Густой сосновый лес пережил конец света. Цивилизация, вполне возможно, прекратила свое существование, но леса выстояли, не поддавшись эпидемиям, мятежам и беспорядкам, поставившим человечество на грань исчезновения. Гигантские деревья, на добрую сотню метров возвышавшиеся над погруженным в тень подлеском, казалось, издевались над стремительным падением человечества. Первобытный пейзаж оставался точно таким же, каким он был двенадцать лет назад, перед тем как все пошло к черту, каким он был пятьдесят, сто и даже пятьсот лет тому назад. Солнечный свет просачивался сквозь густой зеленый шатер над головой, наполненный пением птиц и неумолчным стрекотанием белок. Свежий зимний ветер шуршал листьями, ветвями и побегами папоротника. Сырая промозглая дымка холодила воздух.

Природа выдержала. Другой вопрос, выдержит ли человечество?

Звук шагов скрытно продвигавшегося сквозь заросли отряда вторгся в лесные владения. Опавшие ветки и листья хрустели под подошвами армейских ботинок взвода людей – солдат, взбиравшихся вверх по крутому, густо заросшему лесом холму. Они старались делать это как можно тише, насколько это было возможно среди обильной растительности. Солдаты двигались молча, даже дыхание сдерживали. Хмурые мужчины и женщины крепко сжимали в руках кто винтовку, кто боевой арбалет. Усталые глаза пристально вглядывались в сумрачный лес, остерегаясь любой могущей внезапно появиться опасности. Потрепанные камуфляжные костюмы, нуждающиеся в починке, говорили о долгих и тяжелых военных буднях. Лица вымазаны черной маскирующей краской, скрывавшей черты лица и лишавшей человека всякой индивидуальности. На помятых кевларовых шлемах были выцарапаны разные знаки и девизы:

Бойцов объединял одинаковый символ, АΩ. У одних эти греческие буквы были выведены на одежде, другие накололи их на руке или на коже – но все носили эту эмблему с гордостью. Не сделать этого было бы предательством, и не только своего подразделения, но и всей человеческой расы. Этот символ был постоянным напоминанием о том, чтó стояло на кону, – и о немыслимых последствиях проигрыша.

Шедший впереди разведчик внезапно остановился и прицелился. Шепнул что-то своему командиру, находившемуся в нескольких шагах от него.

– Капитан!..

Капитан Род Вилсон, некогда военнослужащий Армии Соединенных Штатов Америки, поднял руку, приказывая остальным членам группы остановиться. Это был покрытый морщинами ветеран военных действий, который вряд ли мог предположить, что срок его службы продолжится после конца света. Стараясь понять, что заметил разведчик, он поспешил вперед и встал рядом с солдатом, показывавшим на косогор перед ним. Вилсон вскинул штурмовую автоматическую винтовку М-16 и, посмотрев в прицел, увидел врага.

Три обезьяны – шимпанзе, если говорить точнее, – расположились на гребне холма, метрах в пятидесяти. Пара шимпов стояла на часах, третий поил лошадей из журчащего ручья. Один из сторожей сжимал в лапе деревянное копье с каменным наконечником, другой был вооружен полуавтоматическим «Ремингтоном».

Вилсон нахмурился. Сейчас вид конной обезьяны с автоматическим оружием в лапах больше не повергал его в шок, но Вилсона это все равно беспокоило. Он был уже слишком стар для того, чтобы помнить, что когда-то обезьяны были просто животными, содержавшимися в цирках, зоопарках и лабораториях. Сидевшими в клетках, как все остальные звери, которыми они, собственно, и были. До того, когда все изменилось, еще до вируса…

Обезьяны не были уроженцами Северной Америки. Было время, когда Homo sapiens были единственными приматами, свободно жившими на континенте, когда ни шимпанзе, ни орангутанги, ни бонобо или гориллы не населяли леса. Желчь поднялась к горлу Вилсона, пока он пристально рассматривал неестественных созданий на гребне холма.

Не должны они были здесь находиться. Они были какие-то неправильные.

Нельзя было позволить им существовать.

Он взял в перекрестье прицела обезьяну с ружьем. Указательный палец застыл на спусковом крючке. Преимущество неожиданности было на стороне людей только до первого выстрела, так что он намеревался попасть в цель.

«Помолись, обезьяна, – подумал он. – Если только обезьяны могут молиться».

Но прежде чем он смог нажать на курок, он почувствовал на своем плече чью-то руку.

Волосатую, с громадными костяшками.

Руку обезьяны.

Мгновенно замерев, Вилсон повернулся и увидел склонившегося над ним громадного самца гориллы. Шлем на его голове был точно такой же, как на остальных его солдатах, он явно принадлежал к отряду капитана. На волосатой спине обезьяны висел тяжелый рюкзак, набитый оружием и амуницией. Вилсон узнал обезьяну – его звали Рыжий, из-за того, что его густой черный мех имел рыжеватый оттенок. Рыжий был мерзким ублюдком, но достаточно сообразительным, чтобы знать свое место, и иногда бывал очень полезен.

«Что?» – беззвучно спросил Вилсон, внимательно осматривая гориллу.

Рыжий ткнул пальцем вверх.

Задрав голову, Вилсон посмотрел на зеленый шатер над головой, где еще одна обезьяна в шлеме на голове незаметно скорчилась в ветвях дерева, и на этой высоте она чувствовала себя гораздо лучше, чем на земле. Уже не в первый раз Вилсон позавидовал природному дару обезьян к лазанию по деревьям и снова обиделся на них за это.

«Эволюция сделала людей слишком нежными. Сейчас мы за это расплачиваемся».

Он установил зрительный контакт с шимпом на дереве, и тот показал на гребень холма, где околачивались три обезьяны. Снова взглянув в том направлении, Вилсон сначала не понял, что именно видел шимпанзе из своего наблюдательного пункта на самой верхушке дерева. Просто трех врагов, которых они уже заметили, или еще что-нибудь?

«Чего я не вижу?»

Прошло несколько мгновений, и он наконец заметил, на что указывала обезьяна. Это была длинная невысокая стенка траншеи, сложенная из тяжелых бревен и камней и искусно замаскированная несколькими слоями ветвей и листьев. По сравнению с этим сооружением неуклюжие попытки его солдат закамуфлироваться выглядели весьма бледно. Покрытие из листьев сливалось с окружающим пейзажем, пряча стену от посторонних взглядов, до тех пор пока вы самым натуральным образом не утыкались в нее.

«Да, черт бы меня побрал, – подумал Вилсон. – Вот же кинг-конги хитрые».

Бог знает, сколько противников могло скрываться в этом замаскированном укреплении. Востроглазый шимпанзе на дереве явно свою пайку на сегодня отработал – Вилсон со своими солдатами так прямо и вышел бы на эту стену, не заметив ее. Это могло бы стать фатальной ошибкой.

«Слава богу, что наши мартышки оказались толковыми».

Вилсон кивнул Рыжему, одобряя своевременное предупреждение, потом решил, что Полковника тоже следует поставить в известность об их находке. Беспроводные наушники были вмонтированы в шлем капитана, он щелкнул ими и зашептал в микрофон.

– Эхо два-шесть вызывает командный пункт. Полковник, мы засекли трех конгов в северном лесу. Пара наших придурков думают, что здесь и другие имеются, – несмотря на растущее возбуждение, он старался, чтобы его голос звучал спокойно. – Может быть, это так просто, а может быть, рядом база.

«Два года, – подумал он. – Два года мы мотаемся по лесам, пытаясь отследить этих чертовых грязных обезьян и выйти на их логово. Неужели мы их наконец обнаружили?»

В наушниках раздался голос Полковника. Он звучал слишком тихо, так, чтобы остальные не могли его услышать, включая Рыжего, который все еще торчал рядом. Вилсон внимательно слушал.

– Да, сэр, – ответил он наконец. – Вас понял. Конец связи.

Отключив переговорное устройство, он оглянулся и махнул рукой, подзывая к себе солдат, замыкавших колонну. Они отреагировали с превосходной скоростью и расторопностью, доставая запасное оружие и амуницию из набитых до отказа рюкзаков, которые тащили Рыжий и два других шимпанзе, покорно выполнявшие роль вьючных мулов. Было прекрасно известно, что шимпанзе раз в семь сильнее обычного человека, и это делало их прекрасными носильщиками, да и разведчики они были хорошие.

«Одно только плохо – воняют они как черти», – подумал Вилсон.

– Ты! – сказал он негромко одному из шимпанзе. – Ко мне.

Шимпанзе на четвереньках подскочил к капитану, опираясь на костяшки рук и босые ноги. Вилсону больше нравилось, когда обезьяны передвигались на четырех конечностях, а не ходили на двух ногах как люди – так они не вызывали отвращения. Он достал из сумки обезьяны гранатомет М-79. «Ревущая пушка» напоминала коренастый дробовик с отпиленным дулом. Капитан оглядел своих бойцов, выбирая самого меткого.

– Пастор.

Из строя вышел молодой солдат и подошел к капитану, крепко сжимая в руках военный арбалет. Пастор – розовощекий молоденький латинос, совсем еще подросток. Вилсону очень хотелось знать, что Пастор помнил из той жизни, когда человечество правило планетой. Подобно многим молодым мужчинам и женщинам этого времени, он достиг совершеннолетия в мире, перевернутом с ног на голову. В нормальной жизни он бы думал об экзамене и выпускном вечере, а не охотился на выскочек-мартышек, которые почему-то решили, что будущее принадлежит им. Обезьяны и грипп отняли у Пастора жизнь, которой он должен был жить. И не только у него, но и у целого поколения мужчин и женщин.

«Настало время расплаты». Вилсон показал на трех обезьян на гребне холма.

– Который с ружьем, – пояснил он.

Пастор кивнул и взял свое оружие наизготовку. Капитан сделал то же самое, направив заряженный гранатомет в сторону траншеи. У них за спиной остальная часть команды приготовилась к бою. Сверкающие штыки, жаждущие обезьяньей крови, были примкнуты к ружьям, снятым с предохранителей.

Лицо Вилсона окаменело, на нем не было заметно никаких признаков страха или беспокойства. Подбородок решительно выпятился, еще больше вдохновляя находившихся под его командой бравых мужчин и женщин. Они не спускали глаз с капитана, который безмолвно давал отсчет пальцами правой руки.

Три… два… один!

