— Послушайте, Верочка, неужели во всей Перми нет ни одного рулона туалетной бумаги?

— Борис Борисыч, если бы был, разве бы я для вас не достала? Даже в обкомовском распределителе — ни клочка! Говорят, завезут только со следующей навигацией…

И она вышла из моего кабинета, обиженно хлопнув дверью, обитой дерматином.

Я закурил. Нет, конечно, зря я наорал на свою верную секретаршу Верочку. Обычно она все мне достает — и вырезку, и сосиски, и колбасу. Недавно сыр исчез во всех магазинах, так Верочка мне приволокла два круга голландского — у пожарников выменяла, уж не знаю на что. Нет, дело не в Верочке. Просто у меня сдали нервы. Завожусь по всякому пустяку. В конце концов, могу же я, как и все советские люди, подтираться «Известиями», «Водным транспортом» или, в крайнем случае, «Пермской правдой». Извините за такие подробности. Но, видите ли, привык за последние годы пользоваться туалетной бумагой. Это у меня остались так называемые пережитки «проклятого Запада». Хочется чего-то мягкого, розового, а не передовую «Правды» «Завершим пятилетку ударным трудом», которую Верочка аккуратно порезала ножницами и нацепила на гвоздик в моем персональном туалете. И еще начинают лезть в голову глупые мысли — дескать, почему страна победившего социализма не может обеспечить своих номенклатурных работников качественной подтиркой? Или еще глупее — на складе обкома туалетная бумага есть, да держат ее для членов бюро, а мне, начальнику Камского речного пароходства, не дают, а значит, не уважают. А я ведь, между прочим, еще и генерал, хоть и в отставке, и Герой Советского Союза. И ведь знаю, что почитают меня в обкоме, даже побаиваются, просто нет в области туалетной бумаги, вся вышла но все равно обижаюсь, и эту свою обиду холю и лелею.

Тут запульсировал красный клавиш телефона. Я нажал кнопку первой линии и взял трубку.

— Борис Борисыч, — раздался близкий, подчеркнуто деловой, а значит, все еще обиженный голос Верочки, — капитан сухогруза «Леонид Брежнев» на проводе. Соединить?

— Давай!

— Борис Борисыч, докладывает капитан Соболев, — голос Соболева придирался сквозь бурелом телефонных помех, третьи сутки припухаем в Казани. Не ставят к причалу. Говорят, очередь к крану на две недели. А через две недели застынет Кама, не пробьюсь по льду. Зимовать мне, что ли, на Волге?

— Понял тебя, Соболев, держи хвост пистолетом. К вечеру подойдешь к причалу.

Переключив кнопку на вторую линию, я попросил Верочку соединить меня с начальником Казанского речного грузового порта. И сразу мне как-то стало веселее. Ругаться так ругаться, как раз под настроение.

Сидоркина, начальника Казанского грузового порта, Верочка выудила через полчаса. И линия связи работала нормально. Но я уже дошел до белого каления.

— Слушай, Сидоркин, — сказал я, — мне «Леонид Брежнев» позарез нужен. И не пустой, а с углем до ушей. Иначе у меня весь план годовых перевозок к чертовой матери летит, и Пермь к весне топить нечем будет. Котельные в городе на угле, понимаешь?

Как я и ожидал, Сидоркин мне бодро запел, мол, один кран сломался, двадцать сухогрузов на очереди, приказ министерства — сначала загрузить московских гостей — «Феликса Дзержинского» и «Юного Ленинца», к тому же железная дорога срывает поставки угля, осталось его всего на три баржи.

— Я знаю, — прервал я Сидоркина, — у тебя всегда объективные причины. Но если вечером «Леонид Брежнев» не станет под кран, пускай твои посудины в мою речку не суются. Я даю тебе слово старого чекиста: всю будущую навигацию твои матросы будут у меня хуем груши околачивать, а к причалу не подойдут. И у меня тоже найдутся объективные причины, я по ним большой специалист. Хочешь, чтоб я закрыл для тебя Каму? Нет? То-то! Придумай что-нибудь, Сидоркин, я в тебя верю. Нагрузишь «Брежнева» — с меня поллитра. Да не простая, а французская. Хранится у меня из старых запасов бутылка коньяка «Мартель». Нет, не обманываю. Вышлю ее тебе завтрашним первым рейсовым самолетом, спросишь ее у командира корабля. Ну лады!

Дальше день поехал, закрутился. Летучка. Оперативка.

В Краснокамске сел на мель танкер. Дал разъебай начальнику порта. Тут выяснилось, что теплоход «Свердловский комсомолец» возвращается в Куйбышев порожняком. Я позвонил на железнодорожный вокзал, попросил объявить пассажирам, что билеты на теплоход в куйбышевском направлении будут продаваться за полцены. Решение элементарное, но кроме меня никто его принять не имеет права. Потом у меня был прием по личным делам. А что такое личные дела? Приходят люди и просят дать им хоть какую-то жилплощадь. Зима на носу. Суда все встанут на прикол. Где жить плавсоставу? Проблема!

Я, конечно, обещал сделать все, что могу. А сам про себя думаю — как? Я же квартиры не рожаю. Придется клянчить в исполкоме хоть какие-то времянки. Беда с жилплощадью. Нет ее и не будет, потому и бегут люди из пароходства.

А потом был суп с котом и совещание начальников всех служб по ходу выполнения плана. И тут выяснилось, что за неделю до закрытия навигации мы сидим в глубокой заднице и точное расположение приятного места — Березники, где на пристани скопились грузы, которые нам подкинули из Соликамска в самый последний момент. Всю навигацию мы гнали суда из Березников полупустыми, ибо в Соликамске были свои проблемы и грузом нас осчастливили только начиная с сентября. Я бы с удовольствием повесил все руководство соликамских промкомбинатов и рудников, но, увы, это не зависело от моей воли. Все же, что от меня зависело, я сделал, а именно: распорядился послать все, что под рукой, до последнего буксира, в Березники, чтобы погрузить соликамские подарки. Таким образом, план мы спасали, но если меня теперь попросят перевезти мешок картошки с другого берега Камы, я это смогу осуществить лишь вплавь, держа этот злосчастный мешок зубами. Я, конечно, несколько утрирую, но ни одной маломальски пригодной посудины на плаву у меня не оставалось.

В пять вечера мне сообщили о ЧП на пристани Чермоз.

Где эта пристань — прогрессивное человечество не имеет понятия, а та часть человечества, что живет в этом самом Чермозе, наверное, забыла, какое отношение она имеет к роду людскому, ибо, по моим сведениям, пьют там с утра до вечера крутую самогонку, и вот матрос с причала порубил топором своего напарника. Красиво! А кому расхлебывать эту аппетитную кашу? Начальнику пароходства. Недосмотрел, не уследил. Плохо поставлена воспитательная работа. В общем, в таком духе мне выговаривал секретарь обкома партии по пропаганде, которому, естественно, уже успели донести.

Под занавес этого милого дня у меня была беседа по вертушке с председателем Пермского облисполкома.

— Борис Борисыч, — ласково проворковал товарищ Шишкин, — в городе весной нечем будет топить. «Леонид Брежнев» засел в Казани. Ответите партийным билетом.

— Не отвечу, — сказал я, — «Леонид Брежнев» уже стоит под погрузкой угля.

— Ну? — разочарованно протянула трубка.

Я посочувствовал Шишкину. Приготовился человек дать громовой нагоняй и вдруг — сорвалось. Досадно. Однако кое-что у Шишкина было припрятано про запас.

— Две баржи застряли в Сарапуле, — сказал он менее вежливо. — С капустой. А в городе нет свежих овощей.

— Сгниет капуста, — с готовностью отпарировал я. — У меня под рукой ни единого буксира и до весны не предвидится.

Я выслушал все, что Шишкин имел мне сказать по этому поводу. Мели, Емеля, твоя неделя. Не обеспечь я город углем, меня бы выгнали из партии. А за капусту — даже выговор не объявят. И впрямь, не впервой населению областного орденоносного центра преодолевать временные продовольственные трудности. Впрочем, Шишкин и сам знал, что стреляет холостыми патронами, но, повторяю, уж очень ему хотелось пострелять, цеплялся он ко мне, все время цепляется.

А дело в том…

Древняя история. Из другой моей жизни, о которой я стараюсь не вспоминать никогда, как будто ее и не было. Так вот, миллион лет тому назад, до ледникового периода — как я это называю — приехала к нам в посольство делегация, состоящая, между прочим, из членов и кандидатов ЦК. И рекомендовалось нам использовать этих членов и кандидатов в члены для лекционных поездок. А я лишь взглянул на эти кухонные рыла, на их похоронные пиджаки и брюки стиля «мешок» и сказал, причем достаточно громко: «Зачем этих мудаков прислали на нашу голову?» Разумеется, я погорячился, да время было горячее, некогда было мне миндальничать, я тогда правил бал и с каждым моим словом считались, и признаюсь, мне тогда доставляло удовольствие говорить все, что думаю, открытым текстом. Нет, и сейчас я об этом не жалею. Короче, отправили делегацию быстренько в Москву, уж не знаю, успели ли товарищи члены и товарищи кандидаты в члены отовариться, в магазинах. Но в делегации, оказывается, был председатель Пермского облисполкома, дорогой товарищ Шишкин. Я и не подозревал о его существовании, но он меня запомнил.

— Хорошо, — сказал я как можно почтительнее. — Обещаю, Фрол Иванович, больше такое не повторится.

Естественно, я имел в виду эту проклятую вонючую капусту. Шишкин удовлетворенно хмыкнул, из трубки посыпались частые гудки. Я переключил кнопку и вызвал в кабинет Верочку. Вынув из сейфа бутылку «Мартеля», я объяснил Верочке, кому ее вручить в аэропорту. Добавил, чтоб взяла мою служебную машину.

— Борис Борисович, — Верочка кинула на меня многозначительный взгляд, — вы же хранили «Мартель» для особого торжественного случая.

На слове «особый» она сделала ударение, понятное лишь нам двоим.

— Се ля ви. Вера, — сказал я, — такого коньяка больше в природе нет, но им мы спасли навигацию.

— Приехать к вам вечером?

— Позвони, — сказал я. — Впрочем, не надо, я устал.

Рабочий день давно закончился, а я еще сидел и разбирал бумаги. В принципе они могли подождать до завтра, но я не спешил домой. Работа и только работа заставляла меня забывать обо всем.

В восемь вечера я распахнул балконную дверь. С Камы дул холодный сырой ветер. Мерцали огни на далеком левом берегу, а от пристани медленно отчаливала сияющая люстра, которую почему-то положили на бок — это теплоход «Свердловский комсомолец» уходил в Куйбышев. Хороший был вид на реку из моего кабинета, но через две недели встанет Кама, все заметет, и вообще…

«А вообще все прекрасно», — повторял я себе, возвращаясь домой по пермским пустынным и малоосвещенным улицам.

Я шел пешком, хотя мог взять служебную «разгонку», хотя у меня под домом стоял «жигуленок», правда, с невыправленным крылом — «поцеловал» меня в воскресенье самосвал. Мне было полезно ходить пешком — ведь целый день сижу в прокуренном кабинете. «Все прекрасно, — повторял я, — работа непыльная, номенклатурная, и секретарша Верочка тебе предана». Конечно, я догадывался, что вначале ей это поручили, что не за мои красивые глаза она спит со мной, но с другой стороны, нет в городе Перми женщины, у которой столько настоящей французской косметики, и Верочка это оценила.

Поднявшись на третий этаж — проклятая одышка, надо меньше курить, — я открыл дверь своей квартиры и зажег свет на кухне. Тараканы шуганули со стола.

Бред собачий! Новый дом, а весь напичкан тараканами, и никакая химия их не берет, они от нее только жиреют! Эту однокомнатную квартиру мне удружил — правильно вы догадались — дорогой товарищ Шишкин, председатель облисполкома. По своему положению я мог бы претендовать и на лучшее, но, с другой стороны, для одинокого человека более чем достаточно метров, все законно! И потом вначале мне было решительно плевать на все, я думал — это временно. И потом, вначале был суп с котом.

Справа, за стеной, шуровал телевизор. Наверху разучивали гаммы на пианино. «Машка, твою мать, куда рассол дела?» спросили за стенкой. Это сосед готовился к традиционному возлиянию. Да, в моей квартире было трудно оторваться от народа.

Я разогрел на сковородке приготовленные Верочкой позавчера котлеты, нарезал сыр, лучок. Красота, кто понимает.

Потом задумался, поколебался. Но раз все равно суп с котом, куда деваться? И я достал из холодильника неначатую бутылку пшеничной водки пермского разлива, отливающую на свету мазутной синью.

Справа за стенкой меня проинформировали, что началась программа «Время», и тогда я включил свой телевизор. Все-таки хоть посмотрим картинки.

Под замыслы израильских агрессоров я выпил первую рюмку. Американская военщина бесчинствовала в Сальвадоре, и я добавил вторую. Стало теплее и веселее. Пошли обнадеживающие новости по Советскому Союзу. Колхозники Тульской области успешно выполнили план по сдаче картофеля государству. Я заглотал третью рюмку, закусил котлетой и тупо блаженствовал у голубого экрана. И тут меня словно ударили. Я увидел знакомые очертания Парижской оперы, Большие бульвары, а бодрый голос диктора заверещал:

— Трудящиеся Свердловского района города Парижа собрались на митинг в помещении Оперы имени Жоржа Марше, чтобы выразить свой гневный протест решению правительства Новой Зеландии… Хорошеют улицы Парижа. На бульваре Мориса Тореза открылся новый галантерейный магазин… Улучшилось снабжение города молочными продуктами. На рынке у площади Бастилии появились свежие овощи и фрукты…

Видимо, сказалось напряжение дня или просто у меня произошел нервный срыв, но я буквально заорал в телевизор:

— На рынке у Бастилии свежие овощи? Какой праздник! Парижане их в глаза никогда не видели! А случайно, туалетной бумагой парижан не осчастливили? Не выкинули ее в новом галантерейном магазине на бульваре Мориса Тореза, бывшем бульваре Осман?

Рюмка вдребезги разбилась об пол. Дрожащей рукой я достал стакан, плеснул водки сколько вошло, выдул ее залпом. По моему лицу текли слезы, и я яростно повторял в голубой экран, на котором уже мелькали хоккеисты:

— Какие суки! Улучшили снабжение Парижа молочными продуктами! Ни стыда ни совести! Удивили французов сыром! Но главная сука, главная сволочь — это ты. Ты постарался, ты сам устанавливал советскую власть во Франции! Теперь подыхай в Перми, и нет тебе, сука, прощения!

Древняя история. Из другой моей жизни, о которой я стараюсь не вспоминать никогда. Но ведь это все было. В другие геологические эпохи. До ледникового периода.

А точнее — пять лет тому назад.

Итак, пять лет тому назад, в один осенний денек (но какая была погода — лило, светило солнце — хоть убейте, не помню), на Старой площади в каком-то из залов происходило рабочее заседание Секретариата ЦК партии. Вел Секретариат Второй секретарь, но присутствовал и Генеральный. Важный нюанс для тех, кто понимает. На повестке дня стоял один-единственный вопрос, по которому докладывал председатель Комитета госбезопасности СССР. А за спиной председателя КГБ сидели начальник одного из управлений Комитета и ваш покорный слуга, полковник Зотов. Присутствие начальника управления Комитета в подобных случаях обязательно — обсуждаемый вопрос был разработан его людьми. Мне же такая высокая честь выпала потому, что доклад председателю КГБ написал лично я, хотя, разумеется, составлять доклад мне помогал весь мой отдел.

Впервые в жизни я был приглашен на такое высокое совещание. Волновался ли я, нервничал, трепетал, обливался холодным потом, таял от сознания неповторимого момента? «Поверьте мне», — как писал Ленин в письме к кронштадтским матросам, — так вот, поверьте мне, портретных лиц, маячивших за, столом, я даже не видел — как в тумане, а все мое внимание было сосредоточено на словах и предложениях, которые произносил председатель нашего Комитета. Раза два он спутал фразы, три раза поставил ударение не там, где нужно, так я чуть не взвыл от досады. И хотя я знал, что с докладом члены Секретариата ознакомились заранее, а значит, уже было определенное мнение — иначе бы вопрос не обсуждался — но мне казалось, что неудачная интонация докладчика, ошибка в слове может испортить впечатление, а то и просто зачеркнуть итог деятельности управления, отдела и что уж лукавить — моей непосредственной десятилетней работы.

Десять лет мы готовились к этому дню. Последний месяц, чуть ли не ежедневно, начальник управления гонял меня «по ковру», как зайца, задавая коварные вопросы и требуя единственно убедительных ответов. Дважды начальника и меня вызывал председатель Комитета. Нас заслушала коллегия Комитета в полном составе. И после стольких репетиций и треволнений смысл доклада уже как-то не доходил до меня, а вот когда председатель, употребляя французский термин, делал ударение не на последнем слоге, я лез на стенку. Мысленно, конечно. Внешне, наверно, я вел себя, как и положено чекисту с горячим сердцем и холодной головой. Вот, правда, ладони были мокрыми — я их вытирал, пардон, о брюки.

Председатель Комитета закончил доклад. Пошли вопросики. Отвечал на них, стоя, начальник управления. Отвечал толково и четко. В одном лишь месте — когда спросили, не будут ли стрелять нашим в спину, как до сих пор стреляют в Афганистане — генерал-лейтенант ответил: «Уверен, не будут», — а договорено было шутку запустить, мол, во Франции стреляют только гангстеры и только в полицейских. Но я посчитал, что начальник управления лучше пони мает, обстановку — шутку могли не принять как не соответствующую серьезности момента. Вообще за спиной генерал-лейтенанта (мы сидели наискосок от стола, и когда начальник управления встал, он начисто закрыл меня от «портретов») я совершенно успокоился. Так, наверно, чувствует себя студент на экзамене, к которому он тщательно проштудировал весь сложный учебник, а на поверку выясняется, что спрашивают лишь по первой главе, самой элементарной. А то, что мы экзамен сдали, сомнений не вызывало. Похоже, речь шла только о том, какую нам выставят отметку — «хорошо» или «отлично». Плюс экзаменующие, в свою очередь, показывали свою эрудицию. Однако задавать нам вопросы типа «Откуда нам это известно?», «Почему мы в этом уверены?», «Откуда у нас такие данные?» — право, было несколько наивно. Я даже немного заскучал.

Вмешался председатель Комитета, какой-то у него возник диалог с нашим Идеологом, я не уследил по какому поводу.

Но это на уровне высокой политики, нас не касающейся. И вдруг я услышал, как председатель Комитета сказал:

— Для примера могу вам представить полковника Зотова. Встаньте, Борис Борисович, где вы прячетесь?

Я встал рывком, расправил плечи, генерал-лейтенант буквально отшатнулся от меня, и я попал под перекрестные взгляды «портретов».

— Так вот, — продолжал председатель Комитета, — полковнику Зотову, кроме всего прочего, доподлинно известно, что подают на завтрак в Елисейском дворце, какие анекдоты рассказывают в коридорах ЦК Французской компартии на площади Колонеля Фабиана, с кем спит тот или иной министр (а в Париже такие подробности отнюдь не маловажны) и какие письма пишет командиру атомной подводной лодки, которая сейчас, скажем, находится в Гвинейском заливе, его жена.

Я почувствовал себя крайне неуютно. Я всю жизнь привык сидеть за кулисами и дергать за ниточки. Выступать на сцене не моя специальность. Тут же у меня было ощущение, что меня внезапно вытолкнули на эстраду и ослепили прожекторами.

Я понял, что краснею. Конечно, председатель Комитета — наш царь и бог, но мы так не договаривались. И потом, сам того не желая, он подставил мне подножку. Полувопрос повис в воздухе, можно было и промолчать, но как коммунист я обязан быть честным на Секретариате ЦК.

— Считаю своим долгом заявить, — начал я, с трудом ворочая пересохшим языком, — что товарищ председатель Комитета государственной безопасности переоценил мои возможности. Действительно, в данный момент в Гвинейском заливе крейсирует атомная подводная лодка «Индепендент» с пятью ядерными баллистическими ракетами на борту. Командует лодкой лейтенант-колонель Жорж Мельвиль. Однако жена его, Мария-Луиза, проживающая с детьми в Шербуре, вот уже два месяца не пишет Мельвилю писем по причинам, которые я до сих пор установить не могу.

Сдержанный смешок пополз по Секретариату. Завибрировал зеркально-полированный стол заседаний.

— Может, вы знаете и детей командира подводной лодки? — спросил меня Второй секретарь, стараясь спрятать улыбку.

— Жюль и Поль. Жюлю — четырнадцать, а Полю — десять лет. Учатся в лицее имени Мориса Равеля. Старший, между прочим, тайком от матери покупает порнографический журнал «Люи».

Мне показалось, что стены зала заколыхались. Даже помощники секретарей, до того сохранявшие каменные лица, прыскали в рукав. Не понимая причин веселья, я прикусил губу. Ведь я сообщил элементарные вещи, занесенные в объективки. У военно-морского атташе в Париже била картотека даже на тещу лейтенанта-колонеля Мельвиля.

— А с какой бабой живет брат командира подлодки? — задал мне вопрос уж не знаю кто, ибо я уперся взглядом в стену, решив выдержать все это до конца.

— Младший брат Жоржа Мельвиля, Клод Мельвиль, коммерсант, интересуется только мальчиками.

Если бы рухнул потолок, меня бы это не удивило. Удивил меня мой непосредственный начальник, генерал-лейтенант, который давился от смеха, но смотрел на меня с обожанием, будто я только что побил мировой рекорд на стометровке.

Как-то разом все пришли в себя, лица вытянулись, а Генеральный, до этого не задавший не единого вопроса, протер платком очки и сказал как бы в потолок:

— Насколько я знаю, полковник Зотов недолго работал во Франции.

— Так точно, — с готовностью подтвердил председатель Комитета, послали раз на короткий срок, берегли, чтоб не засвечивался.

Меня по-настоящему бросило в жар. Генеральный меня помнит! Правда, он был нашим шефом пять лет, но ведь я для него — песчинка! И сколько с тех пор воды утекло…

— Правильно делали, — сказал Генеральный, — а теперь пусть едет, на месте проводит и координирует эту акцию.

— Не многовато ли для полковника? — вслух, но как бы сам у себя спросил Идеолог, — все же такая ответственность!

— А кого прикажете посылать? Маршала? — живо отпарировал Генеральный. — Появление заметной фигуры вызовет переполох в Европе и резкое обострение отношений со Штатами. А Борис Борисович — человек скромный и знающий (последнее слово было недвусмысленно подчеркнуто). Бесспорно, ответственность велика, партия доверяет Зотову, но он будет работать в непосредственном контакте с Секретариатом ЦК. Конечно, связь будет осуществляться по специальным каналам. Найти соответствующее прикрытие это дело КГБ. Есть возражения по кандидатуре товарища Зотова?

Возражений не было. Но я, еще точно не отдавая себе отчета в том, что же произошло, куда меня вознесло, отметил мысленно: нам не задали главного вопроса. Да, было множество второстепенных, но главный, кардинальный вопрос — зачем мы все это затеваем? — и на который четкого ответа мы не нашли, кроме общих рассуждений типа «почему не взять то, что плохо лежит, а года через два это „плохолежащее“ вдруг станет для нас недоступно» — мотивировка приемлемая, но не исчерпывающая и, значит, в какой-то степени, рискованная — так вот, о главном нас не спросили ни разу. Значит, прав был председатель Комитета, говоря, чтоб мы не ломали себе голову над этой проблемой. Он лучше разбирался в настроениях, царивших наверху. Взять то, что плохо лежит, это уже само по себе достаточная причина. Более того политика.

На следующий день по всему Комитету стало известно, что вернулись мы с Секретариата на машине председателя. (В ЦК-то мы ехали, как и положено, на разных — председатель на своем «Зиле», а мы с генералом-лейтенантом на управленческой «Волге».) И я заметил, что в коридорах со мной еще издали стали очень почтительно здороваться. Еще через два дня меня пригласили в МИД, и разговаривал со мной Министр. Беседа была дружеской, без лишних подробностей. Министр поздравил меня с назначением на пост первого советника советского посольства в Париже и сказал, что если что — он лично будет мне содействовать во всем, и, как бы в шутку, попросил не обижать мидовцев. Естественно, я заверил, добавив, что как новичок я рассчитываю многому у мидовцев научиться. «Версаль» был разыгран безукоризненно.

Потом начались предотъездные хлопоты, и удивлял меня лишь генерал-лейтенант, начальник нашего управления: по отношению ко мне он вел себя так, будто мы с ним поменялись местами. Грех мне было жаловаться, мои дела исполнялись в первую очередь, однако я не мальчишка и не первый год в Органах — мне не нравится, когда начальство становится слишком предупредительным. И того обожания, как на Секретариате, в глазах генерал-лейтенанта больше не было.

Словом, когда позвонил Илья Петрович и попросил заглянуть к нему на минуточку, в удобное для меня время, это не застало меня врасплох.

Любезное приглашение к Илье Петровичу чаще всего ничего особенно приятного не означает. Мы это называем «выяснением отношений». Никто толком не знает, какую точно должность занимает Илья Петрович, хотя, конечно, он кем-то числится в штатном расписании. В погонах Илью Петровича никто не видел, но, разумеется, они у него генеральские. Сменяются председатели Комитета, замы председателя, начальники управлений, обновляется Коллегия, а Илья Петрович так же тихо сидит в своей маленькой комнате без окон, которую даже кабинетом не назовешь. Но если вы хотите знать, что про вас думает Комитет и лично председатель — то Илья Петрович очень дружески вам это объяснит.

Илья Петрович — отражение и воплощение специфики нацией работы. Допустим, в армии заместитель министра может вызвать «на ковер» командира дивизии и расчехвостить бедолагу до смертельной икоты. И ничего потом замминистру не сделается, лишь пищеварение улучшится. У нас такое тоже возможно, но до определенного уровня. Ибо десятилетия комитетской практики научили людей правилу, известному теннисистам: острее дашь — острее получишь. Повторяю, у нас своя специфика, и мы играем не в мячик. Не раз и не два Комитет тасовали, вчерашние полковники выходили в замминистры и бывшие всесильные начальники получали запоздалый, но достаточно острый ответ. Короче, все учили уроки прошлого. Нынче в Комитете предпочитают бархатные полутона. Человека могут наградить, торжественно пожать руку, а потом у Ильи Петровича он случайно узнает, что его считают говном. Кто именно так считает, почему — вот этого вам Илья Петрович не скажет. Мол, есть такое мнение, но то, что мнение это существует и на высоком уровне тут уж сомневаться не приходится.

Естественно, после звонка Ильи Петровича «свободная минутка» у меня нашлась мгновенно.

Илья Петрович встретил меня в дверях, обнял, усадил в кресло, сам пристроился сбоку, на стульчике, всем своим видом показывая, что я явился не к начальству, а на приятельскую беседу.

— Ну, герой, знаешь, как раньше называлась бы твоя новая должность? Комиссар республики! И если бы тебе выписывали мандат, то в нем бы указали, что обладаешь всеми чрезвычайными полномочиями, абсолютной полнотой власти с правом расстрела на месте.

— До этого, пожалуй, не дойдет, — улыбнулся я, но Илья Петрович резанул:

— Не скажи. Мы идем туда не польку-бабочку танцевать.

Я прикусил язык. Дальше была пауза.

— Ладно, — сказал Илья Петрович, — считай — проехали. Комитет доволен, что назначен наш человек. В ЦК имелась другая кандидатура. Идеолог хотел придать этой акции в первую очередь идейно-политический характер. В Министерстве обороны, как ты догадываешься, тоже были свои соображения. В общем, ни те, ни другие не хотели усиления Комитета. Но ты такой цирк на Секретариате устроил. Рассмешить портреты — это удается раз в сто лет.

— Ничего я им веселого не рассказывал.

— Положим. Но вопрос уже был решен. А под занавес обязательно кто-нибудь анекдот в клюве приносит. Для разрядки напряжения. Тут же почище вышло. Человек, который в голове держит все интимные подробности жизни Франции, это произвело эффект.

— То есть я выступил в роли клоуна?

— Удачно выступил. Боялись, что комитетская кандидатура предстанет в облике стального генерала с ежовыми рукавицами. Таких до сих пор в ЦК не любят. А тут выпустили ученого клоуна. Раз смешно, значит не страшно. И Генеральный этот нюанс мигом усек. Возражений по твоей кандидатуре не было.

— Однако Комитет намечал другое лицо? — угадал я.

— Человек предполагает, а Бог располагает, — вздохнул Илья Петрович. И потом, с чего ты это взял? Разве я тебе что-либо сказал? И потом — все хорошо, что хорошо кончается.

— И потом — суп с котом! — в тон добавил я. Кое-что для меня прояснилось. — Значит так: тот, кого намечал Комитет, гораздо опытнее и компетентнее меня, но Францию я знаю лучше.

— А ты чего волнуешься? — всполошился Илья Петрович. — Ты же теперь можешь входить в кабинет к председателю, ногой открывая дверь.

Я сделал вид, что не услышал, и продолжал:

— На Францию я потратил десять лет своей жизни. Однако у нашего управления более широкая деятельность. На начальника управления я не потяну. Не соответствую должности. Вернувшись, я сяду на другую страну. Если мне, конечно, дадут другой отдел… Я здраво оцениваю свои возможности. Так и передайте.

— Передам, — без улыбки пообещал Илья Петрович. — Но…

— Комитет в меня не верит?

— Верит. Кстати, знаешь, как тебя называют? В коридорах, конечно. Да не крути носом. У всех у нас своя кличка. Меня, например, называют Дедом. Не слыхал? Слыхал? То-то. А тебя — Фишером!

Я задохнулся от обиды.

— Ну и горяч ты, — протянул Илья Петрович. — Ну и горяч! Ты чего подумал? Ты чего вообразил? Да нет, не евреем Фишером — ну как не стыдно! а шахматистом, Бобби Фишером. Помнишь такого чемпиона, который в шахматы играл гениально, а в жизни был, как ребенок? Так вот, то, что ты «французскую партию» разыграешь с блеском, у Комитета нет сомнений. Но кроме дела есть еще суета сует, и в этой житейской суете ты, прости меня, младенец. Акцию мы задумали значительную, звучную, такое не на каждую ударную пятилетку выпадает. Многие надеются на ордена и чины. Многие, извини меня за прозу, засиделись. И в этом смысле надо дело не только провести, но и уметь подать, чтобы в ЦК поняли — мы тут не лаптем щи хлебаем. А подать — это тоже искусство. Между прочим, не ты один «на Франции» сидишь, и не только твой отдел. Многие сидят во Франции, и не десять, а двадцать лет. Бойцы, как говорится, невидимого фронта. Да ты их прекрасно знаешь. Но бойцам-невидимкам иногда хочется, чтобы их увидели, увидели при жизни, а не клали пышный венок на их могилы.

— Мы делим шкуру неубитого медведя.

— Эх, Борис Борисыч, Бобби Фишер… Бэби Фишер ты! Не сечешь тонкостей. Думаешь, перед тобой сидит «старпер», который лишь побрякушками для наших ребят озабочен. А ты, мол, выше всех этих глупостей и о деле печешься. Я же тебя насквозь вижу. Но скажи, какая была самая удачная акция Комитета за последние годы?

