Настоящее издание продолжает работу, начатую автором в середине 1980-х гг., по изучению различных аспектов психологической войны в период битвы за Ленинград, воздействию разнообразных факторов на настроения защитников и населения города. Представленные в нынешнем издании документы из российских и зарубежных архивов проливают свет на многие малоизученные темы, в частности: взаимодействие Кремля и Смольного в военные месяцы 1941 г.; отношения институтов власти в Ленинграде в период блокады, особенно в связи с обеспечением политического контроля в городе и на фронте; развитие политических (главным образом оппозиционных) настроений среди жителей Ленинграда, которые сопоставлены с ситуацией на оккупированной территории Ленинградской области.

Проблематика изучения ленинградской эпопеи чрезвычайно разнообразна и многопланова. История битвы за Ленинград является поистине неисчерпаемой темой для историков, политологов, социологов, психологов, криминологов, медиков, демографов и специалистов в области международного права. Несмотря на то, что многое уже сделано¹, предстоит еще большая работа по изучению социальной истории, влиянию голода на настроения и поведение людей в период войны и после нее,[1] на восприятие населением Ленинграда власти в разные периоды ленинградской эпопеи и, более широко, воздействия крупнейших битв и трагедий Второй мировой войны на развитие международного права в целом, а также права ведения войны, в частности.

Проблема голода в годы войны и в послевоенной истории нашла свое отражение в целом ряде официальных документов — нотах наркома иностранных дел В. Молотова, материалах Нюрнбергского трибунала, документах редакционного комитета по подготовке Всеобщей Декларации прав человека (ВДПЧ), Женевских конвенциях 1949 г. и Дополнительных протоколах к ним 1977 г. Однако количество жертв и то, что происходило в Ленинграде в период блокады, тщательно скрывалось от советской и международной общественности. О трагедии Ленинграда не было сказано ни слова в нотах наркома иностранных дел В. Молотова, адресованных прежде всего народам союзников с целью мобилизации там общественного мнения для более активной борьбы с гитлеровской Германией (январь — апрель 1942 г.)³ Ни до внутреннего, ни до внешнего читателя информация о страданиях Ленинграда не доходила. В первой ноте, в которой говорилось о зверствах немцев в отношении гражданского населения, речь шла не только об освобожденных Красной Армией районах в результате контрнаступления под Москвой. Наряду с ними упоминались также крупные города Минск, Киев, Новгород, Харьков, которые оставались в руках противника. Однако о Ленинграде не было сказано ни слова. Борьба за город продолжалась, положение было архитяжелое, и признание массовой гибели людей в Ленинграде могло негативно повлиять на настроения не только защитников Ленинграда, но и настроения населения страны в целом. Характерно, что Молотов в нотах от 27 ноября⁴ и 27 апреля⁵ 1941 г. упоминал о нарушениях немцами норм международного права (Гаагской конвенции 1907 г.).

Отметим также, что ленинградская тематика в материалах Нюрнбергского военного трибунала занимала большое место «в общем потоке» и незначительное — как самостоятельная тема. Существует документ под номером СССР-85, подготовленный Ленинградской городской комиссией по расследованию злодеяний и представленный в Нюрнберге. Один из представителей СССР М. Ю. Рагинский, выступавший 22 февраля 1946 г. на судебном заседании, привел данные о разрушениях, причиненных Ленинграду и его пригородам германскими войсками, ни разу не упомянув о количестве жертв блокады.⁶ В том же выступлении имеется ссылка на директиву военно-морского штаба Германии относительно будущего Ленинграда от 22 сентября 1941 г., ставившего задачу «стереть город с лица земли»⁷, а также на решение Гитлера от 7 октября 1941 г. не принимать капитуляции Ленинграда, а позднее и Москвы⁸. Показательно, что на процессе неоднократно подвергались разбирательству обстоятельства, связанные с использованием германскими властями голода как одного из средств своей политики. В частности, при рассмотрении вопроса об условиях содержания в немецких концлагерях специально отмечалось, что их узники подвергались длительному процессу голода⁹. В материалах трибунала также был приведен документ, распространенный еще в декабре 1942 г. министерством информации польского эмигрантского правительства в Лондоне, под характерным названием «Как немцы убивают голодом Польшу»¹⁰.

Несмотря на боязнь сказать всю правду и признать собственные ошибки, в том числе и в период битвы за Ленинград, именно советская делегация на заключительном этапе переговоров по подготовке Всеобщей Декларации прав человека осенью 1948 г. внесла предложение принять важную норму, запрещавшую использование голода в качестве метода ведения войны. В телеграмме МИД советскому представителю в Комиссии по правам человека (31 августа 1948 г.), был предложен следующий текст ст. 4-й Декларации:

По злой иронии судьбы вторая часть этого предложения, в которой говорилось о необходимости отмены смертной казни в мирное время, вскоре была восстановлена в СССР для расправы по т. н. «ленинградскому делу»¹¹ над руководителями героической обороны Ленинграда.

В обилии литературы о самой продолжительной и наиболее жертвенной битве Второй мировой войны лишь малое место занимают собственно документы^[2] — документы высших органов власти и управления противоборствующих сторон, военного командования группы армий «Север» и Ленинградского фронта, а также спецслужб Германии и СССР. В тоталитарных государствах в условиях современной войны им отводилась исключительная роль в обеспечении успеха. Стратегия блицкрига исходила не только из военного превосходства над противником, но и умения его дезинформировать, с тем, чтобы нанести удар там, где его ждут в наименьшей степени. Кроме того, большое значение уделялось пропагандистскому обеспечению военной кампании, разложению армии и населения противника. С другой стороны, «теория обострения классовой борьбы» по мере приближения к социализму еще до начала войны с Германией материализовалась в том, что НКВД стал одним из важнейших институтов советского государства. В связи с этим необходимость введения в научный оборот новых источников о деятельности спецслужб противоборствующих сторон самоочевидна. Составители одного из редких сборников документов по истории обороны Ленинграда отмечают, что «залогом, необходимым условием развития исторических знаний должны быть доступность архивных фондов и публикация важнейших документов»¹³.

Исследователи вполне справедливо указывают на то, что, при всех достижениях советской исторической науки¹⁴, отечественная историография Второй мировой войны страдает рядом серьезных недостатков как методологического, так и предметного характера. А. Мерцалов отмечает:

Изучение настроений представляет весьма сложную исследовательскую задачу. Под массовыми настроениями в политике обычно понимают психические состояния, охватывающие значительные общности людей, переживания комфорта или дискомфорта, в интегрированном виде отражающие три основных момента: во-первых, степень удовлетворенности или неудовлетворенности общими социально-политическими условиями жизни; во-вторых, субъективную оценку возможности реализации социально-политических притязаний людей при данных условиях; в-третьих, стремление к изменению условий ради осуществления притязаний. Массовые настроения становятся заметными при расхождении двух факторов: притязаний (в более пассивной форме — ожиданий) людей, связанных с массовыми потребностями и интересами, с одной стороны, и реальных условий жизни, — с другой. Главная функция массовых настроений — политико-психологическая подготовка, формирование и мотивационное обеспечение социально-политических действий достаточно больших общностей людей. Сплачивая массу, массовые настроения проявляются в массовых действиях и выступлениях, сперва инициируя, а затем регулируя социально-политическое поведение. За счет этого осуществляется функция субъективного обеспечения динамики социально-политических процессов. Массовые настроения выполняют также ряд других важных функций. Настроения, формирующие потенциально-действенные общности (например, массовые движения), способствуют появлению субъекта потенциальных политических действий. Настроения, ведущие к модификации политической системы, инициируют и регулируют политическое поведение. Наконец, настроения, формирующие долгосрочное отношение к политической реальности, способу ее осмысления, выполняют функцию стратегической политико-психологической оценки. Реакции в виде переживаний могут приобретать различные формы — от ненависти до восторга. Особые формы — «пассивные настроения» типа безразличия и апатии, когда люди не верят в возможность преодоления разрыва между притязаниями и возможностями их достижения. Это своеобразный паралич притязаний и стремлений, лишенных опор в действительности, утрата веры в себя, паралич мотивации и активных действий.

В целом же массовые настроения в политике — это субъективная оценка социально-политической действительности, как бы пропущенной сквозь призму интересов, потребностей, притязаний и ожиданий того или иного множества людей, массы. На практике наиболее существенной проблемой является возможность воздействия на массовые настроения. Комплексное социально-политическое воздействие на массовые настроения складывается из двух основных компонентов: пропагандистско-идеологического (манипуляция притязаниями) и социально-политического, включая социально-экономические факторы (манипуляция уровнем реальной жизни). Стабилизация настроений достигается за счет уравновешивания притязаний и возможностей их достижения¹⁶.

Политические настроения — динамичное социально-психологическое состояние, в котором могут превалировать:

1) оптимистические ожидания и пессимистические предчувствия в отношении того или иного события или субъекта политики;

2) готовность к решительному действию (действиям), нерешительность, сознательное уклонение от участия в политической акции (и в политической жизни вообще), пассивное ожидание;

3) ценностно-содержательное отношение к политическим реалиям, критическая оценка их с намерением изменений в лучшую сторону; цинизм, проявляемый в политике и в отношении политиков. В политических настроениях непосредственно преломляется экономическое и социальное положение больших групп людей, степень их приобщенности либо отлученности от политики, их социокультурное положение, равно как их ожидания и претензии, связанные с текущим политическим процессом, его реальными или имитируемыми модификациями. Политические настроения находят проявление в отношении разных групп населения к официальным (и неофициальным) политическим мероприятиям, в реакциях на текущую деятельность политических лидеров, представляющих различные течения и уровни¹⁷.

До сих пор существует проблема доступа к необходимым источникам, находящимся по-прежнему на специальном хранении. Весьма фрагментарно представлены воспоминания участников событий и их дневники. Помимо проблемы, связанной с известным недостатком воспоминаний, следует иметь в виду, что сама тема изменения настроений среди защитников и населения Ленинграда, а также оккупированных районов Ленинградской области, является новой, в связи с чем предстоит не только выявление и освоение нового материала, но и соответствующая его интерпретация. Указывая на некоторые из названных трудностей, автор нескольких блестящих книг по советской истории, американский историк Питер Кенец в одной из своих работ, посвященных советской пропаганде в 1917–1929 гг., признался, что исследование настроений широких слоев народа в первое десятилетие советской власти оказалось делом настолько сложным, что ему пришлось изменить тему. Изначально он собирался «изучить меняющееся мировоззрение русского народа в период тяжелых потрясений, показать, насколько люди понимали то, что происходило с ними, что они думали о своих вождях, политических институтах, о тех идеях, с которыми большевики пришли к власти». Кенец пишет:

За исключением, пожалуй, так называемого Гарвардского проекта, посвященного изучению социальной системы советского общества на основании интервью выходцев из СССР в послевоенный период, серьезных исследований на эту тему не проводилось. И все же, на наш взгляд, воссоздание общей картины массовых настроений представляется возможным. В случае изучения настроений в период битвы за Ленинград мы располагаем не только отдельными дневниками, воспоминаниями и письмами тех, кто жил в Ленинграде или защищал его, но и разнообразными обзорами настроений, составленными политическими органами Ленинградского фронта и КБФ, а также спецслужбами противоборствующих сторон. Более того, в процессе работы над книгой нами была предпринята попытка выявить документы в американских и английских архивах о том, что знали руководители союзных держав о положении в Ленинграде в период блокады. Такое любопытство было вполне оправданно, поскольку союзники (особенно англичане) были кровно заинтересованы в точной информации о том, что происходило в СССР в целом и на важнейших театрах военных действий, в частности. Возможность сепаратного мира с Германией в начале сентября 1941 г.¹⁹,[3] судьба Ленинграда и Балтийского флота, как известно, нашла свое отражение в переписке Сталина и Черчилля. Однако, ни в архиве Черчилля в Кэмбридже, ни в Национальном архиве США и Архиве Национальной безопасности в Вашингтоне, в материалах дипломатических ведомств и спецслужб каких-либо интересующих нас сведений о положении в Ленинграде, настроениях, страшном голоде, массовой смертности гражданского населения нам обнаружить не удалось. Активная работа американской разведки в отношении СССР началась несколько позднее²⁰,[4] и в 1945–1946 гг. она уже была в состоянии представлять американскому президенту аналитические обзоры о важнейших внутриполитических событиях и настроениях населения.

Другие источники по интересующей нас проблематике, находящиеся в зарубежных архивах (архивах Гуверовского института, Колумбийского и Гарвардского университетов), представляют собой, в основном, воспоминания эмигрантов, переживших блокаду в Ленинграде или же находившихся в непосредственной близости от него в оккупированных немцами пригородах. Фрагменты дневника Лидии Осиповой приведены в Приложении к заключительной главе книги. Иными словами, ожидать каких-либо сенсаций в расчете на зарубежные архивы не приходится. В связи с этим, очень важными нам представляются материалы германских спецслужб и УНКВД ЛО о положении в Ленинграде, а также разнообразные источники из партийных архивов.

Источники

Какое место занимают материалы советской и германских спецслужб в изучении настроений населения? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо дать краткую характеристику источников по избранной теме. Нами выявлены следующие источники по рассматриваемой теме:

1) Спецсообщения УНКВД, включая материалы военной цензуры (архив УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области).

2) Политинформации о настроениях населения, подготовленные партийными органами предприятий, райкомов и горкома партии (Центральный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга).

3) Приказы военных советов Ленфронта и КБФ, политдонесения и директивы политорганов частей, находившихся в городе, а также материалы военной цензуры (ЦАМО и ЦАВМФ).

4) Спецсообщения немецкой службы безопасности СД о положении в Ленинграде (Национальный Архив США, Центр хранения историко-документальных коллекций — бывший Особый архив, ЦГИА СПб).

5) Спецсообщения военной разведки 18-й армии (Национальный архив США).

6) Дневники жителей блокадного города, письма родственникам и знакомым, а также представителям власти (рукописный отдел Российской национальной библиотеки, фонд воспоминаний ЦГАИПД СПб, фонд А. А. Жданова в РЦХИПД, коллекции архива Гуверовского института, материалы Гарвардского проекта в Бахметьевском архиве Колумбийского университета и 37 томов интервью выходцев из СССР, находящиеся в архиве Гарвардского университета).

7) Опубликованные сборники документов.

Каждый из перечисленных источников имеет свою специфику. Органы УНКВД ЛО, материалы которых о продовольственном положении и настроениях ленинградцев в период блокады, политических настроениях и агентурно-оперативной деятельности мы приводим, выполняли одну из важнейших функций в обороне города. Чем тяжелее становилось положение на фронте вокруг Ленинграда, и чем реальнее была угроза сдачи города, тем большее значение отводилось органам государственной безопасности. Все важнейшие мероприятия по превращению города в крепость, а в случае необходимости — и подготовке к его сдаче — проводились при непосредственном участии УНКВД. Информация УНКВД была чрезвычайно важна для корректировки пропагандистских усилий, для выравнивания дисбаланса между ожиданиями и объективной реальностью. Не случайно, что из центрального аппарата регулярно поступали директивы с просьбой «срочно сообщить отклики интеллигенции, рабочих и колхозников в связи с «докладом тов. Сталина», «сообщением Совинформбюро», «заключением договора» и т. п. Таким образом, знание массовых настроений было важнейшей предпосылкой «мудрой», отвечающей чаяниям народа политики Сталина. Нередко именно с представлениями научной интеллигенции, откликавшейся на те или иные события, вели скрытую полемику органы пропаганды и агитации.

В спецсообщениях УНКВД звучали голоса представителей практически всех слоев общества — домохозяек, рабочих, рядовых инженеров, известных ученых, академиков, деятелей культуры. Наверное, ни один другой источник не может обеспечить такой репрезентативности, как документы НКВД. Спецсообщения органов НКВД были очень детальными, в них приводились десятки примеров высказываний людей самых разных профессий, положения (за исключением партийной и советской номенклатуры), добытых агентурно-оперативным путем.

Спецсообщения НКВД о настроениях населения не дают нам возможности проследить эволюцию настроений какого-либо конкретного лица на протяжении всего периода блокады. Ведомство, призванное обеспечивать государственную безопасность, фиксировало главным образом потенциально или реально опасные настроения, удаляя малейшие ростки оппозиционности режиму. Как правило, период времени между первым проявлением нелояльности и арестом составлял несколько дней, уходивших на допрос свидетелей и получение санкции у прокурора. Однако «горизонтальный срез» морально-политического состояния различных слоев общества представлен в документах НКВД очень детально. Они позволяют воссоздать общее развитие настроений горожан в период битвы за Ленинград, особенно тех, что непосредственно граничили с оппозиционностью. Материалы о «контрреволюционной» деятельности дают возможность обозначить вторую границу спектра политических настроений в период войны (первая граница была задана самим режимом и господствовавшей идеологией). Надо все же отметить, что в период кризиса 1941–1942 гг., когда все, казалось, было плохо, УНКВД приводило примеры и типично просоветских настроений, хотя это, скорее, являлось исключением.

Вероятно, найдется немало скептиков, которые усомнятся в адекватности отражения в документах УНКВД настроений в осажденном городе или сочтут данную публикацию «очернительством», попыткой дегероизировать подвиг ленинградцев. Еще раз отметим, что поведение и, тем более, настроения населения не следует оценивать с позиции сегодняшнего дня и той информации о планах Гитлера в отношении Ленинграда, которая стала известна после войны. Осенью и в первую блокадную зиму даже начальник ГлавПУРККА Мехлис испытывал затруднения с доказательствами «человеконенавистнической сущности» немецкого фашизма и направлял в политорганы Красной Армии директивы предоставить такие материалы²¹.[5] Вполне естественно, что в Ленинграде были люди, искренне верившие в то, что превращение Ленинграда в «открытый» город могло спасти жизни сотен тысяч людей. В конце концов, в свое время не кто иной, как Ленин, настаивал на «похабном» мире с Германией.

Вопрос о том, кто виноват в голоде и трагедии Ленинграда, неоднократно поднимался ленинградцами в период блокады. Примечательно, что часть населения считала власть (центральную и местную) тоже причастной к массовой гибели населения, обвиняла ее в неспособности защитить горожан и даже подозревала во вредительстве (о последнем весьма красноречиво свидетельствовали широко распространенные в феврале 1942 г. слухи об отстранении от должности Попкова и других ленинградских руководителей и даже расстреле председателя Ленгорсовета).

Безусловно, необходимо привлекать самые разнообразные источники для восстановления полной картины эволюции настроений в Ленинграде. Но одно представляется совершенно очевидным — без материалов УНКВД исследователям социальной истории, массовой психологии, а также системы политического контроля обойтись не удастся. По сути, это практически единственный источник, в котором регулярно отражались взгляды, суждения и эмоции практически всех слоев населения (за исключением, пожалуй, партийно-советской номенклатуры, которая до 1944–1945 гг. пользовалась своеобразным «иммунитетом») в связи с важнейшими событиями общественно-политического и социального характера.

В отличие от документов УНКВД ЛО, материалы партийных органов с большой полнотой высвечивают спектр лояльных настроений и, наоборот, куда в меньшей степени отражают негативные настроения. Но уникальность материалов ВКП(б) состоит в том, что, во-первых, главным образом в них мы можем найти информацию об изменении настроений самих членов партии (привлечение к уголовной ответственности даже за контрреволюционную деятельность осуществлялось только после исключения обвиняемого из рядов ВКП(б)). Именно протоколы заседаний райкомов и горкома ВКП(б) являются тем источником, который лучше, чем какой-либо другой, позволяет ответить на вопрос о том, как вели себя рядовые коммунисты в наиболее тяжелые месяцы блокады. Сколько коммунистов поддались панике и спешно стали «терять» партийные билеты?

Как изменялась динамика численного состава партии в годы блокады? Много ли желающих было вступить в партию в условиях блокады и возможной сдачи города (это было однозначное решение, поддерживавшее режим)? И, наконец, только архивы ВКП(б) содержат информацию о настроениях среднего и высшего партийного звена. Подчас это стенограммы выступлений, реплики в ходе обсуждений, пометки на документах, переданных для ознакомления, воспоминания, написанные после окончания войны. Вместе с тем, следует учитывать, что возможности партийных органов по сбору информации были существенно меньше, чем у НКВД.

Еще в довоенный период секретари Ленинградского горкома ВКП(б) были проинформированы о том, что «качество политической информации… находится на крайне низком уровне…, что многие руководители партийных организаций не понимают значения информации, как одного из важнейших участков партийной работы»²². Райкомы и первичные партийные организации не уделяли должного внимания подбору информаторов. Поступавшая в райкомы информация в большинстве случаев была приурочена к кампаниям и состояла, главным образом, «из сухих, малосодержательных сводок о различных собраниях, митингах, которые проводятся в связи с тем или иным событием на предприятиях»²³. Авторы докладной записки в ГК «О состоянии партийной информации в Московском, Фрунзенском, Петроградском и Свердловском РК ВКП(б)» подчеркивали, что «информация райкомов не отражает жизни районов, не выдвигает и не ставит перед городским комитетом ВКП(б) актуальных вопросов, не сигнализирует о недостатках, которые имеются на некоторых фабриках и заводах»²⁴. В наиболее критический период октября — декабря 1941 г. заведующий отделом информации одного из РК сетовал на малочисленность актива информаторов ввиду недооценки информации некоторыми руководителями, а также на неоперативность ее доставки в РК. Это, в свою очередь, приводило к несвоевременному информированию ГК и ВС ²⁵.

Морально-политическая ситуация в частях действующей армии, находившихся в Ленинграде, нашла свое отражение в сводках и донесениях политорганов, в материалах военных трибуналов Ленфронта и Краснознамённого Балтийского флота, в информациях особых отделов о настроениях военнослужащих, в письмах бойцов в редакции газет и руководителям партии и советского государства. Эти материалы характеризуются полнотой, регулярностью, наличием статистических данных о количестве антисоветских проявлений²⁶.

Важным источником для изучения настроений населения в годы блокады являются документы немецких разведывательных служб — службы безопасности СД и военной разведки. Информацию о положении в городе немецкая разведка получала, анализируя советские трофейные документы, данные радиоперехвата, допросы перебежчиков и военнопленных, среди которых были и генералы, а также через свою агентуру. В центре внимания германских спецслужб были изучение общей политической ситуации в городе, настроений населения, вопросы обеспечения горожан продовольствием, информация о руководстве города и об ответственных должностных лицах, а также целый ряд чисто военных вопросов, которые представляли «исключительный интерес» для командования 18-й немецкой армии. Речь шла, прежде всего, о расположении военных и промышленных объектов Ленинграда.

Изучение документов немецких спецслужб о ситуации в блокированном Ленинграде и вокруг него, а также материалы регионального управления наркомата внутренних дел, меют своей целью ввести в научный оборот новый массив документов как в целом о битве за Ленинград, так и, в особенности, о продовольственном положении в городе, настроениях населения, смертности и др.

До сих пор в исторической литературе основное внимание уделялось решениям Гитлера «не брать» Ленинград, «стереть его с лица земли» и т. п., а изменение его взглядов объяснялось, главным образом, психологической неуравновешенностью. Сложный механизм принятия решений в нацистской Германии, роль спецслужб в формировании представлений по различным актуальным проблемам военного планирования у германского военно-политического руководства оставался вне поля зрения исследователей. Применительно к битве за Ленинград, материалы немецких спецслужб о положении в городе и на фронте в литературе представлены фрагментарно²⁷. Немецкие документы, найденные нами в американских и российских архивах, существенно дополняют советские источники по истории блокады. Они позволяют нам судить о степени информированности (и, следовательно, ответственности) немецкого командования о положении в осажденном Ленинграде; показывают общее и особенное в оценках СД и военной разведки о ситуации в Ленинграде; расширяют наше представление о пропагандистской деятельности спецслужб Германии в ходе блокады; способствуют более глубокому изучению настроений защитников и населения Ленинграда.

Документы УНКВД, публикуемые в этой книге, в целом, посвящены продовольственному положению и настроениям населения, а также месту органов госбезопасности в системе политического контроля в годы войны. Для того, чтобы у читателя сложилось представление о настроениях среди защитников и населения Ленинграда, в книге приведены несколько документов о морально-политическом состоянии соединений Ленинградского фронта. Другие факторы, влиявшие на людей (прежде всего — ситуация на фронте, обстрелы и бомбежки, нехватка топлива, прекращение работы предприятий, деятельность союзников, немецкая пропаганда, репрессивная деятельность советского государства и др.), безусловно, также нашли отражение в публикуемых документах, но в несколько меньшей степени.

Документы УНКВД позволяют восстановить реальную ситуацию с наличием продовольствия в городе на всем протяжении блокады, дать представление местной и центральной власти о смертности населения, на основании которого принимались важные политические решения. Важно отметить, что мы вполне солидарны с А. Р. Дзенискевичем, полагающим, что в силу ряда причин у органов внутренних дел была «как бы своя, облегченная, уменьшенная статистика»²⁸, и что приводимые чекистами данные обозначают минимальное количество жертв в период блокады Ленинграда.

Характеристика публикуемых документов

Документы УНКВД приведены в сборнике, с конца августа — начала сентября 1941 г., когда судьба Ленинграда буквально висела на волоске, а трудности с продовольственным положением приводили к росту отрицательных настроений. Нехватка продовольствия, выявленная комиссией ГКО еще накануне блокады, и начавшаяся вражеская осада с еще большей остротой поставили вопрос о необходимости жесткого контроля за расходованием продуктов питания и анализа настроений в связи с ухудшением продовольственного снабжения. Поэтому УНКВД ЛО начало систематический сбор информации по этой проблеме.

Большую часть материалов СД и военной разведки 18-й армии нам удалось выявить в Национальном Архиве США в Мэриленде. Недостающие сводки СД были найдены в бывшем Особом архиве в Москве (ныне — Центр хранения историко-документальных коллекций). Нами были изучены все донесения центрального аппарата СД о положении в СССР и отобраны те, в которых есть упоминания о положении в Ленинграде либо о положении на Ленинградском фронте²⁹.[6] К сожалению, документы местных органов СД, находящиеся в ЦГИА СПб, до сих пор не рассекречены.

Еще раз обратим внимание на то, что в тотальной войне разведка играла огромную роль, предоставляя информацию для принятия решений военно-политического, экономического и пропагандистского характера. В каждом документе немецких спецслужб есть информация об общей ситуации в городе, положении на фронте, снабжении, настроении населения и личного состава Красной Армии, пропаганде, работе промышленных предприятий, деятельности органов власти.

Культура работы по составлению отчетов и донесений у немцев была традиционно высокой. Структура отчетов строго соблюдалась, информация тщательно отбиралась и подавалась без повторов. В документах СД и военной разведки в полной степени нашел свое отражение нацистский подход к войне и целям, достижение которых возможно любыми средствами. В них — расчет и педантичное фиксирование того, как гибнут мирные люди, женщины и дети.

У каждой из немецких спецслужб была своя специфика, задачи и источники информации. В отличие от СД, полагавшейся большей частью на материалы допросов военнопленных, перебежчиков, а также информацию, добытую агентурным путем, военная разведка активно занималась радиоперехватом и получала множество советских трофейных документов (в том числе приказы Ставки ВГК, Военного совета Ленфронта, отдельных армий и дивизий, материалы допросов военнопленных, среди которых были и генералы — Закутный, Егоров, Кирпичников и др.) Не случайно качество информации по ряду вопросов, подготовленной немецкой военной разведкой, было на порядок выше, чем в СД. Однако с наступлением позиционной войны под Ленинградом количество советских трофейных документов заметно сократилось, и военная разведка утратила одно из своих преимуществ.

Материалы немецких спецслужб проливают свет на до сих пор спорную в литературе тему об ответственности (или меньшей ответственности) Вермахта за преступления, совершенные нацистами в годы второй мировой войны. Что знало командование Вермахта о положении населения? Насколько был представлен «расовый» аспект в отчетах спецслужб? Были ли элементы прогноза в сводках СД и военной разведки? К чему эта информация подталкивала Берлин? Почему в материалах собственно о Ленинграде практически нет никакой информации о религиозной жизни в городе, в то время как на оккупированной территории Ленинградской области этой проблеме немецкими спецслужбами уделялось большое внимание?

Сводки немецких спецслужб различаются по количеству и качеству информации, а также по оперативности. Материалы СД дают информацию не только о Ленинграде, но и о борьбе с партизанами, советской разведкой. Они показывают характер и содержание отношений СД и Вермахта. Некоторые документы обобщающего характера о Ленинграде имели своей целью уточнение общей стратегии продолжения войны и более глубокое изучение противника. Кроме того, заключения СД о ситуации в Ленинграде, сделанные в октябре 1942 г., легли в основу обращения Гитлера к высшему командному составу Вермахта относительно «бесчеловечности Советов» с целью оправдания методов ведения войны, которые являлись нарушением норм международного права.

Как явствует из документов германских спецслужб, немцы уделяли огромное внимание военному потенциалу Ленинграда, деятельности ленинградских предприятий и с удивлением для себя обнаруживали все новые и новые данные как о количественных, так и о качественных параметрах вооружений, производимых в городе на Неве. Очевидно, что если бы германское руководство обладало этой информацией раньше, оно, возможно, продолжило бы активные попытки с целью взятия города. Знание о том, что в городе производятся новейшие виды оружия (танки КВ, «катюши», подводные лодки, разнообразные приборы и др.) могло оказать такое же магическое влияние на Гитлера, как и то, что Ленинград был, по его мнению, оплотом большевизма.

Не повторяя содержание подготовленных немецкими спецслужбами материалов о положении в Ленинграде и вокруг него, отметим лишь несколько важных моментов. Во-первых, анализ немецких документов показывает, что между СД и военной разведкой осуществлялся обмен информацией. Нередко военная разведка в своих отчетах использовала данные, полученные органами СД. Вместе с тем нельзя не отметить, что в документах службы безопасности (СД) очевиден сильный идеологический компонент, проявившийся в воинствующем антисемитизме. Так называемому «еврейскому» вопросу неизменно отводилось одно из первых мест в сводках СД. Фиксировались малейшие проявления антисемитизма среди ленинградцев, давались рекомендации органам пропаганды усиливать именно это направление работы, поскольку «наконец-то природный антисемитизм проснулся в русских»³⁰.[7]

Трофейные советские документы, допросы военнопленных и перебежчиков не оставляли сомнений в том, что капитуляции Ленинграда ждать бесполезно. Возможно, что знание о грядущем голоде вместе с рядом других факторов (желание местной власти биться до конца и фактическое превращение города в крепость) остановили немецкое командование, привыкшее брать города, а не осаждать их. В этом смысле совершенно иначе выглядят усилия многих тысяч ленинградцев, которые работали на строительстве оборонительных сооружений. Некоторые ленинградцы летом 1941 г. полагали, что эта деятельность в военном отношении была лишена всякого смысла. Документы немецких спецслужб свидетельствуют об обратном. В каждой сводке немецкой военной разведки упоминалось о том, что доступ в город был затруднен в связи с наличием противотанковых рвов, а важнейшие объекты заминированы.

В конце октября немцы были уверены в том, что вот-вот все запасы продовольствия иссякнут и наступит катастрофа. Многие «открытия» были сделаны с опозданием. Ясного указания военно-политическому руководству о том, что необходимо предпринять на ленинградском направлении (кроме бомбежек выявленных объектов) на уровне оперативном (не говоря о стратегическом) ни СД, ни военной разведкой не делалось. В этом смысле роль спецслужб в механизме принятия решений на уровне группы армий сводилась, по-видимому, лишь к информированию.

Отметим также ряд серьезных просчетов немецкой разведки. К ним следует отнести неверную оценку численности населения в блокированном городе (она была существенно завышена), а также недооценку возможностей промышленности Ленинграда обеспечивать части действующей армии оружием и боеприпасами. Итак, готовность продолжать сопротивление, превращение города в крепость (строительство укреплений, минирование объектов, военная подготовка, создание специальных отрядов), а также активная пропагандистская работа партии и постоянный контроль над населением заставили немцев задуматься о целесообразности наступления, тем более что продовольственный кризис в городе для них был уже очевиден. Речь шла о том, что город может продержаться приблизительно еще один месяц, т. е. до конца октября. Судьба распорядилась так, что таланты немецкого фельдмаршала Риттера фон Лееба в ходе Второй мировой войны использовались не по назначению. Он был признанным экспертом по организации обороны. Его работа «Оборона» была издана в 1938 г. германским военным ведомством и позднее переведена на английский язык. Некоторые из его ранних трудов изучались советскими военными экспертами и использовались при подготовке Полевого устава 1940 г. Однако именно ему было поручено взять Ленинград и осуществить успешно наступательную кампанию в северной части СССР. Нечеткость плана всей операции на северо-западе, недостаточность ресурсов возглавляемой им группы армий «Север» и, что существенно, отсутствие у Лееба опыта командования крупными танковыми соединениями и понимание сложностей, с которым может столкнуться его группа армий при штурме Ленинграда, наряду с изменением планов Гитлера в отношении северной столицы СССР — все это предопределили выбор иных средств борьбы за Ленинград³¹. Важна также характеристика настроений населения, которую давали немецкие спецслужбы. Можно ли на него рассчитывать в случае штурма? Возможно ли самопроизвольное восстание в городе? В чем проявляется недовольство? Были ли завербованные немцами ракетчики или же это была «местная инициатива»? Во втором случае — это проявление некоей самостоятельности некоторых горожан. Важно отметить, что немцы не призывали в своих листовках к подобного рода действиям. Для них информация о ракетчиках была сюрпризом. Что же касается оценки настроений ленинградцев осенью — зимой 1941/42 г., то в плане характера изменений настроений они, в целом, совпадали с информацией органов НКВД. СД и военная разведка вынуждены были констатировать, что советским органам власти и управления на протяжении всей блокады удавалось контролировать ситуацию в городе.

Немцы отмечали, что возможностей для сколько-нибудь значимого самопроизвольного выступления населения практически не было. Указывалось также на недостатки в работе органов немецкой пропаганды, которая далеко не полностью использовала имевшиеся возможности. Вспомним также, что военная разведка 18-й армии отметила в одном из своих отчетов факт, который неоднократно опровергался в отечественной литературе. Речь шла о том, что с целью дестабилизации системы распределения продовольствия с немецких самолетов было сброшено большое количество фальшивых продовольственных карточек.

Говоря о мемуарах ленинградцев военной поры, следует отметить, что немногие жители блокадного города (практически исключительно представители интеллигенции) вели дневники. Наиболее полно в них отражены первые военные месяцы и период с середины 1942 г. до конца войны. Примечательно, что ленинградцы старались избегать обсуждения в своих дневниках каких-либо внутриполитических тем. Дневники дают представление об общей повседневной картине жизни. В них много деталей быта, описаний ощущений, страхов. Материал по политическим вопросам весьма скуден. Да и цели написания дневников преследовались разные. О. В. Синакевич в конце ноября 1941 г. сделала следующую запись о значении ведения дневника:

Общим для всех выявленных нами дневников была жесткая самоцензура их авторов (А. Болдырев, А. Остроумова-Лебедева и др.), нежелание высказывать свои суждения о политических вопросах. Образцом описания «физиологических настроений» был дневник известного ученого востоковеда А. Болдырева³³. В нем, как и в подавляющем большинстве других дошедших до нас рукописей, почти нет политических оценок событий. Его цель — «зафиксировать лишь самые простые, повседневные факты нашего осадного быта — дома и в Эрмитаже», да и они отражались «…лишь в десятой части того, что видел и слышал»³⁴.

А. Остроумова-Лебедева, например, в январские дни 1942 г. многократно отмечала, что она не будет рассказывать о тех преступлениях и ужасах, которые происходили в городе на почве голодания³⁵. Тем не менее, сам факт этой внутренней цензуры говорит о многом. Однако избежать упоминания о страшных последствиях, связанных с голодом (о каннибализме, краже детей и др.) А. Болдыреву, А. Остроумовой-Лебедевой и многим другим не удалось.

В дневниках отразилось усложнение отношений между ленинградцами, разрыв внутренних связей, замена коммунитарности боязнью ближних, вытеснение милосердия и сострадания желанием мести и т. п. Дневники свидетельствуют о том, с какого времени тема смерти стала главной. С начала войны и до 1944 г. большое внимание у представителей старшего поколения проявлялось к информации СМИ о союзниках в борьбе с Германией. В дневниках есть упоминания и даже вырезки практически статей, посвященных выступлениям лидеров союзных держав. Если в первые два года войны в дневниках записи о лидерах союзников носили восторженный характер, то уже в 1944 г. отношение к союзникам изменилось. А. Остроумова-Лебедева, например, писала о том, что Рузвельт «копирует» советский опыт, что русский народ выполняет в войне мессианскую функцию, что «не нам нужны перемены, а им» (Франции, Англии и Соединенным Штатам).

Дневники свидетельствуют о сложной эволюции религиозных чувств ленинградцев, которая к концу войны у одних выразилась в разочаровании в христианстве, а у других — в обретении новой веры — веры в Бога. Дневниковые записи позволяют также выявить то, что присутствовало на «бытовом» уровне и не находило отражения в донесениях партийных органов и УНКВД. Например, бытовой и «внутренний» антисемитизм, как это явствует из дневников ленинградцев, был достаточно высок в первые военные месяцы. При этом интересно отметить, что если документы СД также свидетельствовали о росте антисемитских настроений в 1941–1942 гг., то в материалах УНКВД упоминания об этом встречаются куда реже. В условиях отсутствия успехов на фронте, непатриотичного поведения отдельных представителей лиц еврейской национальности, слабости советской пропаганды на фоне массированного пропагандистского воздействия нацистов на поверхность вышла «русская стихийность» — антисемитизм. Однако антисемитизм не смог развиться в мощное движение, так и оставшись, преимущественно, на бытовом уровне. Более того, эвакуация большей части еврейского населения сама собой сняла остроту этой проблемы. Вместе с тем, в отличие от сводок НКВД, в которых фиксировались антисоветские проявления (подчас спонтанно рефлексивного характера на то или иное событие), в дневники попадали более взвешенные суждения, лишенные, как правило, первой эмоциональной волны. При этом поводы для выражения того или иного мнения были одни и те же.

Особый интерес представляют дневники, в которых отражены взгляды тех, кто оставался в Ленинграде в течение всей войны. Такие дневники могут играть роль своего рода «стержня» книги, обеспечивая ей некую цельность. К сожалению, дневников подобного рода в распоряжении историков немного. Из выявленных нами дневников особое место занимают записи уже упоминавшейся А. Остроумовой-Лебедевой. Конечно, на основании взглядов пусть даже такой значительной представительницы русской интеллигенции, коей была А. Остроумова-Лебедева, нельзя делать широких обобщений об умонастроениях интеллигенции и тем более всех ленинградцев, особенно по такому традиционно болезненному в российской истории вопросу, как антисемитизм. Дневник А. Остроумовой-Лебедевой, находящийся на хранении в Российской национальной библиотеке, изобилует весьма резкими и несправедливыми суждениями в адрес еврейского населения в целом. Исключительная роль представителей Еврейского антифашистского комитета по мобилизации общественного мнения на Западе для помощи СССР, а также деятельность выдающегося советского дипломата М. Литвинова в США, была общеизвестна. Односторонность суждений Остроумовой тем более удивляет, что имена известных в Ленинграде руководителей местных предприятий и научных учреждений, а также писателей и ученых, оставшихся в блокадном городе, несомненно, были также у всех на слуху. Мы, тем не менее, используем записи Остроумовой-Лебедевой как ценный источник в связи с тем, что они отражают наличие проблемы антисемитизма на бытовом уровне, особенно остро звучавшей в военные месяцы 1941 г. и вновь ставшей весьма актуальной в период борьбы с «космополитизмом».

Письма ближе по объективности настроений к дневнику. Однако в условиях войны, когда все знали о существовании цензуры, вряд ли можно рассчитывать на наличие в них критических замечаний по отношению к власти. Самоцензура авторов писем была на порядок выше, чем тех же лиц при ведении ими дневников. Тем не менее, наличие статистических данных о количестве так назывемых «отрицательных настроений» позволяют судить о нарастании внутреннего кризиса в блокированном Ленинграде осенью — зимой 1941–1942 гг., когда по материалам военной цензуры в наиболее тяжелый период января — февраля 1942 г. 20 % корреспондентов высказывали негативные, по мнению власти, настроения. Несмотря на цензуру, ленинградцы давали оценку текущей ситуации и власти, неспособной их защитить и накормить. Эти цифры показывают не только динамику изменений настроений, но и опасную тенденцию к революционизированию населения, когда экономические требования все больше уступали место политическим, поиску модели оптимальной власти. Вероятно, статистические данные НКВД не отражают истинной картины с количеством недовольных — их в городе было гораздо больше, чем 20 % (очевидно, что далеко не все писали письма и свое недовольство проявляли в других формах — в частности, совершая противоправные действия). Материалы немецких спецслужб также указывали на то, что в городе большинство населения выступало за прекращение сопротивления, но, несмотря на большое количество недовольных в городе, власти удалось на протяжении всей битвы за Ленинград удерживать ситуацию под контролем.

Воспоминания (фонд 4000 в ЦГАИПД СПб и отдел рукописей РНБ) жителей блокадного Ленинграда, написанные после войны, также представляют большой интерес. Они необходимы для проверки информации, получаемой из других источников. При этом следует учитывать время, а также то, когда и кем написаны воспоминания, поскольку при всем стремлении их авторов к объективности, они не могли не стремиться соответствовать господствовавшим в тот период ценностям. Воспоминания носили подчас коньюнктурный характер.

До недавнего времени зарубежные историки, занимающиеся историей блокады, опирались в основном на немецкие трофейные документы, находящиеся в Национальном архиве США в Мэриленде. Однако ресурс этого комплекса материалов исчерпан далеко не полностью. Лишь Л. Гуре использовал в своей книге широкий перечень разнообразных немецких архивных материалов — сводки центрального аппарата СД о положении в Ленинграде, советские трофейные документы,[8] материалы допросов советских перебежчиков и военнопленных, воспоминания немецких офицеров и солдат, находившихся в непосредственной близости к осажденному городу. Вместе с тем, документы такого специфического ведомства, как СД, требуют всестороннего анализа и тщательной проверки, сопоставления с другими источниками, прежде всего советскими. Только привлечение архивных материалов спецслужб обеих сторон по интересующему нас вопросу, а также разнообразных документов из военных и партийных архивов позволяет воссоздать более или менее объективную картину истории блокады.

Методология исследования: война и настроения

Выявление источников является необходимым, но недостаточным условием решения поставленной научной задачи. Другой важнейшей предпосылкой является выбор соответствующих методов проведения исследования. В связи с этим представляются важными следующие моменты. Мы исходим из того, что войны традиционно оказывали большое влияние на общество в целом и приводили подчас к серьезным социально-политическим последствиям, создавали предпосылки для глубоких сдвигов в сознании людей. В нашем случае речь идет о влиянии тотальной войны на авторитарное общество, о воздействии самого мощного внешнего фактора — войны — на настроения и поведение всего населения Ленинграда. При этом сам масштаб события позволяет рассматривать эволюцию настроений горожан и защитников города как срез всего общества, находившегося в условиях войны.

Принимая во внимание характер войны с нацистской Германией и тяжесть страданий, выпавших на долю ленинградцев и защитников города, естественным было бы сделать предположение о роли войны как мощнейшего фактора революционизирования масс. В связи с этим описание нарастания протеста в условиях кризиса представляет особый научный интерес. Каковы были формы проявления протеста, его характер и масштабы, динамика изменения негативных настроений, их носители и т. д.? Можно ли выделить особенности негативных настроений у мужской и женской части общества (терпимость, меньший радикализм, неполитический характер протеста, «экономизм»)?

С исследовательской точки зрения очевидно непродуктивным было бы следование сложившемуся в отечественной историографии стереотипу относительно «морально-политического единства» советского общества накануне войны с Германией, явившегося важнейшим фактором победы. Ни в коей мере не ставя под сомнение патриотизм подавляющего большинства населения, отметим все же, что общность интересов советских людей (в том числе и ленинградцев) не была некоей данностью, действовавшей как стихийная сила, а складывалась и до, и в ходе войны под воздействием множества факторов.

Мы исходим из диалектической взаимосвязи бытия и сознания и того, что бытие советских людей в предвоенные годы было связано, в том числе, с принуждением и социально-экономическим неблагополучием (репрессии, антирабочее законодательство), которые усилились в ходе войны в результате голода и потерь родных и близких. История битвы за Ленинград и документы УНКВД свидетельствуют о том, что «революционизирование» населения Ленинграда в период блокады трижды начиналось почти «с чистого листа». В первый раз это произошло сразу после начала войны, когда обнаружился общий патриотический подъем и готовность защищать родину (в отношении этого периода имеются статистические материалы политорганов, военных трибуналов), во второй — перед началом блокады, когда почти весь «контрреволюционный» и потенциально «опасный элемент» был вывезен за пределы города, и в третий раз — после завершения эвакуации летом 1942 г., когда все, кто хотел покинуть город, могли это сделать и в городе практически не осталось лиц, не веривших в возможность выстоять еще одну блокадную зиму и победить.

Метод историзма предполагает рассмотрение изучаемого явления в развитии, в динамике и, следовательно, делает необходимым обращение к тому, что представлял собой habitus[9] ленинградцев накануне войны. Исследуя публикуемые материалы, мы должны принимать во внимание как специфику тех ведомств, в стенах которых они создавались, так и сознавать известные ограничения метода контент-анализа, который лучше иных подходит для работы с такими источниками, как спецсообщения УНКВД и политдонесения партийно-политических органов. Каким образом нам следует использовать эти источники? Гидденс и Витгенштейн отмечали, что языку принадлежит фундаментальная роль в объяснении социальной жизни, что использование языка (а материалы спецсообщений УНКВД состоят из краткого аналитического введения и многочисленных примеров высказываний и выдержек из писем) — это уже использование концепций. То, что авторы приводимых в материалах органов государственной безопасности высказываний думали о войне, блокаде, немцах, союзниках, голоде, местной и центральной власти, текущем моменте, зависело от их концептуального аппарата, имеющегося для восприятия окружающей действительности. Люди не могли описать мир вне их восприятия, а только с помощью слов, которые были в их лексиконе. Формула — «пределы моего языка — это пределы моего мира»³⁷ — одна из основ нашей работы.

Оценивая настроения населения, особенно случаи, когда речь идет о перерастании недовольства в какие-либо асоциальные или антигосударственные действия, необходимо использовать уже отработанную методологию выявления стадий «революционизирования» масс³⁸. В целом также представляется важным проводить данное исследование в контексте общей дискуссии о сущности сталинизма, ведущейся между сторонниками модели тоталитаризма и представителями школы «Анналов», и использовать сравнительно-исторический метод для выявления общего и особенного в развитии нацистской Германии и СССР в 30–40-е годы.

Современная западная историография о периоде сталинизма

Двумя основными направлениями современных исследований советской истории являются концепция тоталитаризма и школа, представленная ее критиками, именуемыми по традиции «ревизионистами» (представители школы Анналов):

К противникам теории тоталитаризма относится молодое поколение американских социальных историков, находящихся под влиянием возникшей полвека назад французской школы Анналов, последователи Блока и Броделя. В области исследования СССР американские и британские социальные историки серьезно заявили о себе в начале 1970-х гг.⁴⁰

Сегодня у теории тоталитаризма осталось мало защитников. Тем не менее, работа Ханны Арендт «Происхождение тоталитаризма»⁴¹ до сих пор сохраняет статус классической. По-прежнему часто цитируется книга Карла Фридриха и Збигнева Бжезинского «Тоталитарная диктатура и автократия»⁴². И если популярность теории тоталитаризма пошла на убыль, то сама концепция получила новую жизнь. Многие в бывшем Советском Союзе считают, что слово «тоталитаризм» наилучшим образом описывает их исторический опыт. Многие западные ученые, в свою очередь, до сих пор считают концепцию тоталитаризма весьма ценной⁴³. Если определение конкретного общества как тоталитарной системы считается слишком абстрактным, то понятие «тоталитарный», будучи своего рода «ключом», дает нам информацию о целях и практике различных правительств. Один из наиболее авторитетных сторонников концепции тоталитаризма писал:

Вебер очень четко определил метод моделирования:

Таким образом, идеальный тип есть «утопия», оставляющая исследователю-эмпирику «задачу определения в каждом конкретном случае степени, в которой эта идеальная конструкция приближается или удаляется от реальности».

Изначально изучение сталинизма развивалось в рамках модели тоталитаризма. Этот подход характеризовался вниманием прежде всего к проблеме контроля государства и его расширения на новые сферы жизни общества. Первым документальным исследованием о сталинизме была книга М. Фэйнсода⁴⁵, который положил в ее основу материалы Смоленского партийного архива. Применительно к проблемам изучения собственно советского общества в условиях отсутствия «независимых институтов» или «самостоятельных политических сил» было неясно, что же изучать, и было ли вообще общество как таковое⁴⁶. Когда же речь заходила об изучении массовых настроений, то возникал естественный скептицизм в отношении официальных советских источников по этой теме.

Напротив, материалы, полученные после войны в ходе опросов эмигрантов и перемещенных лиц, дали много новой информации относительно истинных мыслей и чувств населения СССР. Однако и Фэйнсод, и те, кто участвовал в Гарвардском проекте⁴⁷, должны были считаться с двумя важными обстоятельствами: во-первых, советский народ пошел на огромные жертвы в ходе войны с нацистской Германией, проявил чудеса героизма, во-вторых, свидетельств организованного выступления против сталинского режима было сравнительно мало, чтобы можно было говорить о нелегитимности режима. Объясняя это явление, сторонники тоталитарной модели обращали внимание на репрессивный характер советского государства, не уделяя, однако, должного внимания тому, что после смерти Сталина период стабильности в обществе сохранился.

Эта точка зрения на природу сталинизма вскоре попала под огонь критики со стороны «ревизионистов» во главе с Ш. Фитцпатрик. Используя более широкий круг источников по советской истории, а также опираясь на методы, используемые при изучении социальной истории, ревизионисты исходили из того, что только принуждение и насилие не могут объяснить феномена сталинизма, и попытались показать, что ценности и идеалы сталинизма разделяли многие, если не большинство. Особое внимание Фитцпатрик обращала на значительную по своей численности прослойку образованных и достаточно мобильных управленцев и инженеров, которые поддерживали режим постольку, поскольку они ощущали себя продуктом этого режима. Именно поддержка со стороны этой новой элиты, восхождение которой Фитцпатрик относила к началу культурной революции, обеспечивала впоследствии (начиная со сталинской революции сверху) способность режима к проведению мобилизации с целью поддержания стабильности. Для этой новой элиты (или так называемого среднего класса) были характерны пуританизм в личной жизни, готовность допустить расширение контроля со стороны государства, и, конечно же, лояльность к режиму. Одной из особенностей новой элиты было то, что подавляющее ее большинство получило техническое образование, давшее возможность для роста внутри развивающегося индустриального общества. Эти идеи Фитцпатрик и ее коллег ставили под сомнение утверждения Троцкого относительно того, что «социальной базой» сталинизма была, прежде всего, бюрократия⁴⁸.

Параллельно ревизионистскому направлению в исследовании сталинизма, основанному, как и у Фитцпатрик, на идеях Троцкого, шло изучение истории формирования и сущности советской бюрократии. В ряде публикаций М. Левина содержится обоснованное утверждение относительно того, что «дегенерация» большевистской партии в бюрократическую административную структуру произошла в результате поспешной попытки преодоления промышленной отсталости страны посредством насильственной коллективизации. Чем быстрее большевики хотели уйти от «идиотизма» деревенской жизни, тем в большей степени проявлялся хаос, преодоление которого вызывало необходимость применения насилия. Отсталость деревенской социальной структуры была во многом перенесена в город, где, в конце концов, восторжествовала та же «отсталая» авторитарная политическая система.

По мнению С. Коткина, слабостью работ М. Левина⁴⁹ было то, что, развивая «социальные основы» формирования политического режима при Сталине и показывая, как происходило «окрестьянивание» городов, он недооценивал степень проникновения государства во все сферы жизни общества. Главный вывод, к которому пришел Левин, определяется следующим образом: «Чем быстрее и радикальнее осуществляются перемены, тем дальше назад отбрасывается общество»⁵⁰. Общим в подходах сторонников Фитцпатрик и Левина было внимание к социальной истории в рамках тоталитарной парадигмы. Они сходились во мнении, что государство испытывало на себе влияние социальных сил, тем самым значительно расширяя поле для дальнейших исследований истории советского общества. В дальнейшем Г. Суни показал, что Сталину удалось в довоенное время создать советский средний класс с собственными представлениями и ценностями. Стахановцы, начальники цехов, директора заводов, а также их жены составляли социальную опору режима. В связи с этим Суни сделал вывод о том, что Сталин сам создал сталинизм, его личное участие в формировании этого феномена было исключительным. Таким образом, Суни отстаивает «интенциональный» подход к объяснению сталинизма в противовес структуралистскому (или «функциональному»). В этом контексте ведутся дебаты и по поводу роли Гитлера в нацистской Германии⁵¹. Однако, отправной точкой является наличие общего по существу в двух или более обществах, которые анализируются как часть некоего целого.

Помимо вопросов собственно методологического характера относительно сущности сталинизма, выделим также те, которые важны для понимания проводимого нами исследования. Одна из таких тем относится к выяснению сущности власти накануне войны и той роли, которую играли в ней органы НКВД. Фэйнсод в своей работе отмечал, что различные формы контроля, а не легитимное политическое представительство были сутью сталинизма. Однако монополия режима на власть сопровождалась его неэффективностью⁵². Коткин подверг критике характеристику режима, данную Фэйнсодом, по следующим причинам: во-первых, у Фэйнсода отсутствует объяснение дублирования партийных и государственных структур управления. Во-вторых, анализ «большого террора» 1937–1938 гг. подменен описанием событий того времени, наконец, он не ответил на вопрос о сущности политической системы при Сталине.

Определенные противоречия имеются в работах другого известного советолога Т. Ригби. Его характеристика СССР как «моноорганизованного общества» завершается выводом о том, что «почти вся социальная деятельность осуществлялась кланом чиновников, находившимся под единым руководством», что советское общество на практике было «единой, огромной и внутренне сложной организацией», объединенной властью коммунистической партии⁵³. Однако сам Ригби позднее отмечал, что параллельно существовали два центра власти — партия и правительство, хотя первая сохраняла свое доминирование. Почему же диктатура партии не дошла до своего логического завершения — уничтожения правительства — остается неясным. Именно проблема объяснения феномена дублирования государственных и партийных структур в наибольшей степени требует, по мнению Коткина, специального изучения⁵⁴.

Еще одной проблемой остается объяснение террора. В историографии по-прежнему доминирует точка зрения Р. Конквеста⁵⁵, согласно которой, террор, хотя и коренился в природе партии, созданной Лениным, являл собой последовательное и методичное уничтожение диктатором элиты страны. Таким образом, Конквест свел террор к проблеме объяснения мотивов Сталина (жажда власти, паранойя и т. п.). Другие же проблемы (язык обвинения и защиты, проблемы управления режима, включая изменение настроений населения, влияние террора на развитие институтов, международный контекст процессов и др.) остались без внимания, и сам террор, таким образом, показан как результат, а не процесс.

А. Гетти, также опираясь на Смоленский архив, обращает внимание на хаос, неэффективность сталинизма, но идет дальше Фэйнсода, утверждая, что террор был ничем иным, как проявлением серии «конфликтов» на основе «естественной» борьбы центра и периферии⁵⁶. Гетти отчасти преодолел статизм версии Конквеста, но, по мнению Коткина, его интерпретация страдает отсутствием логики и достаточных и убедительных источников, поскольку к своим выводам он пришел на основе анализа документов партийных архивов, в то время как архивы НКВД остаются для него (да и для других зарубежных исследователей) недоступными.

Г. Риттерспорн объясняет террор тем, что партия оказалась не в состоянии обеспечить руководство всеми сферами жизни и в попытке выйти из кризиса прибегла к террору — т. е. гражданской войне внутри аппарата. Он подчеркивает, что террор во многом носил хаотичный характер, что у него не было единого и четкого плана⁵⁷.

С. Коткин предлагает на время («пока не будут доступны архивы НКВД») отложить спор о причинах террора и обратить внимание на то, как международная обстановка влияла на современников, как развивались институциональные взаимоотношения партии и НКВД, обращая особое внимание на их политический язык (терминологию). Во введении к своей книге Коткин определил другие задачи своего исследования следующим образом: «Показать, как народ жил и как воспринимал свою жизнь». Поэтому, по его мнению, «необходимо дать возможность народу, наконец, говорить»⁵⁸.

Проблема протеста у С. Коткина исследуется по-новому, а именно и как пассивное поведение. Коткин использует методологии М. Фуко, который считал сопротивление важнейшим элементом формирования субъективности, но никогда не занимался соответствующими эмпирическими исследованиями. Коткин же во главу угла поставил именно эмпирическое исследование сопротивления населения сталинскому режиму, распространяя его, в том числе, и на повседневную жизнь советских людей.

Фуко показал, что изучение власти на микроуровне вовсе не означает игнорирование государства. В то же время он демонстрировал, что власть не находится в центральном аппарате. Это верно даже тогда, когда кажется, что не существует разделения «государства» и «общества», как это было в СССР, где все было частью государства⁵⁹. В СССР при Сталине в не меньшей степени, чем в новое время во Франции, государство осознавало, что власть основывается на поведении народа⁶⁰. Действительно, сталинизм не был просто политической системой. Это была система ценностей, определенная социальная идентичность, способ жизни. Объясняя природу власти Сталина, упоминавшийся уже нами Г. Суни отказался от объяснения ее лишь через проведение террора и пропаганды, доказывая, что сам по себе террор опирался на широкую поддержку народа. Суни обратил внимание на стремление Сталина к централизации власти, монополизации принятия решений. Это привело, однако, к необходимости передачи власти на местах «маленьким сталиным», зависимым от него не только в связи с их карьерными устремлениями, но и даже в смысле физического существования.

Нет необходимости полностью приводить аргументы сторон в дискуссии о сталинизме, кроме вопросов, относящихся к проблеме изучения собственно настроений. Подытоживая сказанное, отметим, что сторонники «тоталитарной» модели практически не уделяют внимания обществу как таковому, которое они рассматривают как нечто единое, находившееся под полным контролем Советского государства. Они подчеркивают использование им пропаганды и принуждения, подразумевая, что «массы» были настроены конформистски под влиянием «промывки мозгов» или ненавидели режим молча, боясь репрессий. Напротив, «ревизионисты» представляют общество в качестве активной и автономной силы, отнюдь не подчиненной абсолютно государству. В споре со сторонниками «тоталитарной» модели некоторые «ревизионисты» пытаются показать наличие социальной базы для поддержки Сталина среди различных социальных групп — выдвиженцев, членов комсомола, стахановцев и др. Эту точку зрения поддерживает Р. Суни, который считает, что Сталину удалось создать себе опору в лице «среднего класса» и тем самым обеспечить стабильность режима⁶¹. Эту же точку зрения разделяют и несколько авторитетных российских историков, полагающих, что именно в довоенное время возникли десятки тысяч вакансий, которые заполнились новыми людьми. «Долго не засиживаясь на одном месте, они быстро прыгали с одной ступеньки номенклатурной лестницы на другую… Не все сумели пробежать эту дистанцию, многие оступались и падали. Ну а те, кому удалось остаться невредимым, затем всю жизнь вспоминали о том лихолетии как о самом светлом периоде своей жизни и славили того, кто расчищал им дорогу на Олимп. Именно с этой новой элитой вождь, партия, государство вошли в новое десятилетие, прошли войну 1941–1945 годов»⁶². Как вели себя эта элита и новый «средний класс» в условиях блокады?

Наше мнение относительно споров по поводу концепции тоталитаризма заключается не в выборе одной из позиций, а в попытке использования рациональных составляющих как теории тоталитаризма, так и концепции Бурдье и его последователей. Мы используем теорию тоталитаризма как веберовский идеальный тип, но одновременно исходим из того, что в период войны общество как социальный организм претерпевало существенные изменения, что социальная и политическая активность населения СССР (в том числе и направленная против существующего режима) имела место. Теория тоталитаризма, лишенная своего идеологического подтекста, по-прежнему объективно способствует лучшему пониманию сути того политического режима, который сложился в СССР⁶³.

Habitus ленинградцев накануне войны

На настроения населения в период ленинградской эпопеи влияло множество факторов — военный, социально-экономический, политический (пропаганда сторон), психологический. С чем пришли ленинградцы к тяжелейшему испытанию, коим явилась для них блокада? Каков был их habitus («воплощенная история, ставшая второй натурой и, таким образом, забытая как история» (Бурдье)? Дюркгейм отмечал, что «в каждом из нас в различной степени есть тот, кем мы были вчера и, на самом деле, … верно даже то, что наша прошлая личность преобладает, т. к. настоящее всегда менее значимо по сравнению с длительным периодом прошлого, благодаря которому мы такие, какие мы теперь». С другой стороны, исторический феномен никогда не может быть объяснен вне его времени. «Люди больше походят на свое время, чем на своих отцов»⁶⁴.

Говоря о психологических особенностях людей, живущих в авторитарном обществе, во-первых, необходимо учитывать предрасположенность (традиция монархизма) и желание «убежать от свободы» к тому, чтобы подчиниться «революции сверху». Февраль и Октябрь проходили под знаком поиска реальной свободы (не только свободы «от», но и свободы «для»), свободы в позитивном смысле слова — крестьяне хотели стать собственниками земли, рабочие хотели принимать участие в управлении через советы и т. п. Однако, эта свобода «для» не была закреплена ни институционально, ни продолжительностью своего существования во времени, хотя НЭП был наиболее радостным (за исключением рабочих) периодом в послеоктябрьской истории. 1929 г. знаменовал собой начало революции «сверху», начало культурной революции в плане закрепления «авторитарного типа». Первая мировая война и Гражданская война во многом подготовили этот переход, приучив народ к насилию. Можно сказать, что к началу Второй мировой войны этот «тип» окончательно сформировался. Анализируя проблемы развития общественного сознания в годы войны, нужно учитывать, что habitus — «авторитарный тип» у значительной части населения уже существовал⁶⁵.[11]

Принцип историзма предопределяет необходимость выделить основные характеристики политических настроений советских людей в довоенный период. По этому вопросу в историографии также нет единства. Последние исследования западных специалистов привели к взаимоисключающим результатам. Так, Р. Серстон утверждает, что к началу войны подавляющее большинство советских людей поддерживало режим, имело возможности влиять на своих руководителей на заводах, хотя рабочие как класс были весьма слабы. С. Дэвис, напротив, считает, что ужесточение рабочего законодательства в 1938–1940 гг. привело к серьезным политическим конфликтам. Р. Серстон пишет:

По мнению Серстона, «до сих пор мы попросту мало знаем о таких сферах советской жизни периода «зрелого сталинизма», как возможности рабочих критиковать местные условия (жизни), отношение народа к режиму и террору, настроения солдат в начальный период войны с Германией…»⁶⁶. При этом Серстон не задается вопросом о том, каковы были представления советских людей о предстоящей войне, а то, что она не за горами, было ясно всем. Итогом исследования Серстона является утверждение, что без лояльности народа к власти «трудно объяснить готовность народа добровольно вступать в армию в 1941 г., уровень советской военной экономики, достигнутый в экстремальных условиях, саму победу в целом»⁶⁷.

Той же проблеме посвящена книга С. Дэвис. Ее цель — «освободить» содержащиеся доселе в закрытых архивах секретные документы о настроениях советских людей в 1934–1941 гг⁶⁸. С. Дэвис не согласна с теми, кто пришел к выводу о лояльности большинства рабочих режиму⁶⁹ и отмечает, что «недавние исследования, посвященные рабочим и крестьянам, показывают, что они на самом деле ощущали на себе давление государства и боролись с ним, используя различные способы пассивного сопротивления»⁷⁰. С. Дэвис пишет:

С. Коткин в одной из наиболее популярных ныне на Западе книг о советской истории отказался от дихотомии «тоталитаризм — ревизионизм», «поддержка режима — оппозиция режиму», и уделил особое внимание «тактическому использованию языка обычных людей». Как уже отмечалось, по мнению Коткина, «для подавляющего большинства тех, кто пережил сталинизм и для большинства его противников, он …, тем не менее, оставался прогресивной перпективой»⁷², более того, в то время «мало кто мог представить альтернативу» режиму⁷³. Эту точку зрения разделяет П. Кенец. В частности, он утверждает, что «режим преуспел в предотвращении формирования и проявления альтернативных точек зрения. Советский народ, в конце концов, не столько разделял большевистское мировоззрение, сколько принял его на веру. Не осталось никого, кто бы указывал на противоречия и даже бессмысленность лозунгов режима»⁷⁴.

Дэвис ставит под сомнение верность высказанных Коткиным и Кенецем тезисов, ссылаясь на «новые источники». Информация о слухах, личные письма, листовки, надписи — все это дает основания говорить о наличии «значительного количества» оппозиционных настроений, включая национализм, антисемитизм и популизм⁷⁵. Главная задача Дэвис — показать «альтернативные» настроения в советском обществе в 1934–1941 гг.[12] Дэвис, по-видимому, права, отмечая, что достаточно трудно говорить о гипотетической «политической культуре русского народа». Зачастую ценности, выраженные советскими людьми, противоречили друг другу, не подходили к традиционным социалистическим, анархистским, консервативным, либеральным и др. системам. Однако часто отмечались враждебность и антипатия к государству и официозу в целом. Вместе с тем, были широко распространены мнения, что государство должно заботиться о народе. Патерналистский стиль поведения руководства страны ценился очень высоко.

Другими характерными чертами были материализм и эгалитаризм, «социализм с его классовым подходом, а также социальный консерватизм. Отношение к политике и праву было различным: многие были безразличны к ним, хотя некоторые относились к ним серьезно. В целом же, настроения населения были гетерогенными, зависели от сущности проводимой в данный момент политики, а также конкретных проблем»⁷⁷. Это относилось как ко внутренней, так и внешней политике советского государства. Если большинство населения по разным причинам поддерживало сталинский внешнеполитический курс (одни полностью находились в плену официальной пропаганды относительно «освободительной» и «благородной» миссии Красной Армии по оказанию братской помощи украинцам и белорусам в Польше и верили в необходимость смены внешнеполитической команды Литвинова⁷⁸, другие принимали на веру заявления советской пропаганды о вероломстве «белофиннов» и необходимости оказания помощи в создании народного правительства в Финляндии, третьи были уверены в праве сильных мира сего распоряжаться судьбами «картофельных республик» и т. д.), то все же были и те, кто с этим курсом не соглашались, высказывая сомнения в прочности альянса с Германией, а также обоснованности разрыва с демократическими государствами⁷⁹.

Опыт финской кампании был весом для ленинградцев, обретших самый разнообразный опыт жизни в прифронтовом городе — необходимый антураж в условиях войны (затемнение, очереди, изъятие вкладов из сберкасс)⁸⁰; невероятное распространение всевозможных слухов; большие ожидания легкой победы в начале кампании, сменившиеся разочарованием в силе собственной армии; свидетельства очевидцев о многочисленных потерях среди красноармейцев не были тайной для горожан. Наличие близких и знакомых в армии, транзитный характер города, главным образом Финляндского вокзала, работа добровольцев в госпиталях, информация с фабрики по изготовлению ортопедической обуви и, конечно, общение с военными существенным образом выделяли население Ленинграда — ленинградцы в большей степени, чем другие жители СССР, знали, что такое война и каково состояние армии⁸¹.

Анализ содержания тысяч писем, которые направлялись в Смольный накануне войны, подтверждает, что «квартирный вопрос» и материальные условия в целом были основными темами, волновавшими горожан⁸². Ленинградцы жили тяжело, их письма свидетельствуют о «гапоновских» настроениях — добрый и мудрый «местный царь» восстановит справедливость, накормит и напоит. Собственно внутрипартийные вопросы в корреспонденции занимают в количественном отношении второстепенное место. Примечательно, что в декабре 1939 г. на имя А. Жданова пошли письма с фронта — о положении в частях (6 писем), о положении в госпиталях (1 письмо), патриотического содержания (20). С октября 1939 г. стали поступать письма о поездках на Западную Украину и Западную Белоруссию (октябрь — 16, ноябрь — 4, декабрь — 5). Большинство писем обрабатывалось в течение месяца. Затем они переправлялись по инстанциям. В довоенные месяцы 1941 г. общение с властью посредством писем сохранялось на стабильно высоком уровне. Тематика писем в целом сохранилась та же, что и в 1939 г. с доминирующим местом вопросов обеспечения жильем, материальной помощи. На третьем месте, тем не менее, находились просьбы о пересмотре решений судов. Очевидно, население понимало, что суды не являются независимым институтом, а в своей деятельности руководствуются решениями партийных органов. Среди писем ленинградцев было много ходатайств об отмене высылки за принадлежность к оппозиции.

Дэвис отмечает, что дисциплина на предприятиях упала в 1937 г. На отдельных предприятиях до 400 рабочих не выходили на работу, особенно летом. В ответ на это правительство издало закон 28 декабря 1938 г., предусматривавший строгое наказание за прогулы и другие нарушения дисциплины. Были введены рабочие книжки для контроля за дисциплиной. По данным УНКВД, объявление о принятии этого закона вызвало «значительное число негативных настроений», особенно в той его части, где речь шла об увольнениях прогульщиков и опоздавших на работу. Закон, по мнению рабочих, нарушал их права, завоевания революции, а также свободы, закрепленные в Конституции⁸³. Закон 26 июня 1940 г. в еще большей степени вызвал недовольство рабочих. Прогул и опоздание на работу на 20 минут и более влекли за собой уголовную ответственнность. Кроме того, вводился 8-часовой рабочий день.

В сентябре 1940 г. партийные информаторы сообщали о нездоровых настроениях в связи с этим указом. В частности, рабочие заявляли, что «в Германии безработные живут лучше», «Прибалтийские республики скоро поймут, что такое советская власть», «в случае войны в СССР будет большая измена, так как существующими новыми законами недовольны все, но пока ждут удобного случая» (курсив мой — Н. Л.), «в старое время против таких законов народ бы бастовал», «не того ждали от революции»⁸⁴. Доклад НКВД от 21 октября 1940 г. сообщает о том, что «большинство рабочих с энтузиазмом отнеслось к новому закону. Антисоветские проявления имели место только среди квалифицированных рабочих». Тем не менее с 26 июня 1940 г. по 1 марта 1941 г. в Ленинграде 142 738 человек было осуждено к исправительным работам сроком до 6 месяцев. Среди них: 3961 коммунист и 7812 комсомольцев. Суды и тюрьмы были переполнены. В предвоенные месяцы 1941 г. обком и горком ВКП(б) несколько раз обращались к вопросам деятельности УНКВД, прокуратуры и органов юстиции. В частности, 30 мая 1941 г. было принято постановление «О мероприятиях по разгрузке тюрем г. Ленинграда и Ленинградской области», а 13 июня 1941 г. — «Об извращениях в системе лагерей и колоний УИТЛК НКВД ЛО и ГУЛАГ НКВД СССР».

В одном из писем Жданову осужденный призвал обратить внимание на положение в тюрьмах города: «Тов. Жданов, дайте воздуха в тюрьмы г. Ленинграда»⁸⁵. Это письмо было переадресовано из Секретариата Жданова начальнику УНКВД Лагунову, который направил соответствующую записку в Смольный.⁸⁶ В ней сообщалось, что по вине органов прокуратуры и суда тюрьмы Ленинграда и области оказались переполнены в 3–4 раза против установленных нормативов. Причинами такого положения были нарушения, допущенные следственными органами УПК, несвоевременное рассмотрение в судах уголовных и кассационных дел, «перегибы» в привлечении к уголовной ответствености со стороны органов милиции и чрезмерная суровость судов⁸⁷.[13]

Весьма важной является констатация того, что в самом преддверии войны правоохранительные органы не справлялись с возложенными на них задачами, будучи не в состоянии совладать с реальной и мнимой преступностью. В условиях мирного времени понадобилось вмешательство партийного руководства в разрешение проблемы «разгрузки тюрем». Занимаясь «загрузкой», а затем «разгрузкой» тюрем Ленинграда, правоохранительные органы не обеспечивали общественную безопасность горожан. Настроения неблагополучных подростков накануне войны были немаловажным фактором стабильности «внутреннего фронта».

С осени 1939 г. в редакцию «Ленинградской правды» и в Смольный непрерывным потоком шли письма, в которых говорилось об усилении хулиганства, драках, росте числа изнасилований, поножовщине, нападениях на прохожих и т. п. и бездействии органов милиции. Эти письма переправлялись начальнику Управления милиции Грушко⁸⁸. Авторы одного из коллективных писем призывали создать общества содействия милиции, организовать дежурства на улицах города, поскольку «милиция совершенно не справляется с создавшимся положением». К бандидам и хулиганам предлагалось применять «самые жестокие меры, вплоть до высшей меры социальной защиты», т. е. расстрела⁸⁹. Депутат Фрунзенского районного совета профессор Августинин после одной из встреч с избирателями в сердцах написал письмо в «Ленинградскую правду», указав, что он как депутат ничего не мог ответить на вопрос о борьбе с возрастающей уличной преступностью:

Даже начавшаяся война с Финляндией не изменила ситуации с хулиганством в городе. 10 декабря 1939 г. секретарям горкома вновь была направлена информационная сводка, в которой говорилось, что «за последнее время на улицах Ленинграда участились случаи хулиганства деклассированных и антиобщественных элементов». Среди подвергшихся нападению были начальник цеха одного из номерных заводов и его сын, сотрудник института прикладной химии, работница одного из райкомов партии и многие другие. Работники милиции «до последних дней не предприняли решительных мер по борьбе с хулиганством», а «в ряде случаев из-за попустительства милици хулиганы чувствуют себя безнаказанно», — говорилось в сводке⁹¹. Подчас происходили вполне анекдотичные случаи, показывавшие бессилие власти обеспечить безопасность даже наиболее важных политических мероприятий. Например, 7 декабря 1939 г. в клуб завода «Ильич» (Красногвардейский пер., д. 23), где происходило собрание избирателей заводов имени К. Маркса, «Светлана» и «Ильич», «ворвалась шайка хулиганов, опрокинула бак с водой, погасила свет и воспользовавшись темнотой, закрыла всех находившихся в зале. Милиция, несмотря на вызовы, не явилась» ⁹². По информации в горком, рабочие Кировского завода, проживавшие в районе Автово-Стрельня, боялись вечером возвращаться домой. Многие из них обращались в партком завода с просьбой походатайствовать перед Ленсоветом принять эффективные меры по борьбе с хулиганством, так как милиция бездействовала. Более того, агитаторы Кировского, Володарского и ряда других районов боялись ходить на этот участок⁹³.

Кроме того, накануне войны проявилась еще одна важная особенность системы — состязательность (а иногда и конфликтность) органов НКВД, с одной стороны, и прокуратуры и суда, — с другой. Если инициатором постановления ОК ВКП(б) о перегрузке тюрем был начальник УНКВД (действовавший, как отмечалось, по указанию Смольного, который, в свою очередь, счел необходимым отреагировать на анонимное послание из «Крестов»), то в случае с нарушением законности в системе лагерей в этой роли выступил облпрокурор Балясников, представивший секретарям ОК перечень вопиющих фактов о случаях массовых нарушений законности в обеспечении режима и содержания заключенных. В справке ОК ВКП(б) отмечалось, что избиения, незаконные аресты, взяточничество за освобождение от работы, выведение больных, отказавшихся от работы, в «воспитательных целях» на мороз, обвешивание при выдаче пайков, воровство, игнорирование правил техники безопасности, предательство интересов службы (помощь в совершении побегов из лагерей) — «порождало … антисоветские настроения и контрреволюционные разговоры не только среди политических и уголовных преступников, но и среди бытовиков и указников». И далее, желая подчеркнуть всю серьезность сложившегося положения и большой вред, наносимый практикой лагерей и колоний УИТЛК УНКВД ЛО и ГУЛАГа НКВД СССР, указывалось, что «через родственников, приходящих к заключенным на свидание и освобождающихся из заключения после отбытия срока, о положении в местах заключения становится известным населению, среди которого бывшие заключенные распространяют антисоветские разговоры» (курсив наш — Н. Л.)⁹⁴.

Реакция населения на непопулярные мероприятия правительства накануне войны — ужесточение рабочего законодательства и проведение займов — отчасти уже приведена нами со ссылкой на работы С. Дэвис и Р. Серстона. Добавим, что нездоровые настроения в связи с реализацией займа практически накануне войны с Германией захватили самые различные категории трудящихся — от привлеченных к ответственности по указу 20 июня 1940 г. до стахановцев, включая членов комсомола и ВКП(б). Нежелание подписываться на значительные суммы рабочие объясняли тяжелыми условиями жизни, ее удорожанием, нецелевым использованием полученных средств («стотысячные премии артистам»), выражали недовольство его принудительным характером. На предприятиях машиностроительной, текстильной, пищевой промышленности охват был около 50 %, а в резиново-химической — всего 35 %. При этом на лучших предприятиях не более чем 60 % рабочих подписывалось на трехнедельный заработок. С огромным трудом, в конце концов, удалось разместить заем на предприятиях Ленинского района⁹⁵. В целом по городу, несмотря на весьма активную работу администраций предприятий и учреждений, а также широкую пропагандистскую кампанию, развернутую партийными организациями, на 8-й день план подписки на заем третьей пятилетки в Ленинском, Выборгском, Петроградском, Смольнинском, Красногвардейском и Московском районах выполнен не был. Сумма подписки на целом ряде предприятий, включая «Красный треугольник», завод им. Карла Маркса, фабрику «Работница», составлял в среднем менее недельного фонда заработной платы, что втрое было ниже «контрольных цифр»⁹⁶. Партийные функционеры были не в состоянии разъяснить рабочим обоснованность сумм подписки, а встретив резонные аргументы с их стороны, сразу же информировали горком ВКП(б) о «фактах антисоветской агитации». Например, плотник судоремонтного завода Драницын подписался на 180 руб. при заработке в 670 руб., заявив: «Заем выпущен на сумму в 6 млрд руб. Население СССР — 170 млн. Если разделить, то на каждого жителя приходится только 35 руб. У меня семья 5 человек. Поэтому я подписываюсь на 180 руб. и тем самым выполняю свой долг…». Авторы информационной сводки секретарям Ленинградского ГК в связи с этим весьма цинично указали, что «Драницын малограмотный и самостоятельно не мог произвести такой расчет». На заводе «Красная Вагранка» грузчик Чеканов подсчитал, что если 100 миллионов человек подпишутся каждый на 100 руб., будет собрано 10 млрд руб. «При этом, — отмечалось в партийной сводке, — он нагло заявил: «Почему же вы с меня требуете 2–3-недельный заработок?»⁹⁷. Фрезеровщик Кировского завода Серов с надетой веревкой на шее пришел к мастеру участка Миневичу и демонстративно на глазах у рабочих порвал подписной лист, заявив, что если его будут принуждать подписаться на заем больше, чем он хочет — «у него веревка приготовлена». Рабочий одного из номерных заводов 4 августа 1939 г. открыто распевал сочиненный им куплет: «Налоги, налоги, налоги давай, а осень придет — штаны продавай»⁹⁸. «Антисоветские и нездоровые» настроения были зафиксированы на многих предприятиях Ленинграда («правительство поступает по-гитлеровски»; «советская власть обдирает рабочих»; «советские займы хуже царских»; «меня и так правительство раздело», «не видно никакого улучшения в жизни, хожу без ботинок и штанов» и т. п. ⁹⁹)

Рост самоубийств во второй половине 1940 г. также был весьма симптоматичен. Закон вызвал волну политического протеста, включая открытые политические заявления, распространение слухов и листовок, призывы к забастовкам. Тема революции и восстания как никогда прежде обсуждалась среди рабочих. Листовки и надписи гласили: «Скоро мы начнем бастовать», «Долой правительство насилия, нищеты и тюрем». Распространялись слухи о забастовках на других заводах. Рабочие говорили о «второй революции», о бунте против правительства. «Чувствовалось, что терпению народа пришел конец, и надо еще чуть-чуть, чтобы 1940 или 1941 гг. стали свидетелями конца Советской власти»¹⁰⁰. Многие критиковали закон 1940 г. из-за того, что в нем содержалось ущемление конституционных прав и свобод, происходило «закрепощение рабочих». К концу 1940 г. недовольство рабочих было официально воспринято сторонниками режима. Рабочие считали, что этот закон оказал на них большее влияние, чем террор 1937 г. Распространялись слухи об издевательствах над заключенными в тюрьму рабочими. Один из рабочих отказался подписываться на заем 1941 г., заявив: «Я не дам денег на строительство тюрем для рабочего класса»¹⁰¹.

Т. Ригби в своем исследовании «теневой культуры» в СССР утверждает, что политическое лицемерие власти было бомбой замедленного действия с самовоспламеняющимся механизмом. Крах советского режима был облегчен существованием официальной риторики относительно демократии, прав и т. д., что могло быть использовано теми, кто действительно стремился к реальной демократии¹⁰². Материалы горкома ВКП(б), а также Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области отчасти подтверждают это утверждение — накануне и после войны в ходе кампаний по выборам депутатов в Советы разных уровней неоднократно звучали ссылки на нарушение конституционных прав и свобод граждан. В то же самое время, следуя в предвыборных кампаниях все более утверждавшейся в обществе практике возвеличивания кандидатов, ряд партийных организаций доводили ее до абсурда, что вызывало недовольство ГК ВКП(б). Например, на собрании Ленинградского института инженеров транспорта кандидата в депутаты Панфилова выступающие называли вождем, «за которым идут массы, и он их приведет к коммунизму». О кандидатуре директора Пушкинского театра Пущанского говорилось, что «в лице Григория Михайловича мы видим боевого руководителя чрезвычайно ценного качества, тов. Пущанский нетороплив, мудр, у него огромная скромность, пользуется большим авторитетом — чувствуем его мудрое руководство… Это настоящий руководитель сталинской эпохи». На заводе «Союз» восхваление кандидата в районный Совет домохозяйки Молевой дошло до того, что в завершение собравшиеся кричали «ура». На собрании Фармацевтического института свои выступления некоторые заканчивали приветствием: «Да здравствует тов. Сталин и наш кандидат тов. Кашкин!»¹⁰³.

К сказанному следует добавить, что изучение настроений в предвоенный период нельзя ограничивать событиями нескольких предвоенных лет. Практически весь период советской истории, а также Первая мировая война уместились в жизнь одного (старшего) поколения. Таким образом, сравнение с прошлым, в том числе выходом России из войны путем заключения с Германией «похабного» Брестского мира, было вполне предсказуемым при определенных обстоятельствах. Память об этом «компромиссе» также стала частью habitus советских людей.

Западная литература о блокаде Ленинграда

В тех работах, где каким-либо образом затрагивалась проблема настроений, превалировал весьма односторонний подход к сложным процессам, происходившим в общественном сознании в разные периоды битвы за Ленинград. В частности, по вполне понятным причинам, вне поля зрения советских историков оказались оппозиционные и пораженческие настроения, что не позволяет воссоздать целостную картину морально-политического климата в городе и действующей армии в ходе самой продолжительной битвы всей второй мировой войны. Исследования западных авторов, за исключением книги Л. Гуре и статей Р. Бидлака, опираются главным образом на воспоминания участников событий и страдают узостью источниковой базы. Как уже отмечалось, даже те историки, которые использовали немецкие трофейные документы (Л. Гуре), не имели доступа к советским архивным материалам.

В книге Х. Солсбери есть интересные наблюдения о настроениях населения Ленинграда в разные периоды битвы за город, а также весьма любопытные предположения относительно реальности выступления рабочих против местного руководства в военные месяцы 1941–1942 гг. Солсбери был уверен, что сознание опасности городу, исходившей изнутри, было достаточно глубоким у ленинградского руководства с самого начала войны. По мнению американского журналиста, это обстоятельство всегда было существенным для Сталина и Берии и играло важную роль в политическом маневрировании вокруг вопросов обороны Ленинграда особенно в августе и сентябре 1941 г.¹⁰⁴

Автор наиболее основательной с точки зрения использованных источников зарубежной книги о блокаде Л. Гуре отмечал, что лояльность ленинградцев режиму была предопределена их страхом перед полицейским аппаратом советского государства, деятельность которого в годы войны носила превентивный характер¹⁰⁵. Опираясь на обширный материал, почерпнутый из донесений немецких спецслужб, а также армейского командования, Л. Гуре поставил много вопросов относительно изменения настроений населения города в период блокады и на многие из них смог дать ответы. Кроме того, в заключени своей книги Л. Гуре наметил основные направления отношений власти и народа, сложившиеся в период блокады. В частности, он указал, что дисциплина и сознание долга горожан, имевших все основания для ухудшения настроения и проявлений оппозиционности, превзошли все ожидания властей. Хотя представители прогермански ориентированных элементов никогда не были в большинстве, количество недовольных властью было значительным. Кроме того, руководители города, по мнению Гуре, все же полагали, что многие ленинградцы не верили в их способность отстоять Ленинград или же в сохранение режима в целом осенью 1941 г., когда немцы наступали на Москву. Часть населения задавалась вопросом о смысле жертв, если судьбы Ленинграда и страны были предопределены.

Наконец, власти не знали того, сколь долго население и особенно оппозиционно настроенная его часть будут оставаться пассивными и подчиняться приказам Смольного в условиях, когда их близкие умирают от голода и бомбежек. С другой стороны, присутствие каких-либо открытых форм протеста Гуре выявить не удалось, и он связал это с тем, что в силу географического положения города властям было легко контролировать население, которое к тому же полностью зависело от власти (продовольствие и другие ресурсы) и привыкло подчиняться ей. Отсутствие предшествующего опыта политической свободы, политических групп, лозунгов действия, а также каких-либо групповых интересов, отличных от интересов власти, 24-летнее уничтожение всяких ростков оппозиционности, атмосфера недоверия в обществе и поведение немцев, не давших населению Ленинграда идеологической альтернативы советскому режиму — все это минимизировало возможность возникновения реальной оппозиции режиму. К тому же ленинградцы полагали, что армия настроена решительно и будет сражаться до конца, и потому сопротивление властям не только бесполезно, но и самоубийственно. Прежде чем ленинградцы поняли, что представляют собой немцы, они ожидали, что те сами решат «проблему Ленинграда», и оставались пассивными. Затем они полагали, что либо «женщины», либо «армия» возьмут инициативу в свои руки и принудят местное руководство сдать город. Поскольку одиночные выступления против власти были бессмысленными, ленинградцы должны были делать выбор между подчинением или стремлением каким-либо образом покинуть город. Позднее власти использовали продовольственные карточки в качестве надежного инструмента контроля и добились практически полного политического конформизма. Голод, холод и физическая слабость, в конце концов, привели к тому, что господствующим фактором стала апатия. Все силы были брошены на то, чтобы выжить. Усилия власти, направленные на продолжение борьбы, также имели большое значение. Коллективный труд на предприятиях и общественных работах, пропаганда, растущее сопротивление немцам на других фронтах — все это оказывало позитивное влияние на настроение людей. Кроме того, горожане проявили умение адаптироваться к сложнейшим условиям и многие проблемы решили самостоятельно¹⁰⁶.