Пастор выстрелил из арбалета. Шестидесятисантиметровая карбоновая стрела ударила вооруженного ружьем шимпанзе в грудь, мгновенно убив его. Он опрокинулся навзничь и свалился в траншею, повергнув в шок двоих оставшихся товарищей, у которых не было времени каким-либо образом на это отреагировать, прежде чем Вилсон выстрелил из гранатомета. Пара сорокамиллиметровых гранат с визгом пронеслась над лесом и врезалась в укрепление обезьян, взорвавшись при контакте с поверхностью.

Оранжево-желтый взрыв разнес на куски стену траншеи, обломки камней и дерева разлетелись в разные стороны вместе с телами находившихся рядом обезьян. Десятки их, оглушенных и раненых, скрывавшихся за разрушенной стеной, стали выпрыгивать из траншеи. Гориллы, орангутанги, бонобо и шимпанзе истекали кровью и, спотыкаясь о дымящиеся развалины, выпускали из рук свое оружие. На листьях и ветках, маскировавших траншею, валялись ружья, копья, луки и стрелы – раненым обезьянам они больше не были нужны. К хаосу добавились потрескивающие языки пламени и едкий белый дым. Взрывы эхом отдались в ушах Вилсона. Раненые обезьяны вопили от страха и боли.

«Получили по заслугам», – подумал капитан.

Другие солдаты тоже начали стрелять по обезьянам, прежде чем те смогли перегруппироваться или открыть ответный огонь. Убийственный град пуль в клочья рвал волосатые шкуры. Стрелы поражали цели одну за другой. Толстомордый самец орангутанга – его вытертая оранжевая шкура теперь была в мокрых красных потеках – шатаясь, встал на ноги и сразу же был повален на землю еще одной стрелой, выпущенной из арбалета Пастора. Множество гранат, описав в воздухе дугу, взрывались в траншее. Холм сотрясался от оглушающих взрывов, обезумевшие птицы и мелкая лесная живность в страхе спасались бегством. Ветер доносил до Вилсона и его команды безошибочный запах войны. Он вдыхал его всей грудью.

«Чуете это, мартышки? Так пахнет, когда человечество возвращает себе свое будущее».

Дальше по склону холма, почти над самой траншеей, два шимпанзе преодолели шок. Они вскочили на лошадей и пришпорили их, пытаясь скрыться на поросшей лесом другой стороне холма, но пуля снайпера попала одному из них прямо в голову. Обезьяна, которая всего несколько мгновений назад поила лошадей, свалилась на землю, и в седле остался один шимпанзе, часовой с копьем. Ударив ногами в бока лошади, он с предупреждающим визгом галопом помчался по склону холма. Поднимавшийся дым способствовал его бегству, расстояние и густой лес спасали его. Вилсон нахмурился, но потом успокоил себя, решив, что один шимпанзе ничего не значит.

«Пусть бежит, – подумал он. – Другим так не повезет».

– Вперед! – закричал он своим солдатам, перекрывая грохот битвы. После многочасовых скрытных передвижений по лесу, когда боишься даже громко дышать, было здорово наконец крикнуть во всю глотку, дать выход своему праведному гневу. Чтобы закрепить преимущество, он бросился вверх по холму, по направлению к поверженному врагу. Его солдаты с криками и улюлюканьем последовали за ним, возбужденные адреналином и ожиданием победы, стреляя одиночными в оглушенных взрывами обезьян. У застигнутых врасплох, окруженных животных шансов не было.

«Получили свое, – подумал Вилсон. – Пусть не думают, что этот лес им принадлежит».

– Убивать без жалости! – закричал он. – Пленных не брать!

Дротик был не только любимым оружием ускакавшего шимпанзе – это было его имя. Еще ребенком, едва научившись лазить по деревьям, он бесстрашно бросал себя с ветки на ветку и с дерева на дерево, так что имя «Дротик» нашло его так же неотвратимо, как дротик находит свою цель. И сейчас ему очень хотелось действительно лететь подобно дротику, а не просто скакать галопом на своей лошади – пусть даже быстрее, чем это когда-либо ему удавалось.

– Быстрее! – кричал он ей. – Быстрее!

Лошадь мчалась по лесу, пытаясь скрыться от воплей, выстрелов и взрывов у них за спиной, ее копыта стучали по лесной подстилке, вздымая вверх громадные клубы пыли. Она ловко петляла между деревьями и перепрыгивала через гнилые стволы упавших сосен и колючие кусты ежевики. Дротик сидел на лошади без седла, крепко вцепившись в поводья и постоянно подбадривая ее ударами ног по ребрам, хотя в этом явно не было необходимости – лошади, так же как и наезднику, очень хотелось избежать лютой смерти. Шимпанзе тоже хрипло дышал, почти на пределе своих легких, не в силах произнести ни звука. Он до сих пор не мог поверить, что люди так быстро нашли их. Вот он стоит на часах, рядом со своими товарищами, не ожидая никакой опасности, и вдруг – его товарищи мертвы, стена разрушена, и повсюду кровь, огонь, дым и смерть.

Нужно предупредить племя. Нужно предупредить Цезаря.

У него за спиной снова послышалось эхо выстрелов. Дротик стал молиться, чтобы его товарищи пришли в себя и наконец открыли ответный огонь. Ему казалось, что звуки битвы преследуют его, а не затихают, пока он галопом мчался прочь от места сражения. Могло ли случиться так, что началось отступление и выжившие обезьяны начали отстреливаться от безжалостного людского напора, пытаясь спастись?

Дротику хотелось так думать.

Его отчаянный визг смешивался со стуком лошадиных копыт. Дротик боялся, что никто не услышит его вовремя, но затем на его отчаянные вопли впереди откликнулся хор обезьяньего визга и гиканья, с каждым мгновением становившийся громче и громче.

«Да!»

Надежда вспыхнула у него в груди. Натянув поводья, он резко осадил лошадь. С ее вздымавшихся боков падали клочья пены. Она хотела вырваться, безуспешно пытаясь продолжить свой бег от смерти, и приседала на задние ноги. Дротик натянул поводья и сжал бока лошади ногами, чтобы она не сбросила его.

«Нет, – подумал он. – Подожди… подожди!»

Он пристально вгляделся в стоявшие перед ним деревья и воспрянул духом, когда ему навстречу с грохотом выехала группа вооруженных до зубов обезьян-солдат. Здесь были обезьяны самых разных подвидов, объединившиеся для защиты своей колонии, и их было много, как деревьев в лесу, из которого они выехали. Дротик был поражен тем, как быстро, в ответ на его вопли, собралась вся эта кавалерия. Цезарь хорошо готовил свои войска.

И тому были причины.

Дротик ухмыльнулся подкреплению. На его спине и плечах агрессивно топорщились густые черные волосы, отчего он выглядел больше и страшнее, чем был на самом деле. Он обнажил клыки. «Хватит отступать», – поклялся он про себя. Хватит бегать от людей. Учение Цезаря наполнило его гордостью и смелостью.

«Вместе обезьяны – сила».

Завизжав от ярости, он повернул лошадь в ту сторону, откуда прискакал. Потом взмахнул дротиком и указал им в сторону тех, кого он оставил перед лицом ружей и ярости врагов.

Все больше всадников-обезьян спускались с окрестных холмов и присоединялись к нему, направляясь вниз по покрытому лесом холму в направлении своего злейшего врага.

Люди начали эту битву, обезьяны ее закончат.

Битва на холме достигла решающей стадии. Пастор сражался плечом к плечу вместе с солдатами своего отряда против отступавших обезьян, которые сдавались совсем не так легко, как он надеялся. Ему раньше доводилось видеть сражения, но такие яростные – никогда. Обезьяны вели прицельный огонь по людям, которые преследовали обезьян с единственным желанием – уничтожить их всех до последней, несмотря на пули, стрелы и копья, летевшие в них со всех сторон. Мертвые тела, человеческие и обезьяньи, валялись по всему лесу, а стоны и завывания раненых с разных сражающихся сторон странным образом не отличались друг от друга. Паника начала овладевать Пастором, но дезертиром он никогда не был. Найдя укрытие за стволом гигантской секвойи, он раз за разом стрелял из своего арбалета, вынимая стрелы из колчана на бедре. Он попадал в цель чаще, чем промахивался, валя на землю одну обезьяну за другой. Потянувшись за очередной стрелой, он с ужасом обнаружил, что колчан пуст.

Как получилось, что они кончились так быстро?

Он начал лихорадочно оглядываться в поисках Рыжего, который вместе с другими носильщиками упал на землю, чтобы не попасть под огонь. Пастор заорал во всю глотку:

– Стрелы давай!

Рыжий помчался к нему на четвереньках, неся сумку с амуницией. Пастор быстро извлек из рюкзака снаряженный колчан, выбросил пустой. Кивнул головой горилле, благодаря за расторопность, и тут же заметил, что обезьяна смотрит мимо него на передние линии битвы, где отступавшие обезьяны падали, сраженные выстрелами из ружей и арбалетов. Гориллы, такие же, как Рыжий, валились замертво или умирали на склоне холма, орошая кровью зеленую растительность. Рыжий наблюдал за битвой холодными коричневыми глазами и с непроницаемым выражением лица, которое ни единым намеком не выдавало то, что творилось в его обезьяньем разуме.

«Что он чувствует? – подумал Пастор. – Винит себя за то, что предал своих? Или он рад быть на стороне победителя?»

Даже если это кровопролитие и тревожило Рыжего, его лицо ничего не выражало.

Пастор пристегнул новый колчан к бедру и осторожно выглянул из-за ствола дерева, готовый присоединиться к бою. Рыжий остался рядом с ним. Они сделали несколько шагов, как вдруг поразительное зрелище заставило их задрать головы вверх.

Две – нет, три спирали белого дыма прорезали воздух высоко над их головами. Конденсационные следы от падающих снарядов дугой прочертили холодное серое небо. Шмякнувшись на землю, снаряды покатились по ней в направлении Пастора и его товарищей, заливая все вокруг густым клубящимся дымом. Молодой солдат громко охнул, не понимая, что происходит, но уже догадываясь, что ничего хорошего в этом не было. Он бросил непонимающий взгляд на Рыжего, который, кажется, был так же удивлен и дезориентирован этим дымом.

«Какого черта?»