— Германия.

— Правильно. Вывели ФРГ из НАТО, лишили американцев лучшего плацдарма, получили вторую Финляндию. Без единого выстрела перевернули всю карту Европы. Ну и что? Нам сказали спасибо? Дали три ордена и одно генеральское звание. А ребят надо было озолотить за это. Но, видишь ли, акция неэффективная в глазах ЦК. Подумаешь, еще одно нейтральное государство. У тебя же в руках будут такие козыри…

— Наградные списки — это дело председателя Комитета.

— Но как комиссар республики ты будешь стоять над всеми ведомствами… Ладно, безголосого петь не научишь. Мой личный тебе совет: не бери все на себя, дай и другим возможность отвечать и за будущие успехи и за будущие ошибки.

— Понял, — вздохнул я, — сложилось уже мнение, что лавров я Комитету не принесу. Однако не такой уж я кретин и о своих коллегах никогда не забывал. Постараюсь. В этом отношении недооценивают меня наверху. Ошибаются.

Илья Петрович покачал головой:

— Хотелось бы верить. Но Комитет никогда не ошибается.

Я летел самолетом Аэрофлота, рейсом Москва-Париж, и когда объявили, что под нами Берлин, вспомнил свой разговор с Ильей Петровичем.

В общем, это случай жребия, не так крутанулась рулетка, дуриком выпало мне — но главное, я назначен исполнителем воли Комитета, самой могущественной и провидческой организации в мире. Меня ожидают огромные трудности и, право, преждевременно и глупо примерять орденские колодки, но раз Комитет решил — враг будет разбит, победа будет за нами! (Так, кажется, говорил Сталин.) Ведь вот как разыграли с Германией, а дело было посложнее. Кстати, и мне во Францию дорогу проложили.

Наивные люди спросят: при чем тут Комитет? Это, мол, государственная политика и военная мощь Советского Союза.

Отвечу: играл-то весь оркестр, но ноты писались в недрах Комитета. Да, запугали ракетами, подняли движение пацифистов, создали общественное мнение, что, мол, в случае даже ограниченного военного конфликта от ФРГ останутся одни угли. Плюс разогрели немецкий национализм — дескать, пусть будем нейтральны, но независимы от американцев. Так ведь это все элементарно, на земле лежало, еж и тот бы додумался…

Нет, был гениальный план — сначала заманить немцев идеей объединения ФРГ и ГДР, а потом доказать им, что эта идея невозможна, и в этой невозможности — гарантия независимости (в рамках нейтралитета) Западной Германии. И немцы поверили, и американцы поверили, а точнее, вынуждены были принять. Американцы попались на удочку. Они рассудили, что в сложившейся обстановке предпочтительнее иметь нейтральную Германию, чем советскую Германию. Вот где мы их обвели вокруг пальца. И не затем нам нужна финляндизированная Германия, чтоб получать с нее электронику — машины, ширпотреб и промышленное оборудование. Тоже, между прочим, не мешает курицу, несущую золотые яйца, не убивают.

Однако и это не решающий довод. На своей истории мы стольких золотых кур покалечили или отправили прямиком в бульон — нам ли останавливаться на достигнутых успехах? Да и немцы не простаки, не согласились бы играть роль золотой курицы, живущей постоянно под занесенным топором. Повторяю, все было тоньше. Немцы, наконец, догадались, что мы заинтересованы в капиталистической Западной Германии, ибо объединенная Германия, даже под коммунистическим флагом, — это крушение всей советской европейской политики. Когда американцы это осознали — было уже поздно. Но почему нам страшна объединенная Германия? Да потому, что восемьдесят миллионов немцев, даже с коммунистическим правительством, — это все равно самостоятельное германское государство. А германское самостоятельное государство начинает развиваться по своим особым законам. И мы не забыли, что когда-то Германия, воюя на два фронта, сумела дойти до наших волжских берегов. Бог помилуй от такого союзника! Хватает с нас коммунистического Китая. Тут скажут — мол, в случае чего, танками задавим, как Венгрию и Чехословакию. Нет, объединенную Германию танками не задавишь! Немцы — не чехи, будут драться! Тут возразят — у нас, дескать, ядерные ракеты. Однако против коммунистической Германии мы их не сможем применить, иначе нам надо будет закрывать лавочку в Африке, Азии и Латинской Америке. Прогрессивные революционные режимы, на, которые мы делаем основную ставку, нам такого не простят.

Теперь западные немцы живут припеваючи, спокойно поплевывая по обе стороны границы. Их нынче ничто не колышет. Вот что значит вовремя подкинуть идею, которая всех устраивает. А кто автор идеи? Как писал поэт «люди, чьих фамилий мы не знаем». Но я-то знаю. Со мной на одном этаже работали.

Командир корабля объявил по радио, что мы пересекли французскую границу.

Я усмехнулся и подумал, что когда-нибудь какой-нибудь писатель, сочиняя исторический роман, начнет с того, что «в такой-то день, в такое-то время обыкновенный рейсовый самолет с Востока вошел в воздушное пространство страны, и никто не услышал, как пробил роковой для Франции час». Многозначительно и впечатляюще. В духе политического детектива. Только глупости все это. С точки зрения исторической объективности роковой час для Франции прозвонил почти полвека тому назад, когда герой первой мировой войны маршал Петэн подписал с Гитлером перемирие. Потом, естественно, были сотни томов о французском Сопротивлении, о партизанской борьбе, о знаменитом освобождении Парижа армией генерала Леклерка. И так далее и тому подобное. Сказки Венского леса! На самом деле господа французы уютно уживались с оккупантами и на дверях парижского гестапо на улице Лористон висела медная табличка «Доносов не принимаем»? Повальная же запись в Сопротивление началась после того, как американцы высадились в Нормандии и стало ясно, что для немцев песенка спета. И тогда, и потом французы наглядно демонстрировали: воевать они не могут, не умеют, а главное — не хотят. Мы это учитывали и наматывали на ус. Далее генерал де Голль в поисках былого величия французской империи повел страну так называемым независимым курсом и вышел из НАТО. Признаться, такого щедрого подарка даже мы не ожидали. Отныне американцы могли защищать Францию лишь при условии, что французское правительство их об этом попросит. Но ведь правительство может не попросить. Какой простор нам для инициативы!

Тем более, что в стране активно действует хорошо организованная, дисциплинированная, одна из самых сильных на Западе коммунистических партий, члены Политбюро которой утверждаются Секретариатом на Старой Площади в Москве.

А в распоряжении французских коммунистов — самый многочисленный и боевой профсоюз, способный в любой момент парализовать страну всеобщей забастовкой. Положим, не всеобщей. Однако мы давно ориентировали-французских товарищей в нужном направлении. Читайте Ленина: «Социализм — это советская власть плюс электрификация всей страны». И если коммунистический профсоюз останавливает транспорт и вырубает электричество, то французам ничего не остается, как двигаться прямой дорогой к социализму. Надо их только подтолкнуть.

Словом, Франция «лежит очень плохо». А раз плохо лежит, почему бы ее не взять? Но с другой стороны — за каким чертом ее брать? Нам и так достаточно головной боли в других районах мира.

Увы, Франции не повезло. Она очень хорошо лежит. Извините за парадокс. Поясняю. Много стран лежит плохо. Например, Италия. Но та все-таки официально входит в НАТО, и от итальянских коммунистов лучше держаться подальше. К тому же, после того как Греция стала нашим союзником, мы можем контролировать Средиземное море. Италия принесет дополнительные военно-морские базы (которые нам нечем заполнить), но одновременно — все итальянские политические страсти-мордасти и экономический специфически-итальянский хаос. Такие дары пусть хлебают американцы. А Франция — это стратегический плацдарм, это выход на Атлантический океан и прямая связь с Латинской и Южной Америкой. Наши ребята в Анголе, на Кубе и в Никарагуа будут чувствовать себя, как в окопах, пока мы не приберем к рукам Францию.

Не скрою, были соображения такого рода, что Франция — это тоже курица, несущая золотые яйца. Мы думали над этим и решили, что нам хватит и немецкой. Семь лет правления французских социалистов развалили экономику страны. Французские товары перестали быть конкурентоспособными. Зачем нам платить втридорога валютой, когда ту же продукцию, лучше и дешевле, нам поставляет Германия? А вот сельское хозяйство Франции прокормит половину населения Советского Союза. Нам надоело покупать хлеб в Штатах и мясо у Аргентины. Надоело, плюс политически это производило негативный эффект и внутри Союза, и за рубежом. С Францией же мы будем рассчитываться твердым и не подверженным инфляции советским рублем.

Теперь вам понятно, что когда мы шли на Секретариат, нам было чем козырять?

Впрочем, эти козыри в ЦК и без вашей подсказки видели. Портреты тоже не лыком шиты, и помощники у них головастые. Нас сразу встретили вопросом: не забыли ли мы о «птичках»? Министерство обороны доложило, что в случае необходимости наземные силы Франции можно задавить четырьмя дивизиями. Наши военные трезво оценили боевой дух французского воинства. Но оставался французский военный флот и «птички» авиация с ядерным оружием, наземные и подводные ракеты с ядерными боеголовками. А эта технология у французов прекрасно налажена.

Мы ответили, перефразируя слова известной песни, — мол, «самолеты сами не летают, и теплоходы сами не плывут».

И чтоб взлетела самая грозная модернизированная ракета, нужен маленький пустячок — кто-то должен нажать на кнопку. А это уж наша забота.

Нет, «карт-бланш» нам не выдали. Секретариат постановил — сначала гарантируйте, что на кнопки не нажмут и «птички» не взлетят, а потом поговорим.

Признаться, на карт-бланш мы и не рассчитывали. Но если будет гарантия — кто станет терять время на пустые разговоры?

Кажется, я достаточно полно объяснил суть своей миссии.

По радио объявили, что самолет пошел на посадку в парижский аэродром Орли. Мне предстояли сущие пустяки: всего лишь приступить к выполнению задания.

В аэропорту меня встретил рубаха-парень из советского посольства, дружески и фамильярно ткнул ладонью в живот, подхватил мой чемодан и усадил в «Ладу» с посольским номером, которую он запарковал прямо у выхода из аэропорта под знаком «Стоянка запрещена». Конечно, на ветровом стекле уже красовалась зеленая квитанция штрафа. Квитанцию эту парень тут же демонстративно порвал. Когда он мне представлялся у паспортного контроля, я фамилию его не расслышал, но вычислил, что это обыкновенный порученец. «Молодцы ребята», — мысленно похвалил я посольских. Мы заранее предупредили, чтобы в аэропорту не было никакой помпы, как можно скромнее. В этом смысле посольские даже перестарались.

— Надолго в наши края? — спросил меня порученец, выруливая на шоссе.

— Как начальство прикажет.

— Ага, только зря ты прихватил один чемодан. Чемоданы тут бешеные деньги стоят. Когда накупишь шмоток в «Тати», а отовариваться надо там, ты, конечно, выгадаешь, но такую же точно сумму за чемодан заплатишь.

Я подавил улыбку. Порученец принял меня за какого-то «чайника» из технического министерства. Поэтому сразу на «ты», сразу начал учить жить, сразу поведал о «Тати». И с таким народом мы собираемся строить коммунизм…

Я заметил, что порученец съехал с основной магистрали.

— Почему мы не едем по Южному шоссе? — и чтобы не вызвать подозрений моей осведомленностью, я поспешно добавил: — Мне говорили, Южное шоссе ведет прямо в Париж.

— Ага, — согласился порученец, — у них это «южный авторут» называется. Но на нем мы будем загорать до вечера. Стоит «авторут». Забастовка водителей грузовиков. У них это «эскарго» называется. Едут, суки, со скоростью улитки, пять километров в час.

— Почему же они бастуют?

— Потому что суки, — убежденно ответил порученец. — Мне бы такую зарплату, я бы вкалывал, как паинька. А им все мало. Нет, поживешь немного в Париже, и ты взвоешь. Каждый день забастовка, каждый день то метро не работает, то автобусы не ходят, то демонстрации улицы перекрывают.

Для меня это была любопытная информация. Если у рядового работника советского посольства такие настроения, то, спрашивается, что же думают обыкновенные французы?

— Напели небось в Москве про Париж, — продолжал порученец, — мол, джинсов тут — завались, и дубленки, и «сейка», и транзисторы, жратвы от пуза. Но я — дни считаю! И сертификаты. Как только накоплю на кооперативную квартиру и на «жигуленок», дам деру отсюда. — Париж, конечно, красив, однако вечером я на улицу носа не высовываю. Террористы и уголовники стреляют среди бела дня.

— А полиция мышей не ловит?

— Полиция только мышей и ловит. При социалистах министр юстиции был, Бадантер. Так он смертную казнь отменил. С тех пор щелкают полицейских, как кроликов. И я бы на месте гангстеров точно так же поступал. Семь бед — один ответ, попадешься — тот же срок дадут, почему же не щелкнуть полицейского и не уйти? А от террористов просто спасения нет. Кто тут только не резвится: палестинцы, баски, автономисты, армяне, корсиканцы и революционеры разной окраски. Если день прошел без взрыва — то это считают потерянным днем.

Я подумал, что Ксенофонтову это было бы приятно услышать. Одно дело руководить издалека, другое — на месте ощутить результаты своей работы.

— В общем, загнивают французы?

— Загнивают — не то слово. Советская власть по ним плачет. У них же не тюрьмы, а санатории старых большевиков. Лишь цветных телевизоров в камерах не хватает. Нет, мы бы в два счета порядок навели. И профсоюзам по шее, чтоб не чирикали.

«Это все-таки размышления советского человека, — сказал я себе, — но если примерно в таком духе думают французы, то мне и потеть особенно не придется».

Наша «Лада» затормозила у посольской ограды. В холл мы вошли без приключений. Двое охранников в дверях нам вежливо кивнули и ни о чем не спросили.

— Это, — на всякий случай пояснил им порученец, командировочный из министерства. Куда идем, папаша? В канцелярию, регистрировать прибытие?

Я молча повернул в коридор направо. Вдоль стены, как на параде, стояло все руководство посольства начиная с генерала — военного атташе и Белобородова, резидента КГБ во Франции. Я пожал всем руки.

— Борис Борисыч, — спросил Белобородов, — инструктаж проведете прямо сейчас?

Я оглянулся в поисках своего чемодана. Он был уже в руках военного атташе. Порученец растерянно застыл в конце коридора. На лице его читалось смятение. Видимо, лишь теперь он догадался, кого привез, и мучительно соображал, не наболтал ли лишнего в дороге. Я ему ободряюще улыбнулся и сказал:

— Товарищи, совещание назначим на четыре тридцать. А Белобородову шепнул на ухо:

— Сначала я должен нанести светский визит послу. Этикет обязывает. Иначе в МИДе будут полные штаны обиды.

Однако с послом предстояла беседа отнюдь не лирическая. Посол во Франции — это не опальный секретарь обкома, сосланный на дипломатическую службу доживать до пенсии, не проштрафившийся министр, погоревший на каких-то хозяйственных комбинациях. Нет, посол во Франции — это ключевая фигура советской внешней политики, и занимал этот пост профессиональный дипломат, прошедший все необходимые ступени МИДа. К тому же он был членом ЦК, и меня предупреждали, чтоб с ним я был очень деликатен. В Комитете даже не исключался вариант, что посол может слегка притормаживать нашу акцию. Психологически это понятно: в случае успеха операции он становился послом не в капиталистической, а в социалистической стране, что автоматически опускало его на ранг ниже. Более того, если мы завалим дело, то нам дадут по шее, а он останется на месте. А завалить дело могла любая утечка информации, в этом отношении товарищи дипломаты большие специалисты, и мы бы никогда не нашли концов.

Нельзя было рисковать хоть на одну десятую долю процента, но нельзя было показать, что у нас есть какие-то сомнения. Поэтому целый час я посвятил тому, что объяснял послу его новую роль. Франция сохраняет свой особый статус. Посол Франции будет вершить европейские дела. Практически европейский отдел МИДа переместится в Париж.

Посол сделал вид, что мне поверил.

Далее я сказал: глупо и смешно предполагать, будто я смогу гарантировать или решать перемещения на таком уровне.

Однако если акция будет успешной, то по меньшей мере странно ожидать, что людей лишат постов, на которых они так блистательно себя проявили. Это было бы вопреки правилам и нелогично. К тому же — кто лучше их ориентируется на месте?

Тут посол со мной согласился.

Я заверил посла: мы ни во что его втягивать не будем. Согласно такого рода сценариям, посол ничего не видит, ничего не знает, ни о чем не подозревает. Если мы провалимся, то нас вышлют из Франции, но ни одна разведка мира не сможет доказать причастности к этому делу главы советской дипломатической миссии.

Не кинуть ему это кость я не мог. Короче, получалось, что игра для посла была выгодна во всех вариантах. Ему светило повышение, а в случае нашей неудачи он умывал руки. Но теперь у него не было причин вставлять мне палки в колеса.

Самый щекотливый вопрос мы проехали. Я перешел ко второму. Я знал, что посол недоволен Комитетом. Количество наших сотрудников в последнее время достигло восьмидесяти процентов общего числа служащих посольства. Посол поспешил мне это высказать:

— У меня скоро не будет даже людей, чтобы в консульстве ставить печати на паспорта!

Но здесь я был тверд. Работу дипломатов необходимо перестроить. Резко увеличим количество приемов, деловых, личных и полуофициальных встреч. Деньги на это отпущены.

Я готов всячески помогать своими людьми, чтоб осуществить техническую часть. Мы вступаем в решающую фазу операции. Надо будет ежедневно, подчеркиваю — ежедневно, держать палец, на пульсе общественного мнения. Анализ и обработку прессы мы возьмем на себя.

— Мои коллеги, — сказал я, — могут собирать информацию. Но разговаривать с французскими чиновниками, с деловыми людьми они не умеют. А надо не только беседовать, но и закидывать свои идеи. Какие — это я буду подсказывать. В общем, без дипломатов нам не обойтись. А по части дипломатии вам карты в руки.

Завуалированная критика Комитета послу понравилась.

— И последнее. В ближайшие дни я прошу вас согласовать свои перемещения по городу с Белобородовым. Особенно время выезда и въезда в посольство. По агентурным сведениям, нам подложат бомбу чудовищной силы. А за вашу жизнь, за жизнь руководящего состава посольства я отвечаю головой.

Я почувствовал, что посол хочет мне задать сразу несколько вопросов. Однако недаром он был дипломатом, опытным, вышколенным. Он не произнес ни звука, лишь буравил меня глазами.

Из нагрудного кармана я достал карту Парижа.

— Смотрите. Здесь красными точками отмечены места последних взрывов, произведенных террористами. Эта красная сыпь распространилась на весь город. И только советское посольство и торгпредство окружены девственными белыми пятнами. Убежден, что такую карту скоро положат на стол шефа французской контрразведки. Если уже не положили. И тогда обратят внимание на эту странную аномалию. Далее карту опубликует какая-нибудь бульварная газетенка с соответствующими грязными комментариями. Перепечатает американская пресса. Словом, пойдет писать губерния.

— Однако ведь бьют окна в агентствах Аэрофлота, — подумав, сказал посол.

Я пожал плечами:

— К этому все привыкли. Детские забавы.

— Может, взрыв будет у здания торгпредства?

— Не прозвучит, — ответил я.

— Однако наше посольство охраняется усиленными нарядами полиции. Может, что-нибудь совместно предпринять или хотя бы эвакуировать людей из угрожаемых помещений?

«Вот это он зря! — рассердился я. — Зачем он лезет не в свои дела?» Впрочем, по-человечески я его понимал.

— Связываться с французами мы не имеем права. Тем самым мы вынуждены будем засветить свою агентуру, заброшенную с таким трудом в эти банды… К тому же действия террористов стихийны, не поддаются контролю и малопредсказуемы. Боюсь, что взрыв произойдет, увы, с человеческими жертвами, что, — повысил я голос, — вызовет естественное возмущение рабочего класса, прогрессивной французской общественности и соответствующие меры советского государства.

— Надеюсь, моя семья…

— Нет, — бодро заверил я, — террористов такие цели не интересуют.

Посол тяжело вздохнул:

— Наши дипломаты находятся на передовом крае классовой борьбы…

— Они мужественно выполняют свой долг, — в тон ему ответил я, и хотел было добавить: «Родина этого не забудет!», но подумал, что это покажется слишком театральным. На моих часах было четыре тридцать.

— Мне остается вас поблагодарить за теплую и ободряющую беседу, сказал я. — Считаю за честь работать с таким шефом. А сейчас я должен идти на совещание, проводить инструктаж. С вашего разрешения, конечно.

Главное, надо было запустить машину на полные обороты.

Что я и сделал в первый же день. Отныне воплощать инструкции в жизнь по линии военной разведки — это была забота военного атташе, а аппаратом посольства командовал Белобородов, и я в его прерогативы решил не вмешиваться. Я не забывал, что Белобородов старше меня по воинскому званию, практически опытнее и как человек, долгое время работающий вдали от Центра, привык к самостоятельности. Как куратор, назначенный непосредственно Секретариатом ЦК, я был выше всех ведомств, но я пытался представить себе, как бы действовал на моем месте генерал-лейтенант — начальник Управления. Мысленно я копировал его поведение. К тому же, если что-то и может разладить хорошо отрегулированный механизм, так это мелочная опека.

Однако мне необходимо было встретиться и поговорить с глазу на глаз с офицерами Комитета, каждый из которых имел во Франции свой отдельный участок работы. В приемные часы советское посольство похоже на большой проходной двор. Масса советских товарищей, командированных во Францию, является сюда по своим делам, и это в принципе не должно вызывать подозрений у самой бдительной контрразведки. Поэтому на следующий день мне удалось увидеться в своем кабинете

— с заместителем директора торгпредства в Париже,

— с советским вице-консулом в Марселе,

— с завом корреспондентским пунктом агентства печати «Новости» в Париже,

— с атташе по научному обмену советской делегации в ЮНЕСКО,

— с директором художественного салона советской живописи и графики на бульваре Распай,

— с советским делегатом на Парижской международной конференции по производству кофе и какао,

— с заместителем главного инженера франко-советского общества «Газоэкспорт»,

— с администратором кинотеатра советских фильмов «Космос»,

— с продавцом магазина советских часов и оптики «Слава» на бульваре Бомарше,

— с членом консультативного совета совместного франко-советского центра по изучению ядерной энергии,

— с метрдотелем советского ресторана русской кухни на Елисейских полях «Пирожок».

На остальных у меня просто не хватало времени, и я назначил встречу на другие дни.

На следующее утро у дверей моего кабинета меня уже ждал директор парижского агентства Аэрофлота подполковник ГРУ Федоров. Мы с ним были знакомы по Москве. Однако приветствовал он меня очень сдержанно, и по тому напору, с которым он стал докладывать об успехах своей конторы, я догадался, что Федоров обижен. Действительно, по табели о рангах я его был обязан принять в первую очередь. Но у меня были свои причины. Я передал ему персональный привет от его начальства, сказал, что в Управлении им очень довольны и ждут через две недели в Москву. Федоров не понял. Я пояснил:

— Вы мне только что докладывали о ходе операции относительно нового французского истребителя «Мираж-2500». Организуйте так, чтобы кто-нибудь из нашей французской агентуры, человек второстепенный, передал вам микропленку с техническими данными «Миража» буквально на глазах французской контрразведки.

— Борис Борисыч, — изумился Федоров, — меня в Париже еще ни разу не засветили! По нашим сведениям, никто из ДСТ[1] не сумел сесть мне на хвост. А теперь вы хотите, чтоб меня взяли с поличным!

Видимо, Федоров просто не желал меня понять. Пришлось кормить его с ложечки:

— Я забыл вас поздравить, — сказал я, — с присвоением вам очередного военного звания — полковника! Ну вот, рад вам первым сообщить приятную весть. Во-вторых, Управление дало согласие на вашу «засветку». Мы рискуем лишь тем, что вас вышлют в 24 часа из страны. И потом, судите сами, всем службам безопасности мира прекрасно известно, что агентства Аэрофлота за рубежом — это наши чуть ли не официальные разведывательные гнезда. Все равно за вами следят. Я знаю, что в настоящий момент в ДСТ — недовыполнение плана, извините, «по отлову советских шпионов». А мы должны заботиться о своих французских коллегах. Годами мы их приучали: в случае нужды — искать в Аэрофлоте. Если мы им срочно не подкинем что-нибудь громкое на первые газетные полосы, то они с отчаяния сунутся в другие наши конторы. А вот это сейчас крайне нежелательно.

Федоров уходил от меня поникшим. Расставаться с Парижем ему явно не хотелось. Неужели не успел скопить сертификаты на кооперативную квартиру? Но при чем тут я? Судьба играет человеком… Впрочем, я был к нему несправедлив. Федоров — хороший разведчик, умело вел свое дело. И идею с Аэрофлотом придумала не безликая судьба, а Борис Борисыч Зотов. Однако у меня не было иного выхода. Обстоятельства требовали, чтобы ДСТ заглотнул аппетитный кусок.

В кабинет заглянул Белобородов:

— Борис Борисыч, чего сник?

Я ему рассказал про Федорова. Он вежливо посочувствовал и заметил:

— Смотри не попади в один самолет с Федоровым.

Тут уж я не понял. Пришла очередь Белобородову учить меня уму-разуму, и делал он это с великим удовольствием.

— Ты взял такой темп, прямо горишь на работе. А вот месье из ДСТ, которому поручено выяснить, что за первый СОВЕТНИК прибыл в посольство, в недоумении. Обычно новенький сразу бросается в магазины или просто поглазеть на парижские витрины. Ты же за три дня на улицу носа не высунул. Нетипичное поведение. А месье — хоть дурак-дурак, да не дурак. Кое-что смекает. Поэтому после обеда отправляйся фланировать по Елисейским полям и Большим бульварам, как заправский турист. Я тебе скажу, куда надо заглянуть, чтобы месье потом доложили. Вечером с компанией поедешь на Пигаль, в «Еву», куда обыкновенно заглядывают все советские дипломаты. И мы тебе девочку приготовили.

Я сделал протестующий жест. Белобородов хохотнул:

— Борис Борисыч, раз партия велит… Да не боись! Девочка наша, с советским паспортом, когда-то вышла замуж за француза, типичная «разведенка». Клянусь, тебя это заинтересует. Так что готовься к бурной ночи, набирайся сил. Я это тебе серьезно говорю.

Но я уже начал догадываться, хотя Белобородов тем же ерническим тоном продолжал:

— Очень тебе рекомендую девочку. Лида ее зовут. Роман холостого дипломата с советской гражданкой успокоит месье из ДСТ. Французы, как обычно, ищут женщину. Между прочим, Дед из Комитета тоже меня просил, чтоб я взял над тобой шефство в этом плане, мол, наш шахматист засохнет на корню.

Я оценил такт Ильи Петровича. Не «Фишер», а «шахматист». Моя комитетская кличка догнала меня в Париже в приемлемом виде.

Я должен сообщить несколько технических подробностей, для ясности. Мы в своих посольских кабинетах можем говорить о чем угодно, не стесняясь. Советское посольство в Париже высокое здание с узкими окнами. Кабинеты сотрудников КГБ и дипломатов высшего ранга — все выходят во внутренний двор. Французы с помощью специальных устройств с направленными лучами могут прослушивать разговоры лишь в комнатах, окна которых выходят наружу, на бульвар Ланн и «Периферик», но в этих комнатах у нас размещены бухгалтерия, культурные и представительские отделы, технические и подсобные службы, а также квартиры рядовых сотрудников посольства. При желании ДСТ может узнать, сходится ли у нас дебет с кредитом и что «выбросили» в закрытом посольском магазине-распределителе. На здоровье, из этого мы государственных тайн не делаем.

Ни один француз без специального приглашения не может зайти на территорию посольства. Приглашенных встречают и провожают. Помещения, в которых побывали французы, потом проверяют специалистами. Все технические службы — от уборщиц до электриков — на сто процентов укомплектованы советскими гражданами. Тут мы не экономим.

Таким образом, забросить в посольство миниатюрный коротковолновый передатчик — невозможно.

Западные посольства в Москве экономят на валюте. Уборка помещений, ремонт, починка осуществляются УПДК (Управлением дипломатического корпуса). Разумеется, после того как наши рабочие сменят в комнате электропроводку, ихние спецслужбы устраивают проверку. Но полной гарантии у них нет. Технология подслушивающей аппаратуры развивается стремительными темпами. Поэтому важные совещания и переговоры западные дипломаты в Москве вынуждены проводить в определенных внутренних залах, без окон, с экранированными стенами. В своих же рабочих кабинетах они беседуют на деликатные темы с помощью блокнотов, запись на которых тут же стирается. Однако иногда наша аппаратура фиксирует пикантные фразы, произнесенные вслух. Человеческая природа берет свое — нельзя же в течение 365 дней в году держать язык за зубами.

Далее. Все передвижения по городу западных дипломатов в Москве контролируются. Если произошел контакт с советскими гражданами — личность этих граждан идентифицируется. Наши соответствующие службы не страдают нехваткой кадров. А в Париже, например, нами занимается лишь один отдел ДСТ. И сотрудников там в двадцать раз меньше, чем служащих в советском посольстве. Спрашивается, может ли французская контрразведка позволить себе роскошь следить за моими прогулками по городу?

Я привел эти скучные технические подробности для того, чтобы все поняли, как благодаря неустанной заботе партии и правительства облегчен нелегкий труд советских дипломатов за рубежом.

Я попросил принести обед из буфета на этаже ко мне в кабинет и в час дня включил телевизор, чтобы посмотреть сорокаминутную передачу новостей. В разных концах мира происходили головокружительные события, а французы 15 минут обсуждали… повышение цен на салат.

На столе у меня ждала гора бумаг, но я должен был выполнять инструкцию Белобородова. Береженого Бог бережет. За новичком в первые дни могли и присматривать.

Я вышел из посольства и неторопливой походкой, через бульвар Ланн и авеню Фош, направился к Елисейским полям. На Елисейских полях я «вылизал» витрины и выпил кофе за столиком кафе Фуке. Все советские вновь прибывшие товарищи поначалу заглядывают в это кафе (потом, наученные опытом, обходят его стороной — цены там дикие). Я поговорил с официантом о погоде. Теперь, если французская контрразведка покажет ему мою фотокарточку — официант меня вспомнит.

Кофе мне не понравился. В нашей комитетской столовой на седьмом этаже его варят крепче.

Париж меня раздражал. Праздношатающиеся толпы бездельников — и это в разгар рабочего дня! Рядом за столиком нежно ворковала парочка. Небось студент и студентка сбежали с лекций.

Потом оба закрыли глаза и слились в десятиминутном поцелуе. Boкpyr люди шастают, посетители кафе глазеют — а этим все до лампочки, ни стыда ни совести. Он ее лапал, она тихо повизгивала.