А. Верт в своей книге о войне также попытался дать ответ на вопрос об изменениях настроений в Ленинграде. Во-первых, он не согласился с мнением, что ленинградцы были «вынуждены быть героями», что при возможности (как это было, например, в Москве 16 октября 1941 г.) они бы просто покинули город. Не соглашаясь с Л. Гуре, который указывал на то, что количество недовольных в дни блокады если и не составляло большинство, то, по крайней мере, было значительным¹⁰⁷, А. Верт ссылается на интервью с ленинградцами, которые весьма редко упоминали о наличии немецкой «пятой колонны» в Ленинграде в годы войны. А. Верт вслед за Гуре указывал на то, что патриотизм, гордость за свой город, ненависть по отношению к немцам, растущая по мере продолжения войны, а также нежелание предавать солдат, защищающих город, были определяющими в поведении ленинградцев.

А. Верт отмечал, что в городе «не было никого, за исключением нескольких антикоммунистов, кто рассматривал возможность капитуляции немцам. В самый разгар голода лишь единицы — не обязательно коллаборанты или немецкие агенты… а просто те, кто обезумел от голода — писали властям, прося объявить Ленинград «открытым городом»; но никто из них, находясь в здравом уме, не смог бы этого сделать. В период немецкого наступления на город народ быстро понял, что из себя представляет противник; сколько подростков погибло в результате вражеских бомбежек и обстрелов во время рытья окопов? А когда город оказался в блокаде, начались бомбардировки и распространение садистских листовок, наподобие тех, что были сброшены 6 ноября с целью «отметить» праздник революции: «Сегодня мы будем бомбить, завтра вы будете хоронить»¹⁰⁸.

А. Верт считал, что «вопрос об объявлении Ленинграда «открытым городом» никогда не мог быть поставлен так же, как, например, в Париже в 1940 г.; это была война на уничтожение, и немцы никогда из этого не делали секрета; во-вторых, гордость за свой город была важна сама по себе — она состояла из большой любви к городу, его историческому прошлому, его исключительным литературным ассоциациям (это особенно справедливо в отношении интеллигенции), а также огромной пролетарской и революционной традиции в рядах рабочего класса; ничто не могло так объединить эти две большие любви к Ленинграду в одно целое, как угроза уничтожения города. Может быть, даже вполне сознательно, здесь присутствовало старое соперничество с Москвой: если бы Москва пала в октябре 1941 г., Ленинград продержался бы дольше; и если Москва выстояла, для Ленинграда было делом чести тоже выстоять»¹⁰⁹.

А. Верт полагал вполне уместными те формы контроля и дисциплины, которые были установлены в Ленинграде. Он писал:

C локальным «ленинградским» патриотизмом было связано, по мнению А. Верта, возникновение «ленинградского дела». Верт писал:

За пределами книги

Естественно, далеко не на все вопросы истории блокады можно ответить с определенностью. В ряде случаев по-прежнему не хватает источников и необходима кропотливая работа в архивах. Очевидной представляется потребность в использовании сравнительно новых для отечественной историографии методов исследования — методов устной истории, интервью с блокадниками, которые могут рассказать о фактах, которые не отложились в архивах. Пример Д. Гранина и А. Адамовича дает основания для оптимизма. Однако время неумолимо, и интервьюирование блокадников должно начаться безотлагательно.

Один из многих вопросов, ответ на который еще предстоит найти, касается того, как нескольким сотням тысяч ленинградцев удалось выжить в условиях, когда физиологические потребности получавших продовольствие по карточкам удовлетворялись в лучшем случае наполовину? Какие «стратегии выживания» (термин Ричарда Бидлака) выбирали разные категории населения и почему?

Одной из гипотез может быть то, что часть населения (недавние выходцы из деревень) сумели сделать сравнительно большие запасы продовольствия (крупа, мука, сахар) накануне войны. Материалы партийных архивов свидетельствуют о том, что одной из проблем ленинградских заводов в летний период был значительный отток рабочих в июле-августе, которые брали отпуска с целью поездки в деревню. В торговой сети также отмечался повышенный спрос на бакалейные товары именно весной и в июне. В расчете на два месяца жизни в деревне с детьми бывшие крестьяне, ставшие рабочими в период ускоренной индустриализации, и делали запасы. В пользу этой гипотезы говорит то, что одной из причин относительной неудачи в проведении займа третьей пятилетки было отсутствие в городе значительного числа рабочих, находившихся в отпуске (на «Русском дизеле», например, в отпуске были более 500 человек, на фабрике «Октябрьская» — более 600). Некоторые предприятия были даже в коллективном отпуске¹¹².

Интервью с теми, кто приехал в Ленинград в 30-е гг., подтверждают эту точку зрения — 50–60 кг муки и крупы были тем минимумом, который имелся у многих «новых» ленинградцев. Это обстоятельство, наряду с умением рационально расходовать продовольствие, приобретенное в годы тяжелой жизни в деревне, имело, по-видимому, критически важное значение в условиях начавшейся войны и блокады. Коренные ленинградцы, напротив, такой привычки не имели, и посему голод и лишения стали испытывать значительно раньше, чем выходцы из деревни. Однако, эту гипотезу необходимо тщательно проверить.

Публикуемые документы объединены в приложения. Гриф секретности воспроизведен в тех случаях, где он имелся в подлиннике. При подготовке документов к печати исправлялись опечатки и сохранялись нормы правописания, существовавшие на момент их появления. Письма, адресованные руководству Ленинграда, даны без исправлений.

Неоценимую помощь в работе над книгой оказали руководители и сотрудники Управления Федеральной службы безопасности РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, особенно С. В. Чернов и [О. Н. Степанов], а также директор Центрального государственного архива историко-политических документов Санкт-Петербурга И. П. Бабурин и заведующая читальным залом И. В. Лисовская.

На протяжении работы над рукописью мне посчастливилось общаться со многими российскими и американскими историками. Их вопросы, комментарии и замечания были чрезвычайно полезны. Я глубоко признателен моим университетским учителям [М. О. Малышеву], И. В. Ткаченко, [М. С. Кузьмину], А. Н. Мячину и А. Ф. Жукову, поддерживавшим меня на всех этапах изучения истории блокады. Особая благодарность американским коллегам Ричарду Бидлаку и Джеффу Хассу, с которыми меня связывают многие годы дружбы и сотрудничества.

Профессор Ричард Бидлак оказал неоценимую помощь в работе над этой книгой как многочисленными идеями и комментариями, так и отдельными материалами, обнаруженными им в библиотеках США (например, воспоминания В. Ершова и сына Л. Берии Серго). Он первым начал глубокое исследование «стратегий выживания» в блокадном Ленинграде, провел изучение настроений ленинградских рабочих, а также отношений Смольного и Кремля, особенно в связи с эвакуацией предприятий из Ленинграда.

Идеи Ричарда Бидлака, высказанные им в ходе подготовки к изданию в США нашей совместной монографии о блокаде, имели важное значение и с точки зрения уточнения структуры предлагаемой вниманию читателей книги. За все это я безмерно ему благодарен.

Естественно, что всю ответственность за суждения и выводы, содержащиеся в книге, несу только я.

Значительная часть документов из партийных архивов была собрана благодаря поддержке со стороны Фонда Сороса в рамках программы RSS (грант № 751/2000). Завершающий этап работы над книгой был проведен при поддержке Центра по изучению России Гарвардского университета в 2002 г., за что руководству Центра и всем его сотрудникам моя глубокая признательность.

¹См: Гриднев В. П. Историография обороны Ленинграда (1941–1944). СПб., 1995.

³The Molotov Notes on German Atrocities. Notes sent by V. M. Molotov, People's Comissar For Foreign Affairs to All Governments with which the U.S.S.R. Has Diplomatic Relations. London, 1942. Посольством СССР в Лондоне были распространены ноты от 6 января, 27 ноября 1941 г. и 27 апреля 1942 г.

⁴Там же. Р.16–20.

⁵Там же. Р.22–26.

⁶Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal. Nuremberg 14 November 1945 — 1 October 1946. Volume VIII. Official Text in the English Language. Proceedings 20 February 1946 — 7 March 1946. Nuremberg, 1947. Р.114–115.

⁷Номер документа С-124, СССР-113, см.: Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal. Nuremberg 14 November 1945 — 1 October 1946. Volume VIII. Official Text in the English Language. Proceedings 20 February 1946 — 7 March 1946. Nuremberg, 1947.Р.113.

⁸Номер документа СССР-114. — Там же. Р.113.

⁹Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal. Nuremberg 14 November 1945 — 1 October 1946. V. XXXVII. Р.624.

¹⁰Ibid. P.627–629.

¹¹Архив внешней политики России. Фонд Секретариата А. Я. Вышинского. Опись 21-в. Папка 48. Д. 37. Л.206.

¹³Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941–1944.//Отв. ред. А. Р. Дзенискевич. Санкт-Петербург: Лики России, 1995. С. 4.

¹⁴Наиболее точный и глубокий анализ историографии блокады представлен в кн.: Дзенискевич А. Р Блокада и политика. Оборона Ленинграда в политической конъюнктуре. СПб: Нестор, 1998; см также: Гриднев В. П. Историография обороны Ленинграда (1941–1944). СПб., 1995; Правда и вымыслы о войне. Проблемы историографии Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. СПб., Пушкин, 1997.

¹⁵Мерцалов А. Н., Мерцалова Л. А. Освещение в СССР — России второй мировой войны: итоги и проблемы.// В кн.: Россия в XX веке. Судьбы исторической науки. Под общей ред. А. Н. Сахарова. М.: Наука, 1996.С. 627.

¹⁶Цит. по: Политологический словарь. М., 1994. С. 169–170.

¹⁷Там же. С.193.

¹⁸Kenez, Peter. The Birth of the Propaganda State. Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917–1929. Cambridge University Press, 1985. Р. IX.

¹⁹Churchill Archive (CHAR), 20/42A/ P.73.

²⁰Barry M. Katz. Foreign Intelligence. Research and Analysis in the Office of Strategic Services 1942–1945. Cambridge (Mass.). Harvard University Press, 1989. P.138–149.

²¹ЦАМО. Ф. 217. Оп. 1217. Д.3. Л.138.

²²ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.3721. Л.160.

²³Там же. Л.161.

²⁴Там же. Ф.24. Оп.2 в. Д.3721. Л.163.

²⁵ЦГАИПД СПб. Ф.4. Оп.3. Д.354. Л.57.

²⁶См.: Ломагин Н. А. Борьба Коммунистической партии с фашистской пропагандой в период битвы за Ленинград (1941- январь 1944 гг.). (На материалах Ленинградской партийной организации, политорганов Ленфронта и Краснознаменного Балтийского флота). Диссертация на соискание ученой степени канд. исторических наук (для служебного пользования). Ленинград, 1989; Lomagin, Nikita. Soldiers at War: German Propaganda and Soviet Army Morale During the Battle of Leningrad, 1941–44. The Carl Beck Papers in Russian & East European Studies. Number 1306. Pittsburgh, University of Pittsburgh, 1998.

²⁷См., например, материалы Нюрнбергского процесса, а также ряд публикаций научного характера: Война Германии против Советского Союза. 1941–1945. Документальная экспозиция./Под ред. Р. Рюрупа. Берлин, 1992; Соболев Г. Л. Блокадный мартиролог: будет ли он закончен? // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2. Выпуск 3 (№ 16). 1994. С.3–8.

²⁸Дзенискевич А. Р. Блокада и политика. Оборона Ленинграда в политической конъюнктуре. Санкт-Петербург: Нестор. 1998. С.65.

²⁹См.: Trial of the Major War Criminals Before the International Military Tribunal. Volume XXXVII. Official Text. English Edition. Documents and Other Material In Evidence. Numbers 257-F to 180-L. Nuremberg. 14 November 1945 — 1 October 1946. Nuremberg, Germany, 1949. P.671–717.

³⁰ЦГАИПД Спб. Ф.417. Оп.3. Д.34. Л.2–3.

³¹См.: Митчел, Сэмюэл. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск: Издательство Русич, 1998. С.13–14, 181–182.

³²Российская национальная библиотека. Отдел рукописей. Фонд 163 (Второвы И. А. и Н. И. и Синакевич О. В.). Д.311 (Синакевич Ольга Викторовна. Дневник. Зима 1941–1942 гг. Ленинград, Казахстан). Л.5.

³³Болдырев А. Н. Осадная Запись (Блокадный дневник). СПб., 1998.

³⁴Там же. С.25, 41.

³⁵РНБ. Отдел рукописей. Фонд 1015. Д.57, Лл.171, 175об.

³⁷Цит. по: Леденева А. В., Давыдова И. В. Современная социальная теория. Новосибирск, 1994. С.9.

³⁸Проблема революционизирования масс применительно к военному периоду истории советского общества была впервые детально проанализирована в книге Дж. Фишера — Fisher, George. Soviet Opposition to Stalin. A Case Study in World War II. Harvard U. Press. Cambridge, Mass., 1952.

³⁹George Enteen. Robert V. Daniels's Interpretation of Soviet History // The Russian Review. An American Quarterly Devoted to Russia Past and Present (далее-The Russian Review), vol.54, July 1995. P. 315–29.

⁴⁰О том, что разделяет социальных историков и так называемую тоталитарную школу, см: Vladimir Andrle, Demon's and Devil's Advocates: Problems in Historical Writing on the Stalin Era //Stalinism: Its Nature and Aftermath: Essays in Honor of Moshe Lewined. Nick Lampert and Gabor T. Rittersporn. Armonk, NY: M.E. Sharpe, 1992.

⁴¹Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism, 2d ed. New York, 1958.

⁴²Carl Fridrich, Zbignev Brzezinski, Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, MA, 1956.

⁴³Martin Malia, From under the Rubble, What? // Problems of Communism (January-April 1992): 89–106.

⁴⁴Robert V. Daniels, Thought and Action under Soviet Totalitarianism: A Reply to Gelrge Enteen and Lewis Siegelbaum //The Russian Review, vol.,54, July 1995. P.341–50.

⁴⁵Merle Fainsod, Smolensk under Soviet Rule, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1958.

⁴⁶Kotkin Stephen, Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, University of California Press, 1995. P.2.

⁴⁷Raymond A. Bauer, Alex Inkeles & Clyde Kluckhohn, How the Soviet System Works. Cultural, Psychological, & Social Themes. New York, Vintage books, 1960.

⁴⁸Sheila Fitzpatrick, The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia, Ithaca, Cornell University Press, 1992. Р. 118, 218–219, 233.

⁴⁹Moshe Lewin, The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia, New York, Pantheon, 1985; Russian Peasants and Soviet Power. A Study of Collectivization, New York, W. W. Norton & Company, 1968.

⁵⁰Kotkin Stephen, Magnetic Mountain. Stalinism as a Civilization. Berkeley, University of California Press, 1995. Р.5.

⁵¹Оценку дискуссии по этому вопросу см: I. Kershaw. The Nazi Dictatorship. Problems and Perspectives of Interpretation. 3rd edn. London, 1993.

⁵²Kotkin S. Magnetic Mountain. Р. 283.

⁵³T. H. Rigby, «Stalinism and the Mono-Organizational Society», in Robert Tucker, ed. Stalinism: Essays in Historical Interpretation, New York: Norton, 1977. Р.53–76.

⁵⁴Kotkin S.. Magnetic Mountain P.287.

⁵⁵Conquest Robert, The Great Terror: A Reassessment, 3d ed., New York, Oxford, 1990.

⁵⁶A. Getty. The Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1937, Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P.12, 156, 171, 198, 203, 206.

⁵⁷G. Ritteresporn, Stalinist Simplifications and Soviet Complications: Social Tensions and Political Conflicts in the USSR, 1933–1953. Chur, Switzerland, Harwood Academic, 1991. P.18–19, 211.

⁵⁸Kotkin S. P.21.

⁵⁹Michel Foucault: Beyond Structuralism and Hermeneutics, 2^nd ed. Chicago: University of Chicago Press, 1982, 1983; Power-Knowledge: Selected Interviews and other Writings, 1972–1977, ed. Colin Gordon, New York, Pantheon, 1980; The Foulcault Reader, ed. Paul Rabinow, New York: Pantheon, 1984.

⁶⁰Kotkin S. P.23.

⁶¹См. Stalinism and Nazism. Dictatorships in Comparison. Ed. by I. Kirshaw and M. Lewin Cambridge, 1997. P.10.

⁶²Власть и оппозиция: Российский политический процесс ХХ столетия. — М.: РОСПЭН, 1995. С.173–174.

⁶³См. Т. Ю. Игрицкий. Концепция тоталитаризма: уроки многолетних дискуссий на Западе// История СССР. 1990. N 6. С.172–190.

⁶⁴М. Блок. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1986. С.23.

⁶⁵Подробнее об авторитарном типе («тенденции соединить самого себя с кем-то или чем-то внешним, чтобы обрести силу, утраченную индивидуальным «Я»), см.: Л. Хьел, Д. Зиглер. Теории личности. Основные положения, исследования и применение. СПб: Питер, 1999. С.249.

См.: Erich Fromm, Escape from Freedom. New York, Rinehart & Company, Inc., 1941. P.141–169.

⁶⁶Robert W. Thurston, Life and Terror in Stalin's Russia, 1934–1941. New Haven, Yale University Press, 1996. P.XX.

⁶⁷Ibid. P.198.

⁶⁸Sarah Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia. Terror, Propaganda and Dissent, 1934–1941. Cambridge University Press, 1997. P.1.

⁶⁹Ibid, р.6; см.: Robert Thurston. Fear and Belief in the USSR's «Great Terror» Response to Arrest 1935–1939 // SR, 45/2, 1986, 213–234; Life and Terror in Stalin's Russia. 1934–1941. Yale University Press, 1996; Вежливость и власть на советских фабриках и заводах. Достоинство рабочих 1935–1941 гг.//Российская повседневность 1921–1941 гг. Новые подходы. Санкт-Петербург, 1995. С.59–67.

⁷⁰См.: Donald Filtzer, Soviet Workers and Stalinist Industrialization. The Formation of Modern Soviet Production Relations 1928–1941, London, 1986.

⁷¹Davis S. P.6.

⁷²Kotkin S. P.6.

⁷³Ibid. P.358.

⁷⁴P. Kenez. The Birth of the Propaganda State. Soviet Methods of Mass Mobilisation 1917–1929, Cambridge, 1985. P.353.

⁷⁵О слухах см: R. Bauer and D. Gleicher. Word-of-Mouth Communication in the Soviet Union // Public Opinion Quarterly, 17/3, 1953. P.297–310.

⁷⁷Davis S. P.9.

⁷⁸Приложение о довоенных настроениях, документ № 6.

⁷⁹Об отношении населения к торговому соглашению с Германией, пакту о ненападении и договоре о дружбе и границе см.: ЦГАИПД СПБ. Ф.24. Оп.2 в. Д. 3721. Л. 226–228; 233–235; 241–243; 262; 317–324; д.3667. Л.34–36; Архив УФСБ ЛО. Ф. 21/12. Оп.58. П.н. 8. Л.83–91; об отношении к нападению Германии на Польшу и вступлению СССР на территорию Польши см.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп.2 в. Д. 3721. Л. 277–282; 287–292; 299–301; д.3834. Л. 1–11; об обношении к войне с Финляндией см: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп.2 в. Д.3722. Л. 174–176; 262–264; 267–269; 286–288; 292–295; д.3723. Л. 3–4; 11–15; д.3729. Л. 35–36 и др.

⁸⁰Приложение о довоенных настроениях, документ № 8.

⁸¹Там же, №№ 1 и 3.

⁸²Приложение о довоенных настроениях, документ № 7.

⁸³Davis S. P.43–44.

⁸⁴ЦГАИПД СПб. Ф. 415.Оп. 2. Д.32. Л 80–81.

⁸⁵Приложение о довоенных настроениях, документ № 4.

⁸⁶Там же, документ № 5.

⁸⁷ЦГАИПД СПб. Ф.24.Оп.2а. Д.179 (особая папка) Л.15.

⁸⁸ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.3393. Л.83–85, 128.

⁸⁹Там же. Л.142.

⁹⁰Там же. Л.143об.

⁹¹Там же. Д.3723. Л.37.

⁹²Там же. Л.38.

⁹³Там же. Ф.24. Оп.2в. Д.3723. Л.38

⁹⁴Там же. Ф.24.Оп.2а. Д.181 (особая папка). Л.1-14.

⁹⁵Там же. Ф. 409. Оп.2. Д.57. Л.12–13, 111–133.

⁹⁶Там же. Ф.24. Оп.2 в. Д.3721. Л.197.

⁹⁷Там же. Л.200.

⁹⁸Там же.

⁹⁹Там же. Л.177–178, 193.

¹⁰⁰Davis S. P.45.

¹⁰¹Ibid. P.47.

¹⁰²T. Rigby. Reconceptualising the Soviet System // S. White, A. Pravda, and Z. Gitelman (eds.) Developments in Soviet and Post-Soviet Politics, 2nd edn, London, 1992.P.313–314.

¹⁰³ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп. 2 в. Д.3722. Л.196.

¹⁰⁴Harrison E. Salisbury. The 900 days: The Siege of Leningrad, NY, 1969. P.448.

¹⁰⁵Goure L. The Siege of Leningrad, Stanford, 1962. P.63, 80.

¹⁰⁶Ibid. P.300–307.

¹⁰⁷Ibid. P.304.

¹⁰⁸Alexander Werth. Russia at War. 1941–1945. Barrie and Rockliff, London, 1964. P.356. ¹⁰⁹Ibid. P.356–357.

¹¹⁰Ibid. P.358.

¹¹¹Ibid. P.358–359.

¹¹²ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2в. Д.3721. Л.198.

Отношения Кремля со Смольным в период битвы за Ленинград остаются одной из наиболее дискуссионных тем в отечественной и зарубежной литературе. Интерес исследователей в основном прикован к военным месяцам 1941 г. Это связано с необходимостью дать ответ на три связанных друг с другом вопроса.

Во-первых, деятельность ленинградского руководства в июне — начале сентября 1941 г., по мнению ряда западных исседователей, интерпретировалась Кремлем как неадекватная сложившимся обстоятельствам, и на последнем доблокадном этапе была даже ориентирована на подготовку города к сдаче. Каковы были реальные отношения Сталина и ленинградского руководства в этот период? Насколько обоснованными были упреки Кремля в адрес хозяев Смольного?

Во-вторых, некоторые исследователи полагают, что тяготы первой блокадной зимы объясняются отчасти тем, что Сталин и ряд его ближайших сподвижников не сделали все возможное, чтобы спасти умирающий Ленинград. Еще Л. Троцкий писал о давнишней неприязни Сталина к Петрограду-Ленинграду. Сталин с подозрением относился к бывшей столице, в которой в первые месяцы после Октября он был на вторых ролях, оставаясь в меньшинстве даже на заседаниях возглавляемого им наркомата. В то время Сталин, по воспоминаниям его ближайших соратников, находил внутреннее равновесие лишь в длинных закоулках Смольного².[14] Внутренний дискомфорт «петроградского» периода усиливался также воспоминаниями о тяжелой борьбе за лидерство в партии с руководством ленинградской партийной организации в середине 20-гг., а также чрезвычайной популярностью руководителя ленинградских большевиков С. Кирова. Более того, ряд сталинских выдвиженцев — Молотов, Маленков и Берия — соперничали с секретарем ЦК и лидером ленинградской парторганизции Ждановым. Комплекс этих обстоятельств имел немалое значение в годы блокады.

В-третьих, одним из внутренних мотивов «ленинградского дела», приведшего к уничтожению практически всех, кто так или иначе был связан с обороной Ленинграда, по мнению ряда авторов, было то, что Сталин опасался героической репутации Ленинграда среди населения СССР в конце войны и полагал, что руководители города могут быть по отношению к нему нелояльны в связи с колоссальными потерями, которые понес Ленинград в период блокады. Имеющиеся в нашем распоряжении документы ГКО за 1941 г., материалы Военного Совета Ленинградского фронта, горкома ВКП(б), Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области, а также материалы из архивных фондов ленинградских руководителей и воспоминания советского руководства проливают свет на эти вопросы.

Общение Кремля со Смольным в августе — декабре 1941 г. было очень интенсивным. Государственный комитет обороны, сосредоточивший в своих руках всю власть, стремился осуществлять строгий контроль за всем, что происходило в стране, в том числе и в Ленинграде. Однако в связи с быстро ухудшавшейся обстановкой на фронте, до середины августа 1941 г. Ленинград во многом был предоставлен самому себе. Традиционная иерархия отношений, когда Ленинград полностью полагался на директивы Москвы, на короткое время была нарушена, что, в конце концов, привело к серьезным трениям между Сталиным и ленинградским руководством. Сталин стал проявлять особое беспокойство по поводу развития ситуации на ленинградском направлении, когда Вермахт уже непосредственно угрожал городу. С этого момента в течение нескольких недель Ленинград оказался в центре внимания Сталина и ГКО.

Большинство решений, касавшихся различных вопросов обороны Ленинграда, было принято ГКО в конце августа — начале сентября, хотя первое из них появилось еще 9 июля и было связано с выводом военно-морских кораблей, строящихся на ленинградских заводах Наркомсудпрома. В решение ГКО № 78сс, по-видимому, под влиянием потерь КБФ при выводе флота из Таллина, говорилось: «Разрешить… вывести по внутренним водным системам строящиеся на ленинградских заводах военно-морские суда…»³

17 августа 1941 г. в Директиве Главному Командованию войсками Северо-Западного направления указывалось на то, что «Ставка не может мириться с настроениями обреченности и невозможности предпринять решительные шаги, с разговорами о том, что уже все сделано и ничего больше сделать невозможно»⁴. Впоследствии эта мысль повторялась практически в каждом разговоре Сталина с ленинградским руководством.

Отношения Сталина с руководством обороны Ленинграда на протяжении всего этого времени имели несколько общих черт. Во-первых, во всех случаях именно он инициировал диалог со Смольным. Во-вторых, Сталин высказывал серьезное недовольство действиями, которые предпринимались с целью защиты города. В-третьих, он постоянно подчеркивал, что Ленинград следует оборонять до последней возможности, а при худшем варианте развития ситуации, по его мнению, необходимо было, прежде всего, отдавать предпочтение интересам армии и обеспечить ее вывод.

Первый «полномасштабный»^5[15] разговор Сталина с Ворошиловым, Ждановым, Кузнецовым и Поповым состоялся 22 августа 1941 г. в связи с решением ленинградских руководителей создать Военный Совет обороны Ленинграда. Этот шаг Смольного вызвал резко отрицательную реакцию Сталина. Речь шла не только о превышении полномочий, но и крайне негативных политических последствиях для армии и населения города. Вероятно, перед Сталиным впервые столь остро встал вопрос о способности этих людей отстоять Ленинград. Предельно жесткий тон разговора со стороны Сталина вынуждал его оппонентов искать оправданий, которые, будучи не всегда убедительными, тем не менее, имели серьезные основания. Упрекая ленинградское руководство в неинформировании правительства о принимаемых решениях, Сталин специально указал на наличие у него «других источников» информации, позволявших находиться в курсе происходящих на фронте дел. Разговор настолько типичен для отношений Кремля и Смольного, что заслуживает того, чтобы привести его с минимальными купюрами:[16]

В итоге 24 августа 1941 г. ГКО принял решение № 572сс «О создании Военного Совета обороны гор. Ленинграда и Военного Совета при коменданте Красногвардейского укрепрайона». Как отмечалось в документе, этот шаг был предпринят «по предложению тт. Ворошилова и Жданова»⁷. Однако, как будет показано далее, эта реформа управления войсками на ленинградском направлении была не последней.

Нарастание угрозы Ленинграду и неадекватность действий военно-политического руководства по защите Ленинграда привели к необходимости командирования в город группы высших должностных лиц страны — заместителя председателя ГКО, наркома ВМФ, командующего ВВС, начальника артиллерии Красной армии и заместителя председателя Совнаркома СССР. 26 августа в Ленинград прибыли уполномоченные Государственного Комитета Обороны В. Молотов, Г. Маленков, Н. Кузнецов, А. Косыгин, П. Жигарев и Н. Воронов для «рассмотрения и решения, совместно с Военным советом Главного Командования Северо-Западного направления и с Военным советом Ленинградского фронта, всех вопросов обороны Ленинграда и эвакуации предприятий и населения Ленинграда» (выделено нами — Н. Л.)⁸. Эта комиссия приняла ряд важных решений, которые, однако, большей частью, так и остались на бумаге. Сама хронология их появления говорит о многом — быстро менявшаяся обстановка и ее оценка на месте приводили к тому, что по одному и тому же вопросу в течение 2–3 дней принималось несколько решений. Противоречивость и даже конвульсивность действий комиссии ГКО еще более дезориентировали местное руководство, которое в полном объеме смогло продолжить работу по укреплению обороны лишь по прошествии недели. Однако Комиссия выделила три важнейшие сферы, которые для Ленинграда надолго оставались ключевыми — оптимизация органов военного управления, дальнейшая эвакуация предприятий и населения, обеспечение войск фронта и населения города боеприпасами и продовольствием.

Из тех решений Комиссии ГКО, которые имели решающее значение для обороны Ленинграда, следует назвать, во-первых, завершение реформы управления войсками; во-вторых, отмену 28 августа 1941 г. «до особого распоряжения» поставления ГКО, принятого всего двумя днями раньше за № 587сс «Об эвакуации Кировского завода Наркомсредмаша и Ижорского завода Наркомсудпрома»; в-третьих, разработку комплекса мер по упорядочению распределения оставшегося в Ленинграде продовольствия.

29 августа ГКО изменил структуру управления, приняв постановление № 599сс «О Северо-Западном фронте». В соответствии с ним Северо-Западный фронт переходил в непосредственное подчинение Верховному Главному Командованию; Главное Командование Северо-Западного направления объединялось с командованием Ленинградского фронта. Командующим фронтом был назначен Ворошилов, начштаба — Попов, а членами Военного Совета — Жданов, Кузнецов, Исаков и Клементьев⁹. На следующий день, 30 августа 1941 г., ГКО «в связи с объединением командования войск Северо-Западного направления и Ленинградского фронта» упразднил своим решением № 601сс Военный Совет Обороны Ленинграда «с передачей его функций Военному Совету Ленинградского фронта». В решении ГКО отмечалось, что эта «реформа» управления в Ленинграде «не подлежит публикации в печати»¹⁰.

Второе из названных выше решений предусматривало, что вся бронетанковая продукция ленинградских заводов до 10 сентября включительно должна была оставаться в распоряжении Ленинградского фронта¹¹.[17] В тех условиях это было очень рискованное решение. В случае военного успеха противника оно могло повлечь за собой потерю крупнейших военных заводов. Вместе с тем, это решение однозначно отражало намерение Сталина максимально укрепить оборону города за счет местных ресурсов и вести борьбу за Ленинград до последней возможности.

Отсрочка эвакуации Балтийского и Ижорского заводов вряд ли была хорошо просчитана. Утвержденный 29 августа план вывоза из Ленинграда некоторых важнейших предприятий на ближайшие 10 дней (для вывоза оборудования и рабочих было предназначено 12 313 вагонов), а также населения (250 000 человек женщин и детей и 66 000 человек из прифронтовой полосы в период до 8 сентября), не мог быть выполнен из-за нарушения железнодорожного сообщения. Важное практическое значение имело решение прекратить коммерческую торговлю продуктами питания в Ленинграде, нормировать отпуск чая, яиц, спичек, а также осуществлять строжайший контроль за распределением продовольствия.

К числу же решений, носивших характер благих пожеланий, относилось постановление о необходимости создания к 1 октября 1941 г. полуторамесячного запаса продовольствия. Сложившееся в городе положение с запасами продовольствия уполномоченные ГКО сочли ненормальным, как «не обеспечивающим бесперебойное снабжение Ленинграда продуктами». В связи с этим предлагалось к 1 октября отгрузить: муки пшеничной 72 000 тонн, муки ржаной 63 000 тонн, крупы 7800 тонн, мяса 20 000 тонн, рыбы 4000 тонн, сельдей 3500 тонн, масла животного 3000 тонн. Кроме того, комиссия ГКО постановила немедленно переселить из пригородов Ленинграда местное немецкое и финское население в количестве 96 000 человек¹². Это решение, кстати сказать, в значительной степени было реализовано.[18] По меньшей мере половина «потенциальных» противников режима смогла избежать тягот блокады, в то время как обычные ленинградцы, не пожелавшие эвакуироваться, в подавляющем своем большинстве остались в городе.

Пока Комиссия ГКО находилась в Ленинграде, ситуация на фронте ничуть не улучшилась. Напротив, немцы продолжали оказывать мощное давление, приближаясь вплотную к Ленинграду. Недовольство Сталина складывающейся оперативной обстановкой на Ленинградском фронте переросло в раздражение. 29 августа он направил телеграмму членам ГКО В. Молотову и Г. Маленкову, находившимся в то время в Ленинграде. В телеграмме, в частности, говорилось:

Замена военного руководства на ленинградском направлении встала на повестку дня. Проблема, однако, состояла в том, что Ворошилову надо было найти замену, а это было непросто. Трудно сейчас говорить о том, в какой степени правы те, кто считает помощь Москвы в августе 1941 г. недостаточной для спасения населения Ленинграда. Документы ГКО свидетельствуют о том, что Кремль неоднократно обращался к вопросу о положении вокруг Ленинграда, но в целом неверно его оценивал. Решения, принятые уполномоченными ГКО в конце августа, показывают, что центр, хотя и лучше, нежели само ленинградское руководство (военное и политическое), понимал сущность проблем, с которыми войска фронта и население города уже столкнулись и в скором будущем должны были столкнуться, однако не представлял себе наиболее очевидных и опасных вариантов развития ситуации даже на ближайшее время.

Принятые представителями ГКО решения, несмотря на все благие намерения, в последующем не реализовывались. График бесперебойного снабжения Ленинграда продовольствием, разработанный А. Микояном, оказался утопией. Нарком путей сообщения Л. Каганович, на которого вместе с А. Микояном была возложена задача по срочной отгрузке и доставке продовольствия в Ленинград, вскоре докладывал Сталину, что «с 14 часов 29 августа движение поездов с Ленинградом прервано по всем линиям»¹⁶. Принимая это во внимание, 30 августа 1941 г. ГКО принял подготовленное А. Микояном распоряжение № 604сс «О транспортировке грузов для Ленинграда», в котором перед рядом наркоматов были поставлены очень четкие задачи по доставке боеприпасов, горючего и продовольствия в Ленинград.

ГКО обязал:

1) НКПС направлять ежедневно, начиная с 31 августа, на ст. Ладейное Поле по 8 маршрутов продовольствия и по 2 маршрута боеприпасов и вооружения и 1 маршрут горючего.

2) НКВМФ и НКРФ выделить 75 озерных барж по 1 тыс. тонн и 25 буксиров, обеспечив курсирование непрерывно по 12 барж с грузом от пристани Ладейное Поле до Ленинграда. Выделить также один танкер НКВМФ и 8 наливных барж Наркомречфлота с буксирами для перевозки горючего из Ладейного Поля для Ленинграда. Подготовить немедленно фронт разгрузки в районе ст. Ладожское озеро для направления в случае необходимости этих барж на разгрузку в районе ст. Ладожское озеро.

3) НКПС направлять ежедневно, начиная с 31 августа, на ст. Волховстрой по 2 маршрута продовольствия для перевалки в речные суда.

4) Наркомречфлота подавать ежедневно, начиная с 1 сентября, по 7 барж и организовать доставку в Ленинград перевалочных грузов 2 маршрутов ежедневно.

5) Выполнение погрузочно-разгрузочных работ возложить на НКО (Хрулев). Организацию перевозки по водным путям — на НКВМФ (Галлер).

6) НКРФлоту… предоставить в распоряжение военного командования все нужные транспортные средства и людские кадры по требованию командования.

Обеспечение охраны железнодорожных и водных транспортов возлагалось на главкома Ворошилова¹⁷.

Работа комиссии ГКО в Ленинграде знаменательна еще и тем, что она побудила Кремль впервые в ходе войны попытаться упорядочить распределение имевшихся в стране ресурсов. Ленинград явился в известном смысле поводом и причиной для наведения порядка в целом в деле учета, распределения и транспортировки ресурсов. 5 сентября 1941 г. ГКО стал считать понесенные за первые два с половиной месяца войны потери и разбираться с вопросами обеспечения действующей армии. Сама постановка вопроса и характер предположения о численном составе действующей армии (с точностью до 1 миллиона человек) весьма показательны для того, чтобы понять ситуацию, в которой оказалась власть по окончании летней кампании. Было очевидно, что потери огромны и положение с продовольствием также критическое. Это также важно иметь в виду, анализируя проблему помощи центра Ленинграду в условиях блокады.

Рассмотрев «вопрос наркомата обороны», ГКО своим решением № 633сс создал комиссию в составе Микояна, Шапошникова, Хрулева, Щаденко, Косыгина, Мехлиса и Маленкова, которой в трехдневный срок надлежало представить проект постановления по следущим вопросам:

«1) о выявлении мертвых душ по линии численности армии и соответствующем сокращении последней приблизительно до 7–8 миллионов человек.

2) о разбивке армии на 3–4 категории, с сокращением пайков для менее важных категорий»¹⁸.

Комиссия закончила свою работу лишь 11 сентября, подгототовив распоряжение ГКО № 660ссов[20] от 11 сентября 1941 г., в котором устанавливалась численность Красной Армии на сентябрь и IV квартал 1941 г.:

12 сентября 1941 г. ГКО с целью упорядочения снабжения продовольствием и фуражом Красной Армии постановил создать на фронтах и в армиях переходящие запасы продовольствия в следующих размерах: Карельский фронт — на 30 суток, Ленинградский фронт — 20 суток. Остальные фронты и отдельные армии — на 15 суток²¹.

6 сентября 1941 г. П. Попков сообщил в ГКО, что запасов продовольствия в городе осталось очень мало и просил ускорить его доставку. По данным ГКО, продовольственных ресурсов в городе должно было быть больше. С тем, чтобы разобраться в ситуации, по настоянию А. Микояна, с целью контроля за правильным расходованием продовольственных ресурсов, предназначенных для снабжения населения г. Ленинграда и войсковых частей Ленинградского фронта и своевременного информирования Государственного Комитета Обороны о фактах нарушения экономии в деле расходования, ГКО установил должность Уполномоченного Государственного Комитета Обороны по снабжению населения г. Ленинграда и войск Ленинградского фронта. В соответствии с решением ГКО № 651cс Уполномоченным по снабжению войск Ленинградского фронта и населения г. Ленинграда продовольствием был назначен нарком торговли РСФСР Павлов Д. В., а его помощником по снабжению войск продовольствием — Кокушкин Д. Ф.^22[22] Статус Д. Павлова позволял ему отдавать указания в сфере расходования продовольствия, обязательные как для военных, так и для гражданских органов.

Если бы намеченные в ГКО мероприятия по обеспечению Ленинграда необходимыми ресурсами выполнялись хотя бы наполовину, то Ленинград имел бы минимально необходимое количество продовольствия, боеприпасов и горючего. Однако массированные атаки противника в условиях крайней уязвимости транспортных коммуникаций, а также осенние штормы очень затруднили действия, призванные надежно связать Ленинград с Большой землей. Водные перевозки начались только 12 сентября 1941 г. после проведения необходимых дноуглубительных работ, оборудования фарватеров и строительства причалов. Осенняя навигация 1941 г. была очень короткой и закончилась 15 ноября. Из-за штормов она нередко прерывалась, например с 23 по 27 октября ни одно судно не смогло выйти в рейс. В течение 28 дней (с 23 октября по 20 ноября) регулярного сообщения по Ладоге не было²³.

Всего же на западный берег Ладожского озера было доставлено около 60 тыс. тонн различных грузов, из них — 45 тыс. тонн продовольствия²⁴. Очевидно, что при ежедневном расходе от 1100 до 622 тыс. тонн муки в день в период до 20 ноября 1941 г., доставленных в Ленинград продуктов было явно недостаточно. Практически все продовольствие сразу же расходовалось.

Завезенные в Ленинград горючее и горюче-смазочные материалы (7 тыс. тонн), вооружение и боеприпасы (45 тыс. винтовок, 1 тыс. пулеметов, около 10 тыс. снарядов, более 3,3 млн. патронов, свыше 108 тыс. мин, около 14 тыс. ручных гранат), а также две стрелковые дивизии и бригада морской пехоты общей численностью 20 тыс. человек способствовали повышению боеспособности войск, оборонявших Ленинград. Однако количество и качество этого оружия ни в коей мере не отвечало задачам прорыва блокады и предназначено было, в первую очередь, для продолжения обороны. Количество эвакуированных водным путем также было незначительным и составило всего 33,5 тыс. человек²⁵. Подвоз продовольствия авиацией, начавшийся в ноябре, в принципе не мог обеспечить не только создания запасов, но даже удовлетворить пятой части потребностей фронта и города.

Таким образом, ГКО еще в начале осени знал об имевшихся проблемах с обеспечением Ленинграда и возможных последствиях. Однако предпринимавшиеся усилия не были достаточными и, кроме того, не имели постоянного характера — у Москвы просто не было необходимых сил и средств для полноценного снабжения Ленинграда. Отражая массированное давление по многим направлениям, Сталин действовал в условиях постоянного цейтнота, из многих зол выбирая меньшее.

Ухудшение положения под Ленинградом в начале сентября 1941 г. вызывало большую тревогу не только в Москве, но и в Лондоне. Опасаясь попадания остатков Балтийского флота в руки немцев, Черчилль просил Сталина уничтожить флот в случае необходимости, предложив выплатить за него частичную компенсацию²⁶. Как известно, Сталин отклонил это предложение и не только по дипломатическим соображениям. Для него речь шла не о флоте и не о заводах. Власть, его власть, висела на волоске. В сентябре 1941 г. битва за Ленинград имела решающее значение для судьбы всей страны. Решение Гитлера блокировать Ленинград, перебросив на московское направление лишь часть своих сил, объективно было выгодно Сталину — распыление сил противника давало шанс подтянуть резервы и остановить продвижение Вермахта вглубь страны.

По мере стабилизации фронта под Ленинградом и нарастания угрозы под Москвой внимание Сталина естественным образом переключилось на столицу, оставив на несколько месяцев Ленинград практически один на один с растущим клубком проблем. Конечно, это не означало прекращения дипломатических усилий Сталина по фактическому выводу из войны Финляндии, войска которой, как известно, вместе с немецкими войсками блокировали Ленинград. Осенью 1941 г. Сталин неоднократно ставил вопрос перед союзниками о необходимости оказания на Финляндию соответствующего давления²⁷ — и оно было оказано. По крайней мере, позиция Вашингтона и Лондона охладила тех в Хельсинки, кто помышлял о большем, нежели возвращение утраченной в ходе советской агрессии 1939–1940 гг. территории. В начале сентября 1941 г. Черчилль писал Сталину:

Намерение Сталина бороться за Ленинград до последней возможности отнюдь не было безрассудством. Он не исключал возможности поражения и, более того, предпринимал профилактические меры. Как показывают документы ГКО, эти меры были стандартными для всех городов, которые мог захватить противник²⁹.[23] Несмотря на то, что 10 сентября в Ленинград прибыл новый командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков, 13 сентября туда же с особой миссией прилетел первый заместитель наркома внутренних дел В. Н. Меркулов, имевший мандат ГКО № 670 на проведение специальных подготовительных мероприятий на случай сдачи Ленинграда.

Один из лучших российских историков блокады Ленинграда А. Дзенискевич в одной из своих многочисленных работ подробно рассмотрел вопрос о том, что было сделано властями на случай сдачи города и пришел к выводу:

На самом деле Сталин отнюдь не был сентиментальным человеком. Логика бескомпромиссной борьбы определяла все его поведение — если городу суждено пасть, его надо в максимальной степени разрушить. Лучшим доказательством этого является документ, выданный ГКО В. Н. Меркулову 13 сентября 1941 г.:

Положение под Ленинградом оставалось чрезвычайно напряженным.[24] Сталину казалось, что даже с прибытием в Ленинград Жукова Военный Совет фронта по-прежнему не проявляет должной жесткости. 22 сентября 1941 г. Жукову, Жданову, Кузнецову и Меркулову он направил приказ, в котором говорилось:

Жуков, Жданов, Кузнецов и Меркулов не только без промедления довели приказ до сведения всего личного состава Ленфронта, но и усилили его, дополнив требованием «немедленно открывать огонь по всем лицам, приближающимся к линии фронта и препятствовать их приближению к нашим позициям. Не допускать ведения переговоров с гражданским населением»³⁴.

Ценой неимоверных усилий и в результате принятия ряда драконовских мер[25] Жукову удалось стабилизировать фронт. Большего, однако, из-за отсутствия поддержки со стороны 54-й армии маршала Кулика добиться не удалось. 26 сентября 1941 г. Ставка приняла решение тихо сменить командование 54-й армии и назначить на должность командарма М. Хозина, который в то время был начальником штаба Ленфронта³⁶.[26] Однако на просьбу Жукова вместо Хозина «сейчас же выслать самолетом [генерала] Анисова», начальник Генерального штаба маршал Б. Шапошников ответил отказом, предложив найти начштаба «временно у себя». Не возымели действия и дальнейшие уговоры Жукова:

В ответ на это Шапошников пообещал: «Хорошо, разберем». Однако, как показали дальнейшие события, Ставка и Генштаб так и не сдержали своего обещания— военное командование Ленфронта лихорадило в течение полугода после отбытия из Ленинграда Жукова, вызванного Сталиным спасать Москву, Ставка не нашла для Ленинграда ни грамотного и волевого командующего, ни опытного начальника штаба. В конце сентября — начале октября, когда положение под Ленинградом стабилизировалаось, а ситуация на московском направлении стала приобретать характер реальной угрозы, Сталин перераспределил ресурсы, в том числе людские, в пользу Москвы.

Интересам армии, как уже отмечалось, отдавался приоритет на всех этапах ленинградской эпопеи. 20 сентября ГКО принял решение № 692сс «Об установлении транспортной воздушной связи с городом Ленинградом». Воздушный мост должен был удовлетворить потребности военных. На гражданский воздушный флот возлагалась транспортировка в Ленинград взрывателей, снарядов, патронов, взрывчатых веществ, стрелкового вооружения, моторов, средств связи, оптических приборов, дефицитных деталей для боевых машин и цветных металлов. В свою очередь из Ленинграда подлежали вывозу танковые пушки Ф-32, радиостанции, телеграфные и телефонные аппараты, электрооборудование для самолетов, авиаприборы, взрыватели и трубки, оптические приборы и дефицитные детали для комплектования систем залпового огня М-8 и М-13. Право определять подробный перечень и количество доставляемых по воздуху в Ленинград и из Ленинграда предметов было предоставлено не Военному Совету Ленфронта, а начальнику тыла Красной Армии Хрулеву. Объем перевозимых грузов до 1 октября 1941 г. был установлен в количестве 100 тонн и с 1 октября 1941 г. — 150 тонн в сутки³⁸.

Вторая попытка прорвать блокаду Ленинграда была предпринята во второй половине октября путем одновременного удара силами 54-й армии и войск Ленфронта навстречу друг другу. Однако ситуация осложнилась тем, что противник предпринял наступление на Тихвин с целью полностью отрезать Ленинград от страны. Часть сил, предназначавшихся для прорыва блокады, пришлось перебросить на тихвинское направление. В критический момент операции 23 октября 1941 г. заместитель начальника Генштаба Василевский направил Федюнинскому, Жданову и Кузнецову следующие указания Сталина, в которых говорилось о неспособности Москвы помочь Ленинграду и необходимости решительных действий с целью отражения новой угрозы:

26 октября 1941 г. помощник А. А. Жданова А. Н. Кузнецов сообщил командующему Ленфронтом генералу Федюнинскому проект ответа генерал-майору Василевскому для доклада Сталину. В нем отмечалось:

8 ноября 1941 г. противнику удалось захватить Тихвин, перерезав коммуникации, по которым грузы шли к Ладожскому озеру. В тот же день состоялся еще один крайне неприятный для Жданова и Хозина разговор со Сталиным, который в очередной раз подчеркнул, что Ставку очень тревожит медлительность командования Ленфронта:

Решение о доставке продовольствия в Ленинград (№ 871сс) ГКО принял лишь 9 ноября 1941 г. Странным было и то, что мероприятие планировалось всего на 5 дней. На Главное Управление гражданского флота возлагалась задача, начиная с утра 10 ноября и до 14 ноября включительно выделить 24 транспортных самолета «Дуглас» дополнительно к 26-ти работающим на Ленинградской линии с тем, чтобы ежедневно по доставке продовольствия в Ленинград и вывозу обратно ценных грузов работали 50 «Дугласов» [магия круглых цифр — Н. Л.] с условием, чтобы каждый самолет делал в день в среднем не менее полутора оборотов. Перед ВВС была поставлена задача выделить в те же сроки 10 самолетов ТБ-3 для транспортировки продовольствия в Ленинград и ценных грузов из Ленинграда, «при условии ежедневного оборота каждого самолета не менее одного оборота в день», а также организовать прикрытие с воздуха истребительной авиацией. Пятидневный план перевозки в Ленинград продовольствия устанавливался в количестве не менее 200 тонн в день и включал следующие продукты:

1) концентратов — каша пшенная и гороховый суп — 135 тонн;

2) колбаса копченая, свинина копченая — 20 тонн;

3) сухое молоко, яичный порошок — 10 тонн;

4) масло сливочное — 15 тонн;

5) комбижир, масло топленое — 20 тонн.

На Военный Совет Ленфронта возлагалась задача обеспечения быстрой разгрузки прибывающих самолетов и быстрой погрузки их для отправки обратно⁴².

Идея использования «Дугласов» для снабжения Ленинграда вызывала неодобрительную реакцию Сталина, считавшего его «нецелевым». Несмотря на доводы А. Микояна и секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) А. Кузнецова в пользу продолжения доставки продовольствия в Ленинград по воздуху, Сталин с ними не согласился⁴³.

Вопреки устоявшемуся в литературе мнению, именно Г. Маленков, ставший впоследствии одним из вдохновителей «ленинградского дела», в ноябре-декабре 1941 г. был тем кремлевским чиновником, который, по поручению Сталина, находился в постоянном контакте со Ждановым по вопросам продовольственного положения в городе. 16 ноября 1941 г. Маленков интересовался ходом доставки в Ленинград продовольствия на «Дугласах» и ТБ-3 («есть ли жалобы по этим вопросам?»). А. А. Жданов ответил:

Тем временем в Ленинграде уже начался голод. Спецсообщения УНКВД ЛО свидетельствовали о резком ухудшении настроений с конца ноября.⁴⁵ Стараясь найти выход из положения, Военный Совет Ленфронта предложил использовать для подвоза продовольствия и других грузов лед Ладоги. 22 ноября 1941 г. трасса была успешно опробована, и в ГКО поступила просьба разрешить ее эксплуатацию. После переговоров А. Микояна с командующим Ленфронтом Хозиным и Ждановым, в ходе которых была уточнена пропускная способность дороги, вопрос был передан на утверждение Сталину, который, хотя и санкционировал это предложение, но высказал сомнение в возможности его реализации, сделав пометку на документе: «Предупреждаем Вас, что все это дело малонадежное и не может иметь серьезного значения для Ленинградского фронта»⁴⁶. Как известно, именно ледовая дорога сыграла решающую роль в снабжении города зимой 1941–1942 гг. и в эвакуации населения⁴⁷.[28] Это позволило к весне 1942 г. сосредоточить в городе двухмесячные неприкосновенные запасы продовольствия и переходящие запасы в пределах 6–8 дней. Однако даже в условиях тяжелейшего кризиса и сложностей, связанных с накоплением сил с целью прорыва блокады Ленинграда, Москва забирала значительную часть производимой военной продукции у выдыхающегося города. 20 ноября 1941 г. ГКО принял постановление № 927сс «О производстве минометов в Ленинграде», в котором поддерживалась инициатива Военного Совета Ленфронта о производстве в Ленинграде в декабре 1941 г. 400 штук 120-мм минометов, 1300 шт. — 82-мм минометов, и 2000 шт. 50-мм минометов. ГКО в п. 3. своего решения записал:

Четвертый разговор Сталина с руководителями Ленфронта состоялся 1 декабря 1941 г. Еще совсем недавно Сталин предлагал ленинградскому руководству полагаться только на собственные силы, и более того, Военный Совет Ленфронта по инициативе Москвы принял решение о передаче в центр части производимого в Ленинграде вооружения. Теперь же Сталин стал высказывать Жданову претензии. Жданов, в свою очередь, решил подстраховаться на случай возможной военной неудачи и вину за недостаточно быстрое развитие наступления возложил на командование 80-й стрелковой дивизии. Как явствует из приговора по делу комдива и комиссара дивизии⁴⁹, состав преступления состоял в невыполнении устного приказа в виде высказанного за несколько часов до начала операции сомнения в ее успешном исходе. В любом случае, очевидно, что если операция была столь значима для фронта (а в приговоре речь шла ни много ни мало о «прорыве блокады противника»), Военный Совет мог и должен был заранее обеспечить действенный контроль за дивизиями, на которые возлагались основные задачи. Этого, однако, сделано не было. Кроме того, в приговоре нет ни слова о конкретном участке фронта, на котором должен был осуществляться этот прорыв, не приведены свидетельства отдачи приказа и сроки его выполнения и т. п. Жданов решил быстро судить командование, дабы обеспечить себе алиби. Характерно, что Сталин даже не удосужился расспросить об обстоятельствах дела и лишь со слов Жданова санкционировал расстрел командира и комиссара дивизии.

В последней декаде декабря 1941 г., в очень тяжелый для ленинградцев период, на связи в ГКО с руководством Ленфронта находился Г. М. Маленков. Изо дня в день во время своих разговоров с Хозиным и Ждановым он задавал один и тот же вопрос — о положении с хлебом. 24 декабря Жданов и Хозин информировали Москву о том, что в течение дня по ледовой дороге из Новой Ладоги в город впервые поступило большое количество хлеба — 669 тонн. В ответ на просьбу Жданова направлять хлеб на Тихвин, Маленков заверил, что «немедленно меры примем. Хлеб будет доставлен»⁵¹. 25 декабря на вопрос Маленкова: «Как обстоит дело с хлебом?», А. А. Жданов, выдавая желаемое за действительное (информация о массовой смертности населения и случаях каннибализма была известна Сталину и членам ГКО) рапортовал:

В январе 1942 г. была восстановлена железная дорога Тихвин — Волхов и подвоз продовольствия к Ладоге увеличился. Однако, по данным УНКВД, в первой половине января 1942 г., кроме муки, никакие продукты питания в Ленинград не поступали. Завоз в город продовольствия, начавшийся 16 января 1942 г., не обеспечивал полного отоваривания продовольственных карточек. Произведенное 24 ноября 1941 г. увеличение норм выдачи хлеба (400 г — рабочим, 300 г — служащим, 250 г — иждивенцам и детям) при ограниченной выдаче других нормированных продуктов не привело к улучшению положения населения⁵³.

К середине февраля по решению ГКО была построена железнодорожная ветка Войбокало — Кобона, подводившая поезда вплотную к Ладоге. В начале апреля ГКО утвердил план суточного грузооборота через Ладогу, предполагавший завоз в город продовольствия, боеприпасов и другой необходимой продукции, а также эвакуацию гражданского населения и раненых. В отличие от осени 1941 г., весенняя навигация оказалась успешной.

В конце апреля 1942 г. ГКО поддержал обращение Военного Совета Ленфронта с просьбой о прокладке по дну Ладожского озера трубопровода для транспортировки горючего. Трубопровод был построен к середине июня и позволил ежедневно доставлять в Ленинград по 300–400 т горючего. Важное значения для улучшения коммуникаций Ленинграда имела прокладка по дну Ладоги электрокабеля от Волховской ГЭС — в сентябре 1942 г. город получил электроэнергию. Таким образом, в 1942 г. ГКО уделял большое внимание проблемам Ленинграда и достаточно эффективно их решал. Инициативный характер поведения Кремля в отношении Ленинграда отмечал и Жданов. На заседании ГК ВКП(б) 6 июля 1942 г., посвященном вопросу превращения Ленинграда в военный город, Жданов признал, что вопрос о сокращении несамодеятельного населения поставила Москва («ЦК считает, что для этой цели нам в Ленинграде более 800 тысяч народа иметь нецелесообразно»)⁵⁴:

Вывоз 300 тыс. человек Жданов в условиях блокады назвал задачей «не совсем сложной», а главным препятствием ее реализации счел отсутствие возможности планировать проведение этой операции. К слову сказать, летом 1941 г. такой проблемы не было вообще. Второй проблемой в связи с предстоявшей эвакуацией, по мнению Жданова, было нежелание части ленинградцев уезжать из Ленинграда. «Лето началось, огород засеяли, хлеб ввозим, Военный Совет обеспечил, видимо у Жданова, — скромно о себе в третьем лице заметил руководитель Ленинградской парторганизации, — все спланировано, так и пойдет дальше»⁵⁶. Обращаясь к членам бюро ГК, Жданов заявил, что неспособность руководителей убедить людей уехать будет означать то, что «вы на себя, дорогие товарищи, берете все гарантии за то, что Ленинград не будет под бомбежкой, что коммуникация не будет перервана и т. д… Военный Совет не берет такую гарантию». Урок зимы 1941–1942 гг. пошел А. А. Жданову впрок.

Вместе с тем, советское руководство стремилось скрыть масштабы трагедии, произошедшей в Ленинграде. В ответ на просьбу английского посла Керра, высказанную В. Молотову 24 ноября 1942 г. о том, чтобы НКИД разрешил известному писателю и журналисту Александру Верту посетить его родной город Ленинград и в течение недели собрать материалы для книги, «которая стала бы очень волнующим произведением и представляла бы ценность для всего мира», В. Молотов заявил, что «пока мы воздерживаемся от описаний трудностей, пережитых Ленинградом. Только в очень ограниченном размере эти трудности были отражены в кино и в печати…»^57. Находившаяся в марте — апреле 1942 г. в Москве О. Берггольц отмечала:

Лишь в 1944 г. А. Верт, Г. Солсбери и еще несколько журналистов смогли посетить город на Неве, что явилось для них началом работы над созданием остающихся до сих пор лучшими на Западе произведений о блокаде Ленинграда.

¹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.47. Д.5. Л. 227 об.

²The Houghton Library (Harvard University). Bms Russ 13. T 4631. Trotsky Archive. Р. 3–4.

³РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д. Д.1. Л. 264.

⁴Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С.204.

⁵Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. Москва: Вагриус, 1999. С.392–393.

⁷РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д. Д.8. Л.18.

⁸Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С.209.

⁹РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.8. Л.63.

¹⁰Там же. Л.65.

¹¹Там же. Л.36, 60.

РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.11. Л.169.

¹²Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С.211–213.

¹⁴См.: ПеченкинА. А. Командующие фронтами 1941 года. //Военно-исторический журнал.2001. № 6. С.6–7.

¹⁵Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С.213.

¹⁶Там же. С.214.

¹⁷РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.8. Л.75.

¹⁸Там же. Д.8. Л.167.

²⁰РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.9. Л.50.

РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.12. Л.160, № 806сс от 15.10.1941 г.

²¹РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.9. Л.81–82 или см.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С.220.

²²РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.9. Л.16.

Микоян А. И. Так было. С.434.

²³Микоян А. И. Так было. С.431.

²⁴Ковальчук В. М. Коммуникации блокированного Ленинграда. В кн.: Ленинградская эпопея. Организация обороны и население города./Под ред. Ковальчука В. М., Ломагина Н. А., Шишкина В. А. СПб.: Слова и отзвуки, 1995. С.84.

²⁵Там же.

²⁶Churchill Archive (CHAR).20/87. P.150.

²⁷СВАЛ. 20/45 Р.89.

²⁸CHAR. 20/42А Р.80.

²⁹Распоряжение ГКО № 740сс от 8 октября 1941 г. — Д.11. Л.181 и № 801сс от 15 октября 1941 г. Д.11. Л.155.

Распоряжение ГКО № 767сс от 12 октября 1941 г. — Д.11. Л.82.

Распоряжение ГКО № 949 сс от 23 ноября 1941 г. — Д.14. Л.174.

³⁰Дзенискевич А. Р. Блокада и политика. Оборона Ленинграда в политической конъюнктуре. Санкт-Петербург, 1998. С.109.

³¹РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.9. Л.100.

³³Цит. по: Ломагин Н. А. В тисках голода. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб и НКВД. СПб: Европейский Дом, 2001. С.44.

³⁴Там же.

³⁶РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.3с. Д.126. Л.14–22.

³⁷РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.3с. Д.126 (телеграфные бланки разговоров по Бодо А. А. Жданова, Г. К. Жукова, А. А. Кузнецова со Ставкой Верховного Главнокомандующего о положении на Ленинградском фронте, необходимости подкрепления тяжелыми танками и самолетами, наступлении на Тихвин и Волхов (июль 1941 — ноябрь 1941 гг.) Л.14–22).

³⁸РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.10. Л.1–2.

³⁹Там же. Ф.77. Оп. 3с. Д.126. Л.10.

⁴⁰Там же. Ф.77. Оп. Зс. Д.126. Л.4–5.

⁴¹Там же. Ф.77. Оп. Зс. Д.126. Л.30–41.

⁴²Там же. Ф.640. Оп.1. Д.14. Л.3.

⁴³Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. С.427–428.

⁴⁴РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.3с. Д.126. Л.142, 147. '

⁴⁶Микоян А. В. Так было. Размышления о минувшем. С.432.

⁴⁷Там же. С.433.

⁴⁸РЦХИДНИ. Ф.640. Оп.1. Д.14. Л.134.

⁴⁹См. Приложение (политический контроль), документ № 10.

⁵⁰РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.3с. Д.126. Л. 86–95.

⁵¹Там же. Л.67–68.

⁵²Там же. Л.59–61.

⁵³Приложение (СД И НКВД), документ № 64.

⁵⁴РЦХИДНИ. Ф.77.Оп.1. Д.772. Л.3.

⁵⁵Там же. Л.7–8.

⁵⁶Там же. Л.7.

⁵⁷СССР и германский вопрос. 1941–1949: Документы из Архива внешней политики Российской Федерации: В 2-х Т. — Т.1: 22 июня 1941 г. — 8 мая 1945 г. /Сост. Г. П. Кынин и Й. Лауфер. М.: Межд. отношения, 1996. С.186.

⁵⁸Берггольц М. Ф. Об этих тетрадях //Звезда. 1990. № 5. С.190.

Историки поставили немало вопросов в связи с трагедией ленинградцев в годы блокады. Спустя более чем 60 лет после начала осады Ленинграда немецкими и финскими войсками, когда в руках исследователей находится обширная информация из многочисленных источников о самой продолжительной и жертвенной битве второй мировой войны, велик соблазн «выполнить работу над ошибками» за тех, кто руководил обороной Ленинграда и поэтому разделяет ответственность за гибель сотен тысяч ленинградцев. Однако, не отрицая необходимости объяснения случившегося и выяснения существовавших альтернатив, все же следует подчеркнуть, что важнейшей основой работы должен оставаться принцип историзма, т. е. рассмотрение всего комплекса вопросов в контексте реалий военных месяцев 1941 г., а также во взаимосвязи с довоенным периодом. Выявление альтернатив действий ленинградского руководства, которые существовали в первые месяцы войны с Германией, но по тем или иным причинам были отвергнуты или не рассматривались вообще, является, на наш взгляд, одним из критериев оценки деятельности политической элиты Ленинграда.

Круг интересующих нас вопросов достаточно широк. Он охватывает как выяснение обстоятельств, предшествующих блокаде (комплекс проблем, связанных собственно с ведением военных действий, приведших к изоляции города в сентябре 1941 г., а также с деятельностью военно-политического руководства Ленинграда в сфере помощи фронту, распределения ресурсов и эвакуацией населения), так и событий, имевший место во время ее.

Военная сторона битвы за Ленинград не является предметом нашего исследования, поскольку она достаточно полно освещена в литературе. Что же касается политических и социальных аспектов этого периода, то такие крупные проблемы, как поведение местной власти и ее отдельных представителей в период блокады, взаимодействие различных институтов власти друг с другом, эффективность власти, отношения власти и народа, механизм политического контроля над населением, развитие настроений в годы блокады и ряд других вопросов заслуживают особого внимания. Некоторые из них предполагают обращение к предшествовавшему войне с Германией периоду и, в особенности, к урокам войны с Финляндией 1939–1940 гг. В частности, применительно к ленинградскому руководству, речь может идти о прогнозировании поведения населения в случае начала войны с учетом опыта военной кампании против Финляндии.

Опыт первых дней Зимней войны 1939–1940 гг. показал, что любое, даже обещающее быть победоносным, военное столкновение неизбежно ведет к ажиотажному спросу практически на все товары, изъятию средств из сберегательных касс и предъявлению к оплате облигаций государственных займов. И без того тяжелое положение в сфере торговли усугубляется до такой степени, что возникает потребность в немедленном вмешательстве государства с целью учета и распределения имеющихся ресурсов. Любое промедление (даже менее, чем на один месяц) неминуемо имеет следствием ухудшение положения на рынке потребительских товаров независимо от того, как развиваются события на фронте. В период войны с Финляндией в 1939–1940 гг. местной власти потребовалось несколько месяцев, чтобы стабилизировать продовольственный рынок в Ленинграде. Впоследствии нарком торговли СССР признавал:

Таким образом, принимая во внимание то, что политическая элита Ленинграда за два предвоенных года не претерпела существенных изменений и вполне могла учесть уроки Зимней войны, введение карточной системы в первые же дни войны с Германией способствовало бы лучшему учету и распределению имевшегося продовольствия. Подчеркнем, что даже изначально небольшая по своим масштабам война с Финляндией отчетливо показала необходимость подобного шага, каким бы непопулярным он ни казался. Следовательно, первый вопрос, который можно и должно было ставить Смольному перед Москвой, был вопрос о введении карточной системы в общем контексте оптимального учета и распределения имевшихся в городе ресурсов в условиях начавшейся войны. Тем более удивительным был отказ Жданова от продовольствия, которое переправлялось в Ленинград в самом начале войны в связи с тем, что многие эшелоны, направляемые по утвержденному еще до войны мобилизационному плану на запад, не могли прибыть к месту назначения, поскольку часть адресатов оказалась на оккупированной противником территории, а другая часть уже находилась под непосредственной угрозой захвата немецкими войсками. Несмотря на наличие больших складских емкостей в городе (спортивные помещения, музеи, торговые и дворцовые сооружения), Жданов попросил Сталина не засылать продовольствие в Ленинград без согласия ленинградского руководства, что и было сделано².[29]

Второй, не менее, а, может быть, и более значимый вопрос, который требует ответа, связан с объяснением причин нераспорядительности власти в первые месяцы войны в сфере эвакуации гражданского населения. Конечно, до середины июля никто не мог предположить, что немецкая армия вскоре окажется у стен Ленинграда. Но все же остается открытым вопрос о том, можно ли было физически, т. е. при том количестве подвижного состава, который выделялся Ленинграду наркоматом путей сообщения, кроме эвакуируемых предприятий, обеспечить вывоз женщин и детей? Ставило ли ленинградское руководство перед Сталиным и наркомом Кагановичем вопрос о предоставлении дополнительных возможностей с целью эвакуации населения? Почему даже те ресурсы, которые имелись, не были использованы полностью — известно множество примеров неспособности власти реализовать план по эвакуации под предлогом того, что население «само отказывается» уезжать из города? При этом сразу же отметим, что принудительная эвакуация в отношении граждан, не отнесенных к категориям, подлежавшим обязательному административному выселению по политическим мотивам (немцы, финны, члены различных политических партий и т. п.), была бы незаконной³.[30] Для этого необходимо было особое решение ГКО о введении осадного положения⁴.[31]

Третий вопрос касается комплекса военно-политических проблем, связанных с организацией обороны города летом 1941 г. и попытками прорвать блокаду Ленинграда. Имелась ли в принципе такая возможность, и если да, то почему она не была использована? Не преувеличена ли роль А. А. Жданова, о которой упоминается в ряде книг авторов, имевших возможность его наблюдать в Смольном осенью-зимой 1941 г., в обороне Ленинграда?⁵

Функции власти в условиях войны существенно изменились. На первое место вышли проблемы обеспечения национальной безопасности, мобилизации и использования ограниченных ресурсов, большая часть которых перераспределялась для решения военных задач. Исключительно важное значение имела также информация как общего характера о положении на фронте и в стране, так и в мире в целом. От обладания информацией зависела правильность принимавшихся решений, а также выбор стратегии выживания в условиях блокадного Ленинграда — шла ли речь об эвакуации, трудоустройстве на продолжающие работать предприятия или же стремлении уйти в армию. Последнее, как это ни парадоксально звучит, было одним из способов вырваться из умирающего города зимой 1941–1942 гг.

В условиях войны право на получение информации было предоставлено очень узкому кругу лиц, число которых не превосходило 25–30 человек, входивших в военно-политическое руководство обороной Ленинграда и органы разведки⁶,[32] а также представлявших в Ленинграде ГКО. Все остальные, включая представителей среднего звена партийно-советского аппарата, получали дозированную информацию. Случаи несанкционированного получения информации, в том числе прослушивания передач иностранного радио, фиксировались и пресекались⁷.[33]

До начала войны с Германией Жданов почти все время находился в Москве^8[34] и по кругу возложенных на него обязанностей был москвичом в не меньшей степени, чем ленинградцем. Естественно, что в городе в его отсутствие большую часть вопросов приходилось решать другим секретарям ГК — А. А. Кузнецову и Я. Ф. Капустину, а также председателю Ленгорисполкома П. С. Попкову. Не проявлял себя Жданов и в годы войны, полагаясь по-прежнему на тех же лиц, а также на военных и начальника УНКВД ЛО П. Кубаткина, прибывшего в Ленинград во второй половине августа 1941 г. Примечательно, что нападение Германии на СССР застало А. Жданова на отдыхе на юге, и Ленинград в течение первой недели войны был без своего партийного руководителя. Лишь 1 июля 1941 г. состоялось заседание комиссии по вопросам обороны Ленинграда под председательством Жданова⁹.

Всплески активности происходили, как правило, после нелицеприятного общения со Сталиным, особенно в августе и осенью 1941 г. Со временем Жданов стал еще более пассивным. Кубаткин доносил заместителю наркома НКВД СССР В. Меркулову в 1943 г., что «основной охраняемый в связи с плохим состоянием здоровья часто выезжает на дачу за черту города»¹⁰, в то время как члены Военного Совета Ленфронта А. А. Кузнецов, секретарь Обкома ВКП(б) Т. Ф. Штыков и П. С. Попков нуждались в охране в связи с их частыми поездками в прифронтовую зону и на фронт¹¹.[35] Это, тем не менее, не меняло номинального места Жданова в руководстве обороной города. Являясь секретарем ЦК, а также первым секретарем Ленинградского городского и Областного комитетов партии, он играл ключевую роль в отношениях с Москвой и оставался первым лицом в иерархии военно-политического руководства города-фронта. Первенство Жданова никогда не оспаривалось, и более того, именно к нему как к верховному судье обращались за поддержкой в случае возникновения споров и разногласий другие члены Военного Совета, включая командующего фронтом. Пожалуй, единственный прецедент, когда прерогативы Жданова как члена Военного Совета фронта, имеющего право сноситься с Наркоматом обороны и правительственными учреждениями, были поставлены под сомнение, имел место в мае 1942 г. в связи с обсуждением вопроса о статусе Военного Совета Ленинградской группы войск.

Проблема состояла в том, что командование Ленфронта находилось в Малой Вишере, т. е. вне Ленинграда, в то время как члены Военного Совета Жданов и А. А. Кузнецов по-прежнему находились в Смольном. Критический момент наступил в конце мая 1942 г., когда командующий фронтом М. С. Хозин^12[36] стал отдавать приказы принципиального характера и общаться с Москвой, минуя Смольный. Кроме того, ленинградское руководство настаивало на предоставлении всех материалов из Москвы, адресованных Военному Совету фронта. Наконец, Жданова и А. А. Кузнецова не устраивало и то, что командование фронтом без предварительной договоренности с ленинградским руководством осуществляло «заимствования» из скудных городских ресурсов.

М. С. Хозин, А. И. Запорожец и П. А. Тюркин получили беспощадную отповедь Жданова, в своем письме, в частности, отметившего с сарказмом и безусловным чувством собственного превосходства:

Жданову достаточно легко удалось отбить инициированную А. И. Запорожцем атаку и отстоять свое положение полноправного члена Военного Совета Ленфронта. Безусловно, даже если бы эти попытки были продолжены, он с легкостью мог бы апеллировать к Сталину с целью восстановления статус-кво. Эта история имела продолжение, правда, теперь уже в связи с конфликтом между командующим Ленфронтом М. С. Хозиным и членом Военного Совета А. И. Запорожцем. 3 июня 1942 г. М. С. Хозин направил А. А. Жданову письмо, в котором излагал свое видение причин разлада в Военном Совете фронта. Этот документ интересен и тем, что в нем командующий Ленфронтом М. С. Хозин достаточно откровенно пишет о некоторых аспектах своей личной жизни, о привычках и слабостях, а также об отношениях с членами Военного Совета, которые в условиях тяжелейшего положения под Ленинградом не позволяли командованию сконцентрироваться на решении военных задач. Иными словами, голова командующего, да и, вероятно, остальных членов Военного Совета была занята не тем, на что вправе были надеяться жители блокадного города.

Нелишне также напомнить, что генерал-лейтенант М. С. Хозин был протеже Г. К. Жукова, который взял его и генерал-майора И. И. Федюнинского с собой в Ленинград в самый тяжелый момент обороны города в сентябре 1941 г. М. С. Хозин сначала стал начальником штаба фронта, а с конца октября 1941 г. командующим фронтом, сменив на этом посту И. И. Федюнинского. Именно на нем, М. С. Хозине, лежала тяжелейшая задача прорыва блокады Ленинграда, с которой, как известно, он не справился. Итак, вот это письмо, текст которого дан без изменений:

Конфликт М. С. Хозина с А. И. Запорожцем завершился тем, что находившийся в должности командующего М. С. Хозин в июне 1942 г. был назначен командующим 33-й армией, в то время как Запорожец остался на прежней должности.

На протяжении всей войны Жданов демонстрировал качества представителя высшей партийной элиты, расходуя оставшиеся у него силы на то, что он умел делать лучше всего — занимался «общеполитическими вопросами», не вникая в суть конкретных неотложных задач. Если пассивность Жданова в первые дни войны можно было объяснить молчанием Сталина, то впоследствии (как уже отмечалось ранее), она вызывала законное недовольство Кремля.

Будучи искушенным аппаратчиком, Жданов обладал повышенным чувством опасности и в наиболее тяжелые военные месяцы 1941–1942 гг. достаточно умело маневрировал, создавал себе алиби, объясняя военные неудачи ошибками других лиц. Отвечать на прямые вопросы Сталина о причинах столь бездарного использования имевшихся в Ленинграде сил и средств на подступах к городу ему было крайне тяжело. Однако, зная характер Сталина, никогда не забывавшего ошибок других, Жданов считал необходимым подстраховывать себя на случай выяснения причин военных неудач на ленинградском направлении и обстоятельств блокады города, а также поведения руководителей его обороны впоследствии, чему, кстати говоря, практически не уделяли внимания другие члены Военного Совета. Весьма показательным в этом отношении является интерпретация Ждановым в 1943 г. ситуации, сложившейся на Ленинградском направлении в июне — июле 1941 г., изложенная им в ответ на обращение Прокурора СССР В. М. Бочкова в связи с делом генерал-лейтенанта К. П. Пядышева, который в начале войны командовал Лужской оперативной группой.

Жданов попытался возложить вину за неудачи на Ленинградском направлении на Пядышева и, таким образом, переквалифицировать само дело, перенеся акцент с вменявшихся в 1941 г. тому в вину контрреволюционных высказываний на ошибки в организации обороны города. В письме Прокурору СССР В. М. Бочкову. Жданов писал:

Осенью 1941 г. Жданов также возложил всю вину за неудачу попытки прорвать блокаду на командира и комиссара дивизии, которые, получив устный приказ, высказали сомнение в возможности его выполнения и были расстреляны с санкции Сталина, полученной в ходе разговора с ним руководителей Ленфронта по каналам правительственной связи. Итак, в умении найти «козлов отпущения» Жданову отказать было никак нельзя.

О чем думал Жданов в один из наиболее критических периодов битвы за Ленинград в конце августа — начале сентября 1941 г., когда угроза взятия города была реальной? Исключал ли он возможность сдачи Ленинграда противнику? Дать однозначные и исчерпывающие ответы на эти вопросы вряд ли возможно. Жданов был слишком осторожным человеком, чтобы доверять кому-то свои мысли, особенно если речь шла о решении такого масштаба, как сдача Ленинграда. Однако пометки в его записной книжке, относящиеся к этому периоду, говорят о том, что еще до приезда в Ленинград В. Н. Меркулова с мандатом ГКО на проведение в городе спецмероприятий, Жданов более всего был озабочен вопросами организации «нелегальной работы» и перегруппировки сил, смысл которой состоял в «приближении к себе» начальника УНКВД ЛО Кубаткина и сохранении в городе частей НКВД¹⁷. К этому же времени относится создание 4 нелегальных резидентур УНКВД, которые должны были приступить к активным действиям в случае оставления Ленинграда. В то же время документы Военного Совета обороны Ленинграда за 25–27 августа 1941 г. свидетельствуют об энергичной деятельности по подготовке города к защите, мобилизации для этого всех имевшихся ресурсов, создании и вооружении батальонов народного ополчения, форсировании фортификационных работ и укреплении порядка в Ленинграде¹⁸. Во всех заседаниях Военного Совета обороны Ленинграда принимали участие Жданов и Ворошилов. Вместе с тем, очевидно, что Жданов просчитывал самые худшие варианты развития событий и предпринимал соответствующие меры. Однако формальная инициатива в постановке вопроса о возможности сдачи Ленинграда исходила из Москвы, которая санкционировала проведение в городе спецмероприятий на случай его захвата немцами. Примечательно, что уже после стабилизации фронта 25 октября 1941 г. по решению горкома ВКП(б) была создана нелегальная партийная организация, основная задача которой состояла в осуществлении и руководстве «народным мщением немецким оккупантам на основе широко развернутой и действенной политической работы в тылу врага» в случае сдачи Ленинграда¹⁹.[38] Непосредственной опасности городу в этот период времени не было. Несмотря на рост антисоветских настроений, УНКВД полностью контролировало ситуацию в Ленинграде, но сохранялась потенциальная угроза переброски дополнительных немецких соединений под Ленинград в случае взятия Москвы. Ленинградское руководство прекрасно знало о решении ГКО эвакуировать из столицы важнейшие правительственные учреждения, а также о панических настроениях и бегстве населения из Москвы, начавшегося 16 октября.

Еще одним свидетелем поведения Жданова в наиболее сложное для Ленинграда время был бывший помощник Г. М. Маленкова Д. Н. Суханов, который в августе — сентябре 1941 г. сопровождал своего шефа, прибывшего в составе Комиссии ГКО СССР вместе с Молотовым В. М., адмиралом флота Кузнецовым Н. Г., Командующим ВВС Жигаревым П. Ф., Командующим артиллерией Вороновым Н. Н. в Ленинград «по поводу выяснения дошедшего до Сталина сообщения о намерении Ворошилова К. Е. готовить к сдаче Ленинград противнику и переходу к партизанской борьбе». Как вспоминал Д. Н. Суханов:

По свидетельству Г. К. Жукова, 10 сентября 1941 г. Военный Совет Ленфронта в его присутствии рассматривал вопрос о мерах, которые следовало провести в случае невозможности удержать город. Однако в результате обсуждения было решено защищать Ленинград до последней возможности²¹.

Деятельность Г. К. Жукова в Ленинграде в сентябре — октябре 1941 г. достаточно подробно изложена в литературе. Этому периоду своей биографии сам маршал впоследствии уделил тринадцатую (что вполне символично для Ленинграда в условиях блокады!) главу своих воспоминаний²². Не повторяя известных фактов, отметим лишь, что в кратчайшие сроки Г. К. Жукову удалось восстановить управление войсками, укрепить дисциплину, мобилизовать все имевшиеся ресурсы для упрочения обороны города. В результате этого немецкое командование не только не смогло взять город²³,[39] но и перебросить на московское направление подвижные соединения 4-й танковой группы, что в значительной степени способствовало успешной обороне Москвы. Однако попытки деблокировать Ленинград не увенчались успехом. Одной из причин этого была пассивность командующего 54-й армией маршала Г. И. Кулика, не поддержавшего своевременно действия Ленфронта в начале 20-х чисел сентября, когда имелась реальная возможность прорвать блокаду.

Однако добиться стабилизации положения под Ленинградом тоже было крайне тяжело. После того как 16 сентября 1941 г. немцам удалось прорваться к Финскому заливу между Стрельной и Урицком (Лигово), а 17 сентября захватить Слуцк (Павловск) и вклиниться в центр г. Пушкина, Военный Совет Ленфронта потребовал от командного, политического и рядового состава 42-й и 55-й армий стойко оборонять занимаемые ими рубежи и не оставлять их без письменного приказа. Этот шаг был необходим из-за заметно ухудшившегося морально-политического состояния войск, особенно 42-й армии. Политдонесения Политуправления фронта от 15 и 18 сентября 1941 г. обращали особое внимание на это обстоятельство. О критическом положении на фронте говорило и значительное количество дезертиров. Только с 13 по 15 сентября в городе по подозрению в дезертирстве были задержаны 3566 человек. В связи с этим Военный Совет издал приказ № 0035, обязывавший всех военнослужащих регистрироваться в комендатуре. Невыполнившие этот приказ считались дезертирами, а гражданские лица, укрывавшие их, предавались суду Военного Трибунала.

Наряду с этим устанавливались три заградительные линии южной части Ленинграда и 4 заградительных отряда для проверки всех военнослужащих, задержанных без документов²⁴. Приказ Военного Совета № 0040 от 19 сентября 1941 г. «Ни шагу назад» предписывал командирам частей и начальникам особых отделов на месте расстреливать оставлявших во время боя передовую и бегущих в тыл²⁵.

Показателем роста пораженческих настроений был факт «братания» и перехода на сторону противника ряда военослужащих второй роты 289-го артиллерийско-пулеметного батальона 168-й стрелковой дивизии, дислоцированной в Слуцко-Колпинском укрепрайоне²⁶. В этих условиях необходимо было принимать самые решительные и жесткие меры, и Жуков это сделал.

5 октября 1941 г. Военный Совет Ленфронта издал приказ, в котором предписывалось строжайшее наказание виновников «братания», а также принимались меры с целью предотвращения подобных фактов в будущем. В частности, в нем говорилось:

Репрессивная политика на Ленинградском фронте, проводимая его руководством, подчас выходила за пределы действовавшего в то время законодательства. В связи с ростом числа измен начальник Политуправления Балтийского флота в своей директиве от 28 сентября требовал от подчиненных ему органов «разъяснять всему личному составу кораблей и частей, что семьи краснофлотцев и командиров, перешедших на сторону врага и сдавшихся в плен, будут немедленно расстреливаться (курсив наш — Н. Л.), как семьи предателей и изменников Родины»²⁸. Эта директива, «как незаконная», была отменена лишь в начале 1942 г. Многое из того, что было предпринято командующим Ленфронтом с целью укрепления дисциплины в войсках, являлось своего рода новаторством и впоследствии применялось на других фронтах, в частности, в ходе Сталинградской битвы.

Деятельность Г. К. Жукова в Ленинграде примечательна еще по одной причине. Именно он постарался закрепить сохранявшиеся в течение всей блокады основы отношений между разными институтами власти и управления, оставив «в наследство» менее сильным, чем он Командующим фронтом, определенный порядок работы Военного Совета. Этот порядок предусматривал четкую организацию деятельности Военного Совета, унифицированность требований ко всем институтам (партии, Советам, УНКВД, Военной прокуратуре, Военному Трибуналу и др.), которые обращались к нему по делам службы, не отдававая при этом предпочтения ни одному из них. Это, безусловно, было не только элементом дисциплины, но и важнейшим инструментом политики, позволявшей военным сохранять свое номинальное «первенство» на протяжении 1941–1944 гг. и как уже отмечалось выше, даже бросать вызов Жданову.

В условиях блокадного Ленинграда одна из опасностей для власти состояла в том, что «повестку дня» работы Военного Совета могло в значительной степени формировать территориальное Управление НКВД. Это было вполне реально не только в связи с ослаблением партийной организации, стабилизацией фронта и объективным возрастанием в этих условиях органов госбезопасности, но и активностью, которую проявлял молодой и амбициозный начальник Управления П. Н. Кубаткин, ставший после войны руководителем советской разведки. Более того, УНКВД ЛО могло стать исключительным каналом информации, на основании которой принимались бы важнейшие военно-политические решения. Этого, однако, не произошло во многом благодаря позиции Г. К. Жукова. Во-первых, восстановив информационную работу в частях действующей армии и усилив органы разведки и контрразведки, он заложил прочные основы для формирования собственных каналов информации, которые в ряде случаев, давали более точные сведения, чем УНКВД²⁹.[40] Во-вторых, он «приравнял» УНКВД ко всем остальным информирующим органам по весьма формальному моменту, что было закреплено впоследствии специальным Постановлением Военного Совета от 8 марта 1942 г., согласно которому было запрещено «входить в Военный Совет с записками, справками по вопросам текущей работы, превышающими 3–5 страниц текста на машинке»³⁰.

Добившись стабилизации фронта под Ленинградом и укрепив дисциплину в войсках, К. Жуков не успел решить задачу по прорыву блокады — его военный талант нужен был для того, чтобы отстоять Москву. 6 октября 1941 г. после разговора со Сталиным Жуков получил приказ передать командование фронтом своему заместителю генералу И. И. Федюнинскому и возвращаться в столицу³¹.

Как выяснилось вскоре, расставшись с Жуковым, ленинградцы, сами того не подозревая, утратили последний шанс вырваться из вражеского кольца, поскольку преемники Жукова оказались недостаточно подготовленными для решения столь сложной задачи. У них не было ни опыта, ни знаний, ни воли, ни того таланта, которые были нужны для спасения города. Наконец, их авторитет как в Москве, так и в Смольном был недостаточным для того, чтобы отстаивать нужные фронту решения как в плане обеспечения и снабжения, так и притока новых кадров для руководства соединениями и частями фронта. Власть из крепких рук Жукова вернулась к нерешительному и малоинициативному функционеру Жданову, который, очевидно, осенью — зимой 1941–1942 гг. ею тяготился.

