивнул.

– Не оставайтесь здесь, – повторила Ирени. – Спускайтесь вниз. Идите в базовый лагерь, там больше кислорода в воздухе. Вы меня поняли?

– Да.

Оба слегка поклонились Ирени, поблагодарили ее и протиснулись мимо меня к выходу.

Ирени велела мне сесть на стул, чтобы измерить давление и уровень кислорода в крови.

– А что это вообще было?

– Альпинист, который явился на гору неподготовленным и не хочет признаваться, что ему плохо. Таких через меня проходит много.

– А у них что, своего доктора в команде нет?

– Не во всех экспедициях есть свои доктора. Это может стать проблемой.

– И вы не имеете права отправить их вниз.

– Не имею, но это очень опасно. – Она попыталась улыбнуться. – Как вы себя чувствуете, Саймон? Готовы завтра идти на седло?

Готов ли я? Тадеуш дал нам пять часов на то, чтобы подняться на крутую ледяную стену, ведущую к Лагерю I, – очередной его тест. Я видел на ней снизу разноцветные точки – других альпинистов, которые шли этим путем, и все они двигались со скоростью улитки. Причем большинство из них тренировались несколько месяцев. А я собирался сделать это с наскока.

– Конечно.

Со стороны расположенного рядом пункта связи донесся голос Тадеуша. Тон его был взволнованным.

– Какие-то проблемы?

– Логистика. Мингма и Дордже сейчас на горе, помогают провешивать веревки. Это всегда тревожно, потому что погода может быстро измениться. Для Тадеуша они как родная семья, но, думаю, через несколько часов они вернутся. А как там Марк? Я знаю, что он рассказал вам о своей матери.

– С ним всё в порядке.

– Знаете, то, что он открыл вам, Саймон, это информация не для каждого. Здесь люди много сплетничают.

– Я в курсе. Мы с Вандой умеем держать язык за зубами.

«Ага, конечно».

– Как вы думаете, Марк справится?

– Да. Думаю, да. Он будет подниматься вместе с Мингмой, очень опытным проводником, и на вершину он, конечно, не пойдет. Но… – Она печально улыбнулась. – Тадеуш считает, что он не найдет тело своей матери. Сейчас условия совсем другие, чем были в сентябре, когда ее видели в последний раз. – Она помолчала. – Если это действительно она.

– Тадеуш ведь знал ее, верно?

Она напряглась.

– Это Марк вам сказал, Саймон?

– Да.

Она сняла манжету тонометра с моей руки.

– Хорошо. Вы в отличной форме, Саймон. Я довольна. Вы акклиматизировались неплохо.

Появился Тадеуш; он улыбался, что с ним случалось редко.

– Они уже спускаются. Всё в порядке. – Он кивнул в мою сторону. – Тебе уже лучше, Саймон?

– Да, спасибо.

– Саймон спрашивал про Джульет, – сказала Ирени.

– А, да. Марк рассказал тебе.

Я не смог сдержаться:

– А какая она была?

«Вы не думаете, что она была сумасшедшей?»

Его улыбка исчезла.

– Очень целеустремленная. Очень хорошая альпинистка. Сильная.

– Марк сказал, что вы волновались за нее.

«Ничего такого он не говорил. Зато об этом писала Джульет».

– Нет. Неправда.

Я не мог это просто так оставить.

– А, понятно. Как вы считаете, она попала в беду, потому что не пользовалась кислородом?

– Многие альпинисты выбирают такой вариант. – Лицо его стало непроницаемым. – Когда Джо в последний раз говорил с ней по рации, голос ее звучал очень бодро. Это всё, что мне известно.

– Вы думаете, она поднялась на вершину?

– Нет.

Наверное, он подозревал, что она проиграет, и испытывал чувство вины, потому что позволил ей подняться. Я ждал от него продолжения, но не дождался. Тадеуш знал, как держать карты ближе к груди, чтобы не раскрывать их сопернику.

В моей голове звучал голос Эда: «Жалкий. Слабый. Это всё про тебя, парень. Нытик, мямля, долбаный гомик…»

– Не перекладывай так много веса на веревки, Саймон, – сказал Мингма, неожиданно появившись за моей спиной, точно какой-то ниндзя. Он ни чуточки не запыхался.