«Ну хорошо, — думал я, — девка, что с нее взять? Выпороть для науки! А вот парень? Лохмы до плеч отрастил, а если Родину придется защищать? Ты же с такой прической прицел винтовки не увидишь! Нет, не будет защищать он свою страну, у него лишь бабы и выпивка на уме, да в кафе с компанией посидеть. Потеряла Франция свою молодежь — вот они, последствия буржуазной морали…»

Вплотную столкнуться с буржуазными нравами мне пришлось вечером, в стриптизном кабаке «Ева». Не по доброй воле отправляются сюда советские товарищи. Когда сотрудники нашего торгпредства заключали выгодную сделку с французами, обычай требовал, чтобы обмывали ее шампанским в подобных заведениях. Иначе фирмачи не поймут, обидятся.

С волками жить — по-волчьи выть. На такие мероприятия у торгпредства был особый фонд.

Белобородов организовал все соответствующе. Двое французских фирмачей, двое наших из Стальэкспортимпорта, переводчица Лида и новый первый советник посольства, которого из подхалимажа пригласили погулять за казенный счет. С точки зрения ДСТ все ложилось логично.

Я поднял тост за франко-советскую дружбу, не очень встревал в торгово-дипломатический треп за столом (а когда встревал, то благодарил французов, которые поправляли ошибки в моем произношении). Мы обменялись визитными карточками, я обещал пригласить фирмачей на торжественный прием в посольство 6 ноября. Лида ко мне прижалась, я победно ухмыльнулся — а сам про себя повторял: «Только бы баба, что сейчас на эстраде скидывает нижнее белье, только бы она оставила этот блестящий треугольник между ног!»

Видимо, правы были коллеги по Комитету, когда называли меня Фишером-шахматистом. Действительно, я теоретик. К практическим серьезным испытаниям не подготовлен.

Однако на мое счастье блестящий треугольник оставался на месте.

Счет нам подали в размере моей месячной зарплаты. Надеюсь, в подписанном Стальэкспортимпортом и фирмами контракте французов все равно облапошили, иначе кидаться такими деньгами было бы преступлением.

Мы спустились на площадь, и Лида заявила, что хочет показать мне этот злосчастный район. Прощаясь, французы мне заговорщицки подмигнули.

Мы прошлись немного рука об руку, а затем взяли такси и поехали к Лиде на квартиру. И когда в машине Лида сказала, что обожает быструю езду, меня осенило; ну, конечно, это Лида по прозвищу Тачанка. У меня на дела исключительная память. Я держу имена всех наших агентов в голове, но Лида с Тачанкой не замыкалась, я ее представлял себе другой. А агента по кличке Тачанка-Лида я хорошо знал. На ее четырех колесах каталось в свое время много народу — и в Москве, и в Париже. Ее завербовали, когда она первый раз, уже будучи французской гражданкой, вернулась в Москву навестить мать и отца. Схватили ее на спекуляции золотыми монетами. Ну а после — разговор короток. Или десять лет лагерей, или… А в случае чего — родители остаются заложниками, да и в Париже найдем, у КГБ руки длинные.

И было известно, что Лида работала с охотой. Ну а репутация — так мне не жениться на ней. Даже удобнее. ДСТ мог предполагать, что Лида нам нужна для чисто специфических мужских надобностей.

Лида жила в старом буржуазном многоэтажном доме с консьержкой. Квартиру она занимала большую, с длинными коридорами. Она меня провела по комнатам, в которых, к моему удивлению, был идеальный порядок, и показала дверь черного хода:

— По лестнице спускаетесь во двор — и на другую улицу. Если иметь ключ от черного хода, то никто никогда не установит, что вы идете ко мне.

Мы вернулись в гостиную, и Лида включила тихую музыку, как она объяснила, «для фона», что было разумно. Она мне все больше нравилась. В ней не было ничего вульгарного (а именно такой я ожидал ее увидеть), и когда не стало нужды ломать комедию перед французами, она держала себя тактично и достойно. Наверно, угадав мои мысли, Лида усмехнулась:

— Я же не предлагаю вам целоваться и не называю «Боречкой». Итак, что будем пить? Виски? Вино?

— Кофе.

— О'кэй! Сейчас заварим. Вы всегда такой серьезный?

— Всегда.

— Жалко.

Лида принесла дымящийся кофейник, две чашки, но себе в стакан плеснула виски.

— Вас таскают в ДСТ?

— Естественно, я ждала, что вы мне зададите этот вопрос. Уже два очка в мою пользу. Согласны?

Я согласился.

— Что касается ДСТ, то меня туда изредка приглашают, а таскают, извините, это у нас.

— Три ноль в вашу пользу. И о чем спрашивают?

— Как обычно — о чем, мол, меня спрашивали в КГБ?

И я отвечаю, что, мол, спрашивают о моих знакомых французах.

Я кивнул головой. Все правильно. И впрямь, глупо скрывать, что мы «таскаем» бывших советских гражданок, которые приезжают в Союз повидать родственников. Любишь кататься — люби и саночки возить, иначе в другой раз не дадим визу. И западным разведкам это известно. Но с теми дамами, что на нас не работают, мы ограничиваемся беседами об их иностранных знакомых. В нашем хозяйстве все может пригодиться.

— Ваше здоровье!

Лида пригубила виски. Я потянулся за кофейником и вдруг явственно услышал, как хлопнула дверь — та, с черного хода, в глубине коридора. Лида следила за выражением моего лица. Я налил кофе в свою чашку.

Женщины в разведке — самые несчастные люди. Причем я имею в виду не добровольных и платных стукачек, которых у Комитета пруд пруди и которые за пятьдесят рублей или за путевку в интуристовскую поездку готовы заложить кого угодно. «Поверьте мне» (второй раз цитирую письмо Ленина к кронштадтским матросам), так вот, поверьте мне, мы знаем, с каким дерьмом нам приходится работать. Московские и ленинградские проститутки, фарцовщицы, мелкие спекулянтки, карманные воровки — кого только нет в наших картотеках! Гораздо хуже стукачки по призванию, которые нашими руками хотят свести личные счеты. Знаменитая история, когда одна солидная дама (между прочим, секретарь парторганизации в НИИ) пыталась посадить своего мужа только за то, что тот ушел от нее к молоденькой лаборантке… На вести на человека поклеп — довольно просто, защитить — сложнее. Целый сектор большого отдела отбивался в течение месяцев от фронтального наступления бесноватой бабы, ибо было известно, что ее бывший муж ни в чем не виноват, ни ухом, ни рылом. Однако сейчас речь идет о другом, о настоящих кадрах, которые мы вербуем в разведку.

Как правило, мы занимаемся еще с университетской скамьи заманиванием романтикой приключений, материальным стимулов, работой за границей. К тому же когда не сложилась личная жизнь, тянет к перемене мест. А тут возникает выбор: или шебуршиться в средней школе Улан-Удэ и кругом, куда ни посмотришь, одни черти косоглазые, или консульство в Риме и торгпредство в Лондоне. Есть над чем поразмыслить. Правда, до Рима и Лондона — дорога дальняя. Мы долго девушку обкатываем, пока она не начинает верить, что работает за идею. А поверит она в идею обязательно, в силу своей женской натуры, ибо женщина все идеализирует, и в любви, и в жизни, без романтической пелены для нее не жизнь, а проклятый, скучный быт. Вот тогда кадр созрел. Но всячески подогревая и поощряя эту романтику, мы прекрасно отдаем себе отчет, что нам этот «кадр» необходим главным образом как баба, которую в нужный момент надо подложить под интересующий нас объект. А когда женщина прозревает — уже поздно, кругом она повязана. Вот почему среди них так много алкоголичек и наркоманок. И еще есть статистика самоубийств в советских зарубежных колониях, но она — за семью печатями, даже я в нее не заглядывал.

Лида в момент нашей в ней встречи была на перепутье.

То есть уже все про себя знала, однако романтику еще сохранила. Как я потом понял, она к нам пошла по идейным соображениям. Конечно, дело ей «сшили», но дело послужило лишь формальным толчком. Француз, с которым она уехала из Союза, подонком оказался, ничтожеством. Это в Москве была любовь и восторженная блондинка, загадочная русская душа.

А как вернулся он с ней в Париж, его родители ему на пальцах объяснили, что для карьеры другая жена нужна, со связями и с собственной квартирой в придачу. Француз подсчитал, согласился и сказал Лиде «пардон!» А куда ей было деваться? Девка без кола и двора, в чужой стране, со специальностью «структурная лингвистика», на которую, как легко догадаться, при тогдашней безработице о-о-огромный был спрос… В Москву же ей возвращаться с разбитым корытом гордость не позволяла. Ведь в глазах подруг — королевой во Францию отправлялась. Так она и мыкалась в Париже, живя в грязном арабском квартале, перебиваясь редкими частными уроками, и полагала, что жизнь ее кончилась. Посему ненавидела своего подонка мужа, а вместе с ним и его Францию. Может, дальше у нее и наладилось бы, однако потянуло домой. Домой же надо приезжать с форсом, с подарками и деньгами, иначе родители заподозрят неладное. Но деньги в Париже на улице не валяются.

Вот и задумала она провернуть выгодную комбинацию с золотыми монетами. И — повторяю — деньги ей нужны были не для себя — родителям жаждала вручить пару тысчонок на кооперативную квартиру с барского плеча… Как водится, с размаху угодила в нашу сеть.

Тут, на счастье, умный ей следователь попался. Разгадал ее. Мы подключились, поняли — девка будет работать за идею, реванш у Франции и у мужа-ничтожества брать. Далее пошло веселее. Русской переводчицей можно большие деньги заработать, особенно когда советские фирмы оказывают ей предпочтение.

Так вот, продолжаю, наступил момент, когда и она догадалась, что мы ее ценим, мягко говоря, не за аналитический ум и решительный характер. Но признаться окончательно в этом себе самой — катастрофа, вторая и ее жизни. Страшно. Тут я появился и показался ей принцем-царевичем, королем королевичем, за которого можно ухватиться и который вытащит. Да я, идиот, тогда этого не понял. Я же себя и впрямь принцем-царевичем считал и согласился бы только на королеву. Верка меня почему захомутала? Да потому, что на пермской помойке с разбитым носом лежал, вот она и подобрала. А разве сравнить Лиду с Веркой? Лида была на два порядка выше.

Ладно, дело прошлое.

Итак, налил я себе кофе, а по коридору шаги, и Лида, чувствую, иронически наблюдает за выражением моего лица.

Я сахар в чашку кладу, размешиваю, глаз не подымаю.

Мужской голос с порога по-французски:

— Добрый вечер, мадам, месье!

Лида встает и небрежно так роняет:

— Борис Борисыч, я пошла спать. Когда будете уходить, меня разбудите, чтобы я вам такси вызвала и перед консьержкой нежно поцеловала.

И вот, когда Лида удалилась, я поднял голову, взглянул на вошедшего и на миг не поверил своим глазам. Сам пришел! Молодец Белобородов, лихо провернул!

Я, естественно, вскочил на ноги и радостно бросился с протянутой рукой.

— Здравствуйте, товарищ Фрашон!

Но фамилию я назвал другую. Не в этом суть. Замнем для ясности. Но передо мной стоял член политбюро французской компартии — не самый главный, не самый известный, да тот, кто руководил в Центральном Комитете службой безопасности и сбором специнформации. И для меня он был самым необходимым, самым важным человеком во сей системе французской компартии.

У нас с ним было о чем поговорить.

И говорили мы до шести утра.

За неделю основные узлы нашей сети я прощупал. Они были добротно завязаны.

Компартия, авангард рабочего класса, наш верный помощник, сучила ногами от нетерпения. Правда, когда я говорю «компартия», я имею в виду верхушку партийного аппарата. Но тут был важный нюанс. Дело было представлено так, что не мы хотим и их просим о помощи, а они хотят — мы же, из чувства пролетарской солидарности, готовы оказать братскую поддержку. Об этом нюансе я ни на секунду не забывал в беседе с товарищем Фрашоном. Разумеется, низовые партийные активисты ни о чем не подозревали, но мы были уверены, что компартия в массе своей с энтузиазмом откликнется на призыв взять у буржуев средства производства, награбленные миллионы и переселиться из «ашелемов» Клиши (дешевые государственные дома) в роскошные особняки на авеню Фош.

Вопрос финансирования был тоже утрясен. (Наивные люди поймут это так, что я вручил товарищу Фрашону чек с большим количеством нулей или наволочку, полную помятых долларовых бумажек. Фу, как не стыдно!) Объясняю. Давно минуло время, когда мы вынуждены были финансировать западные компартии.

У нас самих весьма туго с валютой — московский Госзнак доллары не печатает, а жмоты из Министерства финансов трясутся над каждой тысячей. Конечно, карликовые компартии мы подкармливаем до сих пор, но это мелочь в принципе, нынче все построено на хозрасчете. Например, компартии и революционные партизанские армии в странах Латинской Америки добывают себе средства контрабандой наркотиков в США. Террористические отряды в Северной Ирландии и в испанской баскской провинции обкладывают революционным налогом местных промышленников и торговцев. Что же касается французской компартии, то она сама по себе — крупный капиталистический магнат с доходными домами, типографиями, туристскими агентствами, комплексными сельскохозяйственными кооперативами, фабриками и заводами, приносящими большую прибыль, ибо забастовок там не бывает никогда. Официально во главе этих предприятий стоят частные лица, но это фигуры подставные. Многие фирмы, торгующие с СССР и странами народной демократии, торгующие на льготных условиях, тоже контролируются ФКП. На Коллегии Комитета даже возникло мнение — попросить у французской компартии миллионов тридцать-пятьдесят на покрытие профессиональных расходов — мол, когда-то ведь и мы им подбрасывали. Но тут я был категоричен: есть одна вещь, которую все французы, независимо от их политических взглядов, не прощают никому — очень они не любят, когда залезают в их карман. В общем, порешили, что каждый платит за себя.

Итак, мы обладали тремя козырями, довольно вескими: крепкой разведывательно-агентурной сетью, дисциплинированной, многочисленной компартией, финансовыми средствами однако все эти наши карты годились бы лишь на мелкую игру, не сложись во Франции удивительная обстановка, которую наши дети даже не смогут себе представить, а уж поверить тем более.

Вся левая французская интеллигенция работала на нас.

А что такое левая интеллигенция? Вроде бы небольшая прослойка, но которая определяла общественное мнение страны. К левым интеллектуалам прислушивались основные средства массовой информации. Молодежь воспитывалась левой профессурой. Быть правым было неприлично.

Да, существовали правые газеты и журналы, исходившие истошным воплем, — но кто их читал? Пенсионеры и мелкие буржуа, с мнением которых считались только во время выборов. На выборах выяснилось, что половина страны голосует за правых, однако выборы заканчивались, избиратель заползал в свои норы, а левые громовержцы вновь занимали авансцену.

Конечно, все было не так просто. Можно было критиковать Советский Союз и нарушение прав человека в странах социализма, но нельзя было высказываться против социалистической идеологии. Такие смельчаки обвинялись в примитивном антикоммунизме (этикетка очень неприятная) и теряли массовую аудиторию.

Фильмы, обличавшие буржуазный уклад жизни или бичевавшие диктаторские режимы Южной Америки, шли в переполненных залах. Пресса вовсю восхваляла их создателей. Ни одного по-настоящему антисоветского фильма во Франции поставлено не было.

Литератору правого уклона предпочитали исследовать «странности любви». Их политические памфлеты имели ничтожный резонанс.

Когда много лет тому назад на Западе вышел первый том «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына — в Комитете, в Идеологическом и Международном отделах ЦК была настоящая паника. Казалось, левая интеллигенция Запада для нас потеряна навсегда. И впрямь «Архипелаг» вызвал шок в Европе и Америке. Однако страсти по «Архипелагу» довольно скоро утихли, и появилась теория, что это в России, в силу ее отсталости и дикости, не сумели построить истинный социализм, а вот в развитых европейских странах все будет по-другому: свой социализм, свой коммунизм с человеческим лицом.

В Комитете потирали руки и делали вид, что, дескать, это наша заслуга, мы подбросили милую идейку доверчивому Западу. Да ничего подобного! Левая западная интеллигенция сама додумалась до этой теории, сама поспешила к нам на выручку.

Именно во Франции, больше чем в любой другой западной стране, семена, разбросанные левыми интеллектуалами, дали наглядные плоды.

Служба в армии высмеивалась.

К полиции было откровенно враждебное отношение. «Капиталист», «фабрикант» — стали ругательными терминами.

Слово «патриот» было синонимом слова «мудак». Антиамериканские настроения цвели пышным цветом.

Но тут я должен уточнить. Антиамериканизм лег на благодатную взрыхленную почву французского национализма. Потомки победоносной наполеоновской армии, сдавшиеся на милость Гитлеру, не могли простить американцам, что те их освободили в 1944 году.

В Комитете на закрытых просмотрах, а потом в Париже я видел много хроникальных французских кинолент, посвященных США. Их сатира была убийственна. По сравнению с ними наши советские антиамериканские кинорепортажи напоминали пресную манную кашу.

Не нарисовал ли я картину французской общественной жизни в розовых тонах? Нет, не думаю. Естественно, французская левая интеллигенция не была однородной. Встречались и откровенные наши враги, особенно в среде троцкистов и бывших главарей студенческих волнений мая 1968 года. Но я говорю об общей тенденции. А общая тенденция была такова: левая французская интеллигенция работала на нас. И самое замечательное — работала, не получая ни копейки.

«Кто готов на нас работать?» — повторил мой вопрос замдиректора торгпредства, полковник Залукидзе и, помнится, рассмеялся: «Борис Борисович, на нас готов работать любой крупный хозяин, промышленник и фабрикант. Как всегда, на Западе переизбыток продукции, а отсюда — спад производства. Хозяева изыскивают любые средства, чтобы сохранить рабочие места и избежать конфликта со своим персоналом. Поэтому если я завтра предложу любому из них выгодный контракт с условием, чтобы президент компании выучил за ночь текст Гимна Советского Союза — слова Михалкова и Эль-Регистана — не сомневайтесь, утром следующего дня этот капиталист споет мне советский гимн с выражением и по-русски!»

Наступала пора кидать первый пробный шар. Еще в Москве мы подготовили докладную записку министру обороны США за подписью начальника штаба американских сухопутных вооруженных сил в Европе. Документ с грифом «совершенно секретно». В этом послании американский генерал указывал на растущую опасность захвата власти во Франции коммунистами, возможность ввода в страну, по приглашению коммунистов, ограниченного контингента советских войск и предлагал план оккупации Франции силами НАТО, а точнее, американским экспедиционным корпусом. Причем генерал подчеркивал, что надо действовать срочно, внезапно, поставив правительство Франции перед свершившимся фактом.

И хотя это был только проект генерала, а не стенограмма тайного совещания в Белом доме и, тем более, не решение американского правительства — все равно, мы рассчитывали, что доклад должен вызвать бурю во французской прессе и соответствующие дипломатические демарши.

Вопрос: кто опубликует этот доклад? Конечно, коммунистическая «Юманите» напечатала бы его без колебаний, но кто поверит «Юманите», которая и так не упускала случая лягнуть американцев в каждом номере газеты? И откуда в «Юманите» могла попасть копия такого сверхсекретного документа?

Эффектнее была бы публикация в «Монд», но редакция этой самой авторитетной французской газеты устроила бы предварительную проверку. Разумеется, непосредственно к начальнику штаба американских вооруженных сил в Европе газета бы не обратилась, но навела бы справки: из какого источника этот документ и насколько достоверен источник?

А что мы могли предложить? Вразумительной легенды у нас не было.

С запечатанным конвертом в кармане я выехал из посольства на своем новом «пежо» последней марки, запарковал машину на бульваре Осман и отправился к «Галери Лафайетт». В том, что советский дипломат намерен посетить большие магазины, ничего подозрительного не было.

Пройдя «Галери Лафайетт» насквозь, я вышел на параллельную улицу и позвонил из ближайшего телефона-автомата в редакцию журнала «Купель». Секретарша любезно ответила, что месье Гийом, главный редактор, будет через полчаса.

Я опять вернулся в «Галери» глазеть на прилавки.

В принципе позвонить в «Купель» мог кто-то другой, из команды Белобородова, но мне самому хотелось услышать голос месье Гийома. Дело в том, что редактор этого популярного иллюстрированного журнала правого толка был нашим долголетним агентом. Правда, он безумно бы обиделся, если бы ему об этом сказали.

Репутация у месье Гийома была безупречной. Работал в «Фигаро» и «Экспресс», потом сам пытался издавать свой журнальчик, пустив на это деньги жены, но прогорел. На одном из светских раутов, когда обсуждалась громкая по тем временам история журналиста Н., уличенного в связи с ЦРУ, месье Гийом убежденно произнес: «Лучше бы бедняга работал в КГБ, все-таки чище». Слова Гийома были услышаны и переданы нам. Белобородов навел справки. Месье Гийом принадлежал к французским националистам, которые были недовольны американизированием французской культуры и второстепенной ролью Франции в фарватере американской внешней политики.

Мы посовещались и решили рискнуть. Пусть левая пресса работает на нас, но мы тоже должны работать на себя.

И вот некий ливанский коммерсант предложил месье Гийому издавать журнал. Коммерсант финансировал предприятие в надежде, что вложенный капитал принесет жирные дивиденды. Ливанец целиком полагался на богатый журналистский опыт своего партнера, обещал не вмешиваться в редакционные дела, однако заметил, что не может простить американцам поддержку Израиля в ливанской войне. Месье Гийом схватывал на лету.

В журнале публиковались яростные антикоммунистические фельетоны, умеренные антисоциалистические статьи, встречались антисемитские выпады и постоянно доставалось Соединенным Штатам.

Поначалу шло ни шатко ни валко. Посольство через подставных лиц скупало половину тиража, чтоб хоть как-то обеспечить месье Гийому выручку. Сжигать эти экземпляры во дворе посольства было довольно хлопотно. Однако вскоре дело наладилось. Месье Гийом и впрямь кое-что понимал в журналистике, нащупал своего читателя, а главную известность «Купель» приобрел публикацией сенсационных секретных материалов, касающихся деятельности вашингтонской администрации и штаба НАТО в Брюсселе. Эти материалы из «Куполя» перепечатывала вся западная пресса. Через кого шла утечка информации в «Купель», месье Гийом благоразумно помалкивал (тайна журналистской профессии!), но несколько скандальных расследований в Вашингтоне подтвердили, что информатор у месье Гийома вполне надежный и компетентный.

Тут прямо надо отметить: наши парни на совесть поработали в Вашингтоне и Брюсселе. Здорово выручили! Далее мы уже могли подбрасывать липу, полуфабрикаты (где половина собрана разведкой, половина придумана на Лубянке), но основной этап мы проехали: репутация у «Куполя» сложилась.

Я купил себе зажигалку «Ронсон» (за полчаса в «Галери Лафайетт» невозможно не раскошелиться), снова вышел на улицу, нашел пустую телефонную кабинку.

— Месье Гийома, пожалуйста!

— Кто его просит? — мелодично пропела секретарша. — Он сейчас проводит совещание.

— Это от мистера Редда.

Месье Гийом взял трубку через две секунды.

— Вам привет от мистера Редда, — сказал я с английским акцентом. — Я опускаю конверт в почтовый ящик. На нем написано, что это лично вам.

— Понимаю, — затараторил месье Гийом, — чек мистеру Редду я тут же высылаю на почту до востребования, как обычно. Жалко, что номер уже сверстан. Большой материал?

— Одна журнальная страница.

— О'кэй, я задерживаю журнал. Ставим тут же в номер.

Я повесил трубку. К главному редактору «Куполя» у меня претензий не было.

Меня вызвал посол и сказал, что его срочно приглашают на «Кэ ДЮрсэ» в Министерство иностранных дел.

— Я вас поздравляю, — сказал я, — видимо, это последствия приема в Елисейском дворце, на котором вы беседовали с Президентом Республики в течение пятнадцати минут. Все газеты это отметили.

— Борис Борисыч, — проартикулировал посол свистящим шепотом, и я увидел, что лицо его побелело. — Я тридцать лет на дипломатической работе. По мельчайшим деталям, вплоть до того, какого ранга чиновник звонит нам из министерства, я могу догадаться, зачем меня вызывают. Меня приглашают не для объяснения в любви и дружбе. Мне хотят вручить ноту протеста!

— Очень своевременно, — сказал я как можно спокойнее. — В период подготовки к визиту на высшем уровне такая резкая дипломатическая акция может иметь необратимый резонанс. В МИДе на Смоленской площади….

— Борис Борисыч, — заорал посол, совсем взбеленившись, — не надо меня учить, что я должен отвечать французскому министру! Извольте мне объяснить, что произошло!

Я почувствовал себя так, как будто меня отхлестали по щекам. Действительно, я увлекся «шахматной игрой», забыл об элементарном человеческом самолюбии. Посол мне это напомнил. Он был прав.

— Извините, — сказал я. — И на старуху бывает проруха. Считайте это моей неопытностью. Что же касается дела, так вот мои предположения. Директор агентства Аэрофлота Федоров вчера не ночевал дома. Вероятно, его арестовала французская контрразведка,

— Провокация? — спросил посол.

— Не думаю. Иначе они не подняли бы такой суеты. Вероятно, Федорова взяли с поличным на хорошую наживку.

— Совсем красиво, — сказал посол. — И я должен все это проглатывать?

— Нет, вот этого не надо, — твердо ответил я. — Не вдаваясь в детали, нужно заявить, что советское правительство рассматривает это как начало, повторяю, начало очередной антисоветской кампании, оркестрованной ЦРУ через французские спецслужбы, и потребовать немедленного освобождения Федорова.

Тут посол слушал внимательно. Я продолжал:

— Они могут выслать Федорова из Франции в 24 часа. Этому мы помешать не можем. Но если они намерены держать Федорова под стражей, то мы немедленно примем соответствующие меры. Намекните, они поймут. Иначе завтра же в Москве арестуют какого-нибудь крупного французского бизнесмена за сбор секретной информации. И народному суду будут представлены неопровержимые свидетельские показания. Пусть не сомневается.

Я тоже распалился. В конце концов — охренели французы! Вторые сутки держат полковника советской разведки в тюрьме. Я не могу этого им позволить. Хамство какое!

— Но вы отдаете себе отчет, — тихо и co значением спросил посол, — что вы тормозите — не хочу сказать, срываете, тормозите подготовку визита на высшем уровне?

— Визита не будет, — ответил я.

Воцарилась долгая пауза. Посол не отводил от меня пристального взгляда. Он не понимал: блефую я или просто много знаю.

Признаться, я несколько погорячился. Вернее, употребляя термин Ильи Петровича, «взял на себя». Предрешать такие вопросы меня никто не уполномочивал. Я остро сыграл. Посол мог настучать в МИД. И тогда? Но рискнет ли посол? Вдруг я впрямь достаточно осведомлен? Ведь меня командировал Секретариат ЦК.

В общем, поживем — увидим. Я поставил себя под удар. Однако чутье мне подсказывало, что визит на высшем уровне не состоится. По причине нецелесообразности. И потом — мы уже запустили свою машину. Надвигались времена, когда не политика диктует действия, а действия определяют политику.

Федорова из-под стражи не освободили. Просто на следующий день его привезли в аэропорт Орли и под охраной полицейских посадили в рейсовый самолет Аэрофлота, который через 15 минут улетел в Москву.

Молодец посол! Это надо было уметь провернуть! Ведь когда я приводил послу свои соображения, то был открытый текст, а открытым текстом говорить с заместителем министра иностранных дел Франции не рекомендовалось. Французы могли очень сильно обидеться и наплевать на наши ответные меры. В конце концов, давая ход делу Федорова, они предвидели наши встречные акции. Нет, значит посол козырнул чем-то очень серьезным, раз они резко пошли на попятный.

Я догадывался, чем козырнул посол, ибо сам вручил ему эту карту. Французы исходили из того, что обеим сторонам очень важно подготовить визит на высшем уровне. А посол знал, что визита не будет — он мне поверил и мог себе позволить идти на обострение. Такой ход для французов был неожиданным, и они отступили. То есть мы их переиграли крапленой колодой, но ведь надо было ее изящно перетасовать. Молодец посол, показал дипломатию высшего класса!

Тем не менее в прессу эта история попала. Газеты не только сообщили о высылке директора парижского агентства Аэрофлот, но и приводили красноречивые подробности. «Либерасьон» опубликовала фотографию Федорова в наручниках с подписью: — «Русский полковник Главного разведывательного управления схвачен с поличным. В кармане его плаща найдена микропленка с чертежами сверхсекретного французского истребителя „Мираж-2500“»… «Фигаро» набрала на первой полосе крупным шрифтом: «Доколе советские шпионы в Париже будут чувствовать себя безнаказанно?»

Я буквально ликовал. Мой компот удался на славу! Французам будет чем полакомиться на десерт.

Объясняю. Затевая эту интригу, я меньше всего думал о том, чтобы подбросить ДСТ работенку. Конечно, надо было сконцентрировать внимание французской контрразведки на определенном объекте, чтоб они не совали нос в другие щели. Все это так. Однако согласитесь: ломать голову над их выполнением плана «по отлову шпионов» — не моя забота. Решающий момент операции был не в том, чтобы подставить Федорова, а в том, чтоб его тут же освободили. Разумеется, такой оборот дела вызвал гнев французских контрразведчиков. Действительно, люди трудились в поте лица, старались, выслеживали, схватили — и спрашивается, ради чего? Чтоб под ручки отвести советского шпиона к самолету? Есть повод для возмущения? Бесспорно. И это возмущение выразилось в том, что в газеты попали материалы, которыми располагало только ДСТ. В данном случае не в интересах правительства было информировать общественность. Значит, ДСТ объявил войну политиканам, сорвавшим удачную акцию. А война с правительством — дело затяжное. Заодно будут сводиться старые счеты между контрразведкой и Министерством иностранных дел. Словом, моего компота им хватит надолго.

У нас же под шумок развязывались руки.

Мать их за ногу! Я размечтался, что дадут работать спокойно. Фигу с маслом! Да нет, не о французах речь — в гробу я их видал и в белых тапочках — Москва потребовала отчет о деле Федорова! Видимо, в обход Комитета настучали в Секретариат о так называемом «нежелательном резонансе». Кто уж постарался — не знаю, у нас тоже свои интриги.

Наши сотрудники составили доклад с анализом французской прессы, проект дали на утверждение мне. Я сидел над этой папочкой и грустил.

Получалось, что французам все про нас известно, ну, если не все, то об остальном догадываются. Посылать доклад в таком виде — класть голову под нож.

Как объяснить Секретариату, что цена всему этому — три копейки? Что французы с материнским молоком впитали рассказы о кознях КГБ, что они относятся к этому, как к развлекательной телевизионной серии, как к похождениям Джеймса Бонда или американского детектива Кожака? О советской, болгарской, восточногерманской разведке на Западе написаны тысячи статей. Что это изменило? Да не хочет западный обыватель во все это верить, так ему удобнее, проще жить!

И потом — чем могут нам ответить западные спецслужбы? Закрыть границы на замок? Ввести тотальную слежку? А как же хвалебные демократические свободы? Такой номер не пройдет! К тому же технический прогресс медленно и упорно делает свое дело. Западному обывателю уже лень читать газеты, он черпает информацию в основном по цветному телевидению.