Как и все пострадавшие в ходе так называемого «ленинградского дела», А. А. Кузнецов оставался запретной темой для историков в течение нескольких десятилетий. Кроме того, многие архивные материалы, имевшие отношение к нему, в связи с его арестом и расстрелом были изъяты и уничтожены. Поэтому историкам довольно сложно воссоздать деятельность этого, несомненно, выдающегося человека во время войны, показать во всем многообразии его работу в горкоме партии и в Военном Совете, раскрыть его представления о власти, ее ответственности, о смысле борьбы за Ленинград и принесенных жертвах, и, наконец, о сохранении правды о ленинградской трагедии.

Одним из немногих сохранившихся источников являются материалы бюро Ленинградского горкома ВКП(б), а именно выступления А. А. Кузнецова на заседаниях бюро горкома в 1941–1943 гг., а также подготовительные материалы к ним. Пожалуй, за исключением А. А. Кузнецова, никто из ленинградских руководителей не признавал открыто (естественно, в среде партаппарата) исключительности тех условий, в которых они находились в период блокады, никто из секретарей ГК не использовал это обстоятельство в качестве аргумента с целью улучшения работы партийных функционеров и проявления большей заботы о нуждах вымиравшего населения, никто с таким моральным правом, как А. А. Кузнецов, не мог заявить в феврале 1942 г. от имени руководства города, что «мы — отцы всех детей», настаивая на том, что «кроме собственных детей необходимо заботиться о всех детях», особенно оставшихся без родителей³².

Война и блокада дали А. А. Кузнецову шанс вырасти в крупного руководителя и стать впоследствии одним из секретарей Центрального Комитета. Как уже отмечалось, номинальный руководитель Ленинградской партийной организации Жданов был вовлечен в решение многих проблем на уровне ЦК, нередко отсутствовал в городе и, кроме того, часто болел. Для карьеры А. А. Кузнецова это было уникальное стечение обстоятельств — в мирное время взгляды, которых он придерживался и пропагандировал на уровне горкома партии, не вполне вписывались в сложившийся за довоенное десятилетие порядок вещей, а в годы длительной блокады они оказались востребованными. В условиях нарастающего усиления административной системы и усиления культа личности Сталина, довоенные призывы А. А. Кузнецова отказаться от навязываемого Москвой слепого доктринерства («расширение политического и культурного кругозора происходит слабо, все обучение сведено к одному «Краткому курсу») могли ему дорого обойтись. Напротив, смелая пытливость, необходимость повседневной аналитической работы, постановка новых задач — вот те качества, которые, по мнению А. А. Кузнецова, должны были развивать в себе партийные функционеры. Буквально за неделю до начала войны А. А. Кузнецов важнейшим недостатком в работе партийного аппарата в Ленинграде назвал неумение обобщать факты: «если факты не обобщать, не анализировать, то они сами по себе ценности не представляют», — подчеркивал он в одном из своих выступлений перед партийным активом³³.

Максимальный отказ от излишнего администрирования, способность принимать самостоятельные решения на уровне своей компетенции — это как раз то, что было необходимо в условиях ускоренной индустриализации и начавшейся вскоре войны. Изменение сложившегося в партии бюрократического стиля управления виделось А. А. Кузнецову достаточно просто:

Алгоритм успеха партийного руководства, по мнению А. А. Кузнецова, также был несложен и включал в себя три элемента: во-первых, тщательная подготовка вопроса и принятие по нему правильного решения; во-вторых, неукоснительное проведение этого решения в жизнь и, наконец, в-третьих, осуществление контроля за его реализацией³⁵. В ходе начавшейся войны с Германией добавился еще один важный элемент — необходимость рассматривать все проблемы под политическим углом зрения. «Война, — говорил А. А. Кузнецов, — это прежде всего вопрос большой политики. Быть командиром и не быть политиком — это поражение»³⁶.

Самостоятельность при принятии решений отнюдь не означала призыва к отказу от иерархии власти. Напротив, А. А. Кузнецов подчеркивал, что «надо воспитывать людей так, чтобы они немного побаивались начальников… Людей нужно воспитывать в страхе в хорошем смысле этого слова, воспитывать уважение к вышестоящим товарищам»³⁷.

А. А. Кузнецов много сделал для формирования дивизий народного ополчения, часто выезжал на передовую, эффективно руководил комиссией по строительству оборонительных полос вокруг Ленинграда и в самом городе. На чрезвычайную значимость этой работы, проведенной в кратчайшие сроки, указывали немецкие разведорганы, предостерегавшие военное командование о неминуемости больших жертв в случае штурма Ленинграда. Наконец, Сталин неоднократно давал поручения А. А. Кузнецову по обороне города и, в отличие от Жданова, ни разу не устраивал ему разносов. Несомненно, А. А. Кузнецов был коммунистом до мозга костей, беспредельно преданным Сталину и верящим в его слова: «Раз товарищ Сталин сказал… — это закон, это святость, мы в это верим и мы победим»³⁸. Но он был молод, умен, честен и инициативен, своей неиссякаемой энергией внося свежую струю в деятельность руководства города. И все же в конце августа 1941 г. А. А. Кузнецов не мог нейтрализовать те негативные тенденции, которые развивались в среде местной элиты.

Неудачи на фронте и невнятность позиции Жданова и Ворошилова в августе — начале сентября 1941 г. создали крайне неблагоприятную атмосферу как среди работников партийного и советского аппаратов, так и среди руководителей предприятий. Этот новый слой, который возник и вырос в результате ускоренной индустриализации и культурной революции и, по мнению некоторых западных авторов, должен был являться важнейшей социальной опорой режима, в условиях войны повел себя не вполне патриотично.

В критический момент борьбы за город накануне блокады часть руководителей предприятий поддалась паническим настроениям и проявила «эгоистический интерес», выразившийся в стремлении «использовать государственные средства в личных целях». В архивах не сохранились точные данные о количестве подобных деяний. Однако сам факт того, что 5 сентября (!) 1941 г., когда ожидался штурм города, бюро ГК ВКП(б) сочло необходимым принять специальное постановление «Об усилении финансового контроля за расходованием государственных средств и материальных ценностей», говорит о многом. Очевидно, проблема была столь серьезна, что даже угроза падения Ленинграда не оттеснила ее на второй план и не заставила перенести рассмотрение этого вопроса на более «спокойное» время, как это делалось впоследствии. В постановлении ГК ВКП(б) отмечалось, что руководители ряда предприятий и организаций г. Ленинграда ослабили внимание к вопросам экономии, учета, бережного и рационального расходования государственных и материальных ценностей.

В документе, в частности, говорилось:

Это постановление является косвенным подтверждением того, что часть руководителей предприятий разуверилась в возможности отстоять Ленинград и, пользуясь ситуацией, готовилась к эвакуации, рассчитывая, что в суете и спешке их поведение не будет замечено. Кроме того, перечень приведенных в постановлении деяний охватывал практически весь спектр финансовых нарушений. Это был еще один мощный удар по скудным ресурсам города, поскольку в результате появления избыточного количества денег цены на черном рынке сразу же подскочили и населению пришлось полагаться лишь на то, что можно было получить по карточкам.

Партийные функционеры среднего звена также переживали кризис, боясь признать то, что произошло со страной в первые месяцы войны. Заведующий отделом пропаганды и агитации Свердловского РК ВКП(б) И. Турков отмечал впоследствии, что «в тот период времени мы карту почти совершенно изъяли, чтобы не показывать наглядно наше отступление. У всех было очень тяжелое настроение»⁴⁰.

В материалах горкома партии отложились документы, из которых явствует, что даже занимавшие высокие посты в партийных и советских органах работники совершали антипартийные поступки. Так, 4 октября 1941 г. начальник УНКВД ЛО П. Кубаткин направил А. А. Кузнецову спецсообщение, в котором говорилось о «непартийном отношении к работе заведующего Ленинградским отделением ТАСС И. М. Анцеловича, нашедшем свое выражение в распущенности, трусости, а также грубости по отношению к сотрудникам». Опросом членов бюро ГК ВКП(б) 6 октября 1941 г. было решено Анцеловича от работы освободить и утвердить заведующим Ленинградским отделением ТАСС Н. Д. Коновалова⁴¹.

Партийные информаторы сообщали, что передовики производства отказывались вступать в комсомол и в кандидаты в члены ВКП(б), опасаясь прихода немцев⁴². В постановлении бюро Московского РК ВКП(б) «О работе партийных организаций по приему новых членов в июле — сентябре 1941 г.» отмечалось, что в более чем 150 первичных партийных организациях района вообще не было приема в партию⁴³. Более того, в сентябре — октябре 1941 г. бюро РК рассматривало отдельные случаи, когда «из страха перед создавшейся в городе обстановкой» члены ВКП(б) уничтожали свои партийные билеты⁴⁴ или же исключались из партии за проведение антисоветской агитации⁴⁵. Ряд коммунистов и комсомольцев, проживавших в районе, старались скрыть свою принадлежность к партии и комсомолу, не принимая никакого участия в работе среди населения⁴⁶. Такие же настроения среди членов ВКП(б) отмечались и в других районах Ленинграда.

Оценивая положение с приемом в партию в Красногвардейском, Ленинском и Московском районах осенью 1941 г., Горком ВКП(б) вынужден был констатировать, что на ряде предприятий прием совершенно прекратился⁴⁷. Аналогичные явления отмечались и среди членов ВКП(б) — депутатов Советов. 26 октября 1941 г. бюро Московского РК ВКП(б) констатировало, что из 124 депутатов районного совета лишь единицы проявляли политическую активность, а остальные самоустранились⁴⁸. Наметившийся разрыв представителей власти и народа предлагалось немедленно устранить, «сплачиваться вокруг ВКП(б)»⁴⁹.

Таким образом, с начала войны и до октября 1941 г. многие парторганизации не проводили партийных собраний и лишь после указания ГК были проведены собрания с обсуждением вопросов о задачах партийно-политической работы. Как отмечалось в документах райкомов, все это «порождало чувство растерянности, неуверенности в своих силах, заброшенности»⁵⁰. О нарастании недовольства в связи с продовольственными трудностями свидетельствовало и то, что его стали проявлять не только рабочие, но и представители «идеологического цеха». Так, 8 октября 1941 г. в горком ВКП(б) сообщалось, что в Музее Революции «появились отдельные носители нездоровых настроений», которые утверждали, что «в Ленинграде не жизнь, а каторга», что для улучшения положения с хлебом «нужна частная торговля». Создавшуюся в городе ситуацию со снабжением отдельные работники музея иронично называли «полным коммунизмом» и утешали себя тем, что в случае прихода немцев «рядовых коммунистов трогать не будут»⁵¹.

Одной из внутрипартийных причин создавшейся ситуации было то, что с началом войны произошло изменение партийных кадров в Ленинграде. Как отмечал А. А. Кузнецов, «лучшие ушли в армию, на другую работу, а тут остались такие кадры, которые с полуслова уже не понимают». Преклонный возраст и малограмотность части актива, а также привычка жить по директиве и нежелание думать характеризовали положение, сложившееся осенью 1941 г.⁵²

Ошибка руководства Ленинградской парторганизации, как отмечал А. А. Кузнецов, состояла в том, что «воспитание кадров мы упустили»⁵³. В то время как городская партийная организация (не говоря уже о Советах) переживала серьезный кризис, столкнувшись с многочисленными трудностями, Управление НКВД по городу и области, как организация, оказалось намного прочнее. Утрата многими партийными организациями инициативы неизбежно влекла за собой фактическое перераспределение властных функций (информирование и подготовка принятия решений, политический контроль и др.) в пользу более эффективной структуры — УНКВД. Однако в руках партийного руководства оставались важнейшие привилегии в период блокады, связанные с распределением продовольствия, которые были недоступны тому же НКВД.

Иерархия потребления, безусловно, существовала в блокадном Ленинграде и на уровне органов власти и управления. Лишь в конце февраля 1942 г. на основании договоренности с секретарем ГК ВКП(б) Я. Ф. Капустиным начальник УНКВД ЛО направил председателю Ленгорсовета Попкову списки работников райотделов НКВД на 4 страницах «для зачисления на ужин при РК ВКП(б)»⁵⁴. Ранее такими привилегиями работники райотделов НКВД не пользовались, находясь на котловом довольствии № 1⁵⁵,[41] в то время как партийные и советские органы, не говоря уже об уровне Военного Совета, ГК и ОК ВКП(б), тягот голода в дни блокады на себе практически не ощущали⁵⁶.[42] Для того, чтобы представить себе уровень снабжения руководителей среднего звена (район города), приведем выдержки из спецдонесения УНКВД, относящегося к одному из наиболее сложных для Ленинграда дней кануна 1942 г., когда резко возросла смертность и появились случаи каннибализма. Заместитель начальника УНКВД ЛО в своем спецдонесении № 10145 от 22 декабря 1941 г. информировал секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) Я. Ф. Капустина о вопиющих нарушениях в сфере распределения продовольствия со стороны руководителей Приморского района города Ленинграда на протяжении военных месяцев 1941 г.

В донесении говорилось:

Нами установлено, что бюро ГК ВКП(б) на своих заседаниях не рассматривало этот вопрос, а упоминавшиеся в документе лица продолжили работу на прежних должностях. Конечно, очевидна опрометчивость руководителей района, обидевших работников райотдела НКВД. Кто знает, стало бы УНКВД обращаться в горком, если бы чекистов не обделили папиросами. Обращает на себя внимание неоперативность УНКВД в реагировании на поведение Харитонова и Белоуса — злоупотребления имели место с начала войны, а информация в Смольный пошла лишь в конце декабря 1941 г. Вероятно, обида все же имела место, и накопленному компрометирующему материалу был дан ход. Опасность такого рода материала для всех ленинградских руководителей состояла, прежде всего, в том, что он постоянно откладывался не только на Литейном и в Смольном, но и в архивах НКВД, а если речь шла о проступках работников номенклатуры ЦК, то и в партийных архивах, проходя через руки не только зам. наркома НКВД, но и секретарей Центрального Комитета, которые при случае могли использовать эти материалы во внутрипартийных интригах. Забегая вперед, отметим, что за годы блокады в центральный аппарат НКВД с Литейного ушло столько негативной информации о ленинградских руководителях и об отношении к ним горожан, что их с лихвой хватило бы на десять «ленинградских дел».

Приведенное выше спецсообщение наводит на мысль о том, что получение в блокадном Ленинграде сотрудниками Смольного и руководителями среднего партийного звена немыслимых для простых горожан даже по меркам мирного времени продуктов не считалось зазорным. Более того, это, вероятно, было нормой. На одном из заседаний бюро ГК в 1942 г. А. А. Кузнецов, призывая партийный актив «войти в положение граждан города, которые были подвержены серьезным психологически перегрузкам», подчеркивал, что проблемы быта не столь остры для партийных функционеров, «ведь мы и лучше кушаем, спим в тепле, и белье нам выстирают и выгладят, и при свете мы» (курсив наш — Н. Л.)⁵⁸. Однако когда вскрывались факты спекуляции продуктами питания, это вызывало мгновенную негативную реакцию руководства ГК.17 ноября 1941 г. бюро ГК ВКП(б) вынесло решение по вопросу о группе судебно-следственных работников, «допустивших либерализм при рассмотрении и решении дела на бывших работников магазина № 5 Cадовникова и Иванова и непонимание политической значимости преступления в обворовывании покупателей и продаже продуктов без карточек». В итоге двое судей были сняты с работы, Куйбышевскому райкому партии было предложено привлечь к партийной ответственности районного прокурора, а партийной организации городского суда предлагалось обсудить вопрос о «либеральном отношении членов городского суда» при рассмотрении дела на бывших работников магазина № 50⁵⁹.

Столь же решительно обходились и с сотрудниками аппарата Смольного. Так, 25 февраля 1942 г. опросом членом бюро горкома было принято решение об исключении из партии инструктора отдела пропаганды и агитации горкома партии Б. С. Вайгант и двух ответственных партийных работников в связи с фактами спекуляции и мародерства. Об этих фактах А. А. Кузнецова проинформировал начальник Ленинградской милиции Грушко 16 февраля 1942 г. В специальном постановлении горкома отмечалось, что «в трудных условиях снабжения продовольствием отдельные члены и кандидаты в члены партии не только не вели решительной борьбы со спекулянтами и мародерами, но и сами использовали эти трудности в целях личной наживы»⁶⁰.

Пораженческие и «голодные» настроения зимой 1941–1942 гг. отмечались даже у сотрудников УНКВД, персональные дела которых разбирались на заседаниях бюро Дзержинского РК ВКП(б). Еще раз подчеркнем, что за исключением высшего руководящего состава Управления, остальные сотрудники НКВД с практически неограниченным рабочим днем не имели существенных преимуществ перед работающими ленинградцами, получая продовольствие по установленным Военным Советом нормам. В связи с этим, в частности, один из чекистов заявил 6 декабря 1941 г., вскоре после празднования Дня конституции, что «лучше 100 грамм хлеба, чем доклад о сталинской конституции. Если с питанием будет также продолжаться, то лучше застрелиться»⁶¹. Об аналогичных настроениях в органах милиции сообщал начальник отделения пропаганды и агитации Ленинградской милиции Д. В. Денисевич. 6 января 1942 г. он направил А. А. Кузнецову записку, в которой говорилось о «бездушном» отношении руководителей партийной организации милиции Короткова и Александровича к подчиненным, в результате чего в последние месяцы участились случаи самоубийств, хотя в мирное время этот показатель в Ленинграде был самым низким по всему Советскому Союзу. Несмотря на то, что в результате проведенной проверки многие факты в отношении Короткова и Александровича не подтвердились, проблема самоубийств в рядах милиции осталась⁶².

Подытоживая сказанное, отметим, что руководители ленинградской партийной организации, прежде всего А. А. Кузнецов и Я. Ф. Капустин при помощи УНКВД, сумели все же сохранить контроль над ситуацией в городе и партией в частности. Органы немецкой разведки неоднократно подчеркивали, что руководство Ленинграда за исключением первой половины сентября 1941 г. твердо контролировало ситуацию в городе. За военные месяцы 1941 г. «ленинградская партийная организация вскрывала и очищала свои ряды от шкурников, трусов, паникеров — всех тех, кто оказался недостоин высокого звания члена партии. Всего было исключено 1540 человек»⁶³.

Тем не менее, приводимые ниже статистические данные, а также имеющаяся информация об изменении настроений как среди рядовых коммунистов, так и работников среднего звена, свидетельствуют о том, что осенью и в зимние месяцы 1941–1942 гг. партийная организация переживала самый тяжелый период в своей истории и фактически находилась на грани исчезновения. Существенно сократилось число членов партии. Если на 1 июля 1941 г. членов и кандидатов ВКП(б) в Ленинграде было 153 531 человек, то 1 января 1942 г. их осталось 74 228, т. е. партийная организация сократилась на 79 303 человека или более чем наполовину. В армию и на флот ушли 57 396 человек, а эвакуировались 22 620 человек⁶⁴.

Количество принятых в кандидаты и члены ВКП(б) в Ленинграде в течение первых трех месяцев войны было незначительным, а наименьшим приток в партию был в сентябре. Положение в комсомольской организации было более стабильным, о чем свидетельствуют данные таблицы⁶⁵.

В начале 1942 г. настроения в партии, а также среди среднего звена руководящих работников Ленинграда не многим отличались от предшествующих месяцев.

Как отмечалось в постановлении бюро ГК ВКП(б) от 10 апреля 1942 г. о работе парткомов заводов им. Сталина и им. Орджоникидзе в январе — феврале 1942 г.:

«Некоторые коммунисты забыли о своей авангардной роли в борьбе против трудностей, стали проявлять хвостистские отсталые настроения, нарушать партийную дисциплину, перестали посещать партийные собрания, оторвались от партийных организаций. Более того, некоторые партийные и хозяйственные руководители сами превратились в безмолвных людей, ссылаясь на трудности, физическое ослабление людей, ничего не делали для поднятия духа людей, боеспособности коллектива»⁶⁶.

В условиях блокады «некоторые комсомольские руководители надломились, потеряли стойкость». Как отмечал секретарь ГК ВКП(б) Я. Ф. Капустин, руководитель Фрунзенского РК ВЛКСМ «ударился в цыганщину» и увлек за собой ряд руководящих работников⁶⁷. Отдельные ответственные работники не выдерживали нагрузок и пытались уехать из города или уйти на другую работу. Если это не получалось, нередко происходили трагедии. Материалы партийного архива и архива УФСБ свидетельствуют о том, что зимой 1941–1942 гг. произошел рост числа самоубийств среди сотрудников правоохранительных и партийных органов.

Приведем лишь два документа, иллюстрирующих эту тенденцию. В первом из них, датированном 27 января 1942 г., начальник Свердловского райотдела НКВД г. Ленинграда В. Н. Матвеев просил зам. наркома НКВД В. Н. Меркулова откомандировать его «на работу в другое областное управление НКВД СССР», что было одной из «стратегий выживания» в рамках системы НКВД. Во втором документе сообщалось о самоубийстве одного из секретарей Ленинградского горкома партии. Текст рапорта В. Н. Матвеева приводится с минимальными сокращениями и без редакционной правки, дабы у читателя возникло представление об авторе не только на основании содержания документа, но и стиля письма:

«т. Комиссар, прошу Вашего распоряжения об откомандировании, меня на работу в другое областное управление НКВД СССР, по следующим соображениям:

1. Работать люблю столько, сколько нужно и особен. Работу нашу — чекистскую. И, работая не покладая рук и, не жалея своих сил, тем паче в такой период времени, но несмотря на все мое желание, достич хороших успехов в УНКВД ЛО, я не сумел. Я по характеру, нетрус, непаникер и трудностей не боялся, и не боюсь. С начальников отделения все же, я был снят … правда выдвинут в начальники райотдела промышлен. района г. Л-да. Здесь себя зарекомендовал, с хорошей стороны как в РК ВКП(б), так и среди директоров предприятий, деловой контакт был и, есть хороший. Так же имею неплохие результаты по ликвидации разработок, которые заведены с моей санкции, так, как материалы отчета были реализованы до моего прихода в РО НКВД, а остальные материалы эвакуированы из г. Л-да…

21 объекта по району, я совместно с секретарем РК ВКП(б), дополнительно включили 10 объектов. Но при последней бомбежки с вражеских самолетов г. Л-да, был задержан, в подозрении выброски …З., работниками ЭКО УНКВДЛО и санкции КРО УНКВДЛО арестован, но последним после 2-х недельного ареста освобожден, после освобождения получены свидетельские показания о выброске ракет во время ВТ, тем же З. [на]объекте, но на арест санкцию КРО УНКВД ЛО, не дает, а мне за неправильный арест вынесен строгий выговор, не имея взысканий, получить после 3-х с лишним лет руководящей работы в УНКВД ЛО, я переносил для себя отрицательно, и никак не мог себе этого простить.

2. Приняв подчин. мне аппарат РОНКВД, который к стати не привык работать, столько, сколько мы работали в УНКВДЛ до 2–3 ч. утра… пытался заставить работать, но только обострил отношения.

3. Просил бы Вас, т. Комиссар, чтобы сменить мне обстановку, чтобы меня работники не знали и я их, где мог бы я, окунуться в работу, доказать мою энергию, способность, работать столько, сколько нужно.

Я бы, повидимому, смог, подправить и свое здоровье, которое у меня сильно расшатано. Имею: после гриппа и ангины осложнения: на ноге — ревматизм, не сплю по ночам, больное сердце и, почти всегда — гриппозное состояние, к тому же кровотечение десен и, острый колит. Но, несмотря на все эти отрицательные моменты своих болезней я, еще молодой и готов работать и хочу добиться, не худших показателей чем мой брат, не возвративший из боевого задания. Хочу его заменить на чекистской работе… «хотя я и снят с военного учета по болезни», но мог бы работать в тылу и при условии «поддержки здоровья» готов «оправдать доверие»»⁶⁸.

В. Меркулов направил этот рапорт «лично» начальнику УНКВД ЛО П. Н. Кубаткину и просил разобраться «в чем тут дело».

Второй документ относится к началу февраля 1942 г. и проливает свет на сложность и чрезвычайную напряженность отношений внутри руководства ленинградской парторганизации, результатом которой явилось решение одного из секретарей ГК уйти из жизни. В спецсообщении наркому внутренних дел Л. П. Берии говорилось, что 3 февраля 1942 г. в своей квартире выстрелом из револьвера покончил жизнь самоубийством секретарь горкома партии по транспорту, который оставил предсмертную записку следующего содержания:

«Нервы не выдержали, работал честно день и ночь. Приходится расплачиваться за неспособность руководителей.

Просил Колпакова снять, об этом знал Кузнецов и Капустин. С меня требовали, особенно Капустин, больше ответственности за работу дороги, чем даже с Колпакова.

Транспорт работает преступно плохо, но выправлять его только матом по моему адресу, как это делает Капустин, его не выправишь».

Далее П. Н. Кубаткин без всякого пиетета к местным партийным начальникам сообщает Берии о должностях лиц, упомянутых в записке:

«…Колпаков — Начальник Октябрьской ж.д., Кузнецов и Капустин — секретари Горкома»⁶⁹.

Впоследствии, осенью 1942 г., при рассмотрении вопроса о практике работы Свердловского РК и стиля руководства секретаря РК А. В. Кассирова А. А. Кузнецов попытался дистанцироваться от секретаря ГК по промышленности Я. Ф. Капустина, представив в сжатом виде тип идеального партийного функционера. По мнению А. А. Кузнецова, «руководитель должен быть принципиальным, преданным партии, требовательным, убежденным в правоте того, что делает, чутким, должен прислушиваться к голосу актива и к низовым работникам. Главный метод руководителя не окрик и грубость, а метод убеждения» (курсив наш — Н. Л.)⁷⁰.

В чем же руководство обороной Ленинграда видело смысл борьбы, как себе объясняло смысл тех огромных жертв, которые были принесены населением? Ответы на эти вопросы ленинградские руководители дали еще в феврале 1942 г. Во-первых, по мнению А. А. Кузнецова, «когда целый ряд воинских частей проявляли неустойчивость, именно ленинградцы вселили необходимую уверенность в войска». Во-вторых, сохранилось ядро ленинградской парторганизации и сохранился город как символ революции, неприступности и непоколебимости. Не говоря о массовой смертности в городе (это было очевидно всем ленинградцам), А. А. Кузнецов отметил:

В-третьих, фактически ведя полемику с немецкой пропагандой, настойчиво предлагавшей защитникам и населению Ленинграда последовать примеру французских властей, объявивших Париж открытым городом, А. А. Кузнецов отметил, что этим французы сохранили

В-четвертых, в условиях голода «был выход, который подсказывали враги — сдача», но в Ленинграде в результате такого решения продовольствия бы не прибавилось⁷².

Трудно не согласиться с этими доводами. Сталин во время его встречи с Ждановым в начале 1942 г. назвал Ленинград «городом-героем, городом-страдальцем»⁷³.

Однако были и иные оценки. Наиболее яркий представитель жестких методов управления в ленинградском руководстве Я. Ф. Капустин неизменно призывал к укреплению дисциплины. Он весьма нелестно высказывался о настроениях части переживших первую блокадную зиму ленинградцах, заявляя, например, 25 марта 1942 г. на пленуме Московского РК:

Выступая на заседании пленума Смольнинского РК 19 августа 1942 г., Капустин фактически повторил сказанное весной, подчеркнув, что «на предприятиях на два с половиной работающих одни «бездельники»», что «хватит нам хвастаться своим героизмом! Никто не позволит нам до бесчувствия хвастаться им!.. Необходимо больше требовательности, соблюдения существующих законов о трудовой дисциплине, т. к. народ стал злоупотреблять недостаточной требовательностью»⁷⁵.

Другой позиции придерживался секретарь ГК Маханов, который в январе 1943 г. в выступлении по вопросу о состоянии трудовой дисциплины на заводах им. Ленина и им. Макса Гельца предостерег партийные организации от огульного зачисления прогульщиков в «помощники Гитлера» — «эта крайность недопустима, так как органы должны будут такого рабочего арестовать»⁷⁶.

Еще в феврале 1942 г. в Ленинграде широкое распространение получил слух об аресте председателя городского Совета П. С. Попкова за «вредительство», об ответственности руководства Ленинграда за создавшееся положение. Такие настроения затронули не только домохозяек, рядовых рабочих, но и часть коммунистов. Интерес к этой проблеме был настолько велик, что 10 февраля 1942 г. секретаря Кировского РК ВКП(б) В. С. Ефремова на районном партактиве даже просили прокомментировать разговоры о «вредительстве» П. С. Попкова⁷⁷.

Как уже отмечалось, партия и власть в целом претерпели существенные изменения в течение первой блокадной зимы. Помимо количественных изменений в партии, произошли и качественные изменения. В связи с голодом часть партийного актива и рядовых коммунистов впала в состояние апатии, отрешенности и ожидания развязки. А. А. Кузнецов делился своими наблюдениями:

Оценивая настроения в среде «новых партийных кадров», секретарь ГК отмечал: «Сейчас… человек не моется, не бреется, наступила пассивность, получился внутренний надлом. Это значит, что человек опустил руки, не стал бороться, а это привело бы к поражению».

Кроме того, распространились настроения иждивенчества: существующая продовольственная норма существует для тех, кто ничего не делает, а при пуске производства «должны» установить другую норму⁷⁹.

Наличие кризисных явлений внутри самой партии нашло свое отражение в постановлении пленума Московского райкома ВКП(б), в котором говорилось:

«Некоторые члены и кандидаты ВКП(б) вместо авангардной роли в преодолении трудностей проявляют хвостистские отсталые настроения и нередко совершали аморальные поступки»⁸⁰.

Серьезные проблемы были с приемом в партию. Из 153 парторганизаций района в первом полугодии 1942 г. не было приема в 69 организациях⁸¹.

Руководители ряда районных партийных организаций, стараясь скрыть истинное положение дел, предоставляли горкому партии информацию, которую за ее неконкретность и мозаичность А. А. Кузнецов назвал «ехидной ложью». «Пусть лучше будет плохо, — продолжал он, — но правда, а выхваченные отдельные моменты… создают лишь иллюзию»⁸².

Однако куда более серьезное значение для населения и защитников Ленинграда имела информация, которую предоставлял в Военный Совет начальник тыла Ленфронта. На ее основании производились расчеты не только продовольственных норм, но и осуществлялось планирование операций частей и соединений Ленинградского фронта. Излишне говорить о том, какое это имело значение в зимние месяцы 1941–1942 гг.

Ленинграду не повезло с начальником тыла фронта. В самое тяжелое для города время этой важнейший участок работы возглавлял Ф. Н. Лагунов, который, несмотря на большой опыт военно-хозяйственной работы, «расторопность и работоспособность», был на грани снятия с должности в марте 1942 г. В проекте решения Военного Совета Ленинградского фронта, который готовил Жданов, отмечалось, что генерал-лейтенант интендантской службы Лагунов Ф. Н. предоставлял Военному Совету недостоверную информацию о количестве неразгруженных вагонов на Волховстроевском участке Северной железной дороги, «приукрашивал, не принимал мер по усилению разгрузки, чем наносил ущерб делу. За неправдивую информацию Военный Совет неоднократно Лагунова предупреждал». Жданов также отмечал:

Лагунов занимал свою должность почти до конца войны — трудно было найти ему замену, слишком сложной и ответственной была работа службы тыла в Ленинграде, где потеря даже нескольких дней эффективного управления обеспечением войск в связи со сменой руководства могла стоить слишком дорого. Из двух зол было выбрано меньшее.

Положение в партии усугублялось и тем, что органы пропаганды и агитации горкома ВКП(б) и, прежде всего, «Ленинградская правда», не оказывали в полной мере той поддержки, которая была необходима ленинградским руководителям⁸⁴. Из-за малого формата и бюрократизма, в газете пишут «разную дребедень, а острых политических фельетонов не помещают», — отмечал А. А. Кузнецов⁸⁵. Усвоив печальный урок предвоенной пропаганды, А. А. Кузнецов повторил тезис Сталина о том, что «впереди еще много трудностей» и напомнил, как Черчилль «держал свой народ»: «я вам пока ничего не обещаю… впереди трудности»⁸⁶. Общая же линия политической работы ленинградской парторганизации летом 1942 г. была направлена на то, чтобы в тяжелых условиях военного времени не только «не расхолаживать людей», а в агитационной работе «даже усилить это (тяжелое) положение»⁸⁷. Этим власть отчасти гарантировала себя от упреков в случае обострения старых и появления новых тягот и лишений населения, а также психологически готовила его к необходимости эвакуации.

Еще одним существенным изменением внутри партии в 1942 г. было то, что занимавшая традиционно главенствующее значение идеологическая работа утратила свое значение. Один из секретарей РК ВКП(б) заявлял:

В довоенное время подобное заявление было бы просто крамолой, однако в условиях войны и лишений думающие и умеющие формулировать свои мысли работники, способные находить аналогии и исторические параллели в условиях кризиса, представляли собой потенциальную угрозу режиму. Именно представители интеллигенции являлись фигурантами многочисленных дел об антисоветской агитации, большинство из которых являлось ничем иным как попыткой анализа происходивших событий с марксистских позиций. Власти куда лучше было иметь послушную массу, которая «правильно ориентируется в обстановке» и «умеет решать практические вопросы»⁸⁹. Примечательно, что у партийного актива не было тяги к изучению марксизма и чтению политической литературы. В отчете отдела пропаганды и агитации Смольнинского РК ВКП(б) за 1942 г. подчеркивалось, что вопросами пропаганды многие секретари не занимались, ибо считали, что в условиях войны и особенно блокады «не до пропаганды»⁹⁰.[44]

Работа по выявлению настроений населения по-прежнему не являлась приоритетной в работе парторганизаций. Ленинский райком партии признавал, что «систематического учета настроений трудящихся района отдел пропаганды и агитации не имел»⁹¹. В отчете за 1943 г. отдела пропаганды и агитации другого района также отмечалось, что большим недочетом в работе агитаторов была их безынициативность, плохое изучение настроений рабочих и неинформирование руководителей парторганизаций о настроениях. Результатом этого стало незнание секретарями парторганизаций и агитаторами нездоровых настроений отдельных рабочих и служащих⁹². По итогам работы парторганизаций в 1942 г. подчеркивалось, что в докладах многих секретарей не были отражены вопросы учета настроения людей и организации политической информации⁹³.

Проводившийся от случая к случаю партийными организациями предварительный сбор вопросов, которые интересовали рабочих, не позволял в полной мере охватить весь спектр настроений и их динамику. Как уже отмечалось, это вело к тому, что важнейшую функцию по информированию Военного Совета и руководства ГК партии выполняли практически исключительно органы госбезопасности. Таким образом, важнейшее место в работе партии заняла хозяйственно-организационная деятельность, причем ее центр переносился в районы. Фактически это произошло еще в первые месяцы войны, но окончательное закрепление смены курса произошло во второй половине 1942 г.

Дальнейшее развитие получило сворачивание деятельности коллегиальных партийных органов и концентрация усилий на оперативном разрешении имевшихся проблем. По мнению А. А. Кузнецова, это было связано с тем, что в условиях войны не было возможности часто созывать бюро и надлежащим образом их готовить. Задача партийного аппарата, таким образом, состояла в том, чтобы работать непосредственно на местах, где необходимо принимать самостоятельные ответственные решения⁹⁴. На практике эта самостоятельность была тяжелым бременем для тех, кто привык к советско-партийной коллегиальности и безответственности. Как уже отмечалось выше, даже на уровне аппарата ГК это приводило к провалам и психологическим срывам, иногда с трагическими последствиями.

Существенные изменения положения Ленинграда, связанные с прорывом блокады, а также успехами на других фронтах, не привели к столь же заметному улучшению настроений как простых горожан, так и в ключевых институтах власти и управления, в частности милиции. Более того, протоколы партийных собраний отделений милиции свидетельствуют о негативных тенденциях, наметившихся в рядах сотрудников охраны общественного порядка. Например, 29 сентября 1943 г. в 12 отделении милиции обсуждался вопрос о политико-моральном состоянии сотрудников в связи с тремя случаями самоубийств и еще двумя попытками совершить самоубийство в отделении за последние шесть месяцев. Важнейшей причиной секретарь парторганизации признал то, что «многие коммунисты и беспартийные, встречая перед собой даже небольшие трудности, не видят выхода и не могут их преодолеть»⁹⁵.

Отношение к партии со стороны населения в 1943 г. несколько изменилось — хотя были и те, кто по-прежнему тяготился членством в ВКП(б)⁹⁶,[45] развитие событий на фронте подсказывало, особенно после успеха Красной Армии на Курской дуге, что этот институт по-прежнему будет играть важнейшую роль в жизни страны. Особое значение это обстоятельство имело для тех, кто надеялся на трансформацию режима, которая представлялась возможной только изнутри. В связи с этим интересна справка начальника УНКВД ЛО, адресованная А. Жданову и А. Кузнецову о «новой» тактике борьбы «контрреволюционного элемента» от 11 августа 1943 г. В частности, в этом документе говорилось :

Возможно, УНКГБ специально старалось сдержать возрождение партии, занимая позицию хранителя «чистоты рядов». Такая политика могла привести к изменению в соотношении сил НКГБ — партия, когда партийные лидеры вынуждены были бы в еще большой степени зависеть от НКГБ. Впрочем, это только лишь наша догадка. Свои выводы УНКГБ обосновывало показаниями арестованных и данными агентуры, которые звучали вполне убедительно:

В подверждение своей точки зрения УНКГБ привело также высказывания других представителей интеллигенции о необходимости вступать в партию:

Многочисленные ошибки и некомпетентность власти, проявившиеся в годы блокады, давали основание интеллигенции полагать, что качество руководства определяется уровнем ее представительства в партии. Однако наряду с намерением изменить режим «изнутри» эволюционным путем, присутствовали и крайне радикальные взгляды на эту проблему — совершение покушения на Сталина как сигнал для начала общего выступления.

В отличие от Германии, где подобные идеи вынашивались среди части военной элиты, в СССР (насколько нам известно) они нашли распространение среди некоторых представителей управленческого звена уровня района и практического смысла не имели — невозможно было себе представить, как, например, директор ремонтно-строительной конторы из Ленинграда мог в отношении Сталина осуществить то, что сделали Штауффенберг и его сообщники в июле 1944 г. против Гитлера. Важно, однако, заметить схожесть аргументации в необходимости устранения диктаторов.

20 ноября 1943 г. УНКГБ сообщало Жданову и Кузнецову о ликвидации группы, участники которой «имели намерения совершать террористические акты» против руководителей ВКП(б) и советского правительства. По делу проходило 5 человек, двое из которых были приговорены к расстрелу. На основании имеющихся данных довольно сложно реконструировать реальную картину событий, но совершенно очевидны две вещи:

1) уверенность УНКГБ в том, что «внутренняя оппозиция» переориентировалась в борьбе с советской властью с Германии на Англию и Америку,

2) наличие высказываний главного обвиняемого по делу В. С. Карева (1901 г.р., б/п., сын священника, образование высшее, директор ремонтно-строительной конторы Приморского района) непосредственно против Сталина, которые были подтверждены другими участниками «группы». Они заявили следующее:

УНКГБ отмечало, что «в кругу участников» группы Карев заявлял:

Участник группы Чистякова подтверждала факт террористических намерениий Карева, заявлявшего:

По данным УНКГБ, группа Карева также проводила среди своего окружения пораженческую пропаганду, распространяла «провокационные измышления о потерях Красной Армии …пыталась дискредитировать руководителей советского правительства и вызвать к ним ненависть и озлобление»⁹⁸.

Как ленинградцы усвоили «уроки блокады»? Попытались ли они на тайных выборах подтвердить те сомнения, которые возникли у них в тяжелейшие месяцы 1941–1942 гг. относительно режима или же «простили» тех руководителей партии и правительства, кто был отчасти повинен в смерти и страдания сотен тысяч людей, подчиняясь старому правилу, что победителей не судят?

Военные месяцы 1941–1942 гг., высветившие основные черты ленинградского руководства в период блокады, а также режима в целом, оказали серьезное воздействие как на власть в целом, так и на ее отдельных представителей. Блокада способствовала появлению диссидентов в стенах Смольного и других властных структурах города (армии, прокуратуре, среди руководителей предприятий). Спектр диссидентских настроений в последние месяцы войны был достаточно широк — от критики отдельных лиц и мероприятий, проводимых властью, до неприятия режима в целом. Не случайно, что эти явления имели место, прежде всего, во властных структурах, где была возможность получения всесторонней информации о положении не только в городе, но и в стране в целом.

События, которые служат основой для интерпретации сущности настроений в рассматриваемый период, — это выборы в Верховный Совет, проведение государственных займов, суды над военными преступниками и др. Наряду с высказываниями во славу Сталина и советской политической системы УНКВД ЛО были отмечены заявления, квалифицировавшиеся как «дискредитация советской демократии, Сталинской конституции и избирательной системы». Внимательное же прочтение сводок УНКВД наводит на мысль о том, что далеко не все смирились с существовавшим режимом, высказывались различные альтернативы существующей системе руководства. По крайней мере, идея реализации демократии через сосуществование различных политических партий, достаточно отчетлива в ряде приводимых ниже цитат. Характерно, что в зафиксированных агентурой суждениях, не было никакого упоминания о пережитом в годы войны, о накопленной обиде на «власть» и т. п. Однако, критика режима дана очень убедительно и полно. Война не перевоспитала его противников, напротив, выкристаллизовала сомнения и особенно в районах Ленобласти, находившихся во власти немцев, способствовала возникновению там целого слоя «инакомыслящих».

Однако у каждого был свой путь. Помощник областного прокурора И. О. Перельман, всю войну проработавший в Военной прокуратуре, непосредственно участвовал в контроле за деятельностью одного из райотделов НКВД Ленинграда, присутствовал при допросах лиц, обвинявшихся в совершении, в числе прочего, и контрреволюционных преступлений и, в конце концов, сам стал одним из обличителей советской политической системы. Наверное, подследственные оказывали влияние и на правоохранительные органы, со временем «распропагандируя» их. Перельман, назначенный в конце войны на должность помощника областного прокурора, вынес суровый приговор декларативности сталинской конституции:

В связи с этим заявлением Перельмана УНКГБ готовило его арест⁹⁹. Естественно, что информация о подобных случаях (Перельман и др.) передавалась в Москву, давая еще один повод Кремлю усомниться в лояльности Ленинграда. Более того, имелись факты и прямых выпадов сотрудников аппарата Смольного против Сталина. В январе 1945 г. начальник УНКГБ ЛО с грифом «совершенно секретно, лично» направил А. А. Кузнецову справку на сотрудника Особого сектора Лен. ОК и ГК ВКП(б) Марию Степановну Бакшис. В документе сообщалось:

Это был сильный удар по хозяевам Смольного. Оказалось, что в течение всей блокады важнейшую информацию они доверяли человеку, который был последовательным критиком Сталина, обвиняя того в предательстве дела Ленина, перерождении партии, совершении преступлений против своего народа и убийстве Кирова. Личное послание Кубаткина Кузнецову было, по сути, миной замедленного действия, поскольку информация о настроениях в Смольном могла уйти в Москву и без ведома Кубаткина, что происходило неоднократно в период блокады, поскольку сотрудники соответствующих подразделений имели право в экстренных случаях сноситься со своим московским начальством непосредственно, т. е. минуя начальника УНКВД. Сам же Кубаткин вряд ли был заинтересован в информировании наркома, ибо именно его ведомство просмотрело врага. Таким образом, все ленинградское руководство (за исключением военных) оказалось в одной лодке. Оставалось лишь ждать и надеяться.

Вскоре после окончания войны Кубаткину было направлено спецсообщение об антисоветских высказываниях со стороны «некоторых членов ВКП(б)», которые во многом перекликаются с критическим отношением к режиму со стороны Бакшис.[46] Примечательно, что этот документ был адресован не секретарям ОК и ГК партии, а руководителю Управления НКГБ.

Таким образом, с 1944 г. стала прослеживаться тенденция фиксирования антисоветских настроений в партийной среде отдельно от общих настроений и накапливания этой информации на Литейном. Такое положение вещей, вероятно, возникло не случайно. То ли в партии в период войны действительно назрел кризис, и органы госбезопасности реагировали на него, то ли НКГБ решил перехватить инициативу в структуре органов управления, создав очередной «центр». Возможно, что существовал «заказ» на подобную информацию из Москвы (Сталин или Берия) для проведения партийной «чистки» в связи с глубокими изменениями, которые произошли внутри советской элиты и значительным ростом влияния региональных лидеров и военных. Наличие компрометирующего материала об антисоветски настроенных членах партии могло быть использовано против тех, кто своевременно их не выявил или, хуже того, «потворствовал» или «покровительствовал» им.

Большая часть зафиксированных высказываний характеризовалась как «враждебное отношение к существующему строю» (9 случаев), хотя и в других отмеченных агентурой заявлениях в той или иной степени это «враждебное отношение» было весьма четко выражено. Спектр этих настроений был очень широк — от констатации общего недовольства существующим положением вещей и необходимости возвращения к «ленинским традициям», до сравнения советской системы с американской демократией и предположением, что ситуация может измениться как изнутри, так и под воздействием внешних факторов.

В целом приведенные УНКГБ высказывания весьма красноречивы. Они, безусловно, верно отразили настроения значительной части общества. Для многих появились новые объекты для преклонения — Америка и Англия¹⁰². Власть должна была быстро реагировать на эти факты, дистанцируясь от своих союзников. Продолжение тесных отношений с демократиями могло породить соответствующие ожидания и еще более подорвать доверие народа к советской власти.

Вскоре после окончания войны блокадная и «окопная правда» дополнились «правдой заграничных походов». Возвращавшиеся из Европы домой военнослужащие, встречаясь с горькими реалиями советской действительности, были не только источником разнообразной информации, но и неизбежных в таких случаях сравнений и обобщений, которые в большинстве случаев были не в пользу существующего режима. Они оказывали воздействие на самые широкие слои населения, включая и членов партии:

Приведенные цитаты довольно точно отражают настроение населения города в тот период. Соответственно, возник крайне нежелательный для верховной власти образ Ленинграда — ореол города-героя — Мученника в СССР и за пределами страны, с одной стороны и наличие глубокого неприятия режима значительной частью его элиты и населением, — с другой.

Стремительная карьера многих выходцев из Ленинграда в послевоенное время, поставившая под угрозу стабильность положения ближайшего окружения Сталина, спровоцировала драматическое разрешение конфликта. В ходе «ленинградского дела» была проведена глубокая «стерилизация» элиты северной столицы, а собственно ленинградское население существенно «разбавили» выходцами из провинции. Пророчески прозвучали слова Сталина на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа Москвы 9 февраля 1946 г.:

¹Любимов А. В. Торговля и снабжение в СССР в годы Великой Отечественной войны. М.: Экономика, 1969. С.20–22.

²Микоян А. И. Так было. Размышления о минувшем. Москва: Вагриус, 1999. С.426–427.

Берггольц М. Ф. Указ. соч. С.190.

³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.44. Д.3. Л.35.

Ленинград в осаде. С.84–85.

⁴Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941–1944. /Под ред. А. Р. Денискевича, СПб: Лики России, 1995, с.423, 598.

⁵См., например, Павлов Д. В. Ленинград в блокаде. Изд. 6-е, исправленное и дополненное. Л.: Лениздат, 1985.

⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12.Оп.2. П.н.47.Д.5.Л.102.

Там же. Л.103.

Там же. Л.104.

Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941–1944. С.103.

⁷ЦГАИПД СПб. Ф.1816. Оп.3. Д.148. Л.53.

⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп. 1. П.н. 19. Д.1. Л.206.

⁹Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны 1941–1944. С.29.

¹⁰Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.1 П.н.19. Д.1. Л.206.

¹¹Там же. Л.206–210.

¹²А. А. Печенкин. Командующие фронтами 1941 года. // Военно-исторический журнал. 2001. № 6. С.11–12.

¹³Ленинград в осаде. С.82–84.

¹⁴РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.3с. Д.133. Л.1–4.

¹⁶РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.1. Д.922. Л.48об.

¹⁸Ленинград в осаде. С.46–51.

¹⁹Ленинград в осаде. С.113–126.

²⁰Из воспоминаний Д. Н. Суханова, бывшего помощника Г. М. Маленкова. — The US National Archives. Russian and East European Archives. European Database, 1990-present,   3223, р.9

²¹Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 3-х тт. Т.2. 8-е изд. М.: Изд-во Агентства печати Новости, 1987. С.148–149.

²²Там же. С.145–185.

²³Гальдер Ф. Военный дневник. Т.3. В двух книгах. Книга первая (22.6.1941 — 30.9.1941). М.: Воениздат, 1971. С.327–328.

²⁴Ленинград в осаде. С.57–58.

²⁵Подробнее см. Ломагин Н. А. Настроения защитников и населения Ленинграда в период обороны города, 1941–1942 гг. В кн.: Ленинградская эпопея. Организация обороны и населения города. /Под ред. Ковальчука В. М., Ломагина Н. А., Шишкина В. А. СПб: Слова и отзвуки, 1995. С.242–243.

²⁶Там же. С.243–244.

²⁷Подробнее см. Ломагин Н. А. Настроения защитников и населения Ленинграда в период обороны города, 1941–1942 гг. В кн.: Ленинградская эпопея. Организация обороны и населения города. /Под ред. Ковальчука В. М., Ломагина Н. А., Шишкина В. А. СПб: Слова и отзвуки, 1995. С.244–245.

²⁸Ломагин Н. А. Настроения защитников и населения Ленинграда. С.243.

²⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.43. Л.23.

³⁰Там же. Л.63–63об.

³¹Marshal Zhukov's Greatest Battles. Edited with an Introduction and Explanatory Comments by H.E. Salisbury. Harper & Row, Publishers. New York and Evanston, 1969. P.34–35.

³²ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп. 2. Д.4642. Л.3.

³³Там же. Д.4405. Л.28.

³⁴Там же. Л.29.

³⁵Там же. 29–30.

³⁶Там же. Д.4645. Л.4.

³⁷Там же. Л.47.

³⁸Там же. Д.4642. Л.6.

³⁹Там же. Д.3777. Л.65–66.

⁴⁰Там же. Ф.4000. Оп.10. Д.717. Л.5.

⁴¹ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.2. Д.3821. Л.2.

⁴²Там же. Ф.408. Оп.2. Д.50. Л.34–35.

⁴³Там же. Ф.415. Оп.2. Д.12. Л.68.

⁴⁴Там же. Ф.415. Оп.2. Д.12. Л.61.

⁴⁵Там же. Д.11. Л.46; Д.12. Л.76, 105.

⁴⁶Там же. Д.12. Л.19–20.

⁴⁷Там же. Ф.25. Оп. 2. Д.3833. Л.6.

⁴⁸Там же. Ф.415. Оп.2 Д.13. Л.17.

⁴⁹Там же. Д.216. Л.59.

⁵⁰Там же. Ф.1816. Оп.3. Д.229. Л.4.

⁵¹Там же. Ф.408. Оп.2. Д.39. Л.14.

⁵²Там же. Ф.415. Оп. 2. Д. 112. Л.21.

⁵³ЦГАИПД СПб. Оп.2. Д.4446. Л.33–34.

⁵⁴Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.43. Д.2 (Переписка с военными, партийными и советскими органами, госпредприятиями и учреждениями 10 августа 1941 — 30 августа 1943). Л.55.

⁵⁵ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2в. Д.6445. Л.26, 63, 109.

⁵⁶ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2в. Д.6943. Л.22, 35, 48.

⁵⁷Архив УФСБ ЛО. Ф21/12 Оп.2. П.н.43. Д. 2.Л.97.

⁵⁸ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.2. Д.4589. Л.10об.

⁵⁹Там же. Д.3833. Л.8.

⁶⁰Там же. Д.4448. Л.34.

⁶¹Там же. Ф.408. Оп.2. Д.83. Л.6; Д.81. Л.9.

⁶²Там же. Д.4430. Л.13.

⁶³Там же. Д.4436. Л.43.

⁶⁴Там же. Д.4436. Л.42.

⁶⁵Там же. Ф.24. Оп.2в. Д.4819. Л.43–44, д.5747. Л.12.

⁶⁶Там же. Ф.25. Оп.2. Д.4466. Л.7.

⁶⁷Там же. Д.4690. Лл.13–15.

⁶⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.19. Д.1. Л.25–28.

⁶⁹Там же. Л.18.

⁷⁰ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.2. Д.4558. Л.6.

⁷¹Там же. Д.4640. Л.6.

⁷²Там же. Д.4642. Л.3.

⁷³Там же. Д.4640. Л.4.

⁷⁴Там же. Д.48. Л.70–72.

⁷⁵Там же. Д.139. Лл. 38–42.

⁷⁶Там же. Д.4670. Л.19.

⁷⁷Там же. Ф.417. Оп.3. Д.312. Л.4; Д.341. Л.25.

⁷⁸Там же. Ф.25. Оп.25. Оп.2. Д.4640. Л.11.

⁷⁹Там же. Д.4446. Л.34–36.

⁸⁰Там же. Ф.415. Оп.2. Д.48. Л.74.

⁸¹Там же. Д.71. Л.45.

⁸²Там же. Д.4446. Л.24–25.

⁸³РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.3с. Д.125. Лл.1–3.

Павлов Д. В. Ленинград в блокаде. Л.: Лениздат, 1985. С.129.

⁸⁴ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.2. Д.4446. Л.10–12.

⁸⁵Там же. Д.4483. Л.12–13.

⁸⁶Там же. Д.4446. Л.34–36.

⁸⁷Там же. Ф.25. Оп.2. Д.4515. Л.14.

⁸⁸Там же. Ф.415. Оп.2 Д.84. Л.7, 26–27.

⁸⁹Там же. Д.112. Л.25.

⁹⁰Там же. Ф.1816. Оп.4. Д.2101.Л.20.

ЦГАИПД СПб. Ф.1816. Оп.3. Д.307. Л.18–19.

⁹¹ЦГАИПД СПб. Ф.409. Оп.3. Д.1803. Л.7.

⁹²Там же. Ф.415. Оп.2. Д.1125. Л.7.

⁹³Там же. Ф.417. Оп.3. Д.284. Л.89.

⁹⁴Там же. Ф.25. Оп.2. Д.4515. Л.7–8.

⁹⁵Там же. Ф.415. Оп.2. Д.280. Л.116–116об.

⁹⁶ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д. 158. Л.1–3.

ЦГАИПД СПб. Ф.4. Оп.3. Д.220. Л.17.

⁹⁷Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.31. Д.5. Л.58–61.

⁹⁸Там же. Л.130–131.

⁹⁹Там же. П.н.57. Д.5. Л.474.

¹⁰⁰Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.31. Д.5. Л.25–26.

Одной из наименее изученных тем в отечественной историографии является проблема политического контроля, т. е. сбора государством информации о настроениях населения, а также недопущения нежелательного пропагандистского воздействия противника в целях сохранения существующего режима.

Мнения зарубежных исследователей по этому вопросу весьма разнятся как по причине методологических расхождений в оценке сталинизма и роли государственных институтов, задействованных в осуществлении контроля, так и из-за отсутствия доступа к широкому кругу источников, что стимулирует, подчас, весьма односторонние исследования, опирающиеся на фрагментарные или однотипные материалы. Преобладающим до сих пор является представление о «тотальном» контроле органов безопасности над обществом, что является традиционным для последователей тоталитарной модели.

Помимо методологических проблем, которые еще предстоит разрешить (например, о соотнесении типа режима и характера политического контроля), существуют трудности восстановления картины функционирования различных институтов, осуществлявших политический контроль. До сих пор исследователи испытывают дефицит информации, например, о «вертикальных» и «горизонтальных» отношениях органов власти, занимавшихся контролем в центре и на местах: ГКО, НКО и Военных Советов; центральных и региональных партийных органов; политуправлений армии и флота; органов СМЕРШ и НКВД, прокуратуры, судов/трибуналов, различных общественных организаций и др.

Среди вопросов, которые требуют ответа, наиболее важными представляются следующие:

- каковы были цели контроля;

- кто являлся объектом политического контроля;

- какие события находились в центре внимания институтов контроля;

- какие организации и институты были вовлечены в процесс контроля и как осуществлялось их взаимодействие друг с другом;

- можно ли было избежать контроля в каком-либо регионе страны или слое общества;

- какова была его эффективность.

По мнению ряда западных авторов, в отличие от нацистской Германии, где успехи в социально-экономической сфере обеспечивали поддержку режима населением и привели к созданию контроля, в котором добровольно принимало участие большинство немцев, в СССР политический контроль осуществлялся «сверху» и в структурном отношении он был намного сложнее. Система контроля в СССР имела, скорее, большее значение для улучшения пропаганды и проведения профилактических мероприятий по «очищению» общества от потенциальной оппозиции, нежели для принятия важных политических решений.

Гитлеру, опиравшемуся на поддержку населения, не нужна была столь развитая система политического контроля, хотя, как известно, она в Германии существовала. Советский опыт формирования системы политического контроля существенно отличался от немецкого. Память о гражданской войне, голоде и сопротивлении в деревне, борьба с политическими противниками внутри партии и потребность в мобилизации населения для решения задач строительства нового государства в условиях стремительной модернизации экономики подталкивали Сталина к созданию полицейского государства с разветвленной структурой органов, занимающихся политическим контролем и одновременно уравновешивающих друг друга. К началу Великой Отечественной войны такая система уже существовала.

Важнейшими институтами, которые принимали участие в сборе информации, были органы государственной безопасности, партия, располагавшая несколькими отделами, осуществлявшими изучение настроений населения, газеты, редакции которых получали письма читателей и нередко составляли их обзоры, различные общественные организации (Союз воинствующих безбожников, например), политорганы армии и флота. Существовал и неформальный контроль — «сигналы трудящихся», которые обращали внимание на различные события общественной и частной жизни. Наиболее значимыми каналами получения сведений были информаторы советской тайной полиции, партинформаторы и работники отделов агитации и пропаганды, которые вели учет вопросов, задававшихся во время различных лекций и бесед, письма, которые регулярно просматривались цензурой, а также показания арестованных органами госбезопасности.

Даже полный доступ к архивным материалам спецслужб не позволит нам сделать окончательные выводы относительно оценки сопротивления и различных форм протеста в советский период. В лучшем случае, мы узнаем лишь то, что отложилось в архивах, главным образом госбезопасности, т. е., что было ими выявлено. Но это может оказаться лишь верхушкой айсберга. Невыявленные тайной полицией участники сопротивления режиму, вероятно, навсегда останутся неизвестными. Однако, признавая ограниченность источников, которые мы используем, нельзя полностью отрицать необходимость их изучения и применения.

В условиях войны целями политического контроля были нейтрализация немецкой и иной враждебной пропаганды, изучение настроений с целью обеспечения лояльности населения на фронте и в тылу, предотвращение и искоренение различных форм протеста и оппозиции, локализация «нездоровых» настроений, формирование эпической коллективной памяти о войне и блокаде. В период битвы за Ленинград это означало контроль за движением информации во всех направлениях с целью недопущения распространения негативных настроений, связанных с голодом и высокой смертностью.

Задачи политического контроля формулировались как на основании ожиданий власти относительно действий противника и поведения населения в условиях начавшейся войны¹,[47] так и конкретных обстоятельств, складывавшихся на том или ином участке фронта и в тылу. В первом случае речь шла о комплексе превентивных мер по обеспечению стабильности на «внутреннем фронте», носивших универсальный характер, во втором — оперативном реагировании, которое различалось в зависимости от времени и места. Такое различие представляется необходимым сделать не только для того, чтобы показать общее и особенное в осуществлении политического контроля.

Оценка настроений в армии и в тылу на основании материалов НКВД, военных трибуналов и военной прокуратуры должна, на наш взгляд, учитывать фактор стабильности режима контроля в рассматриваемый промежуток времени. Очевидно, что усиление репрессивного уклона на центральном уровне, происходившее по причине провалов на отдельных участках советско-германского фронта (например, на киевском направлении летом 1941 г. или под Сталинградом в июле — августе 1942 г.), оказывало воздействие на деятельность органов контроля на всей территории СССР. Происходивший, как правило, всплеск их активности приводил к давлению на агентурную сеть, что приводило к статистическому росту зафиксированных антисоветских проявлений, в том числе опасных военных преступлений. Иными словами, в разные периоды войны и битвы за Ленинград были разные режимы контроля с различающимися установками репрессивных органов. Например, на Ленинградском фронте в первые месяцы войны, особенно в августе — начале сентября 1941 г., отношение к дезертирам было гораздо более либеральным, чем в последующем, после принятия в сентябре приказа «Ни шагу назад».

Таким образом, анализ статистических данных военных трибуналов и органов НКВД целесообразно производить с учетом того репрессивного режима, который существовал в тот или иной период. Выделение таких периодов с неизбежностью ставит вопрос о критериях квалификации политического контроля. Спектр видов политического контроля различается, на наш взгляд, в зависимости от того, как распределяются задачи по обеспечению «внутреннего фронта» между основными институтами: партией, НКВД, прокуратурой, общественными организациями, самими гражданами.

Представляется, что в первые два месяца войны был создан общий режим политического контроля в условиях военного времени, который на 90 % был одинаковым на всей территории СССР. Ключевую роль в нем играли органы госбезопасности и военная цензура. Партийный и политический аппарат фактически также выполняли функции тайной полиции. Такой режим фактически просуществовал с небольшими изменениями до середины 1943 г., то немного ослабевая, то вновь усиливаясь (лето 1942 г.).

Не был в этом отношении исключением и Ленинград — все директивы центра (ГКО, НКО и др.) неукоснительно выполнялись, а к началу сентября 1941 г., как уже отмечалось, Жданов в качестве ключевого элемента политического контроля выбрал региональное Управление НКВД. Те же функции на фронте выполняли особые отделы, у которых существенно прибавилось работы после прибытия в город Жукова. До весны 1942 г. существенных перемен в системе политического контроля в городе и на Ленинградском фронте не происходило — он оставался предельно жестким и на статистические данные ВТ, НКВД и военной прокуратуры на всем протяжении периода с сентября 1941 г. по март — апрель 1942 г. влиял в одинаковой степени. Этому же способствовала стабильность руководящих кадров в системе важнейших институтов политического контроля.

На чем основывались ожидания, предопределившие принятие превентивных мер? К началу войны с Германией в Главном Управлении политической пропаганды (ГУПП) РККА был обобщен опыт ведения пропагандистской деятельности нацистской Германии в кампаниях против Чехословакии, Польши, Югославии, Франции и Бельгии. ГУПП располагало необходимой информацией о структуре, принципах организации и деятельности появившихся в Вермахте специальных подразделений пропаганды, об основных направлениях, формах и методах их работы, о подготовке кадров для ведения психологической войны².[48]

В обзорах иностранной печати по сопредельным странам, сборнике ТАСС «Организация и методы германской, английской и итальянской пропаганды», датированном 2 июня 1941 г., содержалась точная оценка той роли, которую нацистское руководство отводило борьбе на «внутреннем» фронте. Кроме того, ГУПП РККА имело переводы трудов немецких теоретиков психологической войны, в том числе взгляды по этому вопросу самого Гитлера. Эти труды были тщательно изучены, на основе их были составлены рефераты, которые были снабжены подробными комментариями³.

Не был обойден вниманием и вопрос о содержательной стороне антисоветской пропаганды в западной литературе, в том числе и немецкой. Обилие в ней материалов антисталинского характера, аргументированная критика внутренней и внешней политики СССР не оставляли никакого сомнения относительно основных направлений пропаганды противника в предстоящей войне⁴.[49]

Деятельность германских разведорганов накануне и в период Второй мировой войны изложена в целом ряде работ зарубежных и российских авторов. В архивах США, Германии и России отложились разнообразные документы, свидетельствующие о работе службы безопасности СД и военной разведки на восточном фронте, сохранились воспоминания активных участников тех событий, в том числе и на русском языке. Некоторые мемуары были опубликованы. В нашу задачу сейчас не входит детальное исследование того, что конкретно предпринималось руководством Германии и ее спецслужб в отношении СССР в 1930–1940-е гг., хотя представляется, что в некоторых отечественных публикациях были допущены досадные неточности как относительно того, когда началось систематическое изучение Советского Союза как вероятного противника, так и в вопросе о том, какими силами это изучение осуществлялось⁵.

Отметим лишь несколько важных, на наш взгляд, моментов, которые помогают понять некоторые очевидные упущения немецкой военной разведки и СД, сделанные ими уже в ходе битвы за Ленинград.

Во-первых, довольно поздно началась активная работа по сбору информации об СССР в целом и его важнейших военно-промышленных и политических центрах. В этой работе были задействованы далеко не все имевшиеся в наличии ресурсы, что привело к серьезным стратегическим просчетам и недооценке будущего противника.

Во-вторых, оперативные возможности немецкой разведки были существенно ограничены в связи с закрытием в 1938 г. ряда консульств на территории Советского Союза (в том числе и в Ленинграде)^6[50] и активной деятельностью органов государственной безопасности, которым удалось обезвредить почти всю агентуру Абвера в предвоенные годы.

В-третьих, военное руководство Германии в довоенный период ограничилось узкими рамками сбора и анализа конкретной оперативно-тактической информации, устранив Абвер от участия в стратегической разведке. Абвер фактически отказался от дальнейшего пополнения сведений о мощи, вооружениях Красной Армии, настроениях личного состава, наконец, о военно-промышленном потенциале страны, сосредоточив основные свои усилия на разведывательном обеспечении боевых операций войск, имея в виду задачи первого этапа плана «Барбаросса»⁷.[51]

Что же касается службы безопасности СД, то первые Айнзатцгруппы (Einsatzgruppen) по особому приказу Гитлера были созданы непосредственно перед вступлением германских войск в Австрию в 1938 г. В их задачу входила борьба против «враждебных рейху элементов из рядов эмиграции, масонов, еврейства, противников из лагеря священнослужителей, а также II и III Интернационалов»⁸. Приданная группе армий «Север» Айнзатцгруппа А оказалась на советской территории уже 25 июня 1941 г. и первоначально разместилась в Каунасе. Зондеркоманда 1а вместе с 18-й армией 27 июня приняла участие в «акциях» в районе Либавы (Libau) 27 июня. Уже 1 июля 1941 г. подразделения Айнзатцгруппы достигли Риги, которая с 4 июля стала ее штаб-квартирой. В течение первой декады июля группа занималась «освобождением» территории Латвии и Литвы. Затем в соответствии с задачами, которые решали части группы армий «Север», подразделения Айнзатцгруппы выдвинулись в следующих направлениях: Зондеркоманда 1а — в Эстонию (Пярну, Таллинн, Дерпт и Нарва), Зондеркоманда 1в — в район южнее Ленинграда (Псков, Остров и Опочка).

Уже в то время основной интерес для начальника Айнзатцгруппы А бригадефюрера СС Шталекера представлял Ленинград. Поскольку Шталекер полагал, что «Петербург падет уже в ближайшие дни», он непосредственно направился в 4-ю танковую армию и в беседе с начальником отдела военной разведки, начальником штаба и командующим армией генерал-полковником Гепнером договорился о том, что передовым частям наступающих войск будут приданы команды тайной полиции безопасности Айнзатцгруппы. C тем, чтобы обеспечить вступление в город подразделений СД совместно с передовыми частями Вермахта, Шталекер создал специальную команду полиции безопасности при дивизии СС «Мертвая голова», которая, по его мнению, должна была вступить в Ленинград одной из первых⁹.

Хотя контрнаступление советских войск сорвало осуществление этого плана, судьба города считалась предрешенной. Для осуществления работы полиции безопасности и обеспечения охраны города Шталекером были отданы соответствующие приказы, о чем было уведомлено командование 4-й танковой армии. Начальник Айнзатцгруппы А был уверен в том, что Ленинград станет его штаб-квартирой не позднее 18 июля. Так же оптимистично был настроен и германский Генеральный штаб, а Гейдрих еще 4 июля издал приказ, в котором требовал дать поименный состав передовой группы СД, которая должна была вступить в Москву. Известно, что этим надеждам не суждено было сбыться. Сопротивление Красной Армии на подступах к Ленинграду не позволило осуществиться прогнозам Гальдера, который 23 июля писал, что «приблизительно через месяц… наши войска возьмут Ленинград, Москву и выйдут на линию Орел — Крым»¹⁰.

Лишь в сентябре немецкие войска подошли вплотную к Ленинграду и взяли его в кольцо, «хотя, — как отмечалось, — и не такое плотное, как хотелось бы». В июле — августе 1941 г. основное внимание в деятельности Айнзатцгруппы уделялось борьбе с партизанами в лесистой и болотистой местности к северу и востоку от Пскова. Айнзатцкоманды II и III, предназначенные для вступления в Ленинград, были сосредоточены в Новоселье (приблизительно в 45 км к северо-востоку от Пскова). К 24 августа они должны были выдвинуться в район Песье (в 60 км к юго-востоку от Нарвы), однако уже 2 сентября эти подразделения СД вместе со штабом 4-й танковой группы оказались в Кикерино (в 75 км к востоку от Нарвы и приблизительно на таком же расстоянии к юго-западу от Ленинграда). В последней декаде сентября 1941 г. командование Айнзатцгруппы А находилось в Мешно (в 50 км к югу от Ленинграда) и в Риге. Наконец, с 7 октября штаб-квартира стала располагаться в Красногвардейске (в 40 км к юго-западу от Ленинграда). Мобильные команды 1а и 1в находились в непосредственной близости от линии фронта.

Задачи оперативных групп и команд в сфере деятельности контрразведывательных органов Германии были сформулированы в соглашении между Главным управлением имперской безопасности (РСХА) и Вермахтом, заключенном в мае 1941 г., в котором говорилось, что в целях обеспечения безопасности сражающихся частей в предстоящем походе против России всеми силами следует защищать их тыл. Всякое сопротивление предлагалось подавлять любыми средствами. При этом органам СД вменялось в обязанность помогать Вермахту в выполнении этой задачи¹¹.

Что же касается идеологического фактора в войне против СССР, то ему Третий рейх придавал большое значение, объективно субординируя его военно-стратегическим задачам. Об этом свидетельствуют факты заблаговременной подготовки именно в этом направлении разработанных к началу войны концептуальных и содержательных принципов ведения пропаганды.

Как уже отмечалось, поисками уязвимых мест у Советского Союза занимались органы разведки, военно-дипломатические представительства Германии в СССР и соседних с ним государствах, эмигрантские круги, специальные исследовательские институты. Накануне войны с СССР действовало несколько таких учреждений. Библиотека-институт в Бреслау занималась вопросами межнациональных отношений и политической жизнью в Советском Союзе. Позднее этот институт был переведен в Берлин и назывался «Ванзее-институт». Его возглавлял профессор Кох, который в годы войны руководил группой А I, занимавшейся подрывной агитационной работой на захваченной советской территории.

Орган краковского «Восточно-европейского института» журнал «Остланд» 1 мая 1940 г. писал, что задачей института явлется «обеспечение военной победы немцев на Востоке в психологическом отношении и руководящее положение германского народа в восточном пространстве»¹². Особый интерес проявлялся к возможности создания в СССР «пятой колонны», реальности восстания в советском тылу¹³. При этом нацисты рассчитывали на поддержку лиц немецкой национальности, проживавших на территории СССР.

В 1941 г. для служебного пользования было выпущено специальное пособие о немецких поселениях в Советском Союзе¹⁴. В нем приводились данные об истории возникновения немецких общин, их численности, географическом положении, процентном соотношении фольксдойче и лиц других национальностей. Сводные таблицы были составлены не только для сельской местности, но и для городов.

В докладе референта германского министерства пропаганды Врохена на заседании рабочей комиссии имперского совета обороны, состоявшемся еще 26 июня 1935 г., подчеркивалось, что в мирное время разведка должна раскрывать психологию предполагаемого противника, знать все противоречия в его лагере. На нее возлагалось также наблюдение за работой партийных руководителей, средств пропаганды, сбор и подготовка специального пропагандистского материала по каждой интересующей Германию стране (книги, пластинки, фильмы, картотеки о мировой прессе и радиостанциях, а также об отдельных личностях). Для ведения психологической войны рекомендовалось своевременно подготовить кадры пропагандистов, переводчиков, специалистов в области радиоперехвата¹⁵.

В разработке концепции пропаганды внимание обращалось как на психологический фактор — внушить страх и преклонение перед Вермахтом, Германией, так и на идеологический — убедить советских людей в теоретической ущербности марксизма-ленинизма, бесчеловечности сталинского режима и, вместе с тем, показать преимущества национал-социализма. Главная задача пропаганды состояла в том, чтобы пробудить в противнике чувство: национал-социализм превосходит всех и является непобедимым. Один из теоретиков пропаганды подчеркивал, что победит тот, «кто в результате неожиданных военных успехов, достигнутых пусть даже с помощью жестоких методов, сможет пробудить у неприятеля представление: кто может больше, чем я, тот может невозможное»¹⁶.

Важнейшими принципами психологической войны немецкие теоретики считали необходимость ориентации в пропаганде на чувства и инстинкты человека и, прежде всего на инстинкт самосохранения и продолжения рода; максимальную доступность предлагаемой информации; широкое привлечение социалистической фразеологии; использование всех возможных средств пропаганды.

Исходя из того, что в военное время моральный фактор является определяющим при приблизительном равенстве сторон, ему уделялось исключительно большое внимание. Военный психолог Блау писал, что сферой, в которой происходит «вербовка» противника, является человеческая психика. Поэтому пропагандистская деятельность рассматривалась как часть прикладной психологии, а подготовка к войне с тем или иным противником включала в себя наряду с изучением степени политической и социальной напряженности также его психологические особенности, потребности и целевые установки будущих объектов пропаганды¹⁷.

При ведении военной пропагадны рекомендовалось всячески возбуждать у противника инстинкт самосохранения, чувство тоски по жене и семье с тем, чтобы вызвать ослабление воинской дисциплины и стойкости. Использование в пропаганде привлекательных социалистических идей называлось одним из необходимых условий ее успеха. Один из теоретиков ведения психологической войны писал:

В целях психологического обеспечения идеологического противоборства брались на вооружение и «русские» идеи, и специфика русской души, и русская литература, и конкретные социальные слои. Пытаясь описать особенности «загадочной» русской души, авторы брошюры «Политические задачи немецкого солдата в России в свете тотальной войны» отмечали, что русские живут не умом, а чувством, что характерной национальной чертой является богатство чувств и аффектов, интенсивность внутренней жизни, подчеркивалось, что «русские веруют, они хотят веровать во что-нибудь или кого-нибудь», что «русским необходимо крепкое руководство (сильная личность)». Патриотизм советского народа выводился из того, что «русские в своих действиях всегда ищут идеи», наиболее популярными из которых являются идеи патриотизма. Они утверждали, что патриотизм большинства простых людей подсознателен и в этом заключается невиданный успех пропаганды большевиков. Подчеркивая приоритет психологического воздействия в пропаганде против СССР, авторы рекомендаций писали, что «если нам не удастся заставить русских поверить в нас, то вряд ли подействуют разумные аргументы»¹⁹.

Пропаганда противника постоянно прибегала к цитированию выдающихся представителей русской литературы — Достоевского, Гоголя, Толстого, Бунина, Короленко, Горького, Гумилева, Л. Андреева, Лермонтова, Фета, Тютчева, Чернышевского и других. Из их произведений подбирались отрывки, свидетельствующие о неприятии авторами революций, насилия, высказывания об отсталости России и «особой» роли крестьянства в ее истории, жертвенности и смирении как высших добродетелях человечества, «исцеляющей» роли веры и русском народе — «народе-богоносце». Ф. М. Достоевский представлялся в качестве идеолога антисемитизма, величайшего противника социализма и пророка антигуманной сущности советской власти, прообразом которой была социальная система Шигалева, изображенная писателем в романе «Бесы».

Нацистское руководство требовало создавать пропагандистскую видимость того, что «главные враги Германии — не народы Советского Союза, а исключительно еврейско-большевистское советское правительство со всеми подчиненными ему сотрудниками и коммунистическая партия, предпринимающая усилия, чтобы добиться мировой революции», что «германские вооруженные силы пришли в страну не как враг, а, напротив, стремятся избавить людей от советской тирании»²⁰.

Принципиальные установки нацистских теоретиков психологической войны, их оценки уровня социально-политической напряженности в СССР легли в основу пропагандистского обеспечения плана «Барбаросса». Пропаганду в войне против СССР предлагалось вести по следующим направлениям:

1. Обвинение СССР в развязывании войны и распространение версии о ее превентивном характере со стороны Германии.

2. Заявления о непобедимости Вермахта, превосходстве его оружия и боевой техники.

3. Дискредитация командного состава Красной Армии и руководителей Советского государства.

4. Призывы к прекращению сопротивления и добровольной сдаче в плен, сопровождаемые обещаниями хорошего обращения с советскими военнопленными²¹.

Функции «идеологического тарана» должны были обеспечить пропаганда антикоммунизма, масштабная критика советской действительности (включая весь послеоктябрьский период), а также специфический для нацизма антисемитизм: во всех мировых и советских «грехах» виноваты только евреи, против евреев были Вольтер, Наполеон, Гете, Гюго, Достоевский и т. д. Возникновение и развитие марксизма, распространение его в России и победа Октябрьской революции изображались как «стремление еврейства к мировому господству». Воинствующий антисемитизм был сквозной темой немецкой пропаганды. Она вращалась вокруг следующих тезисов:

1) война затеяна еврейскими капиталистами Англии и США и ведется в их интересах. Поэтому русский народ вынужден проливать кровь за дело мирового еврейского капитала,

2) евреи являются активнейшими членами советского правительства и именно они втянули СССР в войну против Германии,

3) евреи составляют большинство политического состава Красной Армии и именно они гонят красноармейцев в бой.

Основным содержанием антикоммунистической пропаганды являлось разоблачение советской действительности. О масштабности осуществленного до войны анализа свидетельствует многочисленное использование исторических фактов и противоречий советского общества: насильственность коллективизации, неадекватность ударного стахановского труда и распределительных отношений, чрезмерная тяжесть налогов, декларативность Конституции 1936 г. в вопросах демократии, противоречия между личностью и обществом, репрессивный характер государства, отношения советской власти с церковью, различия во взглядах Сталина и Ленина, факты социальных конфликтов 20-х гг. (волнения на Воткинском, Ижевском заводах) и др. Характерно, что перечисленные темы невольно ассоциируются с тем, что стало изначальным объектом гласности в СССР в 80-х—90-х гг.

В критике марксистской и ленинской концепций социализма и коммунизма содержались и заслуживающие внимания аргументы: реанимировался классический тезис Бернштейна о несовпадении теории и практики научного социализма, но в большей мере научные и социальные аспекты советско-большевистской теории и практики сопоставлялись с немецким «истинным социализмом». При этом подчеркивалось, что советские идеи базируются на абсолютизации классового принципа, а национал-социализм выдвигает общечеловеческие ценности. В пропагандистских материалах заявлялось, что большевики отрицают опыт мировой цивилизации — частную собственность, религию, культурную общность с Европой.

В условиях начавшейся войны эти «заготовки» реализовывались в основном в применении агитационно-пропагандистских методов по отношению к населению оккупированной территории, Красной Армии, к блокированному Ленинграду, к населению прифронтовой полосы. В листовках, радиопередачах, забрасываемой литературе, немецкой периодике, издававшейся для жителей оккупированных областей СССР, интенсивно излагались конкретные варианты и идеи той общеидеологической концепции, которая формировалась задолго до войны. Естественно, что базовые принципы подвергались некоторым коррективам, переживали эволюцию, дополнялись новыми аспектами и оттенками. Но в принципе в идеологическом противостоянии СССР в годы Отечественной войны Германия следовала наработкам предвоенных лет.

К началу войны с СССР Вермахт имел в своем распоряжении 11 рот пропаганды общей численностью около 2250 человек. Три такие роты входили в состав группы армий «Север» и занимались ведением пропаганды среди защитников и населения Ленинграда, жителей временно оккупированных районов Ленинградской области. Уровень подготовки подразделений пропаганды противника был достаточно высоким. Достаточно сказать, что многие военные пропагандисты после войны занимали ключевые посты в системе средств массовой информации ФРГ²².[52]

Конкретизация психологических и идейно-политических установок в 1941–1942 гг. отразилась в обозначенных целях разъединения советской общности (в классовом аспекте противопоставлялись интересы крестьян, рабочих, интеллигенции, в межнациональном — нации, вплоть до образования отдельных государственно-национальных структур, противопоставлялись друг другу армия, НКВД и коммунистическая партия, а также их общие интересы интересам простого народа).

Кроме того, в немецкой пропаганде присутствовал значительный объем персонификации. В первые годы войны советскому культу Сталина противопоставляется пропаганда личности А. Гитлера. С конца 1942 г. резко возросла критика как личности Сталина, так и проводимой им политики. Параллельно с этим велась активная пропаганда личности Власова. В ответ на советские методы привлечения к идейной пропаганде писателей, деятелей культуры в немецкой агитации и пропаганде усилилось обращение к литературным произведениям русских писателей.

Точных сведений по объему распространенной и забрасываемой печатной агитации по Ленинградскому региону мы не имеем, но предположительно этот арсенал не уступал аналогичному на направлении группы армий «Юг», о котором имеются сведения в немецком источнике, а именно: за первые полгода войны на южном направлении было распространено 4,5 млн. листовок, 1 млн. газет, 1 млн. плакатов. 1 млн. бумажных флажков, 400 тыс. брошюр, 250 тыс. почтовых фотографий Гитлера, 11 тыс. нацистских флагов. Тираж большинства издаваемых газет для советского населения, как правило, составлял 5–10 тысяч экземпляров, а внешне они были очень похожи на советские издания. Кроме того активно использовались радио- и киносредства. По некоторым подсчетам, за первые три месяца войны было проведено 2 тыс. радиопередач, т. е. 20 передач в день²³.

Блокадная ситуация в Ленинграде, затяжной и длительный характер боев предопределили приоритет психологических форм воздействия: в листовках, по радио, в различных печатных и устных агитационно-массовых формах муссировалась идея тотальной гибели от голода, распространялась информация о положении дел на фронте, нагнетался страх перед карательными акциями НКВД по отношению к населению оккупированной территории, ленинградцам угрожали артобстрелами и применением нового оружия.

Особенности нейтрализации немецкой пропаганды определялись условиями города-фронта, длительное время находившегося во вражеской блокаде. Идеологическое и психологическое противоборство осуществлялось на фоне постоянно действующего военного фактора, многочисленных обстрелов и бомбежек, жестокого голода, холода, отсутствия минимальных бытовых удобств, результатом чего была массовая смертность населения, унесшая жизни каждого третьего жителя города. Наиболее трудным периодом противодействия немецкой пропаганде были первые полтора года войны, особенно осенние месяцы 1941 г. и первая блокадная зима.

Основной формой немецкой пропаганды были листовки, которые в больших количествах распространялись при помощи авиации. Уже в середине июля 1941 г. они были сброшены в пригородах Ленинграда и проникли в него²⁴. Листовки печатались сперва, как правило, на плохой бумаге, без всякого художественного оформления, лишь иногда встречались грубо выполненные карикатуры²⁵. Высоким качеством отличалась агитлитература, изготовленная в Риге или в самой Германии, откуда, в общей сложности, пересылалась примерно третья ее часть. В значительно меньшей степени использовались газеты на русском языке, которые печатались в виде газеты «Правда». До сентября 1941 г. изредка разбрасывались отдельные номера издававшейся в г. Дно газеты «За родину».

Большое внимание немцы уделяли агентурной пропаганде. Они не рассматривали этот вид пропаганды изолированно от разведывательных или диверсионных задач, которые поручались тому или иному агенту. Такая система значительно увеличивала число агитаторов, хотя и существенно увеличивала возможность их провала. Основное содержание немецкой агентурной пропаганды состояло в популяризации следующих тезисов:

1) немецкая армия хорошо обращается с военнопленными и мирным населением,

2) Германия уже выиграла войну,

3) Ленинград обречен.

Такого рода пропагандой занимались четыре категории лиц, а именно резиденты, жители оккупированных стран (особенно Польши), некоторые советские граждане, проживающие на занятой врагом территории СССР, отдельные военнопленные²⁶. Программа обучения агентов в одной из спецшкол в Гатчине включала не только специальную и пропагандистскую подготовку, но и способы изучения политико-морального состояния Красной Армии и ленинградцев, а также использования в своих целях гражданского населения²⁷.

Можно выделить три этапа агентурной деятельности противника с целью подрыва моральной стойкости защитников города. В первые военные месяцы осуществлялась заброска в советский тыл парашютистов. По мере приближения немецкой армии к Ленинграду стала производиться засылка агентов большими группами. Основной их контингент составляли антисоветски настроенные лица, проживавшие на оккупированной территории, военнопленные, морально разложившиеся женщины, дети репрессированных родителей. Проникновение в город осуществлялось под видом беженцев.

В 1942–1943 гг. подрывная работа, как отмечал бывший начальник Ораниенбаумского районного отдела госбезопасности П. А. Васильев, велась специально подготовленными агентами, переходившими линию фронта в основном поодиночке. Кроме упоминавшейся Гатчинской школы кадры для ведения антисоветской деятельности в Ленинграде поставляли центры подготовки агентурной разведки, находившиеся в Таллине, Нарве, Пскове, Валках. Переправочными пунктами в Ораниенбаумском районе, например, были Копорье, Дятлицы, Глобицы, Петергоф²⁸.

Большое значение придавалось радиопропаганде. Директор Управления радиосвязи и радиовещания Ленинграда Н. А. Михайлов вспоминал, что еще до войны с Германией передавалось множество антисоветских передач. Он писал:

В первые недели войны против СССР была организована радиотрансляция из Берлина на русском языке выступления Гитлера, призывавшего убивать евреев под предлогом того, что «они заняли все руководящие посты», что «за 20 минут опоздания на работу сажают русских в тюрьму»³⁰. Из Варшавы было передано обращение к колхозникам и колхозницам беречь добро, сопротивляться эвакуации, приветствовать «освободителей»³¹. 9 июля 1941 г. начальник отдела политпропаганды спецчастей гарнизона Ленинграда бригадный комиссар Степанов сообщал об активизации антисоветской пропаганды на русском языке через финскую радиостанцию «Лахти»³².

В целом же, за первые три месяца войны противник провел около 2 тыс. антисоветских радиопередач. Отметим, что эффект они могли иметь лишь в самом начале войны, до изъятия у населения радиоприемников, количество которых в Ленинграде накануне войны было довольно значительным для того времени — всего около 80 тыс.³³

Широко практиковалась противником рассылка жителям города анонимных писем и почтовых открыток антисоветского содержания, распространение в Ленинграде нацистской символики³⁴. Неблагоприятное воздействие на морально-психологическое состояние ленинградцев оказывало значительное количество дезертиров, которые вместе с беженцами являлись носителями негативных настроений и слухов³⁵. Например, только с 16 по 22 августа в Ленинграде были задержаны 4300 человек, покинувших фронт³⁶, с 13 по 15 сентября — 1481, а за 16 и первую половину 17 сентября — 2086 дезертиров³⁷. Это потребовало от военных органов принятия специальных мер, исключающих беспрепятственное проникновение в город лиц названных категорий³⁸.