Зарядив арбалет и взяв его наизготовку, Пастор бесстрашно осмотрелся, но плотный лиловый дым смазал линии прицела и скрыл все цели. Он не мог выстрелить из арбалета, опасаясь, что попадет в человека вместо обезьяны.

А потом он услышал оглушительный стук копыт.

Множества лошадиных копыт.

«Вот дерьмо».

Рот Пастора внезапно пересох, как пустыня Мохаве, когда он вспомнил того шимпанзе, который недавно удрал от них.

«Да, это тебе не просто мартышка на лошади».

Обезьянья кавалерия прогрохотала вниз по склону, выскочив из леса чуть выше разрушенных укреплений. Всадники с пращами снова швырнули дымовые бомбы через головы отступавших обезьян, и вторая волна дымящихся ракет ударила в землю возле нападавших, вызывая смятение. Дротик, находившийся в первых рядах кавалеристов, с удовольствием заметил среди солдат явное удивление и замешательство. Этого было недостаточно, чтобы отомстить за смерть и кровопролитие, которые люди принесли в лес, но для начала это было неплохо. В памяти Дротика все еще всплывали лица друзей, и волосы на его загривке стояли дыбом от ярости.

«Мы только начинаем заставлять их платить, – подумал он. – Если им кажется, что когда-то они напугали обезьян…»

Всадники натолкнулись на волну спасавшихся бегством обезьян, пребывавших в совершенно плачевном виде. Дротик был поражен и раздосадован тем, как серьезно поредели ряды выживших и до какой степени многочисленны и страшны были их раны. Искалеченные и истекающие кровью обезьяны, многие из которых до конца своих дней будут носить следы от ран, полученных во время предательского нападения людей, сломя голову бежали прочь с места побоища. Вот раненый шимпанзе, вцепившийся в хромающую гориллу, которая с ног до головы покрыта множеством ожогов и ран. Еще одна обезьяна, прижимающая к груди сломанную руку и поэтому вынужденная ковылять на трех конечностях. Кривящийся от боли орангутанг, в боку у которого застряла арбалетная стрела; одна из его круглых щек разрезана в клочья. Обезьяны, способные двигаться, взбирались на деревья и стреляли оттуда в людей из ружей и луков. Дротик восхищался их отвагой и даже поблагодарил Провидение за то, что он привел кавалерию не слишком поздно.

«Мы спасем наших братьев, – подумал он, – и отомстим за павших!»

Он громко завизжал, перекрывая шум. Высоко подняв свое копье, он с гордостью наблюдал, как объятые паникой обезьяны прекратили отступление. Едва они увидели кавалерию, страх сошел с их лиц, и они поняли, что теперь они не в меньшинстве. Паника сменилась яростью, все обернулись к людям и оскалились. Обезьяньи военные кличи слились в яростный хор.

Сердце Дротика наполнилось гордостью. Опустив копье, он движением ног послал лошадь вперед, возглавляя атаку. Объятые яростью обезьяны бросились к покрытому дымом полю битвы, следуя за наступавшей кавалерией.

Люди пожалеют о том, что они приблизились к этим холмам.

«Мы облажались, – подумал Пастор. – По-крупному».

Вместе с остатками отряда он, спотыкаясь, словно слепой, медленно пробирался сквозь дым, не в состоянии увидеть что-нибудь перед собой на расстоянии полуметра. Резкие клубы дыма застилали глаза, лезли в горло и в легкие, отчего он кашлял и хватал ртом воздух. Крепко сжав в руке свой арбалет, он оглядывался по сторонам, не в состоянии понять, откуда могла прийти опасность. Слезящиеся глаза беспомощно высматривали цель, в которую можно было выстрелить. Лес наполнился сердитыми криками и проклятьями, он слышал, как другие солдаты проклинали дым, наталкиваясь на деревья и друг на друга. Рыжий и остальные носильщики предупредительно визжали и несли тарабарщину. Пастору стало интересно, не пожалели ли они о том, что не перебежали к врагам.

«Будь я таким, как они, я бы перебежал».

Грохот копыт стал громким, пугающим. Внезапный свистящий звук заставил его взглянуть вверх, как раз вовремя, чтобы увидеть тучу деревянных стрел и дротиков, дождем падавших на них. Вокруг закричали. Едва различимые фигуры, не больше чем смутные силуэты в дыму, падали на землю и больше не вставали. А смерть продолжала падать с неба, выбирая все новые и новые жертвы. Копье с каменным наконечником ударилось в землю рядом с его ногой, и он отпрыгнул назад, наткнувшись на дерево. Шлем сильно ударился о ствол, было больно, но Пастор почти не ощутил удара. Он чувствовал себя так, как будто застрял в каком-то дьявольском чистилище, где смерть разила наугад и без предупреждения. Он не мог поверить, что военная удача так быстро отвернулась от них.

«Ведь мы побеждали, черт возьми! Мы заставили их бежать!»

В метре от него еще кто-то вскрикнул от боли. Потом чей-то хриплый голос отчаянно закричал:

– ОТСТУПАЕМ!

Пастор понятия не имел, кто отдал приказ, но повторения не ждал. Согнувшись, чтобы не быть слишком большой целью и не стать в любой момент дичью на вертеле, он бросился бежать, спасая свою жизнь. Путь юноше преградил покрытый мхом ствол дерева, и он, ища укрытия, упал за него, а потом, поскользнувшись, съехал головой вперед по мокрому склону холма в канаву с водой. Земля бросилась ему в лицо, вышибая дыхание, его мутные глаза уставились вверх, на кроны возвышавшихся над ним деревьев. Одна часть его существа хотела просто лечь там, закрыть глаза и надеяться, что бой будет продолжаться без него, но ужасной перспективы остаться в кишащем обезьянами лесу оказалось достаточно, чтобы убедить его продолжить движение. Он с трудом поднял голову и осмотрелся.

На него взглянули мертвые глаза.

Пастор подавился готовым вырваться изо рта воплем, столкнувшись нос к носу с безжизненным телом своего капитана, одним из нескольких мертвых солдат, валявшихся в канаве, которая теперь напоминала братскую могилу. Пастор узнал всех мертвецов – Ворд, Чэмберз, Чавес, Роббинс, Шимода. В горле капитана торчала стрела. Остекленевшие глаза безучастно уставились в небытие.

Обезьяны убили их. Обезьяны убили их всех.

Пастор испугался, что и он тоже покойник. Лежа в могиле вместе со своими павшими товарищами, он услышал, что обезьяны приближаются. Они визжали и ухали друг на друга, как животные, которыми они, впрочем, и были. Возбужденные лошади ржали и фыркали. Совсем рядом слышались ружейные выстрелы – это был признак того, что бой еще продолжался, или это обезьяны добивали последних оставшихся людей? Пастор спросил себя, смогли ли спастись Рыжий и другие «хорошие» обезьяны, и внезапно понял, почему его это волновало.

Насколько Пастор мог понять, он единственный из солдат остался в живых.

Он схватился за свой арбалет, который потерял, когда катился вниз по холму, но не обнаружил его. Большая часть стрел также выпала из колчана, так что он остался без оружия. Ему не хотелось вот так вот умирать – в одиночестве, в лесу, когда рядом нет никого, кроме мертвецов, кто бы мог разделить с ним его последние мгновения. Страх грозил подавить все, чему его учили на занятиях по военной подготовке, но он пытался сдерживаться, хотя и дрожал, как осенний лист. Он вытянул вперед трясущиеся руки и снял с трупа капитана наушники с микрофоном, они еще были теплыми на ощупь. Кровь мертвеца испачкала ему пальцы.

«Простите, капитан, – подумал он, – мне это сейчас нужнее, чем вам».

Он очень надеялся, что эта штука работала. С перекошенным лицом он надел наушники на голову и включил рацию.

– Полковник? Полковник, вы слышите меня?

В ушах захрипели статические помехи, лишая его надежды. Прошел бесконечный томительный момент, прежде чем ему ответил хриплый властный голос. Пастор с облечением вздохнул, узнав знакомые модуляции голоса своего командира.

– Кто это? – спросил Полковник.

У Пастора пересохло во рту. Ему пришлось подождать, прежде чем он снова смог заговорить.

– Пастор… это Пастор, сэр.

Он понятия не имел, известно ли было Полковнику его имя. Он был просто никем, просто одним из рядовых бойцов на этой войне.

– Где вы находитесь, солдат? Определите свое местоположение.

– Я не знаю!

Голос Полковника звучал ровно и ободряюще.

– Что вы видите?

Пастор не собирался поднимать голову из канавы, чтобы сообщить Полковнику, что он видит несколько деревьев и кустов. Его голос дрожал, почти пропадая от напряжения. А что, если обезьяны его услышат?

– Я ничего не вижу! Мы много людей потеряли, сэр. Капитан убит!

Полковнику потребовалось какое-то время, чтобы переварить эту информацию.

– Теперь вы командуете.

– Командую, сэр? – Пастор попытался разъяснить Полковнику. – Кажется, только я один и остался в живых!

Обезьяны точно были где-то рядом. Он слышал, как они топали по земле, приближаясь к нему. Пастор поднял голову, напряженно ожидая, когда покажется первая обезьяна.

– Сэр, я не думаю, что смогу с этим справиться, – его горло перехватило от волнения. Плохо, конечно, умирать молодым в безнадежном бою, но потерпеть поражение и попасть в лапы обезьян, не выполнив задания… – Простите, сэр! Мне очень жаль.

Полковник мрачно ответил:

– Я понимаю, солдат. Просто убей их столько, сколько сможешь.

Но исполнять этот приказ было слишком поздно. Беспомощно копаясь среди мертвых тел в поисках арбалета, Пастор услышал, как над ним кто-то враждебно фыркнул. Он замер, посмотрел вверх и увидел нескольких обезьян, смотревших на него со смертельной злобой в глазах. Их копья и ружья были направлены на него, хотя любая из этих обезьян легко могла голыми руками вырвать ему конечности. На лицах обезьян не было жалости, да Пастор и не ожидал этого. Всю его жизнь обезьяны и люди были смертельными врагами, и сейчас эта жизнь подходила к концу. Пастор сглотнул слюну и стал ждать, что будет дальше. Он и так уже был в могиле. Все остальное – просто формальность.

«Давайте, – подумал он. – Пора с этим кончать».