Вот когда показывают красочные кадры, заснятые французскими кинооператорами где-нибудь в военно-тренировочном лагере во Флориде, с комментариями типа: «Инструкторы из ЦРУ готовят наемников для заброса в Никарагуа» — обыватель верит. А какими картинками из советской жизни может попотчевать западное телевидение своего зрителя? Только официальной кинохроникой военного парада на Красной площади.

Однако в Секретариате этого не поймут. Все советские люди, включая членов Политбюро, воспитаны на страхе разоблачения государственных тайн.

Итак, посылать доклад нельзя, не посылать — тем более.

Не заказать ли мне заранее билет в Аэрофлоте?

Позвонил помощник посла и сказал, чтоб я шел на совещание в центральный цокольный зал. Я попытался отбояриться, но мне было объявлено, что присутствие всего руководящего состава посольства строго обязательно.

Я поплелся. В зале действительно собралось все руководство. Посол и секретарь парторганизации сидели в президиуме. Посол зачитал повестку дня:

1) Подготовка к празднованию годовщины Октябрьской революции.

2) Разное.

Я думал, что первый пункт дан для проформы, и в «разном» нам, сообщат нечто веселенькое из Москвы. Не тут-то было! Вот уже целый час секретарь парторганизации заунывно декламировал доклад о задачах нашей парторганизации в свете решений последнего Пленума ЦК КПСС.

Во мне закипало бешенство. С ума они сошли, что ли! У всех работы по горло, а нам читают основы политграмоты, как на профсоюзном собрании швейной фабрики «Красная большевичка».

— Миша, — толкнул я в бок культурного атташе, который, уютно примостившись за спинкой кресла, поглощал французский детектив, — чья это идиотская идея? В посольстве делать нечего?

— Не знаю, — пожал плечами атташе, — это ваши придумали, собрание назначил Белобородов.

Я вконец рассвирепел. С каких это пор сотрудники Комитета исполняют обязанности Агитпропа?

Тут меня тряхнуло. Качнулась люстра. С потолка посыпалась какая-то белая пакость. Звук пришел позже.

Давясь в дверях, все бросились в коридор. Навстречу нам с верхних этажей несся истерический женский крик.

Как были поданы эти трагические сообщения в советской печати, известно. Я читал сообщение ТАСС о митинге на заводе им. Лихачева, когда рабочие потребовали послать в Париж дивизию для обеспечения безопасности советских граждан.

Эта тассовская депеша пошла «на за рубеж», но советские газеты ее не публиковали. О том, как французская и мировая пресса комментировали взрыв в посольстве, мы сделали подробный анализ и отправили его дипкурьером в Секретариат на Старую площадь.

А папочку с материалами по Федорову я пока спрятал в стол.

В этот раз на прием в посольство по случаю Октябрьской годовщины пришло очень много народу. Пожаловали даже те, кто давненько избегал с нами контакта: главные редакторы газет, крупные промышленники, лидеры правых партий, видные деятели культуры. От правительства присутствовали пять министров.

Все посольство было мобилизовано на обслуживание гостей.

Я старался «не возникать» и следил за тем, чтоб в моем секторе зала беспрерывно подносили напитки. Люди Белобородова держались в тени. Солировали дипломаты.

Что такое прием в посольстве? Сначала официальные речи, а потом непринужденный обмен хорошо дозированными глупостями, шуточки-прибауточки, где сквозь смех прощупываются важные темы.

Вот несколько фрагментов из разговоров, которые я услышал краем уха.

Советский дипломат — президенту французской электронной фирмы:

— Бросьте, месье Дюпон, я не хочу вас убеждать в прелестях коммунизма. Более того, скажу вам по секрету — но это строго между нами, слово дипломата? О'кей! — так вот, наше положение еще хуже. Полный развал в экономике и в сельском хозяйстве. Нам нечем кормить страну. Но у нас самая сильная армия и абсолютное превосходство по части ракет. Согласен с вами, мы, русские, не умеем работать, не умеем торговать и отстали от вас на полвека. Допустим. На что же нам надеяться? Только на свою армию. Вы же, на Западе, все имеете и все умеете — однако воевать не хотите и не сможете — и это тоже ни для кого не секрет. Вы готовы пожертвовать сотней солдат, но не виноградником! Я понял психологию французов? Спасибо за комплимент. Так давайте договоримся: вы нас кормите, вы нас снабжаете всем необходимым, а мы гарантируем вашу безопасность и вашу свободу. Посмотрите на Германию! Как только немцы стали нейтральными, там расцвела экономика, прекратились забастовки и исчез терроризм. В ФРГ никогда не было сильной компартии? Верно, но вы же умный человек и понимаете, что мы способны повлиять на ваших коммунистов. Подумайте, зачем нам разваливать экономику страны, которая работает на нас? Согласен, марксистские догмы давно устарели. Так давайте приспосабливаться к новым условиям.

— А как же ваши призывы к победе коммунизма во всем мире?

— Ах этот французский юмор! Браво! Но вы же серьезный человек и знаете — пропаганда нам нужна, чтоб держать народ в узде. Мы же вам не мешаем рассказывать сказки о «красной опасности»…

Советский дипломат — французскому министру:

— Мы хотим перебросить войска через Германию к французской границе? Фу, господин министр, чего я от вас не ожидал, так это примитивного антикоммунизма. Однако любопытно наблюдать, как американцы подбрасывают вам свои идеи. Они умеют дергать за ниточки. Ладно, не будем обсуждать козни ЦРУ, оставим это для «Юманите». Ну, господин министр, у нас же откровенный разговор — неужели вам кажется, что мы не видим, как «Юманите» грубо работает? Ха, ха, разумеется, я этих слов редактору «Юманите» не повторю. Ага, вы ставите вопрос по-другому: пропустит ли Германия советские войска через свою территорию? Во-первых, нам ни к чему стягивать войска к французской границе — это я заявляю совершенно официально. Во-вторых, вопрос не по адресу: обратитесь к немцам. Правительство-ФРГ суверенно и независимо, и оно в своих решениях с нами не советуется. Ох, какой вы дока, господин министр, все хотите меня прижать к стенке. Я ухожу от ответа? Нисколько! Мое личное мнение? Как поступят немцы? Пропустят ли войска? Хорошо, отвечаю, как частное лицо. Представьте себе ситуацию, когда девица, пардон, потеряла девственность, а ее лучшая подружка, вместо того чтобы посочувствовать, клеймит ее позором и всенародно повторяет:

«Какой стыд, какой срам! Где же девичья гордость?» Так вот, когда в свою очередь эту подружку-будут насиловать, поспешит ли ранее пострадавшая девица к ней на помощь? Нет, ничего, вы же любите пикантные истории. Но если серьезно, то вспомните, сколько чернил извела французская пресса, обвиняя немцев в предательстве, эгоизме и трусости, когда Германия выходила из НАТО. Поэтому у меня, постороннего наблюдателя, впечатление, что если эта неправдоподобная и никому не нужная ситуация возникнет, немцы не только пропустят зеленую улицу дадут и, со свойственной немцам добросовестностью, лучшие электровозы и поезда предоставят…

Советский дипломат — французскому генералу:

— Не скромничайте, господин генерал. Французскую армию по ее боеспособности мы считаем третьей в мире. Куда до вас Китайцам?! Вступятся ли за вас американцы? Простите, а кто на Францию собирается нападать? Понимаю, вопрос чисто теоретический. Я не лезу в ваши проблемы, однако согласитесь — французские политиканы все делают для того, чтобы разозлить американцев. Увы, совершенно верно, после генерала де Голля во Франции не было выдающихся политических деятелей. Хорошо, вернемся «к нашим баранам». Я убежден: американцы, если попросите, обязательно придут к вам на помощь и… превратят Францию в гигантское поле битвы, в полигон испытаний новых видов оружия. Но от тотальной ядерной войны они воздержатся. Зачем она им нужна! К чему рисковать! И вы бы на месте американцев так же точно поступили. Увы, политика — грязное дело. Да, история это подтверждает. Впрочем, американского президента можно понять. Кто его выбирает? Фермеры Канзаса. Спросите у этих фермеров где Франция? Они уверенно покажут в сторону Австралии…

Я заметил, что мой сектор зала поскучнел. Гости завяли. Причина обнаружилась быстро — иссякло спиртное. Я послал гонца в буфет с приказом не экономить на шампанском. Срочно приволокли два столика на колесиках с бутылками. Летящие к потолку пробки оживили публику.

Из толпы гостей выпрыгнула Лида. Мы с ней разыграли соответствующую пантомиму. Она мне шепнула:

— Борис Борисыч, этой ночью у нас любовное свидание.

Я понял. Опять не спать до утра! А ведь устал чертовски.

Я постарался улыбаться как можно радостней, но Лида иронически хихикнула:

— Не вижу особого энтузиазма!

Я раздвинул улыбку до ушей и сказал:

— Лида, у меня ощущение, что за мной наблюдают. Кто тут может мной интересоваться?

Лила сморщила нос:

— Нашли о чем спрашивать бедную девушку! Это ваши шпионские игры. Кстати, полно народу из американского посольства. Вам их лучше знать. Но если обернетесь, только не сейчас, обратите внимание на худенького брюнета с дамой в красном платье. Это Клод Бернан, чиновник из канцелярии премьер-министра, а на самом деле — чистый ДСТ.

Ага, вот оно что! О Клоде Бернане я был наслышан. Захотелось придумать повод, чтобы подойти и взглянуть ему в глаза. Но я поборол это искушение. Он разом догадается, кто меня на него навел. Не будем проявлять чрезмерное любопытство.

В одиннадцать вечера, когда все кончилось, мы поехали с Лидой на Большие бульвары. Мне хотелось немного погулять и передохнуть.

Бульвары были забиты машинами, как в часы пик. На тротуарах не протолкнешься. Слышна английская, немецкая, итальянская речь. Но все же в основном — молодые французы. Как объяснила мне Лида, в пятницу вечером народ съезжается из дальних парижских пригородов.

Сплошные кафе и рестораны. Все столики заняты. Огни реклам сияют до верхних этажей. У входа в дорогие рестораны парни в матросской одежде вскрывают устрицы и продают всевозможные ракушки, крабы, креветки, омары. Рядом торгуют горячими каштанами, жарят блины. Масса лотков с восточными сладостями. И опять датские, испанские, итальянские, китайские и марокканские рестораны. Сквозь стеклянные витрины видно, как посетители сосредоточенно и со смаком едят. Откуда такая прорва жратвы?

Уличные тиры, лотереи. Переполненные залы с игральными автоматами. Длинные очереди у входа в кинотеатры. Люди стоят на последний полуночный сеанс. За тот отрезок, что мы прошли от площади Опера до кинотеатра «Рекс», я насчитал шестьдесят три афиши различных фильмов, включая классические ленты Антониони, Феллини, Бергмана, американские боевики, вестерны, французские новинки, фильмы ужасов, фантастики, космических приключений, эротические, полицейские и порнографические. Действительно на любой вкус.

Около дешевых американских закусочных «Макдональд» мотоциклисты, все в кожаных куртках, с диковинными прическами, оставив свои машины прямо на тротуаре, отбивали такт под музыку транзисторов.

И самое непривычное — даже не музыка, не круговорот огней, не праздничное шествие — нет, самое непривычное это отсутствие полиции, ни одного человека в форме! Представить себе нечто подобное в центре Москвы, на улице Горького, при том, что на каждом шагу продают спиртное в разлив, бр… мороз продирает кожу.

Толпа двигалась медленно, застревая у очередного зрелища. Вот мим в фиолетовом бархатном сюртуке с белой маской на лице дает сольный концерт. Вот фокусник колдует с колодой карт. Пожиратели огня пустили шапку по кругу, дескать, дамы и господа, сначала раскошельтесь — потом мы исполним номер.

Уличный джаз: трубач в легкой майке американского университета, долговязый саксофонист, коротышка гитарист в старинном котелке и девушка-ударник. Мы еще издалека слышали рулады трубы, но когда подошли, музыканты заиграли что-то очень знакомое. Я остановился. Ну конечно, под это танго я танцевал на институтских вечерах. Кое-что вспомнилось. Я кинул несколько франков в раскрытый футляр гитары на мостовой, и Лида удивленно протянула:

— Ото! Неужели вас проняло!

— Почему? — сказал я. — Я люблю хороший джаз. И потом — я тоже человек.

— Не знаю, — ответила Лида. — Мне кажется, что вы «железный Феликс» и должны воспринимать это как пир во время чумы.

— Близко, но не так, — сказал я. — У нас эти ребята играли бы на эстраде, а не собирали мелочь у прохожих.

— Если бы их выпустили на эстраду, если бы Москонцерт утвердил их репертуар…

— Вы сегодня агрессивны, — сказал я.

— Нет, — ответила Лида, — просто я люблю Париж. Кстати, нам пора. Я изнемогаю от страсти.

— Понял, — сказал я. — Кого же вы мне сегодня приготовили?

— Меня не спрашивают, — ответила Лида.

Мы молча дошли до того места, где я запарковал машину, и по дороге я думал, что слишком суров к Лиде и надо бы с ней как-то по-другому, и вообще, кое о чем я стал догадываться, но я не умел фальшивить, и Лида бы это сразу раскусила.

От Лиды я уехал в пять утра в препоганейшем настроении.

Хотел даже мчаться в посольство, но рассудил, что это совершенно бессмысленно и глупо. Я поднялся к себе в студию на авеню Сюффрен (в этом доме половину квартир снимали наши посольские), походил по кухне, покурил, поматерился и, так как все равно было рано, решил прилечь на полчаса. Однако проснулся без четверти одиннадцать. Позвонил Белобородову. Его жена сказала, что он отправился с дочерью в зоопарк. Упустил! И хотя Белобородов, как каждый советский служащий, имел право отдыхать в субботу, я попросил, чтобы сразу по возвращении он явился ко мне в посольство.

То, что Белобородов приедет только после обеда, было ясно, как божий день. Впрочем, теперь это меня устраивало. Приехав на бульвар Ланн, я взял ключи от архива, открыл сейф, не торопясь посмотрел бумаги и нашел нужные мне счета.

Увы, все подтверждалось. Эти счета я перенес к себе в кабинет, запер стол и в ожидании Белобородова занялся разбором московской почты. А в голове у меня повторялись слова Ильи Петровича: «С правом расстрела на месте».

Белобородов вошел бодрый, приветливый, вроде бы нисколько не досадуя на то, что я разбил ему выходной. Мы обменялись мнениями о вчерашнем приеме, поговорили о погоде и о тиграх в зоопарке. Как бы со стороны, я отметил, что беседуем мы в привычной манере офицеров КГБ крупного ранга: неторопливо, тихими голосами, в полушутливом тоне — в общем, как люди, которые настолько сознают свое могущество, что все происходящее их не очень волнует. Потом Белобородов поинтересовался, как прошла ночка. Я кратко изложил главное из того, что мне рассказал «французский товарищ»:

— Настроение в офицерской среде жуткое, особенно в пехотных, мотострелковых и бронетанковых соединениях. Считают, что правительство постоянным урезыванием бюджета вконец разрушило армию. Техника устарела. Призывники служить не хотят, дисциплина — хуже некуда. Сокращение срока воинской службы, на которое правительство пошло, чтобы получить голоса пацифистов и выиграть выборы, армия рассматривает как национальное предательство. Компартия откровенно ведет пропаганду среди солдат. Препятствовать этому невозможно, ибо нельзя ущемлять свободу политических убеждений. Левая пресса раздувает каждый такой случай. Короче, идет настоящая травля старых армейских кадров. Некоторые офицеры — говорят: «Чем хуже, тем лучше. Пусть приходят русские. Может, лишь тогда Франция поймет, до чего она докатилась». Правда, ракетные части, авиация и подводный флот в более привилегированном положении. Но армия уверена, что надеяться только на ядерное оружие — смешно. На атомную войну никто не решится.

Далее я сказал, что, возможно, мой ночной собеседник несколько сгустил краски, однако в принципе все это подтверждает наш анализ.

— А что не подтверждает? — спросил Белобородов, и я почувствовал, что он давно догадался, что его вызвали не для приятной беседы.

Тогда я усилил темп:

— Этому парню можно верить?

— В каком смысле?

— В прямом. Он честен в денежных делах?

— Безусловно. Идейный французский товарищ.

— Мы ему сколько даем?

— На дело и на представительство? По 50 тысяч франков в месяц.

— Может, кто-то решил подэкономить и давать только по 40 тысяч?.

— Не думаю. Вряд ли. Меня бы предупредили.

Я вытащил из стола копии расписок, взятые мною из архива, и придвинул их к Белобородову.

— Вот смотри. Он давал расписки, как обычно, на пятьдесят тысяч, но последние полгода ему отсчитывали лишь по сорок. И объясняли это новой системой отчетности.

— Сволочи. Негодяи, — сказал Белобородов и, подумав, добавил: — И мудаки. Захотели француза объегорить на франках!

— Кто? — спросил я.

— Ну, это мои заботы, — ответил Белобородов. — Успокойся, я с них шкуру спущу.

— В понедельник же первым самолетом — в Москву! Судить их офицерским судом чести. Метлой из Органов и из партии!

— Тогда и меня вместе с ними как непосредственного начальника и докладную записку в ЦК — мол, воры и жулики в Комитете госбезопасности. Ты этого добиваешься?

— Мы не можем терпеть… — взревел я, но Белобородов меня перебил:

— А мы можем придушить человека в подъезде? Вот лично мы с тобой? Нет? Кишка тонка? А эти двое, что на связи с французским товарищем, могут. Конечно, хапануть шестьдесят тысяч за полгода — зарвались ребята, я с них взыщу, я их накажу. Но, Борис Борисыч, в посольстве все воруют. Химичат на представительских, на квитанциях, на счетах. А как по-другому? Валюты у людей с гулькин нос, а кругом столько соблазнов! Нервы не выдерживают, каждый тащит потихонечку. Не знал? Ну, ты у нас «шахматист», в теориях витаешь. Так знай. Жизнь, особенно наша, грубая штука. Сейчас мне вот эти двое — прямо скажем, с несколько дефицитной специальностью — позарез будут нужны. Согласен, Москва сможет прислать им замену. Такими кадрами Москва обеспечит. Но просто придушить человека в подъезде недостаточно. Надо знать — в каком подъезде. А эти двое приспособились к местным условиям, сообразят…

— Давай перекурим, — предложил я.

— Давай, — охотно согласился Белобородов.

Мы дружно задымили, и маскируясь этой дымкой, в комнату спланировал голубь мира. «Не бери все на себя!» — предупреждал меня Илья Петрович. Теоретически я все мог. Даже отправить в Москву Белобородова. Но с кем я тогда останусь? Просто так избавиться от этих двух гавриков, прикарманивших шестьдесят тысяч, не имеет смысла. На их место сядут другие, которые будут воровать еще более неуклюже. Имело смысл устроить показательную чистку. Однако я понял намек Белобородова. У всех рыльце в пушку. Если назначить комиссию, то потянется ниточка. В ЦК обязательно пронюхают. Комитету все простят и на все закроют глаза, кроме одной вещи валютных хищений. Тут полетят головы. Короче, придется сменить РСЮ команду Белобородова и отложить нашу акцию на несколько лет. To есть этим самым расписаться в полном провале. И мне тогда нечего делать в Париже, и в Комитет обратной дороги не будет. Начну преподавать на вечерних курсах Института марксизма-ленинизма. Перспектива ослепительная.

— А деньги французскому товарищу мы вернем, — словно прочтя мои мысли, сказал Белобородов, — объясним ему, что улучшили систему отчетности. На французской армии нельзя экономить. Кстати, вот тебе подарок. Утром купил в киоске.

И Белобородов положил на стол свежий номер журнала «Куполь» с крупным заголовком на обложке:

«Американский секретный план оккупации Франции».

Готовя еще в Москве эту докладную записку от имени начальника штаба американских вооруженных сухопутных сил в Европе, мы надеялись нащупать болевую точку, но, откровенно говоря, не думали, что попадем так удачно. Публикация в «Куполе» вызвала во Франции чудовищный скандал, эхо которого прокатилось по всей западной и американской прессе. Причем американская (провинциальная) пресса нашла идею твоего генерала вполне своевременной и здравой, что вызвало ответные комментарии французских газет и подлило масла в огонь. Пламенный привет независимым руководителям «Канзас Трибюн» и «Филадельфия Инкуаер» и прочая!

Разумеется, сначала американское посольство в Париже, а потом и Министерство обороны США выступили с официальным опровержением, назвав эту докладную записку «грубой фальшивкой, сфабрикованной КГБ». «Однако, — как философски заметил международный обозреватель газеты „Монд“, — такая утечка информации всегда опровергается, и, конечно, КГБ и ЦРУ запускают ложные слухи, чтобы повлиять на общественное мнение, на то и существует война разведок.

Мы не можем принять этот документ на все сто процентов, но дыма без огня не бывает».

Ну, как откликнулись «Юманите» и другие коммунистические газеты европейских стран, я описывать не стану. Это и ежу понятно.

Но вот правое «Фигаро», хотя и высказало мнение, что это Провокация КГБ, тем не менее набросилось на правительство С яростной критикой — дескать, до чего довели французскую армию, если американцы уже не верят в ее боеспособность!

«Либерасьон» и «Канар аншенэ» упражнялись в остроумии по поводу грядущей высадки союзников в Нормандии. Намек нa то, что англичанам надоели торговые тарифные барьеры во Франции, и они воспользуются случаем.

Переплюнула всех парижская «Матен». В передовой статье газета заявила, что план внезапной оккупации Франции с целью спасения ее от коммунизма не мог просто так возникнуть в голове американского генерала, тем более начальника штаба. «Американцы, — писала „Матен“, — не авантюристы, значит, были предварительные переговоры с французскими военными, и французское командование дало на это добро».

Статья в «Матен», которая и раньше публиковала конфиденциальные материалы о французской армии, произвела сенсацию. Министр обороны Франции обвинил газету в клевете. Командующий сухопутными силами подал в отставку. Президент республики этой отставки не принял. Но тема «заговора генералов», типа того, который имел место во время войны в Алжире, — эта тема еще долго дебатировалась на страницах газет, по радио и телевидению.

Ко мне пришла счастливая идея — выражаясь шахматным языком — усилить комбинацию. Я посоветовался в Белобородовым. Он меня поддержал с восторгом и заявил, что на такие штучки его ребята большие мастера.

Месье Гийому, главному редактору журнала «Куполь», начали звонить ночью на квартиру незнакомые голоса и предупреждать, что если он еще раз опубликует большевистско-пропагандистские материалы, бросающие тень на Соединенные Штаты, то ему несдобровать. Месье Гийом дал интервью по радио «Франс-Интёр» и заявил, что не боится угроз ЦРУ. Вечером того же дня двое неизвестных внезапно затолкнули месье Гийома в темный подъезд, зажали рот и изрядно побили.

Убегая, крикнули ему по-английски: «Так тебе, собака, и надо!» Месье Гийома отвезли в госпиталь на обследование.

Тут уж вся пресса озверела: «Кто хозяин в Париже, французская полиция или ЦРУ?» «Куда смотрит ДСТ?» — вот типичные заголовки газет.

Месье Гийом стал на неделю национальным героем и подал жалобу против X, дающую повод юстиции вести расследование.

Американского посла вызвали в Елисейский дворец. О подробностях его беседы с Президентом официально сообщено не было.

Кажется, с этого времени наш посол начал проявлять ко мне предельное внимание и любезность.

Итак, Франция скушала две наши пилюли:

1) В дестабилизации страны заинтересовано ЦРУ.

2) Американцы вынашивают тайные планы захвата Франции.

В Москве были очень довольны и требовали развить успех.

Но я настоял на своем плане. Надо было дать французам время переварить эти пилюли с тем, чтобы подкинутые нами идеи вошли в плоть и кровь общественного мнения и вызвали изменения во французской политике, а любое изменение политического курса в один день не происходит. Форсировать события было рискованно. И если (по моим сведениям) французская контрразведка еще была занята выяснением отношений с правительством, то ЦРУ явно заинтересовалось этим взрывом антиамериканской активности. Я мог пудрить мозги кому угодно, но не американцам. Они-то знали, кто это все срежиссировал. Однако знать мало, нужны были доказательства. Наверно, нам уже расставили ловушки, чтобы схватить за руку. Попадись мы — все бы полетело насмарку. Поэтому я свернул до минимума нашу деятельность вне стен посольства. Нужно было выждать. Теперь время работало на нас.

Зима прошла тускло. Мы готовились и изучали обстановку.

Я буквально влюбился во французских коммунистов. Наблюдая по телевидению диспуты, которые вели члены политбюро ФКП с лидерами правых партий или с журналистами, я всякий раз поражался их умению спокойно и убедительно врать. Причем это не была наша советская система полемики уходить от острых вопросов и категорически отрицать очевидное. Такая манера дискуссий на Западе не проходит. Нет, лидеры французских коммунистов могли ответить на любой каверзный вопрос, поворачивая его выгодной для себя стороной, постоянно педалируя на проблемах, волнующих массы, — безработице, кризисе, инфляции — и не упускали случая тут же перейти в наступление при малейшей оплошности противника. Перехватить инициативу, заставить оппонентов оправдываться — вот каков был их стиль. Например, мэр-коммунист такого-то городка пойман с поличным: запустил лапу в муниципальную казну.

Факты налицо, возбуждено судебное дело. Всю эту историю напоминают секретарю компартии во время очередного теледиспута.

Как выкрутиться из щекотливой ситуации?

Ответ: во-первых, это провокация правых сил. Во-вторых, если мэр и брал деньги, то только на помощь бедным рабочим эмигрантам, которые не умеют правильно составлять заявления на пособия, отсюда и путаница в документации, и за эту неразбериху в бумагах мэрия должна ответить — закон одинаков для всех. Но красная мэрия руководствовалась благими пожеланиями облегчить участь людей, которых нещадно эксплуатирует капитал, и так далее, и так далее. А вот мэр другого городка, из правой партии, — продолжает коммунист, — не только не заботился о трудящихся, но и спекулировал земельными участками, и любопытно знать, что представитель этой партии, сидящий напротив меня, думает по этому поводу?

Представитель правой партии отвечает, что, во-первых, еще ничего не доказано, во-вторых, о трудящихся заботились, в-третьих, положение с земельными участками запутанное, и он сам, как депутат парламента, вносил поправку на сессии в таком-то году. Представитель правой партии хочет быть точным и объективным. Он выкладывает массу подробностей по делу, а также свои соображения «за» и «против». Все давно забыли про красного мэра-ворюгу, внимание телезрителей сосредоточено на правой мэрии, где, кажется, не все чисто. Секретарь компартии ведет в счете.

Повторяю, я привел самый элементарный пример. Французские коммунисты умудрялись выкручиваться из более трудных ситуаций. На их месте наши «портреты» опозорились бы неимоверно. Ведь они не привыкли к перекрестным неожиданным вопросам и предпочитают отвечать по бумажке или при активной подсказке своих референтов. Так что преимущество лидеров французских коммунистов перед советскими вождями объяснялось тем, что они выросли в обществе свободной конкуренции. Кроме того, волей-неволей они вынуждены были быть в курсе новейшей политической, экономической и социальной мысли, которая в Советском Союзе, за исключением отдельных специалистов, игнорировалась. Из всех западных идей наше руководство прекрасно усвоило одну, высказанную, кстати, французским императором Наполеоном Бонапартом: «Большие батальоны всегда правы». Но этого было достаточно.

Генсек французской компартии вызвал у меня двойственное чувство. По своему интеллекту и как теоретик он был чуть выше наших «портретов». Однако как вождь, как трибун, как темпераментный боец он на голову превосходил даже своих коллег. И полемист он был бесподобный. С таким лучше избегать дискуссий.

Не эти его качества меня тревожили. Генсек намечался в Президенты Французской Советской Социалистической Республики. Он будет иметь полноту власти в стране. То, что он справится с внутренними проблемами, я был уверен. Но как он поведет себя по отношению к нам? Сейчас, естественно, он послушен. Наши цели совпадают. Но что будет дальше? Меньше всего мы желали, чтоб Франция стала второй Югославией со вторым маршалом Тито во главе. Тогда уж предпочтительнее оставить все как есть. А Генсек ФКП был сильной личностью и, что б там про него ни говорили, французом во всех смыслах этого слова.

Правда, он знал, что у нас на него досье с разными пикантными подробностями. Раньше, когда он пытался ерепениться, мы кое-что пускали в западную прессу. Например, копию контракта, подписанную Генсеком на заводе Мессершмитта в 1942 году. Хоть и грехи молодости, но вспомнить неприятно. Компартия в то время уже участвовала в Сопротивлении.

Увы, опыт нас научил, что человек, придя к власти, меняется. И, главное, становится менее уязвимым. Уж какие компрометирующие документы мы имели на Мао Цзедуна (расстрел китайских коммунистов, пытки в тюрьмах), но чему это помешало?

Идеальным вариантом было бы заменить Генсека на его посту каким-нибудь молодым революционером-автономистом, люто ненавидящим Францию. Однако это пока не представлялось возможным даже в теории.

Я хочу, чтоб меня поняли правильно. Генсек ФКП был очень значительной фигурой на политической карте, общался по определенным каналам непосредственно с Секретариатом ЦК КПСС и, наверное, не подозревал о моем существовании. Но Секретариат в своих решениях принимал во внимание информацию и рекомендации, которые я поставлял из Парижа. Мне же докладывали чуть ли не каждое слово Генсека (эта служба у нас давно были налажена), и вот что-то меня смущало.

Однажды во время инструктажа в посольстве (обычно я давал предварительные указания, а сам сидел в сторонке инструктаж проводил Белобородов) кто-то из молодых оперативников спросил:

— Если компартия работает на нас, если на нас работает левая пресса, если правая пресса тоже невольно работает на нас, если на нас работают французские капиталисты, интеллектуалы, часть чиновничества и даже часть офицерского состава, то кто же на нас не работает?

— На нас не работает, — ответил Белобородов, — обыкновенный рядовой француз, потому что он, мерзавец, работает только на самого себя.

Весной со мной случилась глупая история. Ранним вечером, когда было еще светло, мы сидели с Лидой за столиком уличного кафе. Вдруг какой-то мордастый тип, то ли пьяный, то ли накачавшись наркотиками (весь он был не в себе, словно в полусне), пошел прямо на столик, споткнулся, опрокинул рукой мой кофе и сел чуть ли не Лиде на колени. Встал покачиваясь и, вместо того чтобы извиниться, начал орать, будто я ему подставил ногу. В Москве я бы знал, как реагировать. Если бы тип был изрядно пьян, я бы врезал ему по роже. Если бы тип достаточно твердо держался на ногах и сам провоцировал драку, я бы вытащил пистолет. Но в Париже я не носил с собой оружия. И затевать потасовку не имел никакого права. Официант застрял в глубине кафе у стойки, а тип, словно почувствовав мою беспомощность, обнаглел окончательно. Я пережил несколько секунд жуткого унижения. Перед моим носом размахивали грязным кулачищем, а я должен был лепетать: «Пардон, месье, мы не хотели вам сделать ничего плохого».

А что мне еще оставалось в данной ситуации? Позорно сбежать, оставив свою даму?

Спасибо Лиде, выручила. Раздался звук звонкой пощечины.