В начале войны в пропаганде противника присутствовали исключительно общеполитические темы, носившие резкий антикоммунистический и антисоветский характер. Но уже с августа 1941 г. все большее место в ней стала занимать ленинградская проблематика. Учитывая специфику города, являвшегося крупнейшим промышленным центром, острие своей пропаганды немцы направили прежде всего на рабочих. Стахановское движение, ограничение права перехода с одного предприятия на другое, введение строгой ответственности за нарушение трудовой дисциплины, увеличение продолжительности рабочего дня, милитаризация экономики в довоенный период — вот далеко не полный перечень тем, поднимавшихся в пропаганде противника³⁹.

Рассчитывая использовать в своих целях советских граждан немецкой национальности, проживавших в Ленинграде и пригородах, противник с первых дней войны стал распространять листовки в районах их сосредоточения — в Стрельне⁴⁰, а также в так называемой Саратовской колонии, находившейся на правом берегу Невы⁴¹.

В начале августа 1941 г. ленинградцам стала навязываться идея «открытого города» как кратчайший путь избавления от тягот войны. При этом основным аргументом было сохранение Парижа, который французское правительство объявило открытым. Эта тема была главной в пропаганде противника на всем протяжении ленинградской эпопеи⁴².

В августе и сентябре 1941 г. немецкие агитаторы идею превращения Ленинграда в «открытый город» пытались подкрепить «рекомендациями» Рузвельта сдать его немцам, а также провокационными заявлениями о письме Якова Джугашвили Сталину с призывом не мучить народ⁴³.

Верующим внушалась мысль о том, что неудачи СССР есть «наказание божье» за довоенные грехи советской власти, что их надо принимать как должное. Антисоветская агитация среди религиозно настроенной части населения проводилась на общем фоне патриотического характера проповедей, а также значительного расширения деятельности религиозных организаций. С конца августа в связи с частыми воздушными тревогами и артобстрелами «церковники стали проводить свою подрывную работу в жилищной системе среди женщин, жен и членов семей, призванных в Красную Армию», которым внушался страх и мысль о бесполезности борьбы. С наступлением значительных продовольственных трудностей верующим стала навязываться идея, что голод есть наказание тем, кто не карается смертью и страданиями на фронте⁴⁴.

Немецкая газета «За родину», представляя бедствия ленинградцев в виде «кары Высшего Суда», цинично вопрошала: «Была ли в этой расплате соблюдена справедливость?» и отвечала: «Конечно, нет! Христианство не обещает нам торжество справедливости в этом мире. Однако оно обещает его нам за рубежом истории и вообще земной жизни»⁴⁵.

Принимая во внимание изменение структуры населения Ленинграда в связи с мобилизацией значительной части мужчин, противник с сентября 1941 г. основным объектом своей пропаганды избрал женщин. После рассуждений о бедственном положения ленинградцев в листовках противника следовали призывы скрывать мужей от мобилизации, советовать красноармейцам сдаваться в плен, саботировать оборонные работы, требовать хлеба, сдачи города или объявления его открытым⁴⁶.

Немецкая разведка настоятельно рекомендовала «полностью использовать» все возможные средства пропаганды, изменить ее методы и приспособить к местным условиям борьбы⁴⁷. Выражая недовольство малым количеством распространяемых в Ленинграде листовок, СД настаивала на том, чтобы этот недостаток был устранен как можно скорее. Содержательная сторона пропаганды должна была учитывать психологические особенности различных категорий населения во всех пропагандистских матералах, «начиная с прокламаций-лозунгов и кончая политическими листовками».

Важнейшей целью пропаганды были «паралич воли» ленинградцев к сопротивлению и создание общей неуверенности относительно целесообразности мероприятий, проводимых советским режимом. Задача пропаганды состояла в том, чтобы представлять их как меры, отвечающие интересам немцев. Например, по мнению разведки, в листовках следовало поощрять рабочих брать в руки оружие, поскольку «в решающий момент» они должны повернуть его против советского режима. Рабочие не должны уклоняться от минирования домов, поскольку после сдачи города у них будет возможность своевременно устранить взрывные устройства и таким образом доказать свою лояльность новой власти. Побуждение недоверия к ключевым институтам советского режима — прежде всего НКВД — также было в центре внимания. СД предлагала пропагандистам сосредоточиться на том, чтобы запугать активных сторонников советского режима, призывая ленинградцев фиксировать их как «агентов НКВД», с тем, чтобы в случае вступления в город немецких войск передать соответствующие списки командованию Вермахта⁴⁸.

Активность немецкой пропаганды на Ленинградском фронте вынудила начальника Политуправления Ленфронта издать 23 октября 1941 г. специальный приказ, в котором отмечалось;

Начальник Политуправления (ПУ) указал на необходимость «повышения бдительности», готовности к возможным провокациям. Он приказал беспощадно уничтожать провокаторов и изменников, а также активизировать работу политаппарата⁴⁹. По мнению работников 7-го отдела Политуправления Ленфронта, немецкая пропаганда среди защитников и населения Ленинграда обладала рядом достоинств. Она достаточно оперативно реагировала на события общественно-политического и военного характера; умело использовала «социальную демагогию и дезинформацию, способную оказывать влияние на отсталые элементы»; быстро реагировала на приказы и документы советского командования с целью их дискредитации; широко применяла в своих целях советские документы, постановления правительства, наркома обороны, приказы командующих фронтами, армиями и даже материалы отдельных воинских частей; охватывала широкий круг тем, избегая при этом многотемности в отдельных материалах; широко использовала агентурную пропаганду.

Среди недостатков пропаганды противника, отмеченных ПУ Ленфронта, были отмечены следующие: переоценка социально-политической напряженности в советском обществе; отсутствие непрерывности в пропаганде; использование в основном общеполитических тем в ущерб конкретной целевой пропаганде, адресованной конкретным воинским частям, жителям определенных районов Ленинграда и области; бессистемность звуковой пропаганды⁵⁰. Весьма примечательно, что рекомендации по улучшению листковой пропаганды, подготовленные для командования 18-й армии фон Унгерн-Штернбергом в октябре 1941 г., в значительной степени совпадают с оценкой советской стороны⁵¹.

В середине декабря 1941 г. немецкая разведка подготовила предложения по ведению пропаганды на зимний период, разделив объекты на три группы — население оккупированных районов, население Ленинграда и части Красной Армии. Основными темами пропаганды среди населения были следующие: продолжение сопротивления на фронте означает неминуемо ухудшение положения мирного населения; «на освобожденной от большевиков территории население чувствует себя хорошо, там постепенно восстанавливается нормальная жизнь».⁵²

Зимой 1941–1942 гг. голод, уносящий тысячи жизней ленинградцев, должен был обеспечить, по мнению противника, восприятие населением идеи «открытого города». С этой целью распространялись провокационные слухи о якобы ведущейся заинтересованными сторонами международной конференции по этому вопросу⁵³. Кроме того, немецкая пропаганда пыталась внести напряженность в отношения жителей города между собой, рассуждая о «несправедливости» установленной властями очередности эвакуации из города, а также продовольственных норм. Улучшение продовольственного снабжения представлялось лишь как результат сокращения числа едоков в связи с высокой смертностью. Противник стремился также опровергнуть заявления Совинформбюро об успехах Красной Армии под Москвой, Тихвином, Ростовом-на-Дону.

В одной из февральских листовок говорилось, что советское наступление захлебнулось, что попытки прорвать блокаду Ленинграда провалились, и новые наступательные операции, производимые по приказу советского командования, имеют целью лишь истребление всех красноармейцев с тем, чтобы само командование могло покинуть город в качестве героев, сражавшихся «до последнего солдата». В мартовском обращении «К гражданам и гражданкам Ленинграда» подчеркивалось, что руководство СССР под страхом расстрела запретило сдавать Ленинград и тем самым приговорило жителей города к смерти.

В немецких листовках указывалось, что единственный путь получения продуктов и боеприпасов через лед Ладоги с приходом весны будет потерян, в результате чего город будет обречен на полное вымирание. Противник призывал население тормозить оборонную работу и требовать прекращения защиты Ленинграда. В ряде листовок немцы прибегли к провокации, заявив, что они будто бы предложили советской стороне объявить Ленинград «открытым городом» с целью сохранения его величайших ценностей и жизни горожан⁵⁴. Рабочих немногих действующих предприятий противник призывал требовать своевременной выдачи зарплаты, дополнительного вознаграждения за сверхурочные работы и т. п.

Со второй половины 1942 г. объем немецкой пропаганды, адресованной населению Ленинграда, сократился. Важнейшим средством воздействия по-прежнему оставались листовки, распространявшиеся при помощи авиации и артиллерии. Засылавшиеся в город агенты в куда меньшей степени занимались агитацией. Как отмечал начальник Смольнинского РО НКВД Пашкин, немецкая агентура занималась главным образом подготовкой террористических актов и диверсий.⁵⁵ О сохранении этой тенденции свидетельствовали сотрудники РО НКВД Дзержинского района в феврале 1943 г.⁵⁶

Сведения о распространении немецких листовок, имеющиеся в фондах ленинградских райкомов и горкома партии, как, впрочем, и о других формах пропагандистской деятельности противника, носят фрагментарный характер. В информационной сводке Смольнинского РК ВКП(б), направленной в горком в начале августа 1942 г., указывалось на наличие на территории ГЭС-4 немецких листовок, которые были собраны и доставлены в райком ⁵⁷. В аналогичной сводке Ленинского райкома партии от 9 июля 1942 г. сообщалось об антисоветской листовке, написанной от руки и полностью передавалось ее содержание. В листовке говорилось о необходимости уничтожения «сталинского режима» с помощью германской армии, ибо «уже погибло 3,5 миллиона человек за его царствование и нет тому конца»⁵⁸. В мае 1943 г. большая часть листовок, сброшенных на Ленинград, была собрана и уничтожена⁵⁹. Сведений о наличии немецких листовок в Ленинграде в 1944 г. в фондах партийных архивов нет вовсе.

В зимний период 1941–1942 гг. немецкая разведка предлагала вести пропаганду среди защитников Ленинграда по четырем основным темам:

1) превосходство Вермахта над Красной Армией;

2) противопоставление красноармейцев, которые страдают и несут огромные потери, Сталину и его окружению, находящимся в безопасности;

3) хорошее обращение с военнопленными и возможность для них в будущем вернуться к своим семьям;

4) земельная реформа.

Помимо авиации, предлагалось десятикратно увеличить использование минометов для распространения листовок, которые следовало маскировать под спичечные коробки или сигареты. Этим можно было достичь двойного эффекта: во-первых, новая форма пропаганды явилась бы неожиданностью для политаппарата, и листовки с большей вероятностью дошли бы до бойцов, во-вторых, проверки всех курящих вызовут недовольство у солдат⁶⁰.

Наряду с пропагандой устрашения, которая по-прежнему занимала важнейшее место, а также антисемитизмом⁶¹ появилась сентиментально-лирическая тематика, к военной дезинформации добавилась военно-политическая и международная. В докладе 7-го отдела ПУ Ленфронта «О немецко-фашистской пропаганде для частей Красной Армии и населения г. Ленинграда» отмечалось, что за первые полтора года войны противником было выпущено более полутора десятков типов листовок и обращений к бойцам и командирам Ленфронта и ленинградцам. Общим для них был тезис о скором падении Ленинграда и бесцельности его дальнейшей защиты.

Немецкая разведка по-прежнему снабжала органы пропаганды в целом обильной информацией о морально-политическом состоянии частей Ленфронта. Как и раньше, главное место в сводках СД занимали обеспечение армии (продовольствием и боеприпасами), а также настроения защитников Ленинграда. В отчете немецкой службы безопасности, датированном 18 февраля 1942 г., отмечалось, что несмотря на увеличение норм выдачи хлеба красноармейцам, находившимся на передовой (с 500 до 600 грамм), а также активную пропаганду идеи скорого прорыва блокады, настроение советских войск по-прежнему оставалось плохим и только 20–25 процентов бойцов были готовы защищать «социалистическую Родину» и верили советской пропаганде⁶².

С весны 1942 г. немецкая пропаганда усилила свою активность на Ленинградском фронте. Новыми темами были обещания победоносного наступления германской армии весной (листовка «Генерал Зима тает»), запугивание новыми танками, рассуждения о провале зимнего наступления Красной Армии (листовки «Стена крови», «Вести с нашей Родины» — цифры о потерях РККА). Шире стали использоваться антикапиталистические, революционные и патриотические лозунги и фразы. В листовках указывалось, что в 1917 г. популярным был лозунг братания солдат на фронте. В свою очередь противник выдвинул новые лозунги: «Братайтесь с германскими солдатами! Да здравствует новая революция Красной Армии и всех трудящихся Советского Союза!» На все лады повторялась идея о том, что в СССР построен госкапитализм, что «народ стонет под игом жидов и комиссаров».

Немецкие пропагандисты пытались также использовать лозунг «отечественной войны» — они призывали к «великой отечественной войне против Сталина, жидов и аферистов прессы». Немалое место отводилось попыткам сыграть на патриотических чувствах красноармейцев, представить в одном строю известных русских полководцев и предателей — последние, дескать, действуют в лучших традициях, борясь за «освобождение России». С еще большей настойчивостью разжигались частнособственнические настроения у крестьян. С этой целью сообщалось о «земельном законе» 15 февраля 1942 г., о ликвидации колхозов на оккупированной территории, о «прекрасной» жизни немецкого крестьянина.

Не исчезли в пропаганде противника и старые темы — о «непобедимости» Вермахта, «прелестях» плена, выдающихся достижениях национал-социализма во всех сферах жизни. При этом «немецкий» или «истинный» социализм непременно сопоставлялся со сталинским, «стоящим на краю пропасти». Не оставил противник надежд посеять рознь между красноармейцами и командно-политическим составом (тезисы о голоде в тылу, в Ленинграде и «сытости» политруков). Практически все листовки были написаны в духе антисемитизма⁶³.

Нередко пропаганда шла по пути заимствования у советской спецпропаганды (т. е. пропаганды, адресованной военнослужащим Вермахта). Так, вслед за Политуправлением Ленфронта немцы в апреле — июне 1942 г. издали 4 листовки сентиментально-лирического содержания, в которых изображались страдания советской семьи. В апреле 1942 г. советской стороной была выпущена листовка для немецких солдат, в которой указывалось, что среди них есть антифашистски настроенные элементы и предлагалось создавать комитеты борьбы против войны, запоминать имена фашистов-гестаповцев и эсэсовцев. В мае в Ленинграде и частях фронта немцы распространили листовку, в которой говорили о якобы существующей в Красной Армии оппозиции «многих красных командиров» и групп, «имевших связь с немецким командованием». В листовке содержался призыв к бойцам примыкать к этим «ячейкам», запоминать имена «главарей и агитаторов НКВД, записывать все случаи произвола и насилия, умышленные разрушения и уничтожение народного добра истребительными отрядами»⁶⁴. Определенная группа листовок противника предоставляла собой фальсификацию некоторых документов руководства РККА и отдельных соединений⁶⁵.

Заметно улучшилось оформление немецких листовок. Большая их часть издавалась на цветной бумаге, часто они содержали рисунки и карикатуры, иногда выполнялись в стихотворной форме. Язык листовок противника изобиловал штампами советской пропаганды. Практически полностью были исключены ошибки и опечатки, имевшие место в начале войны. Различным был и формат листовок — от совсем маленьких книжек-пропусков до размера с газетную страницу⁶⁶.

Летом 1942 г. немецкая пропаганда использовала успешные действия Вермахта на южном направлении, а также поражение 2-й ударной армии под командованием А. А. Власова и его пленение. Особое значение в пропаганде занимал «новый земельный закон»⁶⁷. В многочисленных листовках предпринималась попытка доказать, что в оккупированных районах СССР немцы пользуются поддержкой народных масс и ряда политических организаций.

На Ленфронте были сброшены листовки, представлявшие собой «резолюции» митингов рабочих, женщин и колхозников в поддержку немецко-фашистской власти. Одна из таких листовок была подписана от имени «Совета Революционеров Освобождения России» некими Морозовым П. М., Соловьевым И. Д. и Карасевым Ф. М.⁶⁸

За исключением листовок, адресованных представителями национальных меньшинств, а также бывшим репрессированным, содержание пропаганды противника охватывало в основном общеполитические вопросы. Что же касается отношения к Ленинграду, то высшее нацистское руководство его не изменило, будучи уверенным в том, что на Восточном фронте Германия имеет дело с Untermenschen.[53] В октябре 1942 г. Гиммлер направил командованию группы армий «Висла» документ под названием «Die Sowjetischen Massnahmen zur erfolgreichen Verteidigung Leningrads» («Советские мероприятия по успешной защите Ленинграда»). В нем говорилось:

Гиммлер заявил, что советская власть, руководствуясь соображениями военно-стратегического порядка, обрекла население блокированного Ленинграда на голодную смерть. Для Гиммлера оборона Ленинграда оказалась еще одним подтверждением верности «теории» нацизма, «призванного» решить проблему аваров, монголов, татар и турок⁶⁹.

Осенью 1942 г. немецкая пропаганда на Ленфронте старалась использовать существенное новшество, принесшее ей определенный успех в период операции по пленению значительного количества военнослужащих 2-й ударной армии, попавших в окружение. Вместо призывов к убийствам комиссаров и политработников в листовках содержались обращения к политсоставу переходить на сторону немецкой армии⁷⁰. В ряде листовок, адресованных политработникам, была предпринята попытка вступить в дискуссию по принципиальным теоретическим вопросам, вопросам морали. В частности, поднимались такие проблемы, как сущность отечественной войны, отношение политработников к общечеловеческим ценностям, в чем состоит смысл жизни и т. п. В листовках этого типа провозглашалась амнистия всем коммунистам и политработникам Красной Армии, которые добровольно перейдут на сторону Вермахта. В сброшенной 31 октября 1942 г. в расположении войск фронта анонимной листовке «К товарищам — бойцам, командирам и политработникам Красной Армии» содержалась развернутая и внешне привлекательная программа строительства «послевоенной России» и выхода из войны. Она включала в себя следующие положения:

1) прекращение военных действий,

2) перевод военной промышленности на производство товаров широкого потребления и сельскохозяйственных машин,

3) личная свобода,

4) амнистия коммунистам и политаппарату,

5) освобождение политзаключенных,

6) возвращение ссыльных,

7) упразднение колхозов,

8) установление единоличного хозяйства и права частной собственности,

9) восстановление ремесел и торговли,

10) свобода вероисповедания,

11) установление социальной справедливости, «мирный труд без большевиков и капиталистов»,

12) сотрудничество народов⁷¹.

Такого рода «программы» носили откровенно демагогический характер, поскольку важнейшие вопросы о власти, границах, принципах государственного устройства и так называемого «сотрудничества народов» в них не затрагивались вовсе.

Первые месяцы 1943 г. характеризовались снижением пропагандистской активности противника. Документы военных архивов практически не содержат информации о немецкой пропаганде в зоне действий Ленфронта, хотя в донесениях о политико-моральном состоянии личного состава и приводились примеры пораженческих или других негативных настроений⁷².

С весны 1943 г. вновь усилилась радио- и листковая агитация немцев. В связи с этим в некоторых частях КБФ появились случаи антисемитских высказываний⁷³, а Политуправление Ленфронта в мае издало специальный приказ о борьбе с пропагандой противника. В приказе отмечалось, что отличительной особенностью немецкой пропаганды было использование на всех участках фронта звукопередач. Содержание антисоветской агитации охватывало следующие темы:

1) популяризация власовского «Комитета» и его программы, целей РОА,

2) призывы к переходу на сторону немцев и обещание льгот изменникам (приказ ОКВ N 13),

3) распространение слухов о зверствах НКВД на освобожденной от немцев территории в отношении находившихся там в период оккупации советских граждан,

4) пропаганда немецкого «рая» на захваченной территории СССР,

5) всемерная компрометация советского комсостава: в немецких листовках командиры изображались развратниками, ворами, пьяницами, неучами и т. п.,

6) заявления о тяжелом положении в советском тылу,

7) компрометация правительства СССР и верховного командования, призывы к свержению существующей власти⁷⁴.

С 1 мая 1943 г. противник на всем протяжении фронта, а также в Ленинграде распространил огромное количество листовок. Как и ранее, их собирали и уничтожали, однако, «в ряде случаев была проявлена беспечность, и часть листовок осела в войсках и населенных пунктах»⁷⁵.

Исключительная роль карательных органов в системе государственного управления, неудачи на фронте в начале войны, резкий антисталинский характер немецкой подрывной пропаганды определили в 1941–1942 гг. приоритет административных и репрессивных мероприятий в деле борьбы с пропагандой противника, различными негативными настроениями и слухами. Начальник УНКВД ЛО П. Н. Кубаткин в одной из своих статей, опубликованной в «Ленинградской правде», цитировал произнесенные Сталиным на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. слова, явившиеся программными для деятельности органов госбезопасности в годы войны:

Неотложные задачи органов власти и управления в условиях начавшейся войны были изложены в заявлении советского правительства 22 июня 1941 г. и в директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР партийным и советским организациям прифронтовых областей 29 июня 1941 г. Наряду с другими первоочередными задачами была названа работа по воспитанию политической бдительности, организации беспощадной борьбы со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов⁷⁶. 3 июля 1941 г. в выступлении по радио Сталин еще раз подчеркнул значение усиления бдительности, добавив, что «нужно немедленно предавать суду Военного Трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешает делу обороны, невзирая на лица»⁷⁷.

В первые недели войны были предприняты меры по максимальному ограничению возможностей для ведения подрывной работы противника. Директива Наркомата связи «О порядке пользования и регистрации приемников коллективного слушания» была направлена на исключение условий для слушания радиопередач противника. 28 июня Исполком Ленсовета принял решение «О сдаче населением радиоприемных и передающих устройств» в связи с тем, что в условиях военного времени «они могут быть использованы вражескими элементами в целях, направленных во вред Советской власти».

Контроль за реализацией этого решения возлагался на райкомы партии. Все приемники коллективного слушания регистрировались в органах связи. Регистрационные удостоверения выдавались лишь на те приемники, которые устанавливались в Ленинских уголках, находившихся в ведении партийных и общественных организаций. Пункты установки приемников и ответственные за проведение коллективного прослушивания радиопередач согласовывались в РК ВКП(б). Включение приемников осуществлялось в часы и по сетке, утвержденной местными органами связи. Их настройка производилась на указанные в сетке радиостанции частоты ответственным лицом, присутствовавшим в помещении в течение всей передачи⁷⁸.

С целью еще большего ограничения возможностей приема антисоветских радиопередач в Управлении радиосвязи и радиовещания Ленинграда была создана специальная служба глушения. Впоследствии от практики глушения пришлось отказаться, поскольку она требовала привлечения значительного количества сил и не гарантировала полную нейтрализацию пропаганды противника. При внимательном прослушивании основную мысль радиопередачи вполне можно было уловить, к тому же глушение не только мешало слушать, но и вызывало определенный интерес к передачам. Вместо этого передачи противника стали комментировать на той же самой волне⁷⁹.

Органам госбезопасности удалось сдержать недовольство населения в период блокады и весьма оперативно тушить очаги сопротивления режиму, не прибегая, как правило, к публичным репрессивным мерам. Это, конечно, не означало того, что политический контроль осуществлялся в городе исключительно скрытно. Напротив, одной из характерных черт деятельности УНКВД и других правоохранительных органов была их относительная публичность в расчете на обеспечение общей превенции. Основные печатные органы — «Ленинградская правда», «Пропаганда и агитация»^80[54] и другие издания публиковали информацию не только о нормах, регулирующих поведение населения в условиях войны, но и о выявленной органами госбезопасности антисоветской деятельности и суровом наказании, которое понесли виновные. Средства массовой информации и особенно газета «Ленинградская правда» регулярно информировали ленинградцев о деятельности Военного Трибунала, разъясняли вопросы правовой ответственности за невыполнение законов военного времени, в том числе за ведение антисоветской агитации. Например, 3 июля 1941 г. «Ленинградская правда» сообщила о том, что Военный трибунал войск НКВД СССР Ленинградского округа рассмотрел дело по обвинению некоего Колбцова В. И., пытавшегося распространять среди горожан антисоветские листовки, и приговорил его к расстрелу. Такая пропагандистско-информационная составляющая политического контроля была особенно распространена в первый год войны.

Разъяснительную работу в этом направлении проводили парторганизации, входившие в так называемую административную группу (НКВД, милиция, прокуратура, суды), которые в течение военных месяцев 1941 г. провели встречи (лекции, доклады, беседы) с населением, в которых приняло участие более 100 тыс. человек. Например, парторганизация УНКВД «охватила агитационно-пропагандистской работой» 50 тыс. человек, а работники Леноблсуда на 60 избирательных участках провели 84 пропагандистских мероприятия, в которых приняли участие 22 тыс. человек⁸¹.

Все немецкие листовки, брошюры, газеты подлежали немедленному изъятию и уничтожению. В течение 1941–1942 гг. ГлавПУРККА и Политуправление Ленфронта неоднократно требовали безусловного выполнения этого правила. 12 апреля 1942 г. Политуправление Ленфронта передало начальникам политотделов армий и оперативных групп вторичное указание начальника ГлавПУРККА Мехлиса:

Однако очередного внушения, вероятно, оказалось недостаточно, и 7 мая 1942 г. Политуправление фронта издало специальный приказ № 0018 «О борьбе с немецкой агентурой, действующей среди наших войск, и политико-воспитательной работе с бойцами РККА»⁸³. 13 июля Политуправление Ленфронта еще раз напомнило политорганам, что все вражеские листовки подлежали уничтожению⁸⁴.

Отдельные экземпляры агитлитературы противника, распространявшиеся в Ленинграде, направлялись из Управления НКВД в Смольный Жданову, а также секретарю ГК ВКП(б) Н. Д. Шумилову.⁸⁵ Перед советскими органами пропаганды ставилась задача решительно бороться с идеологическим влиянием противника, опираясь на сведения Совинформбюро и «не скатываясь к полемике с вражеской пропагандой»⁸⁶.

6 июля 1941 г. ГКО принял проект Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения». В тексте проекта говорилось,

В тот же день Указ был опубликован в газете⁸⁸. Отмечая значение Указа, журнал «Большевик» писал, что Советскому Союзу противостоит враг, искушенный в обмане и провокациях, имеющий большой опыт по внесению дезорганизации, паники, разложения в стан противников, что излюбленным средством противника является распространение ложных слухов, которые «могут быть не менее опасны, чем динамит». В связи с этим журнал подчеркивал, что Указ поможет «лучше организовать борьбу с фашистской агентурой»⁸⁹.

На время войны был установлен новый порядок приема и отправления международной и внутренней корреспонденции. 6 июля 1941 г. было принято постановление ГКО № 37сс «О мерах по усилению политического контроля почтово-телеграфной корреспонденции». В нем, в частности, говорилось:

9 июля 1941 г. ГКО принял распоряжение № 76сс («О мероприятиях по борьбе с десантами и диверсантами противника в Москве и прилегающих районах»), в котором прямо содержалось предположение о возможности «контрреволюционных выступлений в Москве». В частности, в нем отмечалось:

Аналогичные подразделения были созданы и в Ленинграде, их возглавляли начальники районных отделов НКВД. Многие из названных выше мер для защитников Ленинграда имели превентивный характер. Вне всякого сомнения, они позволили консолидировать потенциал репрессивных органов во многих частях, защищавших подступы к городу еще до серьезных столкновений с противником, чего, например, не удалось сделать войскам, противостоявшим группе армий «Центр». Это в значительной степени объясняет и незначительный уровень пораженческих настроений в первые недели войны на ленинградском направлении.

Усиление репрессивной политики государства нашло свое выражение в директиве ГКО 16 июля 1941 г.^92[56] и в появившемся двумя днями ранее Указе Президиума Верховного Совета СССР, предоставлявшем право «в исключительных случаях» утверждать приговоры военных трибуналов к высшей мере наказания военным советам армий и корпусов. Эта тенденция была еще более усилена в начале сентября, когда это право было также распространено на командиров и комиссаров дивизий. Вскоре, однако, сама власть вынуждена была признать, что поддержание дисциплины в войсках свелось практически исключительно к репрессиям. Это нашло свое выражение в приказе Наркома Оброны № 0391 от 4 октября 1941 г. «О фактах подмены воспитательной работы репрессиями»⁹³.

Иерархия власти и распределение функций институтов контроля (в данном случае военной прокуратуры) четко отразились в принятом 11 августа 1941 г. распоряжении ГКО № 460сс о порядке ареста военнослужащих, который соблюдался на всех без исключениях фронтах, в том числе и на Ленинградском:

1. Красноармейцы и младший начальствующий состав арестовываются по согласованию с военным прокурором дивизии.

2. Аресты лиц среднего начальствующего состава производятся по согласованию с командиром дивизии и дивизионным прокурором.

3. Аресты лиц старшего начальствующего состава производятся по согласованию с Военными Советами армий (военного округа).

4. Порядок ареста лиц высшего начсостава прежний (с санкции Наркома Обороны).

5. В случае крайней необходимости Особые органы могут производить задержание лиц среднего и старшего начсостава с последующим согласованием ареста с командиром и прокурором⁹⁴.

Ленинградская специфика политического контроля определялась тяжелейшими условиями блокады и города-фронта, необходимостью недопущения проникновения в город дезертиров, а также агентов противника, пропагандистской деятельностью Вермахта и немецких спецслужб. Помимо безусловно необходимых действий, направленных на максимальное ограничение возможностей пропагандистского влияния противника, административно-репрессивная сторона проявилась в осуществлении превентивных мер в отношении вероятных «пособников» немцев. Из Ленинграда в 1941–1942 гг. были эвакуированы лица немецкой, финской, прибалтийских национальностей, судимые в прошлом по статье 58 УК РСФСР и так называемые «бывшие». Как и ранее, не все представители бывших политических партий и белого офицерства подлежали аресту или высылке — часть их оставалась под наблюдением в городе с целью использования в оперативной работе. В городе проводились облавы с целью выявления дезертиров, лиц без прописки и «другого преступного элемента». Органами милиции производился учет населения⁹⁵.[57] Документы свидетельствуют о жестком и в целом эффективном механизме контроля, осуществлявшегося территориальными органами НКВД в исполнение решений Военного Совета и центрального аппарата НКВД⁹⁶.[58] Кроме того, из Ленинграда за время войны по линии паспортного режима было удалено более 30 тыс. человек⁹⁷.

Выселение «потенциально опасного элемента» осуществлялось строго «по плану», в котором были задействованы руководители отделов областного управления, райотделов НКВД, а также председатели райисполкомов. Обращает на себя внимание как содержание документов (в категорию лиц, подлежащих аресту, входили, например, лица, привлекавшиеся к ответственности в партийном, судебном или административном порядке»), выделявшее приоритетность решений ВКП(б) над всеми установленными действовавшим законодательством нормами, так и их язык («кадровые троцкисты и правые», «политбандиты» и др). Если бы с такой же организованностью и активностью проводилась эвакуация гражданского населения до установления блокады, а также в условиях первой суровой зимы!

В конце августа — начале сентября, т. е. накануне установления блокады города, УНКВД довольно либерально относилось к подозреваемым в дезертирстве военнослужащим, имевшим при себе оружие, которого не хватало на передовой. УНКВД передавало их комендантам г. Ленинграда и железнодорожных станций, а также направляло подозреваемых в дезертирстве в районные военкоматы. Вообще, количество изъятого УНКВД оружия было незначительным (на 3020 подозреваемых в дезертирстве приходилось 210 единиц стрелкового оружия, а патронов — 4090, т. е. в среднем меньше чем по полтора патрона на бойца). Однако вскоре, с назначением Г. Жукова на должность командующего фронтом, ситуация резко изменилась, и даже после его отбытия из Ленинграда дезертиры преследовались по всей строгости законов военного времени. Войска по охране тыла фронта и служба заграждения вели борьбу с дезертирством⁹⁸. Из частей фронта происходило изъятие так называемых «западников», то есть тех, кто до войны проживал на территории Западной Украины и Западной Белоруссии, а также в Прибалтийских республиках⁹⁹.

Эффективность немецкой службы радиоперехвата¹⁰⁰, а также опасения того, что противник может прослушивать телефонное сообщение между Ленинградом и Москвой, вынудили власть пойти на серьезные ограничения. Был усилен режим секретности и обеспечено прослушивание всех телефонов органами НКВД. В письме начальника Управления Кубаткина Жданову от 30 сентября 1941 г. говорилось о том, что партия сама фактически поставила своих сотрудников, имевших потребность общаться с Москвой, под контроль госбезопасности.

Условия города-фронта вынуждали власти жестко контролировать не только передвижение по городу, но и невозможность проникновения в него без соответствующих документов. В связи с этим исключительное значение в обеспечении стабильности в городе играли войска НКВД по охране тыла фронта и части НКВД, расположенные в Ленинграде. Нахождение в Ленинграде частей армии и флота, госпиталей создавали возможность нежелательных контактов гражданского населения и военнослужащих и распространения опасных для режима слухов и настроений в обоих направлениях (Ленинград — фронт — Ленинград).

К трудностям контрпропагандистской работы, которые были обусловлены событиями довоенного периода истории страны, характером внутренней пропаганды, в значительной степени дезориентировавшей население СССР относительно перспектив предстоящей войны, добавились просчеты советского руководства, допущенные уже в ее ходе. К ним следует отнести директиву ГКО от 16 июля 1941 г. На основании выдвинутых в ней обвинений была осуждена и казнена большая группа генералов. Судилище, организованное Сталиным с тем, чтобы снять с себя вину за поражения Красной Армии в начале войны, еще в большей степени стимулировало рост недоверия красноармейцев к командному составу, стимулировала распространение среди гражданского населения всевозможных слухов. Это пытался использовать в своей пропаганде противник, распространяя слухи об «измене» Тимошенко, Ворошилова и других военачальников.

Отсутствие каких-либо убедительных объяснений по поводу сложившегося в первые месяцы войны критического положения вело к тому, что этот вакуум стремительно заполнялся различными версиями, слухами и домыслами, причем нередко они исходили от пропаганды противника. К тому же чрезмерный оптимизм, характерный для выступлений советских средств массовой информации в первые два месяца войны, резко контрастировал с тяжелейшими боями, отступлением советских войск и вызывал недоверие к сообщениям газет и радио. Например, в статье сотрудника 7-го отдела Политуправления Юго-Западного фронта А. Питерского, опубликованной в «Правде» 6 августа 1941 г., говорилось о том, что в «ближайшее время крушение Вермахта неизбежно». Аналогичные оценки содержались в материалах пресс-конференций для иностранных журналистов, опубликованных в «Правде» 6, 7 и 18 августа.

Наконец, защитники и население Ленинграда были объектами пропаганды противника, что вынуждало местные власти уделять этому фактору повышенное внимание. Таким образом, нейтрализация пропагандистского влияния противника и борьба с разного рода «негативными настроениями» была одной из важнейших задач политического контроля в период битвы за Ленинград. Вместе с партийной организацией и политорганами армии и флота этой проблемой занимались Управление НКВД и особые отделы.

Комплекс этих обстоятельств предопределил несколько важных особенностей. Произошло постепенное снижение роли партийных органов низового и среднего звена в осуществлении контроля за настроениями в связи с призывом в армию и уходом в ополчение значительного числа коммунистов, в том числе и партинформаторов. Кризис в партийной организации в августе — сентябре 1941 г., явившийся результатом сокрушительных поражений Красной Армии в первые месяцы войны, нашел свое проявление, в том числе, и в значительном сокращении традиционной работы по изучению настроений. С конца осени 1941 г. информационная работа партии существенно ослабла как с точки зрения качества предоставляемой информации, так и ее оперативности. Сводки о настроениях, готовившиеся предприятиями и даже райкомами, стали носить фрагментарный, эпизодический характер, хотя один из разделов партийной информации, поступавшей в райкомы партии, был специально посвящен характеристике различных антисоветских проявлений¹⁰². Отсутствие разнообразной первичной информации, поступающей по партийной линии, ставило в сложное положение горком ВКП(б), который во все большей степени вынужден был полагаться в оценке ситуации на спецсообщения УНКВД.

Партийный и советский актив в количестве 4–5 тыс. человек принимал активнейшее участие в осуществлении контрольных функций в сфере выдачи и перерегистрации продовольственных карточек. За 1941 г. было проверено 7460 организаций, что составляло три четверти всех организаций города. В результате проверки были выявлены 4300 человек незаконно получавших карточки. 11 100 человек, которые получали карточки на «мертвых душ». По итогам этой работы органы прокуратуры возбудили 621 дело. В ходе перерегистраций карточек в 1941–1942 гг. было выявлено и отобрано 29 тыс. карточек. В 1943 г. все организации проверялись 5(!) раз, а за 2 месяца 1944 г. уже была проведена проверка всех организаций. Наконец, контроль и учет помогли ликвидировать недостачи карточек в типографских пачках, которые исчислялись сотнями ежемесячно¹⁰³. Вместе с тем, аппарат Ленинградской партийной организации активно участвовал в формировании мифа об эффективности власти в сфере «своевременной и организованной» выдачи населению тех незначительных норм продовольствия, которые существовали. В частности, в справке А. А. Жданову «Об отоваривании продовольственных карточек населению г. Ленинграда за 1942 г. и 1943 гг.» в первом же абзаце содержалась заведомо ложная информация, которая могла быть легко проверена сравнением со спецсообщениями УНКВД за январь — февраль 1942 г. В справке ОК ВКП(б) говорилось:

Смысл лжи был ясен — снять с себя всякую отвественность за непродуманное решение о повышении норм выдачи хлеба с 25 декабря 1941 г. и его отсутствие в течение первых дней 1942 г. Это окончательно надломило силы многих горожан и привело к резкому повышению смертности населения в этот период. Жданов, очевидно, с удовлетворением воспринял эту Справку — «по валу» карточки за 1942–1943 г. действительно были отоварены, и у него было, что сказать Кремлю, если бы возник вопрос о распорядительности чиновников Смольного зимой 1941–1942 гг.

Закрытие большинства заводов и учреждений города зимой 1941–1942 гг. означало перенесение центра тяжести всей партийной работы в домохозяйства, что также было тяжело сделать в специфических условиях блокады. Борьбой с пропагандой противника и всевозможными слухами в тяжелых условиях блокады вместе с органами НКВД занимались специально созданные бригады агитаторов, политорганизаторы домохозяйств. В Василеостровском районе из их числа были выделены специальные группы, которые занимались учетом настроений и проводили соответствующую обстановке разъяснительную работу во время воздушных тревог в местах скопления людей, на лестницах, у ворот, в бомбоубежищах¹⁰⁵. В Куйбышевском районе из лучших агитаторов было создано девять бригад. Секретарь РК ВКП(б) вспоминал:

На предприятиях партийные организации ставили перед коммунистами задачу бороться с нездоровыми настроениями и провокационными слухами. На собраниях перед рабочими выступали работники горкома и райкомов партии, секретари партийных организаций, агитаторы. О необходимости таких собраний говорили работницы фабрики «Красное знамя», что «надо чаще говорить с народом так прямо и открыто, вскрывать и разбивать то, что, о чем шепчутся тайком, о чем ходят разные слухи»¹⁰⁷.

В лекционной пропаганде значительное место отводилось таким темам, как «Фашизм — злейший враг человечества», «О революционном порядке и революционной бдительности», «Женщины в обороне Ленинграда». Количество лекций такого характера от общего числа прочитанных доходило до половины осенью — зимой 1941–1942 гг. Осенью 1941 г. партийные функционеры призывали актив таким образом проводить разъяснительную работу среди ленинградцев, чтобы «подводить людей к мысли о том, что сдача Ленинграда будет означать гибель всех горожан»¹⁰⁸.

За высшим слоем партийных функционеров оставались, однако, важнейшие инструменты контроля. Члены Военного Совета Жданов и Кузнецов номинально и фактически обладали всей полнотой информации для принятия решений по всем вопросам обороны города, которые были обязательны и для Управления НКВД. Несмотря на военное время, партийная организация Управления по-прежнему работала, занимаясь не только сугубо организационными вопросами (прием в партию, уплата членских взносов), но и выполняла контролирующие функции в отношении профессиональной деятельности сотрудников Управления. Основанием для подобного рода работы были довоенные постановления ЦК ВКП(б), запрещавшие использование метода провокации в оперативной деятельности. Материалы заседаний парткома УНКВД свидетельствуют о том, что разбирательство поведения членов партии всегда носило неформальный характер — в них принимали участие руководители управления и отдельных служб.

Решения парткома УНКВД по персональным делам предопределяли постановления Дзержинского райкома ВКП(б), которые, как правило, были малоинформативны по содержанию и сухи по форме. Контролирующая роль горкома партии состояла в том, что формально пополнение органов госбезопасности и назначение на ключевые должности в Управлении происходило с санкции соответствующего отдела ГК, принимавшего персональное решение по каждой кандидатуре. Сразу заметим, что в материалах горкома ВКП(б) не отложилось свидетельств отклонения той или иной кандидатуры при зачислении в «органы» — первичный отбор кадров осуществлялся самим УНКВД и партийные функционеры лишь утверждали заранее подготовленное решение.

Еще одним важным инструментом контроля партийной номенклатуры было то, что вся идеологическая работа, включая средства массовой информации, непосредственно подчинялась ей. Содержание публикаций в прессе, материалы радиопередач, репертуар театров, создание новых фильмов и т. п. — все это определялось соответствующим секретарем горкома (а в ряде случаев и самим Ждановым), отделом агитации и пропаганды, а также редакциями, персональный состав которых формировался горкомом партии.

В начале войны в соответствии с решением ГК ВКП(б) от 24 июня 1941 г. в идеологической работе стала широко использоваться изъятая из обращения после подписания пакта о ненападении с Германией антифашистская литература, пластинки, кинофильмы. Созданные советскими кинематографистами в 1930-е гг. фильмы о нацистской Германии^109[59] «Профессор Мамлок», «Семья Оппенгейм», «Карл Брунер» вновь вышли на экраны кинотеатров. Эти фильмы пользовались большой популярностью у населения в довоенное время, и власть активно их использовала в целях пропаганды:

Издательство «Искусство» за первые месяцы войны выпустило 250 наименований военных и антифашистских плакатов, лозунгов, лубков и открыток общим тиражом 320 тыс. экземпляров¹¹¹, а созданное в Ленинградском отделении Союза писателей бюро оборонной печати за военные месяцы 1941 г. одобрило более 300 антифашистских произведений¹¹². В середине июля 1941 г. театр комедии приступил к работе над постановкой «Антифашистского обозрения», написанного М. Зощенко и Е. Шварцем¹¹³. Театр музыкальной комедии исключил из своего репертуара оперетту «Ева» на музыку Легара по той причине, что композитор, по словам директора Театра Г. С. Максимова, «оказался немцем и совершенно явным фашистом»¹¹⁴. Театр Ленинского комсомола во второй половине июля 1941 г. по пьесе Л. Шейнина и братьев Тур поставил спектакль «Очная ставка», в котором «рассказывалось о бдительности советских патриотов, разоблачивших коварные приемы фашистских шпионов и диверсантов»¹¹⁵.

Несмотря на крайне тяжелые условия блокады, в 1941 г. вышли в свет книги и брошюры известных ученых: Е. В. Тарле «Отечественная война 1812 года и разгром империи Наполеона», В. В. Мавродина «Ледовое побоище», Б. М. Козакова, Ш. М. Левина, А. В. Предтеченского «Великое народное ополчение», Б. В. Данилевского «Фашизм — заклятый враг науки и культуры», Н. С. Державина «Под игом фашизма». Большими тиражами были изданы очерки о боевых и трудовых традициях ленинградских рабочих, героях революции и гражданской войны, советских полководцах. Главной их темой была героическая борьба советских людей за свободу и независимость социалистической родины. Что же касается деятельности немногочисленных общественных организаций, то во время войны она пошла на спад. Например, за весь период войны Союз воинствующих безбожников подготовил всего один доклад, охватывавший лишь первые шесть месяцев войны.

В первый период войны пропагандистская работа партии была сориентирована на проведение преимущественно мобилизационных мероприятий и концентрировалась на крупных заводах и учреждениях, в результате чего из поля зрения выпали представители торговой сферы, работники мелких предприятий и трампарков¹¹⁶.

После первой блокадной зимы партийное руководство города пыталось «скорректировать» коллективную память ленинградцев, ориентируя весь творческий потенциал города на создание исключительно эпических произведений и жестко пресекая изображение трагических сторон блокады. Одним из важнейших инструментов советской пропаганды было кино. «Самому массовому из искусств» предстояло решить важнейшую задачу — рассказать стране о блокаде и героической борьбе ленинградцев и одновременно постараться изменить коллективную память ленинградцев, выживших в суровые месяцы первой военной зимы 1941–1942 гг. Фильм о блокаде должен был удовлетворить и вкус главного зрителя, И. Сталина, не пропускавшего, как известно, ни одной картины.

На всех этапах работы над фильмом — от написания сценария и до выпуска его на экран — шла непрерывная работа по изъятию слоя за слоем фрагментов, свидельствовавших о глубине ленинградской трагедии и проявившейся при этом слабости власти. В обсуждении подготовленной к показу документальной картины «Оборона Ленинграда» в студии кинохроники принимали участие практически все руководители Ленинграда, за исключением, пожалуй, лишь военных. Стенограмма дискуссии, состоявшейся 17 апреля 1942 г., отразила общее недовольство проделанной работой. Первым выступил П. С. Попков, которого народная молва «сняла» с должности и «расстреляла» за плохую работу и «вредительство» еще в феврале 1942 г. Он высказался за изъятие из фильма ряда фрагментов. Приводимые ниже выдержки его выступления иллюстрируют основные направления цензорской правки, которой должен был подвергнуться фильм.

Еще более категорично высказался А. А. Кузнецов, заявивший, что поскольку «картина не отражает действительного положения вещей», в таком виде ее «выпустить на экран нельзя»:

А. А. Жданов:

Деятельность творческой интеллигенции, особенно в органах массовой информации контролировалась редакцией того или иного издания (газеты, журнала или радиокомитета), цензором горлита^120[60] и, наконец, подлежала одобрению со стороны отдела пропаганды и агитации горкома ВКП(б). Подчас взгляды писателей и поэтов расходились с тем, что требовали от них партийные функционеры. Естественно, что и в среде писателей не было полного единства в вопросе о том, что в первую очередь должно найти отражение в художественных произведениях о блокаде. Стенограмма совещания ленинградских писателей 30 мая 1942 г. показывает разные точки зрения наиболее творчески активных членов ЛОСПа, а также присутствовавшего на встрече А. Фадеева.

В. К. Кетлинская в своем выступлении отметила, что ленинградская тема в творчестве писателей была одной из важнейших, что «желание писателей написать о пережитом совпадает с тем, что требует страна — дать правдивый литературный документ о Ленинграде». Уже написаны три поэмы (Инбер, Берггольц и З. Шишова), ряд стихотворений и прозаических произведений. Первые опубликованные и прочитанные в рукописи произведения о Ленинграде показывают:

Поэтесса О. Берггольц была убеждена, что переживший зиму ленинградец является прототипом нового человека, и его качества должны стать достоянием всей страны:

С позицией О. Берггольц был в некоторой мере солидарен А. Л. Дымшиц, заявивший, что «писать о Ленинграде нужно без сентиментальности, ненужных страданий, которые только оскорбят читателя. Надо подчеркивать героизм ленинградцев, непреклонную непобедимость этих людей»¹²³.

А. Фадеев прямо затронул проблему политического контроля, подчеркнув, что героизм без трудностей и страданий населения показать невозможно:

В условиях Ленинграда главным пафосом некоторых писателей было изображение трудностей. По мнению Фадеева, таких было меньшинство. Он отметил, что были исследования психологии голода, истории осажденных городов (Китая, Индии и даже Парижа), «где люди умирали по законам капитализма без перспектив на возрождение. Показывать [голод] надо так, чтобы дать людям увидеть перспективу»¹²⁴.

Несмотря на жесткую систему контроля, 13 июля 1942 г. произошло чрезвычайное происшествие — в эфире ленинградского радио прозвучала часть поэмы З. Шишовой «Дорога жизни», запрещенной к передаче отделом пропаганды и агитации 11 июля «как политически неправильная». Радиотрансляция была прервана по требованию горкома, переданного по телефону. Главные недостатки произведения, по мнению заведующей сектором культуры Паюсовой, состояли в том, что в нем «чрезвычайно односторонне» изображалась жизнь Ленинграда зимой 1942 г. Основным мотивом поэмы была обреченность ленинградцев, а героические труд и борьба выпали поля зрения автора произведения. «…Как и везде [в произведении господствует] физиологический, поверхностно-обывательский подход к изображению событий и людей», — писала Паюсова. Для подтверждения своего заключения об «усиленном нагнетании автором изображения трудностей» в докладной записке секретарям горкома ВКП(б) были приведены выдержки из поэмы:

Выхватив из контекста строку, Паюсова подчеркнула, что «в своей характеристике ленинградцев З. Шишова дошла до того, что назвала их гробокопателями: «Гробокопатели! Кто ими не был!» Столь же мрачно, по мнению партийного работника, показана картина отступления:

Сделанный автором поэмы вывод назван Паюсовой «странным, почти издевательским»:

Память самих ленинградцев о пережитом во многом совпадала с тем, о чем написала поэтесса Шишова. С 9 июля 1942 г. на экранах города демонстрировался документальный кинофильм «Ленинград в борьбе», который за 11 дней посмотрели 115 300 человек. Как уже отмечалось, фильм прошел не одну переработку как на стадии написания сценария, так и отбора материала и монтажа. В информационной сводке на имя секретарей горкома ВКП(б) Жданова, Кузнецова, Капустина и Маханова отмечалось:

Оставим эту сентенцию на совести аппаратчиков.

В 1943 г. партаппарат по-прежнему проводил многочисленные мероприятия с активом по вопросам истории и практики нацизма¹²⁷, ленинградские ученые подготовили к изданию серию работ по истории русско-германских отношений¹²⁸, вышли в свет сборники документов «Немецко-фашистские злодеяния в оккупированных районах Ленинградской области», «Освобождение Тихвина», а также книга секретаря ОК ВКП(б) М. Н. Никитина «Партизанская война в Ленинградской области». Одним словом, «наука ненависти», столь необходимая для мобилизации народа на борьбу с нацизмом, по-прежнему оставалась доминирующей.

Специфика идеологического влияния немецкой пропаганды на Восточном фронте определялась военно-стратегическими условиями: пока шло военное наступление немецких войск, было вполне естественным, что их пропаганда не имела решающего значения для Германии, хотя и велась достаточно активно. Пропагандистская активность Вермахта усилилась с наступлением позиционных боев. В этот период немецкие агитаторы активно призывали советских солдат к дезертирству, братанию, распространяли информацию о положении дел на фронтах, оказывали психологическое воздействие на бойцов Красной Армии. Экстремальная военная ситуация (гибель тысяч бойцов, непосредственная, ежечасная угроза жизни), превосходство немецкой армии в первые месяцы войны, порождавшие хронически-подавленное состояние красноармейцев, недостаточное питание, скупость информации о положении в стране, судьбе близких, естественные социальные различия бойцов и командиров вели к массовому дезертирству, панике, антисоветским настроениям. В этой ситуации трудно досконально определить, какие из названных негативных явлений порождались военным превосходством немцев, их успехом, а какие можно отнести на счет влияния немецкой пропаганды. Но очевидно, что именно в армии, в условиях фронта имело место большее количество реальных проступков: измена, дезертирство, пораженческие антисоветские настроения. Очевидно и другое: динамика этих явлений была непосредственно связана с военной ситуацией — улучшение положения на фронте снижало число дезертиров и антиправительственных высказываний и наоборот. Как и в тылу, в самом начале войны были предприняты меры, направленные на нейтрализацию пропагандистского влияния противника.

В частях Ленинградского фронта основные задачи по обеспечению политического контроля выполняли особые отделы. В их функции входила не только борьба со шпионажем, контрреволюционными преступлениями, саботажем, вредительством, халатным отношением к обязаностям и злоупотреблением служебным положением. Важнейшей задачей особых отделов было изучение настроений и политической благонадежности личного состава, в том числе агентурным путем, хранение и использование секретных документов, соблюдение военной тайны, а также вопросы снабжения всеми видами довольствия и вооружением, включая хранение и использование неприкосновенного запаса.

Качество политического контроля со стороны особых отделов зависело от сотрудничества осведомителей с низовым аппаратом уполномоченных этих отделов. Осведомителей вербовали во всех подразделениях части из числа военнослужащих, а их численность в среднем составляла 3 % личного состава¹²⁹. Применительно к войскам Ленинградского фронта это означало, что число «помощников» особых отделов составляло приблизительно 15 тыс. человек.

По свидетельству одного из офицеров госбезопасности, для особых отделов «не существовало ни чинов, ни общественного и служебного положения, ни партийной принадлежности. Для них существуют только люди и их поступки. Каждый военнослужащий, независимо от его положения, рассматривался особым отделом, прежде всего, как могущий совершить противогосударственное преступление»¹³⁰.

Органы госбезопасности пользовались тем, что действующее законодательство чрезвычайно широко трактовало понятия «антисоветская» и «контрреволюционная» пропаганда¹³¹.[62] Любое критическое высказывание по поводу проводимых властью мероприятий могло квалифицироваться по ст. 58.10 УК.

Все отчеты и донесения особых отделов и политорганов составлялись ими отдельно друг от друга. Более того, особые отделы осуществляли гласный и негласный контроль над деятельностью как военачальников, так и партийно-политических аппаратов войск, которые не имели возможности контролировать работу особых отделов, хотя те формально подчинялись комиссарам в вопросах борьбы с изменой и антисоветскими преступлениями.

Изучение политической благонадежности в армии и на флоте проводилось особыми отделами на основе ознакомления с характеристиками и аттестатами военнослужащих, которые готовили их начальники; изучения партийных и комсомольских характеристик; агентурного осведомления и специальных тайных разработок; проведения проверок прошлого военнослужащего и его семьи.

Отношение к проблеме политического контроля в условиях начавшейся войны со стороны ГлавПУВМФ было изложено в директиве его начальника 22 июня 1941 г. В ней политорганам, коммунистам и комсомольцам предлагалось «резко поднять большевистскую бдительность, исключив возможность проникновения шпионов, диверсантов, вредителей, а также ведения вражеской пропаганды, беспощадно бороться с паникерством и трусостью». Начальник ГлавПУВМФ приказал создать такую обстановку, которая бы полностью исключила возможность слушания антисоветских радиопередач¹³²,[63] пресекать случаи распространения провокационных слухов. В целях взаимной информации предлагалось установить теснейшую связь политорганов флота с органами 3-го Управления ВМФ¹³³.

ГУПП РККА в директиве от 23 июня также предлагало политорганам разработать и активно проводить мероприятия по борьбе с агитацией противника, уничтожать вражеские листовки и другие печатные издания, систематически разъяснять личному составу ход войны и обстановку на фронте¹³⁴.

24 июня 1941 г. заместитель начальника Управления политической пропаганды ЛенВО полковой комиссар Шикин приказал начальникам политотделов соединений создавать у красноармейцев боевой подъем, уверенность в могуществе Красной Армии и силе советского оружия, «разоблачать имевшиеся у отдельных лиц представления о фашистской армии, как армии непобедимой»¹³⁵.

Какой-либо заметной роли в первые дни войны немецкая пропаганда не играла. Характерным для большинства бойцов и младших командиров было настроение, выраженное в письме в редакцию газеты «На страже Родины» командира 260 ГАП кандидата в члены ВКП(б) С. П. Кружилова. Он писал, что настроение бойцов бодрое, что каждый горит желанием разбить подлого ненавистного врага, но у каждого остается вопрос, ответить на который он и просил редакцию газеты:

Материалы Военного Трибунала свидетельствуют о здоровом настроении войск фронта, защищавших подступы к Ленинграду. С 22 июня по 5 июля 1941 г. было зафиксировано всего 6 случаев антисоветской агитации, причем главным образом со стороны выходцев из Западной Украины и Западной Белоруссии¹³⁷. Однако к середине июля 1941 г. пропаганда «оружием» пробудила у красноармейцев интерес к противнику. 15 июля Управление политпропаганды Северного фронта сообщало, что хотя «типичной реакцией» на немецкие листовки было их неприятие, «отдельные командиры и политработники вместо организации сбора и уничтожения листовок собирали красноармейцев и командиров и зачитывали им их содержание»¹³⁸. В тот же день начальник УПП Северного фронта Пожидаев направил начальникам отделов политпропаганды армий, корпусов и дивизий приказ, в котором потребовал организовать сбор и уничтожение листовок противника и в каждом подразделении выделить для этого ответственных лиц из числа коммунистов¹³⁹.

Показателем ухудшения настроений в частях фронта стал рост наиболее опасных военных преступлений — число осужденных Военным трибуналом фронта с начала войны к 15 июля 1941 г. достигло 300 человек¹⁴⁰. В августе эта тенденция сохранилась — за период с 10 по 24 августа было осуждено 876 человек, причем за различные «контрреволюционные преступления» — 78 военнослужащих, за дезертирство, бегство с поля боя и членовредительство — соответственно 147, 69 и 128 человек¹⁴¹. Это было связано, прежде всего, с дальнейшим ухудшением ситуации на фронте. Наиболее тяжелое положение сложилось на южных подступах к Ленинграду. Еще 8 августа немецкие войска перешли в наступление на красногвардейском направлении, а 10 августа — на лужско-ленинградском и новгородско-чудовском. 16 августа противник захватил Кингисепп.

В приказе начальника Политуправления Северного фронта от 18 августа отмечалось, что по имеющимся в Политуправлении данным установлено, что военнослужащие в своих письмах родным и знакомым пересылали контрреволюционные листовки, распространявшиеся противником. В письмах также пересылались фотографии немецких солдат, фашистские значки и т. п. Политорганам предлагалось разъяснять всем военнослужащим недопустимость и преступность подобных действий как наносящих вред стране.

Ввиду того, что некоторая часть бойцов в письмах родным проявляла пораженческие настроения, переоценивая технику и численное превосходство врага, а также количество потерь РККА, на политорганы была также возложена задача провести разъяснительную работу о том, «что можно писать родным и знакомым, а что нельзя». Всему политаппарату рекомендовалось «учитывать в своей деятельности связь фронта и тыла, изучать настроения бойцов, взять под контроль деятельность и состав полевых почтовых станций»¹⁴².

Хотя данные военной цензуры и свидетельствовали в целом о здоровом политико-моральном состоянии личного состава частей действующей армии, в письмах бойцов и командиров нарастало недовольство отступлением частей Красной Армии. За период с 10 по 30 августа было задержано 18 813 корреспонденций (1,6 % от общего числа просмотренных писем), содержавших «ярко выраженные отрицательные настроения», связанные с поражениями на фронте. Бойцы писали о некомпетентности и трусости комсостава, о плохом оснащении армии боевой техникой, о превосходстве авиации и танковых частей противника, об отсутствии боевой подготовки у новых войсковых формирований, что вело к большим потерям. Кроме того, отмечались отдельные случаи панических и упаднических настроений¹⁴³.

Особую тревогу НКВД вызывало отношение бойцов к командному составу, который нередко проявлял трусость и неумение воевать:

Плохое оснащение боевой техникой, самолетами, танками и даже винтовками — еще одна проблема, которая привела к пораженческим настроениям в армии:

Политуправление Северо-Западного фронта 30 августа 1941 г. сообщало об опасном росте числа самострелов. С 15 по 20 августа военной прокуратурой за это преступление было привлечено к ответственности 24 человека, а с 20 по 25 августа — уже 56. При этом Политуправление подчеркивало, что приведенные данные об уровне членовредительства в частях фронта являются далеко не полными. Во многих госпиталях около 50 % раненых составляли лица, подозреваемые в членовредительстве. Так, в эвакогоспитале № 61 из 1 тыс. раненых оказалось с ранениями в левое предплечье 147 человек, в левую кисть — 313, в правую кисть — 75, при этом «многие имели явные признаки самострела»¹⁴⁶.

Кроме того, управлением коменданта г. Ленинграда с 16 августа по 22 августа были задержаны около 4300 человек, покинувших фронт, главным образом его южный участок, и пробравшихся в город. Среди задержанных 1412 человек оказались бойцами и командирами армии народного ополчения.

Заградительная служба на подступах к Ленинграду в то время не обеспечивала перехвата дезертиров, имевших возможность проникать в город не только в одиночку, но и группами¹⁴⁷. В связи с этим Политуправление фронта призывало политработников и коммунистов «повысить бдительность, тщательнее проверять личный состав в частях и подразделениях», т. е. ориентировало их на выполнение функций особых отделов.

4 сентября 1941 г. в письме в редакцию фронтовой газеты «На страже родины» красноармеец Л. П. Островский просил разъяснить волнующие прибывших с фронта бойцов вопросы, ибо, как он признавался, «мы сами мало знаем о политике». Среди прочих были вопросы об отсутствии на фронте советской авиации, об угрозе СССР со стороны Японии, о плохой военной подготовке в тыловых частях. В письме содержалась критика в отношении довоенной внешней политики Советского Союза («Нашим хлебом фашисты и бьют нас»).

Еще одна причина неудач виделась автору письма в измене высшего командования, которую «наше информбюро скрывает от народа». Имелось неверие и в прочность тыла. Указывалось, что «в Ленинграде и Москве есть все предпосылки к созданию пятой колонны», что «Ленинград будет отрезан и сдан, так как среди нашего комсостава есть те, кто готов предать нас»¹⁴⁸.

Очевидно, что такое обилие вопросов и характер их постановки явились следствием самостоятельных попыток разобраться в причинах происходящего на фронте и в стране. Стремительно падавший авторитет советской прессы и в целом политаппарата вызывали серьезное беспокойство особых отделов.

Не случайно, что в условиях, когда особым отделам отводилась ключевая роль в обеспечении стойкости войск, инициатива постановки вопроса о необходимости коренного улучшения работы политаппарата принадлежала именно им. В начале сентября 1941 г. офицеры особого отдела 23-й армии направили командующему Ленинградским фронтом письмо, в котором была дана оценка сложившегося в армии положения и сделаны соответствующие предложения.

Авторы письма Лотошев и Николаев указывали, в частности, что агитационная работа в армии и среди населения «скучна и однообразна», что несмотря на большой аппарат, значительное количество проводимых совещаний, она «не носила настоящего наступательного характера». Лотошев и Николаев подчеркивали, что «советский народ, бойцы фронта и тыла заслуживают того, чтобы с ними говорили прямо и открыто». Распространение слухов, сплетен и провокаций они объясняли отсутствием необходимой разъяснительной работы по важнейшим вопросам, волновавшим всех красноармейцев.

Говоря непосредственно о функциях особых отделов в этих условиях, Лотошев и Николаев подчеркивали, что «жестокими и безжалостными в отношении тех, кто плохо воюет, необходимо быть лишь после того, как будет проведена откровенная беседа о причинах создавшегося положения»¹⁴⁹. Однако в докладной записке Жданову в связи с этим письмом начальник Политуправления фронта Тюркин, указав на справедливость сделанных в нем замечаний, ни словом не обмолвился о необходимости более полного информирования личного состава хотя бы в той части вопросов, которые его непосредственно касались¹⁵⁰.

23 октября 1941 г. начальник Политуправления Ленфронта издал специальный приказ о необходимости борьбы с пропагандой противника, в котором говорилось:

Осенью 1941 г. на Ленинградском фронте особые отделы провели тщательную проверку всего личного состава и изъяли из частей фронта выходцев из западных областей Украины и Белоруссии, а также республик Прибалтики¹⁵².[64]

В «неблагополучную» 23-ю армию для помощи особым отделам дивизий и армии в их борьбе с изменой было рекомендовано направить бригаду специалистов по применению «ложной сдачи в плен» — при подходе с белым флагом к немецким окопам специально обученные красноармейцы должны были забрасывать их гранатами с тем, чтобы впоследствии противник сам расстреливал изменников¹⁵³.

По данным немецкой разведки, «после периода продолжительной депрессии и дезорганизации, пик которого пришелся на Рождество, но продолжался и в январе, партийные органы полностью восстановили порядок в городе». Милиция, а также органы пропаганды работали очень активно. СД информировала о «переполнении» ленинградских тюрем красноармейцами и теми, кто нарушил приказы военного времени¹⁵⁴. Оценка положения советской стороной была, вероятно, более пессимистической. В системе политического контроля доминирующую роль по-прежнему играли репрессивные органы, функции которых во многом дублировали и политотделы.

Стабилизация положения на фронте, которая была достигнута во многом благодаря жестким и решительным действиям командующего фронтом Г. К. Жукова, способствовала некоторому улучшению настроений. Статистические данные цензуры позволяли УНКВД сделать вывод о том, что письма военнослужащих в целом свидетельствовали о патриотическом настроении подавляющего большинства красноармейцев и командиров. Так, из 180 тыс. писем бойцов 8-й армии, просмотренных военной цензурой, 7007 корреспонденций (3,8 %) содержали высказывания, свидетельствовавшие о наличии разного рода недовольства.

Военная цензура отмечала, что примерно в 4200 письмах говорилось об отсутствии обученных резервов, о неминуемой гибели попавших в окружение частей. В 693 письмах сообщалось об отсутствии патронов (бойцы ходили в атаку с холостыми патронами), горючего для машин. В 239 письмах красноармейцы выражали недовольство отсутствием зимнего обмундирования и недостаточным питанием. В большинстве случаев вина за упоминавшиеся в письмах недостатки в армии возлагалась на отдельных командиров, которые проявляли нераспорядительность и безответственность¹⁵⁵.

Это, конечно же, была далеко не полная статистика. Необходимо учитывать ряд обстоятельств. Во-первых, бойцы прекрасно знали о наличии цензуры и воздерживались от откровений в своей корреспонденции. Во-вторых, содержание задержанных цензурой писем, очевидно, свидетельствовало о том, что число недовольных было гораздо больше — многие товарищи авторов писем либо погибли, либо попали в плен. Кроме того, военная цензура в период с 1 по 25 октября 1941 г. зарегистрировала 7180 неофициальных сообщений о гибели бойцов на Ленинградском фронте. Эти сообщения шли, как правило, от знакомых погибших или находившихся с ними в одном подразделении бойцов. При сообщении пересылались личные документы, справки, фотографии и т. д., а также личные медальоны, как доказательство смерти своих товарищей.

В спецсообщении членам Военного Совета Ленфронта Управление НКВД отмечало, что подобные действия нередко приводили к недовольству родственников погибших, которые обращались с жалобами на бездушное отношение к семьям красноармейцев, ссылаясь на то, что не имеют документов на получение пенсии. В отдельных случаях подобные неофициальные сообщения являлись причиной антисоветских проявлений. В связи с этим УНКВД считало необходимым через командование и политаппарат Ленфронта проводить «разъяснительную работу среди бойцов и командиров о недопустимости подобных сообщений, так как это понижает моральное состояние членов семей бойцов Красной Армии»¹⁵⁶.

Однако, несмотря на принимаемые меры, на отдельных участках фронта имели место случаи, свидетельствующие о подверженности некоторых бойцов пораженческой пропаганде. Мы уже упоминали о том, что 5 октября 1941 г. Военный совет Ленфронта издал специальный приказ по поводу «братания» и перехода к врагу ряда военнослужащих второй роты 289-го артиллерийско-пулеметного батальона 168-й стрелковой дивизии (Слуцко-Колпинский укрепрайон). В приказе подробно описывалось произошедшее 19 сентября: к линии обороны названной роты подошли переодетые в солдатскую форму немецкие офицеры и предложили группе красноармейцев сдаться в плен.

В приказе отмечалось, что подобные факты могли иметь место «лишь в результате предательского поведения отдельных командиров, комиссаров и работников особых отделов и при отсутствии настоящей большевистской политико-воспитательной работы в подразделениях». Приказ предписывал строжайшее наказание виновников случившегося и предостерегал от повторения подобного в будущем.

19 сентября 1941 г. начальник Главного Политического Управления ВМФ в своей директиве потребовал неукоснительного выполнения директивы Сталина № 090 и приказа НКО № 270 в связи с имевшимися в частях флота фактами измены. Он предписывал смелее выдвигать на высшие должности и повышать в звании комиссаров, которые выполняли директиву № 090 о повышении бдительности, требовал от подчиненных добиться «всеобщей бдительности». Для этого предлагалось резко активизировать устную и печатную пропаганду по вопросам политической бдительности и недопустимости сдачи в плен¹⁵⁷.

В политдонесении 17 октября 1941 г. политотдела войск охраны тыла фронта отмечался рост числа случаев задержания заградительными отрядами лиц с немецкими листовками. Показания задержанных свидетельствовали о массовом хранении листовок противника военнослужащими 8-й армии¹⁵⁸.

Забегая вперед, отметим, что в методических указаниях «О расследовании дел об измене Родине» Военной прокуратуры Ленфронта, датированных 31 декабря 1941 г., указывалось, что «…наличие фашистских листовок, может, подчас, послужить хорошим доказательством для изобличения подозреваемого в измене Родине»¹⁵⁹.

В октябре 1941 г. в частях Ленфронта было зафиксировано 967 случаев измен¹⁶⁰, в то время как по данным военной разведки противника только с 11 по 20 октября 1941 г. в плен было взято 4802 человека¹⁶¹.[65] Итоги проведенной в войсках фронта работы по реализации приказа начальника Политуправления фронта от 23 октября о борьбе с пропагандой противника сводились к тому, что «повысилась бдительность и настороженность бойцов», участились случаи, когда сами красноармейцы огнем предупреждали переход на сторону немцев, командиры и политработники стали больше общаться с личным составом, заботиться о его нуждах¹⁶². В результате произошло сокращение числа тяжких воинских преступлений. Так, в ноябре случаев измены было почти вдвое меньше, чем в октябре — 552, а в первой половине декабря — 120¹⁶³. Но даже принимая во внимание наметившуюся положительную тенденцию, следует иметь в виду, что настроения личного состава вызывали серьезную озабоченность особых отделов и Военной прокуратуры, издавшей в конце декабря 1941 г. методические указания по расследованию дел об измене Родине.

Немецкая разведка уделяла большое внимание изучению настроениий в частях Ленфронта. Основываясь главным образом на показаниях военнопленных и перебежчиков, германская служба безопасности пришла к заключению, что морально-политическое состояние бойцов Красной Армии на подступах к Ленинграду в конце октября — начале ноября 1941 г. было критическим. «Переходить или не переходить?» — вот тот вопрос, который, по мнению немцев, «открыто обсуждался» красноармейцами и определял их общее настроение.

Главным препятствием для перехода на сторону немцев чаще всего назывались строгое наблюдение за личным составом со стороны особых отделов, обстрел нейтральной полосы немецкими постами, а также боязнь подорваться на собственных минных полях вблизи линии фронта. Последнее обстоятельство особенно выделялось СД. Отмечая, что настроение бойцов 55-й армии «очень плохое», что «по крайней мере 50 процентов солдат имели намерение перейти на сторону немцев», немецкая служба безопасности указывала, что «от перехода людей удерживает не столько террор политруков, сколько тщательно заминированная передовая линия. Многие ждут подходящего момента…»¹⁶⁴

СД отмечала, что в различных частях распространенным явлением стали расстрелы дезертиров, задержанных перебежчиков, пораженцев, причем в ряде случаев — перед строем. Красноармейцам приказано стрелять по перебежчикам, однако, отмечалось далее в донесении айнзатцгруппы А, «не известно ни одного случая выполнения солдатами этого приказа», что противоречило свидетельствам советской стороны, о которых упоминалось ранее. Немцы были уверены, что пессимизм овладел даже политсоставом Красной Армии. Они сообщали, что «от политруков можно уже услышать высказывания типа: «Наши войска смогут продержаться только 14 дней»»¹⁶⁵. Другим «свидетельством» кризиса в Красной Армии был строгий запрет офицерскому корпусу вести любые разговоры о военном положении, так как «настроения и напряженность в войсках были таковы, что любой разговор мог привести к ожесточенному спору».

Пораженческие настроения были обнаружены даже среди офицеров НКВД. Например, по данным агентуры, работавшей в особом отделе 42-й армии, капитан Николаев участвовал в споре с хозяином дома, где находился его отдел, о бессмысленности обороны Ленинграда. Примечательно, что Николаев не выступил против пораженцев, хотя и закончил диспут бранью. Капитан НКВД Авдеев в беседе с женщиной, завербованной СД, заявил, что Ленинград падет раньше Москвы¹⁶⁶. Положение со снабжением также ухудшалось. Особенно остро ощущалась нехватка бензина, артснарядов и патронов. В связи с недостатком топлива ухудшилось положение с доставкой пищи на передовую, хотя, продовольственное положение в начале ноября оставалось удовлетворительным¹⁶⁷.

В отчете за период с 6 по 20 ноября 1941 г. СД вновь подчеркивало невысокий моральный уровень частей Ленинградского фронта, которые пытались прорвать блокаду в районе Колпино. При этом особо указывалось на то, что даже хорошее оснащение (зимняя одежда) не оказало существенного влияния на настроение бойцов. Перебежчики вновь сообщали о том, что большинство красноармейцев более не видит смысла в обороне Ленинграда, что все ждут немецкого наступления, с тем чтобы перейти на их сторону¹⁶⁸.

Несмотря на принимаемые меры административно-репрессивного и идеологического характера, немецкая пропаганда продолжала оказывать влияние на красноармейцев. Так, сброшенные 25 ноября 1941 г. на территории 1-го батальона 56-го ЗСП немецкие листовки вызвали у бойцов интерес — их читали, прятали от политрука, даже обсуждали на политинформации¹⁶⁹. Военный прокурор Ленфронта А. Грезов 30 ноября сообщал о коллективной читке фашистских листовок, а затем переходе на сторону противника 52 человек из частей 49-й стрелковой дивизии Приморской группы¹⁷⁰. Кроме того, значительное число военнослужащих было подвержено негативным настроениям. Так, из просмотренной военной цензурой корреспонденции 23-й армии за 20 дней декабря 1941 г. в 11 352 письмах с фронта (10,7 % всей почты) содержались разного рода критические высказывания. В частности, бойцы выражали недовольство плохим питанием, приводили примеры употребления в пищу суррогатов, сообщали о росте числа заболеваний на почве недоедания, некоторые даже высказывали намерение покончить с собой.

Вот несколько выдержек из писем красноармейцев, задержанных военной цензурой в начале декабря 1941 г.:

В большинстве случаев причинами продовольственных затруднений назывались нераспорядительность или злоупотребления командиров¹⁷¹.

Тяжелое положение Ленинграда в конце 1941 г. обусловило общий низкий уровень настроений и на КБФ, особенно в бригаде подводных лодок. Решающую роль здесь играла «пропаганда оружием», военные успехи противника. Военком бригады подводных лодок Красников на совещании политработников КБФ 13 августа 1942 г. отмечал, что осенью 1941 г. растерянность охватила не только бойцов, но и начсостав. В бригаде имели место пораженческие настроения, неверие в возможность активных действий советских подлодок в Финском заливе и Балтийском море, переоценка минной опасности. Результатом таких настроений явилась крайне низкая активность бригады в 1941 г. За 6 месяцев ею было потоплено всего 10 транспортов общим водоизмещением 90 тыс. тонн, в то время как только за январь и февраль 1942 г. было потоплено уже 20 транспортов (170 тыс. тонн)¹⁷².

СД информировала о приказе частям Ленфронта, в котором с целью предотвращения «участившихся случаев дезертирства и измены» предписывалось расстреливать офицеров, которые допустили случаи предательства в своих подразделениях. Кроме того, для борьбы с изменой были усилены посты на передовой. Все это, по мнению немцев, чрезвычайно затрудняло возможность перехода красноармейцев через линию фронта. Вместе с тем, как и ранее, СД подчеркивала большой потенциал пораженчества в частях Красной Армии (применительно к офицерском составу называлассь цифра в 20–25 процентов, готовых перейти на сторону немцев) и указывалось на то, что многие солдаты надеются на скорое наступление германских войск.

Подводя итог своим наблюдениям над ситуацией в Ленинграде, немецкая разведка характеризовала ее как «уже катастрафическую» и ухудшающуюся с каждой неделей. Однако отмечалось, что «не следует ожидать, что официальная советская сторона из всего этого сделает соответствующие выводы. Несмотря на отдельные факты сопротивления (в Ленинграде), нельзя рассчитывать на организованное восстание, которое только и может привести к изменению ситуации. Город прочно находится в руках Советов»¹⁷³.

Комплекс военного, социально-экономического и психологического факторов породил появление у отдельных бойцов в первые месяцы 1942 г. различных антисоветских настроений. Особым отделом Краснознаменного Балтийского Флота за последнюю неделю января было зафиксировано 145 «резких антисоветских проявлений», а за первую половину февраля — 167. При этом их общее количество среди военнослужащих КБФ в первой половине февраля достигло 400. С 23 по 28 февраля было отмечено 77 резких антисоветских проявлений¹⁷⁴. По своему характеру в период с 1 по 15 февраля они подразделялись следующим образом:

1) пораженческие и изменническо-профашистские настроения — 42,

2) клеветнические и провокационные высказывания — 35,

3) нездоровые настроения на почве питания — 55,

4) прочие антисоветские проявления — 35¹⁷⁵.

В обзоре политико-морального состояния личного состава КБФ за период с 23 по 28 февраля 1942 г. отмечалось, что успехи Красной Армии и улучшение снабжения продовольствием положительно сказались на настроении бойцов, значительно сократилось количество антисоветских проявлений, которые, все же, имели место. По своему характеру они имели следующие направления:

1) провокационные и клеветнические высказывания — 31,

2) пораженческие настроения — 15,

3) отрицательные высказывания на почве питания — 15,

4) прочие (трусость, антикомандирские настроения, антисемитизм и др.) — 19¹⁷⁶.

В документе указывалось, что если раньше «провокационные и клеветнические» высказывания носили форму распространения слухов о небывалых размерах смертности, безнадежности положения гарнизона и трудящихся Ленинграда, то в феврале агитация получила новое направление — увеличилось число «провокационно-клеветнических» выступлений в адрес советского правительства и командования Красной Армии, что в целом соответствовало изменению настроений и в самом Ленинграде. Характерными высказываниями были следующие:

Особенностью пораженческих настроений в конце февраля 1942 г. было то, что среди военнослужащих КБФ распространялся слух о предстоящем весеннем наступлении немцев, которое, мол, приведет к поражению Красной Армии. Среди высказываний такого рода были заявления, почти полностью повторявшие аргументацию немецкой пропаганды, которая заявляла о накоплении зимой сил для весеннего наступления, о решающем значении резервов в предстоящей борьбе, о превосходстве немецкой авиации т. п. Так, на эсминце «Грозящий» имело место такое высказывание:

В одной из батарей 13-го отдельного артдивизиона политрук Соколов заявил:

Негативные настроения на почве недовольства питанием сводились в основном к разговорам о высокой смертности в Ленинграде и неправильном распределении продовольствия между командным и рядовым составом¹⁷⁹. В целом же за февраль 1942 г. в частях КБФ за ведение антисоветской агитации были арестованы 64 человека.

Показания перебежчиков и военнопленных дали основание немецкой службе безопасности утверждать, что в войсках фронта настроение и дисциплина были плохими, а выражение недовольства и пререкания с командиром стали нормой. Из опасений измены, запрещалось поодиночке нести караульную службу представителям политически «ненадежных» национальностей¹⁸⁰.

Достаточно четкую картину¹⁸¹ политико-морального состояния защитников Ленинграда с начала войны до марта 1942 г. дают статистические материалы военного трибунала КБФ:

Таблица 1.

Приведенные в табл. 1 данные о количестве осужденных по кварталам показывают, что в январе — марте 1942 г. произошло снижение их общего числа. Однако, оно во многом было связано с передачей Ленфронту бригад морской пехоты, которые ранее находились под юрисдикцией ВТ КБФ.

Наметившийся в феврале — марте (табл. 2) явный сдвиг в лучшую сторону сопровождался некоторыми негативными явлениями. Вырос средний процент лиц начсостава, осужденных за контрреволюционные преступления — с 22 июня по 1 марта 1942 г. 13 % осужденных командиров совершали такого рода действия. В 1 квартале 1942 г. этот процент уже составил 14,4¹⁸². Таким образом, каждый седьмой, осужденный военным трибуналом КБФ по ст. 58 УК, относился к офицерскому корпусу. При общем снижении количества осужденных за «контрреволюционные» преступления в январе — марте 1942 г. по сравнению с третьим и четвертым кварталами 1941 г., третья их часть была совершена членами ВКП(б) и комсомола, что также свидетельствовало об эрозии власти.

Таблица 2.

22 мая 1942 г. начальник политотдела Ленинградской группы войск Ленфронта направил А. А. Кузнецову докладную записку об отрицательных политических настроениях во вверенных ему частях. Первая группа «отрицательных политических высказываний» касалась вопросов о перспективах войны, отдельные командиры и бойцы выражали усталость и не верили в победу, «преувеличивая силы врага». Например, воентехник 1 ранга И. Г. С. (55-я армия) в беседе с сослуживцами говорил о непоследовательности политики Сталина, о заинтересованности СССР в заключении мира с Германией (уже «потеряно 40 % промышленности»), а также об ошибочном курсе на упрощенный прием в партию тех, кто отличился в боях:

«У нас допускают ошибку, принимают в партию неграмотных. Эти коммунисты занимают ответственные посты и допускают много ошибок. Так бывает не только в армии».

Кроме того, С. назвал ошибочным смещение с поста наркома иностранных дел Литвинова, который бы «не допустил сближения с Германией»¹⁸³.

Ряд бойцов допускали антисемитские высказывания:

«Если бы не политика коммунистов и евреев, не было бы и войны. Коммунисты и евреи сидят в тылу на высоких постах, а мы за них воюем».

Желание скорейшего окончания войны и заключения мира («все равно какого») выражали красноармеец У. (Ленинградская армия ПВО), красноармеец Б. (84-й полк связи) и др.¹⁸⁴

Вторая группа «отрицательных политических высказываний» затрагивала будущее Ленинграда и перспективы снятия блокады. При этом выделялись три основных направления развития настроений:

1) распространялись слухи о том, что в Москве ведутся переговоры между СССР, США, Англией и Германией об объявлении Ленинграда открытым городом и превращении его в международный порт.

С незначительными различиями об этом говорили политрук К. (10-й батальон выздоравливающих), воентехник 1-го ранга Н. (авиарембаза № 3), старший лейтенант Ф. (бригада выздоравливающих), воентехник 1-го ранга К. (начальник инженерной службы 351-го зенитного артполка) и др.;

2) распространялись слухи, что блокада Ленинграда непреодолима, что немцы все равно возьмут город измором;

3) выражалось недовольство тяжелым положением населения Ленинграда и пригородов, хотя подобные настроения пошли на спад.

Характерными высказываниями были названы следующие:

«В Ленинграде народ дохнет с голоду. Женщины отказываются выходить на работу и чуть ли не забастовку объявляют. На фронте дела обстоят плохо. Красноармейцы группами сдаются в плен».

(красноармеец Я., 56-й запасной стрелковый полк)

«Мы недолго проживем в Ленинграде, поднимется революция и нас рабочий класс погонит из Ленинграда».

(красноармеец М., 6-й стрелковый полк)¹⁸⁵

К третьей группе военнослужащих с негативными настроениями относились также те, кто заявлял о своем намерении перейти на сторону немцев. Изменнические настроения наиболее широкое распространение получили в частях 90 стрелковой дивизии, в бригаде морской пехоты, где имели место несколько случаев измены.

Изменнические высказывания были проиллюстрированы двумя характерными примерами. Красноармеец М. (268-я стрелковая дивизия) рассказывал сослуживцам, что недавно он встретил своего товарища, вернувшегося из немецкого плена. Немцы обращались с ним хорошо и сказали:

«Иди обратно к своим, веди с собой побольше красноармейцев. После войны вы все получите землю, награды и привилегии».

Красноармеец А. (стрелковая бригада внутренней обороны) заявлял:

«Порядки в Красной Армии плохие. Лучше уйти к немцам. К тому же там можно встретить родителей»¹⁸⁶.

Улучшение питания военнослужащих, развертывание массово-политической работы, а также ряд суровых репрессивных мер в апреле 1942 г. привели, по мнению председателя Военного Трибунала Балтийского Флота Дормана к снижению числа преступлений в мае 1942 г. по сравнению с апрелем. Однако количество осужденных за «контрреволюционные» преступления и дезертирство осталось на прежнем уровне.

Из 350 человек, привлеченных к отвественности ВТ КБФ в мае, 35 подверглись наказанию за дезертирство, 43 — за антисоветскую агитацию, 17 — за измену, покушение на измену или недоносительтство¹⁸⁷. Тяжелое положение сохранялось и в частях Ленфронта. Об этом свидетельствует динамика негативных явлений в одном из самых «неблагополучных» соединений фронта — Приморской опергруппе. В апреле — июне она была такова:

В мае — июне произошел значительный рост числа измен, а также случаев антисоветской агитации, причем в июне их было почти вдвое больше, чем в мае¹⁸⁸.

Ухудшение настроений защитников Ленинграда было связано с продолжающейся блокадой, успехами Вермахта на южном участке фронта и, в большой степени, с сокрушительным поражением 2-й ударной армии.

Впоследствии настроение стало понемногу улучшаться, что было связано с рядом факторов. Во-первых, была проведена эвакуация значительной части недееспособного населения Ленинграда. Многие из эвакуированных имели родственников или близких в частях фронта, которые вздохнули с облегчением, узнав, что их женам, матерям и детям не доведется переживать вторую блокадную зиму. Во-вторых, существенно улучшилось снабжение частей фронта и города продовольствием.

Нарастание кризиса летом 1942 г. вынудило ГКО пойти на дальнейшее ужесточение политического контроля и репрессивной политики в армии и в тылу.

24 июня 1942 г. ГКО принял постановление «О членах семей изменников Родине» (№ 1926сс), в котором говорилось:

1. Установить, что совершеннолетние члены семьи лиц (военнослужащих и гражданских), осужденных судебными органами или Особым Совещанием при НКВД СССР к высшей мере наказания по ст. 58–1а УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик: за шпионаж в пользу Германии и других воюющих с нами стран, за переход на сторону врага, предательство или содействие немецким оккупантам, службу в карательных или административных органах немецких оккупантов на захваченной ими территории и за попытку к измене Родине или изменнические намерения, — подлежат аресту и ссылке в отдаленные местности СССР на срок 5 лет.