Цезарь размышлял над ужасными последствиями битвы. Обезьяны собирали оружие, срывая ружья и амуницию с трупов солдат-людей. Дело необходимое, но грязное. Вожак обезьян (он все еще оставался в расцвете своих сил) отвернулся от мародерства и медленно пошел по направлению к открытой всем взорам траншее, камуфляж и защита которой не смогли уберечь ее от нападения людей. Взорванные останки защитной стены были разбросаны по всему холму, и это говорило о том, что взрывчатые материалы у врага очень хорошие. Обугленное дерево все еще воняло дымом, и оставшиеся очаги огня следовало затушить.

Он мрачно наблюдал за тем, как тела обезьян – не все из них были в целости – доставали из взорванных глубин траншеи. Он не пытался считать мертвых – после будет достаточно времени для того, чтобы посчитать свои потери. Сейчас важнее было знать, сколько обезьян ранено, и заняться ими. Он боялся, что, несмотря на все попытки их знахарей, многие из несчастных умрут от ран в ближайшие часы или дни. Победа досталась обезьянам слишком дорогой ценой.

«Бой закончен, – подумал он, – но поминки только начались».

Часовые, расположившиеся на деревьях, внимательно наблюдали, нет ли еще где-нибудь солдат-людей. Цезарь приказал им немедленно поднять тревогу, если будет такая необходимость, а сам стал спускаться в то, что осталось от траншеи. Гориллы, шимпанзе, орангутанги и бонобо, раненые и нет, смотрели вверх, с трепетом и почитанием, на своего спускавшегося вожака. Одно его присутствие вызывало у всех глубокие эмоции. Широко раскрыв глаза, обезьяны толкали друг друга, предупреждая соседей о его прибытии. Даже раненые приподнимались и смотрели на него, когда он проходил мимо.

Цезарь привык к такой ответной реакции. Он, в конце концов, был их вождем… и их освободителем. Это он почти десять лет назад выпустил на свободу вирус, который развил их умственные способности и освободил их из заточения в лабораториях и зоопарках.

Сейчас ему уже двадцать лет, и шерсть на лице Цезаря кое-где покрылась сединой, но авторитет его оставался неоспоримым. Сознавая отношение к себе своего народа, он демонстрировал перед ними силу и мужество.

На его хмуром стоическом лице никогда не появлялись страх или слабость. Только боль в выразительных зеленых глазах выдавала то как сильно страдания его народа влияли на него.

«Неужели это кровопролитие никогда не кончится? – подумал он. – Неужели люди никогда не оставят нас в покое?»

Пара горилл подошла к Цезарю и встала по бокам от него. Лука, седеющий доминантный самец, уже много лет был одним из наиболее приближенных к Цезарю лейтенантов. После освобождения из зоопарка Сан-Франциско он дрался бок о бок с Цезарем в Бригаде Золотых Ворот – это было в самом начале их свободной жизни – и со временем стал начальником гвардии горилл и неотъемлемой частью ближнего круга Цезаря. Не предал он Цезаря и в те черные дни, когда Коба организовал недолго длившийся переворот, два года назад. Крупнее Цезаря раза в два и на голову выше, он был просто громадным даже по меркам горилл. Из под нависавшего лба на мир смотрела пара темно-коричневых глаз.

С Лукой был Снежок, молодая горилла-альбинос; его белая шкура и розовые глаза резко выделялись в темной глубине траншеи. Не привыкший к жестокостям войны, он смотрел на кровавые ошметки тел с явным неудовольствием. Он стоял, низко наклонившись, автоматически принимая оборонительную позу. С его губ слетало едва слышное бормотание.

Цезарь очень не хотел, чтобы Снежок смотрел на этот ужасный спектакль, но трудное время не допускало подобных нежностей. Снежок был подававшим надежды молодым самцом гориллы, сообразительным, с гибкими и сильными конечностями, и Лука очень его ценил. Но Снежок не смог бы защитить своих людей, не говоря уже о том, чтобы возглавить колонию в будущем, если бы от него скрывалась жестокая реальность этого мира. Он должен был знать, на что способны люди в самых худших своих проявлениях, уметь оценивать опасность, которой подвергались обезьяны с тех пор, как они впервые вырвались из заточения, – задолго до того, как Снежок родился.

«Жестокий урок, – подумал Цезарь, – но необходимый».

Спускаясь глубже в траншею, под успокаивающее укрытие земли, Цезарь обнаружил, что столкнулся еще с одной неприятной реальностью – и дилеммой.

Горстка пленников-людей ждала его решения. Пленные стояли на коленях, их руки были связаны за спинами. Глубоко нахлобученные шлемы скрывали их лица, и они безучастно смотрели на утрамбованный земляной пол траншеи. Пленников стерегли несколько охранников во главе с крепкого сложения шимпанзе, которого звали Дротик. Цезарь знал, что это Дротик поднял тревогу и предупредил о приближении людей, вовремя вызвал кавалерию и остановил продвижение врага, не дав ему нанести еще больший урон его народу. Опечаленный понесенными потерями, Цезарь прекрасно понимал, что дела могли быть еще хуже.

Если бы люди нашли крепость…

Дротик вышел вперед и просительно протянул раскрытую ладонь. Цезарь слегка провел своими пальцами по раскрытой ладони шимпанзе, отдавая дань его подвигу, и повернулся к пленным. Дротик вместе с остальными охранниками отошел в сторону, давая ему возможность ближе подойти к выпачканным в грязи людям, которые в страхе наблюдали за его приближением. Молодой солдат-латинос икнул.

«Знают ли они, кто я такой, – подумал Цезарь, – или все обезьяны для них одинаковы?»

Его тяжелый обвиняющий взгляд опустился на пленников. Он заметил, что один из солдат, скрючившийся за спинами других, все еще не поднял головы, пряча свое лицо под шлемом. Тела солдата не было видно, но Цезарь мог точно сказать, что он был крупнее, чем остальные люди. Внезапное подозрение заставило Цезаря сердито нахмуриться. Понюхав воздух, он услышал явно различимый запах предательства.

«Не человек».

Он кивнул Дротику, который грубо сдернул шлем с головы пленного, открывая явно обезьяньи черты морды гориллы.

«И предатель».

Горилла явно отказывался смотреть на Цезаря, которому стало противно. Однако вожака совсем не удивило присутствие изменника среди солдат. Он слышал донесения об изменниках-обезьянах, пошедших против себе подобных. Прищурившись, он посмотрел на предателя.

«Я тебя знаю», – подумал Цезарь.

Два с лишним года прошло с тех пор, как злопамятный шимпанзе по имени Коба попытался свергнуть Цезаря и затеять полномасштабную войну против людей. Воспоминания об этом подлом предательстве все еще ранили Цезаря. Когда-то Коба был его другом и союзником, но его ненависть к людям пересилила верность Цезарю: стремление вожака к миру принижало его в глазах Кобы и его последователей. Коба был мертв сейчас, сраженный рукой Цезаря, но вред, который он нанес обезьяньему единству, продолжал жить в рассерженных отщепенцах, подобных этому, чья жизнь была теперь в его власти.

– Рыжий.

Цезарь хорошо знал эту обезьяну. Когда-то Рыжий последовал за Кобой.

Дротик бросил шлем обезьяны Цезарю. Это был стандартный армейский шлем, разработанный для того, чтобы защищать хрупкие черепа людей, и все же Цезаря удивила незнакомая эмблема, грубо выцарапанная на нем.

«АΩ».

Пристально посмотрев на других пленных, он заметил, что такая же эмблема была у каждого, где-нибудь на одежде или на теле. Он увидел, что она была наколота на руках и на шеях, выведена маркерами на рваной, залитой кровью униформе. Он узнал эти буквы – это были буквы древнего человеческого алфавита, но их значение было ему недоступно. Хотя он много лет провел в сражениях с остатками Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки, эти буквы не принадлежали ни к одному из видов вооруженных сил, которые были ему известны.

Новый враг?

Он бросил вопрошающий взгляд на солдата-латиноса, на шлеме у которого была такая же эмблема. На нашивке на его униформе было написано «Пастор», но Цезарь не был уверен, было ли это его имя или профессия. Дрожащий человек оказался достаточно сообразителен, чтобы понять то, что Цезарь хотел узнать.

– Это… это АльфаОмега.

Цезарю это ничего не сказало, и он продолжал пристально смотреть на Пастора, требуя дальнейших объяснений. Необходимо знать врага, чтобы предугадывать его действия.

– Это значит, что мы – начало и конец, – ответила за латиноса темноволосая женщина-солдат. АΩ было наколото чернилами у нее на шее. В ее голосе совершенно точно звучал вызов, несмотря на тяжелую ситуацию, в которой она находилась. – Выживание человечества зависит от нас.

Цезарю хотелось знать, что именно она хотела этим сказать. Но прежде чем ему удалось узнать это, он заметил, что охранники и пленные обратили внимание на что-то, находившееся за его спиной. Медленно ковыляющие шаги объявили о выходе на сцену нового действующего лица. Узнав знакомую походку старого друга, Цезарь пошел поприветствовать его.

Морис был взрослым орангутангом и одним из старших советников Цезаря. Цирковая обезьяна в прошлом, он подружился с Цезарем еще в те времена, когда они оба содержались в напоминающем тюрьму «убежище для приматов» в Сан-Франциско, перед тем как Цезарь придумал способ бегства из этого плена. Столь же мудрый, сколь и жалостливый, Морис был скорее учителем, чем воином, но он мужественно прошел с Цезарем бесчисленные испытания, включая битвы с людьми и мятежниками Кобы. Цезарь вверял ему свою жизнь и часто доверял вдумчивому характеру орангутанга и его мудрым советам. Его широкий скелет обтягивала потертая оранжевая шкура. Длинные руки и короткие ноги говорили о том, что предки его вида жили на деревьях, а выпирающие брылы свидетельствовали о его почтенном возрасте.

Подобно большинству обезьян, Морис предпочитал язык жестов человеческой речи, для которой обезьяньи голосовые связки не очень годились. Его выразительные руки и пальцы принесли плохие новости.

«Двадцать два погибших, – сказал орангутанг жестами. – Раненых – еще больше».

От этой новости ярость разгорелась в сердце Цезаря. Повернувшись к пленным, он мрачно посмотрел на людей, которые принесли столько смерти его друзьям. Он оскалился, обнажая зубы и десны.

У Пастора глаза расширились от ужаса.

– Это он, – едва слышно прошептал пленный. – Ты – Цезарь.