Тип обомлел и сразу присмирел. Как из-под земли вынырнул официант, потом двое полицейских. Нас всех троих в «салатнице» отвезли в полицейский участок.

Я доказал свой дипломатический паспорт. Полицейские были крайне любезны. Типу нацепили наручники и куда-то увели. Составили протокол. Я подписался. Полицейские сказали, что я могу подать жалобу. Я ответил, что от жалобы воздержусь, ибо верю во французскую полицию. Полицейские заверили, что протокола достаточно, этот тип им надоел, известный наркоман, и бока ему намнут в любом случае. Вызвали мне такси. Прощаясь, взяли под козырек.

Все бывает, особенно в Париже. Можно было бы все это забыть, отмахнуться, плюнуть и растереть.

Однако я счел своим долгом поставить в известность Белобородова.

— Очень мне это не нравится, — сказал Белобородов. — Ты не завсегдатай кафе и Лиду вниманием не балуешь. Но стоило тебе появиться в общественном месте, как…

— Ты думаешь? — спросил я, улавливая мысль Белобородова.

— Не думаю, но предполагаю. Кто тебя допрашивал?

— Обыкновенные полицейские. Вежливые ребята.

— Слишком вежливые и предупредительные.

— Тогда зачем они это затеяли?

— Зачем? Обыкновенная операция опознания. Записать твой голос, чтобы потом сличить, скажем, с пленкой перехваченного телефонного разговора, сфотографировать, получить образец твоей подписи.

— Меня не фотографировали!

— Борис Борисович, — Белобородов поморщился. — Если это было ДСТ, то твои фотографии уже сушатся в лаборатории.

— Я вел себя неправильно?

— Абсолютно правильно. И Лидка молодец. Бой-баба! Ты с ней спишь?

За что я себя ненавижу, так за то, что в таких ситуациях краснею.

— Нет, — отрезал я, — я не злоупотребляю служебным положением.

— Злоупотреби, Борис Борисович, — мягко, но настойчиво сказал Белобородов. — Считай это как нашу нижайшую просьбу. Если ДСТ вышло на тебя, то они будут эксплуатировать вашу связь. И для нас это единственная возможность выяснить, что они знают.

Я «злоупотребил» раз, другой, и втянулся. Даже увлекся, а там было чем увлечься.

Однажды ночью я проснулся от света ночника. Лида сидела на постели и курила.

— Чего не спишь? — проворчал я, но Лида проворно прикрыла мне рот ладонью.

— В квартире кто-то есть, — прошептала она.

Я прислушался. Было тихо, как в могиле.

— Нет, — сказал я.

— Да, — сказала она.

Тут, словно в подтверждение ее слов, из кухни донесся грохот опрокинутого стула.

Что делать? Кричать? Поднять тревогу? Звонить в полицию?

Но телефон в другой комнате. Если это воры, то они действуют слишком нагло.

Я поспешно натянул брюки, рубашку. Обулся. Из кухни опять раздался звук — там вроде доставали стаканы. Кто-то подчеркнуто фиксировал свое присутствие.

Я накинул пиджак, причесался и выскользнул в другую комнату. На кухне горел свет, звякнула дверца холодильника.

Стараясь ступать бесшумно, я направился к кухне. Человек, сидевший спиной ко мне, со стаканом разбавленного льдом виски в руке, не оборачиваясь, произнес по-французски:

— Месье Зотов, прошу прощения за вынужденное беспокойство, причиненное вам. Инспектор Мишель Жиро из ДСТ.

Во французскую компартию может вступить каждый дурак. Достаточно заполнить формуляр на празднике «Юманите» — и получишь членскую карточку. Многие молодые люди, возбужденные головокружительными аттракционами в парке Курнев и тремя кружками пива, совершают этот последний «пируэт» и становятся коммунистами. «Юманите» публикует радужную статистику. Года через два, роясь в старых бумагах, молодой человек наталкивается на членскую карточку, долго не может вспомнить, как она у него оказалась, чертыхается и выбрасывает ее в мусорный мешок.

У Мишеля произошло вес наоборот. Он очень хотел вступить в компартию, но не получилось. Мишель вырос в семье нотариуса. Дом в Type, вилла в ля Боле, яхта, две машины. Каждое воскресенье, после мессы, торжественный обед, на который приглашались врач, аптекарь и адвокат. Одни и те же разговоры о процентных бумагах, закладных и купле-продаже земельных участков. Ликер на десерт. Постепенно в душе мальчика нарастало чувство классовой ненависти. Он учился в частной католической школе со строгими и придирчивыми наставниками.

Сверстники Мишеля из общегородского лицея хвастались, что на переменках курят марихуану. Мишель жаждал свободы.

Приехав в Париж и поступив в университет «Дофин» на факультет права, Мишель отпустил длинные волосы, познав свободную любовь и принял участие в студенческих демонстрациях. Было очень забавно кричать полицейским «сволочи», «коровы» и кидать в них камни. Однако Мишелю не повезло, Его поймали и избили дубинками.

Мишель понял, что Франция прогнила. Надо было бы свергнуть гнет буржуазии, а еще лучше — уехать в Латинскую Америку и там, как Че Гевара, поднять вооруженное восстание…

Первый курс Мишель завалил, ибо вместо учебников читал Маркса, Троцкого и Ленина.

Отец был в бешенстве и пригрозил, что перестанет высылать деньги.

«Хорошо, — решил Мишель, — пусть отец подавится своими акциями и драгоценностями в сейфах — я вступлю в компартию!»

Был на факультете студент, который сидел на втором курсе уже пять лет, заводила всех бунтов и демонстраций. Говорили, что он связан с компартией. Мишель отправился к нему за советом, и студент обещал свести его с нужными людьми.

После нескольких бесед с нужными людьми Мишель засел за учебники и осенью сдал экзамены за первый курс. И вообще скоро стал примерным студентом. Отец на радостях купил Мишелю спортивную машину «Рено-Альпин». Больше в политических демонстрациях Мишель не участвовал. Книги классиков марксизма Мишель снес к букинистам. А беседы с нужными людьми периодически продолжались. Мишель жил, окрыленный доверием. Через год ему устроили тайную встречу с товарищем Фрашоном, тогда еще только членом ЦК ФКП. Товарищ Фрашон говорил со студентом Мишелем Жиро просто, дружески, как с равным. Он похвалил Мишеля и предсказал ему большое будущее. Мишель и впрямь чувствовал себя значительной фигурой. Он знал, что одна из его информации о структуре ультраправой студенческой организации обсуждалась на заседании Политбюро на площади Колонеля Фабиана.

После университета Мишель отказался сидеть в конторе отца и поступил в полицию. А потом ему открылись и двери ДСТ. Даже при правлении социалиста Миттерана коммунистов в контрразведку не подпускали на пушечный выстрел. Но какие могли быть претензии к респектабельному, исполнительному сыну уважаемого турского нотариуса?

Нужные люди помогли Мишелю Жиро раскрыв ячейку левых террористов. Карьера инспектора ДСТ пошла в ropy.

А дальше получился какой-то сбой. То ли Мишель Жиро чего-то испугался, то ли прикипел к своему креслу, то ли разочаровался в идеалах юности, то ли вспомнил о папином наследстве — но, короче говоря, он стал избегать встреч с нужными людьми.

И вот сейчас, слушая Мишеля Жиро, я пытался разгадать, что же с ним происходит.

Вроде бы Мишель был в явном смятении. Ну да, Клод Бернан, так называемый чиновник из канцелярии премьер-министра — это особая контрразведка в контрразведке, ведет самостоятельно параллельную анкету. Очень много знает. Еще о большем догадывается.

— Повторяю, — сказал Мишель Жиро, — Клод Бернан дышит вам в затылок. Я вам советую немедленно возвращаться в Москву.

Звучало очень мило и трогательно. Вовремя дать такую информацию — уже за это можно было месье Жиро все простить.

А если?

А если он просто спасает свою шкуру, резонно предполагая, что, распутав мой клубок, Клод Бернан выйдет и на инспектора Жиро?

А если они уже его нащупали, и он покорно исполняет замысел Бернана и хочет тихо и безболезненно, но согласно инструкциям ДСТ, вывести меня из игры?

А если он просто все придумал и желает лишь развязаться с нами, «спрыгнуть с поезда»?

— Вы сделали отчаянный шаг, — сказал я. — Прийти ночью на известную ДСТ квартиру, когда в ней кто-то есть… Зачем такой риск?

— Вы недооцениваете французскую полицию, — усмехнулся Жиро. — Если бы я не хотел вас будить, вы бы спали как сурки — хоть танцуй в гостиной рок-н-ролл! Вы бы проснулись лишь утром, с легкой головной болью. И потом у меня задание. Вы ляжете спать, и я поменяю лампу в прихожей. Увы, отныне Клод Бернан будет в курсе всех интимных глупостей, которые вы говорите своей даме даже в постели. Но вы должны вести себя так, будто ни о чем не подозреваете.

Вот это уже было похоже на правду!

— Ошибаетесь, — сказал я, — я невысокого мнения о французской разведке. Поэтому считаю, что при всех возможных политических изменениях французской службой безопасности будет руководить французский профессиональный полицейский. Естественно тот, которому мы доверяем. Как вы догадываетесь, я не собираюсь сматывать удочки в Москву.

Он оказался очень умненьким, этот паренек. Недаром товарищ Фрашон поверил в него и на него поставил. Не задавая никаких промежуточных вопросов, вернее, прокрутив их в своей голове и сам дав на них ответ (и все это за десять секунд, пока он добавлял в стакан виски), Мишель Жиро задумчиво произнес:

— О'кэй! Но Клод Бернан взяток не берет.

— Знаю, — сказал я, — однако, что значит «не берет»? Десять тысяч не берет, сто тысяч не берет, но миллион он возьмет?

Взглянув на ошарашенное лицо моего собеседника, я понял, что партия мною выиграна.

Взяв за правило не вмешиваться в дела Белобородова, я ничего не сказал, не удивился, увидев, что на такое ответственное закрытое совещание Белобородов привел Миловидова, человека неопределенных лет, скорее молодого, служившего в посольстве по культуре и, насколько я знал, на самых низших должностях: то ли киноленты для посольских просмотров заказывал, то ли цветы дарил приглашенным к нам артистам и писателям. Ну хорошо, привели товарища — так сиди и помалкивай в тряпочку, однако у Миловидова было нечто вроде недержания смеха — он смеялся буквально после каждой фразы, будто мы тут анекдоты рассказывали. Я заметил, что этот громкий глупый смех неприятен не только мне — генерал-лейтенант, военный атташе, тоже поеживался.

Между тем, мы говорили о вещах достаточно серьезных: решалась проблема Клода Бернана. Мы извлекли все данные нашей картотеки. Клод Бернан, сказал генерал-лейтенант, это еще и военная разведка, это серый кардинал при премьерминистре. (Ха-ха-ха! — загоготал Миловидов.) Клод Бернан, сказал Белобородов, обычно свою анкету ведет в одиночку, никому не доверяет, даже записей не делает, все держит в голове. Очень мобилен. Сейчас в Париже. Через два часа может оказаться в Ницце. Рыщет по Франции, как серый волк (клинический приступ хохота у Миловидова). Я сказал, что главное даже не это — по моим предположениям, как я понимаю Клода Бернана, он из редкой породы фанатиков и не возьмет ни миллион франков, ни даже миллион долларов. (Миллион долларов! — повторил Миловидов и радостно заржал.)

— Борис Борисыч! — притворно возмутился Белобородов. — Ты выступаешь с антиамериканских позиций! Твои слова противоречат классической теории о буржуазном обществе, где все продается и все покупается. За миллион долларов всех нас можно купить — кроме тебя, разумеется.

Тут все тихонько захихикали, а Миловидов чуть не упал со стула.

— Вы помните анекдот про слона? — сказал до этого молчавший советник, в ведении которого были все финансы посольства. — Нет? На клетке слона в зоопарке вывешен ежедневный слоновый рацион питания: десять килограммов свеклы, двадцать — моркови, сорок — отрубей, пятнадцать — яблок, пять бананов и так далее. И вот посетители зоопарка спрашивают у сторожа: «Неужели слон все это съест?» «Он-то съест, отвечает сторож, — да кто ему даст?»

(Миловидов задохнулся от смеха, а я подумал, что ему все-таки надо лечиться.)

— Я убежден, — продолжал советник по финансам, — что даже если бы речь шла о даче взятки Президенту Французской республики, ЦК никогда бы не утвердил подобной суммы.

— Но на карту поставлена судьба всей операции! — сказал я. — Мы обязаны рискнуть. Или Франция не стоит миллиона долларов?

— Даже миллиона франков, — ответил советник по финансам. — В ЦК страх перед шестизначными цифрами. Бесполезно даже пытаться.

— Что же делать? — спросил я.

— А вот для этого у нас главный Борис Борисыч, — сказал Белобородов как бы в пространство. — Тебя для этого прислали. Ты и решай.

Тут лица у всех вытянулись, лишь Миловидов блаженно ухмылялся.

«Не бери все на себя», — вспомнил я совет Ильи Петровича. Совет хорош, но сейчас тот самый случай, когда от ответственности не отвертишься. Да и не надо вертеться. В конце концов, ты комиссар республики с правом расстрела на месте. И пора показать товарищам, что ты прибыл не в игрушки играть.

— О'кэй, — вздохнул я, — выхода нет. Клод Бернан должен быть ликвидирован. Мне бы подошла версия самоубийства или дорожной катастрофы. Впрочем, детали — это не моя забота.

— Верно, — подхватил Белобородов, — это забота начальника специальной оперативной службы. Что скажешь, товарищ Миловидов?

— Послезавтра Клод Бернан встречается с нашим осведомителем, двойным агентом, на 148-м километре одной из альпийских горных дорог. Он уверен, что его будут прикрывать, но прикрытия не будет. Мы постараемся отработать версию самоубийства, хотя заранее предупреждаю — за правдоподобность этой версии не ручаюсь.

Говоря все это, Миловидов смотрел на меня, и лицо его было совсем иным — холодным, отчужденным, и от его взгляда мне стало как-то не по себе.

Через три дня все французская пресса заговорила о тайне полковника французской контрразведки Клода Бернана. Тело полковника было найдено на обочине горной дороги, рядом с его автомашиной. Пистолет Клода Бернана лежал рядом. Клод Бернан был убит двумя выстрелами в упор. В обойме пистолета не хватало двух патронов.

Сначала возникла версия о самоубийстве. Газета «Матэн» (а точнее, тот самый журналист газеты, на которого я давно обратил внимание), так вот, «Матэн» сообщила, что у Клода Бернана были трения с высшим начальством, и в ДСТ полковника недолюбливали. Однако экспертиза отвергла вариант самоубийства. Журнал «Куполь» выдвинул другую гипотезу: убийство из ревности. Журнал рассказал о связи полковника с любовницей арабского шейха. Но мнение большинства газет сошлось на том, что это — война разведок, и Клод Бернан был убит агентом из соцстраны.

Шум не утихал примерно месяц. Министр иностранных дел Франции отменил заранее запланированную встречу с нашим послом.

Из Москвы дали понять, что я сработал грубо.

В первый раз я увидел, как Белобородов занервничал.

— Теперь контрразведка нам объявила войну «sans merci»[2], - повторил он. — Нас будут высылать, они готовят список, как в 1982 году. То, что, я кандидат на высылку, — это точно. А у меня все оперативные нити в руках.

— Подожди, — успокаивал я его. — Французы — законники. Чтобы Президент республики подписал такой декрет, ему надо представить вещественные доказательства. Согласен, ДСТ их соберет, но на это уйдет еще несколько месяцев. А за это время мы обязаны что-то придумать. И мы придумаем. Я тебе обещаю.

Однажды он меня спросил:

— Я могу подстраховаться? Убрать наши слабые места?

— Разумеется, — ответил я, — поступай как считаешь нужным.

Потом я вспомнил этот разговор. Что-то тут было ненормально. Почему Белобородов просил у меня разрешения? Я же не вмешиваюсь в его оперативные игры. И я подумал, что Белобородов просто поддался панике. Что ж, все бывает, мы, чекисты, тоже люди, и нервы у нас иногда сдают.

Надо было перевернуть ситуацию. Но как? Я буквально не спал ночей. Кое-что мы, конечно, делали. Например, журнал «Куполь» опубликовал несколько сенсационных фотографий.

Одна и та же сцена в разных ракурсах. Американский сержант в полной форме «дерет» (пардон) на тротуаре француженку, подстелив под нее трехцветный французский флаг. «Куполь» писал, что эта сцена была сфотографирована ночью, недалеко от Триумфальной арки, и американец, в поисках подстилки, сорвал флаг с флагштока на Елисейских полях. В Москве эти фотографии понравились, но на французов они должного впечатления не произвели. Увы, эту нацию не удивишь странностями любви. К тому же «Фигаро» перепечатала крупный план одной из фотографий — плечи сержанта — и обратила внимание, что сержантские нашивки пришиты не там. Публикация в «Фигаро» называлась «История одной фальшивки».

Я наорал на Белоберодова. Тот выскочил из моего кабинета, как нашкодивший мальчишка. В принципе я был прав, люди Белобородова схалтурили, он обязан был проследить каждую мелочь, однако я не должен был срываться. Острее дашь, острее получишь…

И с Лидой пошло наперекосяк. По поводу этих же фотографий она мне вдруг заявила, что я пользуюсь пошлыми приемами. Я еле успел зажать ей рот, ибо дело происходило в ее квартире. Мы писали гневные записки друг другу в течение всего вечера, и я ушел, хлопнув дверью. Впрочем, одну фразу она сказала вслух:

— И такого дурака я люблю!

Белобородову я заявил, что больше на этой квартире не ночую, хватит развлекать французскую контрразведку. И потом, это становится опасно. Неосторожное слово может навести ДСТ на размышления.

Белобородов не настаивал, вообще он как-то затих. Видимо, понял, что только я могу спасти положение.

Как?

По многу раз я анализировал события минувшего года.

Мы действовали по плану. Мы избегали явных ошибок. Мы последовательно вели, свою игру и «подкармливали» ДСТ, толкая французов в ином направлении. Случай смешал все карты, случай — это инициатива Клода Бернана. Мы вынуждены были его убрать и тем самым бросили вызов контрразведке. То, что теперь все ДСТ, мобилизовав все отделы, работает против нас — у меня не было сомнений. Убийство крупного офицера разведки на территории своей страны не прощается… Нам готовили сокрушительный ответ, и счет уже идет не по дням, а по часам. Преимущество у ДСТ, мы под колпаком. Единственный наш шанс — опередить ДСТ, смешать все карты, на этот раз своими руками. Но у нас связаны руки. Там, где мы можем высунуться, нас ждут.

Значит, надо высунуться там, где нас не ждут. Совершить то, чего не может себе представить даже буйная фантазия французского контрразведчика.

Признаться, у меня давно был в запасе ход. Но я боялся о нем всерьез думать. Это была страшная авантюра. С плохо предсказуемыми последствиями. Но только этот авантюрный вариант мог нас спасти. Только благодаря хаосу, вызванному им, могла родиться Французская Советская Социалистическая Республика.

Шансов на успех — пятьдесят на пятьдесят. В случае малейшей осечки с меня снимут голову. О согласовании с Москвой не могло быть и речи. В Москве сразу сочтут меня сумасшедшим — не за саму идею (идею шепотом могли бы и принять), а за попытку согласовать идею. Это тот редкий случай, когда Москва категорически ничего не хочет знать.

А если не рисковать? Плыть по течению?

Меня вышлют вместе со всем посольским аппаратом КГБ.

В Москве получу орден и спокойно дотяну лямку до пенсии. Официальных упреков ко мне не будет. Что делать, товарищи, так сложились обстоятельства. И лишь Илья Петрович скажет: «Говенный ты шахматист».

Я попросил Белобородова прислать ко мне Миловидова. Намерен, мол, поговорить с ним с глазу на глаз. Белобородов обиженно закусил губу, и я добавил:

— Я не хочу тебя втягивать, понимаешь? Чем меньше людей будет в курсе, тем меньше полетит голов. Я беру все на себя.

Кажется, Белобородов понял и оценил.

Миловидов вкатился в кабинет почтительно, бочком, с лучезарной улыбкой на своей пакостной роже. На каждую мою фразу следовало «хи-хи» и «ха-ха».

— Мне нужно, — говорил я, — три человека. Максимум четыре, включая вас. Кроме того, никто ни о чем не должен догадываться. Никаких контактов с площадью Колонеля Фабиана. Никакого предварительного сбора информации. Мы и так знаем досконально, лишние вопросы могут насторожить.

И ребят отберете своих, из вашей оперативной группы. На этот раз мы действуем сами, а не руками французских или палестинских террористов. Другое дело, что необходимо позаботиться о легенде. Предпочтителен вариант немецких нацистов или израильской разведки «Массад». После проведения операции ребят сразу отошлем в Москву. Объясните им, что орденов я не гарантирую, но гарантирую дачи, машины и привольную жизнь. Будут кататься как сыр в масле до конца своих дней, поливать цветы в своем саду и собирать в огороде клубнику.

Клубника особенно развеселила Миловидова. И лишь насмеявшись вдоволь, он спросил:

— А какой объект?

Я назвал. Он закрыл глаза, помолчал, и потом передо мной предстал другой человек, с которым я бы шутить не решился.

— Возможно, я ослышался, — медленно чеканя слова, произнес Миловидов, — поэтому я прошу вас, Борис Борисович, повторить то, что вы мне только что сказали.

Я повторил.

В апреле 1983 года Миттеран выслал из Франции 47 советских дипломатов. В посольстве были уверены, что сейчас вышлют больше. Атмосфера была гнетущей. Почему-то в коридорах говорили приглушенными голосами. Я знал, что мидовцы — и особенно их жены — очень недовольны нами. Еще бы, дипломат, однажды высланный из страны, обречен всю жизнь сидеть в Москве. А работать в министерстве без материально стимулирующих выездов за границу — тоска зеленая. На кого падет выбор французов — оставалось только гадать. Конечно, в основном они ударят по кадрам Комитета, но достанется для острастки и мидовцам. Тут французы были по-своему логичны: раз дипломатические должности предоставляются разведчикам, мы не будем разбираться кто есть кто. Короче, у всех было ощущение, что сидим на бомбе замедленного действия. Когда она взорвется — неизвестно, но явственно слышно тиканье часового механизма.

И вот в этот момент Москва преподносит подарочек: к нам на голову сваливается делегация от ЦК КПСС, составленная из работников обкомов и облисполкомов!

Нет, давайте разберемся! Если я в чем-то не прав, то прошу меня поправите Допустим, ЦК вздумал проверить работу посольства. О'кэй, в таком случае нас не спрашивают. Так нет, нам присылают лекционную группу. Надо организовать товарищам выступления в Париже и в провинции — в обществах франко-советской дружбы и в низовых ячейках компартии. Как вы догадываетесь, французы только и мечтают услышать рассказы о том, как данная область перевыполнила план по заготовке сельскохозяйственных продуктов. На подобные мероприятия французов надо трактором затаскивать. Итак, в посольстве все прекрасно понимают, что эти лекции, кроме вреда, ничего не принесут. Да и ЦК лекции нужны лишь для галочки. На самом деле эта поездка задумана как поощрение руководящих областных товарищей, как развлекательная экскурсия, чтоб секретари обкомов отдохнули малость от трудов праведных.

Но, с другой стороны, из Москвы прибыли не лекторы общества «Знание», а члены и кандидаты в члены ЦК КПСС!

И соответствующие мероприятия должны быть организованы. Значит, практически работа посольства парализуется, все бросают свои дела, и это, повторяю, в момент, когда мы висим на волоске.

Однако кто отважится на конфликт с высокопоставленными товарищами?

Борис Борисович Зотов громко произносит фразу, которая у всех на языке: «Зачем этих мудаков прислали на нашу голову?»

Всеобщее замешательство, конфуз, скандал. Естественно, товарищам объясняют, что работник посольства имел в виду французов. Посол запирается с делегацией в своих апартаментах. Уж не знаю, какие он там им песни пел. Но уверен, что намекал на сложность международной обстановки. На некоторую несвоевременность присутствия делегации. После того как я все сказал открытым текстом, послу было легче говорить о нюансах. А главное, посол мог спокойно катить бочку на полковника Зотова, который в Париже с особыми полномочиями от Комитета и Секретариата. Дескать, он, посол, здесь сбоку припека, а вот Зотов считает… Догадываюсь, что, и глазом не моргнув, посол добавил в эту бочку несколько увесистых камней от себя лично.

Порученцы развозят притихших членов делегации по большим универсальным магазинам. Одновременно им заказывают билеты в Москву.

Вечером мы с послом выясняем отношения. Посол не скрывает, что подставил меня под удар, но, мол, я сам виноват, и у него не было иного выхода.

Как писал поэт, «а нам плевать, а мы вразвалочку». Если бы посол знал, под какой удар я поставил себя сам! Впрочем, семь бед — один ответ. Хотя посол и мог бы сказать мне спасибо. Ведь делегация была, в первую очередь, головной болью для него.

Разумеется, благодарности я не дождался. Но нечто вроде сочувствия было высказано под занавес.

— Борис Борисыч, Париж полон слухов. Всюду говорят, что американцы подтягивают свой военный флот к французским берегам. Утверждают, что американцы намерены высадить десант в Тулоне и в Шербуре. Будто они вступили в сговор с командованием французских военно-морских сил.

И так как я молчал, посол продолжал:

— Я не встреваю в ваши игру, но прошу заметить, что это очень рискованно. Как только слухи попадут в газеты, американцы дадут опровержение. И опять пойдут разговоры о советских агентах влияния, об очередной провокации КГБ. И плюс это усилит негативную реакцию французских властей. В Елисейском дворце постараются проявить максимальную твердость по отношению к нам. С точки зрения дипломатии вы сделали ложный ход.

Я молчал. Посол трагически взмахнул руками:

— Господи, за каким чертом я здесь сижу?

Я уже засыпал, когда зазвонил телефон. В трубке глухой голос Белобородова:

— Борис Борисыч, несчастье. Наша посольская машина попала в аварию. Лоб в лоб с грузовиком. Обстоятельства расследуются. Погиб шофер, ну, тот парень, что встречал тебя в аэропорту. И… рядом с ним сидела Лида. Тоже всмятку.

Я подождал. Белобородов тяжело дышал на другом конце провода. Я положил трубку.

Если бы Белобородов хоть заикнулся о кознях французской контрразведки, я бы сорвался. Но у него хватило ума промолчать.

В три часа ночи я решил завязать со всем и улететь в Москву первым самолетом. В четыре утра, когда я допил весь свой запас виски, я начал себя уговаривать в вероятности несчастного случая. В конце концов, ежегодно на дорогах Франции гибнет около двадцати тысяч человек. И ночью по Парижу все гоняют, как хотят. Авария? Пьяный водитель грузовика? Вполне возможно. Но Лида была нашим «слабым местом», за ней следил ДСТ, Лида знала о существовании Мишеля Жиро. Какой соблазн, более того, вполне логично подстраховаться, когда на карту поставлено все. Как бы ты поступил на месте Белобородова? Ведь ты сам ему разрешил делать то, что он считает необходимым.

А Лида сказала: «…И такого дурака я люблю».

Но при чем тут этот парень, порученец, который так и не дожил до своих «Жигулей»? Несчастный случай?

Не помню, когда я проснулся. Теперь все не имело значения. День я провел дома. Я никого не хотел видеть.

Телефон ни разу не пикнул, словно его вырубили.

К вечеру я принял душ, побрился.

С опозданием включил телевизор, чтобы посмотреть последние известия.

По экрану метались демонстранты. Разгневанные лица. Красные флаги, крики: «Фашизм не пройдет!» Крупный план перевернутой горящей автомашины. Крупный план баррикады. Полицейские пятятся под градом камней. Взволнованный голос диктора: «Только что нам сообщили из госпиталя Кошен. Врачи считают положение безнадежным. Повторяем, Генеральный секретарь компартии Франции был тяжело ранен выстрелами из автоматического оружия предположительно немецкого производства. Машину Генерального секретаря обстреляли на бульваре Порт-Руайяль. Телохранители и шофер убиты на месте. Генеральный секретарь был доставлен в госпиталь Кошен в критическом состоянии…»

Я надел пиджак и поехал в посольство.

Во французской политике мы всегда ставили на правых. Наихудшие отношения с Францией были при социалисте Миттеране. Старая лиса Миттеран больше всего опасался своих товарищей по классовой борьбе — коммунистов. Он отлично знал, на какие штучки они способны.

Нынешний Президент республики — выходец из аристократической семьи. Ловкий политик, прекрасный финансист, тонкий знаток дел на африканском континенте. Ему не давали спать лавры генерала де Голля, он мечтал возродить былое величие Франции и поэтому балансировал между СССР и США. Причем в острых международных ситуациях он скорее склонялся в сторону СССР, ибо не хотел прослыть прислужником американского империализма. Американцы могли диктовать кому угодно, но не ему, гордому аристократу. Его комплекс неполноценности заключался в том, что он стыдился быть правым — правые во Франции никогда не были популярны, поэтому Президент называл себя либералом, увеличивал зарплату низкооплачиваемым рабочим и посещал бедные семьи, чтобы, так сказать, познать жизнь народа. В сущности, о народе у него были смутные представления. Например, он всерьез полагал, что трудящиеся бастуют потому, что недовольны жизнью (а не потому, что руководство профсоюзов дает приказ провести забастовку). Следуя своей репутации либерала, он заигрывал с коммунистами, так как верил, что именно коммунисты выражают настроения простого люда. Как потомок аристократов он унаследовал классический комплекс вины перед народом. Убежден, что Президент, человек энциклопедического образования, не прочел ни одной книги Ленина и искренне надеялся создать во Франции государство всеобщей гармонии.

И вот такой человек, в руках которого была вся власть в стране, попал в стремительный круговорот событий.

А события развивались так.

Грандиозная демонстрация во время похорон Генерального секретаря французской компартии.

Невиданная антиамериканская кампания во французской прессе. Основной тезис: «Американцы убили Генсека руками немецких фашистов (или французских ультраправых), чтобы подготовить оккупацию страны».

Всеобщая забастовка по приказу коммунистического профсоюза СЖТ. Париж на две недели без электричества. Транспорт и предприятия парализованы. Лифты в домах не работают.

Бесконечные манифестации на улицах. Стычки между правыми и левыми. Неконтролируемые элементы поджигают машины, бьют стекла, грабят магазины. Полиция бессильна. Лучше всех мобилизованы коммунисты. Именно рабочая коммунистическая милиция кое-как поддерживает порядок.

Палата депутатов голосами правого правительственного большинства принимает декрет против коммунистического саботажа. В тот же вечер огромная толпа, смяв кордоны полиции, врывается в парламент. Бьют правых депутатов.

Правые газеты обвиняют Президента республики в том, что он не может справиться с беспорядками и потворствует коммунистам.

Президент выступает по радио с призывом к спокойствию и грозит ввести в Париж войска.

Париж покрывается баррикадами. Все главные артерии города перегорожены. «Юманите» предупреждает о том, что генералы готовят военный переворот.