2. Установить, что аресту и ссылке в отдаленные местности СССР на срок в пять лет подлежат также семьи лиц, заочно осужденных к высшей мере наказания судебными органами или Особым Совещанием при НКВД СССР за добровольный уход с оккупационными войсками при освобождении захваченной противником территории.

3. Применение репрессий в отношении членов семей, перечисленных в п.п. 1 и 2 лиц производится органами НКВД на основании приговоров судебных органов или решения Особого Совещания при НКВД СССР.

Членами семей изменника Родине считаются отец, мать, муж, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с изменником Родине или находились на его иждивении к моменту совершения преступления или к моменту мобилизации в армию в связи с началом войны.

4. Не подлежат аресту и ссылке семьи тех изменников Родине, в составе которых после должной проверки будет установлено наличие военнослужащих Красной Армии, партизан, лиц, оказавших в период оккупации содействие Красной Армии и партизанам, а также награжденных орденами и медалями Советского Союза¹⁸⁹.

Главное политическое управление РККА в дополнение к уже принятым мерам, направленным на недопущение пропагандистского воздействия противника, в середине июля издало специальную директиву, запрещавшую слушание иностранных радиопередач отделам и отделениям по работе среди войск противника ввиду того, что «слушание иностранных передач зачастую приводит к распространению лживых сведений вражеской пропаганды и таким образом ведет к дезинформации некоторых работников»¹⁹⁰.

В этой директиве боязнь пропаганды противника достигла своего апогея, так как в ней выражалось недоверие наиболее подготовленной части политсостава РККА — спецпропагандистам уровня армии и фронта. Кроме того, чрезмерно сужался круг лиц, изучавших вражескую пропаганду.

Усиление пропагандистской активности противника в июле — начале августа 1942 г., а также ее эффективность побудили Главное политуправление РККА издать 12 августа 1942 г. специальную директиву «О борьбе с вражеской пропагандой на фронте»¹⁹¹. В документе указывалось, что наряду с известными формами пропаганды (листовки, книжки-пропуска, инструкции по переходу на сторону немцев, фотографии с текстами, газеты и журналы на русском языке и т. п.) противник стал широко использовать звукоусиливающие установки и подделки советских брошюр и газет, а также листовки на языках народов СССР.

В директиве предлагалось «быстро и решительно» пресекать все попытки врага вести свою пропаганду, работу звукоусиливающих установок заглушать ружейно-пулеметным огнем. Политорганам вменялось в обязаность вновь и вновь разъяснять личному составу, что хранение и чтение листовок противника равносильно распространению контрреволюционной пропаганды. Директива обязывала армейские политорганы «решительно разоблачать лживую вражескую пропаганду, руководствуясь при этом сводками Совинформбюро»¹⁹².

9 октября 1942 г. начальник Главного политического управления ВМФ вновь указал на недопустимость дискуссий с противником, отмечая, что «…некоторые политработники высказывали крайне вредные взгляды, считая, что для успешности проведения контрпропаганды и разъяснения фашистского смысла сбрасываемых листовок необходимо зачитывать и сам текст этих листовок»¹⁹³.

Однако за день до появления этой директивы на заседании Совета военно-политической пропаганды, являвшегося главным органом координации всей пропагандистской деятельности в стране, в ряде выступлений прозвучала мысль о недостаточности только запретительных мер в борьбе с пропагандой противника. Начальник ГлавПУРККА А. С. Щербаков подчеркнул, что сбор и уничтожение немецких листовок не приносят желаемого результата — бойцы все равно читают их. «Немцы обращаются к конкретной части, к конкретному соединению, к политработнику, а мы не отвечаем на эти листовки», — отметил Щербаков¹⁹⁴.

Высказанные на Совете критические замечания и пожелания относительно сути политического контроля не были обобщены в каком-либо директивном документе и не повлекли за собой изменений в деле нейтрализации пропаганды противника. Писатель Всеволод Вишневский в своих «Военных дневниках» 6 сентября 1943 г. с сожалением констатировал, что «фашистская пропаганда у нас замалчивается, а нужно писать о ней в газетах, объяснять в беседах и смело, упорно вести контрпропаганду»¹⁹⁵.

Боязнь пропаганды противника и попытки нейтрализовать ее посредством запретительных и репрессивных мер не были случайностью. Последствия репрессий 1930-х гг. в армии, приведших к острому дефициту квалифицированных кадров командиров и политработников, наложили серьезный отпечаток на деятельность политаппарта. На совещании начальников политотделов Политуправления КБФ 27 апреля 1943 г. начальник Главного политического управления ВМФ И. В. Рогов, говоря об уровне профессиональной подготовки политработников флота, отметил, что «года через два наши политработники смогут читать лекции, а сейчас они еще не подготовлены»¹⁹⁶. Весной 1943 г. на Балтийском флоте чуть более трети старшего и среднего политсостава имели военно-политическое образование¹⁹⁷. Это предопределяло репрессивный уклон в работе политорганов, исключительную ориентированность на центр и неспособность к острой полемике с пропагандой противника, особенно в 1941–1942 гг., когда кадровый голод был еще сильнее.

Со второй половины 1942 г. происходило неизменное снижение числа осужденных Военным трибуналом Балтийского флота. Так, если в 1-м и 2-м кварталах 1942 г. было осуждено соответственно 1289 и 1048 военнослужащих¹⁹, то в 3-м и 4-м кварталах — соответственно 558 и 281¹⁹⁹. На треть по сравнению с 3-м кварталом сократилось число осужденных за антисоветскую агитацию: в июле — сентябре таковых было 111 человек, а в октябре — декабре — уже 74. В январе 1943 г. на КБФ не было зарегистрировано ни одного случая измены²⁰⁰.

В частях Ленфронта также существенно сократилось число негативных проявлений. 15 ноября 1942 г. Политуправление фронта в донесении о политико-моральном состоянии личного состава и реакции военнослужащих на доклад Сталина по случаю 25-й годовщины Октябрьской революции 6 ноября, а также на приказ НКО от 7 ноября 1942 г. с удовлетворением отмечало, что «никаких антисоветских высказываний в связи с этим приказом зафиксировано не было»²⁰¹.

Что же касается функций политорганов Ленфронта в системе политического контроля, то только в середине 1943 г. произошло осознание того, что исключительно запретительными и репрессивными мерами противостоять немецкой агитации невозможно. Причинами произошедшей трансформации были, во-первых, недостаточная эффективность проводившейся контрпропагандистской деятельности и опасения успеха пропаганды власовской армии, а, во-вторых, общее улучшение положения на советско-германском фронте, в том числе и под Ленинградом.

Руководство борьбой с пропагандой противника возлагалось на военные советы армий, персонально — на первых членов военных советов через начальников политотделов. Изучение пропаганды противника было названо важнейшим направлением работы всех политорганов, командиров и политработников. Для этого предлагалось организовать подслушивание и запись передач противника и, по возможности, их стенографирование. Подчеркивалось, что «надо тщательно изучать и анализировать содержание фашистской пропаганды, устанавливая каждый раз ее основные направления и формы». Начальник Политуправления фронта требовал, чтобы документы по этому вопросу были исчерпывающими и точными. С целью недопущения восприятия звукопередач противника на передовой, перед политорганами и личным составом была поставлена задача открывать огонь из всех видов оружия на уничтожение, а в случае возможности — переключать войсковые звукопередающие станции на передачу войскам музыки и текста²⁰². О ходе реализации приказа надлежало докладывать каждые десять дней.

В отличие от всех предыдущих документов политорганов о борьбе с пропагандой противника, приказ Политправления Ленфронта (май 1943 г.) содержал раздел, в котором говорилось о необходимости улучшения бытовых условий красноармейцев, об установлении более тесной связи с ними командиров, недопустимости со стороны последних оскорблений подчиненных. Политорганам предписывалось вести решительную борьбу с негативными явлениями в среде комсостава. По-новому ставился в приказе и вопрос о воздании почестей погибшим. Особо отличившихся в боях героев рекомендовалось навечно зачислять в списки полков и при этом соблюдать воинский церемониал²⁰³.

С середины 1943 г. политорганы предприняли также шаги, направленные на исследование работ зарубежных, главным образом американских, специалистов о немецкой пропаганде в годы Второй мировой войны. Почерпнутая из американских военных и политических журналов информация по этой проблематике способствовала более глубокому знанию общих направлений, целей, форм и методов пропаганды противника на разных стадиях войны, его стратегии ведения психологической войны²⁰⁴.

Свидетельством постепенного ослабления репрессивного режима было и то, что 11 июля 1943 г. Политуправление Ленфронта осудило практику огульного недоверия к военнослужащим, проживавшим до войны в Прибалтике, а также в Западных областях Белоруссии и Украины, и использование термина «западник»²⁰⁵.

Однако, и в этих условиях одной из важнейших задач политорганов оставалась функция политического контроля, правда, она получила несколько иное направление. На фронтовом совещании агитаторов 3 марта 1943 г. генерал-майор И. Я. Фомиченко призвал решительно бороться против предрассудка «западничества». Сущность новой «опасности» заключалась, по мнению Фомиченко, в том, что многие советские деятели культуры связывали творчество великих русских писателей, поэтов, художников, композиторов с влиянием западной культуры. Такого рода суждения о взаимосвязи культур Фомиченко называл «замаскированной пропагандой фашистского тезиса о том, что у русских ничего своего нет, что русские своим культурным развитием обязаны Западу и прежде всего Германии»²⁰⁶.

Период времени со второй половины 1943 г. по январь 1944 г., когда полностью была снята вражеская блокада, характеризуется отсутствием сколько-нибудь заметного влияния немецкой пропаганды на защитников Ленинграда. На уровне политуправления фронта и политотделов армий не было принято ни одного решения по рассматриваемому вопросу. Не вызвала отклика у защитников Ленинграда и пропаганда власовского «освободительного движения». Со второй половины 1943 г. до снятия блокады Ленинграда политорганы все реже и реже упоминали в своих донесениях о негативных настроениях, хотя они продолжали иметь место. Наиболее характерным явлением была усталость от войны и желание заключения мира, а также недоверие союзникам. По мере продолжения войны эти настроения все более и более усиливались, о чем свидетельствовали данные военной цензуры.

Одним из наиболее активных представителей руководства политическим контролем в период обороны Ленинграда был начальник Управления НКВД по городу и области П. Н. Кубаткин. Он в максимальной степени использовал ситуацию, которая способствовала перераспределению властных полномочий в пользу органов госбезопасности в условиях блокады и относительной стабильности на фронте. Мы уже отмечали, что Жданов еще в конце августа 1941 г. принял решение «приблизить к себе Кубаткина», совсем недавно прибывшего в Ленинград вместо переведенного на должность начальника особого отдела фронта Куприна. Кубаткин так и остался «приближенным» до самого конца войны.

При Кубаткине УНКВД ЛО превратился в важнейший инструмент информирования военно-политического руководства, особенно членов Военного Совета, о положении в Ленинграде и области, а также о настроениях в частях действующей армии. Исключительность положения УНКВД определялась не только тем, что ему было поручено заниматься военной цензурой и перлюстрацией всей корреспонденции²⁰⁷, но и наличием широко разветвленной и постоянно обновлявшейся агентурной сети. Секретно-политический отдел на протяжении всей войны являлся самым крупным в региональном управлении, демонстрируя приоритетность задач, которые приходилось решать Управлению в условиях блокады²⁰⁸.

Деятельность УНКВД в конце блокады была практически тотальной с точки зрения ее предметной стороны. Она включала в себя не только традиционные вопросы обеспечения государственной безопасности, но и выполнение функций, которые в мирное время выполняли Советы и органы исполнительной власти: мониторинг социально-экономического положения населения и предложения по оперативному реагированию на обоснованные жалобы граждан. Важное «корректирующее» значение имели также предложения УНКВД по вопросам ведения пропаганды и агитации.

Кадровый состав органов секретно-политического отдела УНКВД позволял проводить жесткую политику по искоренению всякого политического инакомыслия в духе террора 30-х гг. Дело в том, что, в отличие от многих других подразделений органов госбезопасности, существенно обновившихся после снятия с должности наркома Ежова, и не взирая на специальное решение ЦК ВКП(б), запретившее использование провокации в агентурно-оперативной деятельности, в секретно-политическом отделе работали сотрудники, стаж службы которых в НКВД был не менее трех лет. Это означало, что к началу войны «старые кадры» СПО по-прежнему были в строю и играли ключевую роль в Управлении.

Руководящие работники СПО, занимавшиеся «агентурным обслуживанием» населения Ленинграда, и, прежде всего, интеллигенции, были малообразованными людьми. Например, заместитель начальника СПО УНКВД С. К. Якушев после окончания сельской школы проучился всего один год в Комвузе им. Крупской, а его преемник И. В. Речкалов, утвержденный в должности в феврале 1943 г., при общем низшем образовании не имел также никакого политического²⁰⁹.

Из 1217 оперативных сотрудников, работавших в УНКВД в декабре 1942 г., высшее и незаконченное высшее образование имели 165 человек, среднее — 424, а низшее и незаконченное среднее — 628. Еще красноречивее данные о профессиональной подготовке личного состава: Высшую школу НКВД закончили только 28 человек, межкраевые школы — 112, курсы — 123. Таким образом, почти три четверти сотрудников госбезопасности «диалектику учили не по Гегелю». При этом следует отметить, что из всего оперативного состава только 372 сотрудника имели стаж до 3 лет, а остальные «имели опыт» террора и процессов второй половины 30-х гг.²¹⁰ Это вело к тому, что руководство СПО либо зачастую лишь визировало подготовленные его сотрудниками пространные сводки о настроениях, не внося в них каких-либо изменений²¹¹,[66] либо упрощало ситуацию, сгущая краски (что было весьма редко), провоцируя тем самым репрессии. Очевидно и то, что такая ситуация приводила к исключительной роли агентуры и осведомителей, донесения которых также в «необработанном» виде попадали в спецсообщения. Для историков это, конечно, большая удача. Сопоставление зафиксированных агентами и осведомителями высказываний с тем, что не пропустила военная цензура, позволяет восстановить в общих чертах спектр оппозиционных или «негативных» настроений.

СПО через разветвленную сеть осведомителей и политинформаторов занимался изучением настроений всех слоев населения — рабочих, домохозяек, интеллигенции, верующих. Понимая потенциальную опасность «революционизирования» в условиях кризиса военизированной охраны города, имевшей оружие (на это обстоятельство неоднократно указывалось в сводках немецких спецслужб), НКВД особое внимание уделяло агентурной работе с данным контингентом²¹².

В жилищной системе задачи по охране государственной безопасности в г. Ленинграде были возложены на политорганизаторов домохозяйств, численность которых в сентябре 1941 г. достигла 10 тыс. человек. Вопреки сложившемуся в литературе мнению о подчиненности этого института партийным органам, есть все основания утверждать, что как основной объем работы, так и характер взаимоотношений с властными структурами определялся попытками обеспечения тотального контроля за населением в городе, т. е. задачами, которые решало региональное Управление НКВД. Да и сам отбор политорганизаторов осуществлялся начальниками райотделов НКВД совместно с секретарями РК.

В частности, в «Мероприятиях по охране государственной безопасности в г. Ленинграде», подготовленных УНКВД ЛО 12 октября 1941 г., указывалось:

В проект «Мероприятий» УНКВД были включены еще 4 пункта, впоследствии вычеркнутые из текста, который был представлен в партийные органы. В них речь шла о деталях оперативного руководства деятельностью политорганизаторов со стороны УНКВД:

Не переставая, работала военная цензура, сотрудники которой просматривали сотни тысяч писем, шедших из блокированного Ленинграда. Как натянутая струна, поддерживалась в рабочем состоянии разветвленная сеть информаторов, через которую поступали сведения о настроениях населения. Как уже отмечалось, в отличие от нацистской Германии, репрессивный аппарат которой опирался практически исключительно на многочисленных добровольных информаторов из всех слоев общества, органы госбезопасности в СССР вынуждены были постоянно заниматься вербовкой агентов и иноформаторов, в большинстве своем склоняя (и даже принуждая) их к сотрудничеству.

К числу вербуемых лиц, по свидетельству самих сотрудников НКГБ, относились следующие категории:

1) склонные к наблюдению и доносу;

2) алчные, беспринципные, падкие на деньги;

3) нуждающиеся;

4) находящиеся под угрозой судебной ответственности;

5) озлобленные неудачники;

6) способные честолюбивые карьеристы;

7) члены семей арестованных органами госбезопасности;

8) патриоты-фанатики ²¹⁵.

Поскольку в предвоенное время число нуждающихся, а также находящихся под угрозой судебной ответственности или же членов семей, арестованных НКВД, в городах было огромным, то недостатка в информаторах у советской тайной полиции не было. Что же касается доносов политического характера, направляемых в Смольный, то их доля в общем потоке писем и жалоб была мизерной²¹⁶.[67]

Одна из стратегий выживания в условиях сталинского режима состояла в негласном сотрудничестве с НКГБ, и существование таких институтов, как, например, церковь, во многом зависели от контактов с «кураторами» из органов госбезопасности. Продвижение по службе также могло приостановиться, если имевший амбиции инженер, ученый или артист отказывался помогать «органам».

Отстутствие доступа к личным делам информаторов и агентов^217[68]не позволяет нам показать соотношение названных выше категорий. Очевидно, что в течение блокады основными мотивами сотрудничества населения с советской тайной полицией были упомянутые выше стратегии выживания и усилившийся в военное время патриотизм. Не прекращавшаяся в средствах массовой информации, наглядной и устной агитации кампания по усилению революционной бдительности, несомненно, находила отклик у части населения, помогавшего власти выявлять пособников противника²¹⁸.

Мотивы сотрудничества с тайной полицией в годы блокады несколько отличались от тех, что существовали в довоенное время. Во-первых, с введением карточной системы в середине июля 1941 г. деньги утратили свое прежнее значение. Хотя черный рынок и существовал, на нем происходил товарообмен, а не торговля. Во-вторых, в течение осени 1941 г. и блокадной зимы сами сотрудники госбезопасности подчас голодали, о чем недвусмысленно свидетельствуют архивные документы. Поэтому маловероятным представляется сотрудничество населения с органами госбезопасности непосредственно за продовольствие, которого у последних просто не было. Полностью, однако, эту возможность исключить нельзя, предположив, что в Ленинграде на котловом довольствии УНКВД и милиции находились наиболее ценные агенты и информаторы. В пользу этого предположения говорит тот факт, что списочный состав оперработников в конце 1942 г., как уже упоминалось, составлял 1217 человек, а на котловом довольствии находилось более двух с половиной тысяч. Конечно, необходимо учитывать наличие обслуживающего персонала УНКВД, однако трудно себе представить, что его количественный состав был таким же большим, как оперативный.

И все же, принимая во внимание то, что ежемесячно в Ленинграде вербовалось от нескольких сот до полутора тысяч новых агентов²¹⁹ в связи с выбытием старых (главным образом по причине высокой смертности и неактивности, что, само по себе, подтверждает наше предположение), прокормить всю информационную сеть, которая насчитывала более десяти тысяч человек (не считая политорганизаторов домохозяйств) было просто невозможно. К тому же следует иметь в виду, что УНКВД непосредственно не имело отношения к распределению продовольствия. Численность войск по охране и обороне предприятий к февралю 1942 г. сократилась «ниже минимально допустимого». Кубаткин вынужден был проинформировать об этом начальника войск НКВД генерал-майора Аполлонова²²⁰. Таким образом, «материальный» мотив сотрудничества, по крайней мере, в течение 1941–1942 гг., по нашему мнению, правомерно исключить. Что же оставалось? Очевидно, Управление НКВД могло помочь сохранить работу тем, кто соглашался предоставлять требуемую информацию. В условиях блокадного города, закрытия множества предприятий и минимального обеспечения иждивенцев наиболее очевидная стратегия выживания состояла в том, чтобы получать рабочую карточку. Вероятно, поэтому недостатка в информации о настроениях работающей части населения города в условиях блокады у УНКВД не было. Спецсообщения о настроениях рабочих, инженеров и даже руководителей предприятий всегда изобиловали подробной информацией.

Вторую достаточно большую группу лиц, из числа которых легче (и целесообразнее) было рекрутировать информаторов, формировали работники сферы торговли и столовых. Цена «хлебного места» в блокадном городе была очень высока, и поэтому резонно предположить, что вербовка осведомителей из числа работников торговли не представляла особого труда. Число магазинов и ларьков в течение блокады неизменно уменьшалось (см. таблицу), что еще более облегчало работу органов госбезопасности с этой категорией горожан²²¹.

Наличие информаторов в местах общественного питания и торговли позволяло регулярно отслеживать «голодные» настроения всех тех, кто туда приходил, включая ленинградскую интеллигенцию.

Третьей крупной категорией лиц, из числа которых, очевидно, вербовались информаторы, были работники госпиталей. Они также находились в привилегированном положении — получали котловое питание, находились в тепле и не привлекались для общественных работ. Помимо выявления настроений больных, среди которых были и раненые, их задачей было оказание содействия органам НКВД в борьбе с членовредительством военнослужащих, которые проходили лечение в госпиталях Ленинграда²²².[69]

Среди других мотивов сотрудничества с органами НКВД в качестве информаторов в условиях блокадного города могли быть: оказание содействия в эвакуации членов семьи; перемещение в более благоприятные жилищные условия и т. п. «Принудительными» мотивами по-прежнему оставались непосредственная угроза репрессии в отношении тех, кто в свое время находился под следствием и был освобожден, предварительно согласившись быть осведомителем²²³,[70] или же наличие родственников, арестованных или осужденных, судьба которых подчас зависела от сговорчивости их близких с органами госбезопасности. Сохранялись и информаторы-добровольцы, поддерживавшие контакты с органами госбезопасности по идейным соображениями или же из карьеристских устремлений «на всякий случай».

Тогда же, когда органам НКВД казалось, что информации «с мест» поступает мало, следовали призывы к партийному активу обратить особое внимание на информационную работу. Например, на совещании партактива Дзержинского района 18 марта 1944 г. заместитель начальника УНКВД ЛО сетовал на то, что «со стороны партийных организаций проводилась недостаточная работа по разоблачению вражеской деятельности», что «органы НКВД и РК партии исключительно мало получали сигналов об антисоветских проявлениях в учреждениях и на заводах»²²⁴.

Информация УНКВД была чрезвычайно важна для корректировки пропагандистских усилий, для выравнивания дисбаланса между ожиданиями горожан и объективной реальностью. Не случайно, что из центрального аппарата регулярно поступали директивы с просьбой «срочно сообщить отклики интеллигенции, рабочих и колхозников в связи с «докладом тов. Сталина», «сообщением Совинформбюро», «заключением договора» и т. п. Знание массовых настроений было важнейшей предпосылкой «мудрой», отвечающей чаяниям народа политики Сталина. Нередко именно с откликами научной интеллигенции на те или иные события вели скрытую полемику органы пропаганды и агитации.

В спецсообщениях УНКВД звучали голоса представителей практически всех слоев общества — домохозяек, рабочих, рядовых инженеров, известных ученых, академиков, деятелей культуры. Наверное, ни один другой источник не может обеспечить такой репрезентативности, как документы НКВД. Спецсообщения органов НКВД были очень детальными, в них приводились десятки примеров высказываний людей самых разных профессий, положения (за исключением партийной и советской номенклатуры), добытых агентурно-оперативным путем. Интерес к членам партии возрос в 1943–1944 г., а в конце войны настроения «отдельных» членов ВКП(б) прочно вошли в спецсообщения органов госбезопасности.

Говоря об особенностях документов чекистов, надо учитывать то обстоятельство, что от агентов требовали активной работы (за «пассивность» из оперативной сети ежемесячно исключались сотни людей), что могло и наверняка оказывало определенное влияние на них, подталкивая не только к отражению реальной ситуации вокруг себя, но и к некоторому «творчеству». Проверка достоверности информации осуществлялась, как правило, агентурным путем на стадии возбуждения уголовного дела и в ходе следствия на основании показаний свидетелей или иных лиц, проходивших по делу. Естественно, что подавляющая часть так называемых «негативных настроений» так и осталась настроениями, оставив след лишь в архивах НКВД. Тем не менее, важно подчеркнуть уникальность этого источника, поскольку в спецсообщения УНКВД, направлявшиеся «наверх», попадали главным образом типичные, характерные высказывания, повторявшиеся многократно в донесениях агентуры и оперативных работников, а также в материалах военной цензуры.

Применительно к изучению настроений населения по материалам наркомата внутренних дел следует принимать во внимание и ряд других моментов. В деятельности органов УНКВД доминировал обвинительный уклон, что соответствовало назначению этого ведомства, а также в целом духу времени и его недавнему прошлому. Хотя эта тенденция в деятельности органов внутренних дел столкнулась с другой, порожденной решением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 г., обязывавшем всех коммунистов наркомата вести решительную борьбу с извращениями в следственной работе, выявлять фальсификаторов, «засевших в органах НКВД»²²⁵, лейтмотивом деятельности органов НКВД в годы войны по-прежнему были идеи февральско-мартовского Пленума ЦК, о котором уже упоминалось выше.

Несмотря на имевшуюся четкую регламентацию отношений политорганов с армейскими и флотскими чекистами²²⁶,[71] а также тесный контакт партийных и правоохранительных органов Ленинграда в борьбе с подрывной пропагандой, последние порой допускали чрезмерную изолированность в своей работе, что вело к неверной оценке политической ситуации и необоснованным арестам.

Следствием административной системы была также жесткая централизация идеологической работы, ориентирующая деятельность политорганов и парторганизаций исключительно на сводки Совинформбюро и материалы центральной печати. В условиях быстро развивающихся событий на фронте, особенно в первые военные месяцы, это неизбежно вело к информационному голоду, распространению различных слухов. Кроме того, до весны 1943 г. было резко ограничено число кадровых политработников на уровне политуправления фронтов и ниже, занимавшихся изучением содержания немецкой пропаганды, адресованной красноармейцам и краснофлотцам. В аналогичной ситуации находились и партийные организации Ленинграда²²⁷.[72]

Отмечая существенно возросшее значение НКВД в системе политического контроля в годы войны, важно подчеркнуть, что ситуация была далекой от произвола местных органов госбезопасности. Во-первых, региональное управление НКВД находилось под контролем центрального аппарата наркомата. Оно не только в безусловном порядке выполняло директивы НКВД, по всем вопросам, начиная от рутинных справок о количестве выявленных в городе шпионов («венгерских, румынских, финских, германских, английских» и т. п.) до политически исключительно важных мероприятий, таких как подготовка к Нюрнбергскому процессу и суду над военными преступниками в Ленинграде²²⁸, но направляло в Москву все приказы и распоряжения по агентурно-оперативной работе. В случае нарушения установленного порядка (например, задержки с отправкой документов) следовало строгое внушение из центра. Такая ситуация существовала и до войны, но в 1941–1945 гг. Наркомат внутренних дел издавал специальные приказы по этому вопросу²²⁹. Региональное управление регулярно информировало НКВД обо всех аспектах своей работы, передавая по телеграфу или спецпочтой десятки спецсообщений ежедневно. Часть этой информации в переработанном виде шла дальше по инстанциям, включая ГКО. Все отчеты об оперативно-агентурной деятельности подвергались тщательному анализу в наркомате и с соответствующим заключением переправлялись на Литейный²³⁰.

Наиболее важные агентурно-оперативные мероприятия в обязательном порядке согласовывались с Москвой. В необходимых случаях соотвествующий руководитель отдела вызывался в наркомат для тщательного обсуждения деталей готовящейся операции. Иными словами, даже в условиях войны сохранялась давно установившаяся система взаимоотношений центра и регионального управления, исключающая произвол местных органов госбезопасности.

Известно, что в органах госбезопасности существовало два вида подчиненности — общеоперативная и по специальной оперативной линии. Это означало, например, что секретно-политический отдел, находящийся в составе УНКВД, в общеоперативном отношении подчинялся начальнику управления. Однако, наряду с таким подчинением, СПО (как и другие отделы) по специальной линии своей деятельности подчинялся одноименному управлению наркомата, от которого получал указания и перед которым отчитывался. Обычно эти указания сверху и отчеты снизу проходили через начальника УНКВД, но в ряде случаев они уходили наверх, минуя его. Это давало возможность руководителю низового органа НКВД по своей специальной линии подчинения даже без ведома своего непосредственного общеоперативного начальника снестись с вышестоящей инстанцией, включая наркома²³¹. В Ленинграде примером такой инициативы было направленное в апреле 1942 г. спецсообщение СПО, адресованное Л. Берии, о намерении организовать в Ленинграде митинг голодных ученых, «являвшийся одной из форм подрывной деятельности существовавшей в Ленинграде фашистской организации».

Во-вторых, нельзя недооценивать роль военной прокуратуры в контроле за деятельностью органов НКВД. Существование «горизонтального» контроля со стороны органов военной прокуратуры примечательно само по себе, поскольку в литературе высказывалось мнение о маргинальной роли этого института в системе правоохранительных органов в период блокады или, по крайней мере, «сдержанности» прокуратуры в деле критики следственной работы НКВД²³².

Еще в довоенное время между прокуратурой и УНКВД нередко происходили стычки по различным вопросам. Проблемы разгрузки ленинградских тюрем, условия содержания заключенных в подведомственных Управлению НКВД лагерях и колониях, как уже отмечалось, приводили к обмену жесткими по содержанию письмами руководителей УНКВД и прокуратуры, спор которых разрешался, как правило, в Смольном. Бюрократические по своей сути отношения этих двух институтов не только способствовали формальному следованию букве закона, но и создавали некий эквилибриум, создававший пространство для политического маневра хозяевам Смольного.

В условиях войны, несмотря на это, штат военной прокуратуры был невелик (вместе с трибуналом — всего около 80–90 человек), ее сотрудники обеспечивали надзор за деятельностью органов госбезопасности, настаивали на соблюдении норм уголовно-процессуального кодекса оперативниками УНКВД в городе и области, принимали участие в следствии практически по всем делам по 58 ст. УК и, наконец, давали методические рекомендации по расследованию наиболее сложных дел, в том числе по делам об измене Родине.

Например, 31 декабря 1941 г. Военная прокуратура Ленфронта разослала в нижестоящие органы «Методические указания» «О расследовании дел об измене Родине», утвержденные Военным прокурором фронта Грезовым²³³. Сам факт появления этого документа говорит о многом. Во-первых, «Указания» свидетельствуют о распространенном характере этого вида преступления на протяжении шести месяцев войны. Во-вторых, назрела необходимость обобщения опыта борьбы с изменой и выработка единого подхода к интерпретации соответствующей нормы УК РСФСР. «Указания» в значительной степени снимают покров таинственности и с самой проблемы измены, отвечая на ряд принципиальных вопросов: что считается изменой Родине и в чем состоит состав этого преступления? Каковы стадии совершения этого вида преступления? Что может служить доказательством того, что преступление совершено и т. п.? Все это вместе дает возможность оценить характер деятельности правоохранительных органов и выяснить их подход к решению проблемы борьбы с изменой, основываясь на их выводах относительно морально-политической ситуации в войсках — нужно ли «закручивать гайки», нуждаются ли органы прокуратуры и особые отделы в «расширительном» толковании УК или нет?

Главным, на наш взгляд, было то, что несмотря на всю тяжесть ситуации в городе и на фронте осенью и зимой 1941–1942 гг., власть все-таки опиралась на закон. Способность власти не скатываться к «чрезвычайщине», а более или менее нормально отправлять правосудие, свидетельствует об устойчивости этой власти, о том, что она была в состоянии управлять. Это, конечно, не исключало возможности произвола (в сентябре 1941 г. Политуправление Балтфлота, как мы видели, само установило санкции в отношении семей изменников Родины). Военная прокуратура призывала бороться с предательством «без сантиментов», без либеральных ссылок на так называемые «смягчающие обстоятельства».

Подчас активная деятельность прокуратуры приводила к конфликтным ситуациям, когда недовольный «придирчивостью» прокурора чекист жаловался своему начальнику на прокурорскую волокиту и косвенное потворство врагу.²³⁴ Роль прокуратуры проявилась и в том, что Военный прокурор Грезов нередко высказывал предложения по оптимизации работы органов НКВД. В письме Жданову от 26 декабря 1941 г. он указывал на наличие тройной (!) системы управления войсками НКВД, что не только вело к ненужному дублированию функций, но и к распылению средств²³⁵. Документ, подготовленный Военным прокурором фронта, интересен и тем, что он, во-первых, показывает весьма ограниченные возможности войск НКВД в самом Ленинграде, а, во-вторых, в очередной раз демонстрирует нежелание Жданова принимать решение по вполне очевидному вопросу. Жданов переадресовал поступившее из прокуратуры послание Кубаткину, сопроводив его словами «Ваше мнение и предложения»²³⁶.

В ряде случаев «корректировка» деятельности УНКВД осуществлялась не через Жданова, который, как было показано, покровительствовал Кубаткину, а через Прокурора СССР В. Бочкова, который за своей подписью пересылал критический материал в НКВД В. Меркулову или Абакумову. Поступавшие из Москвы документы о фактах нарушений «революционной законности» со стороны работников УНКВД ЛО являлись руководством к действию для начальника Управления. Например, по настоянию военной прокуратуры летом 1942 г. был снят с работы руководитель одного из райотделов, а некоторые сотрудники получили по 10 суток ареста²³⁷.

Приведем еше несколько примеров того, как военная прокуратура осуществляла функцию надзора. Весной 1942 г. заместитель Военного прокурора Ленинграда Грибанов направил заместителю начальника УНКВД ЛО Иванову письмо, в котором на основании заявлений граждан указывал на незаконность применения райотделами НКВД «принудительной или обязательной эвакуации» и требовал руководствоваться соответствующим постановлением Военного Совета Ленфронта от 11 марта 1942 г.²³⁸

В обзоре о состоянии следствия в УНКВД ЛО по делам о контрреволюционных преступлениях, поднадзорных военной прокуратуре Ленфронта, за период с 1 июля по 1 ноября 1942 г. итоги следственной работы были УНКВД признаны неудовлетворительными (только одно из 51 дела закончено в срок, в ряде случаев следствие велось некомпетентно, иногда даже фальсифицировалось)²³⁹, хотя в аналогичном документе за период с июля по октябрь 1942 г. неудовлетворительными были признаны только сроки следствия. Категоричность, которая проявлялась подчас в документах прокуратуры, не должна вводить нас в заблуждение относительно ее «антагонистических» отношений с органами госбезопасности. Скорее это был единственный по форме верный способ воздействовать на более мощный и влиятельный институт или же привлечь внимание партийного руководства к поднятой проблеме. Большинство же вопросов решалось традиционным для системы путем согласований и совещаний и не вызывало особых разногласий. В отличие от довоенных месяцев, весьма спокойно была проведена «разгрузка» тюрем летом 1942 г.²⁴⁰

Деятельность органов прокуратуры была заметной и на уровне районов города. Прокуроры регулярно информировали первых секретарей РК ВКП(б) и председателей райисполкомов о преступности в районе и характере антисоветской деятельности. Например, прокурор Дзержинского района Бриль подробно информировал 6 октября 1941 г. секретаря РК ВКП(б) П. И. Левина и председателя райисполкома Н. М. Горбунова о делах, свидетельствовавших об активизации «профашистских элементов» в районе²⁴¹. О работе районной прокуратуры и состоянии преступности в годы войны оставили свои воспоминания прокуроры Петроградского и Свердловского районов А. Ф. Бабина и И. С. Симонов²⁴².

Помимо официальных механизмов контроля деятельности органов госбезопасности, существовали и неформальные. Иногда «срабатывали» ходатайства крупных ученых, известных писателей и артистов, которые заступались за находившихся «под колпаком» своих сотрудников или близких, ища поддержки на самом высоком уровне. Естественно, такой возможностью (а подчас, и смелостью) обладали лишь единицы. В годы войны, академик Л. А. Орбели, заступившись за заместителя директора Института им. Павлова И. Ф. Беспалова, фактически спас его от наветов недо-брожелателей²⁴³.

Существовали ли какие-нибудь возможности избежать контроля со стороны органов госбезопасности? Было ли всемогущим ведомство на Литейном? Выделяя Управление НКВД из всей системы органов политического контроля как самое эффективное, следует все же заметить, что и в его работе существовали определенные проблемы. Передав почти половину своих оперативных сотрудников в особые отделы в начале войны, оно оказалось в весьма сложном положении. В ряде случаев на поимку действительных противников режима уходили многие месяцы — отрабатывались разные версии, просматривались тысячи документов с целью сличения почерков, проводились многочисленные экспертизы, осуществлялись агентурные проверки, а результата добиться не удавалось. Например, распространителя антисоветских листовок и анонимных писем рабочего одного из Ленинградских заводов С. В. Лужкова, проходившего в документах УНКВД как «Бунтовщик», не могли поймать с декабря 1941 г. до конца сентября 1943 г.²⁴⁴

По истечении первого года войны органы госбезопасности фактически остались единственным надежным институтом изучения не только политических, но и социально-экономических проблем. Советские органы с этой задачей справиться не могли. 24 ноября 1942 г. начальник УНКВД ЛО Кубаткин направил всем секретарям райкомов ВКП(б) г. Ленинграда материалы обследований материально-бытового положения семей военнослужащих по районам города «для принятия мер по оказанию помощи остронуждающимся семьям и улучшению работы в этом направлении органов СОБЕСа, Райисполкомов и Райвоенкоматов».

В документе, в частности, говорилось:

«За последнее время материалами, поступившими в Управление НКВД ЛО, отмечен рост жалоб трудящихся на плохое материальное положение семей бойцов Красной Армии и недостаточную помощь семьям военнослужащих со стороны районных, советских и военных органов».

Об объеме проведенной УНКВД работы свидетельствуют сводные данные в таблице²⁴⁵.

Смело занимая чужие ниши, руководство УНКВД прилагало максимум усилий и для того, чтобы сохранить первенство в своей специфической сфере деятельности — разведке и контрразведке. Появление таких же подразделений в армии и на флоте, а также в партизанских образованиях было логичным и необходимым в условиях войны. Однако уровень их работы подчас оставлял желать лучшего — значительная часть агентов попадала в руки противника. Тем не менее, особые отделы, а затем и органы военной контрразведки «СМЕРШ» пытались расширить круг решаемых ими задач и вступали в противоречие с органами НКВД.

10 июля 1943 г. Кубаткин направил письма (оба с пометкой «лично») начальнику штаба Ленфронта генерал-лейтенанту Гусеву и командующему Балтфлотом адмиралу Трибуцу, а также секретарю Ленинградского ОК ВКП(б), начальнику ЛШПД Никитину, в которых говорилось о серьезных провалах в работе соответствующих разведорганов и вероятном наличии в них агентуры противника. В письме отмечалось:

«Характер осведомленности контрразведывательных органов противника о намерениях и мероприятиях Разведотдела штаба фронта дают основание полагать о наличии агентуры противника в разведывательных органах штаба Ленинградского фронта. Сообщая об изложенном, прошу принять меры, исключающие в дальнейшем провал в работе Разведотдела штаба Ленфронта»²⁴⁶.

Не со всеми доводами Кубаткина его московское начальство соглашалось, однако несомненным было и то, что к мнению руковдителя ленинградского управления прислушивались. В ряде случаев инициативы начальника УНКВД ЛО полностью совпадали с тем, что работники центрального аппарата делали по своему собственному почину.

Выстояв в тяжелейшие зимние месяцы 1941–1942 гг., руководство УНКВД вплоть до конца войны не только справлялось с поставленными перед ними задачами, но и работало на перспективу, стараясь уже в военное время заложить фундамент успешной послевоенной деятельности. В течение лишь июня — июля 1943 г. Кубаткин направил Меркулову ряд предложений по улучшению подготовки агентуры из среды военнопленных, о проведении операции по дезинформации финского командования с целью срыва сельскохозяйственных и лесозаготовительных работ, о ликвидации руководителя РОА Власова²⁴⁷. Все эти мероприятия носили инициативный характер, были вполне мотивированными и имели шанс на успех. Пожалуй, кроме пассивного в годы войны Жданова, по инерции занимавшегося Финляндией, никто из ленинградского руководства не выходил в своей деятельности за физические пределы города и области так далеко, как это делал Кубаткин. Находясь в блокадном Ленинграде, он моделировал работу разведки после войны и предлагал конкретные изящные комбинации против Финляндии.

Наркомат госбезопасности высоко оценивал агентурно-оперативную работу своего регионального управления по Ленинграду и области. В целом положительно о состоянии следственной работы УНКГБ ЛО отзывались и органы военной прокуратуры. Однако высшую оценку ленинградским органам госбезопасности поставили их противники — руководители немецких служб, признававшие твердую руку советской тайной полиции на протяжении всей блокады. Оценивая эффективность работы УНКВД НКГБ в период блокады, заместитель начальника Управления 18 марта 1944 г. отметил:

«Несмотря на большие возможности за период 29 месяцев фашистам не удалось провести ни одного сколько-нибудь значительного мероприятия ни по линии террора, ни по линии организации населения на саботаж, волокиту или выступление против Советской власти»²⁴⁸.

Вполне закономерным итогом деятельности руководителя ленинградского управления органов госбезопасности П. Кубаткина в годы войны было его продвижение по службе — в 1946 г. он возглавил советскую разведку.

Подготовка и проведение суда над военными преступниками являлись важнейшими событиями послевоенного урегулирования, которые наряду с подписанием мирных договоров и формированием институтов международной безопасности были призваны подвести черту под самой жестокой войной и решить несколько взаимосвязанных задач:

1) осуществить функцию общей превенции, т. е. побудить находящихся у власти не использовать войну и угрозу войной в качестве инструмента достижения собственных целей;

2) вынести наказания конкретным преступникам с целью возмездия, а также проявления уважения к погибшим;

3) определить размер нанесенного ущерба и обеспечить механизм компенсации, который позволил бы жертвам агрессии хотя бы частично восстановить утраченное имущество в годы войны;

4) перевести жажду мести победивших в правовые формы;

5) сохранить коллективную память, т. е. воссоздать точную картину случившегося во избежание его повторения в будущем.

Тщательная оперативная работа с обвиняемыми в ходе процесса осуществлялась спецслужбами всех государств — США, Великобритании и СССР, о чем имеются соответствующие свидетельства участников процесса. Особенность приводимых документов из архива УФСБ ЛО в том, что они, во-первых, демонстрируют исключительную важность, которую придавали в Москве местному «ленинградскому» процессу над военными преступниками (требование ежедневной отчетности о подготовке к процессу и его ходе, требование привлечь лучших следователей, внимание к отбору «надежных» адвокатов, отслеживание настроений населения и т. д.), во-вторых, его предрешенность, поскольку еще до начала суда говорилось об обеспечении общественного порядка «при вынесении приговора и приведении его в исполнение». Показательна и роль городского партийного руководства на последнем этапе войны — фактических статистов в большой политической игре, которую вел Кремль²⁴⁹.

¹BAR. Collection «Research Program — USSR», box 7. Артемьев В. П. Деятельность органов государственной безопасности в Советском Союзе. Очерк в двух частях. Бавария, 1950.С.24.

²Бурцев М. Прозрение. М.: Воениздат, 1981. С.24.

ЦАМО. Ф.32. Оп.11 306. Д.8. Л.712–732.

³ЦАМО. Ф.32. Оп.11 309.Д.89. Л.1–53.

⁴ЦАМО. Ф.32. Оп.11 306. Д.24.

Волкогонов Д. Триумф и трагедия. Политический портрет Сталина. //Октябрь. 1988. № 12. С.66–67.

⁵См., например: Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки, 1933–1945. М.: Политиздат, 1991.

⁶ЦХИДК. Ф.500. Оп.3. Д.253

ЦХИДК. Ф.500. Оп.4. Д.197. Л.273.

⁷См. Сергеев Ф. С.161.

Bakhmeteff Archive (Columbia University). Karov D. Nemetskaia Kontrrazvedka. 1941–1945. P.1–2.

⁸Об истории создании, структуре и деятельности Айнзатцгрупп, см. книгу немецкого историка Хельмута Краусника «Айнзатцгруппы Гитлера» — Krausnick, Helmut. Hitlers Einsatzgruppen. Die Truppe des Weltanschauungskrieges 1938–1942. Fischer Tagebuch Verlag, Stuttgart, 1981.

⁹Krausnick, Helmut. Hitlers Einsatzgruppen. Die Truppe des Weltanschauungskrieges 1938–1942. Fischer Tagebuch Verlag, Stuttgart, 1981. S.153.

¹⁰Ibid.

¹¹Подробнее см. публикацию С. В. Чернова «О деятельности контрразведывательных органов противника на оккупированной территории Ленинградской области. (Докладная записка П. Н. Кубаткина) // Новый Часовой. 1996. № 4. С.140–159.

¹²ЦАМО. Ф.32. Оп.11 309.Д.89. Л.21.

¹³Некрич А. М. 1941. 22 июня. М.:Наука, 1965. С.21.

¹⁴Die deutsche Siedlungen in der Sowjetunion. Berlin, 1941.

¹⁵Moller R. Russland. Wesen und Werken. Leipzig, 1940. S.7.

¹⁶Schreiner A. Vom totalen Krieg zur totalen Niederlage Hitlers. Berlin, 1980. S.94.

¹⁷Ebenda. S.95.

¹⁸Ebenda. S.101,104.

¹⁹РЦХИДНИ. Ф.69. Оп.1. Д.1102. Л.24.

²⁰Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки. Документы и материалы. Т.2. М.: Наука, 1973. С.197.

²¹Там же.

²²Scheel K. Krieg uber Atherwellen. Berlin, 1970. S.176.

²³ЦАВМФ. Ф.11. Оп.2. Д.750. Л.13.

²⁴ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.456. Л.1об.

²⁵ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.131. Л.24.

²⁶Там же. Л.29–32.

²⁷Там же. Л.33.

²⁸ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.980. Л.3, 7об., 8.

²⁹Там же. Д.1374. Л.2.

³⁰Там же. Ф.409. Оп.2. Д.294. Л.39.

³¹Там же. Л.44.

³²ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.36. Л.46.

³³Ковтун В. Г. Радио — важнейшее идеологическое оружие Ленинградской партийной организации в период героической обороны города (июнь 1941—январь 1944): Канд. дисс. Л., 1975. С.7.

³⁴ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.1. Д.1115.Л.8; Ф.415. Оп.2216. Л.33.

³⁵Там же. Ф.408. Оп.2. Д.56. Л.97; Ф.417. Оп.3. Д.86.Л.73; Ф.415. Оп.2. Д.1124. Л.21об.

³⁶ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.32. Л.37.

³⁷Там же. Л.173–174.

³⁸Там же. Д.37. Л.174, 184.

³⁹Там же. Д.131. Л.15–16.

⁴⁰ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.86. Л.81.

⁴¹Там же. Ф.408. Оп.2. Д.377. Л.87.

⁴²ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.131. Л.17; Д.165. Л.213.

⁴³ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.86. Л.76, 83. О попытках немецкой пропаганды использовать в своих целях пленение Я. Джугашвили см.: Колесник А. Н. Военнопленный старший лейтенант Яков Джугашвили. // Военно-исторический журнал. 1988. № 12. С. 70–78.

⁴⁴ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.1. Л.1, 13–14.

⁴⁵За Родину (г. Дно). 1942. 27 марта.

⁴⁶ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.307а. Л.28–40. Приложение (СД), документ № 18.

⁴⁷Приложение (СД), документ № 12.

⁴⁸Приложение (документы германских спецслужб и НКВД о продовольственном положении и настроениях. Далее — приложение (СД и НКВД), документ № 15.

⁴⁹ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.8. Л.122.

⁵⁰Там же. Д.131. Л.34.

⁵¹Приложение (СД и НКВД), документы №№ 17, 26.

⁵²Там же, документ № 26.

⁵³ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.165. Л.213.

⁵⁴ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.131. Л.17–18.

⁵⁵ЦГАИПД СПб. Ф.1816. Оп.3. Д.232. Л.5.

⁵⁶Там же. Ф.408. Оп.2. Д.486. Л.3–4.

⁵⁷Там же. Ф.1816. Оп.3. Д.245. Л.37.

⁵⁸Там же. Ф.409. Оп.2. Д.318. Л.77.

⁵⁹ЦАМО Ф.217. Оп.1217. Д.131. Л.93.

⁶⁰Приложение (СД и НКВД), документ № 26.

⁶¹Там же, документ № 27.

⁶²Там же, документ № 39.

⁶³ЦАМО Ф.32. Оп.11 302. Д.6.Л.301–308.

⁶⁴Там же. Ф.217. Оп.1217. Л.131. Л.18.

⁶⁵Там же. Л.19.

⁶⁶ЦАМО Ф.32. Оп.11 302. Д.6. Л.308.

⁶⁷Там же. Ф.217. Оп.1217. Л.131. Л.21.

⁶⁸Там же. Л.22.

⁶⁹Национальный архив США. An die Komandierenden Genarale und Divisionkomandeure der Heeresgruppe Weichsel. October 1942// Records of the High Leader of the SS and Chief of German Police. T-175. Roll Nr.18.

⁷⁰ЦАМО Ф.217. Оп.1217. Л.131. Л.22.

⁷¹Там же.

⁷²ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д.311. Л.95.

⁷³Там же. Л.97.

⁷⁴ЦАМО Ф.217. Оп.1217. Д.131. Л.91.

⁷⁵Там же. Л.93.

⁷⁶Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). Т.7. 1938–1945. 9-е изд., доп. и испр. М.: Политиздат, 1985. С.222.

⁷⁷Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Изд. пятое. М.: Изд-во полит. литературы, 1947.С.15

⁷⁸ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.43. Л.53.

⁷⁹Там же. Ф.4000. Оп.10. Д.1374. Л.8.

⁸⁰См.: Ленинградская правда. 1941. 1 июля; 6 июля; Большевик. 1941. № 14. С.7–12; Пропаганда и агитация. 1942. № 14. С.5–6 и др.

⁸¹ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.51. Л.169.

⁸²ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.146. Л.4.

⁸³Там же. Д.131. Л.19.

⁸⁴Там же. Д.306. Л.6об.

⁸⁵ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.307а. Л.273.

ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.724. Л.52.

⁸⁶ЦАМО. Ф.32. Оп.795 436. Д.6.Л.88–89об.

⁸⁷РЦХИДНИ. Ф.644. Оп.1. Д.1. Л.110.

⁸⁸Ленинградская правда. 1941. 6 июля.

⁸⁹Большевик. 1941. № 14. С. 7–11.

⁹⁰РЦХИДНИ. Ф.644. Оп.1. Д.1. Л.127–128. 28 июня 1942 г.

Там же. Д.40. Л.85.

⁹¹РЦХИДНИ. Ф.644. Оп.1. Д.1. Л.260.

⁹²РЦХИДНИ. Ф.644. Оп.1. Д.2. Л.96.

⁹³Военно-исторический журнал. 1988. № 9. С.29–30.

⁹⁴РЦХИДНИ. Ф.644. Оп.1. Д.2. Л.154.

⁹⁵Приложение (политический контроль), документы №№ 1–9.

ЦГАИПД СПб Ф.4000. Оп. 10. Д.363. Л.6.

⁹⁶ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.5812. Л.10–11.

⁹⁷ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп. 10. Д.363. Л.6.

⁹⁸Приложение (политический контроль), документы №№ 11, 13, 14.

⁹⁹ЦАМО. Ф.217. Оп.1217.Д.167. Л.375. Там же. Д.11.Л.138.

¹⁰⁰Приложение (СД и НКВД), документ № 14.

¹⁰¹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12.Оп.2. П.н.43. Д.2. Л.18.

¹⁰²ЦГАИПД СПб. Ф.4. Оп.3. Д.615. Л.56.

¹⁰³Там же. Оп.2 в. Д.6955. Л.183–184.

¹⁰⁴Там же. Л. 100.

¹⁰⁵Там же. Ф.4. Оп.3. Д.615.Л.22.

¹⁰⁶В годы суровых испытаний. Ленинградская партийная организация в Великой Отечественной войне. Л.: Лениздат, 1985. С.149.

¹⁰⁷Ленинградская правда. 1941. 7 декабря.

¹⁰⁸ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.15. Л.14–15.

¹¹⁰Ленинградская правда. 1941. 27 июня.

¹¹¹ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.51. Л.103.

¹¹²Большедворова Е. Я. Партийное руководство творческими союзами Ленинграда (июнь 1941—январь 1944 г.). // Вопросы истории КПСС. 1980. № 2. С.74.

¹¹³Ленинградская правда. 1941. 19 июля.

¹¹⁴ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.537. Л.2.

¹¹⁵Ленинградская правда. 1941. 22 июля.

¹¹⁶ЦГАИПД СПб. Ф.413. Оп.2. Д.37. Л.112.

¹¹⁷РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.1. Д.771. Л.1–2.

¹¹⁸Там же. Л.5–6.

¹¹⁹Там же. Л.7–10.

¹²⁰ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.318. Л.74–75.

¹²¹ЦГАИПД. СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.320.Л.83–84.

¹²²Там же. С.137–139.

Берггольц М. Ф. Об этих тетрадях. // Звезда. № 5. С. 164.

¹²³Там же. Л.144.

¹²⁴ЦГАИПД. СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.320.Л.156–158.

¹²⁵Там же. Ф.25. Оп. 2. Д.4537. Л.56–59.

¹²⁶Там же. Ф.24. Оп.2 в. Д.5761. Л.137.

¹²⁷Там же. Ф.415. Оп.2. Д.140. Л.31–32.

¹²⁸Например, А. Д. Александров. Реакционная роль немцев в России (по русским журналам 1-й четверти XIX в.); И. Ф. Ковалев, Н. Д. Худяков. О зверствах немцев в первую империалистическую войну (по архивным неопубликованным материалам Чрезвычайной следственной комиссии); О. М. Фрейденберг. Расовая теория в свете нового учения о языке и др. — ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.329. Л.20.

¹²⁹BAR Collection «Research Process — USSR». Артемьев В. П. Деятельность органов госбезопасности в Советском Союзе. C.2.

¹³⁰Там же. С.5.

¹³¹Уголовный кодекс. М.: Юрид. изд-во Министерства Юстиции СССР. 1947. С.30.

¹³²ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д. 186. Л.85–86.

¹³³ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д.186. Л.2–4.

¹³⁴Идеологическая работа КПСС в действующей армии. С.80.

¹³⁵ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.9. Л.15.

¹³⁶Там же. Д.101. Л.51.

¹³⁷Там же. Д.11. Л.50.

¹³⁸Там же. Д.19/1. Л.44.

¹³⁹Там же. Д.3. Л.107.

¹⁴⁰Там же. Д.8. Л.63.

¹⁴¹Там же. Д.11. Л.49.

¹⁴²Там же. Д.8. Л.63.

¹⁴³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П. н. 38. Том 1. Д.10. Л.1–2.

¹⁴⁴Там же. Л.2–3

¹⁴⁵Там же. Л Л.3–6.

¹⁴⁶ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.33. Л.355–356.

¹⁴⁷Там же. Д.32. Л.37.

¹⁴⁸Там же. Д.101. Л.135–136.

¹⁴⁹Там же. Л.26–27.

¹⁵⁰Там же. Л.128.

¹⁵¹Там же. Д.8.Л.122.

¹⁵²ЦАМО. Ф.217.Оп.1217.Д.303.Л.120.

¹⁵³ЦАМО.Ф.217. Оп.1217. Д.32 328–329.

¹⁵⁴Приложение (СД и НКВД), документ № 43.

¹⁵⁵Приложение (настроения), документ № 50.

¹⁵⁶Там же, документ № 49.

¹⁵⁷ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д.186.Л.107.

¹⁵⁸ЦАМО. Ф.217.Оп.1217.Д.32.Л.170.

¹⁵⁹Приложение (политический контроль), документ № 15.

¹⁶⁰ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.32. Л.529.

¹⁶¹Приложение (СД и НКВД), документ № 20.

¹⁶²ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.13. Л.374–378.

¹⁶³Там же. Д.32. Л.529.

¹⁶⁴Приложение (СД и НКВД), документ № 33.

¹⁶⁵Там же.

¹⁶⁶Там же, документ № 35.

¹⁶⁷Там же, документ № 33.

¹⁶⁸Там же, документ № 34.

¹⁶⁹ЦАМО. Ф.217. Оп.1217.Д.26. Л.523.

¹⁷⁰Там же. Д.13. Л.486.

¹⁷¹Приложение (СД и НКВД), документ № 59.

¹⁷²ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.2. Д.4655. Л.21, 26.

¹⁷³Приложение (СД и НКВД), документ № 39.

¹⁷⁴ЦАВМФ.Ф.102. Оп.1. Д.229. Л.258, 345.

¹⁷⁵Там же. Л.346–347.

¹⁷⁶ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д.229. Л.346.

¹⁷⁷Там же. Л. 346–347.

¹⁷⁸Там же. Л.348.

¹⁷⁹Там же.

¹⁸⁰Приложение (СД и НКВД), документ № 41.

¹⁸¹ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д.232. Л.93.

¹⁸²Там же. Л.97.

¹⁸³ЦАМО.Ф.217. Оп.1217. Д.165. Л.211–212.

¹⁸⁴Там же. Л.213.

¹⁸⁵Там же. Л.214.

¹⁸⁶Там же.

¹⁸⁷ЦАВМФ. Ф.102. ОП.1. Д.232. Л.132, 134.

¹⁸⁸ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.165. Л.406.

¹⁸⁹РЦХИДНИ. Ф.644. Оп.1. Д.40. Л.61.

¹⁹⁰ЦАМО. Ф.32. Оп.795 436. Д.6. Л.76.

¹⁹¹С некоторыми изъятиями содержание этой директивы изложено Н. И. Соболевым в книге «Идеологическая работа КПСС в действующей армии 1941–1945». С.82–83.

¹⁹²ЦАМО. Ф.32. Оп.795 436. Д.6. Л.88–89об.

¹⁹³ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д.5. Л.39об.

¹⁹⁴ЦАМО. Ф.32. Оп.11 309. Д.165. Л.139.

¹⁹⁵Вишневский В. В. Дневники военных лет: (1943, 1945). М.: Советская Россия, 1979. С.306.

¹⁹⁶ЦАВМФ. Ф.102. Оп.1. Д.311. Л.224.

¹⁹⁷Там же. Л.34об.

¹⁹⁸Там же. Ф.11. Оп.2. Д.655. Л.311.

¹⁹⁹Там же. Л.44.

²⁰⁰Там же.

²⁰¹ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.165. Л.478.

²⁰²Там же. Д.131. Л.93.

²⁰³Там же. Л.95–96.

²⁰⁴ЦАВМФ. Ф.11. Оп.2. Д.750. Л.1–46.

²⁰⁵ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.327. Л.104.

²⁰⁶Там же. Д.350. Л.32–33.

²⁰⁷Приложение (СД и НКВД), документы №№ 48–50.

²⁰⁸ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.8.Л.5–6.

²⁰⁹Там же. Ф.25. Оп.2. 4683. Л.38,43.

²¹⁰Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. Отв. ред. А. Р. Дзенискевич. Спб: Лики России. 1995.С.448.

²¹²Приложение (политический контроль), документ № 23.

²¹³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп. 2. П.н. 43. Д.2. Л.25–27.

²¹⁴Там же. Л.28.

²¹⁵Bakhmetiev Archive. Collection «Research Program — USSR», box 7. В. П. Артемьев. Деятельность органов государственой безопасности в Советском Союзе. Очерк в двух частях. Бавария, 1950. С.30.

²¹⁶Приложение (довоенные настроения), документ № 7.

²¹⁸Приложение (политический контроль), документ № 10.

²¹⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.1. Д.4. Л.150–243.

²²⁰Приложение (политический контроль), документ № 23.

²²¹ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.6955.С.12

²²²Ершов В. Работа НКВД в госпиталях во время войны. Новый журнал. Кн.37 (1954). С.284–289.

²²³Project on the Soviet Social System. Interview Records. Harvard University. Volume 19.»A» Schedule Protocols 357–385. Р.30.

²²⁴ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.3. Д.6.Л.12.

²²⁵Там же. Ф.24. Оп.2а. Д.165. Л.1–83.

²²⁶ЦАВМФ. Ф.11. Оп.2. Д.62. Л.52.

²²⁷ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.307а. Л.38; Д.4446. Л.34; Д.4515. Л.13.

²²⁸Приложение (политический контроль), документы №№ 22, 33–36.

²²⁹Там же, документ № 18.

²³⁰Там же, документ №№ 16–17.

²³¹Bakhmetieff Arhive (BAR). Collection Research Program — USSR. Box7. Артемьев В. П. Деятельность органов государственной безопасности в Советском Союзе. Очерк в двух томах. Бавария, 1950. С.14–16.

²³²Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда ва годы Великой Отечественной войны. Отв. ред. А. Р. Дзенискевич. Спб: Лики России. 1995. С.16.

²³³Приложение (политический контроль), документ № 12.

²³⁴Там же, документы №№ 19, 20.

²³⁵Там же, документ № 21.

²³⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 44. Д.3.Л.3–4.

²³⁷Там же. Оп.1.П.н.19. Д.1. Л.97–102, 139об.

²³⁸Там же. Оп.2.П.н.44.Д.3.Л.35.

²³⁹Там же. Л.38–43.

²⁴⁰Приложение (политический контроль), документ № 32.

²⁴¹ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.50. Л.7–8.

²⁴²Там же. Ф.4000. Оп.10. Л.820. Л.1–5.

²⁴³Приложение (политический контроль), документ № 25.

²⁴⁴Там же, документ № 15.

²⁴⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 43. Д.2. Л.99, 112, 118, 121, 128, 134, 141, 152, 161, 168, 174, 179.

²⁴⁶Приложение (политический контроль), документы №№ 29–30.

²⁴⁷Там же, документы №№ 26–28,31.

²⁴⁸ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.3. Д.6. Л.2–3.

²⁴⁹Приложение (политический контроль), документы №№ 33–36.

17 апреля 1942 г. в теплом и уютном помещении студии Ленинградской кинохроники собрались руководители города, чтобы в узком кругу обсудить подготовленный к показу документальный фильм «Оборона Ленинграда». Беспристрастные кадры кинохроники засвидетельствовали скорее смятение и беспокойство среди населения, нежели патриотический подъем в первый день войны. Не случайно, что Жданов с сожалением констатировал:

Реплика Жданова была вполне объяснима — видеть то, что творилось в городе 22 июня 1941 г. он не мог, поскольку война застала его на юге, где он проводил свой отпуск. Всплеск же патриотизма, который Жданов наблюдал по возвращении в Ленинград, действительно наводил на мысль о том, что ничего иного и быть не могло во время его отсутствия. Однако действительность была намного сложнее. Хотя к войне готовились и были уверены, что пятилетки стахановского труда не пропали даром, для простых людей война явилась «как снег на голову»: «может быть, мы и не доживем до нее», — надеялись ленинградцы². Чуда, однако, не произошло.

Запись в дневнике известной русской художницы А. Остроумовой-Лебедевой, относящаяся к военному времени, начинается словами, которые отражали то же самое настроение — предчуствие неизбежности развязки, с одной стороны, и надежду на то, что войны удастся избежать, — с другой:

Население СССР, далекое от северо-западных границ страны, было убеждено, что страна превосходит Германию в военно-техническом отношении, что Красная Армия сможет разбить неприятеля. Довоенная пропаганда способствовала распространению «шапкозакидательских настроений». «Врага будем бить на его территории», — уверял своих читателей журнал «Большевик».

Печальный опыт финской кампании большинству населения СССР не был известен и всячески замалчивался. Поэтому не случайно Организационно-инструкторский отдел управления кадров ЦК ВКП(б) в информации «О ходе мобилизации и политических настроениях населения» подчеркивал высокий патриотический подъем населения. В течение 24–27 июня 1941 г. в ЦК ВКП(б) поступили сообщения 36 обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик о политических настроениях в связи с нападением фашистской Германии на СССР. Обкомы партии сообщали:

Такие же настроения были характерны и для части ленинградцев. По мнению одного из секретарей РК ВКП(б) Ленинграда, «в начале войны партактив и большинство трудящихся недооценили врага, надеялись на быструю победу»⁵. Однако в Ленинграде о недавних военных неудачах в ходе зимней войны широкие слои населения знали куда больше, чем в целом по стране, и с меньшим оптимизмом смотрели в будущее.

Патриотические настроения, объединившие на время большую часть населения в первые недели войны, вскоре несколько ослабли, дав выход наружу тому широкому спектру чувств и мыслей, который был в довоенном Ленинграде. Эти гетерогенные настроения в условиях нарастающего кризиса развивались чрезвычайно быстро, проявившись не только в чудесах героизма и стойкости, но и в появлении антисемитизма, пораженчества, а также пассивном ожидании развязки, что «все само собой образуется». Сближение СССР с Англией и США в первые недели войны воспринималось населением с большой настороженностью и не являлось существенным фактором в развитии настроений — война с Германией представлялась своего рода дуэлью, в которой «демократии» в лучшем случае будут играть роль честных секундантов.

В городе первые дни войны характеризовались появлением огромных очередей в магазинах. Люди скупали сахар, соль, спички, пытались создать запас продовольствия. Сберкассы также оказались переполнены. Посетители стремились продать госзаем 1928 г. и заложить заем 3-й пятилетки, а также забрать свои сбережения⁶. Аналогичные настроения были зафиксированы практически повсеместно. В упоминавшейся выше сводке говорилось:

О росте обеспокоенности населения свидетельствовали и анонимные письма, поступавшие на имя А. Жданова. В одном из них, датированном 27 июня 1941 г., выражалось недоумение по поводу молчания Сталина:

Несколько позже партийные информаторы и УНКВД с удовлетворением отмечали улучшение настроений в связи с выступлением Сталина по радио 3 июля 1941 г. Записи в дневниках рядовых ленинградцев также свидетельствовали об этом:

Наряду с этим отмечались отдельные случаи «нездоровых» настроений среди партийного актива. Например, 26 июня 1941 г. на бюро Кировского РК ВКП(б) был рассмотрен вопрос о распространении панических слухов секретарем парторганизации поликлиники № 23 М. Самойловым, которые нашли свое выражение в «сообщении в РК непроверенных сведений и неприятии мер к устранению панических настроений». М. Самойлову был объявлен строгий выговор с предупреждением¹⁰.

Первые недели войны характеризовались патриотическим подъемом ленинградцев, стремлением внести личный вклад в разгром врага. Успешно проведенные мобилизационные мероприятия в городе, формирование многотысячной армии народного ополчения — все это свидетельствовало о желании защищать свою страну и город от вероломного нападения Германии. Случаи уклонения от мобилизации и нежелание идти в народное ополчение носили в целом единичный характер, хотя в ряде организаций Ленинграда были отмечены факты уклонения половины лиц призывного возраста от мобилизации¹¹.

Документы партийных и правоохранительных органов почти не содержат свидетельств о каких-либо значительных негативных настроениях в связи с призывом в действующую армию, за исключением отдельных случаев проявления антисемитизма. Некоторые рабочие выражали радость по поводу призыва в армию евреев, занимавших «теплые» места на предприятиях (нормировщиков, кладовщиков и т. п.)¹² Отмечалось также, что в некоторых учреждениях в начале июля были проявления панических настроений среди части еврейского населения, что, вероятно, было связано в значительной степени с появлением в городе первых немецких листовок, носивших ярко выраженный антисемитский характер.

Негативные настроения стали появляться несколько позднее — в августе, когда немецкая армия стремительно приближалась к Ленинграду. По данным начальника штаба охраны войскового тыла Ленинградского фронта полковника Дреева, с начала военных действий и по 19 декабря 1941 г. частями и органами ОВТ ЛФ, городской, областной милицией, железнодорожной милицией дорожного-транспортного отдела Октябрьской и Ленинградской железных дорог в тылу Ленинградского и ранее Северного фронта были задержаны 4738 человек, уклонившихся от призыва и мобилизации, причем основная масса задержанных приходилась на август — начало октября 1941 г.^13[73]

В июне — июле 1941 г. практически все без исключения мероприятия военных и партийных органов в Ленинграде в течение первого месяца войны находили положительный отклик у населения. Информаторы райкомов сообщали, что общее настроение рабочих здоровое, паники во время воздушых тревог не было¹⁴. Тем не менее, партийные информаторы приводили примеры критики довоенных отношений СССР и Германии. В частности, рабочие говорили, что «не надо было давать немцам хлеб и нефть», т. к. сами голодали и плохо подготовились к войне и, как следствие, оказались застигнутыми врасплох¹⁵, что «зря кормили немцев — не русские люди нами управляют, а евреи, поэтому так и получилось»¹⁶. Уже в конце июня появились первые слухи о том, что «Красной Армии воевать нечем», что на фронте дела плохи и «Гитлера не удержать», что сам Гитлер обладает рядом выдающихся качеств¹⁷. Основные тревоги женщин Ленинграда были связаны с эвакуацией детей, которая далеко не всегда проводилась организованно.

Готовность стран Запада помочь СССР в войне с Германией в начальный период войны вызывала недоверие. 23 июня 1941 г. Остроумова-Лебедева отметила:

По инерции народ с сомнениями относился и к подписанному с Великобританией соглашению о совместных действиях в войне против Германии¹⁹.

Неизвестность и настороженность, характерные для первых дней войны, постепенно переросли в неуверенность. Ухудшение положения на фронте, введение карточек в середине июля 1941 г., отсутствие достоверной информации о развитии ситуации под Ленинградом и в целом в стране — все это способствовало распространению сомнений относительно способности отстоять Ленинград. Вместе с тем, среди части гражданского населения все еще сохранялось заблуждение относительно мощи Красной Армии, особенно ее технической оснащенности. В городе распространялись слухи, что бои за Псков и Остров показали, что «наша авиация куда лучше немецкой, а танки — не хуже»²⁰.

В первой половине июля в городе получил распространение слух о том, что отступление Красной Армии связано с изменой маршала Тимошенко, «перешедшего к Гитлеру»²¹. Однако уже 30 июля информаторы одного из райкомов Ленинграда отмечали, что «при призыве старших возрастов женщины вели себя особенно неспокойно»²².

Напряжение в городе стремительно нарастало. Отсутствие вразумительной официальной информации о событиях на фронте привело к заметному ухудшению настроения и росту недоверия по отношению к власти. Июльские записи Остроумовой изобилуют констатациями, звучащими как упрек:

7 августа она высказалась очень определенно относительно уровня информированности своих соотечественников:

В конце августа Остроумова пришла к заключению, что «газеты так мало дают, что люди перестают ими интересоваться и читать. «Все равно ничего в ней не узнать!!», — так они говорят»²⁴. Информационный вакуум быстро стал заполняться слухами, носителями которых зачастую были беженцы, а также материалами немецкой пропаганды, главным образом листовок, которые уже в середине июля попали в город.

Как много значило это слово для ленинградцев на протяжении всей битвы за город! Власть не предвидела, не убедила, не организовала, наконец, не заставила покинуть город тех, кто ничем ему помочь уже не мог — женщин, детей, стариков. Вопрос об эвакуации — один из наиболее серьезных для оценки способности власти принимать адекватные ситуации решения. Народ, по большому счету, был предоставлен сам себе — за исключением предприятий и учреждений, подлежавших обязательной эвакуации, а также «политически неблагонадежных» лиц — эвакуацией горожан всерьез не занимались.

На власти лежала ответственность и за своевременную и точную оценку ситуации и за элементарный просчет вариантов ее развития вокруг Ленинграда. В нашу задачу не входит выяснение того, что было сделано властью (об этом, кстати, достаточно подробно написали ленинградские историки), и что было возможно сделать в июле — августе 1941 г. Воспоминания тех, кому довелось эвакуироваться в первые месяцы войны, а также многочисленные документы из военных и партийных архивов свидетельствуют о плохой организации эвакуации и больших потерях, которые были понесены в результате этого мероприятия. Очевиден вопрос о том, а что было бы, если бы поток желающих уехать из Ленинграда был хотя бы вдвое больше? Какая судьба ожидала этих людей? В середине августа 1941 г., т. е. за три недели до начала блокады, повсеместно поднимались вопросы о том, «Уезжать ли? И куда? И как? И с чем, с какой перспективой в будущем? Как там в неизвестном месте прожить, оторванным от мужей, сыновей, которые остаются здесь?»²⁵.

Эти вопросы были вполне естественны. В условиях крайне неравномерного развития СССР (две столицы, а остальное — нищая провинция) принять решение вернуться в деревню, из которой еще совсем недавно бежали, было чрезвычайно тяжело. Наблюдая за семьей академика Фаворского, Остроумова-Лебедева в середине июля 1941 г. задалась вопросом, который в равной степени мог быть отнесен ко многим ленинградцам, предпочитавшим уехать из города:

Действительно, вопрос о том, уезжать или не уезжать, волновал практически всех. Он во многом впервые разделил ленинградцев на тех, кто считал своим долгом остаться в городе и тех, кто стремился поскорее из него выбраться. Были, конечно, и те, кто оставался в городе по другим, далеким от патриотизма причинам. Одни не желали оставлять имущество, другие, как уже отмечалось, не верили в то, что где-то в другом месте в эвакуации им будет лучше. Третьи не хотели оставлять своих близких. И, наконец, некоторые ожидали прихода немцев как избавителей от большевизма²⁷.

Тяготы возможного переезда пугали и останавливали пожилых, привыкших к размеренной жизни людей:

Подытоживая свои наблюдения, Остроумова записала:

Характерным было отношение женщин к эвакуации в середине августа, описанное Остроумовой в связи с собранием в Районном Совете в связи с эвакуацией и нежеланием «не одной сотни женщин» уезжать:

Таким образом, период неопределенности и нерешительности, характерный тем, что многие «хватаются за головы, мечутся, то хотят уехать, то остаются», завершился тем, что большая часть женщин, стариков и детей осталась в городе, отстояв у пассивной и озабоченной другими проблемами власти свое право на жизнь в Ленинграде, которая вскоре превратилась для них в кошмар.

Более взвешенно смотрели на будущее города представители еврейского населения, напуганные немецкими листовками и слухами о том, что творилось в Германии и в занятых нацистами странах. По свидетельству очевидцев, некоторыми из них овладела паника в связи с возможной расправой в случае прихода в город немцев. А. П. Остроумова-Лебедева еще 8 июля 1941 г. записала в своем дневнике, что сослуживцы ее знакомой («все евреи»)… «все бегут, куда-то устраиваются в отъезд. Все это делается втихомолку и с необыкновенной ловкостью и проворством»³¹.[74]

Описывая настроения в городе в июле — августе 1941 г. как «чрезвычайно напряженное…, [когда] многие люди положительно в истерике», некоторые ленинградцы проявляли резкие антисемитские настроения.^32[75]

Стремительное приближение немцев к Ленинграду, общее ухудшение положения в городе при отсутствии разъяснения причин неудач на фронте привели во второй половине августа 1941 г. к довольно широкому распространению всевозможных слухов по поводу сложившейся ситуации и перспектив войны. Проблема состояла в том, что в праве знать ленинградцам отказывали, но одновременно требовали быть настоящими патриотами и гражданами своей родины. В условиях кризиса, который переживала советская пропаганда, возобладали, подчас, панические настроения.

Характерно, что логика поддавшейся панике части населения была весьма противоречивой. В различных вариантах среди рабочих повторялись тезисы о евреях и коммунистах как виновниках во всех бедах, обрушившихся на страну, об «обиде» красноармейцев-крестьян на советскую власть за насильственную коллективизацию, об измене и вредительстве военачальников. Подобные настроения захватили значительную часть горожан, о чем свидетельствует внимание партийных органов к этому явлению.

Достаточно быстро в городе стал распространяться антисемитизм, который вышел за рамки «кухонных разговоров» и записей в дневниках, а также отдельных высказываний в связи с мобилизацией. 5 августа 1941 г. на бюро Кировского РК ВКП(б) отмечалось:

Отмечалось, что почва для таких настроений была создана «шкурными» поступками отдельных руководящих работников фабрики. Речь шла об эвакуации без согласования с парторганизацией и РК начальника утильцеха К. Заместитель директора по коммерческой части Ф. использовал служебное положение с целью эвакуации и устройства на работу в детский сад фабрики и своих родственников и знакомых. 30 июля в ответ на справедливую критику недовольных работников фабрики «допустил антипартийный выпад в отношении инструктора РК Сироткиной и и. о. секретаря партбюро фабрики Константинова, назвав их «фашистами и представителями пятой колонны»». По итогам разбирательства бюро РК объявило Ф. строгий выговор, он был снят с должности³³.

Политорганизатор одного из домохозяйств Кировского района Орлов отмечал, что в августе 1941 г. в подведомственном ему доме «среди населения получили широкое распространение антисемитские настроения», источником которых была член ВКП(б) Родионова. Она рассказывала подросткам антисемитские анекдоты, под влиянием которых они «побили мальчика-еврея»³⁴.

Проблема антисемизма стала настолько серьезной, что заставила Жданова высказаться по этому вопросу 20 августа 1941 г. на ленинградском партактиве, посвященном задачам ВКП(б) в связи с обороной города. В свойственной ему манере Жданов заявил:

Далее он указал, что обычными методами работы правоохранительных органов обойтись нельзя, что формальностям мирного времени не должно быть места, что надо действовать «по-революционному, по-военному, действовать без промедления»³⁵.

Примечательно, что в отличие от документов партийных органов, в спецсообщениях УНКВД ЛО довольно редко встречались упоминания о распространении антисемитизма. Это можно объяснить отчасти тем, что центральный аппарат НКВД не ставил перед региональными органами такой задачи, и антисемитские проявления сами по себе не рассматривались как «антисоветские». Лишь тогда, когда антисемитизм сомкнулся с агитацией против коммунистов, власть стала предпринимать усилия, направленные на борьбу с ним.

В итоге в специальном постановлении Кировского райкома ВКП(б) «Об антисоветских слухах, антисемитизме и мерах борьбы с ними», датированном 29 августа 1941 г., отмечались факты проявления антисемитизма среди рабочих Кировского завода, фабрики «Равенство», на ряде номерных заводов, а также в домохозяйствах, а перед партийными и правоохранительными органами, включая НКВД, была поставлена задача «вести беспощадную борьбу с дезорганизаторами тыла, распространителями ложных слухов, агитаторами антисемитизма»³⁶.

В конце августа 1941 г. настроения населения продолжали ухудшаться. Заведующий отделом пропаганды и агитации Кировского РК ВКП(б) вспоминал, что в домохозяйствах района женщины открыто начали вести агитацию, заявляя, что «всем коммунистам скоро будет конец», что с приходом немцев они помогут уничтожить коммунистов³⁷. По городу прокатилась очередная волна слухов. Широкое распространение получило мнение, что народ обманули, сказав, что есть запасы продовольствия на 10 лет; появилось много очевидцев «фашистского рая». М. Протопопов продолжает:

В некоторых домохозяйствах были разбиты и выброшены бюсты Ленина и Сталина. Упаднические настроения нашли некоторое распространение и среди коммунистов. В Кировский РК ВКП(б) обращались «несколько коммунистов» с просьбой изъять у них произведения Ленина и Сталина: «придут, мол, немцы и за такую литературу вешать будут»³⁹. Аналогичные факты были отмечены в Ленинском РК ВКП(б). Партийные функционеры отмечали:

Неуверенность и растерянность оставшихся в Ленинграде коммунистов и даже целых партийных организаций советской группы Дзержинского района после ухода основной части актива на фронт была характерной для этого периода обороны города⁴¹. Пораженческие настроения захватили даже некоторых работников УНКВД, личные дела которых рассматривались на заседаниях бюро Дзержинского РК ВКП(б)⁴².

Война и быстро проявившаяся слабость власти привели к тому, что в августе 1941 г. произошел всплеск религиозных настроений. Политорганизаторы домохозяйств отмечали, что «буквально все кружки для писем были заполнены религиозными записками, которые действовали на людей», т. к. в них говорилось о необходимости переписать записку в девяти экземплярах для сохранения своей жизни⁴³.

В конце августа малочисленные в то время пораженческие настроения под влиянием немецкой пропаганды приобрели вполне определенный характер — появились призывы к сдаче Ленинграда и превращения его в открытый город. Так, инструктор по информации Дзержинского РК ВКП(б) 22 августа 1941 г. сообщил в горком партии о том, что в районе трижды расклеивались объявления, в которых содержались призывы к женщинам с целью спасения детей идти в Смольный и просить, чтобы Ленинград объявили «свободным городом»⁴⁴. Рабочие Пролетарского завода вспоминали:

Несмотря на попытки властей исключить проникновение в город агитационных материалов противника, немецкие листовки читали, и пересказывали их содержание знакомым. В этой связи характерно, что обращение к ленинградцам К. Ворошилова 21 августа не произвело ожидаемого эффекта, скорее напротив, вызвало еще большие сомнения в способности власти отстоять город. Наряду с этим в городе распространились слухи об обращении немецкого командования к горожанам оставаться в городе и сохранять спокойствие. Ленинградцам обещали не бомбить город⁴⁶.

Что же касается официальной информации, то она оставалась неудовлетворительной. 21 августа 1941 г. Остроумова-Лебедева писала в своем дневнике:

Власть практически перестала заниматься разъяснительной работой, уступив это важнейшее поле борьбы противнику. Результатом явилось распространение всевозможных слухов, нарастание «стихийности», а не «сознательности» как доминанты настроений среди жителей города. Речь шла не об отсутствии газет, а их бессодержательности. Записи в дневнике Остроумовой подтверждают это:

23 августа:

24 августа:

31 августа:

1 сентября:

Неблагоприятное воздействие на морально-психологическое состояние ленинградцев оказывало значительное количество дезертиров, которые вместе с беженцами являлись носителями негативных настроений и слухов.

Например, только с 16 по 22 августа в Ленинграде были задержаны 4300 человек, покинувших фронт, с 13 по 15 сентября — 1481, а за 16 сентября и первую половину 17 сентября — 2086 дезертиров⁴⁹. Беженцы действительно привносили много дополнительной суеты и слухов в Ленинград. 20 августа Остроумова писала в своем дневнике:

Наличие в городе значительного количества беженцев обусловило наличие дополнительных трудностей со снабжением города продовольствием. Действия властей, не предвидевших проблем, связанных с наплывом беженцев, вызывали сожаление и осуждение. Остроумова писала:

Закрытие коммерческих магазинов, являвшихся единственным легальным источников для приобретения продовольствия беженцами, означало еще большее ухудшение положения этой категории населения. Голод для беженцев начался намного раньше, чем для ленинградцев, борьба за жизнь с усугублением продовольственного положения принимала подчас самые чудовищные формы (вплоть до каннибализма). Но это было позже — в конце ноября — начале декабря 1941 г., а в начале сентября они представляли собой брошенную на произвол судьбы большую и неорганизованную массу людей:

Еще до начала блокады партийные информаторы сообщали о наличии слухов относительно хорошего обращения немцев с жителями оккупированных районов — «покупают у населения яйца и кур», «хорошо относятся к пленным»⁵³. Одна из работниц Галошного завода со слов знакомой, бывшей на оккупированной территории, рассказывала о преимуществах жизни при немцах, а также об антисемитской пропаганде — «показывают кино, как русские стоят в очереди, а евреи идут с заднего хода». Информатор РК Трегубов подчеркивал, что в большинстве случаев источниками слухов, разговоров и нездоровых настроений были прибывающие в город с фронта и главным образом вышедшие из окружения⁵⁴. В начале сентября также высказывались скептические настроения в отношении военного обучения («берут одних инвалидов, да и оружия для них нет»), а также целесообразности проведения оборонных работ («немец все равно обойдет»).

Большой интерес к международным событиям, которые в довоенном Ленинграде скорее напоминали мечты и грезы, нежели имели какое-либо реальное значение, через два месяца войны практически полностью исчез, уступив место насущным вопросам борьбы за выживание. Ни союз с Англией, ни совместная операция с англичанами в Иране, должная убедить в искренности намерений союзников в совместной борьбе с Германией, не нашли соответствующего отклика у ленинградцев. По-прежнему по отношению к демократическим государствам доминировало недоверие. Остроумова записала в своем дневнике:

Таким образом, на этом этапе внешний ресурс усиления борьбы с Германией не представлялся горожанам существенным. 1 сентября⁵⁶ Остроумова записала в своем дневнике:

В конце августа — начале сентября 1941 г. ленинградское руководство оценивало ситуацию в городе как критическую. На случай сдачи города производилось минирование важнейших объектов, создавалось подполье.

В спешном порядке в конце августа 1941 г. в городе было произведено «изъятие контрреволюционного элемента»⁵⁷. Кроме того, в результате трех массовых облав с целью выявления дезертиров и лиц без прописки в Ленинграде и пригородах в период с 26 августа по 5 сентября 1941 г. было задержано 7328 человек⁵⁸. Таким образом, к моменту блокады в городе с населением в 2 457 608 человек не должно было остаться политически неблагонадежных лиц.

В течение наиболее трудного для ленинградцев периода войны — осени и первой блокадной зимы — проявились основные тенденции развития антисоветских настроений, а также их характер по отношению к власти, настоящему моменту и будущему. Мы располагаем достаточно полными статистическими данными относительно динамики изменения настроений, начиная с сентября 1941 г. Сразу же отметим, что она не совпадала с тем, как оценивали положение в городе сами ленинградцы и немецкая разведка.

Имеющиеся в нашем распоряжении документы УНКВД ЛО свидетельствуют о том, что пик народного недовольства пришелся на январь-февраль 1942 г., когда около 20 % горожан обнаружили те или иные «негативные настроения и проявления» социально-экономического и политического характера, причем количество экономических преступлений, связанных с голодом, обычно втрое превосходившее число «контрреволюционных» преступлений, в этот период было примерно таким же.

В то же время, сами горожане, и это вполне естественно, говорили о том, что «все недовольны», что «98 % процентов выступают за сдачу города немцам». СД также считала, что народ готов прекратить сопротивление, но партия и НКВД жестко контролируют ситуацию и надежды на спонтанное выступление масс против власти практически нет.

Отношение народа к власти в этот период, нашедшее свое отражение в сводках УНКВД и партийных органов разных уровней, в подавляющем большинстве случаев было очень схематичным. Не будет большим преувеличением сказать, что институциональные представления о власти были равны нулю: власть — это «они», которые опираются на НКВД и решают «нашу» судьбу. В зафиксированных агентурой НКВД и военной цензурой высказываниях нет ни одного упоминания о реальных институтах власти — о ГКО, Военном Совете фронта, ЦК, СНК, Верховном совете и т. п. Носители власти определялись не иначе как «главари», «вожди», «правители», «правительство», «коммунисты и евреи», «тов. Сталин» (тов. Молотов), «вредитель» Попков и т. п. Основное назначение власти, по мнению части ленинградцев, состояло в обеспечении прожиточного минимума, прежде всего продовольственном снабжении. «Дайте хлеба!» — вот основное требование горожан в период блокады. Представления об идеальной власти также отражали естественный «материализм» того времени — «хлеб за 40 копеек», «народу все равно, какая власть будет, лишь бы кормили».