– Окей, – пробасил я в ответ, переустанавливая жумар[67] на веревке и зная, что шерп внимательно следит за мной.

Сердце мое билось, как вышедший из-под контроля отбойный молоток. Голова превратилась в шар, наполненный гноем. Лучи солнца, отражавшиеся от снега, поджаривали меня, одетого в теплый костюм. Я чувствовал себя муравьем под увеличительным стеклом.

Я в тысячный раз остановился, чтобы сбить лед с проклятых дурацких «кошек» и взглянул вверх на крутую ледяную стену, ведущую к седлу, – складывалось впечатление, что я вообще ни на шаг не продвинулся. Впереди меня разноцветной гусеницей протянулась цепочка людей. Казалось, что они тоже застыли на месте. Я хотел взять видеокамеру и снять всё это, но сачковать было нельзя. Тьерри, вероятно, все равно это не понадобится: в конце концов, это ведь живые альпинисты, верно?

Подниматься здесь можно было одним-единственным способом: вывернуть стопы наружу, сделать два шага, подтянуться по веревке вверх, снова вывернуть стопы и так далее – что-то вроде вертикальной прогулки вразвалку. Разумеется, Ванда как-то умудрялась совершать эти неэлегантные движения с большим изяществом. Красная капля ее куртки и желтый костюм Марка маячили далеко впереди, а Робби, Малколма и Говарда я потерял из виду. «Если Марк на это способен, то и ты тоже». Мне понадобилось некоторое время, чтобы найти свой ритм. Очень помогала мантра Джульет, и через каждые два шага подъема я повторял про себя: «Вот дерьмо, вот дерьмо, вот дерьмо». Прямо передо мной образовалась очередь, альпинисты, палимые солнцем, роились, словно мухи. Я отцепился от веревки, чтобы обойти незнакомого парня, которого рвало прямо на снег. Медленнее, медленнее. Если я сорвусь, то остановиться смогу лишь при помощи ледоруба. Это не имело ничего общего с теми восхождениями, к которым я привык. Требовалась совершенно иная психологическая устойчивость и сила (вроде той, что я утратил на Куум Силин), чтобы ринуться на ледяную плиту, зная, что у тебя может и не получиться. Для этого нужна исключительная решимость. «Джульет проделала то же самое с тяжелым рюкзаком за спиной. Ты тоже сможешь».

– Жарко, – сказал я Мингме, ничего не имея в виду.

– Да.

Сколько раз он водил разных зануд вверх по этому склону? Просто поразительно. После нескольких дней тяжелой работы в зоне смерти вчера вечером они с Дордже спустились в лагерь вальяжным шагом и выглядели при этом так, будто ничего особенного не сделали, – разве что лениво прогулялись на природе. Ванда назвала их «надежными, как скала, звездами горы» и попала в точку. Ни у кого из нас не было бы шанса и близко подойти к вершине, если бы не они. Они поднимали все грузы наверх, ставили палатки, подбирали ослабевших.

– Не забывай пить воду, Саймон.

– Да.

– Я сейчас проверю остальных. Ты хорошо справляешься. – Он шагнул в сторону и взлетел вверх по веревке.

Воодушевленный ободряющими словами Мингмы, я потащился дальше. Кроме того, мне не хотелось выглядеть в его глазах слабаком. В отличие от Дордже, который был медлительным и постоянно улыбался, Мингма казался сдержанным и осторожным; от него исходили те же жесткие флюиды, что и от Тадеуша, – с таким не забалуешь.

Вот дерьмо, вот дерьмо, вот дерьмо. Джульет была сейчас моим невидимым чирлидером.

А затем пришла мысль: «Именно здесь она впервые ощутила ЭТО».

Я почти ожидал, что сейчас почувствую, как волосы шевелятся на затылке и возникнет ощущение, будто кто-то идет за мной, но у меня появился более серьезный повод для беспокойства. Это было даже хуже, чем та глыба льда величиной с небоскреб, которая возвышалась над седлом.

– О господи!

Я бухнулся на снег в паре метров от главной тропы и поднял глаза туда, где несколько алюминиевых лестниц, соединенных вместе, образовывали самый страшный в мире мост через жуткую громадную расселину. В голове завертелся водоворот мыслей.

«Ну нет. Ни за что. С меня довольно. На этом этапе Тьерри может смело идти в задницу».