Президент продолжает призывать к спокойствию, но к Елисейскому дворцу стягиваются подразделения национальной гвардии.

В одну из ночей батальон парашютистов, тайно переброшенный в Париж из Лиона, штурмует Елисейский дворец. Разворачиваются настоящие уличные бои. Части национальной гвардии, расквартированные в других районах города, почему-то не спешат на выручку. Полиция не показывает носа. Штурм длится второй час, силы защитников слабеют, но тут в спину осаждавшим ударяет свежая рота национальных гвардейцев.

Штурм отбит, осаждавшие разбегаются. (Потом в прессе строятся разного рода курьезные предположения относительно безымянных героев, спасших Президента, но кого это теперь волнует?)

Утром Президент принимает отставку правительства. Командующие армией, флотом и авиацией отстранены от своих должностей. Президент распускает парламент и назначает новые выборы; Президент поручает формирование временного правительства национального спасения новому генсеку компартии Франции.

Как по мановению волшебной палочки, Париж оживает.

В квартирах — свет, газ, телевизор. Уже через три дня жизнь в городе входит в привычное русло. Обыватель ворчит, но считает, что в сложившейся ситуации временное коммунистическое правительство меньшее из зол. И потом, были же коммунисты в правительстве при Миттеране. И ничего, Франция не развалилась. А сейчас верховная власть в руках Президента.

Для полного счастья нам не хватало прибытия американской эскадры в какой-нибудь французский порт. Тогда бы победа коммунистов на выборах была обеспечена. Кстати, нечто похожее замышлялось, но сведения просочились в американские газеты. Поднялся шум: «Не хотим нового Вьетнама!» Конгресс категорически высказался против политики канонерок. Президент заявил в Конгрессе, что Соединенные Штаты не будут вмешиваться в демократическую жизнь Франции, свободной суверенной страны.

Два зала в нашем посольстве были отведены под импровизированный госпиталь. Но тела десяти десантников, погибших в бою у Елисейского дворца, отправлены в Москву в закрытых цинковых гробах. Славные, отважные были ребята!

Как вы догадываетесь, мы пережили горячие денечки. Уверяю вас, ко многому мы были не готовы, часто события опережали нас, развивались стихийно. Мы просто старались не отставать.

Я получил запечатанный конверт из Москвы. Коллегия Комитета сообщила мне, что хотя охрана бывшего Генсека ФКП формально не входила в мои обязанности, но я должен был бдить, предвидеть и т. д., а посему мне объявлен выговор по партийной линии.

Уф! Я вздохнул с облегчением. В Комитете поняли и одобрили мои действия.

А это письмо я обязательно покажу товарищу Франшону.

Пусть знает, что правительство Советского Союза заботится о жизни французских товарищей.

Первые две советские дивизии, танковая и мотострелковая, вошли во Францию в воскресенье 10 августа, ровно в полдень. Они прогрохотали по улицам Страсбурга, практически не вызвав любопытства у населения (большая часть горожан уехала на юг, к морю, на каникулы, для оставшихся в городе был святой час обеда), и покатили по восточному «авторуту» (А-4) к Парижу. Редкие французские и немецкие машины обгоняли военные колонны, весело сигналя. Перед каждым «пеажем» (пунктом, где надо платить за проезд по «авторуту») колонны тормозили, из головной машины выскакивал офицер, подбегал к будке контролера и четко отсчитывал деньги за всю колонну согласно тарифу.

С трех часов над колоннами стали кружить вертолеты французского радио и телевидения.

В нескольких местах на обочинах шоссе небольшие группы людей, одетых в рабочие комбинезоны, в касках строителей и металлургов, приветствовали проходящие войска красными флагами.

Но два раза колонны вынуждены были остановиться. Сначала в районе Вердена (где во время первой мировой войны шли ожесточенные бои с немцами) «авторут» перегородили пять стареньких автомашин и один трактор. Двадцать усатых стариков с боевыми наградами времен второй мировой войны на лацканах пиджаков, у некоторых в руках охотничьи ружья, мужественно выстроились за баррикадой, развернув транспарант: «Нет — советской оккупации!»

С переднего танка спрыгнул офицер, приблизился к баррикаде и на хорошем французском начал объясняться с храбрыми ветеранами. (Подоспевшие журналисты французского радио — и телевидения, английского Би-би-си и двух немецких телепрограмм обступили офицера с микрофонами и отщелкали крупным планом. Эта импровизированная пресс-конференция потом транслировалась в вечерней программе теленовостей).

Офицер сказал, что ограниченный контингент советских войск вводится во Францию по просьбе Президента республики и французского правительства на основании женевского договора о дружбе и взаимной помощи, заключённого между Францией и СССР и июле этого года. Офицер сказал, что целью военного советского присутствия во Франции является создание наилучших условий для мирной жизни французского народа. Советские солдаты дадут отпор попыткам американцев вовлечь Францию в военные авантюры. Советские войска гарантируют суверенитет Франции, неприкосновенность границ и не позволят агрессивным силам НАТО отторгнуть у Франции военные порты стратегического значения. Офицер напомнил ветеранам славные дни, когда русские и французы дрались против общего врага фашистской Германии. Офицер заверил, что традиционная франко-русская дружба, скрепленная кровью погибших во время второй мировой войны советских и французских солдат, живет в сердцах советских людей.

Тем временем за спиной офицера танкисты развернули походный стол. Офицер широким жестом попросил ветеранов и журналистов отпробовать русской водки и черной икры.

Ветераны откушали по стаканчику водки и нашли, что водка несколько тепловата. Офицер извинился — увы, в танках нет холодильников. Ветераны получили в подарок памятные сувениры (деревянные матрешки и модели спутников), развернули свои старенькие автомобили и разъехались по домам.

Вторая задержка произошла перед Реймсом. Человек сто патлатых молодых парней и девок с короткими прическами местные экологисты — выстроились поперек шоссе, громко скандируя лозунги: «Выхлопные трубы танков загрязняют воздух!», «Нет — советским ракетам!», «Нет советским ядерным бомбам!» Офицер пытался высунуться из головного танка, но его встретил град помидоров и сырых яиц. Офицер поспешно ретировался, люки танков захлопнулись, моторы боевых машин зловеще заурчали. Журналисты, почуяв недоброе, попрятались в свои автомобили. Но отчаянные защитники окружающей среды не дрогнули. Как по команде повернулись спиной к танкам, спустили штаны и выставили для обозрения голые зады.

Снова застрекотали кинокамеры журналистов. Такой неожиданный барьер казался непреодолим!

Из ящика, прикрепленного ко второму танку, вылетело живое облачко и с жужжанием начало описывать круг над колонной. Вот облачко пронеслось над экрлогистами, кто-то из них не выдержал, стал отмахиваться, и рой злющих ос набросился на беззащитную молодежь, жаля всех в обнаженные места. Экологисты с позором разбежались в придорожные кусты.

Военные колонны, в дальнейшем не встречая никакого сопротивления, прибыли в Париж ночью и разместились в специально приготовленных кемпингах на территории Венсенского леса.

На следующий день делегация советских офицеров в парадной форме возложила венок на могилу Неизвестного солдата у Триумфальной арки.

Прошла неделя. Советские военнослужащие, укрывшись в палатках кемпингов, зачехлили танки и бронетранспортеры, варили себе кашу в походных кухнях и на парижских улицах не появлялись.

Еще через три недели советские эскадры бросили якорь в Тулоне; Бордо и Шербуре. Но боевые посудины мирно дымили на рейде, команда на берег не спускалась. Экскурсии любознательных французов принимались на борту с чисто русским радушием.

В Нанте советские крейсеры высадили дивизию морской пехоты. Дивизия ночью проследовала через город, расселилась в старых казармах и затихла. Если бы не дружественный визит командира дивизии к мэру города, можно было подумать, что русские провалились сквозь землю.

В первые дни французская пресса подробно (и по-разному) комментировала присутствие советских воинских частей на французской земле. Но так как русские не подавали признаков жизни, внимание журналистов сосредоточилось на других, более актуальных и живописных событиях.

Газета «Либерасьон» выступила с передовой статьей, в которой предлагала правительству резко сократить оборонный бюджет и освободившиеся средства употребить на модернизацию фабрик и заводов, жилищное строительство и борьбу с безработицей. «Зачем тратить деньги на армию, вопрошала газета, — когда теперь защита страны переложена на плечи русских?»

Как я уже отмечал, Президент республики был тонкий политик. Распустив парламент и назначив досрочные выборы, он понимал, что может победить, если гарантирует Франции порядок и спокойствие… Если бы Президент сделал крен вправо, то победили бы его союзники по правящей коалиции. Энергичный лидер этой союзной партии давно метил в президентское кресло. Значит, первоочередной задачей было — не одержать верх над левыми, а подставить ножку своему сопернику справа. Поэтому партия Президента вела предвыборную кампанию под лозунгом национального единства и спасения страны. Президент выступал в блоке с коммунистами, это смешало все карты его соперников. Социалисты по идейным причинам не могли заключить соглашение с правой партией, которая ранее входила в правительственное большинство. Энергичного лидера этой партии они боялись больше, чем Президента. Коммунисты же, к удивлению многих, оказались идеальными союзниками. Во-первых, они поддерживали порядок. Коммунистический профсоюз СЖТ начисто отказался от забастовок. Во-вторых, коммунисты ни в чем не противоречили Президенту и выступали даже с резкими заявлениями, осуждавшими присутствие советских войск в Афганистане. Новая коалиция — партия Президента и коммунисты победила на выборах. Но Президент вынужден был платить по счетам и оставить на посту премьер-министра генсека французское компартии. В какой-то степени это отвечало намерениям Президента добиться в стране социальной гармонии.

Однако крайне правые силы Франции реагировали очень резко на новый правительственный альянс. Был саботаж со стороны чиновников, и Президент провел чистку аппарата, а также редакций национального радио и телевидения. Многие освободившиеся государственные посты заняли дисциплинированные и исполнительные члены компартии.

Хуже обстояло дело с армией. Высшее офицерство было в открытой оппозиции. Произошло несколько попыток военного мятежа. (Тут я должен со всей ответственностью заявить, что французские правые глупы чрезвычайно. Ни одного серьезного выступления армии не смогли организовать, хотя мы им всячески помогали. Окажись на месте Президента менее пугливый человек, он бы нашел общий язык с генералами. Считайте, что нам повезло.) Итак, мятежные генералы уволены в отставку, но Президент своей армии не доверяет. Вдобавок начиная с весны в стране развернулась ранее невиданная во Франции кампания среди молодежи против обязательной воинской повинности. Призывники рвали повестки и устраивали манифестации под лозунгами: «Мы хотим жить! Хотим любить! Хотим работать! Мы не пушечное мясо». Левая интеллигенция активно включилась в эту пацифистскую кампанию, утверждая, что обязательная служба в армии — ущемление личной свободы и нарушение прав человека. Бешеным успехом пользовалась книга молодого писателя Марка Хедлера, язвительно сравнивавшего армейскую службу с разгребанием дерьма. Книга заканчивалась так: «А в армию надо идти. На один день. Плюнуть сержанту в рожу и хлопнуть дверью». Призывники нацепляли себе на грудь фотографии Хедлера. «Фигаро» писала, что Хедлер нажил на своей книге миллионы.

В этих обстоятельствах французское правительство и подписало женевский договор с Советским Союзом о дружбе и взаимопомощи. Другого выхода у Президента не было. Его власть могли гарантировать лишь наемные вооруженные силы. В частных разговорах Президент так и называл русских «наемниками». «Пусть русские добиваются своих стратегических целей, — говорил Президент, но они сохраняют во Франции демократическое правительство». И потом, согласно Женевскому договору, советские дивизии должны были покинуть территорию страны по первому слову Президента. И потом, «наёмники» не стоили Франции ни сантима. А Президент, как я уже отмечал, был прекрасный финансист.

И потом — но про это знали немногие — был суп с котом.

То есть одновременно шли секретные переговоры между СССР и США. Подробности мне неизвестны, однако советское правительство обязалось в одностороннем порядке прекратить помощь революционным повстанцам в Колумбии. Из Колумбии срочно вывезли советских и кубинских советников. Правительственные войска разгромили партизан в две недели. А ведь на организацию революционной борьбы в Колумбии ушло пять лет. Сколько сил, сколько денег! Но в уступку за Францию мы были вынуждены бросить кость американцам.

Осень того года во Франции называли «Парижской весной».

И не потому, что осень выдалась действительно удивительной ясные солнечные дни, столики кафе выставлены на тротуары, октябрь на дворе, а мужчины без пиджаков, — нет, осень того года была порой надежд, ликования и энтузиазма. Праздничная атмосфера особенно чувствовалась в Париже. Правительство обещало всем все и щедро раздавало деньги направо и налево. Ассигнования шли из военного бюджета. Президент наказывал армию за строптивость. Все требования профсоюзов немедленно удовлетворялись. В университетах отменили экзамены, а в лицеях — обязательное посещение классов. Естественно, Президент республики стал кумиром молодежи. Левая интеллигенция, которая всегда, при всех режимах критиковала правительство, теперь жила в состоянии эйфории. Еще бы, таких свобод во Франции никогда не было! Отменили даже штрафы за стоянку автомашин в запрещенных для парковки местах. Левые журналисты и писатели, законодатели общественного мнения, росчерком пера назначались на высшее государственные посты. Готовился законопроект по сокращению налогов.

Правда, стремительно росла инфляция. Франк обесценивался на глазах. Но подконтрольные правительству средства информации объясняли это бегством капитала за границу и противодействием новым реформам со стороны хозяев предприятий. Капиталист стал излюбленной мишенью левой прессы. Капиталист превратился в символ реакции, антипатриотизма, в агента американских монополии. Национализация крупных фирм встречалась с удовлетворением.

И конечно, конечно, сводились счеты с полицией! Левая пресса называла полицейских слугами крупного капитала и защитниками старого режима. Подстрекатели уличных волнений, испытавшие когда-то удары полицейских дубинок, вспомнили свои прежние обиды. Телевидение и радио крутили песню популярного шансонье: «Меня тошнит при виде флика». Анархисты требовали расформирования корпуса полиции. Тем более что террористические акции в стране прекратились как по мановению ока.

Что же касается преступности, то ожила теория классовой борьбы, по которой преступники — жертвы угнетения, расизма, бедности и безработицы. Создавалось впечатление, что полицию спасает лишь заступничество Президента республики — иначе людей в форме линчевали бы прямо на улицах. Правительство под давлением общественности назначило комиссию по расследованию деятельности различных полицейских департаментов.

Но Президент администрацию не трогал. В общем, обстановка в полиции была такой, что даже Мишель Жиро из ДСТ нам пожаловался: «Работать невозможно».

Еще две мотострелковые дивизии, прибывшие из Союза, разместились в Сенарском лесу, в двадцати пяти километрах от Парижа.

Командование ограниченного контингента войск во Франции находилось теперь на территории Венсенского замка. И хотя связь с посольством осуществлялась через военного атташе, меня неожиданно пригласили в Венсенский замок для инструктажа.

На инструктаже присутствовали только полковники и генералы. Меня с непривычки несколько ослепил блеск погон.

Встретили меня сдержанно и называли не иначе как «товарищ Зотов из посольства». Я подумал, что начинаются интриги между армией и Комитетом.

В свою очередь я поинтересовался настроением солдат.

Мне ответили, что ребята скучают в палатках, томятся от бездействия, однако в посольстве могут быть спокойны: «броня крепка и танки наши быстры».

Я посоветовал организовать групповые экскурсии. Например, в музей Лувр, к стене расстрелянных коммунаров на кладбище Пер-Лашез, в музей-квартиру Ленина на улице Мари-Роз.

Вопрос:

— Не подействуют ли отрицательным образом на психику солдат парижские витрины, изобилие в продуктовых магазинах?

Я сказал, что мне самому любопытно знать реакцию рядового состава. Хорошо бы после экскурсий проводить беседы и материалы направлять в посольство. По моим предположениям, сначала у солдат будет шок, но потом все это перерастет в чувство здоровой классовой ненависти.

В заключение взял слово генерал армии, командующий группой советских войск.

— Как старший по воинскому званию я уполномочен огласить Указ Президиума Верховного Совета СССР. «За особые заслуги перед правительством Союза Советских Социалистических Республик присвоить полковнику КГБ товарищу Зотову Борису Борисовичу звание генерала и наградить золотой медалью Героя Советского Союза и орденом Ленина».

Все дружно зааплодировали. Вокруг меня сияли улыбки.

Я понял недавнюю сдержанность военных — мне просто готовили сюрприз. Я почувствовал, что мои глаза повлажнели. Генерал армии ласково попросил меня не отказать в любезности пожаловать к праздничному столу.

После бурной осени в декабре наступило похмелье. Несмотря на солидные прибавки к жалованью, французы обнаружили, что цены на продукты и товары первой необходимости растут быстрее, чем зарплата. Опросы общественного мнения показывали, что популярность Президента республики падает. Хуже было другое. Франция голосовала ногами! Начиная с октября из страны уезжало примерно по десяти тысяч человек в неделю — промышленники, инженеры, ученые, врачи. Эмигрировали квалифицированные специалисты, которые могли найти работу в Англии, Канаде и США. Бежали те, кто сумел перевести капиталы за границу. Квартиры в Париже продавались за полцены, но число покупателей редело.

Новая Каледония и Гваделупа отделились от Франции. Президент, верный своему либеральному курсу, подтвердил свободу волеизъявления народов.

Однако когда шестнадцатого декабря Корсика объявила независимость, грянул гром. Я получил разгневанную телеграмму из Москвы.

Пришлось объяснить, что подконтрольные нам корсиканские сепаратисты ни при чем. Просто французская эскадра из Тулона перебазировалась в корсиканские порты. Нашего посла пригласили в Елисейский дворец. Предварительно мы обсудили с ним ситуацию. Договорились, что обещаем Президенту полную поддержку во всем, кроме объявления войны Корсике. Пойти на военный конфликт с французским флотом было бы неразумно (наши ударные эскадры крейсировали в Тихом и Индийском океанах), политически неверно, а главное, в настоящий момент нам было выгодно, что основная часть французского флота выпадает из игры.

Посол вернулся из Елисейского дворца несколько ошарашенный. Я спросил, в каком состоянии он нашел Президента. Посол ответил коротко, фразой, которую я никак не ожидал услышать от вышколенного, хладнокровного дипломата: «Рвет на жопе волосы!»

Рождественские праздники сбили накал политических страстей. Советское правительство предоставило Франции заем на льготных условиях. Традиционное новогоднее послание Президента республики по телевидению прозвучало оптимистично. Президент заверил французов, что временные финансовые трудности будут преодолены, франк обретет стабильность, начнется экономический подъем, и все это похоронит происки врагов республики.

Впервые в официальной речи Президент произнес слово «враги». Президент не уточнил, кого он имеет в виду. Однако «Юманите» после событий на Корсике называла оппозиционеров врагами республики, а левая либеральная пресса обвиняла Президента в мягкости.

Оппозиция как-то странно затихла. Даже «Фигаро», критикуя действия правительства, тем не менее призывала французов сплотиться вокруг Президента в этот тяжелый для страны час.

Корсиканский урок пошел впрок?

Меня это затишье тревожило. Я чувствовал, что что-то назревает.

Во Франции привыкли, что гангстеры нападают на банки, хулиганы вырывают на улицах дамские сумочки, карманники орудуют в метро и больших универмагах, а домушники очищают квартиры. Но с подобным явлением французы еще не сталкивались: начался грабеж продовольственных магазинов и продуктовых лавок. Как правило, по ночам высаживались стеклянные витрины, и воры уносили ветчину, колбасу, сыры, консервы, даже овощи и фрукты. Вино, и особенно крепкие спиртные напитки, забирались ящиками, и часто на месте оставались пустые распитые бутылки.

Население роптало. Несмотря на недавно введенную цензуру, кое-где в прессе прорвались сообщения, что новый вид грабежей происходит в районах расположения советских воинских частей. «Юманите» поспешила объявить это фальсификацией, злостными слухами, хотя и допускала провокации со стороны ультраправых элементов. Тем не менее в наше посольство позвонили из ЦК французской компартии.

Я поехал в Венсенский замок. Меня принял новый командующий контингентом советских войск во Франции — маршал Советского Союза. Товарищ маршал был любезен, но холоден. Да, к сожалению, имеют место случаи. Командование принимает меры, ведется воспитательная работа. Однако прибыли свежие части, и среди солдат процветает круговая порука: те, кто ходят в самоволку, делятся добычей с часовыми наружной охраны. И далее маршал намекнул, что солдаты, в отличие от посольских товарищей, ночуют не в теплых парижских квартирах, а спят в походных мешках под палаточным тентом. Норма питания для рядового состава остается прежней. Рацион — перловка и пшенка со свиной тушенкой. Солдат не понимает, почему у рядового француза есть все, а он, воин-освободитель, вынужден перебиваться с хлеба на кашу. В этих условиях офицерам сложно поддерживать дисциплину и высокий моральный дух. Армия теряет терпение.

13 февраля я задержался в посольстве допоздна (у меня теперь была приемная с двумя секретарями), когда по вертушке позвонил посол и потребовал срочно к себе.

В кабинете посла я увидел военного атташе, Белобородова, начальников спецслужб. Что-то стряслось!

Докладывал Белобородов. Двадцать минут назад он получил через верного человека записку от Мишеля Жиро. ДСТ и высшие чины полиции создали хорошо законспирированную сеть заговорщиков. О существовании заговора Жиро узнал в последний момент. Сам он под наблюдением. Все телефоны министерства внутренних дел, ДСТ и советского посольства прослушиваются. В полночь заговорщики войдут в Елисейский дворец. Возможно, к мятежникам присоединится часть национальной гвардии. Президенту предложат добровольное отречение. Более вероятно, что в ходе перестрелки произойдет «прискорбный инцидент».

Все как по команде взглянули на часы. Девять вечера. Времени для размышлений нет.

Где премьер-министр? По идее, на площади Колонеля Фабиана. Сегодня вечером в ЦК ФКП секретариат. Звонить туда бессмысленно. Вообще звонить куда-либо бессмысленно. Решено: посылаем взвод, нет, всю роту десантников к зданию ЦК французской компартии. Если, площадь оцеплена, пусть силой прорвутся и отвезут товарищей в Венсенский замок.

Командир роты охранения посольства выбегает из кабинета.

Второй вопрос: как связаться с Венсенским замком? Нарочных перехватят. ДСТ наверно предвидит и такой вариант. Разве что самому послу на машине с советским флагом удастся проскочить.

Но вот что перекрыто намертво — так это подступы к Елисейскому дворцу, туда сейчас и птица не пролетит. Успеет ли командование советских войск поднять по тревоге две дивизии из Венсенского леса? Не встретят ли их по дороге французские мятежные части? Пробьются ли на подмогу дивизии из Сенара? Французы все должны были рассчитать и позаботиться о блокировке русских. Какие будут политические последствия вооруженного столкновения между советской и французской армиями? Не покажется ли это объявлением войны? И тогда — как прореагирует Франция? Как ответят Соединенные Штаты? На ядерный конфликт советское правительство не пойдет.

Ясно одно. Президент не имеет физической возможности официально призвать на помощь советские войска. А раз так надо признаться, заговорщики нас обскакали. Но сидеть сложа руки? Или пуститься в авантюру, которая может все завалить? — Согласно Конституции, — спросил, я, — у кого в стране власть после Президента республики?

— У Премьер-министра, — ответил посол, — но временно, конечно.

— Полагаю, — сказал я, — что нам этого времени хватит. И откровенно говоря, я не понимаю, за каким чертом нам сейчас устраивать тараканьи бега и лезть во внутренние дела суверенного французского государства?

Посол обвел взглядом присутствующих:

— Все слышали слова генерала Зотова?

Я улыбнулся:

— Это не слова, товарищ Посол, это моя рекомендация.

— Тогда, — сказал посол с непроницаемым лицом, — я предлагаю желающим воспользоваться моим баром — кое-что там осталось выпить.

Все же мы попытались как-то войти в контакт с Венсенским замком. Но городские телефоны молчали. Действовала лишь внутренняя линия, вертушка. Позвонили дежурным радистам.

Те доложили, что на посольство направлена мощная глушилка, передатчик УКВ заблокирован. Белобородов вызвал начальника внутренней охраны. Выяснилось, что вокруг посольства ни одного полицейского. Движение транспорта по бульвару Ланн перекрыто.

— Неужели они осмелятся напасть на посольство? — спросил военный атташе.

— Не думаю, — сказал Белобородов, — у них есть цели поважнее. Однако нам намекают, чтобы мы не высовывались. Я не отвечаю за жизнь любого человека, который захочет выйти или выехать с территории посольства.

— Ага, — подтвердил я, — спешный отъезд роты десантников насторожил французов.

В 23.30 в последних новостях по первой программе телевидения веселая дикторша пробормотала, что в Париже в результате аварии вышла из строя телефонная линия. Дикторша посочувствовала влюбленным, у которых срываются интимные рандеву, и пожелала телезрителям спокойной ночи.

В полночь радио Франс-Интер выразило надежду, что к утру авария на телефонной станции будет ликвидирована.

В час ночи Франс-Интер передало депешу с площади Колонеля Фабиана. Премьер-министр находится в здании ЦК ФКП и не может связаться с Елисейским дворцом.

Мы переглянулись. Депеша с площади Колонеля Фабиана косвенно подтверждала, что рота десантников прибыла на место. Но почему премьер-министр не укрылся в Венсенском замке? Что вообще происходит? Или ЦК французской компартии отбросил наш план и действует по собственной инициативе?

В два часа ночи в информационном выпуске радио Франс-Интер говорило только какие-то глупости про спорт и религию. Через несколько минут радио внезапно смолкло.

На столе посла зазвенела вертушка. Посол снял трубку, его лицо исказила гримаса:

— Танки!

Мы бросились через коридор в зал, окна которого выходили на бульвар Ланн. В свете неоновых фонарей мы увидели, что к посольству ползут три тяжелые машины. Однако мы не успели перемолвиться словом, как военный атташе радостно воскликнул:

— Наши! Узнаю по профилю!

Танки замерли вдоль посольской ограды.

Капитан-танкист докладывал:

— При выезде из Венсена нас остановил военный патруль, несколько бронетранспортеров. Спросили, куда мы следуем.

Я ответил, что к советскому посольству. Французы дали «добро» и порекомендовали идти в обход центра города, по «Переферику». Один из бронетранспортеров пошел за нами, но у Порт-Сен-Клу съехал с «Переферика».

— Что сказал командующий? — спросил военный атташе.

Танкист усмехнулся:

— Мне давал приказ командир дивизии. Велел передать, чтобы в посольстве не дрейфили и что командование установило прямую связь с премьер-министром.

Радио Франс-Интер ожило в шесть утра:

— Район Ёлисейского дворца. Министерства внутренних дел и префектуры полиции оцеплен войсками. Здание нашей радиостанции охраняется рабочей милицией. Из Ёлисейского дворца нам сообщили по телефону, что Президент республики подал в отставку и передал власть Комитету защиты Франции. Кто входит в этот Комитет, пока неизвестно. Мы ожидаем заявления Комитета защиты Франции с минуты на минуту. Слушайте обращение премьер-министра Франции к народу. Включаем-площадь Колонеля Фабиана: «Ночью в городе произошли беспорядки, — раздался спокойный голос премьер-министра. — Некоторые воинские части самовольно вошли в Париж. Утверждают, что Президент республики подал в отставку. Я хочу говорить с самим Президентом. Я хочу получить подтверждение этим слухам лично от него. Пока что правительство, назначенное Президентом республики, продолжает осуществлять свои функции. Я не знаю никакого Комитета защиты Франции, но уверен, что это происки жалкой группы заговорщиков-авантюристов. Убежден, что ни один из авторитетных лидеров оппозиции не поддержит заговора против Президента республики, ибо это — означало бы гражданскую войну. Трудящиеся Франции, сплотившись вокруг своего законного правительства, дадут достойный отпор провокации правых экстремистов. Ограниченный контингент советских войск, который находится на территории Франции по приглашению Президента республики, не вмешивается во внутренние дела нашей страны, желая избежать напрасного кровопролития и жертв среди гражданского населения. Но трудящиеся Франции могут быть уверены, что советские войска всегда придут на помощь Республике по просьбе ее законного правительства. Повторяю, я хочу видеть и говорить с Президентом республики. Если Президент республики действительно подал в отставку, он должен назначить президентские выборы. До результатов этих выборов власть в стране будет осуществляться нынешним правительством. Правительство будет послушно воле народа и демократической конституции Франции. Председатель Национальной ассамблеи назначает на сегодня экстренное заседание палаты депутатов. Да здравствует Французская республика!»

— Очень рискованно. — сказал я. — А если заговорщики арестуют депутатов собрания, правительство и премьер-министра?

— Они бы это уже сделали, если бы могли, — сказал военный атташе. Значит, расклад сил не в их пользу.

— Очень неглупо, — сказал посол. — Французы — законники. Коммунисты на этом и играют. Зондаж общественного мнения показывал перевес оппозиции. Зачем оппозиции прибегать к антиконституционным действиям, когда премьер-министр обещает в любом случае выборы? Главный вопрос в другом: где сейчас Президент?

По радио продолжалась война коммюнике. Комитет защиты Франции призывал граждан прогнать коммунистов из правительства, сплотиться вокруг истинных защитников страны, поддержать свою армию и потребовать немедленного вывода оккупантов из Франции. Комитет обращался к разуму честных патриотов депутатов Национального собрания: «Опомнитесь, пока не поздно! Не упустите последнюю возможность отстоять независимость Франции!»

Премьер-министр настаивал на встрече с Президентом Республики и повторял, что будущее Франции должно решаться только в рамках конституции, путем демократических выборов.

В восемь утра послу позвонили из Министерства внутренних дел и порекомендовали сотрудникам посольства не выходить в город. Положение неконтролируемое, могут произойти трагические инциденты.

Через 15 минут посольство окружили пикеты полиции.

В девять утра заработало телевидение. Показали пустынные улицы, задраенные железными шторами витрины магазинов, закрытые наглухо двери кафе. Диктор сказал, что, видимо, парижане пользуются случаем и устроили себе внеочередной выходной день. По центру Парижа как бы прошла демаркационная линия. Армия и полиция никого не пропускали в оцепленные районы, но и сами с места не двигаются. Крупным планом лицо полицейского. Вопрос журналиста: «Что происходит?» В ответ пожатие плеч: «Не знаю. Мы выполняем приказ». Дальше панорама советского посольства и три танка у ограды. Танкисты в распахнутых люках улыбаются в объектив.

Комментарий диктора: «Это единственное замеченное нами передвижение советских частей. Русские приняли меры только для охраны своего посольства».

Говоря языком шахматистов, мне эта позиция не нравилась. Во-первых, меня выбросили из игры, и я наблюдал партию со стороны. Политбюро компартии Франции предпочло свой план рекомендациям посольства. Командование в Венсенском замке слушается указаний премьер-министра. Нас как будто не существует. Наверно, товарищ Маршал решил, что раз у него под рукой пятнадцать дивизий, он и сам шибко умный. Ладно, сейчас не до личных амбиций.