За исключением, пожалуй, представителей интеллигенции, в высказываниях ленинградцев очень редко встречались упоминания о политических и личных свободах. Идеальная власть в представлении интеллигенции — возврат к «старому» — к дореволюционному периоду (самоуправление, республика и т. п.) или к НЭПу. Характерно, что ни один из бывших противников Сталина не назывался в приводимых НКВД высказываниях в качестве альтернативы существующему руководству. В этом, вероятно, проявилась «деполитизация» масс после серии процессов 30-х гг. Среди способов воздействия на власть чаще всего назывались следущие: «сбунтоваться», «сделать забастовку», «громить магазины»», «собраться и идти к Смольному требовать хлеба и мира», и т. п.

Традиционным инструментом влияния на власть было написание анонимных писем, содержавших наряду с угрозами, как правило, экономические требования — увеличение продовольственных норм и сокращение рабочего дня. Вместе с тем для подавляющего большинства горожан характерным была боязнь власти и желание спрятаться за спины других — «надо действовать организованно, всех не расстреляют». Эта боязнь, как уже отмечалось выше, проявилась и в характере писем, направлявшихся в Смольный.

В сентябре 1941 г. Сталин очень беспокоился относительно непопулярности партии и себя самого как ее лидера. Именно поэтому он считал необходимым пресечь контрреволюцию в самом зародыше.

В Ленинграде УНКВД установило практически тотальный контроль за населением, выявляя и уничтожая в самом зародыше малейшие ростки потенциальной оппозиционности. Материалы УНКВД дают представление о динамике развития негативных настроений в городе. Количество антисоветских проявлений по мере приближения фронта из месяца в месяц увеличивалось. В конце сентября агентура УНКВД фиксировала по 150–170 антисоветских проявлений ежедневно, во второй декаде октября — 250, а в ноябре — уже 300–350.

Военная цензура также отмечала рост числа задержанной корреспонденции и различного рода негативных настроений, выраженных в письмах ленинградцев. Если в начале войны их доля составляла около 1,2 %, то в августе — 1,5–1,7 %, в октябре — 2–2,5 %, в ноябре — 3,5–4 %, в декабре — 2,3–7 %, а в январе — феврале 1942 г. — около 20 %⁶¹. Все чаще в городе распространялись написанные ленинградцами листовки, направлялись анонимные письма в адрес руководителей военных, партийных и советских организаций, а также в редакции газет и радиокомитет. Если в начале войны это было редким явлением, то в ноябре 1941 г. их количество достигло 15 в день⁶².

Представление о количественной стороне активного протеста дают статистические данные органов внутренних дел. В справке УНКВД ЛО, составленной 25 октября 1941 г., указывалось, что с начала войны за «контрреволюционную деятельность» были арестованы 3374 человек. Кроме того, из числа лиц, изобличенных в антисоветской агитации, материалы на 466 человек были переданы для ведения следствия в органы прокуратуры⁶³.

В период с 15 октября по 1 декабря 1941 г. число арестованных за «контрреволюционную деятельность» Управлением НКВД достигло 957 человек, в том числе была раскрыта 51 «контрреволюционная группа» общей численностью 148 человек. Несмотря на некоторый средний рост числа арестованных, можно с уверенностью говорить об отсутствии в Ленинграде осенью 1941 г. сколько-нибудь значительного организованного сопротивления власти. В среднем в каждой «группе» было менее трех человек, а более 800 арестованных никакими «органинизационными» узами связаны друг с другом не были.

За то же самое время УНКВД пресекло деятельность 160 преступных групп неполитического характера общей численностью 487 человек, которые занимались бандитизмом, хищениями и спекуляцией. Это почти втрое больше, нежели численность «контрреволюционных» групп. Всего же за «экономические» преступления с 15 октября по 1 декабря 1941 г. были арестованы 2523 человека⁶⁴. Таким образом, осенью 1941 г. на одного «политического» приходилось трое «неполитических», избравших для себя иной путь борьбы с голодом и трудностями блокады.

13 сентября 1941 г. УНКВД ЛО в спецсообщении, адресованном Военному Совету Ленфронта, упомянуло о проявлениях антисемитизма. Участники одной из раскрытых организаций рассылали «в адреса еврейского населения письма погромного характера», а инициаторы создания в домохозяйствах города «Домовых комитетов» намеревались собирать сведения о проживавших в домах коммунистах, комсомольцах и евреях, чтобы в случае занятия немцами Ленинграда передать им эти сведения⁶⁵.

Критическая ситуация, сложившаяся вокруг Ленинграда 8 сентября 1941 г., а также неясные перспективы города породили в разных слоях общества всевозможные слухи о разногласиях между Сталиным и Ворошиловым по поводу возможности отстоять Ленинград. Речь шла о том, что Сталин, якобы, предлагал сдать Ленинград, а Ворошилов выступил против этого и даже ранил Сталина в руку. Более того, согласно тем же слухам, Сталин был арестован или уехал в Грузию. Сам факт широкого распространения слуха, в основе которого было предположение возможности не только несогласия командующего фронтом со Сталиным и ранения «отца народов», но даже ареста, свидетельствовал о начавшемся развенчании Сталина⁶⁶.

Осознаваемое ленинградцами ухудшение военного положения, трудности с продовольственным снабжением вскоре дополнились новым тяжелым испытанием — бомбежками. «Было очень страшно, тяжко и невыносимо жутко»⁶⁷. «Летний период, когда я теперь его вспоминаю, кажется мне какой-то безобидной шуточной пародией, сентиментально идиллической инсценировкой быта в готовящемся к блокаде городе», — отметила одна из жительниц Ленинграда. Смех и шутки («бомбоубежище — бабоубежище») разом исчезли⁶⁸.

Все чаще в разговорах и распространявшихся в городе слухах стали упоминать Гитлера. С его именем отождествлялось поведение немецкой армии в целом и авиации в частности («Гитлер бомбит», «Гитлер обещает» и т. п.) Например, перерывы в налетах немецкой авиации 12–13 сентября население объясняло тем, что у Гитлера будто бы были именины, и по этой причине немцы прервали бомбежки Ленинграда.

На следующий день, 13 сентября, Остроумова отметила, что накануне вечером и ночью налетов на город действительно не было:

К середине сентября все острее стала чувствоваться нехватка продовольствия. Овощи практически закончились. Многие в панике от отсутствия продуктов, — отмечается в одном их дневников.

Недостаток информации способствовал тому, что в городе распространялось множество всевозможных слухов. 18–22 сентября⁷⁰ Остроумова записала в дневник:

Параллельно с этим, продолжал нарастать интерес к противнику. Это находило свое выражение в том, что, несмотря на жесткие меры, направленные на недопущение чтения немецких листовок, народ, тем не менее, ими интересовался и содержание пересказывал своим знакомым:

Надежды патриотично настроенных горожан на спасение были связаны с 54-й армией (…«Ждем армию Кулика. Может, она нас спасет?! Говорят, немцев вокруг Ленинграда очень жалкий слой, если бы побольше вооружения, танков и самолетов, нашим красноармейцам ничего не стоило бы опрокинуть немцев»), а также в некоторой степени с помощью союзников. Однако население не рассчитывало получить сколько-нибудь полную и правдивую информацию о встрече совестких руководителей с представителями США и Англии, проходившей в Москве в конце сентября. Власть все больше и больше теряла в глазах своих сторонников в Ленинграде:

В сентябре 1941 г. материалы, полученные агентурно-оперативным путем, давали основание УНКВД утверждать, что «враждебная деятельность антисоветских и фашистских элементов» велась в направлении:

а) усиления подготовки к оккупации города, составления списков коммунистов, активных советских работников для выдачи немецким войскам,

б) разработки мероприятий по организации хозяйственно-экономической жизни города на капиталистических началах, привлечения к контрреволюционной деятельности антисоветски настроенной интеллигенции для помощи немцам в случае оккупации города,

в) распространения контрреволюционных листовок и анонимок, авторы которых, используя продовольственные трудности, начали призывать к организованным выступлениям⁷³.

Как уже отмечалось, весьма странным было то, что здесь и далее УНКВД в отличие от немецких разведорганов, а также самих Ленинградцев не придавало проявлениям антисемитизма особого значения, хотя всего двумя неделями ранее не кто иной, как Жданов, отмечал этот прискорбный факт. Лишь в 1944 г. в одном из спецсообщений есть упоминание об антисемитской агитации, проводившейся со второй половины сентября 1941 г., но и в этом случае Литейный был озабочен, скорее, не содержательной стороной, а тем, что в течение почти трех лет ему не удалось выйти на след организации, занимавшейся этой агитацией. В Ленинграде, начиная с 21 сентября 1941 г., было отмечено распространение антисоветских листовок, отпечатанных на пишущей машинке под копирку на полулисте чистой бумаге. Листовки содержали призыв к расправе над лицами еврейской национальности и исходили от якобы существующего в Ленинграде «ВСЕРОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА ВНУТРЕННЕГО ПОРЯДКА». Всего в городе обнаружено 28 листовок, из них 20 листовок в районе Невского проспекта /главным образом Куйбышевский район/ и 8 листовок в Приморском и Петроградском районах. Две листовки были обнаружены наклеенными на стенах домов, две на входных дверях театра им. Пушкина, остальные найдены в почтовых ящиках квартир.

Как мы уже отмечали, вероятно, власть либо уже не считала антисемитизм актуальной проблемой в связи с эвакуацией большей части еврейского населения и не желала отвлекать силы УНКВД и других правоохранительных органов для борьбы с этим явлением, либо намеренно переориентировали негативные настроения горожан с целью отвести угрозу непосредственно от самого режима.

Основания для беспокойства у власти действительно были — несмотря на удаление из города большей части потенциально опасных в политическом отношении лиц к началу блокады, за 12 дней сентября 1941 г. в Ленинграде органами УНКВД были ликвидировано семь групп, «ставивших перед собой задачу по оказанию помощи германским войскам в случае занятия ими города». В спецсообщении УНКВД указывалось, что группа русской молодежи (8 человек) изготовила на гектографе антисоветские листовки, призывавшие население к выступлению против власти. Группа учителей средних школ Выборгского и Кировского районов составляли и распространяли среди населения листовки с призывом к населению Ленинграда и бойцам Красной Армии о сдаче города немцам⁷⁴.

Кроме того, значительное распространение получили слухи о хорошем обращении немцев с пленными и населением, оставшемся на оккупированной территории («немцы хорошо приняли, накормили и отпустили»). УНКВД отмечало, что высказывания вернувшихся из захваченных немцами районов практически не отличались от содержания листовок противника, сбрасывавшихся с самолетов. Агентурой УНКВД были отмечены случаи изменнических намерений. Например, бухгалтер расчетного отдела Кировского завода А., впоследствии арестованная органами УНКВД, заявила:

Во Фрунзенском и Кировском районах несколько домохозяек ходили по магазинам и уговаривали стоявших в очередях женщин идти на передовую и просить красноармейцев прекратить сопротивление. В Выборгском районе были арестованы домохозяйки К. и С., составившие обращение в Ленсовет с просьбой заключить перемирие с германским командованием, открыть фронт и эвакуировать из Ленинграда детей⁷⁶.

Пораженческие настроения захватили и часть рабочих. В спецдонесении УНКВД от 27 сентября 1941 г. появились сведения о возникновении «брест-литовских» настроений, что в период нарастающего кризиса было весьма симптоматично. Урок 1918 г. о возможности достижения мира пусть даже ценой потери территории был усвоен населением хорошо. Это тема прочно заняла свое место в сводках партинформаторов и УНКВД, выдвигаясь в число наиболее актуальных в моменты очередного ухудшения положения (снижение норм выдачи продовольствия, неудачи на фронте и т. п.)⁷⁷.

Очень отчетливо в сентябре 1941 г. проявились прогерманские настроения, нашедшие свое выражение в разговорах о том, что немцы «освободят от большевизма», «наведут порядок», «немцы — народ культурный» и т. п. Успехи Вермахта начали быстро вытеснять представления о советской власти как власти сильной и стабильной. Готовность принять «нового хозяина» практически лишь только на том основании, что он оказался сильнее, может быть объяснена упоминавшейся выше особенностью поведения личности авторитарного типа. Информация партийных органов также свидетельствовала о росте интереса к фашизму и Гитлеру («Гитлер несет правду», «С приходом Гитлера хуже не будет» и др.)⁷⁸.

Ленинградцы отмечали, что усиление бомбежек в первой половине октября привело к тому, что мобильность населения резко сократилась, народ редко покидал территорию своего района («что делается в других районах Ленинграда, мы не знаем»). По-прежнему сохранялись надежды на «удачи на северном фронте». Подтверждением обоснованности таких ожиданий было, по мнению ленинградцев, то, что противник увеличил интенсивность налетов на город в ответ на «начавшееся освобождение Ленинграда»⁷⁹. Однако вскоре от таких радужных перспектив не осталось и следа.

Ситуация с продовольствием становилась катастрофической («Весь город ест темно-зеленые листья от капусты, и на суп и на второе и на чечевицу, у кого есть они в запасе. Хлеба 200 грамм еле хватает»). Но большинство населения прямо не обвиняло власть в неспособности обеспечить его продуктами.

Большинство населения, вероятно, сохраняло свои сомнения и страхи при себе⁸¹.[76]

Настроение населения в середине октября определялись новыми поражениями Красной Армии под Москвой и наступлением настоящего голода, и это было только начало наступающего ада:

Вопрос об информировании населения о положении на фронте четко провел грань между властью и народом. Власть не снабжала народ должной информацией, но требовала от него гражданской сознательности. То, что отмечала Остроумова по этому вопросу 25 октября 1941 г., было характерно и для других горожан.

В тот же день инструктор по информации сообщал в Московский райком и горком ВКП(б), что трудящиеся завода им. Карпова недовольны настолько, что высказывалась даже мысль о том, что если существующее положение сохранится, то народ восстанет⁸⁴.

С первых же дней блокады проявилась еще одна характерная черта оппозиционно настроенных ленинградцев — политическая пассивность и надежда на то, что «все само собой образуется», что кто-то другой должен начать действовать во имя спасения города и его населения. Как отмечалось в спецдонесении УНКВД ЛО № 9345, электромонтер завода «Русский дизель» П., впоследствии арестованный органами НКВД, говорил:

Ряд рабочих высказывали пораженческие прогерманские настроения, критикуя при этом слабость советской власти. Переплетчик завода «Союз» Н. заявил:

Такое же мнение высказал рабочий коксо-газового завода И.:

О продолжавшемся «привыкании» к немцами свидетельствовали также документы партийных организаций. Появились заявления о том, что «немцев бояться нечего, им тоже нужна рабочая сила», что «скоро жидам и коммунистам устроят Варфоломеевскую ночь»⁸⁶. Отдельные члены ВКП(б) высказывали недовольство тем, что до войны много средств было потрачено неэффективно (строительство домов Советов, большие премии артистам и т. п.), в результате чего к войне должным образом не подготовились. Более того, высказывалось мнение о том, что накануне войны «рабочий класс озлобили тем, что… многих посадили в тюрьму, коммунистов ни за что исключали из партии»⁸⁷.

Немецкие спецслужбы не поспевали за стремительным развитием ситуации в Ленинграде и не оказывали существенной поддержки развитию оппозиционных настроений. Безусловно, пропаганда сдачи города велась постоянно и достаточно активно как через распространение листовок, так и через засылаемых в город агентов. Материалы СД свидетельствуют, что первые сообщения о положении в Ленинграде попали в сводки на имя шефа немецкой службы безопасности только в середине октября 1941 г., т. е. значительно позже, чем возникли объективные условия для развития недовольства в широких слоях населения Ленинграда. Следует отметить, что еще 9 августа 1941 г. четыре советских офицера-перебежчика из 16-й дивизии говорили немцам о необходимости предпринимать усилия для того, чтобы поднять рабочих Ленинграда на восстание. Военная разведка была более оперативна, начав снабжать информацией командование группы армий «Север» еще в середине сентября. Ее призывы организовать более масштабную пропагандистскую кампанию, адресованную защитникам и населению Ленинграда, содержались практически во всех донесениях⁸⁸.

По мнению УНКВД ЛО, в октябре 1941 г. характер антисоветских настроений в основном сохранился:

а) Красная Армия к войне не подготовлена и в боях с противником несет больщие потери,

б) Ленинград необходимо сдать и не подвергать мирное население бомбардировкам и артобстрелу,

в) войну Советский Союз проиграет, поэтому надо заключить перемирие с Германией и прекратить войну⁸⁹.

О том, что пораженческие настроения «не единичны», свидетельствовали и партийные информаторы⁹⁰. Там, где власть была не в состоянии контролировать поведение населения, стихийно вспыхивали искры протеста. В записке в ГК рабочего оборонных работ 13-й сотни М. А. Гернштейна от 23 октября 1941 г. сообщалось о крайне низком уровне дисциплины и уходе рабочих с трассы, «носящем ярко выраженный характер забастовки на плохое питание»⁹¹. Среди 6500 человек, занятых на работах, значительное распространение получили антисоветские и антисемитские настроения «особенно среди женщин». Их лейтмотивом был тезис о том, что «Гитлер порядок наведет» и «скорее бы конец». Характерной чертой настроений был их наступательный характер. Автор записки отмечал, что «наглость женщин перешла в психоз», а сама трасса «превратилась в место митинговщины и забастовок»⁹².

В целом, настроения населения, изменяясь в сторону недовольства властью, а в ряде случаев и к ее полному отрицанию, в политическом отношении все более теряли прежнюю аморфность. В сводке с одного из предприятий Ленинграда о настроениях рабочих приводились высказывания относительно происходящих событий и позиции власти. Так, по поводу сдачи Брянска в ткацком цеху одна из работниц с иронией заявила «что нам города, лишь бы Сталин был у нас». Другие работницы, недовольные очередями в столовую, по-видимому, уже не надеялись на способность советской власти решать возникающие проблемы, заявляя, что «послать бы фото с очередями Гитлеру»⁹³. Эти два символа власти: старой слабеющей (Сталин) и возможной новой (Гитлер) — стали постоянно упоминаться в партийных информационных сводках. Причины неудач на фронте все более связывали с нежеланием красноармейцев воевать. Кроме того, все чаще, в том числе и среди коммунистов, велись разговоры о плохой подготовке к войне и «неправильной политике» в отношении рабочего класса накануне войны. Эти же настроения сохранились и в дальнейшем⁹⁴.

Одной из форм протеста горожан было распространение листовок. Их опускали в почтовые ящики, расклеивали на стенах домов, а также в бомбоубежищах. В большинстве своем они были написаны от руки, хотя встречались листовки, изготовленные печатным способом. Стиль и содержание этих документов свидетельствуют об их «народном» происхождении. Весьма широка была и «география» листковой агитации. Она не ограничивалась каким-либо одним районом, а охватывала практически весь город. Например, в ночь на 3 октября 1941 г. в Кировском районе было обнаружено 13 листовок «повстанческого» содержания. В ящике для писем в доме № 27 по Коломенской улице 1 октября была обнаружена изготовленная литографским способом листовка, озаглавленная «За что?» В доме № 13 по Малодетскосельскому проспекту также в ящике для писем была найдена листовка «погромно-террористического характера». В бомбоубежище дома № 33 по пр. Либкнехта была изъята написанная от руки листовка, призывавшая к сдаче Ленинграда и свержению советской власти. Листовка была подписана безграмотно, но политически весьма акцентированно — «Национальность русского народа»⁹⁵.

В спецсообщении УНКВД отмечалось, что некоторые антисоветские листовки были написаны от имени групп и организаций, а в ряде случаев анонимные письма заканчивались приписками: «от бойцов Ленинградского фронта», «от матерей бойцов», от «Народного Комитета города», домохозяек, рабочих заводов и т. д.⁹⁶ Адресатами были не только «руководители партии и правительства». Анонимные письма с требованием прекращения сопротивления направлялись и в радиокомитет и морякам Балтийского флота⁹⁷.

Вполне естественно, что военные успехи немцев пробуждали интерес к ним у населения. Советская власть слаба и может пасть не сегодня — завтра, а из города никак уже не выбраться. Что делать в этих условиях?

Заметки Остроумовой-Лебедевой отражали настроения большинства ленинградцев:

29 октября:

11 ноября:

17 ноября:

Ответы на вопрос о причинах страданий сводились не только к обвинениям немцев или собственной власти, но и самого народа. Повторяя наиболее распространенный тезис верующих людей, Остроумова отмечала:

В конце ноября истощение и тяготы войны достигли той черты, за которой начинается стремительная радикализация настроений и, как следствие, поведения населения. Кривая зафиксированных УНКВД «негативных проявлений» быстро пошла вверх, неизменно стало расти число преступлений на почве голода, включая случаи каннибализма.

Характерной приметой стали огромные очереди у магазинов, в которые выстраивались измученные горожане в 4–5 часов утра.

Такой же уровень информированности был и у агитаторов РК, которые после одного из выступлений представителя горкома ВКП(б), спрашивали, кому принадлежат Пушкин и Тихвин и др.¹⁰² Сообщения о снижении продовольственного снабжения привело к еще большему ухудшению настроений. Хотя в сводках партинформаторов сообщалось о «здоровом, оптимистичном настроении большинства», в донесениях содержались признания того, что на отдельных предприятиях (например, на Ленмясокомбинате) «отдельные антисоветские выкрики и злорадство мешали проведению собраний» о продовольственном положении в Ленинграде. В одном из цехов завода «Скороход» задавали вопросы о «10-летних запасах», которые якобы были созданы на случай войны. Рабочие призвали обратить внимание на закрытые магазины, которые обслуживали представителей власти, на ошибки со своевременной эвакуацией женщин и детей¹⁰³. Признание бессилия власти, чувство обреченности и мысли о смерти — все это было характерно для настроений конца ноября 1941 г.:

Материалы УНКВД свидетельствуют о том, что негативные настроения захватили часть интеллигенции, которая, «восхваляя фашизм, высказывается за изменение существующего строя, пытается доказывать, что наша печать тенденциозно освещает обращение немцев с населением в оккупированных районах». Для подтверждения этого тезиса составитель документа ссылался на высказывания ряда видных представителей интеллигенции, которые были уверены в неизбежности гибели советской власти как таковой:

Негативные настроения все большее развитие получали в среде рабочих. Так, например, рабочий завода им. 2-й Пятилетки Д. в беседе со своими товарищами говорил:

Аналогичные идеи высказал слесарь завода «Пластмасс» К.:

Разговоры о слабости Красной Армии, некомпетентности руководства и, как результат, неизбежности сдачи Ленинграда и поражения СССР в войне также были весьма распространены на заводах города. Агентура оперативных отделов и райотделов УНКВД доносила об усилении агитации среди рабочих за организацию восстания, уничтожение коммунистов и оказание практической помощи немцам, хотя, по-прежнему, приводимые в спецдонесениях УНКВД материалы свидетельствовали о выжидательной позиции недовольных властью.

Арестованный плотник завода № 189 С. среди рабочих заявлял, что «к восстанию готовы моряки Балтийского флота. Дело теперь только за рабочими…». В донесении УНКВД указывалось на то, что повстанческие настроения особенно усилились на судостроительных заводах Ленинграда, рабочие которых имели возможность общаться с моряками Балтфлота. Однако вновь обнаружилось то же настроение, что и в сентябре — ожидание прихода немцев, которые «наведут порядок»:

Контрольный мастер завода им. Марти С. в беседе с агентом заявил:

Рабочий завода № 189 Г. неоднократно высказывался среди рабочих следуюшим образом:

По данным УНКВД, еще в конце октября 1941 г. стали распространяться слухи о якобы готовящемся в Ленинграде военном перевороте и наличии в Красной Армии заговорщической организации. Подобные настроения были отмечены среди рабочих «Пролетарской фабрики» № 1, завода «Красный треугольник» и ГЭС № 2. Так, например, рабочий ГЭС № 2 А. среди своего окружения заявлял, что «терпение рабочих скоро лопнет. Рабочий класс должен восстать¹⁰⁸. 23 октября 1941 г. на заводе им. Карпова были зафиксированы «резкие антикоммунистические высказывания», в том числе мысль о том, что «если существующее положение сохранится, то народ восстанет»¹⁰⁹.

Донесения партинформаторов в РК и ГК по своей сути совпадали со спецсообщениями органов НКВД, косвенно обосновывая необходимость самых жестких мер по сохранению контроля над населением города. РК партии признавали свою слабость и вынуждены были констатировать в постановлениях о состоянии массово-политической агитации на предприятиях, что из-под партийного влияния вышла часть рабочих, в результате чего проявлялись «отсталые настроения». Например, в Володарском районе речь шла о таких крупных предприятиях, как заводы им. Ленина, «Большевик», комбинат им. Тельмана и др. Кроме того, «значительная часть» рядовых коммунистов не выполняла устав партии, не вела повседневной борьбы с проявлениями отсталых настроений¹¹⁰.

Как и в приведенном ранее материале, к числу «отсталых настроений» были отнесены те, которые «выражали недовольство по поводу затруднений, связанных с войной». Однако их особеностью было то, что рабочие говорили о готовности «поднять народ», «поднять бунт» и т. п. в случае неспособности власти решать возникшие проблемы¹¹¹.

В постановлении Володарского РК «О простое рабочих 2-го отделения цеха № 11 Невского химзавода» говорилось о том, что с 29 на 30 ноября 1941 г. рабочие прекратили работу в вечернюю смену из-за нехватки им обедов¹¹². В случаях проявления «отдельных отсталых настроений» с их носителями проводилась «разъяснительная работа». Однако, по признанию партийных функционеров, «там, где беседы не помогали», на помощь парторганизациям приходили «органы»¹¹³. В этот же период УНКВД раскрыло несколько групп, которые готовились к проведению практических мероприятий по оказанию помощи немцам. Всего же к концу октября 1941 г. с начала войны, за «контрреволюционную деятельность были арестованы 3374 человека. Сопоставление этих цифр с довоенной статистикой безоговорочно свидетельствует о стремительном росте числа зафиксированных органами НКВД фактов проявления значительной частью населения активного недовольства создавшейся ситуацией и существующей системой власти в частности. Что же касается власти, она стремилась показать совпадение интересов народа и существующего режима, подчеркивая, что «война неумолима, что вопрос идет не только о жизни и смерти советской власти, но и о жизни каждого советского гражданина»¹¹⁴.

Германская служба безопасности и военная разведка также отмечали рост пораженческих настроений в Ленинграде, широкое распространение среди населения разговоров о бесполезности сопротивления и особенно выделяли молодежь, среди которой «началось формирование оппозиционных групп». Однако обсуждение ими вопроса о необходимости свержения советской власти еще не означало, по мнению немцев, того, что эти группы смогут в обозримом будущем перерасти в организации движения сопротивления — из-за отсутствия у них оружия¹¹.

Айнзатцгруппа А обращала внимание Берлина на распространение антисемитизма в Ленинграде и на рост недоверия горожан к советской прессе. Обе названные тенденции подкреплялись примерами — популярными среди населения анекдотами и высказываниями. Например, среди ленинградцев широкое распространение получило обсуждение «урока» антисемитизма, преподанного немцами русским военнопленным. Отношение к советской прессе и сообщениям о победах Красной Армии было проиллюстрировано расхожей в народе поговоркой: «Наши бьют, а немцы берут»¹¹⁶. На основании показаний военнопленных немецкая разведка подчеркивала, что в солдатской среде обсуждался вопрос о том, какую цену запросит немецкая сторона за мир — территорию или смену правительства.

В последующие две недели (конец октября — начало ноября) настроения ленинградцев, по данным немецкой разведки, не претерпели существенных изменений. Как и ранее, наиболее активными противниками продолжения сопротивления были женщины. Немцы сообщали, что «километровые» очереди за продуктами по-прежнему являются главным очагом распространения всевозможных слухов:

Немецкая разведка подчеркивала, что «поступили новые подтверждения того, что почти половина рабочих большинства предприятий Ленинграда открыто выступает за сдачу Ленинграда», что рабочие проявляли большой интерес к немецким листовкам. В частности, сообщалось, что работники одного из ремонтных участков на Витебском вокзале во время перерыва передавали друг другу немецкие листовки и открыто обсуждали их. Когда же один из присутствующих при этом начальников пригрозил доносом, он был обруган и высмеян рабочими. Существенным в характеристике настроений рабочих было и то, что они не хотели допустить разрушения своих предприятий. Впоследствии это нашло свое подтверждение в рассуждениях периода «индивидуализации» — «я рабочий, Гитлеру тоже нужны рабочие, но рабочему надо где-то работать». Таким образом, инстинктивно рабочие были за сохранение заводов, и в этом их интерес расходился с интересом Москвы, готовой уничтожить важнейшие предприятия в случае сдачи Ленинграда. Равнодушие, усталость от войны и работ по укрепления города — вот наиболее характерные черты настроений ленинградцев по данным немецкой разведки¹¹⁸.

Выводы немецкой стороны о положении в городе во многом совпадали с данными УНКВД ЛО — обе спецслужбы отмечали, хотя каждая по-своему, рост недовольства среди ленинградцев, формирование оппозиционных групп среди всех слоев населения. Однако, и это вполне естественно, немецкая сторона была весьма ограничена в источниках информации. Анализ немецких документов показывает, что СД и Абвер не располагали достоверными данными о настроениях в партии, а также в органах власти и управления. Например, в сообщении от 24 ноября 1941 г. СД сообщало в Берлин, что «правой рукой Жданова в обороне Ленинграда является председатель горисполкома Попков», а «руководителем НКВД является Герасимов»¹¹⁹.

В целом верно ориентируясь в тенденциях развития настроений в армии (СД и Абвер получали информацию от военнопленных, перебежчиков, из многочисленных трофейных документов и материалов радиоперехвата), немецкие спецслужбы практически не обладали информацией о росте забастовочного движения и революционизировании гражданского населения. Это лишало немецкую пропаганду возможности более эффективно воздействовать на защитников и население Ленинграда¹²⁰.[78] Куда большее внимания немцы уделяли росту антисемитизма, который, как мы увидим позднее, так и не вылился в широкое движение.

Недостаток продовольствия в Ленинграде в конце октября — начале ноября обусловил рост недовольства у части горожан, особенно у домохозяек. Эти настроения в основном сводились к тому, что:

а) при существующих нормах выдачи продуктов население обречено на гибель, так как честным путем никакие продукты приобрести нельзя;

б) при необеспеченности Ленинграда продовольствием дальнейшую борьбу за город надо прекратить;

в) рабочие должны организованно выступить и потребовать увеличения норм выдачи хлеба¹²¹.

Военная цензура также отмечала рост отрицательных настроений. Ленинградцы, описывая тяжелое положение с продовольствием в городе, указывали, что они начали употреблять в пищу листья, коренья и другие суррогаты¹²². Характерной приметой времени стало быстрое распространение «черного рынка» и спекуляции. На каждом из крупных рынков города (Клинском, Кузнечном, Октябрьском, Мальцевском и Сытном) ежедневно собирались более тысячи человек для приобретения продуктов. В связи с этим исполняющий обязанности директора горуправления рынками Кириллов 26 ноября 1941 г. обратился в отдел торговли горисполкома с предложением обсудить на заседании исполкома Ленгорсовета вопрос о легализации толкучек, которое было отвергнуто, несмотря на наличие серьезных доводов в его пользу¹²³.[79]

В связи с продовольственными трудностями участились случаи отправления анонимных писем в адрес руководящих партийных и советских органов. Будучи одной из характерных форм протеста в условиях тотального контроля за настроениями масс, анонимки получили достаточно широкое распространение в Ленинграде с октября 1941 г. Во-первых, это была одна из немногих возможностей вступить в контакт с властью и высказать свое отношение к происходящему (зачастую просто назвать вещи своими именами), будучи уверенным, что сразу не будешь арестован. Кроме того, представители власти, пребывая в состоянии растерянности и тревоги, сами не очень-то искали встреч с населением, опасаясь острых вопросов. Во-вторых, сама власть, привыкшая к получению «сигналов снизу», не могла отказаться от выработанной за многие годы привычки читать адресованные ей письма. Однако содержание анонимок расценивалось как «антисоветская агитация» и органы УНКВД вели поиск авторов этих писем.

Можно с уверенностью сказать, что было очень немного «штатных» анонимщиков, то есть тех, кто отправлял свои письма регулярно и по разным адресам. Таких авторов УНКВД достаточно быстро выявляло и репрессировало¹²⁴.[80] Как правило, авторами анонимок были достаточно образованные люди. Например, среди арестованных в ноябре — декабре 1941 г. были бывший научный сотрудник, инженер-проектировщик, пенсионер, телефонистка, учительница средней школы. Мы не располагаем исчерпывающей информацией обо всех вынесенных приговорах авторам анонимных писем, но отметим, что по делам, рассмотренным Военным трибуналом в ноябре 1941 г., были вынесены приговоры о расстреле¹²⁵.

О чем же писали ленинградцы «отцам города» в конце октября 1941 г.? Главное и, пожалуй, единственное их требование состояло в необходимости увеличения норм выдачи продуктов. В противном случае говорилось о возможности восстания и забастовок. В ряде случаев «высказывались пораженческие настроения и террористические намерения в отношении руководителей партии и правительства». Некоторые авторы анонимок, считая единственным выходом из создавшегося положения сдачу города, как уже отмечалось, направляли свои письма в части Ленинградского фронта, призывая бойцов Красной Армии прекратить борьбу за Ленинград.

В спецсообщении, датированном 6 ноября 1941 г., УНКВД ЛО отмечало дальнейший количественный рост пораженческих настроений среди всех слоев населения. Указывалось, что «значительная часть лиц в своих оценках дальнейших перспектив войны считает, что войну с Германией Советский Союз проиграл и что Красная Армия не в силах организовать отпор врагу, что Ленинград и Москва будут сданы»¹²⁶. Подобные настроения отражали попытки рабочих объяснить поведение бойцов на фронте в условиях постоянных поражений. Однако «простые» версии причин отступления Красной Армии (предательство комсостава) вытеснялись все более глубоким анализом ситуации. Партийные информаторы сообщали в ГК, что в ноябре 1941 г. на некоторых предприятиях появились заявления о том, что причиной быстрых успехов немцев является нежелание воевать «обманутых» советской властью рабочих и крестьян, которые были согнаны в колхозы, а их хозяйство разорено. Недовольство же рабочих объяснялось тем, что их очень сильно «прижали», стали судить за «21 минуту», настроили тюрем и лагерей и посадили в них сотни тысяч рабочих. Кроме того, партийное руководство «оторвалось от людей» («раньше до царя легче было дойти»)¹²⁷. Тем не менее, по-прежнему общей чертой во всех зафиксированных агентурой НКВД высказываниях на эту тему была выжидательная позиция защитников и населения Ленинграда — многие надеялись, что либо город под напором немцев сам падет, либо же первыми против продолжения войны и режима выступят «другие» (красноармейцы, по мнению рабочих), и, наоборот, рабочие, по мнению солдат:

Главные причины неизбежности поражения СССР оппозиционно настроенная часть горожан видела в том, что:

а) Красная Армия к войне с серьезным противником не подготовлена и не может противопоставить свою боевую технику немецкой,

б) Красная Армия деморализована отступлением и сдачей противнику большой территории и крупных городов,

в) помощь СССР со стороны Англии и Америки малоэффективна и положительных результатов в войне с Германией не дает¹²⁹.

Приведенные в документе «некоторые характерные высказывания», должные, по мысли его составителя, подтвердить сделанные им выводы, раскрывают и другие (обусловленные не только техническим превосходством Вермахта) причины пораженческих настроений в Красной Армии и в тылу, а также указывают на очень важные изменения, произошедшие в сознании людей. Наиболее существенными из них были: разочарование в деятельности правительства и росте недоверия к нему, отсутствие объединяющей идеи в войне с Германией (широкомасштабная пропагандистская кампания вокруг «отечественного» характера войны началась только после доклада Сталина, сделанного 7 ноября 1941 г.), объяснение военных неудач нежеланием крестьянства защищать советский/колхозный строй: «масса советских людей перестала верить правительству», «…у русских людей исчез идеал, за который можно было бы драться. Крестьянин не хочет драться за колхозы, так как колхозная идея провалилась и внутри крестьянина глубоко сидит собственник», «…наша армия во всех отношениях слабее немецкой», — таковы выдержки из донесения УНКВД¹³⁰.

Накануне празднования 24-й годовщины Октябрьской революции среди населения распространилось мнение, что к 7 ноября 1941 г. война будет закончена взятием немцами Москвы и Ленинграда. Народ по-прежнему жил «по революционным часам» и с падением обеих столиц связывал будущее всей страны¹³¹. В условиях крайне ограниченных ресурсов это означало то, что проблемы Ленинграда в период битвы за Москву для советского руководства (Сталина) отошли на второй план, и город остался один на один с голодом и другими последствиями блокады. Это понимали и сами ленинградцы.

Помимо внешней причины развития пораженчества в Ленинграде (неудачи Красной Армии) существовал и внутренний, куда более опасный для местного руководства с точки зрения будушего самого города — голод. Сокращение норм выдачи продовольствия вызвало состояние общей депрессии. Однако если часть населения молча восприняла информацию и разъяснения власти о продовольственном положении, то другая (меньшая) начала открыто критиковать ее и те аргументы, которые приводились для сохранения оптимизма (в частности, заявления о том, что революционный Петроград переживал и более суровые врмена, например, в 1918–1919 гг.).

Партийные информаторы сообщали о том, что население Ленинграда, сравнивая ситуацию с 1919 г., отмечало, что ныне город блокирован, нет возможности где-нибудь взять продукты, что власть обанкротилась, будучи неспособной сдержать обещания о «10-летних» запасах продовольствия. На Ленмясокомбинате во время проведения собрания раздавались «отдельные антисоветские выкрики», мешавшие его проведению¹³². Раздражение проводимой партийными органами агитационно-разъяснительной работой все чаще проявлялось в среде рабочих¹³³. Критические высказывания звучали не только в адрес местной власти (не сделаны своевременно запасы продовольствия, не эвакуированы женщины и дети), но и центра, который не проявлял должной активности по оказанию помощи Ленинграду, дал возможность немцам укрепиться на подступах к городу¹³⁴.

К середине ноября 1941 г. недовольство достигло того предела, когда власть впервые оказалась перед лицом массового протеста. Его локализация, пресечение любых попыток выстроить горизонтальные связи «внизу» были по-прежнему необходимы, но недостаточны. Необходимо было также убедить население в том, что немцы ожидаемого мира и хлеба дать не могут, что именно они виновны в страданиях ленинградцев, что только бескомпромиссная борьба и новые жертвы могут обеспечить успех¹³⁵.

Первая задача была и простая, и сложная. Простая, потому что кастовость советского общества и отсутствие неформальных контактов представителей разных социальных слоев оставались естественной преградой к объединению людей. Только партия формально связывала представителей разных социальных групп на уровне первичных организаций. Однако ее полное перерождение было маловероятным, хотя эрозия и там имела место. Профсоюзы также не могли выполнить роль связуюшего звена, поскольку утратили основное свое предназначение — защищать интересы представителей своей профессии задолго до начала войны. К тому же в условиях начавшейся блокады они практически перестали работать.

Интеллигенция, которая могла бы внести организуюшее начало в стихийно развивающееся недовольство народа, была раздроблена и не помышляла о своей прежней роли в обществе, роли оппозиции. Творческая интеллигенция (писатели) по-прежнему уповала на милость власти, напоминая ей слова Горького о том, что «писателей надо подкармливать» или же просто пользовалась в силу своей ангажированности некоторыми преимуществами нахождения рядом с властью¹³⁶.[81]

С другой стороны, голод был тем общим бедствием, которое могло очень быстро «навести мосты» между людьми в борьбе за выживание. Особенность момента состояла в том, что на фоне всеобщего озлобления масс (цитируя «характерные высказывания» о настроениях масс в сводке 6 ноября 1941 г., УНКВД приводило слова авторов писем, задержанных военной цензурой, о чрезвычайной степени озлобления людей, о том, что «никто не доволен», что «народ прямо кричит», «в массах такое озлобление, что трудно себе представить», что «на дыбы все встанут»)¹³⁷ все большее количество людей начало осознавать, что худшее впереди, что рассчитывать на облегчение положения не приходится.

Одни предрекали неизбежность «голодного бунта черни, который будет поддержан всеми», другие высказывали надежду на скорую победу немцев, которые не только накормят, но и разрешат частную торговлю, третьи, еше сохранив доверие к власти, требовали хлеба, угрожая при этом забастовкой или погромами магазинов. Примечательно, что подобные настроения высказывали не только рядовые домохозяйки, но и комсомольцы¹³⁸.

В корреспонденции ленинградцев в той или иной форме ставился вопрос о смысле войны и страданий, которые выпали на их долю. «Защищая город, вы защищаете власть, а нас, ваших жен, матерей и дочерей своим упорством обрекаете на голодную смерть» — рефрен некоторых писем на фронт, а также анонимок, отправлявшихся от имени общественных организаций Кировского завода, «40 домохозяек Володарского района», женщин Ленинграда. Одно из них было адресовано на фронт:

Трудно сказать, какое дальнейшее развитие получили бы настроения, если бы не выступление Сталина 6 ноября 1941 г. После долгих месяцев молчания Сталин наконец-то обратился с речью к уже почти разуверившемуся в своих руководителях народу. Несомненно, это выступление дало людям надежду, успокоило сомневающихся и позволило власти выиграть столь необходимое ей время для того, чтобы полностью сконцентрировать все усилия на московском направлении.

По данным военной цензуры, следствием обращения Сталина к народу было то, что вдвое сократилось количество исходящей корреспонденции с негативными настроениями¹⁴⁰. В спецсообщении УНКВД от 13 ноября 1941 г.^141[82] отмечалось, что подавляющее большинство трудящихся Ленинграда, обсуждая доклад Сталина, указывало, что:

а) выступление т. Сталина подняло боевой дух ленинградцев, вселило в них непоколебимую веру в победу над врагом,

б) т. Сталин внес полную ясность в создавшейся обстановке войны, выбил почву у враждебных элементов, распространяющих ложные и провокационные слухи,

в) с большевистской прямотой т. Сталин вскрыл причины временных неудач Красной Армии и наметил пути для обеспечения разгрома немецко-фашистских войск,

г) реальная помощь со стороны Англии и Америки, открытие второго фронта против Германии ускорит гибель германского фашизма ¹⁴².

Доклад Сталина не у всех вызвал энтузиазм. Как отмечалось в спецсообщении УНКВД, «враждебно и пораженчески настроенные элементы подвергали его критике». По данным УНКВД, «антисоветские и политически неустойчивые элементы к речи товарища Сталина отнеслись отрицательно. Они выражают сомнение в правдоподобности приведенных в докладе фактов, заявляют, что доклад никаких новых реальных перспектив для успешного разгрома гитлеровской Германии не открывает»¹⁴³.

В приведенных УНКВД высказываниях, охарактеризованных как «антисоветские», выражалось неверие в помощь Англии и Америки, которые «помогают только на словах, потому что ненавидят СССР», разлагающую роль «указников» (т. е. лиц, отбывавших наказание за нарушения трудовой дисциплины и призванных в армию), об ошибках довоенного периода, в том числе передаче Германии передовых военных технологий в самолетостроении и т. д.¹⁴⁴ Подобные настроения преимущественно высказывались представителями интеллигенции. Наиболее резким было заявление заслуженного артиста республики Студенцова, который был вскоре арестован:

Другие высказывания не носили столь яркого персонального характера, но, по сути, говорили о том же — банкротстве власти, не сумевшей подготовиться к войне:

На неспособность Кремля своими силами решить задачу прорыва блокады Ленинграда указал и декан Ленгосуниверситета крупный советский историк профессор В. Мавродин, который отметил, что «главным» в докладе Сталина был вопрос о втором фронте:

Таким образом, к первой декаде ноября 1941 г. практически все слои населения вышли за пределы простой рефлексии и стали анализировать причины военных неудач, в том числе и довоенную политику. Это было основой глубокого пересмотра отношения к власти, продолжившегося и в дальнейшем. Вместе с тем, критика власти была весьма ограниченной — обращает на себя внимание тот факт, что ни в одном из материалов УНКВД нет упоминаний о репрессиях против комсостава в 1937–1938 гг. как одной из важнейших причин поражений Красной Армии. Это сохраняло известный простор для маневра власти, которая неоднократно использовала склонность населения верить во всевозможные заговоры, «вредительство» и т. п.[83]

Пропасть между властью и народом за первые месяцы блокады стала еще больше. Свобода была ограничена максимально. Информации население практически никакой не получало, а обладание достоверной информацией — это способность самостоятельно принять решение и распорядиться своей судьбой. Власть ленинградцам (да и всему населению СССР) этой возможности не давала. Для простых людей власть оставалась чем-то сильным и аморфным, она как будто растворилась и проявляла себя лишь в решимости защищать город и в регулировании продовольственного снабжения. В общественном сознании отчетливо произошло разделение на «мы» (народ) и «они» (руководители), хотя четкого определения последних так никто не дал в своих «антисоветских» высказываниях, зафиксированных УНКВД. К «руководству» одни относили всех коммунистов, других — только аппарат, третьи — «начальство» всех рангов.

После 12 ноября 1941 г., когда произошло снижение норм выдачи продовольствия, настроения еще более ухудшились. Объяснения властей о том, что «в 1918 г. было намного хуже, что рабочие получали по 100 грамм хлеба и никаких обедов не давали, а город не отдали» никого убедить уже не могли. Партинформаторы сообщали, что собрания, на которых разъяснялась ситуация в связи с ухудшением снабжения населения продуктами питания, проходили «при полном молчании присутствующих, вопросов и выступлений нет»¹⁵⁰. Вскоре недостаток продовольствия в Ленинграде и связанное с этим снижение норм выдачи вызвали новую волну отрицательных настроений среди населения. Сталинское слово не могло заменить людям хлеба. Обмана надежды хватило ровно на две недели.

В спецсообщении УНКВД ЛО от 6 декабря 1941 г. указывалось, что особенно усилились «пораженческие и профашистские настроения». В ноябре число отмеченных агентурой антисоветских проявлений с 200–250 в день в начале октября возросло до 300–350. Существенно выросло число писем, не пропущенных военной цензурой. Если в первые два месяца войны они составляли всего 1,2 % всей корреспонденции, то в в конце ноября — уже 3,5–4 %¹⁵¹.

Партийные органы отмечали, что «пока явления открытого недовольства носят единичный характер», но в огромных (до 2 тыс. человек) очередях, появляющихся уже в 3.30 утра, из-за неоправдавшихся ожиданий на получение продуктов происходит озлобление людей¹⁵². УНКВД выделило три категории антисоветских настроений в этот период:

1) Красной Армии не прорвать окружение Ленинграда, и население города погибнет от голода,

2) население дальше не в состоянии переносить продовольственные трудности и чтобы облегчить положение с продовольствием — Ленинград надо сдать немцам,

3) на оккупированной немцами территории население не испытывает голода, так как при занятии населенных пунктов немцы сразу же положительно решают продовольственный вопрос¹⁵³.

Авторы отдельных корреспонденций высказывали жалобы на недостаток продуктов, обращались к бойцам с призывом бросить оружие и сдать Ленинград. Приведем несколько примеров подобных настроений:

Но «искры»-то как раз и не было. Не было и нового толчка извне, который бы смог поколебать власть. Немецкая разведка констатировала, что Вермахт спокойно готовился к зиме, не собираясь предпринимать активных действий против Ленинграда. Сами же немецкие спецслужбы созерцали и фиксировали происходящее в Ленинграде, время от времени давая рекомендации по улучшению пропаганды и оценивая эффективность мероприятий по распространению фальшивых продовольственных карточек¹⁵⁵. СД практически полностью ориентировалась в своей деятельности на командование группы армий «Север». Так, в донесении от 21 ноября 1941 г. службы безопасности отмечалось:

В условиях существовашей в городе системы контроля за населением и его разобщенности только стопроцентная уверенность в успехе выступления против власти (эту уверенность, в свою очередь, могли обеспечить победа немцев под Москвой или штурм Ленинграда) вывела бы на улицы запуганных и измученных людей, большинство из которых уже не верило в легитимность власти и ее способность управлять. Об идеологических основах власти сами руководители страны старались лишний раз не вспоминать, и вместо этого пытались опереться на идеи патриотизма и русского национализма. В еще большей степени это относилось к простым людям. В одном из дневников есть такая запись, относящаяся к концу ноября 1941 г.:

В конце 1941 г. настроения интеллигенции характеризовались некоторой раздвоенностью: с одной стороны, в условиях кризиса нарастали индивидуализм и критическое отношение к власти, а, с другой, — ее не покидало чувство вины и стыда за «мелочность» собственных переживаний и упреков. В этом смысле весьма типична запись Остроумовой 30 ноября 1941 г.:

Несмотря на эвакуацию большей части еврейского населения, антисемитизм по-прежнему присутствовал в городе. По данным немецкой разведки, полученным в результате допросов пленных офицеров и анализа трофейных документов, в городе в середине ноября численность еврейского населения составляла около 15–20 тыс. человек, однако, как отмечала СД, «влияние еврейства в самых разнообразных властных структурах определялась как более сильное, чем когда-либо»¹⁵⁹. Речь шла, в том числе, и о сфере торговли. Военная разведка сообщала о росте открытых оскорблений евреев¹⁶⁰. Бессилие горожан каким-либо образом улучшить свое положение и отдельные факты непатриотичного поведения лиц еврейской национальности провоцировали поиски виновных рядом с собой.

Поводом для новой волны антисемитизма была плохая организация торговли и распределения продуктов. Прямого совмещения антисемитизма и антикоммунизма, как того хотела немецкая пропаганда, ни в документах партийных органов и УНКВД о настроениях населения, ни в дневниках ленинградцев не было. Лишь в записях Остроумовой есть фрагмент, в котором именно эти две категории (евреи и коммунисты — «ответственные работники») были противопоставлены всем остальным¹⁶¹.

Антисемитизм не был идеологической основой разных форм протеста, которые все больше и больше выплескивались наружу. Авторы листовок и анонимных писем редко использовали антисемитизм как средство для объединения недовольных в борьбе против режима. Листовки носили весьма конкретный характер и содержали призыв улучшить продовольственное снабжение или заключить мир/перемирие. Но примеры антисемитских заявлений все же были. В конце ноября у одного из домов на Сенной площади была обнаружена написанная от руки листовка:

В одном из весьма редких свидетельств инженера-еврея, пережившего блокаду и принявшего участие в проекте Гарвардского университета по изучению социальной системы СССР, отмечалось, что в условиях блокады он не ощущал себя изгоем. Более того, сам вопрос об антисемитизме в довоенное время и в годы войны, он счел неудачным, заявив, что в Советском Союзе в то время не было антагонизма между представителями разных национальностей. Проблему антисемитизма он свел к личному отношению Сталина к евреям:

По его мнению, в армии во время войны сохранялась некоторая обособленность евреев, которая, однако, ни коим образом не влияла на их поведение в бою:

В роли «коллективного организатора и агитатора» масс в условиях блокады наиболее активная часть оппозиционно настроенного населения пыталась использовать листовки. Это было действительно опасное оружие. В отличие от большинства немецких листовок, «местные» листовки точнее отражали настроения населения, его желания и надежды. Они вызывали большее доверие (один из партийных функционеров отмечал, что «в ответ на немецкие листовки народ ругается, и в этой ругани имеется что-то хорошее»)¹⁶⁵ и позволяли объединить недовольных, поскольку содержали понятные и отвечавшие данному конкретному моменту призывы. Кроме того, такие листовки достаточно сложно было обнаружить и выявить их распространителя. Например, попытки найти автора анонимных листовок, разбрасывавшихся рано утром под покровом темноты на территории Московского вокзала, продолжались в течение почти полутора лет, несмотря на то, что в операции по его обнаружению было задействовано огромное количество людей. К поиску были привлечены практически все службы — от наружного наблюдения до агентуры, военная цензура, химическая экспертиза и, конечно же, криминалисты, занимавшиеся сличением почерков. В расследовании этого дела Управление НКВД предстало весьма тяжеловесной организацией, которая, в конце концов, все же смогла выявить анонимщика¹⁶⁶.

УНКВД отмечало, что существенно возросло количество распространявшихся среди населения анонимок и антисоветских листовок. Обращение к власти очень напоминало петиции к царю накануне Первой революции и отражало «гапоновский» период самосознания масс («Сталин, Жданов, «райкомы» все могут решить, могут дать хлеб, который якобы где-то скрывается от народа, но во всем виноваты отдельные чиновники, которые «нашего» горя не знают и, более того, на нем наживаются.) Были, однако, и другого рода письма — письма-ультиматумы, письма-требования¹⁶⁷. Одно из них было адресовано Молотову:

Анонимные письма отправлялись и в партийные органы. Как и ранее, в них содержалось требование обеспечить людей продовольствием. Рабочие по-прежнему верили в то, что ключ к решению проблемы продовольственного обеспечения находится в руках хозяев Смольного:

Документы УНКВД свидетельствуют о том, что в ноябре 1941 г. разобщенное и стихийное проявление недовольства вышло на новый уровень — в среде антисоветски настроенной части населения пришли к осознанию необходимости объединения усилий для совместной борьбы против власти, выработки методов этой борьбы, а также расширения круга противников сталинского режима.

На повестке дня стояли два главных вопроса: «С чего начать?» и «Как начать?» В среде «пораженцев» считали, что народ уже готов к выступлению и нужно еще небольшое усилие, чтобы «плотину» прорвало:

Инженер Ленинградской конторы «Главинструмент» С., осужденный Военным трибуналом к расстрелу за ведение антисоветской агитации и подготовку восстания в Ленинграде, говорил:

О том, что идея организованного выступления стала все больше овладевать массами, говорили зафиксированные агентурой УНКВД высказывания представителей самых разных слоев общества:

Наряду с этим все большее развитие получали настроения обреченности, фатализма, религиозности. В постановлении бюро Московского РК ВКП(б) от 17 ноября 1941 г. о состоянии работы на эвакопунктах отмечалось, что у населения стали развиваться «крайне нездоровые настроения», что «в отдельных комнатах развешаны иконы, жильцы отказывались слушать беседы на политические темы, отказывались от дежурств»¹⁷².

Служба безопасности СД отмечала, что во второй половине октября — начале ноября 1941 г. настроения населения не претерпели существенных изменений. Однако с начала ноября ухудшение продовольственного снабжения оказало заметное влияние на здоровье горожан, которые стали пухнуть от голода. Вместе с тем СД в который уже раз указывала, что пассивность немецкой армии активно использовалась советской стороной в пропагандистских целях. Широко муссируемая в ленинградских средствах массовой информации идея о том, что «немцы вовсе не хотят брать Ленинград», по мнению немецкой разведки, существенно снижала повстанческий потенциал горожан. При этом подчеркивалось, что серьезное озлобление у рабочих вызывали «стахановские» темпы на оборонных предприятиях, увеличение продолжительности рабочего дня до 12, а на некоторых заводах и до 14 часов¹⁷³. Недовольство создавшимся положением проявлялось в «громкой ругани» власти в очередях, на которую милиция уже не обращала никакого внимания. Особое раздражение населения вызывал тот факт, что партийные функционеры по-прежнему снабжались из спецмагазинов и не знали тягот блокады. Немецкая разведка утверждала, что в конце ноября «среди рабочих многих заводов имеет место недовольство, причем около половины открыто выступает за сдачу города»¹⁷⁴.

В конце ноября продовольственная тема по-прежнему оставалась самой актуальной. Четвертое по счету снижение норм отпуска хлеба, а также других видов продовольствия^175[85] с сентября 1941 г. оказало крайне негативное воздействие на горожан.

Однако, несмотря на дальнейшее ухудшение снабжение города продовольствием и перебои в торговой сети, ленинградцы, по оценкам УНКВД, «выражали готовность стойко переносить выпавшие на их долю тяготы и лишения»¹⁷⁶. Такой же точки зрения придерживались партинформаторы. 21 ноября 1941 г. в связи с оценкой настроений после снижения норм в одной из записок, направленных в горком ВКП(б) говорилось:

«В подавляющем большинстве трудящиеся со всей серьезностью относятся к переживаемым трудностям, правильно и трезво оценивают обстановку на фронте и в Ленинграде и понимают необходимость снижения норм… Настроение трудящихся района в основном здоровое; настроения упадка, уныния, неверия в силы командования разорвать кольцо блокады, разговоры о том, что люди начинают пухнуть с голода, а также антисоветские разговоры и вылазки имели место на отдельных предприятиях со стороны отдельных рабочих и работниц» (выделено нами — Н. Л.)¹⁷⁷.

Тем не менее, на ряде предприятий и учреждений (например, в Эрмитаже) собрания о продовольственном и военном положении Ленинграда прошли при полном молчании присутствовавших, вопросов и выступлений не было¹⁷⁸. Усталость от войны и неверие в способность существующей власти решить текущие проблемы нашла свое проявление в вопросах, которые задавали партийные агитаторы представителям РК и ГК партии 21 ноября 1941 г. в Ленинграде. Наиболее распространенными были следующие: «нет ли признаков второго фронта», «скоро ли снимут блокаду», «скоро ли изменится продовольственное положение» и др.¹⁷⁹

Рабочих не убеждали сравнения с 1918 г., высказывалось недоверие руководству Ленинграда («питается за счет рабочих»), а также страны («город брошен на произвол судьбы»). Основные вопросы, которые задавались представителям власти на собраниях, касались перспектив снятия блокады и улучшения продовольственного снабжения. Высказывались пожелания о необходимости установления рабочего контроля за работой столовых и магазинов¹⁸⁰.

Среди рабочих еще большее распространение получили забастовочные настроения. Часть из них пришла к выводу, что только организованное выступление может оказать воздействие на власть и, с другой стороны, будет гарантией их (рабочих) безопасности. Однако по-прежнему большинство рабочих ограничивалось требованиями улучшить их продовольственное положение, требования политического характера звучали весьма редко. Отдельные рабочие отмечали, что коммунисты, настаивая на защите Ленинграда, борются прежде всего за собственную жизнь:

«…Мы терпим голод потому, что здесь засело много коммунистов. Им деваться некуда, и они не сдаются. Надо организованно всем до одного требовать — или пусть сдают город или снабдят нас как следует…»

(контролер завода № 371 Х.)

«…Надо устроить свою войну, сбунтоваться и не работать».

(работница фабрики «Рабочий» Г.)

«…Нам надо организованно бросить работу, всех не расстреляют. Все, что говорят про Гитлера, надо понимать наоборот».

(работница фабрики «Рабочий» Ш.)¹⁸¹

На целом ряде предприятий (завод им. Марти, завод № 190, артель «Ленкооптекстиль», Ленмолзавод и др.) отмечались случаи индивидуального и группового отказа от работы из-за плохого питания и истощения людей¹⁸².

26 ноября 1941 г. зав. оргинструкторским отделом горкома ВКП(б) Антюфеев проинформировал секретарей ГК ВКП(б) А. Жданова, А. Кузнецова, Я. Капустина и Н. Шумилова о новой волне панических слухов, ожидании дальнейшего ухудшения продовольственного положения и вследствие этого огромных очередях у продовольственных магазинов, которые появлялись в 3–4 часа ночи и насчитывали от 200 до 2000 человек¹⁸³.[86] Как это бывало уже не раз, власть восприняла высказывавшиеся населением предложения — вскоре последовало прикрепление ленинградцев к определенным магазинам, что избавило горожан от бессмысленного выстаивания в огромных очередях на морозе.

Секретарям Ленинградского горкома ВКП(б)

тов. ЖДАНОВУ, А.А.

тов. КУЗНЕЦОВУ, А.А.

тов. КАПУСТИНУ, Я.Ф.

тов. ШУМИЛОВУ, Н.Д.

ИНФОРМАЦИОННАЯ СВОДКА.[87]

В городе распространен слух, будто с 1-го декабря взрослому населению вместо хлеба будет выдаваться дуранда [жмыхи], а детям — галеты. Муссируются также слухи о том, что прорыв вражеского кольца блокады затягивается, а запасы продуктов в городе исчерпываются. В связи с этим в последние дни у продуктовых магазинов и у хлебо-булочных выстраиваются огромные очереди. Люди начинают скапливаться с 3–4 часов ночи и целый день стоят в ожидании каких-либо продуктов.

24 ноября, например, с 4-х часов ночи выстроилась очередь у магазина № 48 (уг. пр. Газа и пр. Огородникова). В течение дня сюда не было завезено никаких продуктов, но народ не расходился и 7 часам вечера здесь еще стояла очередь в 200 с лишним человек. Директор магазина тов. Пошибайлов не раз предупреждал людей о том, что никакие продукты сегодня не ожидаются, но очередь продолжала стоять.

Огромная очередь (человек 400–500) в этот же день выстроилась у магазина № 57 Ленинского района. Кто-то сказал, что здесь будут выдавать колбасу и вермишель. Когда директор начал уговаривать народ разойтись, так как никакой колбасы вообще не будет, а вермишели хватит только на 70 человек, поднялся большой шум. Раздавались выкрики:

— У вас вон какие рожи, нажрались за наш счет…

— Целый день ничего не ела, стою с 4-х часов утра…

— Не могу домой идти, там дети голодные… и т. д.

В 7 часов вечера директор вынужден был закрыть двери магазина, чтобы прекратить лишнюю давку и толчею, но женщины начали стучать в дверь, с криком и плачем просили открыть.

25 ноября у молочного магазина № 2 Смольнинского района целый день стояла очередь в ожидании «чего-нибудь». Несмотря на тревогу, продолжавшуюся несколько часов, люди не расходились.

У Василеостровского универмага 25 ноября очередь начала выстраиваться с 3.30 ночи и достигла около 2000 человек. Сюда приехали из разных районов города, так как кто-то сказал, что здесь будет выдаваться сливочное масло. Но его не привезли. Женщины начали ругать директора. Одна ему заявила:

— Вам легко, у вас приготовлены самолеты, чтобы удрать из Ленинграда в случае чего, а нам здесь подыхать.

Другая кричала, что от рабочих скрывают, когда и какие продукты будут завезены, а «Сами» (предполагалась дирекция) из-под полы раздают продукты знакомым и друзьям.

В магазинах на днях были вывешены выписки из решения Исполкома Ленгорсовета о выдаче взамен хлеба жиров, шоколада и т. д. Ссылаясь на это постановление, народ требует от директоров выдачи этих продуктов.

Работники торговли и многие трудящиеся предлагают организовать прикрепление населения к магазинам, а на некоторых оборонных предприятиях открыть лари для распределения продуктов рабочим, не имеющим возможности затрачивать времени на стояние в очереди.

Безнаказанно действуют на рынках Ленинграда спекулянты и перекупщики. За хлеб, за жмыхи, за папиросы и вино они приобретают ценные вещи: верхнюю одежду, обувь, часы и т. п. На Мальцевском, Сенном, Сытном и других рынках люди выносят все шубы, пальто, сапоги, часы, дрова, печки «буржуйки» и т. п.

Но за деньги никто ничего не продает. За мужское полупальто с меховым воротником просили буханку хлеба, зимняя меховая шапка продана за 200 грамм хлеба и 15 рублей наличными, за 400 грамм хлеба один купил кожаные перчатки, за глубокие резиновые галоши к валенкам просили килограмм хлеба или два килограмма дуранды, за две вязанки дров просили 300 грамм хлеба и т. д. Многие становятся жертвами жуликов. Так, на днях одна женщина отдала две бутылки шампанского за 2 кг манной крупы. Но впоследствии оказалось, что вместо крупы ей всучили какой-то состав, из которого делается клей.

Почти невозможно сейчас за деньги починить пару ботинок у частного сапожника, нанять пильщиков для распиловки дров, пригласить мастера для производства какого-нибудь мелкого ремонта в квартире. За все просят хлеб, сахар, крупу или водку.

Зав. Оргинструкторским отделом горкома ВКП(б)

(Антюфеев)

Инструктор

(Клебанов)

В начале декабря жалобы относительно плохого питания и развитие заболеваний на почве недоедания, получили еще большее распространение. В городе были зафиксированы первые жертвы голодной смерти. В школах Ленинграда резко упала (до 40–50 %) посещаемость занятий. Голод и продовольственное обеспечение надолго стали главным в жизни ленинградцев. Даже известие о нападении Японии на США не вызвало особого отклика у населения. Сотрудник Эрмитажа А. Н. Болдырев 9 декабря записал:

«Вчера все было пронизано слухами о повышении хлебной нормы с 11-го числа. Это заслоняло даже толки о мировом событии — начале японо-американской войны. О ней одни говорят: это самый эффективный вид помощи англичан и американцев нам, ибо Япония собиралась броситься на нас, но ей помешали. Другие скорее озабочены вытекающими из этой войны возможным сокращением союзнической помощи нам»¹⁸⁴.

Быстрыми темпами в городе росла смертность¹⁸⁵. 3 декабря 1941 г. Остроумова записала в своем дневнике:

«Поражает количество покойников, которых везут по городу по всем направлениям…

Нюша по ошибке рано утром встала в очередь… за гробами, которая выстроилась уже в 4 утра перед похоронным трестом»¹⁸⁶.

Это предопределило дальнейший рост упаднических и панических настроений среди домохозяек, которые тут же были зафиксированы агентурой НКВД, а также военной цензурой¹⁸⁷:

«…Жить стало невозможно. Хлеба дают мало. Если такое положение затянется, то мы погибнем».

«…Смерть от бомбы и снаряда теперь уже не страшна. Голод, который мы переносим, значительно страшнее».

«…Положение в Ленинграде ухудшается. Наверное скоро от голода подохнем. Люди опухают от голода и от слабости падают на улице. Лучше бы убили, чем переживать такой голод»¹⁸⁸.

В первые дни декабря в связи с частичной эвакуацией населения в городе стали распространяться слухи о том, что она является подготовительным мероприятием к сдаче города немцам. Суть высказываний по этому вопросу сводилась к следующему:

а) блокаду Ленинграда Красной Армии не прорвать. Военные и советские органы из-за отсутствия продовольствия вынуждены сдать город;

б) из города эвакуируются в первую очередь руководящие работники и их семьи, а также части Красной Армии. Остальное население эвакуироваться не будет;

в) подходящее время для эвакуации было упущено. Эвакуация проводится неорганизованно и неумело;

г) эвакуация из Ленинграда бессмысленна, поскольку в случае сдачи города пострадают только евреи и коммунисты, а немцы «несут хорошую жизнь»¹⁸⁹.

В середине декабря УНКВД отмечало еще большее распространение «голодных» настроений. Люди полагали, что в случае сдачи города положение с продовольствием станет лучше, что голодать дальше не имеет никакого смысла, необходимо действовать организованно, устраивать бунты, погромы хлебных и продовольственных магазинов. Наряду с этим население не оставляло надежды на возможность вырваться из вымирающего города. Это нашло свое выражение в слухах о разрешении эвакуироваться из Ленинграда пешком по льду Ладожского озера. Ленинградцы чувствовали себя как в западне, не обладая никакой информацией о происходящих событиях и будучи не в состоянии принять какое-либо самостоятельное решение.

«Что у нас делается в Ленинграде, сколько уже сейчас умирает от голода людей? Сколько погибает от бомб? Сколько в городе пищевых продуктов? Что делается на фронтах вокруг Ленинграда — весь мир знает. Немцы — от своих шпионов, американцы и англичане — от своих, и только мы, мы, заинтересованные в этом люди, жертва осады — ничего не знаем!! Ничего! … Наши газеты так составляются, что советские граждане ничего ни о чем не знают. Недавно Борис Абрамович Матусов написал своей сестре, оставшейся здесь в его квартире на Кирочной, письмо, в котором просит выслать ему конфет, так как в Казани их трудно получить!!»¹⁹⁰.

Слухи о возможности покинуть город через Ладогу пешком вызвали негативные комментарии среди части населения. Они интепретировались как признание властью своей неспособности помочь ленинградцам уехать из города. 7 декабря Остроумова записала в дневнике:

«Безумная затея пешком в такой мороз отправить тысячи и тысячи людей из Ленинграда, видимо, осуществилась!! Может, каких-нибудь 10 процентов из всего количества эвакуируемых спасется. Вообще кошмар и массовое самоубийство!.. Гениальный жест!! История этого жеста не забудет»¹⁹¹.

Военная цензура отметила дальнейший рост отрицательных настроений. В течение первой декады декабря вдвое увеличилось число писем, в которых выражалось недовольство снижением норм выдачи хлеба и голодом¹⁹². Характеристика деятельности власти, а также ее определения (»главари», «вояки») стали более резкими, время от времени в сводках проскальзывали антисемитские высказывания. Традиционные патерналистские ожидания не оправдались:

«…Спасибо нашим главарям! Стыдно, что за такое короткое время войны и уже так нуждаемся. Мы провели себе радио, но тому, что говорят, не верим. О нас некому заботиться, мы погибли и победы нам не видать».

«…Довоевались вояки — нет ни хлеба, ни табаку. Не дождешься, когда все это кончится. А в общем не жалеет народа наше правительство. Спрашивается, за что воюем?»

«…Вы все врете — и ты, и радио, и газеты. Мы перестали верить всему, верим только тому, что вокруг нас делается. У всех одно настроение, дали бы хотя бы чуть-чуть побольше пожрать, чтобы мы сами смогли свои ноги таскать. В общем воюйте, защищайте евреев, а Ваши семьи будут здесь подыхать».

«…Наша жизнь — это ад. Ходим все опухшие от голода и находимся под непрерывным артиллерийским обстрелом. Вот до чего довели наши правители ленинградских рабочих. Нельзя этого простить никогда»¹⁹³.

В некоторых письмах на фронт содержался призыв прекращать защищать власть, «заложниками» которой оказались ленинградцы:

«…Ваня, бросайте винтовки и не смейте больше защищать пока не дадут больше хлеба. Бросайте винтовки, переходите к немцу, у него хлеба много».

«…Вы, бойцы, бросайте воевать, сдавайте город и приходите домой. Вы погибнете и ваши семьи погибнут от голода».

«…У нас идут слухи от военных, которые говорят: «Пусть рабочие начнут бунт и мы начнем и сметем советскую власть, довольно мучить нас». Я уверена, что это будет, потому что ты себе представить не можешь, что здесь творится»¹⁹⁴.

Вновь и вновь высказывалось мнение, что только восстание может изменить ситуацию к лучшему, что пришло время действовать¹⁹⁵.

Отдельные рабочие говорили о необходимости обращения к Жданову с требованием улучшения снабжения города продовольствием или заключения сепаратного мира.

В третью пятидневку декабря УНКВД зафиксировало наличие «пораженческих и повстанческих» настроений в среде интеллигенции. Наряду с констатацией дальнейшего ухудшения положения в городе, ростом смертности, невниманием правительства к нуждам ленинградцев, все чаще предметом обсуждения и осуждения становилась сама власть, предрекались неизбежные перемены после окончания войны. В целом власть, по мнению ленинградцев, обанкротилась, и они стали искать выход.

С захватом Москвы и Ленинграда некоторые связывали надежды на начало «эпохи процветания страны» под руководством немцев, заявляя, что «большевики ничего не умеют организовать, они не способны к творческой работе», что «советская власть довела страну до разорения» (профессор Курбатов), «народ задавили налогами, займами, высокими ценами. Красноармейцы не хотят защищать власть коммунистов» (учительница Б.), что «рабочие ждут момента для выступления против советской власти». Будущее представлялось весьма туманным — под властью ли немцев, или даже после победы над ними, но без типично коммунистических методов управления экономикой. Распространенным было мнение, что после войны жизнь страны изменится, что введут новую экономическую политику и допустят частную инициативу в торговле и сельском хозяйстве. Колхозы если и оставят, то доведут их до минимума¹⁹⁶.

Выход из кризиса представлялся по-разному: самый «простой» был основан на уверенности в том, что немцы — «культурная нация», которая позаботится о завоеванном городе. Он состоял в том, чтобы сдать Ленинград. «Если советская власть слаба, то пусть города сдает, — заявлял один рабочих завода «Металлист». — При царе пирогов не хотели, а сейчас люди мрут как мухи»¹⁹⁷. Созвучным было высказывание о том, что город должен капитулировать, т. к. попытки прорвать кольцо блокады ни к чему не привели. В противном случае «к 1 января все умрем с голода»¹⁹⁸.

«Гапоновские» настроения, отражающие веру во власть и непонимание общей ситуации с продовольствием в стране нашли свое выражение в предложении «собраться рабочим и идти к Жданову и требовать улучшения снабжения или заключения мира» или «устроить демонстрацию под лозунгом «хлеба и мира»».

Существовали и «корпоративные» попытки спастись. Например, писатели (Каролина-Введенская и др.) предлагали объединить усилия и воздействовать на власть через Союз писателей:

«…Чтобы не погибнуть от голода, нужно организованно действовать. Нужно написать в правление советских писателей заявление за подписью 30–40 человек. Пусть читают. Если мы сами не поднимем скандала, то завтра умрем с голоду»¹⁹⁹.

В архивах отложились отдельные обращения представителей творческой интеллигенции к власти с просьбой помочь, и томительное ожидание этой помощи. 18 января 1942 г. в дневнике Остроумовой есть следующая запись:

«От Жданова и Попкова до сих пор нет никакого ответа на письмо Корнилова, в котором он просит позаботиться обо мне…»²⁰⁰.

Позднее, 25 марта 1942 г. та же Остроумова вновь записала:

«Как небрежно, недостойно ведут себя по отношению ко мне разные люди, которые могли бы облегчить во многом мою жизнь. Начиная со Жданова и Попкова. Петр Евгеньевич [Корнилов] им писал неоднократно. После долгого ожидания они прислали мне паек, но сравнительно очень скудный. И я думала, что хоть это я буду получать раз, два в месяц. Ничуть не бывало! Прислали один раз и на этом покончили»²⁰¹.

Аналогичные настроения были и у других представителей интеллигенции, рассчитывавшей на то, что власть должна помочь именно им. «Иерархия потребления» в условиях голода еще более сузила круг «избранных». 3 февраля 1942 г. Л. Р. Коган, декан библиотечного факультета Библиотечного института им. Крупской, записал в своем дневнике:

«…До сих пор нет ответа из Ленсовета. Когда надо — «избранник народа», а когда он болен и гибнет, никого это не трогает, и ему предоставляется подыхать по своему усмотрению. Всякие спасительные учреждения существуют только для узкого круга «своих». Так было, так, к горю, и остается пока что»²⁰².

Наиболее радикальные настроения находили свое выражение в призыве отдельных представителей интеллигенции создать правительство взамен обанкротившейся власти. На заводе «Большевик» группа инженерно-технических работников намеревалась обратиться к населению города с воззванием о принятии активного участия в формировании «нового правительства», которое, по их мнению, способно было прийти к заключению мира²⁰³.

Однако доминирующим настроением была апатия. Об этом информировали Берлин немецкие спецслужбы²⁰⁴, о таких настроениях писали и сами ленинградцы:

«…сейчас люди, может, от голода и слабости, больше остаются по своим углам, предаваясь судьбе и случаю»²⁰⁵.

Все чаще в разговорах ленинградцев говорилось о самоубийстве как избавлении от ужаса блокады²⁰⁶.

События декабря 1941 г. обозначили новую веху в умонастроениях и поведении некоторой части горожан. Основными причинами этого были голод и высокая смерность. Немецкая разведка отмечала нарастание глубокого кризиса в Ленинграде. Артиллерийские обстрелы, вызвавшие рост жертв среди гражданского населения, а, главное, голод, который в середине декабря, по данным немцев, стал главной причиной смертности в городе, обусловили этот кризис²⁰⁷. Но успешное контрнаступление Красной Армии под Москвой, а также дипломатическая активность Англии, предъявившей ультиматум Финляндии, Венгрии и Румынии, вновь на несколько дней вдохнули надежду на возможное ослабление тягот в осажденном городе²⁰⁸. Однако вскоре стало ясно, что эти надеждам не суждено было сбыться. Наряду с этим появилось весьма важное новшество в традиционно патерналистских настроениях населения, в том числе и интеллигенции — место олицетворявшего слабую власть Сталина и быстро утратившего начавшую было расти в августе — октябре 1941 г. популярность Гитлера («похоже, немцам совсем не нужен Ленинград»)²⁰⁹, стали занимать союзники и идея превращения в международный открытый город под контролем США. Немногочисленные заявления Сталина и других представителей высшего руководства в СССР в первые месяцы войны в дневниках ленинградцев отражения практически не нашли. В то же самое время речь Рузвельта 9 декабря (как и многие последующие материалы о нем) нашла широкий отклик у ленинградцев. В одном из дневников отмечается:

«…не могу удержаться, чтобы не сделать нескольких выдержек… Как интересно будет жить по окончании войны, если она, действительно принесет нам новое устройство мира на началах справедливости и в целях блага всех народов, независимо от классовой принадлежности, национальности, веры!»²¹⁰.

Настроения населения заметно ухудшилось по причине «несправедливости» в очередности эвакуации. Трагизм ситуации дополнялся отсутствием дров и отключением 6 декабря 1941 г. электричества. Пропаганда жертвенности и указание причины страданий — германского фашизма — стали отныне стержнем агитационной работы местной власти в Ленинграде.[88]

Характеризуя состояние власти в городе, немцы отмечали активную работу ВКП(б) по росту партийных рядов главным образом за счет молодежи и военнослужащих, продолжение проведения партийных собраний, а также еще большую активность органов НКВД, особенно по заброске агентов в занятые немцами районы.

Антинемецкая пропаганда среди населения имела определенный успех. Во второй декаде декабря впервые в дневниках ленинградцев появились упоминания о немцах, как «разбойниках-фашистах», «гуннах», «варварах» и т. п.²¹² Напротив, отношение к союзникам и их лидерам было у старшего поколения ленинградской интеллигенции уважительным. Это были те, кто, подобно выдающемуся музыканту М. М. Курбанову, доживая свой век в СССР, помнили и другие времена²¹³.[89] Практически во всех дневниках представителей этой группы есть вырезки или конспекты выступлений Рузвельта и Черчилля, передаваемых по линии ТАСС. Например, 25 декабря 1941 г. в одном из них приведены высказывания Рузвельта и Черчилля о мотивах участия их стран в войне, сделанные по поводу Рождества. Отрывки из выступлений руководителей союзников безусловно показывают симпатии автора дневника в отношении США и Великобритании, надежду на сотрудничество с ними в общей борьбе против фашизма и развитие дружественных отношений с ними после войны. В частности, из речи Рузвельта приведен следующий фрагмент:

«Мы приобщились с многими другими нациями и народами к великому делу.

Один из великих вождей стоит около меня. Он и его народ показали пример мужества и жертв во имя будущих поколений».

В выступлении Черчилля внимание привлекло его заявление о том, что «нас привела на поле боя не жадность, не вульгарное честолюбие и не дурное вожделение.»²¹⁴.

Наряду с этим были и те, кто не верил в искренность заявлений лидеров США и Великобритании и подписанных с ними соглашений и ожидал от союзников подвоха. Такие взгляды разделяли представители «новой» советской интеллигенции, молодежь и большинство простых людей, находившихся под влиянием довоенной и военной советской пропаганды. Эти две тенденции сохранились до конца войны, определяя в конце концов доминирование первой категории над второй.

Состояние ожидания сменилось осознанием необходимости действовать. Определенная часть населения убедилась в том, что «промедление смерти подобно» — каждый день уносил несколько тысяч человеческих жизней. По сути дела, ленинградцы оказались в своеобразной ловушке — возможность эвакуации в декабре 1941 г. была предоставлена очень незначительной по численности группе лиц, выход за пределы вражеского кольца в направлении линии фронта рассматривался как измена Родине²¹⁵. Многокилометровый марафон через Ладогу был под силу лишь единицам. Помощи извне ждать не приходилось — все резервы были брошены на оборону Москвы.

В то время как большая часть населения по-прежнему молчаливо сносила тяготы, думая не о сопротивлении, а о том, как выжить сегодня и пережить завтрашний день, были те, кто направил свою «волю к жизни» против таких же страдающих людей. Голод вызвал появление ряда новых видов преступлений — хищение продовольственных карточек, грабеж с целью завладения теми же карточками или продуктами питания, нападения на магазины и булочные, убийства с целью употребления трупов в пищу. Часть рабочих и домохозяек призывала к проведению забастовок, погромам хлебных и продуктовых магазинов²¹⁶.

Начиная с декабря 1941 г., УНКВД стало фиксировать случаи людоедства²¹⁷. За первую декаду месяца было зафиксировано 9 случаев, за две последующие недели — еще 13, к 12 января 1942 г. в целом по городу было отмечено в общей сложности 77 случаев каннибализма, а за первую декаду февраля уже 311²¹⁸. Это явление было хорошо известно жителям города, которые, по данным военной цензуры, неоднократно упоминали о нем в своих письмах. Наряду с резким увеличением случаев людоедства возросло число фактов использования в пищу незахороненных человеческих трупов. Все чаще совершались убийства и грабежи с целью завладения продуктами питания и карточками. За две недели января было зафиксировано 40 подобных преступлений. Людоедство квалифицировалось по аналогии с бандитизмом как особо опасное преступление против порядка управления. Расследованием этих дел занимался СПО²¹⁹.[90]

В общей сложности за декабрь 1941 г. в Ленинграде было ликвидировано 36 «контрреволюционных» групп. УНКВД арестовало 2210 человек, в том числе: за контрреволюционную деятельность — 344 человека, за спекуляцию, бандитизм, хищения соц. собственности — 1054 человека. Эта простая статистика показывает, что на одного, направившего свое недовольство против власти, приходилось трое, выбравших другой путь спасения²²⁰.

«Гапоновские» настроения по-прежнему были очень распространены. Их носители пытались воздействовать на власть, используя те же средства, что и ранее. В среде интеллигенции укрепилась идея организации демонстраций под лозунгом «хлеба и мира», написания коллективных обращений в Смольный и т. п.²²¹ Аналогичные настроения были зафиксированы информаторами РК в ряде научных учреждений города, где отдельные ученые и сотрудники открыто обвиняли руководство города в том, что в Ленинграде голод и холод, высказывались за поход к Смольному с требованием хлеба и мира²²². Стали появляться новые планы организованного выступления против власти. Один из них состоял в том, чтобы с помощью подростков одновременно в разных районах города поднять на общую демонстрацию протеста голодный народ посредством распространения в очередях у булочных соответствующих листовок и плакатов²²³. Кроме того, в городе стали распространяться листовки и анонимные письма, содержавшие призыв к организованным действиям против власти. В некоторых листовках назначался день и место для организованных выступлений.

На заводе № 181 была обнаружена листовка, призывавшая к участию в забастовке и демонстрации, которая должна была состояться 16 декабря 1941 г. на площади Урицкого. 17 декабря 1941 г. на стене дома по Апраксину переулку была обнаружена листовка, которая призывала население собраться и идти к Смольному — требовать хлеба и мира. В тот же день на стене одного из домов по 9-й линии Васильевского острова была приклеена листовка с призывом к русскому народу «одуматься и не морить себя голодом».

В декабре органами УНКВД был изъят анонимный документ, адресованный «рабочим завода им. Марти». В этом документе содержался призыв к организации забастовок и выступлению против советской власти:

В конце декабря — начале января 1942 г. на Московском вокзале были обнаружены листовки, которые, как впоследствии выяснилось, были написаны рабочим. Главным в них был призыв решительно действовать, преодолеть боязнь власти:

Недовольство условиями жизни в городе переросло в нелояльность по отношению к режиму и более того, в желание и готовность выступить против него. Это не могло не вызвать ответной реакции со стороны власти. «С целью пресечения в Ленинграде антисоветской деятельности» начальник УНКВД П. Кубаткин наметил проведение следующих мероприятий:

а) аресты активных участников вскрытых повстанческих формирований;

б) вербовка агентуры из повстанчески настроенной среды для внедрения через нее в активно действующие группы;

в) розыск авторов антисоветских листовок и анонимок, призывающих к организованным выступлениям против советской власти²²⁶.

Немецкая разведка также сообщала о нарастании недовольства в Ленинграде. Не без удовлетворения СД информировала свое руководство в Берлине о росте антисемитизма, о случаях нападений на женщин-евреек в очередях за хлебом и о пассивности милиции, которая предпочитала не вмешиваться. Отмечалось, что население со злорадством говорило о судьбе евреев в случае прихода немцев²²⁷. Сводки № 13 и 14 «Разведка Петербурга» службы безопасности соответственно от 24 декабря 1941 г. и 19 января 1942 г. содержали примеры, свидетельствовавшие о «нарастании антисемитизма, который проснулся в русских», об «открытом обсуждении еврейского вопроса», введении в повседневный обиход слова «жид», о «линчевании» евреев и т. п.²²⁸

Усталость и плохое продовольственное снабжение, по мнению СД, стали причинами роста забастовочных настроений на предприятиях города в декабре 1941 г. Увеличение норм выдачи хлеба в январе не привело к улучшению настроений, поскольку оно сопровождалось отменой выдачи ряда продуктов, которые до сих пор входили в рацион ленинградцев. Немцы отмечали:

Появившаяся было надежда на то, что худшее позади, связанная с увеличением нормы выдачи хлеба с 25 декабря (после объявления об этом люди плакали, обнимались, поздравляли друг друга, благодарили вождей: «Будет и еще прибавка хлеба, ведь товарищ Сталин знает о нашем положении в Ленинграде», «он никуда из Москвы не уехал, он сам в кольце находится и нас спасает»²²⁹⁾ вскоре исчезла в связи с тем, что карточки полностью не отоваривались.

Наряду с этим, даже после повышения норм выдачи хлеба УНКВД информировало Москву о наличии отрицательных настроений, очень точно поставивших «диагноз» и объяснивших реальные причины неудач. В частности, разговоры о победах (как и повышение норм) воспринималось как пропагандистская акция с целью подъема настроений, отсутствие хлеба «свидетельствует о нашей неорганизованности, о провале власти», об отсутствии настоящего патриотизма в рядах Красной Армии, а также талантливых полководцев, «как Тухачевский», которые «уничтожены». Будущее страны представлялось как неизбежная эволюция в сторону западных демократий: «Через сближение в войне с демократическими странами у нас восторжествует буржуазная демократия»²³⁰.