Цезарь вздрогнул, услышав свое имя из уст человека. Кажется, слава бежала впереди него. Он не был уверен в том, чтó почувствовал по этому поводу. Он был вожаком стаи, но это же подставляло его под удар.

– Мы так долго тебя искали, – признался Пастор. Сейчас, когда осмелился говорить, он больше не мог сдерживаться. – Мы слышали, что у тебя есть тайный командный пункт, но никак не могли его найти. Кое-кто из наших даже начал думать, что ты умер, но Полковник сказал: нет, идите и ищите его…

– Полковник. – Цезарь не мог представить лица, которое соответствовало бы этому имени, но он прекрасно понимал, что этот Полковник был тем человеком, который затеял сегодняшнюю резню. Он еще раз мрачно взглянул на пленных. Сейчас их жизни были в его руках.

– Да убей ты нас наконец, – сказал один из солдат, у которого на нашивке было написано «Тревис». Под слоем камуфляжной краски его бледное лицо было покрыто пóтом. Напряженные нервы исказили его голос.

– Заткнись, парень! – бросила ему в лицо женщина. Кажется, ее звали Лэнг. – Хочешь, чтобы нас всех прикончили?

– Что? – возразил Тревис. – Они же животные. Он и так всех нас прикончит.

Цезарь услышал достаточно. Он медленно сделал шаг в сторону Тревиса, чьи злые слова мгновенно испарились, едва только тень обезьяны нависла над ним. Он сглотнул слюну и попятился от Цезаря, который навис над ним, стоя на двух ногах. Остальные солдаты тоже выглядели испуганными, хотя Лэнг все время старалась спрятать свой страх за вызывающим видом. Цезарь почти физически ощущал запах страха, исходивший от них. Он помедлил еще мгновение, чтобы они осознали, как близко к смерти находились.

Потом сказал:

– Я… я не начинал эту войну.

Его тихий мрачный голос хрипел и запинался, исходя из горла, которое природа не приспосабливала к человеческой речи, и еще была в нем какая-то острота, которая легко могла пройти сквозь кости и плоть. Люди пристально смотрели на него.

«Хорошо. Они должны очень внимательно выслушать то, что я им хочу сказать».

– Обезьяна, которая сделала это… мертва. Его звали Коба. Я убил его.

Он подождал, чтобы они хорошо это запомнили, потом продолжил. Его голос стал еще более резким, чтобы произносимые им слова еще сильнее поражали пленных.

– Я воюю сейчас только для того… чтобы защищать обезьян.

– Да? – Тревис взглянул на Рыжего. – А как насчет него? У нас еще десять таких.

Цезарь был очень опечален тем, что сбежавшие последователи Кобы пошли против себе подобных. Он грозно глянул на Рыжего, который наконец встретился с ним взглядом, уставившись на Цезаря с нескрываемой ненавистью.

– Я знаю этих обезьян. Они пошли за Кобой. Пытались убить меня. Они боятся, что я сделаю с ними то же самое. Они уверены, что я их не прощу.

На самом деле страхи эти имели под собой основание. Когда-то давно Цезарь верил, что обезьяны в своей основе лучше людей, что они более благородны и надежны.

Сейчас, благодаря Кобе, он не так был в этом уверен.

– Они служат вам… чтобы выжить.

– Я тебя не боюсь! – прорычал Рыжий. Из-за грубого голоса и плохого владения английским его речь звучала еще менее естественно, чем речь Цезаря, но эти злые слова были вполне понятны. – Это ты должен бояться! Думаешь, этот лес еще долго будет тебя укрывать? – самец гориллы презрительно фыркнул. – Люди уничтожат тебя. У их Полковика, – сказал он, – коверкая слово Полковник, – нет жалости. Люди делают все, что он скажет. Для них он больше, чем простой человек. Он всё.

С губ предателя брызгала слюна. Под нависшим лбом сверкали ненавидящие глаза, которыми он одного за другим оглядывал своих врагов. Даже Цезарь почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, а Снежок совершенно явно занервничал от угроз чужой обезьяны. Молодой самец гориллы непроизвольно сделал шаг назад, отчего Лука нахмурился, а Рыжий продолжал кричать им:

– Он говорит: сначала умрет Цезарь… а потом все вы умрете.

Дротик взвился от ярости, схватил обезьяну-предателя за плечи и швырнул его на землю. Он собирался сделать еще что-то, но Цезарь поднял лапу и покачал головой. По-прежнему кипя от ярости, Дротик взял себя в руки и неохотно попятился от Рыжего, все еще пуская в предателя стрелы из глаз – в переносном смысле, конечно.

Цезарь прекрасно знал, что чувствовал Дротик.

«Убери его отсюда», – сказал он Луке жестами.

Громадный седой самец кивнул Снежку, давая молодой горилле возможность совладать со своим страхом. Снежок собрался и вышел вперед, чтобы схватить предателя, который даже со связанными за спиной руками яростно сопротивлялся. Он ревел и бросался на Снежка, но вскоре перестал отбиваться, и молодой самец за лодыжку вытащил его наружу.

Цезарь был рад избавиться от него.

Теперь остались только пленные-люди, которыми он продолжил заниматься. Онемев от яростной схватки с обезьянами, они ждали своей участи, думали, наверное, что их в любую минуту так же вытянут наружу навстречу судьбе. Пот тек по их лицам, смывая камуфляжную краску. Запах мочи говорил о том, что по крайней мере один из них намочил от страха штаны. Цезарь подумал, что это был Тревис.

Лука глубоко вздохнул, его безволосая черная грудь поднялась и опустилась. Жестами спросил Цезаря:

– Что будем с ними делать?

Обезьяньи руки накрепко затянули узел на веревке, привязывавшей руки пленников к поводьям одной из двух лошадей, которые должны были отвезти их в то место, откуда они пришли. Люди сидели на спинах лошадей по двое. Их окружали охранники-обезьяны, а Цезарь со своими советниками наблюдал за приготовлениями. Пастор в смятении смотрел на Цезаря, как будто не мог поверить тому, что происходит.

– Ты оставишь нас в живых?

Цезарь не мог обвинить солдата в том, что тот был введен в замешательство сдержанностью противников, принимая во внимание, скольких невинных обезьян Пастор и его товарищи убили или покалечили в результате беспричинного нападения. Немногие стали бы спорить с тем, что смерть не могла служить достойным наказанием за их преступления, но Цезарь хотел больше, чем просто «око за око». У него была более серьезная цель. Справедливость была роскошью, которую его соплеменники вряд ли могли себе позволить.

– Скажите вашему Полковнику… что вы видели меня. И у меня есть для него послание: эту войну можно остановить. Оставьте нам леса… и больше ни один человек не погибнет.

Это заявление вызвало у людей самую разную реакцию. Кто-то смотрел на вожака обезьян скептически, кто-то враждебно, а у некоторых на лице было просто написано облегчение от того, что они остались живы. Только один человек, которого звали Пастор, был по-настоящему благодарен за милосердие, которое к ним проявили. Или Цезарю так показалось. Он кивнул Луке, тот изо всей силы шлепнул коней по крупам, отправляя их в путь. Ловкие охранники бросились врассыпную, давая дорогу, и лошади помчались прочь от траншеи, унося на своих спинах людей. Освобожденные солдаты оглядывались через плечо на обезьян, пока те наконец не исчезли из виду. Несмотря на всеобщее изумление, кое-кто из бывших пленных все еще думал, что это показное прощение от обезьян было хитрой уловкой; им просто в голову не приходило, что Цезарь мог их так просто отпустить.

«Как мало они понимают, – подумал он. – Они не могут видеть дальше своего страха и не желают понять, что обезьяны хотят только мира. По крайней мере, большинство из них».

Цезарь засомневался, не совершил ли он ошибку, отпустив солдат живыми. Уже не в первый раз он даровал людям жизнь как знак его доброй воли, но эти жесты мало что приносили взамен. Не был ли он слишком глуп в своем стремлении к миру? Люди убивали обезьян без всякой пощады. Может быть, нужно было казнить пленников? Коба сделал бы именно так.

Что, скорее всего, и было причиной того, что Цезарь все сделал наоборот…

Он стал слушать, как удаляющийся стук копыт поглощался лесом. Подошел Морис, присоединившись к Цезарю и Луке. Показал жестами Цезарю: «Ты правда думаешь, что они передадут твое послание?»

– Они сами – послание, – ответил Цезарь. – Я помиловал их. Пусть он увидит, что мы не дикари, – он сказал это, чтобы убедить себя и других. – Будем надеяться, что это сработает. Они становятся ближе…

Во время сегодняшнего нападения люди ближе, чем когда-либо, подобрались к тайному обезьяньему укрытию. Цезарь вздрогнул при мысли о том, как далеко они могли бы зайти, если бы Дротик вовремя не оповестил кавалерию. Сегодня только стражи на стенах крепости столкнулись с незваными пришельцами, а не их семьи и дети. Но как далеко зайдут люди в следующий раз?

Если только будет этот следующий раз.

Внезапный шум, исходивший из траншеи, вывел его из задумчивости. К нему толпой неслись обескураженные обезьяны, испуганно визжавшие и лаявшие. Цезарь не сразу понял, что случилось, – пока не увидел вышедшего из толпы Снежка, держащегося руками за голову. Кровь ручьем текла из глубокой раны на его лбу, пачкая белоснежную шерсть. Цезарь заметил также, что пленника Снежка, обезьяну-предателя Рыжего, нигде не было видно.

Нетрудно было догадаться, кто пролил кровь Снежка.

Лука озабоченно хмыкнул и бросился навстречу своему помощнику. Потрясенный Снежок, явно расстроенный и униженный, поднял глаза на Луку.

«Рыжий напал на меня, – сказал Снежок при помощи жестов. – Он сбежал!»

Пристыженный, молодой самец посмотрел на Цезаря. Снежок опустил глаза, не в силах выдержать осуждающий взгляд вожака.

«Мне очень жаль, – жестами показал Снежок. – Прости меня».

Цезарь ничего не сказал, раздосадованный новостью. Бегство Рыжего избавляло его от необходимости решать судьбу обезьяны-предателя, но его очень беспокоило то, что Рыжий и его товарищи-отщепенцы были на свободе, сотрудничая с людьми, которые охотились за членами его племени. Одна только мысль о том, что обезьяны бок о бок с людьми дерутся с другими обезьянами, была оскорблением всего, за что Цезарь боролся и для чего работал многие годы.