Во-вторых, премьер-министр надеется на благоприятный ход дебатов в Национальном собрании. Ведь в правительстве, кроме коммунистов, лидеры президентской партии. Да, французы — законники, оппозиция не отважится на открытый бунт против своих бывших союзников. Показательно, что список Комитета защиты Франции до сих пор не объявлен. Значит, ни одна крупная политическая фигура к ним еще не присоединилась. Во всяком случае открыто. Все это так. Стратегия правительства как будто правильна. Однако мне со стороны виднее. Элементарная тактическая комбинация меняет положение на доске. Я бы на месте наших противников провел ее не задумываясь. А именно: как только все соберутся в здании Национальной ассамблеи, — молниеносный бросок войск (от Елисейского дворца до Ассамблеи два шага), депутаты-коммунисты и члены правительств арестовываются, генерал провозглашает временную диктатуру армии. У них достаточно сил, чтобы сделать этот ход конем. И пока товарищи в Венсенском замке очухаются, им придется разговаривать с новым правительством Франции. Законное, не законное — это, господа, наши внутренние проблемы, и просим посторонних не вмешиваться! И что тогда? Идти из Венсена и Сенара штурмом на Париж? А реакция народа? А если новое правительство успеет эвакуироваться (прихватив заложников-коммунистов) в предгорье Альп, где верные части и ракеты с ядерными боеголовками? А если пригрозят ядерным ударом? Нет, не по Парижу, а по Москве? А если обратятся за помощью к американцам? А флот на Корсике с ядерными подлодками? Словом, головоломные осложнения с непросчитанными вариантами. С вероятностью полного краха всех наших прожектов.

Как просто было бы премьер-министру сидеть в Венсенне, за броней советских танков, и на законном основании призывать своих граждан к спокойствию и повиновению!

Признаюсь: политбюро ФКП просчитало ситуацию лучше меня. Не нашлось во французской армии современного генерала Бонапарта. Магия слов «конституция», «демократия» сковали действия лидеров оппозиции. А полицейские чины, инициаторы заговора, привыкшие подчиняться указаниям министров, не решились на собственную инициативу. Короче, никто не двинул войска к Национальному собранию. Мятежные войска так и мокли целый день под холодным февральским дождем.

Разумеется, депутаты в Ассамблее подрали глотки, повитийствовали, но согласились в конце концов с премьер-министром: перво-наперво заслушать Президента республики.

Где Президент?

Пусть Комитет защиты Франции выдаст депутатам Президента!

Заседание Ассамблеи транслировалось по радио и телевидению.

С наступлением темноты цепи мятежников стали редеть.

А потом началось повальное бегство.

Отряд верной правительству национальной гвардии во главе с делегацией депутатов парламента вошел в опустевший Елисейский дворец. Тело Президента Республики, изрешеченное пулями, обнаружили в командном бункере.

Траур по всей стране. Массовые демонстрации протеста. Президент объявлен национальным героем. Погиб, как Альенде, на посту.

Отблеск посмертной президентской славы румянит физиономии правительства. Премьер-министр на белом коне. Впервые опрос общественного мнения к нему благосклонен. Но Конституция и Демократия превыше всего! Премьер-министр тверд в своих обязательствах перед народом. Франция должна сама определить свою судьбу!

Премьер-министр назначает дату президентских выборов. Депутаты Национального собрания разъезжаются по провинциям готовить избирательную кампанию.

Верховная власть во Франции в руках премьер-министра.

За спиной премьер-министра сплоченные ряды французской компартии. На территории страны пятнадцать советских дивизий. Эскадра Краснознаменного Балтийского флота, в чисто экскурсионных целях, приближается к Ла-Маншу.

Как говорят шахматисты при переходе в эндшпиль, остальное — дело техники.

Кстати о «птичках», имеющих прямое отношение к технике. Французская армия не задумываясь применила бы ядерное тактическое оружие против агрессора, если бы этот агрессор находился где-нибудь в Бельгии или Германии. Но так называемый агрессор уже находился в центре индустриальных районов Франции, в гуще мирного населения. Обстреливать ракетами с ядерными боеголовками Париж, Нант, Лион? Кто из французских военных осмелится на это?

Оставались средства ядерного шантажа: бомбардировщики дальнего действия с атомными бомбами на борту, подводные лодки с дальнобойными ракетами и ракеты стратегического назначения на альпийском плато Альбион. На этом оружии устрашения строилась вся оборонная политика Франции. Президент республики нажимает кнопку в бункере Елисейского дворца — и ракеты с атомными боеголовками большой мощности несутся к Москве и Ленинграду.

Однако теперь Елисейский дворец был под контролем человека, который никогда на эту кнопку не нажмет. И все же могли быть осложнения: неподчинение армейских офицеров верховному командованию, самоубийственная инициатива летчика, приступ патриотизма у капитана подлодки. Мы же на Секретариате ЦК договаривались, — даем гарантию, что никто на кнопочках не сыграет.

Значит так.

Самолетов мы не боялись. За каждым пилотом велось скрытое наблюдение. Не мог же летчик решиться на воздушную прогулку в Москву, не сказав предварительно пару слов своим друзьям по казарме? В любом случае самолет перехватывался над Германией или Австрией. Если атомный боезапас обрушивается на головы немцев или австрийцев — пусть те возмущаются варварством французских мятежников.

Подлодок с ядерными ракетами у Франции шесть штук.

Две посудины на приколе в Шербуре и Нанте. Естественно, на них нацелены орудия наших эскадр, дымящих на рейде. Проверенные товарищи из числа докеров-коммунистов на круглосуточной вахте. О малейшем подозрительном движении на мостике подлодки нам тут же просигналят. Капитан не успеет включить моторы двигателей, как от его посудины останутся лишь воспоминания… Три французские субмарины крейсируют в океане. За ними следуют наши подлодки. По условиям Женевского договора мы охраняем французских моряков от возможных коварных атак американского флота. Наши знают секретный французский код (о чем французские капитаны не догадываются) и поэтому в курсе всех переговоров с командованием. При первое же проявлении строптивости подлодки с их грозными ракетами отправляются на корм рыбам. Последняя из шести подлодок — на якоре у берегов Корсики. Подконтрольна независимому корсиканскому правительству. И мы предупредили товарищей корсиканцев, что снесем остров к чертовой матери вместе со всеми сепаратистами, если кто-то на подлодке попробует рыпаться.

Стратегические ракеты на плато Альбион. Шедевр французской военной техники. И шедевр работы советской разведки. Вот уже десять лет в команды французских ракетчиков внедрены наши агенты. Хорошо трудятся ребята, получают прибавление к жалованию и очередные нашивки. Ракеты, укрытые в штольнях плато Альбион, — чудо современной науки. Но ракеты — не самолеты. Их для тренировочных полетов не запускают. Достаточно прервать определенный контакт, и вся сложнейшая электронная система пульта управления нарушается, причем так, чтоб это не было заметно. В принципе дефект можно обнаружить, но когда? Тем временем, пожалуйста, давите на кнопки — «птичка» останется в гнезде.

А пока будут гадать, где и почему прокол, наши десантные части поспешат в гости.

По заявкам французских радиослушателей радио Франс-Интер два раза в течение трех суток проиграло русскую песню «Купите бублики». Кое-кто на плато Альбион сообразил, что пора браться за отвертки.

Я послал шифровку в Москву: «Птички не взлетят».

На первый тур президентских выборов каждая из четырех крупнейших политических партий Франции выставила своего кандидата. Кроме того, на Елисейский дворец претендовали кандидаты от троцкистов, левых социалистов, ультраправого Национального фронта, экологистов, гомосексуалистов и феминисток. Плюс писатель Марк Хелдер от пацифистов и певица кабаре — от группы парижских интеллектуалов.

Компартия проводила предвыборную кампанию в сложных условиях. Ее теперешние союзники (партия убитого Президента) и бывшие союзники (социалисты) заранее предупредили, что не предвидят в будущем никакого альянса с коммунистами. В ответ на это премьер-министр заявил, что выступает кандидатом от всех французов, которым дорога была миролюбивая политика национального спасения геройски погибшего Президента Республики т. е. от блока коммунистов и беспартийных. Предварительный опрос общественного мнения давал премьер-министру 20 процентов голосов.

Фаворитом считался энергичный лидер второй правой партии. Не исключается вариант, что уже в первом туре он получит абсолютное большинство голосов. Социалисты и сторонники бывшего Президента усилили нападки на энергичного лидера. Страсти разгорались. Пресса сосредоточила свое внимание именно на этой борьбе. Премьер-министр и его правительство оказались как бы в тени: кому интересны люди, дни которых сочтены?

Тем временем премьер-министр потихоньку действовал. Из правительства вывели министров обороны и внутренних дел под предлогом, что они не сумели обеспечить безопасность Президента Республики. На их место назначили пока что представителей союзной правой партии. Эти меры нареканий не вызвали ведь равновесие в правительстве сохранялось. Через три дня-после своего назначения новый министр внутренних дел заболел. Что ж, всякое бывает. Но болезнь приковала министра надолго к постели. Без него в министерстве хозяйничал коммунист.

Новый министр обороны был отправлен с делегацией в Москву — на переговоры об условиях вывода советских войск из Франции. Этот шаг правительства общественность одобрила. Энергичный лидер язвительно заметил, что коммунисты хотят заработать еще полпроцента голосов. В Москве министра обороны встретили с распростертыми объятиями и повезли показывать базы на Урале. Наверно, министр так увлёкся поездкой, что не спешил возвращаться. Его обязанности в Париже временно исполнял коммунист.

В «красном поясе» Парижа тайно формировались, отряды рабочей милиции. Начальник отряда — французский коммунист, заместитель — советский молчаливый товарищ. Рабочая милиция составлялась из людей исключительно пролетарского происхождения: безработных алжирцев и марокканцев, люмпенов черного квартала «Золотая капля» и Бельвиля. В пригородах Лиона и Марселя, заселенных иностранными рабочими, на тех же принципах создавались вооруженные отряды «отпора расистам». Существенная деталь: члены рабочей милиции сразу зачислялись на зарплату.

Последний результат опроса общественного мнения предсказал победу энергичного лидера. Видимо, окрыленная этой вестью, группа правых экстремистов атаковала средь бела дня отель Матиньон, резиденцию премьер-министра. Полиция легко отбила атаку и арестовала большинство ее участников. Случайно оказавшееся около Матиньона телевидение сделало красочные кадры. Чернорубашечники с нацистскими эмблемами, появившиеся в программе вечерних новостей, произвели сильное впечатление на телезрителей.

Газеты муссировали слухи, что в день выборов могут быть нападения на избирательные участки. Энергичный лидер потребовал от правительства обеспечить нормальный ход голосования. Премьер-министр торжественно заверил, что правительство стоит на страже Конституции и Демократии.

Выборы прошли на редкость дисциплинированно. Перед избирательными участками расположились пикеты рабочей милиции и советских солдат в парадной форме. Солдаты лихо козыряли голосующим. Во избежание провокаций со стороны ультраправых элементов к некоторым избирательным участкам были направлены бронетранспортеры советской армии. Когда наступил момент вскрывать урны, охрана, заботясь о порядке и безопасности, наглухо заблокировала помещения, в которых заседала счетная комиссия.

В восемь вечера вся Франция уселась у экранов телевизоров. Новости начались с пятиминутным опозданием. Вид у диктора был растерянный. Словно не веря своим глазам, они объявляли первые результаты. К десяти вечера стало ясно, что Президентом Франции избран премьер-министр, получивший 59 процентов голосов.

В одиннадцать вечера новый Президент Республики обратился no телевидению к стране. Он поздравил блок коммунистов и беспартийных с победой, призвал граждан к спокойствию, поблагодарил французов за доверие, но не исключил возможности попыток государственного переворота. Мы должны быть бдительны — так закончил Президент.

Ночью, по просьбе Президента республики, советские воинские части покинули казармы и полевые лагеря. Утром, протерев глаза, французы не обнаружили ни в почтовых ящиках, ни в киосках сегодняшних газет, зато обнаружили на людных перекрестках советские танки и бронетранспортеры.

В десять утра Президент республики опять обратился с речью к народу. Речь транслировалась по радио и телевидению. Президент сказал, что в разных городах в течение ночи происходили выступления мятежников. Антиконституционный бунт фашистов подавлен, но временно вводится военное положение. Выпуск газет временно приостановлен. Временно запрещаются все митинги и демонстрации.

Президент распустил Национальное собрание и назначил дату новых парламентских выборов.

За границей результаты президентских выборов во Франции назвали чудовищной фальсификацией. Продажные западные писаки утверждали, что:

1) многие члены счетных избирательных комиссий арестованы и до сих пор не вернулись домой;

2) коммунисты и раньше мухлевали с подсчетом голосов на выборах, но никто не ожидал шулерской аферы в таком масштабе;

3) кандидатам от других партий не дают выступать ни по радио, ни по телевидению;

4) между Восточной Германией и Францией создан «воздушный мост», по которому во Францию перебрасываются войска Варшавского пакта;

5) по сведениям французского посольства в Москве, французская правительственная делегация во главе с министром обороны содержится взаперти на обкомовской даче под Челябинском;

6) министр внутренних дел отравлен, и в его отсутствие коммунистам удалось рассовать на ключевые посты своих людей.

В общем, нагородили всякую ерунду, которую я, ухмыляясь, прочел утром в своем кабинете. Конечно, эта враждебная буржуазная пресса ни к подписчикам, ни в киоски не дошла, но ведь французы могли слушать иностранное радио. Увы, глушилки на территории Франции мы построить не успели. Надо было срочно реагировать.

Из Венсенского замка мне сообщили, что все подступы к редакциям радио и телевидения надежно охраняются, но кое-где в маленьких городах частные радиостанции ведут подрывные передачи.

В час дня в дневных известиях Президент снова выступил по радио и телевидению. Он сказал, что, являясь Президентом всей Франции, слагает с себя обязанности Генерального секретаря ФКП. Он сказал, что примет сегодня лидеров оппозиционных партий. Он сказал, что если оппозиция потребует, он назначит комиссию по проверке результатов выборов. Он призвал армию поддержать законную власть Президента республики и, во избежание провокаций, не выходить из казарм. Он сказал, что безответственные экстремистские группировки ищут возможности спровоцировать беспорядки, ввергнуть страну в хаос уличных боев. Введение военного положения с помощью советских войск, подчеркнул Президент, — единственное средство предотвратить пролитие крови. Если избиратели чем-то недовольны, они имеют право высказать свое недовольство на будущих парламентских выборах. Задача правительства организовать и провести эти выборы, не дать врагам республики переступить законы Конституции и Демократии.

Несмотря на запрещение демонстраций и митингов, толпа густела на Елисейских полях. Мне дали знать об этом в четыре часа. В пять часов, обходным путем, через набережную, я с трудом пробился к площади Конкорд, которая была оцеплена советскими танками. Перед танками маячили редкие пикеты французской полиции, а на них сверху, от Триумфальной арки, напирало многотысячное людское море.

— Что будем делать? — спросил я полковника-танкиста.

— У меня приказ! — сухо сказал полковник и поднялся на танк.

Толпа становилась все агрессивнее. Крики, антисоветские лозунги, улюлюкание. Вперед выдвинулись молодые люди в черных кожаных куртках: профессиональные застрельщики беспорядков, привыкшие к дракам с полицией.

В полицейских полетели камни. Полиция ответила слезоточивыми бомбами. Толпа немного подалась назад, но молодые люди в кожаных куртках, повязав лица платками, усилили натиск.

Полицейские дрогнули и ретировались за танки.

Дым постепенно рассеивался, хотя мои глаза пощипывало. Камень, срикошетив о башню танка, просвистел около моего уха. С улицы Руайяль выехала машина французского телевидения. Операторы расчехлили камеры. Я увидел, как впереди кожаных курток запрыгала девчонка, радостно хлопая в ладоши. Она, наверно, думала, что теперь начнется самое интересное, и она обязательно попадет в кадры вечерних новостей.

— Убрать телевидение! — приказал я французскому офицеру полиции.

Полицейский, даже не осведомившись, кто я такой, дал соответствующую команду. Но когда полиция стала теснить телевизионщиков, толпа взорвалась. На танки посыпались бутылки с зажигательной смесью. Бутылки лопались, как хлопушки. Вот один танк задымился, из-под гусеницы взметнулось пламя. Радостный рев десятков тысяч глоток заглушил рассыпавшуюся горохом пулеметную очередь. Стрелял пулемет подожженного танка. Первый ряд кожаных курток осел на мостовую. Девчонка, зажав руками голову, закружилась юлой и рухнула.

Грохот танковых моторов перекрыл вопли и визги. Танки двинулись на толпу, набирая скорость. Сквозь дым выхлопных труб, окутавший площадь, я заметил французского полицейского, который доставал из кобуры пистолет. Полицейский приставил пистолет к своему виску. Звука выстрела я не услышал.

В вечерних новостях новый диктор телевидения, журналист из «Юманите», коротко проинформировал, что в результате провокации, организованной врагами Республики, на Елисейских полях погибло пятьдесят человек (По нашим сведениям, погибших было в пять раз больше.)

После этой устной информации телевидение показало красочные кадры зверской расправы вооруженных дубинками вашингтонских полицейских над мирной демонстрацией негров.

Всю ночь и весь следующий день продолжались волнения на улицах французских городов. В одном Париже было задавлено танками и расстреляно из пулеметов около десяти тысяч мятежников.

К вечеру уже никто не смел выходить на улицу.

Еще через день шестой танковый корпус, входящий во временный контингент советских войск во Франции, подавил сопротивление двух мятежных французских дивизий под Безансоном.

Командующий ордена Ленина десантной Севастопольской дивизией доложил, что контролирует положение на плато Альбион.

Военно-воздушный полк истребителей-бомбардировщиков под Тулузой был выведен из строя ракетно-бомбовой атакой советской авиации.

Лишь на море мятежники добились некоторого успеха. Шербурская эскадра, прорвав кордон наших кораблей, ушла в Англию. Но подводные французские лодки были уничтожены у причалов. Три французских «Миража», поднявшись скрытно с нантского аэродрома, потопили ракетами «Экзосет» два советских эсминца, один противолодочный корабль и нанесли тяжелые повреждения крейсеру «Киев». По возвращении на базу летчики этих «Миражей» были арестованы советскими особистами и расстреляны на месте.

Вспышки волнений в маленьких городах подавлялись сформированными из алжирских люмпенов отрядами рабочей милиции. Иногда мэры этих городов сами просили заменить рабочую милицию советскими воинскими подразделениями.

Не могу сказать, что в стране воцарились спокойствие и порядок, но Франция замерла, как поверженная в нокаут.

Правительство чуть-чуть ослабило цензуру на радио и телевидении (работавших по единой программе) и разрешило выпуск одной французской газеты. «Юманите» в увеличенном объеме начала регулярно поступать в продажу и к подписчикам.

Из Венсенского замка мне по-прежнему присылали сведения о настроениях среди рядового состава, записи разговоров, вопросы, задаваемые на политбеседах, рассказы отдельных солдат в узком кругу.

Вот несколько запомнившихся отрывков.

Рядовой Рябов, Н-ский полк: «Сперва я смотрел и плакал. Мать моя с утра до ночи уродуется в колхозе, вкалывает по-черному на молочной ферме, пустые щи хлебает, кусок свинины в праздники… Она же такой колбасы ни разу в жизни не пробовала! А у французов этих колбас до усеру! Покажи моей сестренке ананас или эту ихнюю авокаду — да никогда она их не видела, не знает, с чем их едят. Мы тут с хлопцами из лавки консервы сперли, зажарили с лучком — классный закусон получился! А лейтенант пустые банки обнаружил и на смех нас поднял — консервы-то для собак! Смешно, да? А я так скажу: если бы эту собачью консерву в нашем сельмаге выбросили — народ бы со всего района сбежался, очередь бы окна в магазинах побила. Такая консерва в наших местам на вес золота! Теперь ответь: где справедливость? Почему моя родня в колхозе от черного хлеба и капусты пухнет, а француз золотую консерву собаке скармливает? И ты хочешь, чтоб я француза пожалел? Нас старшина по грязи гоняет, двадцать километров марш-бросок с полной выкладкой и пулеметом на шее, а француз в это время на бабе лежит и вино посасывает. И ты думаешь, я ему после этого предложу мир и дружбу? Хрен ему в рыло!»

Старшина Огобаев, мотострелковый батальон: «Настоящий хозяин в свои огород посторонних не пускает. Да будь у меня столько добра, я бы круговую оборону круглые сутки держал, а кто сунется без спроса, горло бы перегрыз! А эти: раздвинули ворота — вали братва! Не знаю, как там с международным положением, по мне французы — больная нация. Чокнутая! Ну так мы их вылечим!»

Ефрейтор Малофеев, Н-ская танковая дивизия: «Прем мы по ихним Елисеям, скрежет, хруст стоит. Я взял направление и жму на газ. Что попадется на пути — извините, а кто может ноги унести — уносите. Ваня Малофеев — человек не злой. Я против этих джинсовых очкариков ничего не имею, только чему их в школах-университетах учили? Видно, плохо учили, не научили, что танк машина казенная и кидать в него камни и бутылки нельзя. За боевую технику я головой перед Родиной отвечаю! Эх, очкарики-джинсики, погуляли вы по Елисеям, повыпендривались на своих Фиатах-Жигулях, а теперь очередь Ване Малофееву гулять. Вдруг сержант командует: „Стоп, машина!“ „Чего, спрашиваю, — Витя, опять какую-нибудь тетку гусеницей зацепил?“ „Да нет, говорит, — не могу больше, глотка пересохла. Вон справа, в магазине, спиртное дают. Сбегай, будь другом!“ Я подрулил к магазинчику, бортом к витрине прислонился, стекло брызнуло. Вылез, залез в магазин, осматриваюсь, соображаю. Ничего знакомого не вижу — ни водки, ни портвейна, один какой-то „Герлен“ на полках, но градус подходящий. Взял я три поллитровых пузырька и честно с корешами поделил. Из горла по пузырьку хлобыстнули. „Герлен“ этот крепок, в самый раз, но вонища — как в парикмахерской, бьет в нос пошибче тройного одеколона. И как французы его пьют? А ведь, говорят, культурные люди…»

Капитан Кузьмин, командир десантного батальона: «Тут они нас прижали, пушки у французов получше, плотно кладут. Мы окопались, лежим — не пикнем. Ихние пулеметы нам макушки бреют. Ну, думаю, будем загорать до темноты. Потом, чувствую, огонь поредел. Я на часы смотрю — ровно полдень. И тогда я говорю батальону… Нет, не про Родину, не про партию — и пусть замполит меня простит, если не так. Я говорю: „Ребята, сейчас у французов обед. Сейчас французы жрут. На первое — ветчину. На второе — жареную курицу. На третье — компот из персиков. Все, говорю, точка, решайте сами“. Батальон без команды поднялся как один человек и так вдарил, что от французов пух и перья полетели…»

Сержант Рашидов, особая дивизия КГБ: «Майор на политзанятиях нас предупреждал: „Опасайтесь провокаций!“ Но этот тип по-русски чешет, правда, с акцентом, вроде моего мол, мир, мол, дружба, мол, он за мировую революцию, и к себе в квартиру тянет. Обещает бутылку выставить, а бутыль, известно, на дороге не валяется. Вошел я в квартиру. Расположился, автомат под рукой. Нас на провокации не возьмешь.

А француз знает, бутыль откупорил, разлил. Чокнулись. Опрокинули. Еще добавили. Вы, говорит, за диктатуру пролетариата? Да, говорю, за диктатуру. Вы, говорит, за революционное насилие? Да, отвечаю, за насилие. И тут он, гад, штаны спускает и раком становится. Меня чуть не вытошнило от его волосатой жопы, но я вспомнил слова майора: „Провокаций избегать, но входить в контакт с местным населением!“ Надо, сказал я себе, надо, Ахмед, это твой революционный долг…»

Лишь на флоте случилось ЧП. Рота морской пехоты, составленная из одесситов и ленинградцев, отказалась в Нанте стрелять в демонстрантов и строем вернулась на корабль. Весь личный состав роты судили военным трибуналом и мелкими группами, под усиленным конвоем, отправили самолетом в казахстанские лагеря.

«Что бы им ни говорили, „глухонемые поверят“». Я воочию убедился в мудрости этих слов Ленина. Легкость, с которой мы одержали победу во Франции, объяснялась растерянностью и разбродом в руководстве трех главных политических партий. Во-первых, они не смогли объединиться. Во-вторых, воспитанные в духе парламентской демократии, они не решились на действия, противоречащие конституции. Никто из них не осмелился призвать народ свергнуть власть нового Президента Республики. Не слыша энергичных призывов, большая часть армии и полиции оставалась нейтральной. Между тем логика коммунистов была предельно проста!

«Фу, стыдно нас упрекать в подтасовке голосов! Ведь мы не жаловались, когда в течение десятилетий побеждали правые. Оппозиция ставит под сомнение результаты президентских выборов? Хорошо, докажите свою силу на парламентских выборах! Президент не сможет править страной без поддержки Национального собрания. Когда во Франции восстановится порядок, отменим военное положение и вернемся к демократическим нормам. Да, пока что, временно. Президент опирается на советские войска. А на кого ему опираться, когда мятежники из французской армии и полиции убили его предшественника, когда мятежники подняли бунт сразу же после выборов нового Президента? К тому же советскую армию пригласил во Францию прежний Президент, законную власть которого никто не оспаривал. Да, трагично, что во время уличных волнений пролилась кровь невинных людей. Но ответственность за это лежит на правых провокаторах-экстремистах. Антиконституционные акции оппозиции могут лишь увеличить количество жертв. У Президента сейчас одна задача: провести нормальным путем парламентские выборы. Неужели оппозиция будет этому препятствовать?»

Оппозиция ничему не научилась и ничего еще не поняла. Оппозиция тоже надеялась на парламентские выборы и волей-неволей поддерживала политику Президента.

Постепенно оживала французская пресса. Но газеты и еженедельники выходили с огромными белыми пятнами на страницах. Цензура снимала все материалы, в которых усматривала призыв к бунту или подстрекательство к мятежу.

Опросы общественного мнения были запрещены как провокационные после публикации в «Либерасьон» итогов последнего опроса: по нему получалось, что за коммунистов собираются голосовать всего десять процентов.

В посольстве приуныли, но я нашел эти цифры ободряющими. Подумать только — десятая часть французов продолжает верить в коммунизм, несмотря на все происшедшие события. Значит, мы можем не церемониться: коммунист-француз на все закроет глаза. Десять процентов! У большевиков перед 1917 годом не было такой широкой поддержки среди населения.

Наконец по телевидению выступили лидеры трех оппозиционных партий. Этому предшествовали долгие переговоры с цензурным комитетом, в которых принимал участие лично Президент. Лидеры глухо намекали, но в основном напирали на рост цен, дефицит в бюджете социального страхования и проблемы безработицы.

Товарищ Фрашон, новый министр внутренних дел во временном (до созыва Национального собрания) правительстве, попросил меня направить консультанта в помощь Мишелю Жиро, временному директору ДСТ. Я откомандировал полковника Белобородова.

Белобородов не скрывал своей обиды, считая это незаслуженным понижением. Однако я не забыл Лиду.

Так, в принципе мы не вмешивались в работу французского правительства — товарищи сами неплохо справлялись. Лишь однажды я приехал в здание Министерства обороны и говорил по прямой радиосвязи с командиром атомной подводной лодки «Индепанданс» лейтенантом-колонелем Жоржем Мельвилем. Дело в том, что «Индепанданс» оторвалась от советского эскорта (надо отдать должное хитрому маневру капитана), и координаты лодки нам были неизвестны. Министр взывал к патриотическим чувствам французских моряков. Капитан отвечал уклончиво. А на борту «Индепанданс» пять ядерных баллистических ракет стратегического назначения. Риск огромный.

— Капитан, — сказал я, — с вами говорит советский генерал Зотов. У меня особые полномочия от советского правительства. У нас с вами различные идеологические взгляды, но я уважаю ваши убеждения. Если вы намерены идти к американцам доброго пути, хотя мне жалко, что Франция потеряет такого опытного офицера. Как только пресса сообщит, что команда «Индепанданса» попросила политическое убежище в США и корабль перешел в ведение американских ВМС, ваша семья сядет в рейсовый самолет TWA и благополучно улетит в Нью-Йорк. Я даю вам слово советского генерала. Ваша жена, Мария-Луиза, поправилась после болезни, дети посещают лицей, у Поля хорошие отметки по математике.

После минутной паузы лейтенант-колонель ответил, что понял меня отлично и берет курс на Флориду.

Министр обороны скривил губы. Еще бы, «Индепанданс» лучший корабль французского военного флота.

У меня не было иного выхода. Ведь я гарантировал Секретариату, что «птички не взлетят». И потом, у американцев таких лодок навалом, а нам от этого ни тепло ни холодно. И потом будет суп с котом. И не мне его варить.

Выборы в Национальное собрание состоялись в точно назначенный Президентом республики день. Выборы прошли дисциплинированно. Порядок и спокойствие поддерживали советские воинские части и специальные отряды французского министерства внутренних дел.

Проведения второго тура не потребовалось. Уже в первом туре блок коммунистов и беспартийных получил 91 % голосов.

Абсолютным большинством голосов — 593 против 7 — вновь избранное Национальное собрание приняло два декрета, изменивших коренным образом жизнь страны:

1) о национализации всех крупных и средних предприятий;

2) Закон о защите мира.

Согласно первому декрету в руки народа передавались заводы, фабрики, фирмы, акционерные общества, страховые компании, магазины — словом, все организации, в которых работало больше двадцати человек. Национализированные предприятия с отрицательным балансом получали дотацию государства. Отменялось увольнение рабочих и служащих по экономическим причинам.

Что касается Закона о защите мира, то он торжественно провозгласил неучастие Франции в любых агрессивных военных пактах {типа НАТО) и вступление страны в систему оборонительного Варшавского договора. Закон о защите мира под страхом суровой уголовной ответственности запрещал пропаганду войны. Под действие этого закона попадали призывы против дружественной Советской Армии, которая помогала Франции строить социализм. Закон о защите мира строго карал антиправительственную агитацию, ибо целью этой агитации было — спровоцировать в Республике гражданскую войну.

Большинство буржуазных газет и журналов, которые не смогли приспособиться к новым нормам демократии и продолжали критиковать правительство — т. е. нарушали Закон о защите мира — были, естественно, закрыты.

Зато к концу года Франция достигла невиданного успеха в борьбе с безработицей. Количество официально регистрируемых безработных сократилось с двух с половиной миллионов до трехсот тысяч!

Особенно ожила металлургическая промышленность (до этого испытывающая хронические трудности). Металл требовался для бывших автомобильных заводов, теперь работавших на оборону страны, и на изготовление колючей проволоки. Проволоки не хватало!

Подъем наблюдался и в строительстве новых тюрем и концентрационных лагерей, в которых содержались поджигатели войны, осужденные на основании Закона о защите мира. Число тюремных сторожей и лагерных охранников было увеличено в сто раз, однако все равно служба охраны не справлялась со своими задачами и приходилось пока что временно прибегать к услугам советских и восточно-германских специалистов.