«Хоть бы строчка была об этом в дневнике у Джульет».

«К черту Джульет».

«Я знал, что у тебя не хватит на это пороху, красавчик».

Ванда уже почти находилась на вершине, Мингма шел вплотную за ней. Пока я смотрел на нее, мне казалось, что это просто. Мингма спустился вниз по ступенькам, не держась за веревки, и помог Марку пристегнуться к страховочному тросу.

Марк не торопился, держась изо всех сил; ноги у него дрожали. Казалось, что пропасть под лестницей уходит вниз до самой преисподней.

«Блин, просто сделай это и всё!» – крикнул я себе.

Я встал в очередь внизу, не в силах оторвать глаз от черного шрама посреди снега.

– Тебе нужна помощь, Саймон? – спросил меня Мингма. Я даже не заметил, как он подошел ко мне.

– Нет, я в порядке. Спасибо, Мингма.

Всё, пора. «Давай, Крис Бонингтон, проверим, из какого теста ты слеплен».

Вниз я не смотрел. Опуская подошву на каждую следующую ступеньку, я фокусировал взгляд исключительно на своих ботинках; это было похоже на скалолазание с бетонными блоками на ногах. Лестница мягко покачивалась, во рту ощущался привкус желчи и страха. «Ты пристегнут к страховке. Это менее опасно, чем то, что ты делал внизу, в пещерах», – уговаривал я себя.

Я был слишком измотан, чтобы прочувствовать триумф, когда дошел до вершины и встал на относительно твердый снег. Бочком я добрался до узкого уступа, на котором на боку лежал Марк, тяжело дыша. «Вот кому пришлось глубоко копнуть себя, чтобы заставить сделать это, Сай. Только так и преодолеваются подобные препятствия». Но у Марка-то была своя миссия, не так ли? Настоящая серьезная причина оказаться на горе. Это и должно толкать его вперед. А Лагерь III и украинцы Тьерри по-прежнему находились на невозможно далеком расстоянии от нас.

Я тяжело опустился рядом с ним и вялым жестом показал ему «Есть!», стараясь не задумываться над тем, что на следующий день нам предстоит совершить тот же переход снова. Только на этот раз мы заночуем в Лагере I.

Третий Человек Джулии не появлялся, но я не мог отделаться от ощущения, что он просто ждет подходящего момента. Кто он, тот третий, идущий рядом с тобой?

Тьерри поднял голову от своего ноутбука.

– Сайт всё утро сходит с ума. От этой ссылки на нас в «Дейли мейл» у народа действительно срывает крышу. – Он хитро взглянул на меня. – Можно себе представить, сколько у нас было бы посещений, если бы мы выложили по-настоящему актуальный материал.

«Только не нужно начинать заново», – попросил я мысленно.

– Я же уже говорил тебе, Ти: я пробовал, но это долбаная камера замерзла.

– Ну да, ну да. А потом ты потерял ее на горе.

– Именно.

Вранье. Я спрятал ее вместе с картой памяти у себя под матрасом. Нужно было выбросить ее, сунуть где-нибудь в мусорный бак, но что-то удерживало меня от этого.

– Я по-прежнему не верю тебе, Сай. Я же вижу, когда ты от меня что-то скрываешь.

Я поднял вверх забинтованную руку.

– Какие еще нужны доказательства? И какого черта я стал бы тебе врать?

– Из-за того, что почему-то считаешь себя виновным в смерти того парня.

Бинго!

– Чушь собачья. Как бы там ни было, но это ты завел разговор о тайнах, Ти. Почему же ты сам, черт возьми, не рассказал мне о рекламодателях, хотя должен был это сделать?

Пока меня не было, наш сайт начал приносить доход. Случилось это практически за одну ночь – в какой-то день дела шли неплохо, а на следующий количество посещений достигло критической массы, и сайт привлек внимание рекламодателей. Он уже приносил нам достаточно средств на жизнь, что оказалось очень кстати, ведь как бы я стал раздавать капуччино своими обмороженными пальцами? По жестокой иронии судьбы, похоже было на то, что сайт раскрутился бы даже без поднявшихся дебатов о моей причастности к смерти Марка.

– Ну, я просто не хотел тебя отвлекать. Ведь твоя главная цель заключалась как раз в том, Сай, чтобы придать новый импульс нашему сайту.