Как уже отмечалось, в конце декабря — феврале 1942 г. происходил стремительный рост отрицательных настроений, достигших уровня 20 %. Это была максимальная цифра, отражавшая количественную сторону зафиксированных органами НКВД негативных настроений за весь период блокады. В среде интеллигенции все чаще стали говорить о самоубийстве:

Положение настолько ухудшилось, что часть интеллигенции была убеждена в неизбежности того, что режим вскоре падет:

Сохранялась и «корпоративное» недовольство, связанные с плохим обеспечением города продовольствием («миновали времена академика Ольденбурга и Максима Горького, которые по-настоящему заботились об интеллигенции»). Важно, однако, отметить, что это недовольство стало все чаще носить политический характер²³³:

Перебои в снабжении в конце декабря — первой половине января 1942 г. привели к новому всплеску недовольства. Наверное, в начале января у части населения еще оставались какие-то силы для давления на власть, поскольку позже у людей уже не было ни сил, ни возможностей общаться друг с другом — заводы встали, транспорт уже давно не работал, холодные ленинградские квартиры оставались единственным пристанищем для горожан. Пожалуй, лишь очереди за хлебом еще продолжали собирать народ, главным образом женщин, поскольку практически все взрослое мужское население к этому времени вымерло. Настроения в первой пятидневке января 1942 г. свидетельствовали о развитии негативных для власти тенденций: неверие прессе и власти в целом, желание окончания войны и ожидание немцев. Во всех «сценариях», нашедших свое отражение в сводках УНКВД, будущее представлялось «без коммунистов»:

Не выдерживали критики (особенно у пожилых людей) и слова о том, что голод в Петрограде 1918–1921 гг. был еще страшнее. Остроумова в связи с этим отмечала:

Аналогичные настроения нашли свое отражения в информационных сводках партийных органов, отмечавших, что, по мнению народа, «правительство не заботится» о нем, давит военным налогом. Мечта многих состояла в том, чтобы «отпустили бы… туда, где дадут работу и будут кормить»²³⁷. Особо подчеркивалось, что упадническим настроениям не давалось отпора со стороны ленинградцев. Например, 7 января 1942 г. информаторы сообщали, что в очереди в булочной одна из женщин, говоря о сообщениях по радио о мужестве жителей города, поставила вопрос о том, во что обходится это мужество, заявив, что «мужество кончается смертью«. Информаторы РК обратили внимание на то, что из очереди никто не возразил: «…молча слушали, брали хлеб и выходили из булочной»²³⁸.

Информаторы Володарского РК ВКП(б) отмечали:

В ряде случаев в том, что в магазинах не было продуктов, обвиняли не власть как систему, а отдельных завмагов и руководителей торговых организаций²⁴⁰. Ленинградцам ситуация казалась безвыходной, они чувствовали себя заложниками и жертвами большой политики руководителей Германии и СССР. При этом изначальный интерес к Гитлеру пошел на убыль, он стал олицетворением зла и несчастья для горожан.

10–11 января 1942 г. в Ленинском, Московском, Кировском и Смольнинском районах отмечались факты, когда женщины, стоявшие в очередях, требовали от работников хлебных магазинов выдать им хлеб на несколько дней вперед. УНКВД приводило примеры поведения этих женщин после получения отказа в выдаче хлеба. В ряде случаев твердое «нет» спровоцировало ограбление магазинов, но был отмечен и весьма любопытный факт — в одной из булочных Кировского района раздосадованные женщины взялись за ножи, но грабить булочную не стали, а лишь подтвердили серьезность своего намерения взять хлеб вперед²⁴².

Сомнения этих и многих других женщин в способности власти обеспечивать бесперебойное снабжение по установленным нормам вскоре полностью подтвердилось. По сообщениям УНКВД, в первой половине января в город, кроме муки, никакие продукты не поступали, а начавшийся 16 января завоз продовольствия также не позволял полностью отоваривать карточки²⁴³.

Чрезмерный оптимизм власти, связанный с необоснованным повышением норм выдачи хлеба в конце декабря, привел к тому, что неоправдавшиеся ожидания мультиплицировались и в виде бумеранга широкого недовольства и разочарования вернулись к тем, кто придумал «ободрить» народ. Недоверие к власти надолго стало одной из важнейших черт настроений широких масс. Вскоре потерпела неудачу и другая пропагандистская акция Смольного — беседа председателя Ленсовета Попкова с корреспондентом «Ленинградской правды» о продовольственном положении была воспринята большинством как «…пустой разговор, предназначенный для успокоения народа»²⁴⁴.

На общем фоне пессимизма и обреченности (многие в письмах прощались, отмечая, что это, наверное, «последнее письмо»)²⁴⁵ громко и резко звучали голоса, осуждавшие власть и призывавшие прекратить сопротивление.

Более четко, нежели раньше, прозвучала идея о том, что власть прежде всего ответственна перед народом, что она должна защищать его интересы и в случае невозможности сделать это ей следует позаботиться о спасении населения:

Если большинство по-прежнему безропотно сносило тяготы и лишения, то активная часть горожан видела выход в активных действиях. УНКВД отмечало, что в январе 1942 г. вновь отмечались случаи распространения листовок, призывавших к «голодной демонстрации». В отличие от прежних призывов идти к Смольному, появились призывы обратиться к армии, что было новым явлением в поисках выхода из создавшегося положения. В одном из домов на Васильевском острове в ящике для писем была обнаружена листовка, написанная от руки:

Еще более радикальная листовка была написана задержанным органами НКВД инженером Стрегло. В ней прямо ставился вопрос о виновниках массовой гибели ленинградцев и содержался призыв к горожанам брать власть в свои руки:

По-прежнему сильны были и «гапоновские» настроения. В некоторых пригородах (г. Ораниенбаум и пос. Б. Ижора) население пыталось созвать общее собрание с целью выбора делегатов для посылки их к Жданову с тем, чтобы увеличили нормы выдачи хлеба²⁴⁹.

Интенсивность и однотипность антисоветских проявлений в Ленинграде в декабре — январе 1942 г. вызывали серьезное беспокойство органов НКВД. Опасаясь более всего организованного выступления населения Ленинграда, органы УНКВД особое внимание уделяли той части общества, которая потенциально могла стать организующей силой протеста — интеллигенции, особенно старой профессуре. В декабре 1941 г. от нескольких агентов КРО были получены данные о существовании в Ленинграде среди профессорско-преподавательского состава ВУЗов и инженерно-технических работников промпредприятий ряда антисоветских организаций и групп, которые, «рассчитывая на поражение СССР в войне, вели подрывную работу, готовились к встрече немцев в Ленинграде и оказанию им помощи в борьбе против советской власти». На основе этих данных были заведены два агентурных дела («Ученые» — группа профессоров ЛГУ и др. ВУЗов, «Пауки» — антисоветская организация «Комитета общественного спасения»)²⁵⁰.[91]

В январе 1942 г. УНКВД отмечало, что «несмотря на кажущуюся разобщенность групп, характерной особенностью для них являлось применение одинаковых форм и методов подрывной работы». То ли нервы не выдержали, то ли сказалась природа тайной полиции, но был сделан вывод о том, что в городе существует «подпольный центр контрреволюционной организации, который руководит всей вражеской работой антисоветских групп».

«Агентурной разработкой» было установлено, что в Университете, Институте точной механики и оптики, Политехническом институте, Лесотехнической академии и других высших учебных заведениях активно действовали антисоветские группы, которые среди интеллигенции вели пораженческую агитацию, готовились к встрече немцев и оказанию им практической помощи, изготовляли листовки, призывали к голодным бунтам, к организованным выступлениям против советской власти.

На основании показаний ряда арестованных и агентурных материалов были арестованы 35 человек (в основном профессора), входивших в «Комитет общественного спасения», а также выстроена более или менее стройная «программа» «центра». Она «предполагала» создание органов местного самоуправления, работающих под контролем немцев, многообразие форм собственности в экономике, помощь частному сектору в виде кредитов и налоговых льгот, опора на середняка в деревне. Компартия, Советы и карательные органы «подлежат физическому уничтожению, в лучшем случае заключению в концлагеря и обречению на медленную смерть» (как будто писалось «с себя» — те же меры «социальной защиты»)²⁵¹.

Немецкая разведка, подводя итог своим наблюдениям над ситуацией в Ленинграде, характеризовала ее как «уже катастрофическую» и ухудшаюшуюся с каждой неделей при этом отмечалось:

Призывы к действиям или попытки что-либо предпринять для улучшения положения не доминировали в осажденном Ленинграде. Большинство населения оставалось законопослушным и не помышляло о борьбе с режимом,[92] хотя общее настроение людей неизменно продолжало ухудшаться. Отдельные рядовые коммунисты в знак протеста высказывали намерение выйти из ВКП(б) и не нести далее груз ответственности за проводимую в стране политику поскольку «…ни одна страна не доводила своего народа до такого голода, как у нас при советской власти»²⁵⁴. Страдание, одиночество, обреченность, апатия, чувство горечи за свой город, ожидание смерти-избавительницы от ужаса блокады — вот наиболее характерные настроения ленинградцев в конце января 1942 г., отмеченные военной цензурой²⁵⁵.

Начавший было в декабре набирать силу и конкретные формы спонтанный протест, носивший в ряде случаев ярко выраженный антикоммунистический характер, продержался весь январь и первую половину февраля²⁵⁶,[93] а затем пошел на спад, хотя и в марте еще был довольно значительным²⁵⁷.[94] Причинами спада были жесткие репрессивные действия НКВД, а также чрезвычайное ослабление людей в результате голода. Сил на борьбу с режимом уже не было²⁵⁸.[95] Данные за январь свидетельствуют о стабильно высоком уровне арестованных за антисоветскую деятельность (около 20 человек в день), который, в отличие от предыдущего и последующих периодов, практически совпадал с уровнем преступлений экономического характера (таблица 1).

Таблица 1.²⁵⁹

Произошедшее с 11 февраля 1942 г. незначительное повышение норм выдачи хлеба все же вызвало подъем настроений у ленинградцев. Однако некоторая часть населения оценивала ситуацию в городе как безнадежную, считая, что:

а) увеличение нормы выдачи хлеба является недостаточным и запоздалым мероприятием и не спасет население от вымирания,

б) на почве истощения, а также из-за отсутствия в городе необходимых жилищно-бытовых условий весной могут вспыхнуть эпидемии.

Кроме того (это не нашло своего отражения в констатирующей части приводимого спецсообщения УНКВД), едва ли не две трети всех приводимых в нем высказываний содержали критику партийных и советских органов Ленинграда:

Один из старых членов партии мастер завода им. Калинина Я. раскаивался в том, что, будучи членом ВКП(б), был всего лишь инструментом проводившейся политики:

По данным военной цензуры, отрицательные настроения на почве продовольственных затруднений в исходящей из Ленинграда корреспонденции составляли 18 %, что было несколько меньше, чем в январе. В целом содержание задержанных писем совпадало с тем, на что обратила внимание агентура УНКВД. Авторы писем отмечали, что положение в Ленинграде остается таким же напряженным, как и до увеличения нормы выдачи хлеба. Кроме того, высказывались опасения, что весной в городе могут вспыхнуть эпидемии. В ряде писем содержались упоминания о случаях людоедства, хотя во второй декаде февраля их количество уменьшилось вдвое по сравнению с началом месяца.

В течение долгих и мучительных месяцев весны, когда ежемесячно от голода по-прежнему умирали десятки тысяч людей, население ожидало дальнейшего ухудшения положения в связи с прекращением функционирования «дороги жизни» и возможным распространением эпидемий и штурмом города. На фоне пораженческих настроений новое развитие получил процесс «привыкания» к немцам как будущим хозяевам города («немцы — народ культурный», «на оккупированной территории люди живут полноценной жизнью, и хлеб стоит 40 копеек» и т. п.). Естественно, сама гипотетическая возможность взятия города немцами стимулировала процесс индивидуализации людей. Если одни были намерены до конца оказывать сопротивление противнику, то другие в кругу своих знакомых начали подчеркнутое отделение себя не только из общей массы, но и от власти. «Я не коммунист и не еврей, я — Иванов и умею делать свое дело», — заявляли отдельные представители интеллигенции и рабочие. В значительной степени развитию подобных настроений способствовало то, что власть за первый год войны дискредитировала себя в глазах ленинградцев. С другой стороны, лишь единицы обсуждали вопросы об изменениях, которые ждут страну после окончания войны. Важно отметить, что разговоры на эту тему были зафиксированы УНКВД задолго до появления так называемого Смоленского манифеста РОА, в котором в общих чертах излагалась «программа» политических преобразований в будущей России.

Антисемитизм, получивший быстрое распространение в первые месяцы войны, пошел на убыль и находился, по мнению немецкой службы безопасности, в «состоянии застоя»²⁸⁵. Причинами этого, по мнению немцев, были отчасти успешные попытки властей улучшить продовольственное положение в городе, отчасти — общее безразличие и равнодушие населения, которое открыто обсуждало только продовольственный вопрос, к политическим вопросам.

Подводя итог своим наблюдениям относительно настроений ленинградцев, немецкая разведка указывала:

Оценивая деятельность органов власти в Ленинграде, СД указывала, что период депрессии и дезорганизации, достигший своей высшей точки в декабре 1941 — январе 1942 г., власти уже удалось преодолеть²⁸⁶.

По прошествии полутора лет войны население с нетерпением ждало любых признаков ее окончания и надеялось на перемены, в том числе и в политической сфере. Два фактора — положение на фронте и продовольственное обеспечение — оказывали решающее влияние на развитие политических настроений в этот период. Несмотря на то, что перебоев со снабжением продуктами питания с 1943 г. в Ленинграде уже не было, УНКВД по-прежнему фиксировало случаи совершения преступлений с целью завладения продовольственными карточками, спекуляции, хищений³³⁸. Смертность в апреле 1943 г. была в 4 раза выше довоенного уровня.

Часть населения (главным образом интеллигенция) с огромным вниманием следила также за сообщениями радио о появлении и деятельности комитета «Свободная Германия» (который, кстати, по мнению советского руководства, был не более чем пропагандистским ходом)³³⁹,[99] о внутриполитических событиях в Италии и отставке Муссолини, о предложении союзников итальянскому народу сложить оружие и т. п. Столь желанный выход Италии из войны воспринимался как «начало конца войны». Слухи о капитуляции Италии вызвали радость, которая, впрочем, всего через несколько дней сменилась разочарованием, «что вышло не так, как поступить, казалось, разумнее всего. Италия хочет продолжать войну. Может, Италия бессильна предпринимать что-либо помимо Гитлера.»³⁴⁰.

На общем фоне усталости от войны и желания скорейшего мира³⁴¹,[100] разговоры о которых неизменно фиксировали органы НКВД в Ленинграде, заметное влияние на настроения ленинградцев оказали прорыв блокады и успехи Красной Армии под Сталинградом³⁴²,[101] а также инициативы Кремля, которые были направлены на укрепление русского национализма, расширение социально-политической базы режима и дальнейшее улучшение отношений с союзниками. В связи с прорывом блокады многие полагали, что сразу же улучшится жизнь и, главным образом, питание. Когда же этого не случилось, произошло некоторое ухудшение настроений, а также рост беспокойства в связи с проводившейся весной мобилизацией мужчин и женщин³⁴³.

Введение новых знаков различия в армии, сближение с русской православной церковью, роспуск Коминтерна и изменение гимна еще больше укрепило у населения уверенность в том, что режим эволюционизирует в сторону от коммунизма и после войны «будет все по-другому». Предугадывая дальнейшие шаги власти, население в январе 1943 г. отмечало, что с введением новых знаков различия «опять все возвращается к старому», что, «вероятно, скоро в церковь будем ходить, так как она помогает Красной Армии»³⁴⁴.

Личный опыт ленинградцев и усиленная пропаганда ненависти к противнику привели к глубоким изменениям настроений даже у старых представителей петербургской интеллигенции. Отношение не только к немцам, но и многим общечеловеческим («буржуазным») ценностям претерпело существенную трансформацию. Отстояв Ленинград в жестокой борьбе с врагом, ленинградцы, тем не менее, восприняли его лексикон, употребляя понятия «кровь», «раса» в том же значении, что и немцы:

При сохранившемся недоверии к советской пропаганде, все же наметились некоторые изменения и в отношении населения Ленинграда к политике немцев на оккупированной территории. 12 апреля 1943 г. сообщалось о реакции населения на сообщения ЧГК о расследовании злодеяний фашистов на советской территории. В связи с этим рабочий Кировского завода Р. сказал:

Рассуждая о последствиях голода, Остроумова отмечала, что, по мнению врачей, оставшиеся в живых женщины «чрезвычайно жестоко пострадали в самом своем сокровенном — женщины потеряли способность к деторождению. И это очень тяжко отразится на народе, на расе.»³⁴⁷.

Индивидуализм, столь распространенный как факт и тенденция развития отношений в обществе в условиях голода и лишений, интеллектуально стал преодолеваться, хотя, естественно, продолжал господствовать в обыденной жизни:

Объединяющей людей идеей стало мессианство русского народа, который должен спасти мир от фашизма. Локальный патриотизм ленинградцев, о котором впоследствии писал А. Верт, стал постепенно отходить на второй план в сознании людей. Вскоре после прорыва блокады Остроумова записала в своем дневнике:

Ровно через год, в первые январские дни 1944 г. в связи со сброшенными немцами листовками, в которых Ленинграду предрекалась судьба разрушенного Сталинграда, Остроумова вновь подчеркнула:

Сколь созвучны были эти мысли тому, что сказал впоследствии Сталин в своем знаменитом тосте, поднятом «за русский народ»! А в то время «у всех» отмечалось «удивительное равнодушие к смерти, к гибели.».

Основной причиной «нового курса», по мнению населения, было давление союзников. Отношения СССР с Америкой и Англией на протяжении последующих лет войны были одним из решающих факторов колебаний настроений. Достаточно тонко разыгрывая эту «карту», власть старалась не провоцировать рост симпатий в адрес союзников. Роль союзников во внутренней пропаганде в СССР была достаточно четко определена еще в первые месяцы войны — быть козлами отпущения в случае неудач Красной Армии («не открывают второй фронт») и одновременно, служить средством мобилизации («подождите немного, нам помогут»).

Разрыв отношений с правительством Сикорского весной 1943 г. вызвал у «значительной части рабочих, служащих и интеллигенции» Ленинграда беспокойство в связи с возможным кризисом с союзниками, особенно Англией, и даже их объединением с Германией против Советского Союза. 30 апреля 1943 г. после политинформации на фабрике им. Урицкого по поводу разрыва дипломатических отношений с правительством Польши были заданы вопросы о том, почему Англия («если там находится Сикорский») не возражает против разрыва дипломатических отношений с Польшей, а также, не вызван ли разрыв дипломатических отношений требованием Сикорского вернуть Польше Западную Украину и Западную Белоруссию³⁵¹.

24 мая 1943 г. партийные информаторы сообщали, что роспуск Коминтерна явился большой неожиданностью для трудящихся. Многие говорили, что если бы их накануне спросили о возможности роспуска Коминтерна, то они ответили бы отрицательно.

Отмечались факты того, что «некоторые неверно разъясняли, а порой извращали исторический смысл происходящих политических событий… в частности Постановление Президиума ИККИ о роспуске Коминтерна»³⁵³.

28 мая 1943 г. на партийных собраниях задавались вопросы в связи с роспуском КИ и перспективами мировой революции. УНКВД также отмечало, что «в значительном большинстве» роспуск Коминтерна население связывало с отношениями с союзниками, а именно с «нажимом Америки и Англии». Население полагало, что будущее будет связано с восстановлением демократии, формированием правительства из представителей различных партий («диктатура пролетарита порядочно надоела нам»). Отказ от идеи мировой революции означал неизбежность возврата к капитализму, поскольку «в одной стране социализм построить невозможно»³⁵⁴.

Летом партинформаторы сообщали, что «по сравнению с прошлым годом общее настроение значительно изменилось в лучшую сторону. Народ бодрый, жизнерадостный»³⁵⁵. Однако говорить об улучшении настроений можно было лишь в смысле едва наметившейся тенденции — и в это более спокойное время происходили колебания настроений значительных слоев населения. Причины этих колебаний были те же, что и ранее: обстрелы города, нехватка питания, проводимые властью мероприятия (например, займы), которые традиционно вызывали всплеск недовольства, невнимание к нуждам населения, особенно семьям фронтовиков, а также изменение продовольственных норм.

УНКВД ЛО отмечало, что только 31 мая 1943 г. в процессе обработки исходящей из Ленинграда гражданской корреспонденции было зарегистировано 43 документа, авторы которых, бухгалтерско-счетные работники, выразили недовольство и упаднические настроения. Эти «документы с резко-упадническими настроениями конфискованы»³⁵⁶. Перевод служащих на 2-ю категорию «равносилен медленной смерти», «вот вам и прорвана блокада».

Проведение второго военного займа 1943 г. вызвало понимание у большей части ленинградцев, которые отмечали, что деньги необходимы для скорейшего окончания войны. Однако оппоненты этой точки зрения достаточно аргументированно обосновывали свою позицию:

Население высказывало недовольство рабочим законодательством («скоро будем работать по 24 часа»), «неправильным» устройством всего хозяйства («народ работал всегда усиленно, а вопросы одежды и питания за время советской власти не были разрешены, в стране дороговизна. Деревня разута и раздета»), призывом в армию «необученной» молодежи, а также односторонним освещением хода войны. Все это по-прежнему фиксировалось районными органами НКВД. Присутствовали и сравнения со «старым режимом». Например, среди населения весьма популярной была частушка:

В июле 1943 г. материалы военной цензуры показали, что за последнее время участились случаи, когда родственники военнослужащих в своих письмах жаловались последним на нечуткое и бюрократическое обращение некоторых учреждений г. Ленинграда (проживание в сырой, негодной для жилья комнате; не дают дров инвалиду; волокита с выдачей ордеров для получения приемлемого жилья и т. д.). В связи с этим начальник УНКГБ. Кубаткин в письме А. Кузнецову и П. Попкову предложил дать указания районным советам депутатов трудящихся о необходимости усиления контроля за работой по оказанию помощи семьям военнослужащих со стороны районных учреждений и организаций³⁵⁹.

В справке от 13 сентября 1943 г. на имя А. А. Кузнецова приводились подробные данные о задержанной корреспонденции из Ленинграда и частей фронта. В 1 1036 документах (или 43,8 % общего числа отрицательных проявлений) отмечались сообщения об артиллерийских обстрелах Ленинграда, имевших место в августе 1943 г. Авторы этих писем указывали характер разрушений в городе, а также сообщали о жертвах среди населения. Данные сообщения по сравнению с июлем 1943 г. увеличились на 20,2 %.

В 6199 сообщениях содержались указания на нехватку питания в августе 1943 г. Это составило 30,2 % всех отрицательных проявлений, что на 13 % было меньше, чем в июле 1943 г. Граждане в основном выражали недовольство недостаточностью норм питания, жаловались на замену отдельных видов продуктов другими, менее питательными, (например, замена мяса рыбой и растительной колбасой, замена масла сыром и яичным порошком и т. д.).

На достаточно высоком уровне оставались упаднические и пессимистические настроения (224 письма или 1,3 %). Ленинградцы писали о безнадежности в улучшении положения города-фронта. По сравнению с июлем эти настроения увеличились на 0,45 %.

Около 9 % всех отрицательных сообщений касались тяжелых бытовых и материальных условий горожан (всего 1744 письма). В них шла речь о неподготовленности жилищ к зиме и о низком уровне жизни авторов писем³⁶⁰.

Несмотря на то, что в связи с успехами Красной Армии под Курском из сводок УНКВД и партийных органов почти полностью исчезли упоминания о наличии прогерманских настроений, это не означало того, что автоматически выросло доверие к советскому режиму и проводимым им мероприятиям. Органы госбезопасности фиксировали время от времени не только «отдельные» антисоветские проявления, но и случаи массового протеста, являвшиеся чрезвычайным происшествием.

Однако УНКГБ не всегда оценивало такие события как антисоветскую деятельность. 20 сентября 1943 г. оно направило А. Жданову и А. Кузнецову спецсообщение, в котором излагались обстоятельства организованного отказа от работы 18 сентября 1943 г. 24 работниц шинного цеха Ленинградского шиноремонтного завода. Этот конфликт был представлен не как конфликт власти и народа, а как конфликт между нерадивым директором предприятия, который не использовал потенциал власти, и «отдельными» политически неустойчивыми работницами.

В отличие от практики 1941–1942 гг., когда любое выражение протеста немедленно и жестоко каралось, Управление НКГБ ограничилось профилактическими беседами и информированием партийных органов о происшествии — не судить же всех 24 работниц, да и ситуация на фронте допускала «либерализм» в тылу. Наконец, ответственность за происшествие должны были нести и руководители завода, а это неизбежно подняло бы уровень происшествия и его, в конце концов, «спустили на тормозах»³⁶¹.

Резкое сближение режима с Русской православной церковью значительная часть населения объясняла давлением, которое оказывали на СССР союзники. Интеллигенция точно оценила политический смысл маневра Сталина как шаг, направленный на консолидацию общества в ходе войны, а также выбивающий один из козырей немецкой пропаганды. Что же касается молодежи, то она оказалась дезориентированной, поскольку выросла в богоборческом государстве.

Представители церкви восприняли прием Сталиным митрополитов с большой надеждой, как стратегическую перемену «всерьез и надолго». Однако Сталину удалось сохранить и даже несколько усилить раскол между т. н. тихоновцами и обновленцами, чего можно было бы, вероятно, легко избежать³⁶².

Осенью 1943 г. ленинградцы отмечали сближение позиций с союзниками по вопросу об отношении к немцам в связи с сообщениями советских СМИ об их жестокостях и зверствах в отношении советских людей.

После Тегеранской конференции имели место отдельные высказывания недоверия к союзникам в ряде учреждений и на предприятиях города. Например, в Московском районе они были зафиксированы в райкоммунотделе, ремстройконторе, 18-й поликлинике³⁶⁴.

В ноябре 1943 г. в связи с докладом Сталина о 26-й годовщине Октябрьской революции и проводимой разъяснительной работой отмечалось:

В этой оговорке не было ничего удивительного — народ предельно устал и ему казалось, что резервы борьбы уже давно исчерпаны.

Органы НКГБ сообщали, что политические настроения всех слоев населения здоровые и лишь со стороны отдельных лиц отмечались факты антисоветских проявлений. В начале января 1944 г. партинформаторы сообщали об откликах населения на введение нового гимна — они были неоднозначными. Большая его часть восприняла замену гимна как «правильный шаг», поскольку «Интернационал» не отражал «сути переживаемой эпохи». Рабочие Кировского завода подчеркивали, что «пора уже славить свою Родину и своих вождей». Однако было мнение, что слова старого гимна «сильнее и выразительнее», что новый гимн придется скоро менять, т. к. «захватчиков скоро не будет»³⁶⁶.

Более того, у многих этот шаг вызвал недоумение («вот тебе и пролетарии всех стран, соединяйтесь, вот тебе и коммунизм»), который, как и переименование улиц и площадей³⁶⁷, объяснялся все тем же давлением союзников, которое, в конце концов, приведет к падению коммунизма:

Неуверенность в будущем предопределяла нежелание вступать в партию, «так как война еще не кончилась»³⁶⁸. Вновь повторялись идеи о неизбежных переменах после войны: Прибалтика, Западная Белорусия и Украина отойдут; деревня будет развиваться по американскому пути через фермерство; для восстановления нужны деньги, следовательно, будет введен НЭП³⁶⁹.

В декабре 1943 г. в ряде школ Ленинграда были зафиксированы случаи использования нацистской символики. Так, 1 декабря 1943 г. на воротах школы № 83 Петроградского района (ул. проф. Попова, 15/17) инспектором Петроградского РОНО Пятницкой была обнаружена листовка, написанная от руки фиолетовыми чернилами на листке ученической тетради, с изображенным в нижней части листка знаком фашистской свастики. По своему содержанию и форме она напоминала немецкие листовки-пропуска, которые в течение многих месяцев сбрасывались над городом:

Три листовки аналогичного содержания были обнаружены на стенах самой школы № 83 и две в расположенном рядом детском доме № 41³⁷⁰.

15 декабря секретари Кировского и Фрунзенского райкомов Ефремов и Иванов обратились к А. А. Кузнецову с запиской, в которой сообщали о «серьезном положении в связи с активизацией преступных элементов», вследствие чего в 206-й школе учащиеся 8–10 классов почти не учились, среди них было распространено приветствие «Хайль!» с поднятием правой руки «по-гитлеровски, ими распевался фашистский гимн» и т. д. Ефремов и Иванов отмечали, что «из-за недостатка средств» они не могли проверить эти материалы, но ввиду их важности считали необходимым довести до сведения Кузнецова³⁷¹. Подобное использование символики противника в условиях города-фронта подростками, конечно же, не представляло серьезной опасности для режима и было скорее, проявлением «протестных» особенностей молодежи, ставшей свидетелями замены советских символов.

Настроения населения в Ленинграде в 1944 г. определялись успехами Красной Армии, большой интенсивностью внешнеполитических событий, имевших непосредственное отношение к Ленинграду (перемирие с Финляндией), значительным ростом интереса к религии, которая во многих случаях выступала в качестве заменителя нонкоформистской политической деятельности, а также возвращением в Ленинград из эвакуации и бывших оккупированных районов Ленобласти тех, кто жил в городе до войны.

Количество осужденных за политические преступления в городе резко сократилось. По данным УНКГБ, за 9 месяцев 1944 г. в Ленинграде к судебной ответственности были привлечены 4796 человек, в том числе 42 человека за политические преступления и 4764 — за уголовные³⁷³. По сравнению с отдельными месяцами зимы 1941–1942 гг., когда эта пропорция находилась в диапазоне от одного к одному до одного к трем, можно сказать, что власть в значительной степени преодолела свою боязнь политического протеста со стороны горожан. Это, конечно же, не означало того, что она ослабила контроль — он, как и ранее, осуществлялся органами госбезопасности и другими правоохранительными институтами, а также партией.

По-прежнему определяющее влияние на настроение населения оказывали трудности, связанные с продолжавшейся войной. Весной 1944 г. сообщалось о том, что в связи с простоем предприятий и оплатой в размере 50 процентов возникло недовольство среди рабочих, поскольку «не обеспечивался прожиточный минимум» их семей³⁷⁴.[103] Бывшие работники Торгового порта, вернувшиеся из партизанских отрядов, говорили, что «на нашем пайке жить голодно», что «в тылу у немцев было лучше»³⁷⁵. Подобные настроения поддерживались родственниками лиц, находившихся на оккупированной территории или же в партизанских отрядах. Свидетельства очевидцев о том, что «не все немцы такие, как их изображают в прессе», поступали в город в письмах с бывшей оккупированной территории. В конце мая — начале июня 1944 г. были зафиксированы «нездоровые настроения» прибывших из освобожденных районов. Подростки отказывались работать на заводе Резиновой обуви, продавали свои продовольственные карточки, а также заявляли, что «у немцев лучше» и «немцы больше дают». Чтобы предотворатить продажу карточек, девочкам были даны рационные карточки, но все же несколько человек сбежали с завода³⁷⁶.

Заочный спор о том, когда жизнь была лучше — при немцах или при советской власти — не прекращался в течение всего 1944 г. Иногда его провоцировала сама власть. В справке УНКГБ от 14 ноября 1944 г. сообщалось о реакции на извещение отдела торговли Ленгорсовета, опубликованного в «Ленинградской правде» 3 и 4 ноября. Речь шла о выдаче к празднику 10 грамм лаврового листа и 10 грамм перца. В связи с этим были зафиксированы следующие высказывания:

По данным УНКП, с 4 по 8 ноября 1944 г. было зафиксировано более 30 случаев подобных высказываний, в связи с чем начальник УНКГБ предложил «на будущее время продажу таких продуктов как перец и лавровый лист производить без объявления об этом в печати»³⁷⁷.

В отчете за 1944 г. Московского РК ВКП(б) сообщалось о том, что группа работниц закройно-вырубочного цеха фабрики «Скороход» вела разговоры о хорошей жизни при немцах в Ленинградской области, которые были прекращены только после вмешательства агитатора Фомичева, предъявившего письмо одной из работниц цеха о зверствах немцев по отношению к ее родственникам в Ленинградской области³⁷⁸.

Тем не менее уровень жизни в Ленинграде оставался настолько низким, что это нашло отражение в широко распространенном среди молодежи анекдоте, относительно того, кому можно попасть в Ленинград: «корова и лошадь попасть в Ленинград не могут, въезд может быть разрешен только ослу». Информация о таких настроениях была направлена в горком ВКП(б)³⁷⁹.

Кроме того, в условиях возвращения ранее эвакуированных и многочисленных трудностей, связанных с этим, в городе вновь появились проявления антисемитизма в форме многочисленных разговоров о том, что желающие вернуться в город представители еврейского населения могут без проблем «по блату» устроиться там, где они захотят³⁸⁰.

Продвижение Красной Армии на Запад и отношения со странами Центральной и Восточной Европы неизменно вызывали множество разговоров и суждений. Партинформаторы районов во всех своих сообщениях в Смольный отмечали «большой интерес к вопросам текущего момента, международного и военного положения»³⁸¹.[104] Табу на обсуждение внутриполитических вопросов приводило к тому, что вопросы внешней политики вызывали повышенный интерес. За критическое отношение к «внешней политике» никого не сажали. Вопросы, которые задавались на встречах с лекторами и партинформаторами, показывают, что рабочие интересовались не только Финляндией и вторым фронтом, но и «далекими странами» — Болгарией, Румынией, Францией, Турцией и Китаем³⁸².

Пришли победы, и стали забываться прежние обиды на власть. Быстро восстанавливалась утраченная некогда вера в будущее и великодержавное сознание, и, соответственно, изменялось представление о Сталине, который стал идеальным выразителем советской державности — появились разговоры о будущем, о послевоенном устройстве мира, новой роли России в мировой политике. В откликах населения на выступление Сталина, посвященное XXVII годовщине Октябрьской революции, его называли «самой яркой фигурой нынешней эпохи»:

Часть горожан была недовольна мягкими условиями договора о перемирии, предложенного Финляндии, видя в этом давление на СССР со стороны союзников. Рабочие ст. Пассажирская Варшавского узла после беседы об отношениях с Финляндией в связи с отказом последней от условий перемирия пожелали «более активно ее бомбить», а после разгрома финских войск «установить там такой же порядок и государственный строй как в прибалтийских республиках»³⁸⁴. Рабочих интересовало будущее Румынии (мы ее освободили, а «кому отойдет освобожденная земля?»)³⁸⁵.

В отличие от партийных информаторов, сообщавших о реакции рабочих на события международной жизни, УНКВД фиксировало в основном настроения интеллигенции, которая в большинстве своем, тоже не поддерживала чрезмерно «либеральной» политики Кремля в отношении Финляндии³⁸⁶.

В конце 1944 г. интеллигенция Ленинграда заговорила о новой роли СССР в международных отношениях, о Японии, которая впервые была названа агрессором, а также о будущем Германии. Общим для этих настроений было то, что все говорили не только о военных, но и дипломатических победах СССР:

Несмотря на то, что большая часть интеллигенции восприняла сообщение об установившемся «между нами и нашими союзниками единодушии и согласии» как «очень серьезное и убедительное», в конце 1944 г. население по-прежнему волновал вопрос о будущих отношениях СССР с ними. Партагитаторов справшивали: «Будет ли Советский Союз воевать с Великобританией и США после победы над Германией?»³⁸⁸

Итоги Ялтинской конференции развеяли многие из существовавших опасений, еще более укрепив авторитет Сталина и породив уверенность в том, что отношения с союзниками будут развиваться в конструктивном ключе. В то же самое время очевидной для многих стала неизбежность войны с Японией, особенно после денонсации пакта о нейтралитете³⁸⁹.

Рассуждения населения о странах-противниках СССР в войне весьма любопытны. Во-первых, не было однозначно негативного отношения ко всем странам, входившим в прогерманский блок. Некоторые союзники Берлина сами подчас воспринимались как жертвы нацизма. Во-вторых, несмотря на активно проводимую советской пропагандой кампанию по разжиганию ненависти к немцам, при, в целом, негативном к ним отношении, выделялись те, кто, по мнению ленинградцев, нес большую ответственность за совершенные преступления. В-третьих, представления о психологическом типе немцев влияли на выбор жесткого и бескомпромиссного к ним отношения после войны, который разделяла и власть.

В течение 1944 г. партийные информаторы и УНКВД неоднократно отмечали резко возросшее распространение религиозных настроений среди различных категорий населения. В ряде сводок сообщалось о рассылке в городе анонимных писем религиозного содержания, которые были очень широко распространены в городе еще осенью 1941 г.:

Накануне снятия блокады информаторы сообщали, что среди части населения имели место «религиозные высказывания», сводящиеся к тому, что перелом в войне наступил из-за «союза с Богом» и того, что «вся церковь стала молиться за Красную Армию»³⁹¹. Уверенность в новой роли церкви заходила у части населения так далеко, что агитаторам задавались вопросы об оплате государством труда священников, о предоставлении им права участвовать в выборах в Советы, а также о помощи государства в восстановлении церквей³⁹².

В конце июня 1944 г. религиозные настроения проявлялись даже среди учителей, особенно пожилого возраста, которые заявляли, что «теперь советское правительство работает вместе с церковными организациями», что «ни о какой антирелигиозной пропаганде не может быть и речи», что «очень многие вновь начали ходить в церковь, и в этом нет ничего плохого»³⁹³.

В декабре 1944 г. в Кировском районе, в котором не было действующих церквей, через почтовые ящики и рабочих вновь стали распространяться записки религиозного характера:

В середине 1944 г. на заседании партактива признавалось, что в условиях войны часть населения пришла к убеждению, что коммунизм и религия вполне могут уживаться друг с другом, что «скоро наступит пора, [когда] и коммунистам можно будет ходить в церковь». Более того, изменение политики советского государства в вопросе отношений с церковью были восприняты частью коммунистов «всерьез и надолго», поскольку «духовенство стало другим, «революционным», в отличие от 1918–1920 гг., когда оно было реакционным»³⁹⁵.

Разрешение проведения крестных ходов и ночного богослужения при праздновании православной Пасхи было с «удовлетворением» встречено верующими:

Однако рост религиозности, вполне естественный в период войны, а также активизация деятельности служителей культа вызвали резко негативную реакцию на Литейном. Причинами тому были не только многолетний опыт по искорененению инакомыслия в любой форме, но и наличие неопровержимых доказательств сотрудничества значительной части православных священников с противником на оккупированной территории Ленинградской области.

В январе 1945 г. в справке зам. начальника УНКГБ ЛО подполковника госбезопасности Швыркова «О состоянии работы культурно-просветительных учреждений и зрелищных предприятий Ленинграда и деятельности церковников» на имя А. А. Кузнецова отмечалось:

К слову, в спецсообщении ни словом не упоминалась «новая» политика Кремля в отношении церкви.

Что же вызвало беспокойство органов госбезопасности? В документе отмечалось, что по сравнению с прошлым годом посещение церкви в воскресенье возросло почти в три раза и составляет около 17 тысяч человек. В среднем в течение недели в церквях бывает 23–25 тысяч человек. Свыше 10 % среди них составляет молодежь, что вчетверо превосходило довоенный уровень. Проверкой УНКГБ было установлено, что за 3–4 ноября 1944 г. Никольский собор, Волковскую кладбищенскую и Большеохтинскую церкви посетили в общей сложности около 4 тыс. человек. За эти же дни в восьми культурно-просветительных и зрелищных предприятиях и учреждениях, находящихся в районах расположения этих церквей, побывали 5238 человек. Таким образом, всего чуть более половины населения района наблюдения предпочитало «светские» мероприятия религиозным.

Укором в адрес советских и партийных органов звучали слова о том, что «помещения всех действующих в городе церквей ежегодно ремонтируются… Все церкви остеклены, электрофицированы, отапливаются и имеют достаточный запас топлива, в то время как учреждения культпросвета пребывают в запустении».

Из восьми действовавших в городе церквей пять проводили службу ежедневно, причем каждая из них имела свой хор, постоянный или любительский, к участию в которых привлекались известные артисты. Так, из 120 певчих, занятых в церковных хорах, было 40 артистов. В их числе были заслуженные артисты республики Атлантов, Куклин и Нечаев, руководитель пионерской самодеятельности Смольнинского района Соболев, артист радиокомитета Жулин, артист Музкомедии Артамонов и др.

В 1944 г. среди молодежи города было зафиксировано восемь случаев подачи заявлений о желании стать священниками.

УНКГБ отметило также увеличение количества крещения детей в церкви, особенно с середины 1944 г. По данным ЗАГС'а, за десять месяцев 1944 г. в городе родились 15 213 чел. За это же время, по имевшимся в УНКГБ данным, были крещены свыше 6 тыс. человек, значительную часть которых составляли дети в возрасте от 2 до 5 лет.

Случаи крещения были отмечены и со стороны взрослых, чаще всего молодежи. Например, в сентябре 1944 г. в Коломяжской церкви крестилась Н., 23 лет, военнослужащая, объяснившая это своим давнишним желанием. Были известны случаи соблюдения и других церковных обрядов молодежью. В Никольском соборе в присутствии семи офицеров флота венчался лейтенант КБФ. В августе 1944 г. священник Поляков с разрешения главврача больницы им. Куйбышева причащал больного в Красном уголке больницы³⁹⁷.

Особое внимание УНКГБ обращало на «материалы, устанавливающие факты прямого использования враждебными элементами легальных возможностей церкви в антисоветских целях», приводя следующие высказывания одного из работников епархиального управления, зафиксированные агентурой:

Другие примеры, содержавшиеся в спецсообщении, свидетельствовали о росте интереса к церкви и даже намерении использовать ее в политических целях:

Информация органов госбезопасности о реакции населения на важнейшие события 1945 г. проливает свет не только на динамику развития настроений, но и в ряде случаев дает возможность ретроспективной оценки поведения горожан. Это касается, прежде всего, повторявшихся событий, таких, как, например, проведение государственных займов, когда ленинградцы вольно или невольно сравнивали свое отношение к ним в разные периоды блокады.

В 1945 г. УНКВД отметило «патриотический подъем» трудящихся Ленинграда в связи с решеним правительства о выпуске очередного 4-го государственного военного займа и их готовность отдать свои средства на окончание войны с Германией, а также на восстановление разрушенного народного хозяйства. Примечательно, что среди приведенных «характерных высказываний», должных, по мнению составителей документа, подтвердить «патриотический подъем» (заем победы, необходимость скорейшего окончания войны и восстановления), были названы мотивы, которые на самом деле свидетельствовали о существовании других настроений.

Во-первых, уже в военное время выявилось наличие довольно негативного отношения к союзникам — часть интеллигенции, предвидя сложные переговоры о послевоенном устройстве, полагала нецелесообразным ослаблять свои переговорные позиции, беря взаймы у союзников. Во-вторых, и это вполне естественно, лейтмотивом многих комментариев о займе было негативное к ним отношение в период войны и, одновременно, безвыходность положения (с правительством бесполезно спорить, лучше сразу отдать свои деньги). В-третьих, сам факт проведения займов интерпретировался как неспособность или нежелание (по внешнеполитическим причинам) государства изыскивать необходимые средства за рубежом («на нас сейчас смотрит весь мир» и т. д.).

Наряду с этим были зафиксированы «отрицательные высказывания», суть которых сводилась к необходимости возложения бремени по восстановлению разрушенного хозяйства на побежденную Германию, а на собственный народ, столь сильно пострадавший в период войны, принудительный характер и чрезмерность сумм подписки на заем.

УНКВД отмечало, что высказывания по поводу победы носили исключительно патриотический характер⁴⁰¹. Успех захватил и не оставил равнодушным никого — даже недовольных режимом. Заслуги лидера превозносились до небес, вклад же народа, естественно, преуменьшался. Победа, действительно, списала все. Характерными высказываниями, отмеченными агентурой, были следующие:

Аналогичные настроения были отмечены военной цензурой. Народ радовался, ликовал, отмечая не только заслуги Сталина, но и Красной Армии. Гордость за свою страну, решившую исход войны, нашла отражение во многих высказываниях. Это противопоставление СССР и союзников было весьма симптоматичным.

Однако главным было установление долгожданного мира. В одном из писем были такие слова:

Мессианство русского народа, его особая судьба быть в авангарде исторического процесса, а также преимущества советской системы — вот наиболее распространенные темы записей в дневниках в связи с победой.

Но уже в начале июня 1945 г. военная цензура отметила, что среди массы положительных откликов в связи с победой, было зафиксировано 72 высказывания отрицательного характера. Народ ждал облегчения, передышки после окончания войны, но это не произошло. Накопившаяся за 4 года усталость проявилась в ухудшении настроений. Народ дал волю своим эмоциям, аявляя что «…только и и слышишь «Давай, давай еще больше», что «все идет по-старому» [по- военному], никакого отдыха нет, «замучили, ни одного выходного дня не было», что война кончена только на фронте и настала «другая — трудовая», которая неизвестно сколько продлится — год или два… поскольку с фронтов никто не возвращается, «нет никаких перспектив»⁴⁰⁶.

Успехи советской делегации на Потсдамской мирной конференции еще более укрепили авторитет Сталина и способствовали возрождению его культа и, напротив, повергли в отчаяние тех, кто рассчитывал на перемены в СССР под давлением союзников. Союзники (прежде всего США) сами нуждались в поддержке Сталина и уступили его давлению⁴⁰⁷.

Как ленинградцы усвоили «уроки блокады» и войны в целом? Попытались ли они на тайных выборах выразить те сомнения, которые возникли у них в тяжелейшие дни голодной зимы 1941–1942 гг.? Материалы органов госбезопасности не дают однозначного ответа на этот вопрос, хотя важнейшими тенденциями названы высокий патриотический подъем и укрепление авторитета Сталина.

В несколько иной тональности прозвучало высказывание другого профессора, радостно отметившего, что наконец-то интеллигенция перестала быть чуждым элементом и займет подобающее ей место (хотя об этом на официальном уровне говорилось еще в середине 1930-х гг. и в тексте конституции 1936 г.):

Достаточно емко отношение к местному руководству и политике правительства в целом изложил еще один профессор, доктор мед. наук. Любопытны его суждения относительно понятия «демократия», тождественного следованию в фарватере интересов СССР.

Наряду с этими высказываниями были отмечены заявления, квалифицировавшиеся как «дискредитация советской демократии, Сталинской конституции и избирательной системы». Внимательное же прочтение наводит на мысль о поиске альтернативы существующей системе руководства. По крайней мере, идея реализации демократии через сосуществование различных политических партий, достаточно отчетлива в ряде приводимых ниже цитат. Характерно, что в зафиксированных агентурой суждениях не было никакого упоминания о пережитом в годы войны, о накопленной обиде на «власть» и т. п. Однако, критика существующей системы дана очень убедительно и полно. Война не перевоспитала противников режима, напротив, выкристаллизовала сомнения и особенно в районах Ленобласти, находившихся во власти немцев, способствовала возникновению целого слоя «инакомыслящих».

Неоправдавшиеся ожидания отдельных верующих на реальное сотрудничество власти с церковью также было отмечено агентурой:

В заключение отметим, что проведенное исследование позволяет сделать следующие выводы. Политические настроения населения Ленинграда в 1941–1942 гг. менялись достаточно быстро в связи со стремительным развитием событий на фронте и постоянным ухудшением положения горожан. От массовой лояльности к власти в начальный период войны они изменились в сторону общего недовольства ею осенью — зимой 1941–1942 гг., при этом значительная часть горожан (не менее 20 процентов) выражала резко негативное отношение по поводу сложившейся ситуации.

Качественная сторона настроений также заметно менялась. От аморфных обвинений власти в неспособности решать сиюминутные проблемы жителей города, «гапоновских настроений», боязни власти в течение нескольких месяцев был сделан рывок к достаточно глубокому анализу причин неудач, критическому отношению к происходящему, развитию возможных форм протеста (распространение листовок, апелляция к войскам, организация забастовок и демонстраций, т. е. проведение организованных акций).

Слабая и неэффективная власть теряла авторитет у горожан, уступая в их сознании место во многом идеализированной «будущей» немецкой власти. Немцы, впрочем, не проявляли особой активности.

В течение военных месяцев 1941 г. происходило отдаление народа от власти и даже их противопоставление, нашедшее свое выражение в попытках бороться с существующим режимом. Это борьба носила спонтанный и большей частью неорганизованный характер. В среднем в военные месяцы 1941 г. в городе за антисоветскую деятельность в день расстреливали 10–15 человек, в то время как в отдельные дни число умиравших от голода ленинградцев составляло до 10 тыс. человек. Число неполитических преступлений, связанных с голодом, также существенно возросло. Количество осужденных за грабежи, бандитизм и убийства было в три раза больше, нежели «политических». Ситуация нормализовалась только к 1944 г., когда количество «политических преступлений» стало незначительным.

После первой блокадной зимы реальной угрозы какого-либо сопротивления в Ленинграде не было, хотя недовольство властью сохранялось. Представления об идеальной власти определялись текущим моментом — население готово было принять ту власть, которая дала бы хлеб и мир и «порядок». Очевидно, что советская власть в то время ни хлеба, ни мира дать не могла. Решающую роль в обеспечении устойчивости власти сыграли органы НКВД, не позволявшие развиваться оппозиционным настроениям и перерастать в организованные действия масс.

Первая блокадная зима оставила в памяти ленинградцев мрачные воспоминания. На совещании актива домохозяйств Кировского района по сбору материалов по истории периода войны отмечалось, что «ярких фактов, на которых могло бы учиться молодое поколение, активисты привели мало». Напротив, доминировала тема смерти⁴¹³.

Постепенное улучшение продовольственного снабжения, а также успех на фронте в последующие годы привели к относительной стабилизации настроений. Однако память о первой блокадной зиме не исчезла, а трансформировалась в глубокое неприятие режима со стороны части населения, включая представителей рабочих, служащих, интеллигенции и даже элиты. Эти настроения, оставаясь гетерогенными, как и в довоенные годы, отражали, во-первых, необходимость отказа от системы колхозов, во-вторых, либерализации экономической деятельности по модели НЭПа, в-третьих, смягчении рабочего законодательства, в-четвертых, допущении свободы совести, наконец, в-пятых, тесных отношений с союзниками после войны.

Патерналистский подход к власти не претерпел существенных изменений. Слабость власти, а также многочисленные уступки, на которые она пошла с целью расширения социальной опоры в годы войны, породили в обществе ожидания глубоких политических перемен. Победоносный завершающий этап войны, а также успехи СССР на дипломатической арене, укрепив авторитет Сталина, не сняли, тем не менее, вопроса о необходимости реформ.

¹РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.1. Д.771. Л.7.

²Российская национальная библиотека (далее — РНБ). Рукописный отдел. Фонд 1007 (Унковская Софья Алексеевна). Моя жизнь. Воспоминания учительницы. Д.8 (1931–1942 гг.). Л.41.

³Там же. Фонд 1015 (Анна Петровна Остроумова-Лебедева). Ед.Хр.57. Л.8об.

⁴См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С.210–211, а также телеграммы из отдельных областей и городов. — Там же. С. 200–208.

⁵ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.1095. Л.3.

⁶Там же. Ф.4. Оп.3. Д.355. Л.28; Ф.408. Оп.1. Д.1114. Л.31.

⁷Известия ЦК КПСС. 1990. № 6. С.211–212.

⁸ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 г. Д.326. Л. 14.

⁹РНБ. Ф. 1015. Д.57. Л. 14.

¹⁰ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.1128. Л.1.

¹¹Там же. Ф.408. Оп.2. Д.377. Л.86; об аналогичных настроениях в Москве см. John Barber. Popular Reactions in Moscow to the German Invasion of June 22, 1941. Soviet Union, 18, Nos.1–3 (1991), pp.5–18.

¹²Там же.

¹³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.19. Д.1.Л.31.

Подробнее о результатах мобилизации в Ленинграде см. Ленинград в осаде. С.131.

Кривошеев Г. Ф. О дезертирстве в Красной Армии. // Военно-исторический журнал.2001. № 6. С.94.

¹⁴ЦГАИПД СПб. Ф.4.Оп.3. Д.353. Л.1–18.

¹⁵Там же. Д.350. Л.15.

¹⁶Там же. Ф.408. Оп.1. Д.1115. Л.31.

¹⁷Там же. Л.17; Д.352. Л.14; д.357. Л.2–3.

¹⁸Там же. Д. 57. Л.11, 14об-15.

¹⁹Там же. 408. Оп.1. Д. 357. Л.25; Ф.409. Оп.2. Д.294. Лл.46–47.

²⁰Там же. С. 21об.

²¹Там же. Л.22.

²²Там же. Ф.415. Оп.2. Д.1124. Л.22.

²³РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.35об.

²⁴Там же. Л.57об.

²⁵Там же. Л.48.

²⁶Там же. Л.22.

²⁷Там же. Л.24–25об.

См. также дневник Л. Осиповой (приложение 4).

²⁸Там же. Л.44.

²⁹Там же. Л.44об.

³⁰Там же. Л.45.

³¹Там же. Ф.1015. Д.57. Л.20.

Там же. Л.22.

³²Там же. Л.22.

³³ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.25. Л.6–7.

³⁴Там же. Ф.25. Оп.10. Д.324. Л.16–16об.

³⁵Ломагин Н. А. Настроения защитников и населения Ленинграда в период обороны города, 1941–1942. В кн.: Ленинградская эпопея. Организация обороны и население города (Ред. коллегия Ковальчук В. М., Ломагин Н. А., Шишкин В. А.). СПб: Приложение к альманаху «Слова и звуки». С.211–212.

³⁶Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. Л.212.

³⁷ЦГАИПД. Ф.4000. Оп.10. Д.1380. Л.4.

³⁸Там же. Л.16об.

³⁹Там же. Л.17.

⁴⁰Там же. Д.771. Л.4.

⁴¹Там же. Ф.408. Оп.2. Д.51. Л.60.

⁴²Там же. Д.16. Л.7–8.

⁴³Там же. Ф.25. Оп.10. Д.325. Л.16об.

⁴⁴Там же. Ф.408. Оп.2. Д.39. Л.7.

⁴⁵Там же. Д.1131. Л.38об.

⁴⁶Там же. Л.53об.

⁴⁷РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.53–54.

⁴⁸Там же. Л.57об., 58об., 70об.

⁴⁹Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.213.

⁵⁰РНБ.Д.57. Л.52.

⁵¹Там же. Л.55.

⁵²Там же. Л.69.

⁵³ЦГАИПД. Ф.409. Оп.2. Д.294. Л.97.

⁵⁴Там же. Л.101.

⁵⁵РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.61 об.

⁵⁶Там же. Л.70.

⁵⁷Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.213.

⁵⁸Там же.

⁵⁹W. A. Harriman. Stalin at War, p.41.

⁶⁰Ibid. Р.41.

⁶¹Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.215, 225, 231, 234.

⁶²Там же.

О характере и количестве писем на имя Жданова за ноябрь 1941 г. см. Ленинград в осаде. С.468–469.

⁶³Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.219.

⁶⁴Там же. С.228.

⁶⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.11. Т.1. Д. 4. Л.2.

⁶⁶ЦГАИПД СПб. Ф.409. Оп.2. Д. 294. Л.101.

⁶⁷РНБ. Ф.1015. Д.57. Л. 73–75об.

⁶⁸Там же. Ф.163. Д.311. Л.11.

⁶⁹Там же. Ф.1015. Д.57. Л. 80–80об.

⁷⁰Там же. Л.86, 92.

⁷¹Там же. Л.85.

⁷²Там же. Л.101об.

⁷³Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.214.

⁷⁴Архив УФСБ ЛО. Ф.21. Оп.12. П.н.11. Т.1. Д.4. Л.1–5.

⁷⁵Там же. Л.13.

⁷⁶Там же. Л.13–14.

⁷⁷ЦГАИПД СПб. Ф.409. Оп.3. Д.2. Л.104–106.

⁷⁸Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.214.

⁷⁹РНБ. Ф.1015. Д.57. Л. 104.

⁸⁰Там же. Л.115–115об.

⁸²РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.120, 125.

⁸³Там же. Л.129об.

⁸⁴ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.216. Л.59.

⁸⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.38. Т.1. Д.10. Л.20–21.

⁸⁶ЦГАИПД Спб. Ф.415. Оп.2. Д.13. Л.44.

⁸⁷Там же.

⁸⁸См. Приложение «СД и НКВД».

⁸⁹Ломагин Н. А. Ленинград в осаде. С.215.

⁹⁰ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.39. Л.13.

⁹¹Там же. Ф.409. Оп.3. Д.2. Л.94.

⁹²Там же. Л.95.

⁹³Там же. Ф.415. Оп.2. Д.216. Л.59.

⁹⁴Там же. Л.59, 73.

⁹⁵Там же. Ф.24. Оп. 2 в. Д.4819. Л.25.

⁹⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12.Оп.2.. Д.4.Л.6–8.

⁹⁷Там же. П.н.11.Т.1. Д.4. Л.61–62.

⁹⁸РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.132, 134 об.

⁹⁹Там же. Л.139 об.

¹⁰⁰Там же.

¹⁰¹Там же. Л.142–142 об.

¹⁰²ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.216. Л.81.

¹⁰³Там же. Л.75, 81.

¹⁰⁴РНБ.Ф.1015. Д.57. Л.143, 146.

¹⁰⁶Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.217.

¹⁰⁷Там же. С.218–219.

¹⁰⁸Там же. С.220.

¹⁰⁹ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.216. Л.59.

¹¹⁰Там же. Ф.5. Оп.3. Д.20–24. Л.73.

¹¹¹Там же. Л.97,99,101.

¹¹²Там же. Д.30–33. Л.65–66.

¹¹³Там же. Д.114. Л.74.

¹¹⁴Там же. Ф.415. Оп.2. Д.1124. Д.9 об.

¹¹⁵См. приложение (СД и НКВД), документ № 30.

¹¹⁶Там же.

¹¹⁷Там же, документ № 33.

¹¹⁸Там же, документ № 35.

¹¹⁹Там же, документ № 33.

¹²¹Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.221.

¹²²Там же.

¹²³См.: Ленинград в осаде. С.196–197.

¹²⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.4. Л.63–64.

¹²⁶Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.219.

¹²⁷ЦГАИПД СПб Ф.4. Оп.3. Д.352. Л.31–32.

¹²⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.4. Л.23–24.

¹²⁹Там же. Л.20–21.

¹³⁰Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.219–220.

¹³¹Там же. С.221.

¹³²ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.216. Л.74–75.

¹³³Там же. Л.83.

¹³⁴Там же. Л.79–81.

¹³⁵РЦХИДНИ. Ф.77.Оп.1. Д.925. Л.38.

¹³⁶ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.6545. Л.83, 93, 110.

¹³⁷Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.12. Л.18.

¹³⁸Там же.

¹³⁹Там же. Л.19–20.

¹⁴⁰Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.222.

¹⁴¹См. Приложение (настроения), документ № 1.

¹⁴²Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.223.

¹⁴³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.38. Т.1. Д.10. Л.33.

¹⁴⁴Там же. Л.33–35, 46–48.

¹⁴⁵Там же. Л.33.

¹⁴⁶Там же. Л.47.

¹⁴⁷Там же. Л.48.

¹⁴⁸Там же. Л.46.

¹⁵⁰ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.38. Л.25.

¹⁵¹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.11. Т.1. Д.4. Л.58, 60.

¹⁵²ЦГАИПД СПб. Ф.4. Оп.3. Д.354. Л.49.

¹⁵³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12.Оп.2. П.н.38.Т.1.Д.10. Л.52.

¹⁵⁴Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С. 226.

¹⁵⁵См. Приложение (СД и НКВД), документы №№ 23, 24.

¹⁵⁶Там же, документ № 32.

¹⁵⁷Там же. Ф.163. Д.311. Л.1об.

¹⁵⁸РНБ.Ф.1015. Д.57. Л.148–148 об.

¹⁵⁹Приложение (СД и НКВД), документ № 33.

¹⁶⁰Там же. Документы № 19, 23, 24, 25 и др.

¹⁶¹РНБ.Ф.1015. Д.57. Л.147об. — 148.

¹⁶²Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.11. Т.1. Д.4. Л.63.

¹⁶³Harvard University Refugee Interview Project. «B» Schedule.   260.

Harvard Project on the Soviet Social System. Volume XIV. «A» Schedule. N 260. P.2, 3, 28, 36.

¹⁶⁴Harvard Project on the Soviet Social System. Volume XIV. «A» Schedule. N 260. P.29, 36.

¹⁶⁵ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.72. Л.8.

¹⁶⁶Архив УФСБ. Ф.21/12. Оп.2. П.н.31. Д.5. Л.146–150.

¹⁶⁷Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.226–227.

¹⁶⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21. Оп.12. Д.4. Л.79.

¹⁶⁹Там же. С.229–230.

¹⁷⁰Там же. Д.4. Л.45–50.

¹⁷¹Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С. 227.

¹⁷²ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.13. Д.13. Л.77.

¹⁷³См. Приложение (СД и НКВД), документ № 36.

¹⁷⁴Там же. Документ № 33.

¹⁷⁵ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.6955. Л.73.

¹⁷⁶Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.229.

¹⁷⁷ЦГАИПД СПб. Ф.409. Оп.3. Д.2. Л.107.

¹⁷⁸Там же. Ф.408. Оп.2. Д.39. Л.25.

¹⁷⁹Там же. Ф.415. Оп.2. Д.1124. Л.11.

¹⁸⁰ЦГАИПД СПб. Ф.409. Оп.3. Д.2. Л.110–112.

¹⁸¹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.12. Л.47.

¹⁸²Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.229.

¹⁸³ ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.4819. Л.108–110.

¹⁸⁴Болдырев А. Н. Осадная Запись (Блокадный дневник). Подготовили к печати В. С. Гарбузова и И. М. Стеблин-Каменский. СПб: Европейский Дом, 1998. С.25.

¹⁸⁵Приложение (СД и НКВД), документы №№ 56, 57, 60, 61.

¹⁸⁶РНБ. Ф.1015. Д.57.Л.151–151об.

¹⁸⁷Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.230.

¹⁸⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.12. Л.67.

¹⁸⁹Там же. П.н.38. Т.1. Д.10.Л.70–74.

¹⁹⁰РНБ. Ф.1015. Д.57. Л. 155–155об.

¹⁹¹Там же. Л.154об. — 155

¹⁹²Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.231.

¹⁹³Там же.

¹⁹⁴Там же.

¹⁹⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.4. Л.72.

¹⁹⁶Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.233.

¹⁹⁷ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.39. Л.25.

¹⁹⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12.Оп.2. П.н.38. Т.1. Д.10. Л.67.

¹⁹⁹Там же. Оп.2. Д.4. Л.73.

²⁰⁰РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.173.

²⁰¹Там же. Д.58. Л.16.

²⁰²Там же. Ф.1035. Д.1. Л.4.

²⁰³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.4. Л.76–77.

²⁰⁴Приложение (СД и НКВД), документы №№ 25, 39 и др.

²⁰⁵РНБ. Ф.1015. Д. 57. Л.159.

²⁰⁶Приложение (СД и НКВД), документ № 63.

²⁰⁷Там же. Документ № 38.

²⁰⁸РНБ. Ф.163. Д.311. Л.55.

²⁰⁹Приложение (СД и НКВД), документ № 36.

²¹⁰РНБ. Ф.163. Д.311. Л.58.

²¹²РНБ. Ф.1015. Д.57. Лл.158, 162.

²¹³РНБ. Ф.406. Оп.1. Д.62 (Курбанов Михаил Михайлович. Биографический альбом). Л.102.

²¹⁴РНБ. Ф.163. Д.311. Л.74.

²¹⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.44. Д.3. Л.38б.

²¹⁶Там же. Д.4. Л.72.

²¹⁷Приложение (СД и НКВД), документы №№ 57, 60 и др.

²¹⁸Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.234.

²¹⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2 Д.12. Л.99.

Ленинград в осаде. С. 421–422.

²²⁰Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. — Д.4. Л.82.

²²¹Там же. Д.4. Л.70–73.

²²²ЦГАИПД. Ф.4. Оп.3. Д.355. Л.115.

²²³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2 Д.4. Л.76.

²²⁴Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.233.

²²⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.31. Д.5. Л.146.

²²⁶Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.234.

²²⁷Приложение (СД и НКВД), документ № 39.

²²⁸Ломагин Н. А. Борьба Коммунистической партии с фашистской пропагандой в период битвы за Ленинград (1941—январь 1944 гг.) На материалах Ленинградской партийной организации, политорганов Ленфронта и Краснознаменного Балтийского Флота. Рукопись канд. дисс. (для служебного пользования). Л., ЛГУ, 1989. С.131–132.

²²⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.12.Л.114.

²³⁰Там же. Л.79.

²³¹Там же. Л.115–116.

²³²Там же. Л.116.

²³³Там же. Л.117–118.

²³⁴Приложение (СД и НКВД), документ № 64.

²³⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.38. Т.1. Д.10. Л.81.

²³⁶РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.169об.

²³⁷ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.257. Л.3.

²³⁸Там же.

²³⁹Там же. Ф.5. Оп.3. Д.124. Л.9–10.

²⁴⁰Там же. Л.10.

²⁴¹РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.170об., 172.

²⁴²Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2..Д.12.Л.124.

²⁴³Там же. Л.137.

²⁴⁴Там же. Л.138.

²⁴⁵Там же. Л.119.

²⁴⁶Там же. Л.138–139. Приложение (СД и НКВД), документ № 64.

²⁴⁷Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С.235.

²⁴⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.10.Л.149.

²⁴⁹Там же. Д.10. Л.147.

²⁵⁰Ленинград в осаде. С.599.

²⁵¹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Д.4. Л.101–113.

²⁵²Приложение (СД и НКВД), документ № 39.

²⁵⁴Архив УФСБ. Ф.21/12. Оп.2. Д.4.Л.118.

²⁵⁵Ленинградская эпопея. С.235–236.

²⁵⁶Архив УФСБ ЛО. Ф21/12. Оп.2. П.н.11. Т.1. Д.4. Л.95.

²⁵⁷Там же. Л.97.

²⁵⁸Robert Dirks. Social Responces During Severe Food Shortages and Famine. Current Antropology, Volume 21, Issue 1 (Feb.,1980). P.23–32.

²⁵⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.38. Т.1. Д.10 Л.83, 89, 91, 92. Там же. П.н.11. Т.1. Д.4. Л.88.

²⁶⁰Там же. Л.88.

²⁶¹Там же. Л.91–93.

²⁶²Там же. Л.92.

ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.184. Л.41,45.

²⁶³Ломагин Н. А. Ленинградская эпопея. С. 237.

²⁶⁴ЦГАИПД СПб. Ф.5. Оп.3. Д.124. Л.21, 22, 25, 27.

²⁶⁵Приложение (СД и НКВД), документ № 40.

²⁶⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.11. Т.1. Д.4. Л.89.

²⁶⁷РНБ. Ф.1015. Д.57. Л.177–177об.

²⁶⁸Там же. Ф.1035. Д.1. (Дневник 1942 г. Ч.1. Ленинград — Ессентуки. 1 февраля — 30 апреля 1942 г). Л.2.

²⁶⁹Там же. Ф.1015. Д.57. Л.177об, 180об.

²⁷⁰Там же. Л.181.

²⁷¹Там же. Ф.1035. Д.1. Л.7об.

²⁷²ЦГАИПД Спб. Ф.5. Оп.3. Д.124. Л.35.

²⁷³Приложение (СД и НКВД), документ № 66.

²⁷⁴Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.38. Т.1. Д.10. Л.97.

²⁷⁵Там же. П.н.19. Д.12. Л.188.

²⁷⁶Там же. Л.191; см. также Приложение, документ 67.

²⁷⁷Там же. Ф.21/12. Оп.2. П.н.11. Т.1. Д.4. Л.95.

²⁷⁸Там же. П.н.9. Д.12. Л.167–169.

²⁷⁹РНБ. Ф.163. Д.311.Тетрадь 2. Л.17.

²⁸⁰Там же. Ф.1035. Д.1. Л.10–10об.

²⁸¹Там же. Л.26об.

²⁸²Приложение (политический контроль), документ № 34.

²⁸³Там же, документ № 67.

²⁸⁴См. Приложение № 3.

²⁸⁵Там же, документ № 43.

²⁸⁶Там же, документ № 43.

²⁸⁷Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.19. Д.12 244.

²⁸⁸Ленинград в осаде. С.453.

²⁸⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.19. Д.12. Л.221–222.

²⁹⁰Там же. Л.206.

²⁹¹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.19. Д.12. Л.135об.

²⁹²Там же. Л.104, 135об., 215, 255.

²⁹³Там же. Л.220об., 281.

²⁹⁴Там же. Л.281.

²⁹⁵Там же. Л. 104, 106, 112, 117, 133, 226 231.

²⁹⁶Там же. Л.111–112, 117об., 119.

²⁹⁷РНБ. Ф. 1035. Д.1. Л.19.

²⁹⁸РНБ. Ф.1035. Д.1. Л.29–29об.

²⁹⁹Там же. Л.41.

³⁰⁰Приложение (СД и НКВД), документ № 68.

³⁰¹Там же, документ № 69.

³⁰²Там же.

³⁰³Там же, документ № 70.

³⁰⁴Приложение (СД и НКВД), документ № 71.

³⁰⁵ЦГАИПД СПб. Ф.5. Оп.3. Д.124. Л.54.

³⁰⁶ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.257. Л.25.

³⁰⁷РНБ. Ф.1015. Д.58. Л.2.

³⁰⁸Приложение (СД и НКВД)), документ № 44.

³⁰⁹Там же, документ № 72.

³¹⁰Приложение (настроения), документ № 3.

³¹¹Там же, документ № 4.

³¹²Приложение (СД и НКВД), документ № 74.

³¹³Там же.

³¹⁴Там же, документ № 76.

³¹⁵РНБ. Ф.1015. Д.58. Л.2, 31–33. Приложение (СД и НКВД), документ № 79.

³¹⁶РНБ. Ф.1015. Д.58. Л.33, 81. Приложение (СД и НКВД), документ № 75.

³¹⁷ЦГАИПД СПб. Ф. 415. Оп.2. Д.257. Л.57.

³¹⁸Там же. Л.63–64, 86.

³¹⁹Приложение (настроения), документы №№ 5–7.

³²⁰ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.324. Л.4об.

³²¹Там же. Л.137.

³²²Там же. Л.78, 113, 128.

³²³Там же. Ф.408. Оп.2. Д.162. Л.66.

³²⁴Приложение (СД и НКВД), документ № 78.

³²⁵Приложение (настроения), документ № 8.

³²⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.19. Д.12. Л.261, 317.

³²⁷РНБ. Ф.1015. Д.58. Л.91–92.

³²⁸Там же. Л.93.

³²⁹Приложение (настроения), документ № 9.

³³⁰Там же, документ № 11.

³³¹Там же, документ № 10.

³³²Там же, документ № 13.

³³³Приложение (настроения), документ № 12.

³³⁴Приложение (СД и НКВД), документ № 45.

³³⁵Там же, документ № 46.

³³⁶Там же, документ № 47.

³³⁷ЦГАИПД Спб. Ф.415. Оп.2. Д. 257. Л. 157, 172.

³³⁸Приложение (СД и НКВД), документы №№ 84–87.

³³⁹СССР и германский вопрос. 1941–1949: Документы из Архива внешней политики Российской Федерации. В 2-х тт. — Т.1. 22 июня 1941 г. — 8 мая 1945 г./ Сост. Г. П. Кынин и Й. Лауфер. — М.: Междунар. отношения, 1996. С.227.

³⁴⁰РНБ. Д.59. Л. 109, 117, 122.

³⁴¹ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.196. Л.5–6.

³⁴²Приложение (настроения), документ № 14.

³⁴³ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.535. Л.13, 39.

³⁴⁴Там же. Ф.5. Оп.3. Д.238. Л.6.

³⁴⁵РНБ. Ф.1015. Д.58. Лл. 174–175.

³⁴⁶ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.535. Л.42.

³⁴⁷РНБ. Ф. 1015. 58. Л.9.

³⁴⁸Там же. Д.59. Л.47–48.

³⁴⁹Там же. Л. 6–7.

³⁵⁰Там же. Д.59. Л.179.

³⁵¹ЦГАИПД СПБ. Ф.4. Оп.3. Д.632. Л.11. См. также Приложение (настроения), документ № 2.

³⁵²ЦГАИПД СПб. Ф.5. Оп.3. Д.238. Л.72об. — 73.

³⁵³Там же. Д.158–162. Л.77.

³⁵⁴Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2.П.н.31. Д.5. Л.61–62. См. также Приложение (настроения), документ № 15.

³⁵⁵ЦГАИПД СПб. Ф.5. Оп.3. Д.238. Л.91.

³⁵⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.31. Д.5. Л.2–4.

³⁵⁷Там же. Л.9–10

³⁵⁸ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.196. Л.9–11.

³⁵⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.31. Д.5. Л.25.

³⁶⁰Там же. Л.76

³⁶¹Приложение (настроения), документ № 21.

³⁶²Там же, документы №№ 18–20.

³⁶³РНБ. Ф.1015. Д.59. Л.153–154.

³⁶⁴ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.1125. Л.8.

³⁶⁵Там же. Ф.1816. Оп.3. Д.234. Л.5.

³⁶⁶Там же. Ф.417. Оп.4. Д.75. Л.1–1об.

³⁶⁷Там же. Л.7–7об.

³⁶⁸Там же. Оп.3. Д.265. Л.24–25.

³⁶⁹Там же. Л.29.

³⁷⁰Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.31. Д.5. Л.134.

³⁷¹ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.3. Д.265. Л.156–156об.

³⁷²Чему свидетели мы были… Переписка бывших царских дипломатов 1934–1940. Сборник документов в двух книгах. Ред. коллегия Е. М. Примаков и др. Книга вторая:1938–1940. Москва: Гея, 1998. С.588–589.

³⁷³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12.Оп.2. П.н.47. Д.5. Л.240.

³⁷⁴ЦГАИПД СПб. Ф.413. Оп.3. Д.46. Л.93–94.

³⁷⁵Там же. Ф.417. Оп.4. Д.75. Л.26.

³⁷⁶ЦГАИПД СПб. Ф.413. Оп.3. Д.1777. Л.19.

³⁷⁷Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.47. Д.5. Л.229.

³⁷⁸ЦГАИПД СПб. Ф.415. Оп.2. Д.1127. Л.10.

³⁷⁹ЦГАИПД СПб. Ф.413. Оп.3. Д.1777. Л.29.

³⁸⁰Там же. Ф.417. Оп.4. Д.75. Л.26.

³⁸¹ЦГАИПД СПб. Ф.413. Оп.3. Д.1777. Л.21.

³⁸²ЦГАИПД СПб. Ф.413. Оп.3. Д.46. Л.8, 11об., 25.

³⁸³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.47. Д.5. Л.227.

³⁸⁴ЦГАИПД СПб. Ф.409. Оп.3. Д.1806. Л.5, 25.

³⁸⁵Там же. Ф.413. Оп.3. Д.46. Л.33.

³⁸⁶Приложение (настроения), документы №№ 22–26.

³⁸⁷Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.47. Д.5. Л.228.

³⁸⁸ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.4. Д.75. Л.115.

³⁸⁹Приложение (настроения), документы №№ 27–28.

³⁹⁰ЦГАИПД СПб. Ф.417. Оп.4. Д.75. Л.6, 39.

³⁹¹Там же. Л.7.

³⁹²Там же. Ф.417. Оп.4. Д.75. Л.26.

³⁹³Там же. Л.62.

³⁹⁴Там же. Л.128.

³⁹⁵Там же. Д.16. Л.16.

³⁹⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.47. Д.5. Л.174.

³⁹⁷Там же. П.н.57.Д.5.Л.35–36.

³⁹⁸Там же. Л.36.

³⁹⁹Там же. Л.37–38.

⁴⁰⁰Там же. Л.167–170.

⁴⁰¹Приложение (настроения), документ № 29.

⁴⁰²Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 57. Д.5. Л.181–182.

⁴⁰³Там же. Л.182.

⁴⁰⁴Там же. Л.183.

⁴⁰⁵РНБ. Отдел рукописей. Фонд 552 (Островский А. Г.). Д.82 (Заметки Бориса Михайловича Эйхенбаума о победе над Германией, 1945 г.). Л.1–1об.

⁴⁰⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 57. Д.5. Л.218–220.

⁴⁰⁷Приложение (настроения), документ № 30.

⁴⁰⁸Большевик. Февраль 1946. № 3. С.10.

⁴⁰⁹Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.56. Д.1. Л.471.

⁴¹⁰Там же. П.н.57. Д.5. Л.471–472.

⁴¹¹Там же. Л.473–473.

⁴¹²Там же. Л.474.

⁴¹³ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.3256. Л.4об.

В начале июля 1941 г., захватив города Остров и Псков, немецкие войска вторглись в пределы Ленинградской области. К осени 1941 г. из 72 районов области они полностью заняли 51 район и 12 районов частично. Кроме Острова и Пскова были оккупированы Новгород, Луга, Выборг, Гдов, Старая Русса, Порхов, Кингисепп, Красногвардейск (Гатчина), Пушкин, Слуцк (Павловск), Петергоф (Петродворец) и другие¹.

Оккупация территории Ленинградской области является особым явлением в истории всех оккупированных областей СССР. Ни в одном другом месте на оккупированной территории Советского Союза в течение такого длительного срока (29 месяцев) не существовало военной администрации, как под Ленинградом, нигде не было такого продолжительного опыта пропагандистской обработки населения. Вместе с тем, история немецкой оккупации районов Ленинградской области также дает примеры кратковременного нахождения мирного населения под властью Германии. Например, оккупация части Тихвинского района, Шлиссельбурга и некоторых других показательны с точки зрения выявления быстро проявившихся симпатий к немцам со стороны части населения.

Необходимость рассмотрения Ленинградской битвы не в узком, «блокадном» смысле, а в широком, с учетом развития ситуации на фронте и оккупированной территории Ленинградской области, определяется рядом факторов:

1) неразрывной связью (или, лучше сказать, взаимозависимостью) населения, защитников города и жителей оккупированных районов как друг от друга, так от общей ситуации на Ленинградском фронте;

2) информированностью (подчас далеко не полной, на уровне слухов и личных впечатлений) всех трех групп — населения города, бойцов Ленфронта и жителей оккупированной территории о положении друг друга;

3) общностью военно-политического руководства как в отношении развития ситуации в городе и на фронте, так и на занятой противником территории;

4) информационным контекстом борьбы с противником, определявшим, к примеру, бескомпромиссность действий власти в Ленинграде против любых религиозных проявлений, принявших на оккупированной территории Ленинградской области характер открытой антисоветской агитации и пропаганды.

Оккупационная политика являлась частью борьбы за Ленинград, поскольку она была призвана обеспечить безопасность военных коммуникаций и порядок в тылу группы армий «Север». С другой стороны, ленинградское руководство считало одним из важнейших ресурсов борьбы с противником усиление партизанского движения в Ленинградской области и всемерное ослабление позиций оккупантов как в прифронтовой полосе, так и в глубоком тылу.

Настроения населения оккупированной территории Ленинградской области во многом определялись развитием ситуации вокруг Ленинграда. Немецкая служба безопасности практически в каждом своем сообщении указывала на то, что население постоянно задает вопрос о Ленинграде. Приведем несколько примеров.

Из отчета о деятельности отделения СД за период с 15 по 28 февраля 1942 г.:

Из отчета за период с 15 апреля по 30 апреля 1942 г.:

Из отчета за период с 16 июня по 30 июня 1942 г.:

Из отчета за период с 29 июня по 11 июля 1942 г.:

Из отчета за период с 13 по 26 августа 1942 г.:

Из отчета за период с 13 по 26 июля 1942 г.:

Из отчета за период с 28 августа по 12 сентября 1942 г.:

Из отчета за период с 13 по 25 сентября 1942 г.:

Из отчета с 26 сентября по 12 октября 1942 г.:

Ленинград оказывал определяющее значение как на среднесрочную, так и долгосрочную перспективу для населения оккупированных районов, особенно прифронтовой полосы. Он оставался символом прочности советского режима и лучшим доказательством того, что СССР еще способен продолжать борьбу.

Одним Ленинград внушал страх, другим — надежду. Пока Ленинград сражался, говорить о прочности немецкой власти в прифронтовой полосе было нельзя. Захват Ленинграда немцами превратил бы пригороды в глубокий тыл. Для Военного Совета Ленфронта и особенно УНКВД ЛО ситуация на оккупированной территории была неотъемлемой частью битвы за Ленинград. Одной из важнейших ее особенностей было использование опыта, полученного на оккупированной территории, в деятельности внутри города. Это, прежде всего, касалось таких вопросов, как место и роль церкви в годы войны и интерпретация понятия «антисоветская деятельность». Важно отметить, что тема оккупации очень живо обсуждалась и в Ленинграде, вызывая беспокойство власти.

В целом вопросы военных действий и партизанской борьбы на Ленинградском фронте достаточно исследованы. Широкое освещение получили события, связанные с преступлениями немецких войск, эсэсовских и полицейских подразделений, с экономической эксплуатацией, с принудительным трудом, с посылкой советских людей на каторжный труд в Германию, с массовым убийством партизан, военнопленных, бойцов сопротивления и заложников, с похищением культурных ценностей и т. д.¹¹

А. Даллин в своей фундаментальной работе о немецкой оккупационной политике в СССР в годы второй мировой войны¹² уже обратил внимание на основные противоречия, вытекающие из военных целей нацистов на Востоке — «завоевание жизненного пространства» — и собственно методы достижения поставленных целей. Даллин, как и многие авторы, занимающиеся данной проблематикой, пришел к выводу, что без хотя бы пассивной поддержки со стороны населения оккупированных районов СССР у немцев не было реальных перспектив надолго обеспечить господство на занятой территории и гарантировать стабильность собственного тыла.

Однако, как в советской/российской, так и в немецкой историографии мы не имеем до сих пор истории оккупации как части битвы за Ленинград. В советское время это имело идеологические причины. Изучение и изложение большого круга вопросов десятилетиями было нежелательно или же просто запрещено. И это несмотря на то, что в советских/российских, немецких и американских архивах имеется множество документов военных и гражданских органов, газет, листовок, мемуаров и т. п., на основании которых изучение истории оккупации особых трудностей представлять не должно. Однако много времени уже потеряно. Большинство очевидцев событий полувековой давности ушли из жизни.

Нашей задачей является освещение вопросов противоречивости германской оккупационной политики, механизма контроля и пропаганды, проблематики сотрудничества части русского населения с немецкой военной администрацией, оценки настроений населения на оккупированной территории Ленинградской области и как следствие этого, политики ленинградского руководства (особенно органов НКВД) в годы войны.

Восстановление картины настроений населения оккупированных районов Ленинградской области представляет собой весьма сложную задачу. В отличие от блокадного Ленинграда, мы практически не располагаем письмами и дневниками тех, кто в 1941–1943 гг. находился под властью немцев. Имеющиеся в фонде воспоминаний бывшего партархива документы при всем их значении носят мемуарный характер. Крестьянское население не имело привычки вести дневники, да и уровень грамотности не был в деревне досточно высоким, чтобы можно было ожидать каких-либо значительных по репрезентативности источников этого типа. Корреспонденция также в большинстве случаев носит лишь фрагментарный характер. Да и кому было писать? Исключением были те, кто уехал (по своей воле или по принуждению) в Германию и поддерживал переписку со своими родными и знакомыми, оставшимися на оккупированной территории. Естественно, вся эта корреспонденция подвергалась цензуре, так что о подлинных настроениях оставшихся в оккупации на основании этих источников судить очень сложно. Выявленные нами письма читателей в редакции русскоязычных газет, издававшихся немцами на оккупированной территории Северо-Запада, также представлены в архивах фрагментарно¹³. Материалы Гарвардского проекта по изучению советского общества основаны на интервью, которые были даны через 8–9 лет после начала оккупации. При этом доля тех, кто проживал на территории Ленинградской области и участвовал в проекте, ничтожна мала.

Единственными источниками, которые отражали настроения людей на протяжении всей оккупации, были сообщения немецкой службы безопасности, а также специальных групп военной разведки Красной Армии и партизан. Тем большее значение имеет обнаруженный нами в архиве Гуверовского института дневник Лидии Осиповой, прожившей три года войны в Пушкине, Павловске, Тосно, Гатчине и Риге, а затем уехавшей из СССР. Фрагменты из этого дневника публикуются в разделе «Приложения». Писался этот дневник в военное время. Л. Осипова неоднократно указывала на причины, побудившие ее вести дневник. В частности, 12 августа 1941 г. после того, как соседка пыталась подсмотреть содержание дневника, Осипова сделала следующую запись:

Несколько позже, чем органы безопасности, на территории Ленинградской области были созданы полиция и суды. Немцы требовали, чтобы жители оккупированных районов очищали дороги от снега, снабжали гарнизоны топливом и восстанавливали мосты. Для реализации этих задач бургомистры сперва прибегли к помощи отрядов эстонской полиции, состоявших из бывших солдат эстонской армии, моряков и др. Особенностью этих отрядов была «дикая злоба» ко всем русским и желание отомстить им за все, что пришлось пережить эстонскому населению за время советизации Эстонии. В связи с этим между ними и местным населением сразу же начались столкновения. Местная русская полиция начала создаваться с зимы 1941 г. Общая масса полицейских была настроена антисоветски и таковой оставалась до конца войны⁸⁵.

К концу 1941 г. наступление немцев на Восточном фронте прекратилось. Несмотря на идеологические установки о превосходстве немецкой расы, оккупационные власти осознавали, что без помощи местного населения жизнь в оккупированных районах организовать невозможно, что в условиях затягивавшейся войны могло привести к катастрофе. Однако, по данным Карова «никаких определенных общих инструкций о создании вооруженной полиции из местного населения на северном и другом участке фронта немецкое командование до 1942 г. не издавало». В русских областях полицию вооружать запрещалось, как и вообще формировать какие-либо отряды или назначать местных жителей на ответственные должности. Приказ этот не был отменен до самого конца войны, но, как и многие приказы такого рода, не выполнялся. Немецкое командование на местах быстро убедилось в его нелепости и поэтому всех полицейских, часто без их ведома, стали объявлять «украинцами, белогвардейцами, ингерманландцами и т. п.»⁸⁶.

К концу 1941 г. ортскоманды стали улучшать организацию местной полиции и к весне 1942 г. она приобрела четкие формы. Общая схема мало чем отличалась от прежней милиции, и главная разница состояла в том, что полиции было значительно меньше, чем милиции, а все делопроизводство чрезвычайно упростилось. Вся полиция области подчинялась бургомистру областного центра, который в свою очередь подчинялся оберфельдкомендатуре. Бургомистр назначал начальника полиции области, который в свою очередь назначал районных начальников полиции и утверждал предложенные последними назначения на низшие посты. Города делились на районы, районы — на участки. Во главе каждого района стоял начальник районной полиции. Кроме того, в городе имелось специальное отделение криминальной полиции, один отряд конной полиции и отдел политической полиции, которая также официально подчинялась бургомистру и начальнику полиции, но фактически управлялась только местным отделом СД⁸⁷.

Служба в полиции была весьма популярна среди населения в связи с тем, что полицейские и их семьи фактически не знали тягот оккупации.

Во-первых, как правило, полицейские в городе и в деревнях получали немецкий паек второй категории, то есть обычный тыловой паек. Те же, кто часто принимал участие в боевых действиях против партизан, получали паек первой категории. Кроме пайка полиция получала табак, водку, сладости и др., что выдавалось немецким солдатам. Семьи полицейских официально пайка не получали, но на практике было иначе.

Во-вторых, возможность получения жилья и земли также стимулировали стремление работать в полиции. С лета 1942 г. полицейским стали давать лучшие квартиры и, что более существенно, их стали наделять землей. За любые заслуги полицейские получали в собственность дома и инвентарь.