В стране, где Закон о защите мира с каждым днем набирал силу, образовывалось все больше вакантных рабочих мест. Однако проблема безработицы среди молодежи была решена следующим путем: обязательную службу в армии отменили, но всех молодых людей от 18 до 26 лет, слоняющихся без дела, забирали в пограничные войска! Погранвойска имели сугубо оборонительные цели, держали границу на замке, сооружали фортификационные укрепления, рыли рвы, опоясывали их рядами колючей проволоки — т. е. действовали как саперные части. Срок пребывания в погранвойсках ограничивался тремя годами. Боевое оружие выдавалось лишь лицам, которые успешно прошли соответствующие курсы политической подготовки.

С инфляцией покончили через год. Франк был выведен из системы западных валют и свободно конвертировался на твердые и устойчивые советские рубли, польские злотые, чехословацкие кроны, восточно-германские марки, румынские леи и монгольские тугрики.

Когда Президент Республики сложил с себя обязанности Генсека ФКП, своим новым Генеральным секретарем политбюро французской компартии избрало товарища Робинэ. Товарищ Робинэ был абсолютно не известен рядовым членам компартии.

В его опубликованной биографии глухо сообщалось, что, скрываясь от преследований буржуазной полиции, он вынужден был работать в подполье, а потом продолжать свою революционную деятельность в эмиграции. Разумеется, я знал, кто такой Робинэ. Бретонец, член террористической организации «Аксьон Директ», он действительно, спасаясь от ареста, бежал в Советский Союз. Сначала он проходил боевую подготовку в специальных лагерях вместе с палестинцами, ирландскими революционерами и итальянскими «краснобригадниками».

Затем на него обратили внимание и послали учиться в Высшую партийную школу в Москве. На должности инструктора он просидел в Иностранном отделе ЦК КПСС месяцев восемь, и тут разразились события во Франции. Сперва политбюро ФКП кооптировало Робинэ в свои члены, ну а потом Москва порекомендовала Робинэ на пост Генсека.

Товарищ Робинэ оказался на редкость способным аппаратчиком. В нем чувствовалась выучка московского ЦК. С удивительной интуицией он угадывал, какой человек на Старой площади сейчас идет в гору, какие настроения в Секретариате, а главное — сохранял и крепил налаженные в Москве связи.

Первое время мы с Робинэ жили мирно. Робинэ еще присматривался, изучал, кто за мной стоит. Но вскоре начались трения. Робинэ полагал, что лучше меня выполняет волю Москвы, и порой дело доходило до открытых конфликтов.

Я считал, что нельзя ликвидировать мелкие предприятия, нельзя трогать французского лавочника, нельзя ущемлять французского крестьянина. Я доказывал, что дальнейшее закручивание гаек приведет к экономической катастрофе.

Робинэ утверждал: частный собственник — враг коммунизма, индивидуальные крестьянские фермы — потенциальные очаги сопротивления. Москва слушала Робинэ благосклонно. Политика Робинэ восторжествовала. Национальное собрание отменило частную собственность. Начались организации колхозов и сельских кооперативов. В результате в магазинах исчезли продукты. На рынках мясо и овощи продавались по безумным ценам, недоступным трудящимся. Однако Робинэ получил благодарность из Москвы за зрелое идейное руководство, а мне вынесли порицание.

Я противился нарушению французских традиций, но Робинэ настоял на том, чтобы муниципалитеты были переименованы в Советы депутатов трудящихся. Тогда-то Франция и превратилась в Советскую Социалистическую Республику!

В Москве аплодировали, а нам пришлось опять вывести танки на улицы.

С инфляцией, как я уже говорил, покончили. Государственные цены и зарплату заблокировали. Но прилавки в магазинах опустели, а на заработанные деньги французы еле-еле сводили концы с концами. Резко упала производительность труда, и это при том, что забастовки были запрещены! Качество французской продукции сильно понизилось.

Франция познала, что такое очереди. Люди выстраивались у дверей продуктовых лавок за два часа до открытия.

Золото и драгоценности, изъятые из частных банковских сейфов, недолго поддерживали государственный бюджет. Правда, была еще одна статья дохода — выкуп родственников. Из Франции разрешалось уехать тем людям, за которых члены их семей, успевшие эмигрировать в Америку или Англию, выплачивали крупную сумму в долларах и фунтах. Но и этот источник вскоре иссяк. Министерство финансов СССР ежемесячно переводило во французскую казну пятьдесят миллионов долларов.

Наши отношения с товарищем Робинэ окончательно испортились во время заселения авеню Фош.

Этой акции мы придавали большое пропагандистское значение. Бедняки из Сен-Дени, Клиши и Сент-Уана, рядовые члены компартии, рабочие-эмигранты будут жить в роскошных домах когда-то самой дорогой улицы Парижа! Прежние обитатели авеню Фош, сливки французской буржуазии, давно исчезли из своих квартир. Часть сбежала, часть была вывезена насильно. Но занимать опустевшие квартиры мы не спешили. Исподволь готовились и утверждались списки новых квартирантов.

Заселение рабочих планировалось провести в организованном порядке, под музыку и торжественные речи, под стрекот кино- и телекамер.

Однако список рабочих и низовых партийных активистов сокращался, как шагреневая кожа, и одновременно разбухал список крупных функционеров французской компартий. Кроме того, в Париже необыкновенно разрослась колония советских специалистов и советников. Не мог же я советских товарищей чиновников министерств, инструкторов ЦК, высших офицеров — расселять где-нибудь в Монтрей или Бобиньи, ближних пригородах столицы!

Тем не менее предполагалось, что на авеню Фош въедут как минимум пятьсот семей из рабочих кварталов. И вдруг, буквально накануне праздничного дня, выяснилось, что товарищ Робинэ срезал этот список до сорока семей.

Скандал!

Я поехал ругаться на площадь Колонеля Фабиана. Товарищ Робинэ был неумолим. Он, по его словам, и так экономил.

На авеню Фош допускались лишь работники аппарата и члены ЦК ФКП, руководители французских министерств и ведомств, члены парижского исполкома, секретари райкомов партии, начальники отделов департамента рабочей милиции, высшие чины Комитета государственной безопасности Франции и несколько видных коммунистических деятелей культуры. В общей сложности получалось две тысячи семей. Мой же список претендовал на полторы тысячи квартир.

Я требовал хотя бы уравнять списки, но товарищ Робинэ обвинил меня во вмешательстве во внутренние дела французской компартии и сказал, что будет жаловаться в Москву.

Мне ничего не оставалось, как сократить советский список на шестьдесят единиц. Итого набиралось сто квартир для французских рабочих. Все-таки это выглядело пристойно.

Праздник вселения рабочих в новые квартиры провели на уровне. Телевидение транслировало его на всю Францию. Наиболее впечатляющие кадры повторили даже по Всесоюзному телевидению, в Варшаве, в Софии и Улан-Баторе.

Однако посол на меня окрысился — ведь я вычеркивал в основном мидовцев. А главное, в числе исключенных из списка оказался сын Идеолога! Конечно, ему быстро предоставили квартиру на авеню Виктора Гюго, но я понимал, что совершил роковую оплошность.

В когда-то знаменитом «Лидо» теперь гастролировали попеременно Краснознаменный имени Александрова ансамбль песни и пляски Советской Армии, Омский хор. Московский областной театр мимики и жеста, польский танцевальный ансамбль «Мазовше» и бурятская опера. Зато в бывшем «Фоли-Бержер» силами Государственного народного театра Франции ставились спектакли с революционной тематикой: пьеса Горького «Мать», «Оптимистическая трагедия» Вишневского, «Любовь Яровая» Тренева; «Русские люди» Симонова, «Стряпуха» Софронова и драматическая композиция по роману Луи Арагона «Коммунисты».

Кое-что сохранилось и от старого Парижа. Например, три ночных кабаре со стриптизом на площади Пигаль. Туда водили развлекать делегации дружественных компартий, ответственных московских товарищей, а также арабских шейхов и богатых американцев — тех, кто мог платить долларами. Состоятельные иностранцы останавливались в гостиницах типа «Риц», «Интерконтиненталь», «Жорж Сенк», для них же был открыт ресторан «Максим».

Советские дипломаты и советники, французские номенклатурные работники пользовались специальными городскими столовыми, закрытыми для широкой публики. Там кормили дешево и вкусно. Расплачиваться надо было синими талонами, выдаваемыми ежемесячно к зарплате. На желтые талоны мы покупали в особом распределителе настоящий французский коньяк, продукты, японскую радиотехнику, швейцарские часы, итальянскую обувь, одежду американских фирм.

Да, еще одна немаловажная деталь: в каждом модном курортном городе несколько вилл, конфискованных у буржуазии, были переделаны в санатории для трудящихся. Остальные виллы распределялись по усмотрению местных партийных комитетов и командования ограниченного контингента советских войск во Франции. Мне предоставили двухэтажный дом в Довиле, но я никак не мог выбрать времени туда наведаться.

Иногда я сам себя спрашивал: кто же правит во Франции? Президент Республики или Генсек Робинэ? По конституции, естественно, Президент. К тому же у Президента, как у старого коммуниста, был немалый авторитет в партии. Но партийный аппарат прибрал в свои руки Генсек. На ключевые посты в Государственный комитет безопасности товарищ Робинэ тоже расставил своих людей. (Кстати, по словам Белобородова, из бывших революционеров-террористов получались очень неплохие следователи, способные выбить признание даже у египетской мумии.) Короче говоря, Президента уважали, ему почтительно внимали, однако решения Елисейского дворца вступали в силу после того, как их утверждали на площади Колонеля Фабиана.

В принципе, я не должен был вмешиваться в эти французские интриги ведь оба, и Президент, и Генсек, выполняли нашу волю. Но все дело в том, что Генсек Робинэ принес с собой в аппарат ФКП стиль советских учреждений, в худшем значении этого слова. То есть-процветали приписки, липа, туфта, подгон статистических данных (если бы только в пропаганде — черт с ней!), и вся эта неправильная информация отправлялась в Москву.

Желаемое выдавалось за действительное. В стране спекулировали все, кто могли и чем могли, за один доллар на черном рынке платили тысячу франков (десятую часть средней зарплаты), а товарищ Робинэ докладывал в Москву, что во Франции покончено с буржуазными предрассудками!

Вся страна от мала до велика слушала подрывные передачи на французском языке, которые вели радиостанции Би-би-си, «Голос Америки» и «Свободная Европа», а Генсек ФКП направлял победную реляцию на Старую площадь — мол, тираж «Юманите» вырос до восьми миллионов экземпляров.

В предгорьях Альп, в лесах Центрального Массива начали возникать очаги вооруженного сопротивления, ночью на улицах стреляли в спину советским патрулям, на танкостроительных заводах «Рено» и «Ситроэн» участились случаи откровенного саботажа, а товарищ Робинэ умасливал Москву тем, что, дескать, на последних выборах в местные советы за блок коммунистов и беспартийных проголосовало 98,75 процента избирателей!

Разумеется, я бил тревогу, я посылал подробные докладные, но у меня создавалось впечатление, что Секретариат предпочитает верить фальшивым, но благополучным рапортам, составленным на площади Колонеля Фабиана.

А вот посол как-то сразу нашел общий язык с товарищем Робинэ. Они подружились семьями, вместе ездили на оленью охоту в Арденны. Сводки посольства буквально дублировали дутые отчеты ЦК ФКП. Я знал, что в Москве, очень довольны послом. В осведомленных кругах парижской советской колонии поговаривали, что посла видят будущим министром иностранных дел СССР.

И все-таки, наверно, мои сигналы сработали. Внезапно меня вызвали в Москву — делать доклад за весь отчетный период на заседании Секретариата ЦК КПСС. Посол первым прибежал в мой кабинет сообщить радостную новость. В тот же день произошла неслыханная вещь — Генсек ФКП товарищ Робинэ сам примчался в советское посольство! Мы устроили совещание в узком кругу, на котором обсудили основные тезисы моего доклада. Меня просили не выпячивать негативные стороны, а больше напирать на достигнутые успехи — в конце концов, общими усилиями во Франции установлена Советская Социалистическая Республика!

Секретариат был назначен через три дня, и посол предложил мне ехать в Москву поездом, чтоб за время пути в спокойной обстановке, когда меня никто не дергает, я написал свой отчет.

Оставался последний вечер в Париже, и я сказал своему шоферу (в связи с ограничением в целях экономии продажи бензина частным лицам мы, ездили только на казенных машинах), так вот, я приказал шоферу отвезти меня на Большие бульвары.

На площади Опера мела метель. На обочинах тротуаров Итальянского бульвара выросли белые сугробы. По заснеженной мостовой осторожно скользили редкие автобусы и такси.

Я повторил ту прогулку, которую мы когда-то совершали с Лидой, и мне казалось, что я иду по незнакомому городу. Тускло светили уличные фонари, отражаясь желтыми бликами в темных окнах домов и магазинов. На бульваре Монмартр единственное открытое кафе было пустынно. У слабо освещенного входа в кинотеатр «Рэкс» топталось несколько человек. Афиши объявляли программу из двух фильмов: «Новые времена» Чаплина и «Кубанские казаки» Пырьева. Возвращаясь по другой стороне бульвара Революции (бывший бульвар Капуцинов), я наткнулся на одинокого продавца жареных каштанов, который грел озябшие руки над раскаленными углями. Горсть каштанов стоила сто франков, но я купил горячий пакетик на память.

Мне выделили отдельный вагон (со спальней, столовой, кабинетом), в каких ездят члены Политбюро и первые секретари обкомов. На Северном вокзале меня провожали посол, советники посольства, министр внутренних дел Франции товарищ Фрашон, председатель Комитета госбезопасности Франции Мишель Жиро и его первый заместитель Белобородов. Мне пожелали счастливого пути, удачного доклада и скорейшего возвращения.

На поезде из Парижа до Москвы — двое суток. Я прибывал в Москву за полтора часа до начала заседания Секретариата.

Не тратя времени на созерцание мелькавших за окном пейзажей, я приступил к составлению доклада. Поздно вечером молчаливый официант сервировал мне роскошный ужин с балыком, устрицами и белым вином. Проснулся я уже на территории ГДР.

Я закончил примерно две трети доклада, когда поезд остановился на какой-то маленькой польской станции. В дверь постучали. Я подумал, что это официант принес кофе, и крикнул «входите», не поднимая головы.

— Привет, шахматист, — раздался знакомый голос.

В кабинет протиснулся Илья Петрович и плотно закрыл за собой дверь.

Мы обнялись, расцеловались. Илья Петрович немного постарел за эти годы, нo в общем-то не изменился. После первых бессмысленных восклицаний и вопросов Илья Петрович меня прервал:

— Я должен буду сойти до советской границы. В вагоне все наши ребята, а на границе меня засекут. Учти, в принципе мы с тобой не виделись. Так что слушай внимательно, времени в обрез. Твои дела плохи, очень плохи. Тебя будут снимать со всех постов. В Секретариате накопилась куча жалоб. ЦК ФКП тобой недоволен — вмешиваешься в его прерогативы. Министерство обороны до сих пор не простило, что ты отдал американцам подлодку «Индепанданс». А знаешь сколько «телег» в МИД накатал на тебя посол? Плюс — положение во Франции аховое. Вместо ожидаемой экономической поддержки Франция сама нам влетает в копеечку. Секретариат ищет виновных. Точнее — уже нашел. Генерал Зотов плохо провел операцию: не рассчитал, не предвидел, не сориентировался на месте, не предупредил и так далее.

— А Французская Советская Социалистическая Республика с небес свалилась? — заорал я, и слава Богу, что поезд набирал скорость, колеса громко стучали, я то бы в вагоне всполошилась охрана.

В ярости я начал выкладывать все, что у меня наболело и закипело: как мне самому, на свой страх и риск, приходилось преодолевать бюрократические рогатки, нерадивость сотрудников, косность министерств, претензии МИДа, глупые указания из Москвы, амбиции армии.

Илья Петрович все это выслушал (отдаю должное его терпению и такту), а потом сказал:

— Твоя вина в том, что все взял на себя. Тебя не назначали царем и богом во Франции. Тебя назначили комиссаром Республики, ответственным перед Партией, а вот про это ты забыл. Например, история с «Индепанданс». С точки зрения оперативности ты действовал правильно и четко. Разгадал намерения капитана и, отправив лодку к американцам, нейтрализовал ее. Как офицер КГБ я готов тебя поздравить. Но с точки зрения ЦК ты совершил недопустимый промах и самоуправство. Ты обязан был запросить мнение Москвы.

— Москва бы потребовала определить координаты лодки и затопить французов.

— Верно.

— И пока мы определяли бы координаты, пока согласовывали с Москвой операцию, лейтенант-колонель Мельвиль мог нажать на кнопки.

— Допускаю.

— И ракеты с ядерными боеголовками полетели бы на Москву?

— Ну, до Москвы бы они не долетели, свалились бы где-нибудь здесь или в Белоруссии — подлодка дрейфовала в центре Атлантики.

— Значит…

— Значит, — подтвердил Илья Петрович. — Но ты был бы чист в глазах Секретариата. У партии своя логика. Ты проявил элементарную партийную недисциплинированность, нарушил субординацию. Теперь, когда твое имя вспоминают в ЦК, следует немедленное добавление: тот самый Зотов, который подарил американцам «Индепанданс».

— Может, меня и из партии погонят? — спросил я вызывающим тоном.

— Могут, — смиренно ответил Илья Петрович. — Все могут. У тебя выговор по партийной линии. Ты нахамил делегации ЦК. Такие вещи не забываются. Ты умудрился даже восстановить против себя советский аппарат во Франции своим нелепым вмешательством в распределение квартир на авеню Фош.

— Но ведь ЦК отмечал мои заслуги! Меня наградили золотой звездой. Героя, присвоили звание генерала!

— Всем нам зарплату зря не платят, — сухо отпарировал Илья Петрович, заслужил — получи. Однако одного убийства бывшего Генсека французской компартии достаточно, чтобы тебя повесить за яйца или отправить на двадцать лет в лагеря. Ты думаешь, та троица из команды Миловидова, которую ты сразу отослал в Москву после покушения, не написала подробный рапорт? Ребята не лыком шиты, знали, что надо подстраховаться. И копия этого рапорта подколота в твое досье в особом отделе ЦК. Вспомни: Михаила Кольцова, личного комиссара Сталина в Испании, расстреляли по возвращении в Москву. А ведь тоже в Испании славно поработал, плюс — известный писатель… Ладно, теперь другие времена.

Я молчал.

— Пойми, — продолжал Илья Петрович. — Секретариату нужен козел отпущения, человек, на которого можно свалить вину за частичный провал во Франции. Никто из Секретариата свою голову не подставит. Наказать Председателя КГБ слишком значительная фигура. Остается непосредственный автор операции, генерал Зотов, который к тому же слишком много знает и чересчур инициативен. Ты занимал во Франции очень высокий пост. Куда тебя теперь девать? В Органах опасно. На секретаря обкома не тянешь малоуправляем и самоуверен. Значит, если нельзя повысить — надо просто этого человека убрать.

— Но Комитет может что-нибудь для меня сделать? — спросил я почти шепотом.

— А что ты сделал для Комитета? Даже Белобородова в генералы не представил. Вот уж кто заслужил, так заслужил, Илья Петрович безнадежно взмахнул рукой. — Ладно, считай проехали. Слушай еще. Так или иначе, но Комитет тобой гордится. Комитет уверен, что твое имя со временем будет вписано в историю советской разведки, как имена Рихарда Зорге, Маневича, Филби… В нынешней обстановке мы можем только одно — предупредить тебя. Меня послал лично Председатель Комитета. Согласись, он сильно рискует. И я, старик, прыгаю, как заяц, с поезда на поезд. Но это все. Дальше выкручивайся сам, как умеешь.

На перроне Белорусского вокзала меня встречали товарищи из ЦК во главе с заведующим иностранным отделом. Честь высокая. Ни единого знакомого лица из Комитета я не увидел.

На Старую площадь мы отправились на трех «Чайках».

Слишком пышная охрана. Или необходимый конвой?

Секретариат начался ровно в назначенный час. Вел заседание Второй секретарь. Генеральный отсутствовал. Зато на стульях в третьем-четвертом ряду сутулились неизвестные мне люди в штатском и в погонах. Видимо, эксперты, содокладчики. Даже без предупреждения Ильи Петровича я бы кое-что заподозрил.

Во вступительной части своего доклада я сказал, что задание партии и правительства выполнено. Французская Советская Социалистическая Республика идет по пути к коммунизму. Советская армия, военно-воздушные, военно-морские силы осваивают базы на французском атлантическом и средиземноморском побережьях. Французский народ смог скинуть оковы капитализма только благодаря братской поддержке советского правительства и мудрой политике нашей партии. Я перечислил имена людей (назвав в первую очередь посла и Белобородова), которые помогли Франции в трудный для нее час.

Портреты были непроницаемы.

Далее я отметил, что, несмотря на достигнутые успехи и вопреки своевременным указаниям ЦК, к сожалению, в ходе операции были совершены досадные ошибки и промахи. Ответственность за это лежит целиком на мне. Не удалось предотвратить ряд террористических покушений. Не удалось воспрепятствовать отделению Корсики и бегству части французского флота. Не удалось сохранить промышленный потенциал страны. Не удалось наладить французское сельское хозяйство с тем, чтобы оно снабжало в достаточной степени продуктами Советский Союз.

На своих ошибках я остановился подробнее. Все они были следствием того, что я не рассчитал, не предвидел, не сориентировался. А главное, что в спешке и суете событий я не успевал консультироваться с Москвой и принимал скороспелые решения на свой страх и риск.

В конце концов я заявил, что готов принять любое наказание, которое Центральный Комитет сочтет нужным применить ко мне.

Потом выступали эксперты от МИДа, от министерства обороны и министерства внутренних дел. Все они повторяли критику в мой адрес, но так как, я успел сам себя раскритиковать более решительно и безжалостно, то упреки экспертов звучали уже холостыми выстрелами. Заместитель заведующего иностранный отделом ЦК выразил сожаление, что я не сумел уберечь жизнь бывшего Президента Французской Республики, большого друга советской страны. О погибшем Генсеке ФКП пока никто не заикался.

Но вот Второй секретарь предоставил слово начальнику управления КГБ. Я чуть не присвистнул. Вместо моего прежнего шефа к зеленому столу спешил незнакомый генерал.

Идеолог зашептал что-то на ухо Второму. Второй кивнул и обратился к присутствующим:

— Достаточно. Объявляю перерыв.

Генерал с папочкой в руках замер на полпути.

Мы вышли курить в приемную. Вокруг меня словно очертили магическую линию, которую никто не переступал. Однако я ловил взгляды, брошенные украдкой, в которых угадывалось не только сочувствие, но и одобрение.

Заседание возобновилось. Второй подвел итоги: Генерал Зотов во время своего пребывания во Франции нечетко выполнял партийные директивы, отсюда столько промахов и ошибок. Секретариат, заслушав доклады экспертов, согласен с мнением выступавших товарищей. Более того, генерал Зотов, обнаружив недостаточность своей профессиональной подготовки, не сумел предотвратить террористические покушения на всеми нами любимого Генерального секретаря Французской компартии и уважаемого нами Президента Республики. Вследствие этого, продолжал ведущий, ставится вопрос о целесообразности работы генерала Зотова в системе Комитета госбезопасности.

Я закрыл глаза.

— Товарищи, — раздался чуть капризный голос Идеолога, — все-таки Борис Борисович Зотов много сделал для советского государства. Заслуги Зотова отмечены соответствующим Указом Президиума Верховного Совета СССР. Думаю, беда Зотова в том, что он оторвался от жизни своей страны. Ну, сказалось долгое пребывание за границей. Хорошо бы Зотову пожить где-нибудь в глубинке, в гуще своего народа.

— С тем, — подхватил Второй, — чтобы мы смогли использовать организаторский талант Зотова на ответственной советской или хозяйственной работе.

Через неделю я получил назначение в Пермь на должность начальника Камского речного пароходства.

Накануне отъезда из Москвы я нашел в своей квартире два запечатанных картонных ящика. В одном были бутылки французского коньяка «Мартель». В другом — коробки с французской парфюмерией, косметикой, платки, сувениры и… отлично выполненный макет подводной лодки.

И хотя не прилагалось никакой записки или квитанции и оставалось только гадать, как ящики попали в квартиру через запертые двери, я оценил это как привет от друзей из Комитета.

Вот так, случайно, зацепилось, понеслось, поехало — и вспомнил я древнюю историю из другой моей жизни, которую стараюсь забыть намертво. Защитная реакция организма. Так шахматист старается забыть нелепо проигранную партию — иначе ведь изведешь себя упреками: дескать, надо было ходить конем, а ты взялся за слона…

Однако на пристани Чермоз, куда я приплыл на обкомовском катере, чтобы расхлебывать аппетитную кашу, которую заварил топором пьяный матрос впрочем, это не интересно. Обыкновенное ЧП. Но к пристани подъехал военный газик, и учтивый лейтенант вручил мне телефонограмму из Перми. Начальник областного ГБ просил меня срочно прибыть в «почтовый ящик № 442» (кодовые обозначение лагеря для заключенных) и уговорить французов работать, ибо никто из лагерной администрации не знал по-французски ни слова.

Приехал. Предварительно просмотрел списки и личные дела заключенных. Потом меня провели во французский барак. Третий день французы не выходили на работу и отказывались принимать пищу.

— Встать, — скомандовал заместитель начальника лагеря. Никто не пошевелился на нарах. Я сделал знак, чтоб заместитель начальника помалкивал, прошел в центр барака к холодной печке и сказал по-французски:

— Ну что, бастуем? Между прочим, советским законодательством забастовки запрещены.

На нарах поднялись головы. Кое-кто сел.

— Вы жили в Париже? — спросили меня из левого угла.

— Да, жил. Угадали по акценту? Давайте выкладывайте ваши претензии.

Барак пришел в движение. Со всех сторон посыпались жалобы: завышенные нормы на лесоповале, недостаточное питание; в ларьке ничего не купишь, на окнах барака нет накомарников, не получаем писем, конвоиры грубы — бьют провинившихся, в медпункте нехватка лекарств…

Я обещал, что накомарники повесят, лекарства завезут, солдатам наружной охраны сделают внушение, с письмами разберемся, а в остальном, дорогие господа, таков порядок. К вам еще терпимо относятся. Если бы попытались бастовать заключенные в русском бараке — их давно сволокли бы в карцер.

— Лучше подохнуть, чем так жить, — сказал худой, обросший щетиной человек на ближайших нарах.

Я вгляделся в черты его лица.

— Марк Хедлер?

Человек встрепенулся.

— Марк Хедлер, вы противоречите самому себе. Вы же когда-то утверждали: «лучше быть красным, чем мертвым». Вот теперь вы красный и испытываете на собственной шкуре закон социальной справедливости. Наконец-то у вас и у ваших товарищей равные права и обязанности.

— Мы не за такой социализм боролись, — глухо ответил Хедлер.

— А другого социализма не бывает. Социализм один для всех. Просто вы оказались под колесами Истории. Такова жизнь. Вы же сами говорили, что ход Истории неумолим. Если будете сопротивляться — История вас раздавит. Поймите, я хочу, чтобы вы все выжили. Перезимуете эту зиму, а там, глядишь, срежут срок, выпустят на вольное поселение.

— Во Францию? — насмешливо спросили из правого угла.

Я пожал плечами.

— Боюсь, что Франции ни вам, ни мне не видать. Впрочем, во Франции тоже усиленно строится социализм. Правда, климат получше. Короче, мой вам совет: кончайте голодовку и забастовку. Приступайте к работе. Свои обещания выполню. Здесь, как гласит русская пословица, «закон — тайга, медведь хозяин». И по телевидению ваши подвиги никто не покажет.

— Ну что? — спросил меня начальник лагеря, когда я вернулся в караулку. — Кончили бузить французы?

— Совещаются, — сказал я, — голосуют. Такая у них традиция. И вообще, надо бы помягче с ними. Среди них есть люди, которые в свое время сделали для нас немало полезного.

— Известно, — буркнул начальник. — Фашистов давно расстреляли. Только у меня план горит. Кровь из носа — а сдавай положенные кубометры древесины. Мне эти французы стоят поперек горла. Завалю план — с меня стружку снимут.

Из окон французского барака донеслось пение.

— Смотри, — поскреб свой затылок караульный солдат — враги народа, а вроде бы революционную песню поют Вроде бы «Марсельезу».

— У нас одна революционная песня, — рявкнул начальник лагеря, — Гимн Советского Союза. А ну, скажи слова — «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…» — без запинки отпарировал караульный.

— То-то! — оборвал начальник и трусцой поспешил к французскому бараку.

— Волынка с этими иностранцами, маята, — вздохнул караульный. — Я уж чайник вскипятил, заварку приготовил — опять сейчас вас подымут по тревоге, барак из брандспойтов поливать. И почему гады-французы не дают людям спокойно почифирить?..

Это время, середину 50-х и начало 60-х, потом назовут «оттепелью» и «глотком свободы». Переполненные залы поэтических вечеров, журнал «Юность», идущий нарасхват, имена любимых поэтов и прозаиков. В прозаиках — В. Аксенов, А. Гладилин, А. Кузнецов, В. Войнович, Г. Владимов… Любимцы, кумиры 15-25-летних, «яростных, непокорных, презревших грошевой уют»: В их героев влюблялись, орудуя их ироничными тирадами, как рапирами, вели разговоры и споры, их язык становился метой: знаешь — значит, свой.

А. Гладилин (1935) был самым молодым из них — между школой и Литературным институтом лишь год работы. В пародии на него говорилось, что он не знает жизни, потому что сразу же «Толик сел за столик». Его повести «Хроника Времен Виктора Подгурского», «Дым в глаза», «Вечная командировка», «История одной компании» были, возможно, наивными, но свежими и чистыми: в литературу входило новое поколение, свободное от рабства в мыслях, от подсюсюкиванья, острое на язык, романтическое, верящее в идеалы и в благородство любого, кто взял в руки Книгу.

Глоток свободы оказался слишком коротким, горло сдавили так, что перехватило дыхание. «Молодежная проза» так их называли в те годы — вся очутилась за полосатым пограничным столбом. Гладилин уехал в 1976-м. Уезжая, знал, что лишается самого дорогого — читателя. Но скажите — как жить не дыша?

Теперь он возвращается к нам. Уже напечатаны в Союзе лиричный и мудрый рассказ «Соло для трубы…», «Репетиция в пятницу» — гротескное повествование о воскрешении Сталина. На фантастичном допущении построена и эта книга. Франция становится советской республикой — конечно же, «сказка ложь», но надо помнить, что «в ней намек». Может быть, этот роман поможет развеять туман, который до сих пор окутывает события января 1991 года в Прибалтике. Многое покажется узнаваемым. Зловеще знакомым.

Анатолий Гладилин живет в Париже. По счастью, в наше время это не преграда для его книг. Выпуская «ФССР», издательство «Александра» адресует этот смешной, слегка знобящий роман и ностальгически настроенным читателям Гладилина времен «оттепели», и новым поколениям. Итак, установление (чуть не написалось привычное «восстановление») советской власти во Французской республике…

ДСТ — французская контрразведка.

Без пощады.