«По крайней мере, – подумал он, – они не знают, где нас искать».

Пока не знают.

Цезарь ехал по лесу во главе мрачной процессии; солнце начинало склоняться к западу. Он сидел верхом на коне, за ним шли здоровые обезьяны, помогая своим раненым братьям и сестрам. Тела обезьян, погибших в битве, были уложены на спины лошадей. Трупы людей в качестве предупреждения были оставлены на поле боя.

Обезьяний вожак был рад тому, что пропитанный кровью холм остался позади, хотя невосполнимые потери и постоянная угроза, исходившая от беспощадных людей, тяжело давили на него. Гнусные угрозы Рыжего эхом звучали на задворках его сознания, обещая множество ожидавших его испытаний. Ему очень хотелось, чтобы этот длинный день наконец закончился.

Он немного взбодрился, услышав впереди низкий рев, доносившийся из-за ближайших деревьев. По мере продвижения процессии вперед рев становился сильнее, и наконец взглядам открылся величественный водопад. Белая вода каскадом ниспадала с отвесной скалы, скрывавшейся в самой глубине первозданного леса, пролетая вниз сотни метров и падая в реку. У основания скалы над бурлящей пеной клубилась водяная пыль; солнечный свет отражался в покрытой рябью поверхности реки.

Легкая улыбка приподняла уголки губ Цезаря.

Они были почти дома.

Процессия остановилась на берегу реки, чтобы насладиться холодной чистой водой. Обезьяны утоляли жажду и поили своих коней. Промывали раны, чтобы не занести в них инфекцию. Их усталые ноги отдыхали от бесконечной ходьбы.

Спрыгнув с лошади, Цезарь нашел спокойное местечко, где он мог отдыхать и одновременно наблюдать за тем, что происходит. Он сидел вдалеке от остальных, рядом был только Морис, который присоединился к нему у реки. Цезарю нравилась компания друга. Взглянув на Мориса, он заметил обеспокоенное выражение лица орангутанга, смотревшего на группу сидевших неподалеку обезьян, которые несли охапку ружей и амуниции, сорванных с трупов людей. Они осматривали оружие и обменивались им. Горилла проверяла прицел автоматического ружья, целясь в воображаемых врагов.

Морис печально покачал головой, показал жестами: «Посмотри, кем мы стали».

Цезарь завидовал мягкой натуре своего друга. Он бы тоже предпочел мир, в котором обезьяны не были бы вынуждены носить оружие и перенимать военные навыки людей; шимпанзе всегда были менее склонны к конфликтам, чем орангутанги, еще до того как их умственные способности повысились. Он ободряюще улыбнулся Морису.

«Мы преодолеем это, друг мой», – ответил он жестами.

Морис, кажется, успокоился. Он кивнул и начал было отвечать, но его жесты были прерваны высоким трубным звуком, нарушившим эту мирную сцену. Цезарь вскочил на ноги и посмотрел в сторону густо поросших лесом горных склонов, нависших над рекой. На них появились скрывавшиеся там обезьяны, все это время незаметно наблюдавшие за возвращением воинов.

В ответ на сигнал тревоги сотни обезьян выскочили из наблюдательных постов, спрятанных на деревьях и по краям скалы. Высоко над водопадом одинокий шимпанзе дул в выдолбленный бараний рог, предупреждая о приближении нарушителей. Еще больше обезьян ответили этому сигналу.

Цезарь обменялся обеспокоенными взглядами с Морисом.

Неужели люди шли за ними до самого водопада?

Обезьяны на берегу реки, которые всего несколько мгновений назад отдыхали от трудного перехода, схватились за оружие и пристально вглядывались в ту сторону, откуда они пришли. Они сформировали живые щиты вокруг раненых обезьян, чтобы защитить их от того, что к ним приближалось. Недавно приобретенные ружья и арбалеты были повернуты в сторону леса. Цезарь приготовился к сражению.

Наверное, предыдущее нападение было просто предшественником более серьезной битвы?

С каждым ударом сердца напряжение становилось все более давящим. Цезарь едва сдержал дыхание, когда небольшая группа пришельцев выехала верхом из леса. Его нервы натянулись, пока меркнущий солнечный свет не упал на лица и фигуры всадников – и все страхи Цезаря мгновенно развеялись, сменившись счастьем и облегчением.

На спинах лошадей, завешанных седельными сумками, сидели четыре обезьяны, устало клонившиеся вперед после многодневного перехода. Пыль запеклась на их волосатых телах. Они не были незнакомы Цезарю.

Совсем нет.

С бьющимся сердцем Цезарь и все остальные бросились к вновь прибывшим, выражая свою радость криками, пока те спешивались. Перетянутый ремнями молодой шимпанзе с удивительными голубыми глазами подошел к Цезарю, который в нетерпении ждал его. Старые шрамы пересекали грудь и правое плечо молодой обезьяны. Морис и остальные попятились, уступая двум шимпанзе больше места. Переполняемые эмоциями, они пристально смотрели друг на друга, потом Голубоглазый жестами начал говорить с Цезарем.

– Привет, отец, – сказал он.

Широкая улыбка расплылась по лицу Цезаря, и он радостно обнял своего старшего сына. Толпа счастливо забормотала, празднуя воссоединение семьи, и снова послышались приветственные возгласы в адрес Голубоглазого и его товарищей, которых не было много месяцев.

Возвращение сына, целого и очевидно невредимого, – именно то, что было нужно Цезарю после всех ужасов этого дня. Он обнял Голубоглазого, ласково хлопая его по спине, а потом повернулся к другим путешественникам, которых он тоже очень рад был видеть. Ухмыльнулся Ракете, лысеющему, почти безволосому шимпанзе, которому лет было почти столько же, сколько самому Цезарю. Ракета, вместе с Морисом, тоже был пленником в мерзком убежище для приматов, до того как Цезарь сумел вывести содержавшихся в заточении обезьян на свободу. Когда-то они с Цезарем были врагами и соперниками, но те времена давно прошли. Ракета неоднократно проявлял себя верным другом и союзником.

«Добро пожаловать домой, – жестами сказал Цезарь. – Ты выглядишь усталым».

Ракета пожал плечами и ответил:

– Долгое было путешествие.

«Отец, – Голубоглазый возбужденно жестикулировал. – Мы кое-что нашли!»

По нетерпеливому выражению лица своего сына Цезарь мог сказать, что тот нес радостную весть. Он был готов услышать больше, но, возможно, в более безопасном месте. Ложная тревога, прозвучавшая несколько мгновений назад, напомнила ему, как уязвимы были обезьяны на открытом месте. Вдобавок к этому вожак был совершенно уверен, что не только он соскучился по уюту родного дома и очага. Да и матери Голубоглазого очень хотелось поскорее увидеть своего сына.

«Пойдем внутрь, – сказал он жестами. – Там все мне и расскажешь».

Он повел собравшихся обезьян к внешнему краю водопада, где они прошли сквозь занавесь льющейся каскадом воды и вошли в громадную пещеру в скале. Невероятная крепость, скрытая в водопадах и окружающих холмах, была тайным убежищем для обезьян Цезаря. Мох ковром покрывал грубый каменный пол и стены пещеры. Мелкие лужицы сверкали, отражая свет, расположенные ярусами каменные уступы служили местом, где обезьяны могли собираться вместе, в то время как водяной туман водопада охлаждал пещеру. Обезьяньи дети бросились вперед, приветствуя вернувшихся воинов, их матери бросились вслед за ними, пытаясь, с разной степенью успеха, взять под свой контроль беспокойное потомство. Самцы обнимали своих жен и любимых. Взрослые стояли, окруженные своими отпрысками и детьми своих родственников. Проливались слезы, когда друзья и семьи погибших узнавали о своей утрате. Близкие суетились над ранеными. Пришли знахари, чтобы лечить их раны.

Среди этой суматохи Цезарь заметил свою жену, Корнелию, пытавшуюся протиснуться к нему и к Голубоглазому; лицо ее лучилось счастьем. Радость светилась в ее прекрасных, цвета ореха, глазах. Разноцветная корона из виноградных лоз и лютиков венчала ее голову. Лицо Голубоглазого расцвело, когда он увидел ее.

«Мама, – с помощью жеста сказал он».

Подойдя к нему, Корнелия обняла Голубоглазого, и он в ответ так же горячо обнял ее. Робкий скулеж указал на присутствие маленького шимпанзе, не более двух лет от роду, прятавшегося за ногами Корнелии.

Улыбнувшись, она осторожно вытащила застенчивого малыша из укрытия.

«Корнелиус, – знаками показала ему она, – разве ты не узнал своего брата?»

Голубоглазый присел на корточки и погладил маленького шимпа по голове. Корнелиус расслабился, наслаждаясь вниманием своего старшего брата. Отведя глаза от трогательной сцены, Корнелия озорно усмехнулась, увидев за спиной Голубоглазого приближавшуюся к ним обезьяну.

– Кое-кто тоже скучал по тебе, – поддразнила она своего старшего.

Встав на ноги, Голубоглазый обернулся и увидел перед собой очаровательную самку шимпанзе, стоявшую прямо у него за спиной. Озеро была одного возраста с Голубоглазым, и их обоюдная симпатия ни для кого из тех, кто их знал, не была секретом. Цезаря развеселило восхищенное выражение на лице его сына, который снова взглянул на свою любимую, застенчиво улыбавшуюся ему. Наклонившись друг к другу, они нежно соприкоснулись лбами.

Цезарь обменялся с женой понимающим взглядом, вспоминая свою молодость и то, как он сам ухаживал за своей любимой. Он с нетерпением ожидал, что когда-нибудь станет дедом.

При условии, что они найдут способ спастись от людей.

Обезьяний зал заседаний представлял собой громадную карстовую полость внутри созданной природой крепости. Грот освещался факелами, бросавшими мерцающие тени на грубые стены. На гранитном полу грота была выцарапана эмблема Цезаря – стилизованное изображение кристалла, помещенного в круг. Только самые близкие знали, откуда произошел этот символ – так выглядело окно на чердаке, через которое когда-то, много лет назад, юный Цезарь смотрел на мир. Он был тогда невинной молодой обезьяной, воспитанной любящим отцом-человеком. С тех беззаботных дней его мир неизмеримо разросся, но эта эмблема служила ему напоминанием о том, где он начинал и как далеко он продвинулся.