В-третьих, родственники полицейских освобождались от всех общественных работ, реквизиций, налогов, а главное — от насильственной отправки в Германию⁸⁸.

Наконец, полицейские получали также денежное жалование от 20 до 600 руб. в месяц в зависимости от места службы и должности.

В городах и сельсоветах с целью поддержания общественного порядка была создана служба общественного порядка (Ordnungsdienst), которая работала в соответствии с указаниями полевой комендатуры и бургомистра. Функции полиции подробно описывались в соответствующих Уставах и Положениях. Обязанности полиции состояли в поддержании порядка на улицах, сборе налогов, проведении проверок жителей и задержании партизан, наблюдении за рынками и карточными притонами, борьбе с тайным изготовлением и продажей самогона, выдаче документов населению, конвоировании пленных, охране немецких объектов, выделении нарядов на вокзалы, в кинотеатры и др.⁸⁹

Полицейские носили форму, белую повязку на правой руке с надписью «Служба общественного порядка — Ordnungsdienst — города… №…» и имели при себе удостоверение. Как правило, вооружение полицейских состояло из резиновых дубинок и лишь в особых случаях с разрешения полевой комендатуры им выдавалось огнестрельное оружие. При поступлении на службу давалась соответствующая расписка-обязательство на бланке, составленном на русском и немецком языках⁹⁰:

Аграрная реформа являлась самой важной во всей «восточной» политике немцев. Ее смысл состоял не только в приобретении «жизненного пространства», но и в попытках нейтрализации блокады союзников посредством восстановления прежней роли России как важнейшего поставщика продовольствия в Европу¹⁸².[125] Эта политика полностью совпадала с воззрениями Гитлера на будущее советских городов и возможность использования голода с целью деурбанизации и деиндустриализации СССР. Однако в условиях войны эти планы могли быть осуществлены только при сохранении коллективных хозяйств.

«Новый аграрный закон» от 15 февраля 1942 г. предусматривал переход к единоличному хуторскому хозяйству через ряд промежуточных этапов: общинное хозяйство (фактически колхозы) и земледельческие товарищества. Однако при этом вводилась собственность на небольшие участки земли, примыкающие к домам крестьян, а также допускалось индивидуальное животноводство. Земля была распределена между крестьянами, но нормы поставки устанавливались общие. Высшая стадия аграрной реформы предусматривала создание независимых семейных фермерских хозяйств. Это право предоставлялось только тем, кто доказал свою надежность, обеспечивая обязательные поставки, а также владел техникой или скотом.

Отличием оккупированной территории Ленинградской области было то, что в связи с особенностями управления и потребностью обеспечить максимальную лояльность населения, руководство тыла группы армий «Север» в большинстве районов сразу же пошло на раздел колхозной земли и создание единоличных хуторских хозяйств¹⁸³. Во второй половине апреля 1942 г. СД с удовлетворением отмечала, что в связи с ликвидацией колхозов настроение населения заметно улучшилось. Например, агентура зафиксировала следующие характерные высказывания:

Начиная со второй половины мая 1942 г. в настроениях большинства населения появилось существенное новшество — отмечался большой интерес к будущему России. Многие пытались заговорить с немцами. При этом часто задавались вопросы: «Что будет с Россией, если Германия победит? Останутся ли немцы здесь навсегда или же будет создано чисто русское государство под немецким протекторатом?» Вместе с тем, общего восторга военные успехи немцев не вызывали. События на южном фронте (Керчь, Харьков) оказали неоднозначное воздействие на население: у лиц старшего и пожилого возраста они вызвали радость — по их мнению, началась последняя битва с целью уничтожения большевизма; а у значительной части населения, главным образом молодежи и лиц среднего возраста, заметно депрессивное состояние¹⁸⁵.

Роспуск колхозов проводился по установленному оккупационными властями порядку. Сперва общее собрание принимало решение о переходе к единоличному землепользованию, затем это решение вместе с ходатайством направлялось районному уполномоченному по сельскому хозяйству соответствующего района и, наконец, после санкции уполномоченного каждый новый собственник давал расписку-обязательство о получении земли и условиях ее использования.

Протоколы крестьянских собраний по вопросам ликвидации колхозов и перехода к единоличному пользованию землей 1942 г. выглядели следующим образом:

К 1 августа 1942 г., по данным сельскохозяйственного управления хозяйственной инспекции группы армий «Север», раздел колхозной земли в Лужском, Псковском и Порховском уездах был близок к завершению, в то время как в Красногвардейском, Гдовском, Островском и Опочкинском уездах было разделено от 20 до 35 процентов колхозной земли (таблица 1).[126]

К 15 октября 1942 г. в Красногвардейском и Гдовском районах ситуация практически не изменилась, а в Островском и Опочкинском районах доля единоличных хозяйств достигла 60 процентов (таблица 2).

Таблица 1. Сведения о ходе работ и разделу общинных дворов по 7 уездам по состоянию на 1 августа 1942 г.

С начала июня 1943 г. начала усиленно пропагандироваться «декларация о введении земельной собственности для крестьян», подписанная 3 июня 1943 г. Розенбергом. В этой декларации говорилось о введении на оккупированной советской территории земельной собственности для «трудящегося населения». В соответствии с этим документом, носившим ярко выраженный пропагандистский характер, право на землю признавалось за всеми, обрабатывающими землю собственным трудом. При этом особо подчеркивалось;

«Помимо крестьян, проживающих в данный момент в районе пользуемой ими земли, при наделе землей полностью будут приняты во внимание все лица, имеющие право на землю и в том случае, если они временно отсутствуют…, в том числе бойцы Красной Армии, эвакуированные крестьяне или увезенные большевиками, а также занятые… на работах в Германии или находящиеся в плену»¹⁹².

В 1943 г. хозяйственная инспекция группы армий «Север» снизила нормы сдачи населением на большинство сельскохозяйственных продуктов и объявила, что в случае неурожая они будут сокращены. В частности, на 1943–1944 гг. были установлены следующие нормы:

1) картофель — 2,5 тонны с гектара,

2) зерновые (рожь, ячмень, пщеница, овес и др.) — 0,25 тонны с гектара,

3) сено, солома, мясо и молоко — по норме 1942 г.,

4) яйца — 30 штук с курицы в год.

Норма сдачи молока устанавливалась в размере 365 л с коровы в год. При перевыполнении норм сдачи продовольствия немецкое командование обещало предоставить льготы при приобретении сельхозмашин и племенного скота. За каждые сверхплановые 50 л молока давалось право на приобретение 1 л водки по установленной цене, а за каждые 10 яиц — право на покупку 0,5 кг соли или одной пачки махорки или 2 коробок спичек по установленной цене¹⁹³.

Продовольственный налог, назначенный немцами, нередко был меньше, чем при советской власти, но собирался он местным самоуправлением и самими немцами с присущей нацистам жестокостью и презрением к русским. Это раздражало население и очень умело использовалось советской пропагандой и агентурой. Например, осенью 1942 г. в районе 18-й армии ортскомендатурами было объявлено, что крестьяне могут получить в свое распоряжение лошадей, захваченных немцами в боях с Красной Армией. Немецкое командование не могло их использовать. Крестьяне, конечно, с большой охотой разобрали лошадей, с огромным трудом откормили их за зиму, вылечили и собирались весной засеять больше земли. Однако весной по распоряжению гражданского управления этих лошадей потребовали назад.

Земельная реформа, начатая весной 1942 г., при всей ее ограниченности и непоследовательности, нашла поддержку в среде крестьянства Ленинградской области. Именно она привлекла на сторону немцев симпатии населения и до середины 1943 г. лишала советское руководство надежды на широкие выступления народа против оккупационной власти.

Все это вызывало озабоченность НКВД, которое признавало наличие значительного количества коллаборантов на окупированной территории. Работа по их выявлению проводилась в соответствии с приказом НКВД № 001683 1941 г. и директивой № 64 1942 г. В районы, прилегавшие к фронтовой полосе, были направлены оперативные группы УНКВД ЛО, которые насчитывали 120 сотрудников. Эти группы дислоцировались в Старорусском, Маловишерском и Тихвинском районах. Кроме того, им был придан оперсостав райотделов НКВД. Руководство на месте осуществлял заместитель начальника УНКВД и три заместителя начальников оперативных отделов УНКВД. По мере освобождения районов от немецких войск опергруппы продвигались вперед и организовывали работу по:

1) выявлению и изъятию агентуры, оставленной германскими разведывательными органами,

2) организации активных контрразведывательных мероприятий против германской разведки,

3) выявлению и изъятию предателей и провокаторов, проведению арестов ставленников и активных пособников немцев,

4) организации охраны общественного порядка, борьбе с бандитизмом и уголовными проявлениями¹⁹⁴.

Например, было установлено, что в Демянском районе Ленинградской области, находившемся в руках немцев с сентября 1941 г. по 21 февраля 1943 г., из 31 тыс. жителей, оставшихся на территории района перед занятием его Вермахтом, к моменту освобождения осталось 13 тыс. человек, в том числе 584 чел. в Демянске. Значительная часть населения была насильно угнана немцами, погибла от голода, болезней и террора со стороны немецких войск. Добровольно ушли с немцами при отступлении 869 человек, что составляло 6–7 процентов от оставшихся в районе.¹⁹⁵ В Тихвинском районе и Шлиссельбурге процент ушедших с немцами был существенно ниже, хотя в целом городскому населению, симпатизировавшему немцам, это было сделать легче, нежели деревенским жителям, которых держала земля. В 1944 г. в освобожденных районах Ленинградской области были арестованы 1000 «немецких агентов, шпионов, диверсантов и предателей»¹⁹⁶.

В ноябре 1944 г. на территории Ленинградской области были зафиксированы многочисленные высказывания крестьян, суть которых сводилась к надеждам на радикальные перемены после окончания войны, которые будут осуществлены под влиянием союзников, включая роспуск колхозов и восстановление частной собственности. По данным УНКГБ ЛО, в 1945 г «в районах отмечается значительное количество фактов фашистской пропаганды и особенно антиколхозной агитации». Данные военной цензуры, полученные УНКГБ ЛО на 30 апреля 1945 г., свидетельствовали о том, что, по мнению сельского населения, колхозы неэффективны и давно изжили себя. В частности, цензурой было зарегистрировано 62 письма с сообщениями «о неподготовленности ряда колхозов области к весенне-полевым работам». На самом же деле шла речь о полной дезорганизации и разложении в ряде колхозов Ленобласти — пьянстве, воровстве председателей, нищете колхозников — «половина деревни собирает милостыню», «словом, экономика деревни — малоприглядная»; «колхозники живут плохо — питания нет», «дела идут неважно», «жизнь в колхозе очень тяжелая» и т. д.¹⁹⁷

Главные ожидания сельского населения в послевоенное время были связаны именно с роспуском колхозов. Эти настроения крестьянства емко выразил Н. А. Васильев, проживавший в Волосовском районе:

«Вот если бы перед выборами [в Верх. Совет] распустили колхозы, тогда было бы хорошо. А если этого не будет, то придется давать такой наказ депутатам — дать крестьянам свободную жизнь в единоличном хозяйстве, распустить колхозы»¹⁹⁸.

Настроения жителей бывших оккупированных районов Ленинградской области оказывали влияние и на ленинградцев. УНКГБ ЛО обращало внимание секретарей ГК и ОК ВКП(б) на большое распространение слухов и разговоров о хорошем отношении немцев к населению на оккупированной территории. Если в декабре 1943 г. в Ленинграде агентура зафиксировала 338 высказываний подобного содержания, то в январе 1944 г. таковых было уже 403, а в феврале 1944 г. их число достигло 650. При этом доля «чуждого элемента» среди носителей подобных настроений была минимальной, в то время как на долю служащих, рабочих и интеллигенции приходилось более 90 процентов антисоветских проявлений, связанных с воспоминаниями о немецкой оккупации. Абсолютные цифры по категориям населения были таковы: домохозяйки — 56 случаев положительной оценки немецкого оккупационного режима, интеллигенция — 203, рабочие — 429, служащие — 609, «чуждый элемент» — 89¹⁹⁹.

УНКГБ отмечало:

«Политически неустойчивые люди и враждебные элементы, распространяя эти измышления, обычно ссылаются на разговоры или личные беседы с лицами, проживавшими в ранее оккупированных районах… Распространителями подобных настроений являются:

1) подозрительные элементы, проникшие в Ленинград из ближних районов,

2) лица, побывавшие в командировках в оккупированных районах,

3) некоторые военнослужащие, которые поддались провокационной информации местных жителей освобожденных районов,

4) агентура немецких разведывательных органов, заброшенная в город для шпионской и провокационной работы»²⁰⁰.

Таким образом, речь шла преимуществено об очевидцах и тех, кто пережил оккупацию. Сущность разговоров, «восхвалявших немцев», сводилась к трем основным тезисам:

1) немцы над населением не издевались и не творили зверств и злодеяний;

2) немцы не производили грабежей и создали такие экономические условия, при которых население жило материально хорошо, не нуждалось в продуктах и промышленных товарах;

3) германское командование не угоняет людей в немецкое рабство, а население добровольно покидает родные места и уезжает в Германию²⁰¹.

УНКГБ привело характерные факты высказываний. Врач больницы им. К. Маркса Вербер говорит:

«…Меня удивляет, с одной стороны, нам сообщают в печати о зверствах немцев, а очевидцы говорят другое. Вот знакомая работница была у своих родственников после освобождения от немцев и рассказывает, что немцы никаких зверств не чинили и… ничего плохого не делали…»

Врач 2-й поликлиники Приморского района М.:

«…У нас много кричат о зверствах немцев на оккупированной ими территории. Это ложь.

У немцев население всем обеспечено. Население при наступлении Красной Армии само уходит с немцами».

Рентгенотехник военного госпиталя:

«…Жители освобожденных районов добровольно уезжают в Германию. Обитательницы «веселого» поселка в Волосово открыто заявили, что с ними так хорошо не обращались как немцы, зачем только русские пришли. Не надо думать, что Красную Армию с радостью встречают повсюду, где были немцы».

Канд. технических наук, доцент Всесоюзного исследовательского института Метрологии М. Б. К.:

«…Я совершенно не верю сообщениям о зверствах немцев, и наоборот, я слышал, что немцы очень лояльны, они уничтожают только евреев и коммунистов»²⁰².

Работник Холодильника № 4, орденоносец Г. В. П.:

«…В гор. Гатчине все население при немцах находилось на санаторном пайке. В городе немцами была организована санатория. Население плохо встретило Красную Армию и даже на обращения к ним наших бойцов отвечали ругательством. Русские люди при немцах ходили в праздничных костюмах и ничего не делали, только веселились, с приходом Красной Армии все одели лохмотья».

Дежурный электротехник 1-й ГЭС Д.:

«Население встречает приход Красной Армии и советской власти недоброжелательно. При немцах они жили помещиками, имели 2-х породистых коров и занимались непринужденно сельскохозяйственными работами».

Стеклодув Ленгосзеркальной фабрики Б. Н. И.:

«…На днях я был у своей сестры… ее знакомый военный рассказал, что наше население живет у немцев гораздо лучше, чем жили в мирное время. Например, население г. Кингисеппа с немцами жило превосходно, на немцев они не обижались, а, как правило, восхищались и приветствовали немцев. Каждый житель этого города при немцах имел много продуктов, кроме того, во всех магазинах было также много продуктов и разных вин и все это было доступно населению, живущему у немцев».

Конечно, для ленинградцев гастрономические фантазии были вполне естественны как своего рода синдром голодной блокады. Среди носителей подобных настроений были члены ВКП(б) и ВЛКСМ. Например, сотрудница технического отдела завода № 224 чл. ВКП(б) в присутствии члена ВКП(б) Б. и других, заявила:

«…Мне рассказали раненые в госпитале о недружелюбной встрече частей Красной Армии… Люди прятались»²⁰³.

Строитель Петрозавода Наркомата судостроительной промышленности Р. М. И. заявила:

«…Журавлева Зинаида, третий секретарь Райкома Октябрьского района, ездившая в освобожденные районы Лен. области, утверждает, что население при немцах сначала голодало, даже траву ели, но не умирали как в Ленинграде, а затем, когда немцы установили свои порядки, жили неплохо. На учинение несправедливости можно было заявить в комендатуру и не было случая, чтобы осталось без возмездия».

Директор столовой фабрики «Канат», чл. ВКП(б):

«…В Гатчине население при немцах жило очень хорошо. Немцы снабжали продовольствием, промтоварами. Население хорошо одето и имеет большие запасы всего необходимого. Немцы никого не угоняли в рабство, а население само добровольно уходило к ним».

Ревизор Грузотрампарка Ленгорсовета К.:

«…Тут был в Гатчине и Сиверской, привез оттуда почек по 60 коп., очень хорошего качества и картошки. Оставшиеся там люди живут и жили очень хорошо. Они недовольны приходом советской власти и очень недоброжелательно относятся к Красной Армии».

В целях пресечения распространения провокационных измышлений и усиления борьбы с вражеской агентурой, УНКГБ предложило партийному руководству Ленинграда и области:

1) провести в районах города собрания актива «с постановкой вопроса о методах работы фашистских разведок и мерах борьбы с вражеской агентурой»;

2) ускорить опубликование актов о зверствах, чинимых немецкими захватчиками на территории Ленинградской области;

3) усилить разъяснительную работу среди населения, обратив особое внимание трудящихся на необходимость усиления бдительности²⁰⁴.

Противодействие оккупационной политике немцев происходило в очень сложных условиях: военные успехи немцев и антисоветские настроения значительной части населения дополнялись просчетами местного руководства в организации партизанского движения. Секретарь ОК ВКП(б) и начальник штаба партизанского движения М. Никитин признавал:

Говоря о настроениях населения пригородов Ленинграда в начале войны, первый секретарь Ораниенбаумского района отмечал:

Первый секретарь Пестовского РК ВКП(б) В. Р. Морозов вспоминал, что в первый день войны мнения по поводу перспектив войны в среде рабочих разделились: одни считали, что Красная Армия разобьет Вермахт в течение 2–3 месяцев («…наконец, дождался Гитлер своей смерти»), а другие здраво смотрели на вещи, отмечая, что «фашистская Германия — серьезный враг». В первые же дни войны во время различных встреч и собраний задавалась масса вопросов, в том числе, «почему заключили договор с фашистскими предателями»²⁰⁷.

В начале июля 1941 г. через территорию области непрерывным потоком потянулись обозы беженцев, производившие на население тяжелое впечатление. Крестьяне хотели бросить работу в поле, не видя смысла отдавать все немцам²⁰⁸. Ощущение бесперспективности возникло не только у простых колхозников, но и у бойцов и командиров Красной Армии, отступавших в беспорядке и не знавших, где находится линия фронта. Командир спецотряда разведуправления фронта В. И. Силачев, заброшенный в конце июля 1941 г. в район Луги, следующим образом описывал настроение шедших на восток солдат:

В докладе Политуправления Северного фронта «Об организации и действиях истребительных батальонов по Ленинградской области» от 18 июля 1941 г. указывалось, что руководство Солецкого и Гдовского районов само эвакуировалось и ничего не сделало для организации истребительных батальонов, партизанских отрядов и групп самообороны. В Батецком, Мстинском, Боровичском, Валдайском районах руководство в связи с наступлением немцев растерялось и до приезда представителей Политуправления и ОК партии партизанские отряды не были созданы²¹⁰.

Условия для ведения политической работы на оккупированной территории были неодинаковыми. В наиболее тяжелом положении оказались те, кому надлежало организовать подпольные группы в городах и населенных пунктах, где располагались немецкие гарнизоны, военные комендатуры, органы разведки, контрразведки, тайной полиции и СД.

В ряде районов области деятельность по организации партизанских отрядов и ведению политической работы среди населения затруднялась из-за значительного количества находившихся там предателей, сотрудничавших с немцами. По воспоминаниям ряда активных участников партизанского движения и сводкам ЛШПД по этой причине невыносимые условия для ведения подпольной работы были в Кингисеппском, Волосовском, Осьминском, Лядском, Красногвардейском, Слуцком, Тосненском, а также в Порховском и самом северном Карамышевском районах, где почти все население составляли дети репрессированных крестьян (кулаков) или же бывшие осужденные. Такое же тяжелое положение было в Псковском и Островском районах, в северной части Лужского района, а также на захваченной территории Ораниенбаумского района²¹¹.[127]

Большие трудности при организации подпольной работы возникли также в Новоржевском районе, где по вине секретаря РК ВКП(б) список агентов НКВД попал в руки немцев²¹². Руководители некоторых партизанских отрядов сообщали, что немецкая пропаганда имела успех в деревнях, где проживало преимущественно эстонское и финское население, а также лица, репрессированные в прошлом советской властью²¹³. Например, в дер. Оровка Осьминского района отряды, состоявшие из эстонцев, выслеживали партизан, а также сочувствующих им. Маршрутная агентура НКВД и РО штаба Северного фронта 23 ноября 1941 г. сообщала, что в Кингисеппском районе и в некоторых участках Ораниенбаумского района часть населения активно помогала оккупантам путем предательства советского актива, выдачи партизан, ведения антисоветской пропаганды²¹⁴.

Кроме того, немецкая служба безопасности создала на оккупированной территории широкую сеть осведомителей практически во всех населенных пунктах. Зам. командира 3-го полка 5-й Ленинградской партизанской бригады Герой Советского Союза Д. М. Соколов вспоминал об этом в 1944 г.²¹⁵ Второй секретарь Кингисеппского РК ВКП(б) Г. И. Мосин отмечал, что в месте нахождения его группы на границе Сланцевского, Кингисеппского и Осьминского районов с осени 1942 г. работать стало очень трудно, поскольку немцы стали вербовать народ в полицию.

М. Г. Абрамов вспоминал:

Первый секретарь Ораниенбаумского РК ВКП(б) А. И. Климков отмечал:

Попытки организовать подполье в пригородах не увенчались успехом в связи с постоянной фильтрацией населения, проводимой противником. Не было создано партийного подполья в Пушкине, Петергофе, Кингисеппе, Любани, в п. Вырица, в Сиверской на станции в п. Мга, в пригородах Ленинграда²¹⁹.[128]

По свидетельству сотрудника Абвера Д. Карова, в первый период войны органы немецкой разведки и контрразведки на оккупированной территории Ленинградской области обнаружили, что советского аппарата спецслужб там практически не существовало. Крупные резиденты, не говоря уже о более высоком начальстве, в большинстве своем эвакуировались. Не успевшие вовремя уйти скрывались в подполье, переменили место жительства, потеряли связь со своими агентами и начальниками. Мелкая агентура частично попала в армию, частично была выдана населением при первом же появлении немцев. Некоторые были убиты людьми, пострадавшими от их доносов в НКВД, другие притаились, не желая дальше работать и рисковать жизнью. Наконец, среди советской агентуры началось «моральное шатание». Уверенные до сих пор в непобедимости СССР, они под влиянием немецких успехов на Западе и поражений советских армий на Восточном фронте перестали верить в возможность победы. Среди этих агентов почти не было идейных людей, а по роду своей работы они привыкли к предательству. Поэтому многие стали задумываться о переходе на службу к немцам. Некоторые, узнав, что их услуги будут охотно приняты и хорошо оплачены (такой слух был нарочно распространен Абвером), начали являться в немецкую контрразведку. Большинство при этом утверждало, что они были настоящими идейными противниками большевизма и служили у коммунистов потому, что были насильно завербованы и принуждены к работе²²⁰.

Все же небольшая часть советской агентуры пыталась продолжать свою работу. Некоторые поступали так из чувства долга. Другие же знали, что за их прошлые дела им не будет пощады и что являться к немцам им нельзя. Полного доверия к обещаниям немецкой контрразведки гарантировать жизнь эти люди по опыту работы в НКВД не имели.

«В этом смысле они были правы — обещания немецкой контрразведки носили несколько специфический характер и могли толковаться немцами после достигнутого ими результата различно».

В целом же в первый период войны советская агентура занималась «накапливанием материала» и впоследствии, хорошо изучив немцев, «доставила много хлопот немецкой контрразведке»²²¹.

Истребительные отряды, о которых Абвер услышал главным образом от местного населения, также никак себя не проявляли, хотя немцы их серьезно опасались.

Работа советской разведки в тот период чувствовалась только вблизи фронта. В основном это была слабо организованная военная разведка.

Несмотря на названные недостатки и трудности Ленинградский ОК партии еще до оккупации юго-западных районов области направил туда 3 млн. листовок антифашистского содержания²²³. Задачами первого периода партизанской борьбы в захваченных врагом районах Ленинградской области были:

1) мобилизация имеющихся ресурсов и перестройка всей работы применительно к нелегальным условиям,

2) беспощадная борьба с трусами, дезертирами, паникерами,

3) установление связи с народом, убеждение его в том, что СССР ведет справедливую освободительную войну и обязательно победит в ней,

4) повседневная терпеливая работа со всеми слоями населения, подготовка его к борьбе против немецких захватчиков²²⁴.

К моменту оккупации районов противником в них было создано 125 подпольных ячеек, насчитывавших 400 человек²²⁵. Руководивший созданием подполья секретарь Ленинградского ОК ВКП(б) Г. Х. Бумагин вспоминал, что каждому посылавшемуся в тыл врага подбиралась такая работа, на которой он мог оставаться незамеченным и вместе с тем мог бы поддерживать связь с ячейками²²⁶.

Согласно директиве Ленинградского обкома ВКП(б), партийно-советский актив и коммунисты оставались для подпольной работы в захваченных районах. К концу июля 1941 г. в них насчитывалось 639 подпольщиков. В июле — августе на нелегальное положение перешли 32 районных комитета партии²²⁷.

29 августа 1941 г. начальник Политуправления Северного фронта информировал Военный Совет о том, что из-за отсутствия средств связи партизанские отряды и местное советское население с момента начала оккупации никакой информации о ходе военных действий и положении СССР не имели. В связи с этим немцы в оккупированных районах Ленобласти «безнаказанно вели свою демагогическую пропаганду»²²⁸.

Осенью 1941 г. начальник отдела Политуправления по работе среди частей Красной Армии и партизанских отрядов в тылу противника одним из важнейших направлений деятельности своего отдела назвал ведение контрпропаганды, особенно вокруг земельного вопроса²²⁹. В политдонесении «О положении населения в районах, временно оккупированных немцами» (декабрь 1941 г.) Политуправление Ленфронта указывало на слабую работу политорганов среди населения районов, подвергшихся оккупации. Проводимая партизанскими отрядами работа также была признана совершенно недостаточной для того, чтобы «противопоставить фашистской лживой пропаганде правдивую информацию о Великой Отечественной войне»²³⁰.

О действенности немецкой пропаганды говорилось и в специальном ее обзоре, подписанном начальником Политуправления Северо-Западного фронта А. Ковалевским. В нем указывалось на то, что «фашистская пропаганда достаточна изворотлива и коварна», что «она порядочно дезориентировала немалую часть населения оккупированных районов, добилась того, что население нередко теряло перспективу»²³¹. Например, колхозник Шибунов из дер. Мамонтовщина Молвотицкого района заявил в январе 1942 г., что «многие поверили немцам о том, что Красная Армия разбита». Даже в селах, расположенных недалеко от линии фронта (Старорусский район) немцы уверяли, что они ведут бои не с регулярными частями Красной Армии, а с коммунистами и партизанами, и многие колхозники этому верили²³².

В. И. Силачев вспоминал, что первым вопросом, который ему задавали жители захваченных противником сел, был: «Взят Ленинград или нет?»²³³ Важно отметить, что немецкая пропаганда пыталась заинтересовать население пригородов во взятии Вермахтом Ленинграда. Она утверждала, что все продовольствие покоренного города поступит в распоряжение голодающих жителей области, что после реконструкции и восстановления разрушенных предприятий все желающие смогут получить работу в Ленинграде и обеспеченное будущее²³⁴.

Активность немецкой пропаганды на оккупированной территории Ленинградской области в военные месяцы способствовала закреплению негативных для Ленинграда тенденций — население оккупированных районов практически не оказывало сопротивления противнику и, более того, достаточно активно с ним сотрудничало. В своем дневнике Силачев писал, что 80 процентов советских людей во время оккупации так или иначе сотрудничали с немцами²³⁵.

В середине ноября 1941 г. немцы стали создавать полицейские отряды. Силачев вспоминал:

Отношения местного населения с партизанами складывались также очень непросто. В 1941–1942 гг. население преимущественно враждебно относилось к партизанам, а с 1943 г. начался перелом, который был связан прежде всего с успехами Красной Армии на советско-германском фронте и отчасти изменением в плохую сторону оккупационной политики. Впоследствии А. Г. Григорьев отмечал:

Из-за голода осенью 1941 г. распалась большая часть партизанских отрядов, которые были заброшены в немецкий тыл. На настроение партизан также большое влияние оказывало отсутствие информации о положении на фронтах, о судьбе Ленинграда. Все это обусловило разброд и шатания внутри самих партизан. Примечательный эпизод привел в своих воспоминаниях упоминавшийся В. И. Силачев. 25–26 октября 1941 г. в лесу близ дер. Фатьяново Новоржевского района на собрании спецотряда обсуждался вопрос о плане действий с целью подъема населения на борьбу с немцами. Председатель колхоза дер. Савино Кузнецов заявил, что «все равно после войны Сталин не будет занимать свое место», что в районе немцы не зверствуют, никого не повесили и т. д. В ответ на это Силачев пригрозил расстрелом тем военнообязанным, кто захочет выйти из отряда. Коммунисты поддержали его и пошли в отряд. Однако к числу продолжавших борьбу осенью — зимой 1941–1942 гг. относились главным образом партийный и советский актив, а также работники НКВД и разведуправления фронта²³⁷.

С целью преодоления крайне нежелательной для советского режима тенденции предпринимались попытки спровоцировать немцев на жестокие действия по отношению к гражданскому населению. Примером такой деятельности был спецотряд В. И. Силачева, который 29 октября уничтожил несколько лиц, сотрудничавших с немцами. В ответ на это 5–6 ноября были расстреляны 15 человек из числа местного населения. Силачев с удовлетворением отмечал:²³⁸

Помимо уничтожения пособников оккупационных органов, отряд Силачева фактически занимался устрашением населения, распространяя слухи о том, что ожидает коллаборанта. После операции по уничтожению некоего кулака Матвея, оказывавшего содействие немцам в Славковском районе, «была создана такая легенда, что Матвей был рассечен на куски и что всех ожидает это, если они будут воевать против Советской власти»²³⁹.

Таким же образом советская разведка боролась и с антипартизанскими отрядами. Примером может служить отряд капитана Фирзанова, который был послан со специальным заданием проникнуть в антипартизанский отряд, разложить его, а жестокими и безрассудными мерами возбудить в местном населении отчаяние и ненависть к немцам и вообще ко всем, кто находится у них на службе. В Абвере отмечали:

В конце ноября из-за голода и желания многих уйти в тыл в отряде Силачева осталась небольшая группа в составе 10 человек. В декабре 1941 г. слух о «Василии Ивановиче», который уничтожает предателей, распространился за пределы Славковского района. Однако население по-прежнему «хлебосольно», как пишет Силачев, относилось к немцам, охотно поставляя продукты — «мед, 2 тонны мяса, 180 овчин» в немецкий госпиталь (дер. Рудино, Пушкинский район). При этом оно часто обращалось «за советом» к Силачеву, стремясь обезопасить себя от возмездия за помощь немцам²⁴¹.

С начала осени 1942 г. недовольство населения оккупированных районов политикой немцев стало возрастать. Наряду с общими причинами этого недовольства и враждебности населения к немцам существовали специфические причины, обусловленные разностью положения городского и деревенского населения. Например, в городах более развитое население быстрее увидело сущность расистской политики немцев. Публичные казни лиц, подозреваемых в сочувствии большевизму, различных заложников, поголовная ликвидация евреев и цыган — все это чрезвычайно тяжело отражалось на населении.

Д. Каров отмечал:

Больницы, приюты, школы и т. п. учреждения почти не получали никакой поддержки и снабжались местным самоуправлением, которое тоже не имело никаких ресурсов.

В результате всего этого с первых же месяцев оккупации в городах развились в невероятных размерах спекуляция и черный рынок. В ней принимали участие, несмотря на жестокие меры, и сами немцы. Например, в Нарве зимой 1942 г. были публично казнены 5 интендантов и 2 медсестры (все немцы!), продававшие местному населению медикаменты и продовольствие. Кроме того, в городах, помимо других причин, партизаны и советская агентура находили себе поддержку и потому, что они ничего не отбирали и никого не мобилизовывали, как это было в деревнях.

С конца 1941 г. советские спецслужбы наладили свою работу в оккупированных областях. Это было связано с существенными изменениями в настроениях разных категорий советского населения.

Во-первых, под влиянием поражения немцев под Москвой, внезапного захвата Тихвина, а также из-за нацистской политики на Востоке в целом период «морального шатания» советской агентуры закончился. Настроение стало просоветским.

Во-вторых, агенты, которые рассчитывали на скорое падение сталинского режима, пришли к выводу, что если немцам и удастся добиться победы, то это произойдет не скоро. Более того, победа не обязательно будет связана с падением Сталина — возможен и какой-то сговор между фашистами и большевиками.

В-третьих, вследствие немецкой политики на Востоке у многих бывших советских граждан развилось чувство русского патриотизма, особенно в городах. Этому, конечно, способствовала и советская пропаганда, и некоторые действия советского правительства (введение погон в армии, большая свобода религии и т. п.).

В-четвертых, у многих крестьян и частично горожан появилась надежда, что после победы над немцами Сталин изменит политику и смягчит режим. Крестьяне, например, верили, что колхозы после войны будут уничтожены. Советская агентура и пропаганда распространяла такие слухи. Они, между прочим, ходили и в советской армии. Известен случай, когда в июле 1943 г. около местечка Пустогород (Украина) были разбросаны листовки, в которых говорилось о том, что после войны Сталин распустит колхозы и восстановит частные хозяйства. На северном фронте советские пленные показывали, что колхозы будут обязательно уничтожены после войны, но теперь это сделать, конечно, нельзя, и надо подождать. Между прочим, в качестве аргумента, что сталинский режим смягчится, приводили и следующее соображение — «американцы не позволят больше мучить народ как прежде».

В-пятых, советская агентура и просоветски настроенная часть населения начали замечать и слабые стороны немецкой военной машины, казавшейся такой безупречной в начале войны, а главное — все более усиливавшееся разложение немецкой администрации на местах.

Наконец, решающую роль в росте партизанских настроений и работе советской агентуры сыграл приказ министра Заукеля о наборе и насильственной отправке жителей из оккупированных областей СССР на работы в Германию. Большинство из подлежавших отправке предпочитало скрываться в лесах, где оно автоматически попадало к партизанам и увеличивало их ряды, не говоря о том, что партизаны получали все время свежую информацию и новые связи через родственников и друзей этих лиц²⁴³.

Полагая, что РОА и иные антисоветские формирования на оккупированной территории Ленинградской области представляют большую опасность, летом 1943 г. УНКГБ ЛО создало в тылу противника специальную базу, в состав которой в разное время входило от 100 до 150 человек — «подготовленных разведчиков, вербовщиков и диверсантов», перед которыми были поставлены задачи:

1. Вербовка агентуры для внедрения в антисоветские националистические организации и разведывательные органы противника.

2. Вербовка агентуры для засылки на территорию Прибалтики и Германии и внедрения ее в антисоветские формирования.

3. Организация крупных диверсионных актов.

4. Организация и проведение специальных мероприятий в отношении представителей немецкого командования и руководителей антисоветских формирований в тылу²⁴⁴.

Несмотря на то, что УНКГБ ЛО не удалось ликвидировать Власова, которого в оперативных документах называли «Вороном», подразделения своими решительными действиями по устранению пособников оккупантов подтолкнули колеблющихся сделать выбор в пользу перехватившего инициативу советского режима и обеспечили разложение большинства антисоветских формирований на территории области.

Что же касается партизанского движения в Ленинградской области, то оно по-прежнему испытывало значительные трудности, связанные как с настроениями населения, так и отсутствием помощи со стороны командования авиации, не выделявшего «минимального количества самолетов» для снабжения партизан. Проблема усугублялась из-за невнимания к этим вопросам Центрального Штаба партизанского движения. Его роль в помощи ЛШПД была определена секретарем Ленинградского ОК ВКП(б) М. Никитиным в письме Сталину как «эпизодичная и мизерная»²⁴⁵.

¹В годы суровых испытаний: Ленинградская партийная организация в Великой Отечественной войне. Л.: Лениздат, 1985. С.304.

²ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп. 1. Д.5. Л.40–41.

³Там же. Л.71.

⁴Там же. Л.129–131.

⁵Там же. Л.155.

⁶Там же. Л.203.

⁷Там же. Л.179.

⁸Там же. Л.208.

⁹Там же. Л.214.

¹⁰Там же. Л.225.

¹¹Wehrmachtsverbrechen: Dokumente aus sowijetischen Archiven/Zsgest. von G. F. Sastawenko. Eingel. von Gert Meyer. Mit einem Vorw. Von Lew Besymensky. — Koln: PapyRossa-Verlag, 1997.

¹²Dallin, Alexander. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945. Eine Studie uber Besatzungspolitik. Duesseldorf, 1958.

¹³ЦГИА СПб. Ф. 3355. Оп.2. Д.7 (Письма в редакцию газеты «Северное слово»).

¹⁵Mulligan T. The Politics of Illusion and Empire. German Occupation Policy in the Soviet Union, 1942–1943. Praeger, New York, 1988. P.123.

¹⁶Karov D. Русская полиция в оккупированных немцами областях. Л.49–51.

¹⁸Герхарт Хасс (Gerhart Hass). Неопубликованное выступление «О немецкой политике в областях перед Ленинградом 1941–1944 гг.» на Международной конференции «Проблемы истории блокады и битвы за Ленинград — правда истории», Санкт-Петербург, 18–19 января 1994 г. С.10.

¹⁹См.: «Совершенно секретно! Только для командования!» Документы и материалы. Составитель В. И. Дашичев. М., 1967. С.199–200.

²⁰Преступные цели — преступные средства. Документы об оккупационной политике фашистской Германии на территории СССР (1941–1944). Москва, 1963. С.49–50.

²¹ См. приказ Гитлера об обеспечении безопасности в оккупированных районах СССР от 17 июля 1941 г. — Wehrmachtsverbrechen. S.59.

²²Hesse E. Der Sowjetische Partisanenkrieg. 1941–1944 im Spiegel deutscher Kampanweisungen und Befehle. Goettingen, 1969. S.98–99.

²⁴Columbia University. ВАR. Box20. Karov D., «Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941–45 gg». P.9.

²⁵Хасс Г. О немецкой политике в областях перед Ленинградом. С.6.

²⁷Hoover Institution on War, Revolution and Peace. Alexander Dallin Collection. Box 8–6. P.III–VI.

²⁸См. Приложение (СД и НКВД).

²⁹Schulte Theo J. The German Army and Nazi Policies in Occupied Russia. Berg Publishers, Oxford, 1989. P.88.

³⁰Mulligan T. The Politics of Illusion and Empire. German Occupation Policy in the Soviet Union, 1942–1943. P.125, 132.

³¹Ibid. P.125.

³²Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.15. Д.3 (Спецсобщения об агентурно-оперативной работе на территории, освобожденной от немецких захватчиков и об установленных зверствах в период временной оккупации Ленинградской области). Л.91.

³³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.15. Д.8. Л.89–91.

³⁴Там же. Д.3. Л.6.

³⁵Там же. Д.8. Л.60.

³⁶Разделы о деятельности немецкой контрразведки и полиции написаны в основном на основе неопубликованных рукописей сотрудника Абвера Д.Карова, находящихся на хранении в Бахметьевском архиве Колумбийского университета. Единственная опубликованная работа Д. Карова «Партизанское движение в СССР в 1941–1945 гг.» вышла в свет в Мюнхене под эгидой Института по изучению истории и культуры СССР в 1954 г. и не затрагивает вопросов военно-политического контроля в тылу группы армий «Север».

³⁷ Hesse E. Der Sowjetische Partisanenkrieg. S.34

³⁸ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5 Л.23.

³⁹Columbia University. ВАR. Box20. Karov D., «Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941–45 gg». P.13.

⁴⁰См. Приложение об оккупированной территории, документ № 1.

⁴¹ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5 Л.70.

⁴²См. параграф о пропагандистской деятельности на оккупированной территории.

⁴³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.47.Д.5. Л.269–272об.

⁴⁴Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 47. Д.5. Л.269–270.

⁴⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 47. Д.5. Лл.269–272об.

⁴⁶Karov D. «Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941–45 gg». Р.18.

⁴⁷Ibid.

⁴⁸Karov D. Русская полиция в оккупированных немцами областях. Л.46.

⁴⁹Karov D. «Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941–45 gg». P.20.

⁵⁰ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.27–32.

⁵¹Ibid. Р.20–21. См также Приложение (фрагменты дневника Лидии Осиповой).

⁵²Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.15. Д.8. Л.75.

⁵³Там же. Л.76–77, 81–83.

⁵⁴Там же. Л.79.

⁵⁵Там же. Л.85.

⁵⁶Там же. Л.88.

⁵⁷Там же. Л.61.

⁵⁸Там же.

⁵⁹ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.65–66.

⁶⁰Там же. Л.82.

⁶¹Там же. Л.56.

⁶²Там же. Л.115, 132.

⁶³Там же. Л.194–195.

⁶⁴См. Приложение — Выдержки из дневника Лидии Осиповой о ее жизни в Пушкине, Павловске, Тосно и Гатчине в 1941–43 гг. — Hoover Institution on War, Revolution and Peace. Collection «Lydia Osipova».

⁶⁵Karov D. «Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941–45 gg». Р.23–24.

⁶⁶ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.64, 89, 138–138об.

⁶⁷Karov D. «Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941–45 gg». Р.27.

⁶⁸Ibid. Р.28.

⁶⁹ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.25–25об.

⁷⁰Karov D. P.41.

⁷¹Ibid. P.42–43.

⁷²ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.105.

⁷³Karov D. P.42–43.

⁷⁴ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.78.

⁷⁶Karov D. P.44–45.

⁷⁷Ibid.

⁷⁸Ibid. P.46.

⁷⁹Ibid. P.51.

⁸¹О структуре и деятельности Абвера на Восточном фронте см.: Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии 1942–1971. М.: Центрполиграф, 1999. С. 55–64.

⁸²Karov D. P.80.

⁸³ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л. 101.

⁸⁴Ibid. P.81–82.

⁸⁵Karov D. P.11.

⁸⁶Columbia University. Bakhmetiev Archive (BAR). Collection Research Program — USSR. Box.20. Karov D. Русская полиция в оккупированных немцами областях. Л.17.

⁸⁷Там же. Л.19.

⁸⁸Там же. Л.19–23.

⁸⁹ЦГИА СПб. Ф. 9789. Оп.1. Д.1. Л.243–243об.

⁹⁰Там же. Л.244.

⁹¹Karov D. Русская полиция в оккупированных немцами областях. Л.27.

⁹²Там же. Л.31–33.

⁹³Karov D. Русская полиция в оккупированных немцами областях. Л.38.

⁹⁴Там же.

⁹⁵ЦГИА СПб. Ф.3355. Оп.4. Д.227. л.1–41об.

⁹⁶Там же. Л.51.

⁹⁷Там же. Л.80.

⁹⁸Karov D. Русская полиция в оккупированных немцами областях. Л.82–83.

¹⁰⁰Karov D. Русская полиция в оккупированных немцами областях. Л.105.

¹⁰¹Там же. Л.106.

¹⁰²ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.3. Д.6. Л.5–6

¹⁰³Там же. См. справку УНКГБ ЛО о деятельности немецкой разведки на оккупированной территории Ленинградской области от 13 января 1945 г. — Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.57. Д.5. Л.6–11

¹⁰⁴За Родину (г. Дно). 1942. 5 ноября.

¹⁰⁵Там же. 28 февраля.

¹⁰⁶ЦГИА СПб. Ф.3355. Оп.4. Д.250. Л.3.

¹⁰⁷ЦАМО Ф.217. Оп.1217. Д.32. Л.487; ф.32. Оп.11 306. Д.61.Л.91.

¹⁰⁸Там же. Ф. 217. Оп. 1217. Д.32. Л.40.

¹⁰⁹Там же. Д.45. Л.159.

¹¹⁰Там же. Ф.32. Оп.11 302. Д.61. Л.91.

¹¹¹Там же. Оп.11 306. Д.31. Л.231.

¹¹²Там же. Ф.217. Оп. 1217. Д.45. Л.152.

¹¹³Там же. Ф. 32. Оп. 11 306. Д.31. Л.231.

¹¹⁴Там же. Л.232.

¹¹⁵За Родину (г. Дно). 1943. 26 октября.

¹¹⁶Там же. 1942. 16 июня.

¹¹⁷За Родину (г. Дно). 1942. 7 и 8 марта.

¹¹⁸ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.131. Л.21.

¹¹⁹Hesse E. Der Sowjetische Perrisanenkrieg. S.99.

¹²⁰Петров Ю. П. Партизанское движение в Ленинградской области. Л.: Лениздат. 1973. С.218.

¹²¹Wedel H. Die Propagandatruppen der deutschen Wehrmacht. Neckargemuend, 1962. S.55.

¹²²ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.142.

¹²³Там же. Л.156.

¹²⁴Там же. Л.157, 216, 225.

¹²⁵См. Приложение к главе 5.

¹²⁶За Родину (г. Дно). 1942. 24 апреля; 1943: 7 февраля, 19 июня, 13 августа, 5 сентября

¹²⁷Там же.

¹²⁸РЦХИДНИ. Ф.69. Оп.1. Д.1105. Л.40.

¹²⁹Там же. Л.42.

¹³⁰Там же. Ф.69. Оп.1. Д.1105. Л.48;

ЦГА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.235.

¹³¹ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.154.

¹³²Там же. Л.235.

¹³³За Родину (г. Дно). 1943. 23 июля.

¹³⁴Там же. 2 апреля.

¹³⁵Там же. 16 и 29 марта, 19 мая, 11 июня.

¹³⁶Там же. 11 июня.

¹³⁷РЦХИДНИ. Ф.69.Оп.1. Д.991. Л.105.

¹³⁸За Родину (г. Дно). 1943. 10 апреля.

¹³⁹ЦГИА СПб. Ф.3355. Оп.2. Д.9. Л.1.

¹⁴⁰ЦГИА СПб. Ф.3355.Оп.2. Д.1. Л.277.

¹⁴¹ЦГА СПб. Ф.3355. Оп.2. Д.1. Л.54–56.

¹⁴²ЦГИА СПб. Ф.3355. Оп.2 Д.1 Л.40.

¹⁴³Там же. Ф.9789. Оп.2. Д.1. Л.157.

¹⁴⁴Там же. Ф.3355. Оп.2. Д.1. Л.141.

¹⁴⁵Там же. Л.145–146.

¹⁴⁶За Родину (г. Дно). 1943. 1 июня.

¹⁴⁷Крюковских А. П. Во имя победы: Идеологическая работа Ленинградской партийной организации в годы Великой Отечестственной войны. Л.: Лениздат, 1988. С.242.

¹⁴⁸Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 47. Д.5. Л.270–271.

¹⁴⁹За Родину (г. Дно). 1942. 19 июля.

¹⁵⁰РЦХИДНИ. Ф.69. Оп.1. Д.990. Л.142.

¹⁵¹Абрамова М. А. На освобожденной земле. Деятельность Коммунистической партии по возрождению освобожденных от немецко-фашистской оккупации районов северо-западных областей РСФСР. 1944–1950 гг. Л.: ЛГУ, 1981. С.22.

¹⁵²ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.32–33.

¹⁵³Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2.П.н.47. Д.5. Л.272–272об.

¹⁵⁴За Родину (г. Дно). 1942. 2 марта.

¹⁵⁵За Родину (г. Дно). 1942. 4 июля.

¹⁵⁶ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.160–161

¹⁵⁷За Родину (г. Дно). 1942. 4 июля.

¹⁵⁸ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.160–161, 204, 230.

¹⁵⁹ За Родину (г. Дно). 1942. 5 марта.

¹⁶⁰Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 47. Д.5. Л.89–96об.

¹⁶¹Там же. Л.271–272об.

¹⁶²Там же. Л.40.

¹⁶³Абрамова М. А. На освобожденной земле. С.22.

¹⁶⁴ЦГИА СПб. Ф.9789. Оп.1. Д.1. Л.240об.

¹⁶⁵Там же. Л.148.

¹⁶⁶Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 15.Д.8. Л.92.

¹⁶⁷За Родину (г. Дно). 1942. 3 сентября.

¹⁶⁸Там же. 19 августа.

¹⁶⁹За Родину (г. Дно). 1942. 20 августа.

¹⁷⁰Там же. 1942. 27 августа.

¹⁷¹Там же. 3 октября.

¹⁷²Там же.12 и 24 сентября.

¹⁷³Там же. 12 сентября.

¹⁷⁴Там же. 23 октября.

¹⁷⁵Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. Пор. номер 57. Д.5. Л.63–67об.

Там же. Л.39.

¹⁷⁶Там же. Л.63об.

¹⁷⁷Там же. Л.64.

¹⁷⁸Там же.

¹⁷⁹Там же. Л. 65.

¹⁸⁰Там же. Л.65об.

¹⁸¹Там же. Л.66.

¹⁸²Mulligan T. P. The Politics of Illusion and Empire. P.100; в 1943 г. ЦГИА СПб. Ф.3355. Оп.2. Д.1. Л.2–4.

¹⁸³За Родину (г. Дно). 1942. 7 и 8 марта.

¹⁸⁴ЦГИА СПб. Ф.9788с. Оп.1. Д.5. Л.72.

¹⁸⁵Там же. Л.105–106.

¹⁸⁶Там же. Ф.9789. Оп.1. Д.345. Л.1–1об.

¹⁸⁷Там же. Л.17.

¹⁸⁸Там же. Л.15.

¹⁸⁹Там же. Л.50.

¹⁹⁰Там же. Д.11. Л.1.

¹⁹¹ЦГИА СПб. Ф.9789. Оп.1. Д.11. Л.18.

¹⁹²За Родину (г. Дно). 1943. 5–6 июля.

¹⁹³ЦГИА СПб. Ф.3355. Оп.2. Д.1. Л.241–243.

¹⁹⁴Архив УФСБ ЛО.Ф.21/12. Оп.2. П.н.15. Д.3. (Спецсобщения об агентурно-оперативной работе на территории, освобожденной от немецких захватчиков и об установленных зверствах в период временной оккупации Ленинградской области.) Л.6–7.

¹⁹⁵Там же. Д.8. Л.74.

¹⁹⁶Там же. П.н.57. Д.5. Л.9.

¹⁹⁷Там же. П.н.47. Д.5 (Спецсообщения УНКБ ЛО об агентурной и оперативно-следственной работе за 1944 г.). Л.157–158об.

¹⁹⁸Там же. Л.475.

¹⁹⁹Там же. П.н.15. Д.3. Л.60об.-61.

²⁰⁰Там же. Л.61.

²⁰¹Там же. П.н. 47. Д.5. Л.61.

²⁰²Там же. Л.61об.

²⁰³Там же. Л.62.

²⁰⁴Там же. Л.62об.

²⁰⁵Петров Ю. П. Партизанское движение в Ленинградской области. Л.: Лениздат, 1973. С.220

²⁰⁶ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.229. Л.3.

²⁰⁷Там же. Д.413. Лл.1–5.

²⁰⁸Там же. Л.6.

²⁰⁹Там же. Д.373а. Л.3об.

²¹⁰ЦАМО. Ф.217.Оп.1217. Д.13. Л.65–66

²¹¹ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.373а. Лл.1–3;

Там же. Д.160. Л.4;

Там же. Д.259. Лл. 5 об., 6;

см. также. В тылу врага. 1943. С.51.

²¹² ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.373а. Л.28.

²¹³ЦАМО. Ф.217.Оп.1217. Д.32. Л.488.

²¹⁴Там же.

²¹⁵ЦГАИПД СПБ.Ф.4000. Оп.10. Д.20. Л.5об-6об.

²¹⁶Там же. Ф.4000. Оп.10. Д.77. Л.2.

²¹⁷Там же. Д.160 Л.4.

²¹⁸Там же. Д.229. Л.2.

²¹⁹ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.1427. Л.11–12.

²²⁰Columbia Unicersity. ВАК. Box20. Karov D., «Nemetskaia kontrrazvedka v okkupirovannyk oblastiakh SSSR v voinu 1941–45 gg». P.6.

²²¹Ibid. P.6.

²²²Ibid. P.7.

²²³Петров Ю. П. Партизанское движение. С.26.

²²⁴В тылу врага. 1944 г. Л.: Лениздат, 1958. С.290–291.

²²⁵В годы суровых испытаний. С.310.

²²⁶ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.1248а. Л.3.

²²⁷В годы суровых испытаний. С.310.

²²⁸ЦАМО.Ф.217. Оп.1217. Д.111. Л.2.

²²⁹Там же. Л.19.

²³⁰Там же. Д.32. Л.491.

²³¹Там же. Ф.32. Оп.11 302. Д.61. Л.96.

²³²Там же.

²³³ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.373а. Л.5об.

²³⁴ЦАМО. Ф.217. Оп.1217. Д.44. Л.88.

²³⁵Там же. Л.30.

²³⁶ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.259. Л.6–6об.

²³⁷Там же. Д.373а. Л.5об-9.

²³⁸Там же. Л.9.

²³⁹Там же. Д.373а. Л.10об.

²⁴⁰Karov D. P.89.

²⁴¹ЦГАИПД СПб. Ф.4000. Оп.10. Д.373а. Л. 13об—14об.

²⁴²Karov D. Nemetskaia kontrrazvedka. P.32.

²⁴³Ibida. P.33.

²⁴⁴Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.27. Д.1 (Переписка с НКГБ СССР по агентурно-оперативной и следственной работе с 6 мая по 31 декабря 1943 г.). Л.7–8.

²⁴⁵Приложение (оккупация), документ № 2.

Уроки войны в Финляндии.

Финляндия это база интервенции против С.С.С.Р. Эта база укреплялась больше 20 лет и момент ее использования не пришел только благодаря развернувшейся 2-й империалистической войны. Война за уничтожение этой базы интервентских войск, которые могли бы быть высажены на ней, есть вполне естественный и вполне справедливый акт советского правительства. Проведение этого акта в жизнь надо приветствовать, т. к. если уничтожение этого плацдарма наших врагов сейчас требует крупных людских и материальных жертв, то в случае осуществления высадки крупной иностранной армии порядка миллиона человек с тысячами самолетов, артиллерии, танков, боевой флотилии для внутренних вод Финляндии, а также с использованием ныне захваченных у врага островов крупным морским флотом с постройкой стационарных укреплений и дальнобойными орудиями, обстреливающими Кронштадт, а флотом — Ленинград, потребовало бы у него гораздо больше жертв и людских, и материальных для эффективного отражения и уничтожения этого плацдарма и сил там находящихся.

Война начата и ее надо было и хотеть и ожидать и к ней готовиться, готовиться и готовиться.

А что у нас получилось? Войну наши руководители и представители и не предусматривали, стратегический план ее проведения был недостаточно жизненен, недостаточно был пропитан военным духом, энергией, жесткой и жестокой решимостью уничтожить и разбить врага, в кратчайший срок смести с лица земли вооруженные силы врага и все ее даже мельчайшие возможности хоть чем-нибудь мешать нам.

План этот также недостаточно был прописан заботой о «своих людях», о «своих отцах», о «своей армии», ибо прежде всего надо думать о предоставлении нашему бойцу максимума удобства, обеспеченности от воздействия данного климата, местности и т. д.

…И только после того, как было бы обеспечение материальное, а не только моральное армии и тыла — ближайшего тыла, тогда и надо было начинать огород городить.

А что у нас сейчас получилось? Вместо делового обеспечения армии и тыла, в части г. Ленинграда и его промышленных предприятий занялись политической трескотней о «братьях» финнах, о «страдающих», о «несчастных пролетариях», трещали со слезами умиления на глазах., а между тем тысячи бойцов, отправленных на фронт в ботинках и обмотках, с отмороженными ногами наполняли госпитали и больницы, откуда им предстоит выйти калеками на всю жизнь. Тысячи бойцов взлетели на воздух от мин врага, коварно им расставленных, сотни бойцов гибли от пуль «братьев» финнов и т. д.

…В результате получен жестокий урок: на «братьев» финнов да и вообще на каких бы то ни было «братьев» надежды плохие. У этих «братьев» национализм надо из голов вышибать не призывами к единству, братству, интернационализму, а пулями и снарядами.

…Задавались целью не уничтожать промышленных объектов, т. к. они являются наследственностью финского пролетариата, финских «братьев».

…Чем беспощадней мы начали бы ошеломляющую воздушную войну, тем скорее и дешевле мы ее закончили бы. Зачем оставлять врагу то, что он нам не оставит? Для того, чтобы охарактеризовать поведение наших руководителей в этой войне по отношению к армии и их ошибки, достаточно двух русских пословиц: «На охоту ехать — собак кормить», «В час по чайной ложке».

…В результате получилось такое, что невольно начинаешь сомневаться в искренности наших руководителей, начинаешь сомневаться в их умении и способностях. Невольно закрадывается мысль и о качестве военного командования, которое, видимо, за период мирной передышки после гражданской войны оторвалось от жизненного чутья действительной войны.

Вместо того, чтобы в обмундировании бойцов чаще выезжать в поле, они устраивали игры на картах в теплых помещениях. Такой же легкой рукой тысячи бойцов 30 ноября в обмотках и ботинках были брошены на холодные болота, результат известен.

…В результате большие потери и много паники, много замерзших, много больных, много раненых, много мертвых. Ну как тут не покрыть в бога и мать «спецов» с ромбами на шее и соломой в головах? И все это от того, что привыкли политической трескотней заниматься и на картон флажки переставлять в отрыве от живых людей.

Во время войны меньше политик, больше сокрушительных залпов. Во время войны надо стремиться как можно больше выводить у противника живой силы, надо бить и уничтожать до тех пор, пока, наконец, или вооруженная сила врага будет уничтожена, или же разложится и начнет всаживать штыки в брюхо офицерам и всем, кто их гонит на войну против нас.

А то у нас миндальничают, а национализм у солдат врага, умело подогреваемый, берет свое. Этот национализм выбивается только залпами. Страх — великий укротитель. Надо взять тактику — беспощадное уничтожение вооруженных сил врага и всего того, что эти силы питает, одевает, снабжает, согревает, освещает, перевозит.

Надо сказать, что в 17-м году солдаты перешли на сторону революции потому, что всеуничтожающий огонь и жестокость германского командования внушила им панический ужас, т. к. они были свидетелями того, как противник бил их на фронте, как гибли миллионы товарищей и естественно все чаще в солдатских головах возникал вопрос «за что?».

Немецкие залпы вышибли великорусский национализм и солдаты пошли брататься с немцами.

Красноармейцев надо поощрять к тому, чтобы каждый из них стремился вывести из строя как можно больше солдат и офицеров, а не удерживать бойцов от стрельбы по отступающим врагам, такие факты были, были факты и похуже.

…Уроки Испании, Китая и др. у нас не учтены, с другой стороны, целый ряд фактов, которые я здесь назвал ошибками, слишком чудовищные, чтобы быть ошибками. Не скрывается ли тут месть поклонников Троцкого, Бухарина, Рыкова, Пятакова, Ягоды, Тухачевского, Гамарника и др.? Расстреляно много вредителей, но, видимо, еще больше осталось в живых, раз у нас на военном фронте в столь ответственный момент допущены факты отсутствия заботы о бойцах.

Раз у нас могла утвердиться мысль, что один ЛВО может разгромить Финляндию, нет слов, так думали все рядовые граждане Ленинграда, но руководители, у которых в руках были все сведения, говорившие о возможностях врага и о готовности (материальной) ЛВО должны были бы более трезво и жизненно посмотреть на эту проблему.

С самого начала войны надо было подготовленными иметь 6 млн. бойцов, 10 тыс. самолетов и пр., т. к. молниеносный захват всей Финляндии больше поразил бы наших врагов, чем это произойдет теперь. Кроме того, и Швеция и Норвегия, были бы более лояльны.

Теперь же не исключена возможность войны и с ними. Итак, только сейчас, когда «охота идет», стали «кормить собак».

Ведь, по крайней мере, из 22 лет Советской власти лет 10 было для того, чтобы продумать во всех деталях войну в Финляндии.

…И вообще почему это решили нарушить всю производственную жизнь и поставить на военное положение один Ленинград, тогда как яснее ясного, что для ликвидации буржуазной Финляндии, пользующейся помощью буржуазии всего мира, надо было предусмотреть, по крайней мере, 6 млн. казенных жителей севера для операций зимой, и за зиму войну закончить полной победой, полной советизацией всей Финляндии.

Ведь ясно, что затянув войну с Финляндией, мы можем очутиться перед новыми противниками. А разгромив ее быстро — так, как разгромила Германия Польшу, мы утерли бы нос всем, кто пикнул бы на нас.

А теперь с наступлением весны положение наших войск может ухудшиться вследствие увеличения непроходимых мест в Финляндии.

Тов. Жданов!

Положение в Красной Армии стало совершенно невыносимым.

1. Срок службы стал самым длинным, по 3–4 года держат в целях муштровки.

2. Питание стало самое отвратительное — равноценное на броненосце Потемкин в старое время.

3. Одевание у нас как у партизан, ходим кто в чем попало.

4. Семьи наши также голодают.

5. Порядки и дисциплина как в старой армии, только лишь одного нет, не бьют по морде.

6. Работаем по 13–15 часов, только нас еще не лишили сна 6-ти часов.

Благодаря этому у красноармейцев и мл. командиров моральное состояние самое отвратительное, это показала война в Финляндии, где наша армия показала свою беспомощность, многие наши товарищи сдались врагу.

Такое же настроение и в данное время. Бойцы в открытую протестуют и выливают свое возмущение перед средними командирами, они молчат и никому не доносят, т. к. они сами это осознают и сочувствуют.

Мы писали своему корпусному командованию, но все бесполезно, решили написать Вам, чтобы Вы передали об этом товарищу Сталину.

Бойца, как личность, унизили до невозможности; за малейшее — дают гаупвахту и наряды, политруков и не слушают, т. к. их считают пустышками, трепачами, в их агитацию никто не верит.

Мы сознаем, что в стране у нас экономическое положение тяжелое, поэтому просим:

1) отпустить нас домой;

2) сократить срок службы, т. к. длинный срок хуже отражается на моральном состоянии;

3) приравнять бойца к человеку;

4) в корне изменить питание;

5) дать хорошее обмундирование;

6) выпускать из расположения части хоть часа на три, Вы видите, какие результаты, когда не выпускают;

7) уменьшить рабочий день;

8) предоставить свидание с родными.

Поверьте, т. Жданов, если это будет выполнено, то все недостатки в армии ликвидируются и моральный дух будет высокий и бойцы будут сражаться.

Убедительно просим, проделайте эти мероприятия. Вы сами хорошо знаете из опыта царской армии — репрессии, наказания порядка не восстановят.

Это письмо написано от имени бойцов и командиров войск, расположенных в Пскове, в Луге, в Стругах и т. д.

Впредь наши письма будут печататься на машинке.

Тов. Жданов, поверьте, это не выдумка, а искренняя правда, до Вас все не доходит.

Мы будем просить об этом Сталина.

Глубокоуважаемый Андрей Александрович!

Вчера я возвратился из г. Выборга и считаю своим долгом Вас информировать о некоторых отрицательных явлениях, о которых, вероятнее всего, Вам неизвестно.

Прежде всего, мне, как вновь появившемуся, сразу бросилось в глаза отсутствие должного организационного плана освоения этого города, заключающееся:

1. Беспощадное и невежественное уничтожение архивных материалов, представляющих колоссальную ценность как для освоения города, так и для изучения много полезного для нашей промышленности, а также для нашей разведки. Ценнейшие проектные материалы выбрасываются на улицу и все улицы Выборга наполнены мусором архива.

В то время, это необходимо было сохранить, все до мельчайшего документа (как сделала Германия в бывшей Польше) и все это подвергнуть пересмотру и изучению. Могу привести следующий пример:

Дивизия НКВД по охране ж. д. сооружений приняла от управления городом (как и многие другие) один из больших домов Выборга для освоения, который мне пришлось осматривать на предмет его восстановления для воинских частей. Как видно из оставшихся предметов и валяющегося архива, этот дом в себе размещал, кроме частных квартир (в том числе разных научных работников) строительную контору, обслуживавшую всю Финляндию, мастерские гальваностали, различные торговые предприятия, в которых оставлены ценнейшие материалы, необходимые для восстановительных работ (кабель, провод, различная арматура и др.). Все это смешано в одну кучу, все это обесценено невежеством осваивающих (отсутствием инструктажа).

Ценнейшие документы обширной строительной конторы в своем большинстве выброшены на улицу, сожжены и уничтожены.

2. Бесхозяйственное отношение с нашей стороны к оставшимся ценностям и погромное к ним отношение.

Прекрасная ценнейшая мебель из карельской березы и других ценных материалов, драгоценная посуда, разные ценные лабораторные приборы, оборудование и товары беспощадно портятся некоторыми из размещенных в/частей, в которых не проведена должная подготовка к сбережению этих ценностей и появившимися гражданами — «искателями счастья».

Сейфы и кассы, шкафы и др. запертые вместилища с неизвестной поспешностью разрушаются органами НКВД в то время, что это можно сделать, не испортив эти ценные предметы (Взрывают в помещениях и этим разрушают их).

3. Очковтиратели из Ленинградского радиокомитета за 2–3 дня до моего отъезда в Выборг (6, 7 и 8 апреля) включали трансляцию… и не стесняясь, передавал сущую ложь, не совместимую с принципами советской агитации, основанной в отличие от агитации в капиталистических странах, истинной правдой и справедливостью. Корреспондент из радиокомитета включился вечером и восхвалял темпы восстановления города. В действительности должные темпы восстановления отсутствуют, преобладает ручной труд и кустарщина, работа преимущественно проводится в одну смену. Явствует отсутствие организации работ, комплексного руководства, отсутствие квалифицированных руководящих кадров. Восстановление по своим темпам не большевистское.

4. Уже прошел месяц после взятия Выборга, но поесть или побриться в городе или на вокзале нет никакой возможности за отсутствием соответствующего учреждения. Кроме довольствия в в/частях получить что-либо за деньги не представляется возможным.

5. Управление города популярно слухами среди населения, что председатель управления, получив известие о том, что он рекомендуется постоянным председателем, бросил Выборг и уехал с апеляцией, а его заместитель высказывает не полную решительность в действиях в связи с отсутствием председателя.

Вместе с этим, найти какое-нибудь учреждение в Выборге, в том числе и управление городом, составляет немало трудов, т. к. какие-либо указатели или объявления отсутствуют.

10. IV. 40 я нашел размещение управления городом. Это было часов в 6 вечера, но встретить кого-нибудь из этого управления, хотя бы дежурного, не представилось возможным. Часовой заявил, что управление городом поехало за город.

Пассивность управления городом сказывается также в том, что закрепление домов и различных строений за различными организациями для их освоения делается заочно, т. е. без осмотра этих строений и без учета соответствия правильности расположения не только для размещающегося, но также для удобства города.

Можно было бы еще на многих «мелочах» остановить Ваше внимание, но считаю, что и этого достаточно будет Вам, Андрей Александрович, чтобы сделать соответствующие выводы о неточности информации некоторых «корреспондентов».

Исторически известно, что закрепление завоеванных территорий определяется их правильным, умелым и быстрейшим освоением, а особенно это ценно в ситуации нынешнего международного положения, в перспективе наших будущих побед во всем мире и восторжествовании коммунизма — этого не поняли руководители, которым поручено в Выборге столь ответственное и важное дело (выделено нами — Н. Л.).

Вот и все, о чем считал своим долгом с Вами, как с вдохновителем побед, как с руководителем ленинградских большевиков, как с товарищем каждого трудящегося поделиться.

Прошу извинить за то, что принесу Вам настоящим письмом некоторые неприятности, но это компенсируется пользой делу. Кроме того, прошу простить за допущенную в настоящем письме небрежность и дерзость в изложении.

Небрежность допущена из-за моего заболевания и изложения этого письма в кровати, а в дерзости изложения виновата моя натура.

Смольный.

Товарищу ЖДАНОВУ.

Тов. Жданов!

Я бы предложил бы Вам обратить сугубое внимание на содержание заключенных в тюрьмах г. Ленинграда. Это не исправление или там наказание, а какое-то издевательство над людьми! Теперь весь Ленинград говорит об этом позорище (здесь и далее выделено нами — Н. Л.).

Например, в Крестах в 7-ми метровой камере помещают человек 25–27 подследственных, спят стоя, весь день стоя… Здесь люди, которые будут в ходе следствия или суда оправданы, здесь нечаянный прогульщик — рабочий, здесь вор, здесь просто подростки. Это месяцами «стояние» не говорит о справедливости к «человеку» и порождает массу нехороших толков о состоянии нашей юстиции. Следователи не торопятся, подследственные «стоят» днем и ночью и на «Шипке все спокойно»! Кому это нужно, чтобы из-за переполнения домов заключения прогульщик ждал месяцами «высидки» без права на работу? Говорят, «местов нет»! Не строить же новые тюрьмы. Надо найти выход из создавшегося положения, а не не питать ненужными слухами население, не давать злорадствовать кому-то… Одни сельскохозяйственные работы, поставленные с толком, дадут один из выходов «выгрузки» уже осужденных, ускорить работу следователей — это два и т. д.

Если эпидемия разовьется, например, в тех же «Крестах»? Если подследственных (частью, говорю «без вины виноватых») наказывать зарядкой озлобленности, то к чему это приведет?

Тов. Жданов, дайте воздуха в тюрьмы г. Ленинграда! Заставьте не лишать прогулок, т. к. это усиливает вред скученности. Где здесь ждать «исправления», когда и наказанию нет места!

Скот и то дохнет в тесноте, а попробуйте месяцами стоять днем и ночью и ждать своей участи? Семиметровая камера для 25–27 человек рабочих — подследственников, — это не достижение для нашей республики.

Один вопрос о бане для заключенных и то не решен еще в домах заключения. Это ли не обидно? Это ли не издевка?

Не подписываюсь по необходимости.

14. IV-1941

СОВ.СЕКРЕТНО

Управление НКВД СССР по Ленинградской области и городу Ленинграду

18 июня 1941 г.

№ 11 962

товарищу КУЗНЕЦОВУ

Уважаемый товарищ Жданов!

В дни тревожного раздумья о судьбах нашей страны, я всегда обращаюсь с письмами к Вам или В. М. Молотову. Я всегда писал, что политика «антисталинца» Литвинова неправильна и что он «нечисто» ведет дело. Так и вышло. Разве последняя пасквильная книга Р. Роллана написана не по материалам Литвинова? Что Молотов прав в своих действиях, достаточно поглубже вникнуть в книгу б. итальянского министра-президента Франческо Нитти «Европа над бездной» (Издательство «Мысль», Петроград, 1923). Автор — сведующий человек — и еще в 1922 г. понял, куда поведет Версальский договор. (Если не читали, обязательно прочтите эту книгу). Литвинову, конечно, это было понятно, но ведь ему всегда были противны «массы». Он хитро тянул к другому берегу. Всем этим Сурицам и прочим плевать на страну. Что она им? (Вспомните Крестинских, Караханов, Радеков). Посмотрите, что эти «дипломаты» сделали для своей страны?! Ноль, нет, хуже нуля. Они впитали в себя и в других ненависть к «сталинской» стране. А в Швеции что сделала Коллонтай? Разве эта пустая бабенка в «модных» платьях, делящая любовь и с «демократом» и с царедворцем, может пользоваться уважением и доверием пролетариата? Конечно, нет! И поверьте, она делает все в Швеции, чтобы провалить «политику Молотова»: ведь это так ясно, так во всем чувствуется!

Я одинаково отношусь ко всем людям, но считаю, что настроение евреев в нашей внешней политике вредно, ибо исторически у евреев выработалась любовь к золоту, но не родине. Кто сейчас проливает кровь за родину? Достаточно прочесть списки награжденных. А кто захватил «скупочные», «рестораны» и проч.? Кто в них наживается? А вредительство в торговле? А у кого лучше квартиры и т. д.? Вы, конечно, сами знаете и видите это лучше других, но почему же не кладете предел этому?

Болея этими мыслями, пишу Вам и не сердитесь на меня за это.

РАССЕКРЕЧЕНО

СПРАВКА О ДВИЖЕНИИ ВКЛАДОВ

В СБЕРЕГАТЕЛЬНЫХ КАССАХ ГОРОДА ЛЕНИНГРАДА

С 27/XI-1/XII-1939

С 27/XI-1/XII продано населению облигаций выигрышного займа 1938 года на сумму = 2397 тыс. руб. Куплено от населения на 373 тыс. рублей. Таким образом, чистая реализация составила +2024 тыс. рублей.

НАЧАЛЬНИК ЛЕН. ГОР. УПРАВЛЕНИЯ ГОСТРУДСБЕРКАСС И ГОСКРЕДИТА

Подпись /ГУЖКОВ/

2/ХП 39 г.

Примечания:

графа I — принято во вклады в тыс. руб.

графа II — выдано вкладов в тыс. рублей

графа III — результат в тыс. рублей

ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп. 2 в. Д.3873. Л.1

РАССЕКРЕЧЕНО

СПРАВКА

о движении вкладов во всех сберегательных кассах гор. Ленинграда (общей суммой)[129]

ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2 в. Д.3873. Л.12

Примечание: баланс 2 декабря был отрицательным — минус 402 тыс. рублей. — Там же. Л.2.

СОВ. СЕКРЕТНО.

ПЛАН МЕРОПРИЯТИЙ

По выполнению постановления Военного Совета Ленинградского фронта от 26 августа 1941 г. за № 196/сс «Об обязательной эвакуации немецкого и финского населения из пригородных районов Ленинградской области»

В соответствии с постановлением Военного Совета фронта, из 8-ми районов Ленинградской области (Ораниенбаумского, Красносельского, Слуцкого, Красногвардейского, Тосненского, Мгинского, Всеволожского и Парголовского) подлежат выселению:

финнов 88 700 чел.

немцев 6700 чел.

…Для обеспечения эвакуации указанного немецкого и финского населения осуществить следующие мероприятия:

1. Проведение эвакуации возложить на УНКВД по ЛО, для чего создать оперативную тройку в составе: Нач. УНКВД ЛО т. КУБАТКИНА, Зам. Нач. СПО НКВД т. ДРОЗДЕЦКОГО и Зам. Нач. УНКВД ЛО т. МАКАРОВА.

2. Обязать Ленинградский Обком ВКП(б) (т. НИКИТИН) и Исполком Ленинградского Облсовета Депутатов Трудящихся (т. СЕМИН) оказать органам НКВД всемерное содействие в проведении эвакуации.

3. Создать на местах в районах оперативные тройки, на которые возложить проведение эвакуации. Оперативные тройки утвердить в следующем составе:

а) Ораниенбаумский район

Зам. Нач. Транспортного отдела УНКВД ЛО т. БАРКОВ

Председатель РИКА т. КУЗНЕЦОВ

Нач. РО НКВД т. ШВАНЕВ

б) Красносельский район

Зам. Нач. СПО УНКВД ЛО т. ЯКУШЕВ

Председатель РИК'А т. ЧЕРНАТ

Нач. РО НКВД т. НИКИТИН

в) Слуцкий район

Нач. Дзержинского РО НКВД ЛО т. МИХАЙЛОВ

Председатель РИК'А т. КОРОВИЧЕВ

Нач. РО НКВД т. ПЕРЕВОЗЧИКОВ

г) Красногвардейский район

Нач. Контрольно-оперативного отделения УНКВД ЛО т. СОКРАТИЛИН

Председатель РИК'А т. ЛИНКЕВИЧ

Врид. Нач. РО НКВД т. МИХАЙЛОВ

д) Тосненский район

Зам. Нач. Управления милиции города Ленинграда т. АВЕРКИЕВ

Пред. РИК'А т. ТАРЫНИН

Нач. РО НКВД т. НЕСТЕРОВ

е) Всеволожский район

Зам. Нач. КРО УНКВД ЛО т. УСТИНОВ

Пред. РИК'А т. ЯКОВЛЕВ

Нач. РО НКВД т. МАЛИНОВСКИЙ

ж) Парголовский район

Зам. Нач. СПО УНКВД ЛО т. ФАЛИН

Председатель РИК'А т. ВЕЛИКОМБОРСКИЙ

Нач. РО НКВД т. РЕШЕТОВ

з) Мгинский район

Зам. Нач. 3 Спецотдела УНКВД ЛО т. КРИВЦОВ

Председатель РИК'А т. САЛМАКСОВ

Нач. РО НКВД т. МАРУШКОВ

4. Обязать Областную оперативную Тройку УНКВД (т. КУБАТКИНА, ДРОЗДЕЦКОГО и МАКАРОВА):

а) тщательно проинструктировать пред. Рай. опер. троек НКВД о порядке проведения эвакуации

б) использовать для обеспечения эвакуации районный аппарат НКВД, аппарат милиции и по согласованию с секретарями РК и Пре. РИК'ов местный сов. партаппарат.

в) выделить в помощь каждому РО НКВД по 5 оперативных работников УНКВД ЛО и по 2 оперработника милиции. Прикрепить к местам погрузки эвакуируемых на баржи или в ж. д. вагоны оперативные группы в составе 7 чел. каждая (см. приложение № 3).

г) Проследить за быстрым продвижением ж. д. эшелонов и барж за пределы Ленинградской области.

5. Обязать районные опер. Тройки НКВД:

а) Составить списки колхозов и населенных пунктов, подлежащих обязательной эвакуации с указанием наименования колхоза или населенного пункта, количества населения подлежащего эвакуации, лица, ответственного за эвакуацию из числа работников НКВД или милиции, прикомандированных к опер. Тройке.

Установить, что назначенное ответственным за эвакуацию лицо обеспечивает доставку населения к месту посадки на баржи или в поезд;

б) Из числа эвакуируемых назначить ответственное за эвакуацию лицо (пред. Колхоза или кого-либо другого);

в) разъяснить эвакуируемому населению, что они должны захватить с собой продукты питания (до 200 кг на семью), постельные принадлежности, белье, обувь, зимнюю одежду, мелкую домашнюю утварь (посуда, ведра, ножи, вилки и пр.),

г) мелкий с/х инвентарь (пила, топор, лопата и пр.). Общий вес багажа (включая продовольствие) не должен превышать 600 кг.

д) на каждый эшелон выделить начальника эшелона, который следует с эшелоном до места назначения и расселяет его по согласованию с местными органами власти;

е) в случае оказания сопротивления лицами, подлежащими эвакуации или отказа от выезда, выявлять и арестовывать зачинщиков, проводя одновременно совместно с партийными и советскими органами соответствующую разъяснительную работу.

ж) В местах погрузки отвести для эвакуируемых специальные помещения на время до подачи средств передвижения (и) организовать торговлю продуктами, кипяток, а также медицинское обслуживание.

6. Обязать районные конторы ЗАГОТСКОТ и ЗАГОТЗЕРНО принять от эвакуируемого населения под расписки крупный рогатый скот, а также излишки зерна.

7. Обязать председателей РИК'ов:

а) выдать главе эвакуируемой семьи эвакуационное удостоверение, в котором указать, что она эвакуируется из такой-то области и перечислить членов семьи;

б) все освобождающиеся помещения взять на учет и обеспечить их охрану;

в) выделить в распоряжение рай. опер. троек НКВД достаточное количество работников из местного советского и партийного актива для обеспечения проведения эвакуации.

8. Обязать начальника охраны тыла генерал-майора — СТЕПАНОВА для обеспечения порядка в районах эвакуации, направить потребное количество бойцов с комсоставом по разверстке УНКВД ЛО.

9. Эвакуируемое население направить в следующие области в соответствии с указаниями совета по эвакуации:

в Красноярский край 24 000 человек

Новосибирскую область 2 4000 «

Алтайский край 12 000 «

Омскую область 21 000 «

Северо-Казахстанскую область 15 000 «

10. Обязать Нач. Управления железных дорог (т. КОЛПАКОВ) обеспечить подачу в пункту погрузки эвакуируемого населения оборудованных железнодорожных вагонов (теплушек) в срок и в количестве согласно заявкам УНКВД ЛО.

Обязать Нач. Управления Речпараходства (т. ЛОГАЧЕВ) обеспечить подачу оборудованных барж в сроки и в количестве согласно заявки УНКВД ЛО.

11. Обязать Нач. ТО Окт. ж. д. УНКВД ЛО БЕЖАНОВА обеспечить своевременную подачу вагонов в пункты погрузки согласно прилагаемого плана (см. приложение), а также проследить за быстрым продвижением железнодорожных эшелонов и барж за пределы Ленинградской области.

12. Обязать Областную Оперативную Тройку УНКВД ЛО (т. КУБАТКИН) ежедневно информировать Обком ВКП(б) и НКВД СССР о ходе проводимой операции.

13. Эвакуацию закончить к 7 сентября 1941 года.

14. Наблюдение и контроль за ходом выполнения настоящих мероприятий возложить соответственно на Секретаря Лен. ОК ВКП(б) т. НИКИТИНА и Зам. Наркома Внутренних Дел Союза ССР т. МЕРКУЛОВА.

(НИКИТИН)

(МЕРКУЛОВ)

28 августа 1941 г.

Верно: Зам нач. УНКВД ЛО

С П Р А В К А

(по немецким колхозам)

ВСЕВОЛОЖСКИЙ РАЙОН.

1. Колхоз «УДАРНИК» (объединяет дер. Ковалево, Красногорского сельсовета), в колхозе 27 немецких семей — 84 чел.; 27 финских семей — 60 чел.; 10 русских семей — 42 чел.; 2 эстонских семьи — 8 чел.

ВСЕГО 66 СЕМЕЙ — 194 ЧЕЛОВЕКА.

2. Колхоз «1 МАЯ» (объединяет немколонию Янино, Красногвардейского сельсовета), в колхозе — 39 семей немцев — 134 чел., 23 русских семьи — 80 человек.

ВСЕГО 62 СЕМЬИ — 214 ЧЕЛОВЕК.

3. Колхоз «КРАСНЫЙ МЕХАНИЗАТОР» (объединяет часть немецкого населения Ново-Саратовской колонии, Ново-Саратовского сельсовета и 3 семьи мест. Утиная Заводь).

В колхозе 149 немецких семей — 568 человек; 5 русских семей — 20 человек.

ВСЕГО 154 СЕМЬИ — 588 ЧЕЛОВЕК.

4. Колхоз «РОТ ФРОНТ» (объединяет Веселый Поселок, Ново-Саратовского сельсовета). В колхозе — 13 немецких семей — 53 чел., 4 русских семьи — 14 человек.

ВСЕГО 17 СЕМЕЙ — 67 ЧЕЛОВЕК.

НАЧАЛЬНИК 6 ОТДЕЛЕНИЯ КРО УНКВД ЛО

Лейтенант госуд. безопасности

/БИРЮКОВ/

23 августа 1941 года г. Ленинград

СВЕДЕНИЯ

о количестве семей немецкой национальности,

проживающих в Слуцком районе:

Принял по телефону КОРЕЗИН

23 августа 1941 г.

Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.18. Д.11. Л.12.

Совершенно секретно

СВОДКА

На изъятие контрреволюционного элемента

из гор. Ленинграда.

ЗАМ. НАЧ. УПРАВЛЕНИЯ НКВД ЛО и гор. Ленинграда

Старший майор Госуд. Безопасности

/ОГОЛЬЦОВ/

25 августа 1941 г.

г. Ленинград

Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н.18. Д.11. Л.13–14.

ТРАНСПОРТНЫЙ ОТДЕЛ НКВД ОКТЯБРЬСКОЙ ЖЕЛ.ДОРОГИ

СОВ. СЕКРЕТНО.

СОВ. СЕКРЕТНО

Управление НКВД СССР по Ленинградской области и городу Ленинграду

2/ЛФ

сентября 1941 г. № 9073

Лично комисс. тов. Кубаткину

УНКВД ЛО

Москва, НКВД СССР — товарищу БЕРИЯ

№ 146.

4 апреля 1942 г.

№ 10 448

НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

ГЕНЕРАЛЬНОМУ КОМИССАРУ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

товарищу БЕРИЯ

Правки и пометки А. А. Жданова на приговоре Военного Трибунала Ленинградского фронта по делу Фролова И. М. и Иванова К. Д., обвиняемых в измене № 0442

Совершенно секретно

Измена родине является самым тяжелым преступлением, в особенности в настоящее время, когда страна подверглась наглому нападению со стороны озверевшего фашизма и над нашей страной нависла грозная опасность, когда врагами разрушается наше народное хозяйство, когда наши советские люди, растигнутые (так в тексте) врагом на временно оккупированной им территории, подвергаются неслыханным насилиям и истязаниям.

Изменить своей родине, независимо от того, в чем это выражается — в переходе ли на сторону противника, в агитации, направленной к сдаче в плен, или в активной деятельности на пользу врагу (шпионаж, выдача государственной тайны) — решиться на это гнусное преступление может только враг советского народа. Вот почему, борьба с изменниками должна быть беспощадной, без «сантиментов» и либеральных ссылок на так называемые «смягчающие обстоятельства».

Особенно решительной и суровой должна быть борьба с изменой родине со стороны военнослужащих, т. е. тех граждан, которые выполняют почетную обязанность перед родиной, обязанность с оружием в руках отстаивать каждый вершок нашей советской земли, защищать нашу свободу, народное хозяйство, свои очаги, свои семьи.

Поэтому в Уголовном Кодексе РСФСР измена родине, совершаемая военнослужащим, выделена в самостоятельную статью (58–1 п. «б»), имеющую абсолютно определенную санкцию — расстрел.

Удар по врагу должен быть быстрым и решительным. Однако он должен быть нанесен правильно, а, поэтому, каждое дело об измене родине должно быть расследовано не только в самые сжатые сроки, но и с максимальной полнотой. Быстрота расследования отнюдь не должна отражаться на качестве следствия.

Прошедшие через Военную Прокуратуру и Военные Трибуналы Ленинградского фронта дела этой категории показывают наличие в них значительного процента недоброкачественно расследованных материалов.

Это приводит к совершенно недопустимым затяжкам следствия, к несвоевременному применению репрессии, как к самому изменнику, так и к членам его семьи, что в конечном итоге, ослабляет эффективность нашей борьбы с этим тягчайшим преступлением.

В отдельных случаях по делам об измене родине Военные Трибуналы вынуждены выносить оправдательные приговоры, а часть прекращается производством еще в стадии предания суду.

Это означает, что по некоторым делам допускаются другого рода ошибки: неосновательно привлекаются к ответственности люди, в действиях которых отсутствует состав преступления. Наличие подобного следственного брака поставило перед Военной Прокуратурой фронта задачу — дать ряд методических указаний по расследованию этой важнейшей категории дел.