– Что я и сделал, разве нет?

Благодаря Тьерри эта история подняла в сети целую волну обсуждений, причем дурно пахнущую.

Когда я звонил ему из Катманду, я понимал, что он не устоит перед соблазном выжать всё из истории Марка и Джульет. К тому моменту я уже точно знал, кто он такой. Не Рэй, придурковатый, но располагающий к себе герой Дэна Эйкройда, а отталкивающая версия Питера Венкмана[79], эгоистичная и меркантильная. Вообще-то безумием с его стороны было бы умолчать о том, что Саймон Ньюмен, который потерял партнера на Эвересте, – это тот же Саймон Ньюмен, который бросил мертвого напарника в Куум Пот. Чтобы людям этого не показалось мало, он добавил всего понемногу. Ингредиенты были таковы: пафос, высокомерие, утраченная национальная гордость, трагическое воссоединение матери с сыном, а также некий негодяй – беспринципный бездельник, который получает кайф, снимая на видео трупы. Самодовольные придурки тучами слетались на наш сайт, чтобы оставить комментарии, вроде «Чтоб ты сдох, урод».

Тьерри вздохнул.

– Послушай, давай двигаться дальше, Сай, ладно? Внимание прессы скоро выдохнется. Я понимаю, что у тебя стресс из-за искалеченной руки и прочего, но мы должны оседлать эту волну. Дела у нас идут хорошо. Каждый день – тысячи новых посещений. И важно только это.

Может быть, у сайта дела шли хорошо, но вот у меня неважно. Что касается моего психического здоровья, оно серьезно пошатнулось, однако я не пытался преодолеть негативные последствия смерти Марка, презрения Ванды, собственного стыда и угрызений совести. Всё это оставалось как бы запертым в одном ящике. До поры до времени.

Пять самых бредовых клипов, когда-либо снятых в реальной жизни!

(После пятого вы обязательно наложите в штаны!)

1. Любопытный случай с Саймоном Ньюменом.

Этот ролик вы уже видели, но мы выкладываем его снова, ведь он так близок холодным и мрачным сердцам читателей ПНТС.

А началось всё так…

Саймон Ньюмен, который когда-то работал на этом самом сайте, в 2007 году отправился на Эверест, где познакомился с одним чуваком, Маркусом Майклсом, сыном Джульет Майклс, офигительной альпинистки, которая, на секундочку, погибла на Эвересте в 1995 году.

Пока они вдвоем разыскивали тело Джульет, Маркус исчез, да и Саймон тоже едва не пропал. Он избежал смерти только за счет того, что лишился кучи своих пальцев (по этой ссылке вы можете перейти к подборке «Пять отвратительных нюансов обморожения, о которых вы точно не знали»).

А затем всё обернулось реальным бредом.

Саймон вернулся на гору в 2013 году по своим собственным идиотским причинам (видать, у чувака окончательно поехала крыша) и отправился на гору со своей командой. Обратно он не вернулся. На следующий год его тело нашли рядом с трупами Маркуса и Джульет, а лежавшую рядом камеру с несколькими секундами отснятого видео отослали его ближайшему другу Тьерри Андре (он же ваш любимый креативный директор Т Кекс). В этом клипе, который на сегодняшний день собрал уже более двадцати восьми миллионов просмотров, Саймон смотрит в монитор «ГоуПро», по сути, демонстрируя, как он обделался.

Ветер там свистит слишком громко, чтобы можно было разобрать аудиодорожку, но наш сурдоэксперт утверждает, что говорит он следующее: «Меня зовут Саймон Ньюмен. Он не пришел. Он не пришел. Он не пришел. Он не пришел… (тут он перестает улыбаться) Ох…».

2. Видеоняня убивает кота.

…в лагере III ухожу через час ручка замерзает Джо ошибся насчет погоды она плохая но он здесь и он снял свою маску и это Уолтер это Уолтер ЭТО УОЛТЕР и я знаю что он будет со мной так что я больше не одна. Должна была догадаться что это он с самого начала но тогда откуда страх может он толкает меня или проверят меня? его пальцы его пальцы

Не важно

всё будет хорошо. Он позаботится чтобы со мной ничего не случилось на этот раз он поведет и я знаю что я вернусь обратно к Маркусу

Я МОГУ ЭТО СДЕЛАТЬ