Цезарь и члены его совета – Корнелия, Морис, Лука, Снежок и Озеро – очень хотели услышать, что нашел Голубоглазый и его экспедиция. Постоянно думая о непрекращающейся угрозе со стороны агрессивных людей, Цезарь отправил своего сына и нескольких наиболее доверенных лейтенантов выяснить, что находилось за границами окруженного людьми леса. Голубоглазый и Ракета расстелили на каменном полу карту, разложив по ней цветные камешки и гальку, и обезьяний совет расселся вокруг нее. Цезарь не узнал местность, обозначенную на карте камешками, и это значило, что она, вероятнее всего, находилась далеко за границами территории, на которой расселялось его племя. Голубоглазый – теперь его шкура была чистой, отмытой от дорожной пыли – восторженно показывал пальцем на одно из мест, отмеченных на карте.

«Вот это место, – знаками сказал он. – Оно прекрасно».

Лука задумчиво посмотрел на карту.

– И ты уверен, что рядом нет людей?

– Точно нет, – подтвердил Ракета.

Голубоглазый посмотрел на Цезаря.

– Ну вот и все, отец. Мы все можем начать заново. Новый дом для нашего народа.

Цезарь был воодушевлен рассказом своего сына, но в то же время ему не хотелось, чтобы его надежды оказались неисполнимыми. Возраст научил его осторожности, и он всегда помнил об опасности, заключавшейся в принятии скоропалительных решений. Необдуманные действия слишком часто приводили к катастрофе. Цезарь научился этому много лет назад, когда он в первый раз в неосознанной ярости бросился на людей – и в результате оказался заточенным в клетку.

Старый орангутанг по имени Перси наклонился вперед и стал внимательно разглядывать карту. Показал рукой на ряд больших зазубренных камней.

– А что за этими горами?

Голубоглазый поднял с пола кожаный кошель и сунул внутрь руку. Достав оттуда горсть золотистого песка, он театральным жестом бросил его на карту между горами и их предполагаемым новым домом.

«Пустыня, – сказал он жестами. – Нужно будет пересечь ее. Путь неблизкий, но именно поэтому люди не найдут нас».

Голубоглазый отряхнул с рук песчинки и выжидательно обвел взглядом лица членов совета. Он явно был в восторге от своего открытия. Затем заговорил Ракета и подтвердил столь блестящее описание этого далекого рая, и его слова также имели большой вес для Цезаря. Не то чтобы Цезарь не доверял оценкам своего сына – просто было время, лет пять назад, когда Голубоглазый был безрассуден и непослушен, и это вносило некоторое напряжение в отношения между отцом и сыном. Глубокие шрамы на груди и плече Голубоглазого оставили когти разъяренного гризли, который застал его врасплох во время охоты, и они остались вечным напоминанием о том, каким беспечным и опрометчивым был когда-то молодой шимпанзе. Но с тех пор Голубоглазый вырос и заматерел, выучил много неприятных уроков во время недолгого правления Кобы. Цезарь гордился тем, какой хорошей обезьяной стал его сын, и теперь прислушивался к его советам.

– Мы должны выступить сегодня вечером!

– Сегодня вечером? – запротестовала Озеро, сидевшая рядом с Голубоглазым. – Ты с ума сошел?

«Сколько еще мы можем ждать? – жестами показал Снежок. – Люди приближаются. Они не остановятся, пока не убьют нас всех!»

Было очевидно, что события этого дня и злобные слова Рыжего потрясли молодую гориллу сильнее, чем ожидал Цезарь. Голубоглазый наклонился, чтобы ободрить обезьяну, и успокаивающим жестом положил лапу ему на плечо.

– Снежок, – начал он.

Тот отстранился от Голубоглазого, отклоняя попытку примирения. Лука сердито заворчал на своего протеже, который позорил его перед всем советом. Голубоглазый был сыном и наследником Цезаря, и проявлять неуважение подобным образом не подобало.

Но Снежок не мог сдержать себя.

«Его здесь не было, – сказал он с помощью языка жестов, указав на Голубоглазого. – И он не знает, как здесь было тяжело!»

Цезарь нахмурился. Голубоглазый проявил себя в битвах против людей и против повстанцев Кобы. Цезарь знал, что его сын прекрасно осознавал опасность, которую представляли собой люди. Однако он придержал язык, не желая вступать в драку вместо Голубоглазого. Его сын заслуживал права ответить на вызов Снежка самостоятельно.

«Я знаю, что ты напуган, – жестами ответил Голубоглазый. – Как и все мы, но мы всё спланируем заранее».

– Если мы пойдем, – сказал Цезарь громко.

Все посмотрели в его сторону. Голубоглазый был явно ошарашен тем, что отец так резко перебил его. Разочарование проявилось на его лице. Цезарю стало больно от его реакции, но он почувствовал необходимость сказать кое-что еще, пока все не зашло слишком далеко. Он уважал советы и увлеченность сына, но это решение не могло приниматься быстро и в конечном итоге должно быть принято им.

Придет день, когда Голубоглазый станет вожаком обезьян.

Но не сегодня.

– Вас там было всего четверо, сын, – попытался объяснить он. – А нас здесь – сотни.

– Ты сказал, что это опасно, – добавил Морис. – Особенно пройти мимо людей при выходе из леса.

Перспектива возглавить многочисленный исход обезьян, включая самок и детей, старых и ослабленных, из безопасности леса, была весьма устрашающа, несмотря даже на обещание более безопасного места в конце путешествия.

– Доверься, мне, отец, – голос Голубоглазого звенел от напряжения. – Этот риск того стоит.

«Возможно», – подумал Цезарь. Да и оставаться на старом месте тоже было очень рискованно.

Голубоглазый обратился к Корнелии, сидевшей рядом с мужем.

– Мама?.. Что ты об этом думаешь?

«Если ты веришь в это место, – ответила она жестами, – то я тоже в него верю. Но твой отец прав. Мы должны внимательно все обдумать».

Надо отдать ему должное, Голубоглазый согласно кивнул, без возражений принимая ее точку зрения. Цезарь воспринял это как еще одно доказательство того, как сильно повзрослел его сын за эти годы. Выражение его лица смягчилось, и он обратился к совету.

– Мы прошли через многое. Но сегодня… мой сын принес нам надежду.

Он неторопливо прошел вперед и, нежно улыбнувшись, положил руку на голову Голубоглазого. Ему не хотелось, чтобы эта распря продолжалась между ними, бросая тень на столь долгожданное возвращение домой его сына.

– Так приятно тебя видеть, – от сильного чувства у вожака перехватило горло, и голос дрогнул. – Я очень горжусь тобой.

Он надеялся, что Голубоглазый никогда в этом не усомнится.

Ритмично били барабаны, перекрывая рев водопада; сумерки опустились над лесом, раскрасив горизонт яркими оттенками лилового и малинового. Все население крепости, молодежь и старики, собралось на берегах реки, чтобы попрощаться с теми, кого убили люди. Барабанщики стучали по инструментам руками и ногами, как будто это было биение тех сердец, которые остановились навсегда. Плакальщики пели в ритм с барабанами. Дикие цветы украшали тела павших, лежавшие на больших неосвещенных деревянных помостах. Шимпанзе, гориллы, орангутанги и бонобо покоились вместе, так же как и жили.

В отличие от людей, обезьяны все еще вынуждены были разделяться по видам, противопоставляя один вид другому. Иногда Цезарь думал, что объединялись они только из-за того, что боролись с общим врагом. И молился, чтобы разделение на виды прекратилось, когда человеческая угроза исчезнет.

«Вместе обезьяны – сила».

Сопровождаемый друзьями и семьей, Цезарь печально смотрел на то, как несущие факелы обезьяны подошли к помостам, которые были больше, чем ему бы хотелось. Десятки обезьян ждали, когда приближающийся огонь поглотит тела. Трагическая потеря обезьяньих жизней внушала Цезарю отвращение.

Морис заметил боль в его глазах.

«Ты чувствуешь себя ответственным за это», – показал он жестами.

– Я за это в ответе, – тихо сказал Цезарь. – Наши дети уже привыкли к кровопролитию.

«Коба начал эту войну, – снова жестами ответил Морис. – Это его надо винить».

– Нет, – Цезарь покачал головой. – Я должен был предвидеть… что он не сможет забыть того, чтó люди с ним сделали. И что он захочет отомстить им. Я был слеп.

До того как Цезарь освободил его, Коба был подопытным лабораторным животным, над которым ставились жестокие эксперименты, – он научился от людей только ненависти. В конце концов эта ненависть заставила его предпочесть войну – миру и восстание – верности Цезарю. И люди, и обезьяны до сих пор платили за месть Кобы, хотя эта коварная обезьяна уже давно была мертва.

– Он был моим другом, – сказал Цезарь. – И его кровь – тоже на моих руках.

Факелы подожгли помосты. Липкая смола трещала и пузырилась, заставляя огонь расползаться быстрее, пока тела мертвых ни затерялись во взметнувшихся ввысь языках желто-оранжевого пламени. Цезарь чувствовал на своем лице и шкуре жар от огня. Маленький Корнелиус, укрывшийся на руках у матери, скулил от страха при виде громадных языков пламени. Корнелия, чтобы успокоить малыша, гладила его по голове. Ее глаза были влажными от горя.

– Никто не знал, какая тьма жила у него внутри, – настаивал Морис.

Цезарю очень хотелось в это верить.

От помостов летели искры, дым и языки пламени, наверное, вместе с душами принявших мученическую смерть обезьян. Цезарь знал, что люди верили в загробную жизнь, где живые когда-нибудь встретятся с мертвыми. Цезарь точно не знал, будет ли так же и с обезьянами и хочется ли ему этого.

Потому что это значило бы, что он снова встретится с Кобой.

«Жизнь Кобы была в руке Цезаря. Предатель качался высоко над опустошенными развалинами не достроенного людьми небоскреба в разрушенном Сан-Франциско. Дым, языки пламени и алые тлеющие угольки летели из подвала здания, взрыв в котором только что обрушил большую часть строения, ранив нескольких обезьян и едва не убив Цезаря и Кобу, дравшихся за место вожака. Цезарь, раненый и истекающий кровью, стоял на шаткой стальной балке, держа в своей руке руку Кобы. Только иссякающая сила Цезаря удерживала Кобу от падения вниз с высоты нескольких сотен метров.

Коба смотрел на Цезаря единственным здоровым глазом, другой глаз он потерял из-за людей задолго до того, как две обезьяны в первый раз встретились. Старые шрамы были свидетельством экспериментов, которые проводились над ним людьми много лет назад, но кто простит Кобе его собственные преступления? Он организовал заговор против Цезаря, пытался совершить на него покушение и устроил широкомасштабное нападение на колонию людей, которое почти навсегда уничтожило надежду на мир между людьми и обезьянами. Если кто-то и заслуживал смерти, это был Коба.

Цезарь боролся со своей совестью. ОБЕЗЬЯНА НЕ ДОЛЖНА УБИВАТЬ ОБЕЗЬЯНУ – это был первый закон, которому он научил свой народ после того, как обезьяны стали умнее. Он всем сердцем верил в этот закон.

Но Коба больше не заслуживал, чтобы к нему относились как к обезьяне.

Цезарь выпустил руку Кобы из своей руки и стал наблюдать за тем, как тот падает вниз. Вопя от страха, Коба мчался навстречу своей гибели, бесконечно падая в ревущий внизу огонь, сверкавший как погребальный помост…»

– Коба! – вскрикнул Цезарь, очнувшись от кошмара. Его зеленые глаза раскрылись, а сердце стучало как погребальные барабаны, которые всего несколько часов назад провожали в последний путь мертвых.

Освободившись из горящего небоскреба в своем кошмаре, он обнаружил себя в собственном жилище, в крепости. Это была небольшая пещера на верхнем уровне скалы, спрятавшаяся за каскадами падавшей воды, которая формировала одну из стен этой пещеры, как раз напротив удобной кровати, которую Цезарь сделал своими собственными руками, когда обезьяны только начали расселяться в пещерах за водопадами. Корнелия и их младший мирно спали рядом с ним, и предатели не беспокоили их сон. Голубоглазый спал рядом на своей собственной кровати, сон его был глубок и спокоен после его героического путешествия.

Цезарь подозревал, что Голубоглазому вскоре понадобится собственное жилище, которое он разделит с Озером, но сейчас вожак наслаждался тем, что вся его семья находится вместе с ним в одном месте.

Воспоминания о смерти Кобы возвратились в прошлое, и Цезарь погрузился в настоящее, прогнав от себя кошмар. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Его бешено колотившееся сердце застучало спокойнее. Лунный свет сочился сквозь падавшую воду, заливая пол пещеры приглушенным голубоватым сиянием. Уже не в первый раз вид и звук падающей воды успокаивал Цезаря. Он все еще скучал по их старому дому на деревьях, где обезьяны жили и процветали до войны с Кобой, но уже начал привыкать к их новому жилищу в крепости, которое было более безопасным и которое людям труднее было отыскать. Если можно было верить этому солдату, Пастору, люди все еще никак не могли найти их надежно спрятанную крепость.

А сейчас Голубоглазый захотел, чтобы Цезарь снова сдвинул с места свой народ?

Окруженный своей семьей, Цезарь смотрел на залитую лунным светом воду, бесконечно падавшую вниз перед его бессонным взглядом. Была в водопадах какая-то грубая красота, по которой он, вне всякого сомнения, будет скучать, если они на самом деле решатся…

Три темные тени, скрытые вуалью падающей воды, спустились мимо отверстия, быстро пропав из виду.

Цезарь моргнул в замешательстве, не уверенный в том, что он увидел. Мутные неразличимые силуэты исчезли так же быстро, как и появились, еще до того, как он смог отметить для себя их появление. Или это были шутки пенившейся воды и лунного света? Он осторожно встал с кровати, не потревожив Корнелию и ребенка, и медленно подошел к воде, которая выглядела как всегда. Цезарь даже на какое-то время уверил себя, что усталые глаза подвели его, но потом он заметил кое-что необычное. Странная тонкая веревка свисала сбоку от водопада, качаясь под ударами падающей воды.

Раньше ее там не было.

Озадаченный, Цезарь неуверенно протянул руку к веревке, а потом, отбросив все предосторожности, сунул руку в ледяную воду и схватил. Пальцы вцепились в нее и потянули из воды. Это была отличная красная нейлоновая веревка.

Альпинистская веревка.

Догадка озарила сознание, и внезапный удар страха разогнал остатки полуночной дремы. Мгновенно насторожившись, он повернулся к своей семье и увидел заворочавшегося Голубоглазого. Сев на кровати, полусонный шимпанзе мутными глазами смотрел на своего отца. На его лице было написано смятение.

«Оставайся здесь, – жестами приказал Цезарь. – Защищай мать и брата».

Голубоглазый в один момент оценил ситуацию и понял, что она смертельно опасна. Он мрачно кивнул, особо не вникая в причины критического положения. Цезарь пожалел, что у него не было времени для объяснений, но он прекрасно понимал, что очень нужен в другом месте.

«Люди все-таки нашли нас. Обезьяны в опасности».

Три молчаливых фигуры быстро и деловито передвигались по темным коридорам спрятанной в горе крепости. Ревущий водопад, который так долго помогал скрывать обезьянье логово, сейчас приглушал звук шагов ударного отряда. Его командир криво улыбнулся в темноте, оценивая иронию ситуации.

«Люди видят – люди делают».

Солдаты, в поисках главной цели, продвигались вперед, изумрудные лучи лазерных прицелов скользили по покрытым мхом гранитным катакомбам. Нигде не встретив сопротивления, они дошли до развилки коридора.

Командир не сомневался. Не смутившись дилеммой, он махнул рукой двум оставшимся солдатам идти налево, а сам повернул направо.

«Аты-баты, шли солдаты…» – подумал он.

Цезарь осторожно крался по залам спящей крепости, направляясь вниз по узкому извилистому проходу. Он разрывался между объявлением всеобщей тревоги, которая могла спровоцировать вторгшегося внутрь противника прекратить скрытное передвижение и открыть беспорядочный огонь, и попыткой напасть на людей из засады, прежде чем они поймут, что их вторжение обнаружено. У Цезаря было преимущество неожиданности перед противниками, которые не ожидали, что он охотится за ними. Может быть, у него был шанс прекратить атаку до того, как она началась?

Или он просто обманывал себя?

Повернув за угол, он наткнулся на громадную неуклюжую фигуру. Испугавшись, он отпрыгнул назад, но потом услышал глубокое знакомое ворчание. Лука стоял на часах в коридоре, баюкая в громадных лапах ружье. Недремлющий самец гориллы удивленно посмотрел на Цезаря, явно желая понять, что его вожак делает здесь в такой поздний час. Его глаза удивленно расширились под нависшими бровями.

«Цезарь, – жестами спросил он, – все в порядке?»

Цезарь покачал головой:

– Сколько наших еще дежурит?

«Пять? – горилла вытянул пальцы. – Шесть?..»

– Бери их! – приказал Цезарь. – Ракета, давай сюда!

Корнелия пряталась за покрытыми мхом камнями. Она находилась в своем жилище, а ее младший сын прижимался к ее спине. Обычно эти камни служили им мебелью – стульями, столами, полками, – но сейчас они защищали ее и ее сыновей от угрозы, кравшейся по спящей крепости. Напрягая слух, она не слышала ни криков, ни звуков борьбы, но знала, что Цезарь не стал бы приказывать Голубоглазому защищать ее и маленького Корнелиуса, если бы угроза не была реальной и серьезной, а это значило только одно…

Люди.

Голубоглазый знаками приказал Корнелии и малышу встать позади него. Он крепко сжал в руках заточенное деревянное копье, защищая погруженную в полумрак пещеру, которая освещалась только лунным светом, прорывавшимся сквозь водопад, и ярко-зеленым лучом, светившим внутрь жилища из коридора. Корнелия знала достаточно о человеческих инструментах и оружии, узнала она и этот неестественный луч света и вспомнила, как это называлось.

Лазер.

Этот изумрудный луч свидетельствовал о том, что враг проник в крепость и приближается к ним. Присев на корточки между ней и врагом, Голубоглазый внимательно смотрел на луч лазера. Его тело напряглось, готовое к прыжку, в то время как жуткое зеленое сияние наполняло жилище, холодно и методично освещая его внутренности. Уши Корнелии слегка приподнялись – у входа в пещеру были слышны осторожные шаги и чье-то дыхание, они приближались…

На какое-то мгновение память вернула ее в те времена, когда она томилась в заключении в человеческой лаборатории, запертая в клетку, в постоянном ожидании ученых, которые приходили и проводили над ней свои жестокие «эксперименты». Сейчас она чувствовала себя такой же беззащитной и испуганной, разве что теперь она опасалась еще и за безопасность своих детей.

«Оба моих сына в опасности».

Едва расплывчатая фигура нарушила неприкосновенность их жилища, Голубоглазый прыгнул вперед. Корнелия отпрянула назад, закрыв рукой глаза Корнелиусу, и в этот момент в их пещере разыгралась жестокая схватка – темные силуэты бойцов выделялись на фоне залитых лунным светом струй водопада. Зеленый луч хаотично запрыгал по стенам, угрожая ослепить ее, если попадет прямо в глаза. Ночную тишину нарушили плохо различимое ворчание и стоны. Она сморщила нос, учуяв запах пролитой крови.

Человеческой крови.

Голубоглазый стоял, глубоко дыша, над телом жертвы. Это была черноволосая человеческая женщина в мокрой военной униформе. На лице – смазанная маскировочная краска. На безволосой шее татуировка – АΩ. На полу пещеры валялась автоматическая винтовка, которой едва касались ее обмякшие неподвижные пальцы. Яркая артериальная кровь сочилась из глубокой раны над ее сердцем и капала с наконечника копья Голубоглазого.

«Один человек мертв, – подумала Корнелия, – но сколько их еще осталось?»

Она пришла в ужас от жестокости, но чувствовала облегчение от того, что это Голубоглазый стоял над мертвым человеком, а не наоборот. Благодарная за его защиту, она гордо взглянула на своего первенца, как раз в тот момент, когда еще один зеленый лазерный луч нацелился ему в затылок.

– Нет! – открыла она рот, чтобы закричать. – Только не мой сын!

Солдат осторожно пробирался по темному узкому коридору, лазерный луч прицела освещал ему путь в кромешной тьме туннеля. Боязливо оглянувшись, он зашептал в микрофон гарнитуры:

– Внизу ничего нет, Полковник. Есть какие-нибудь следы?

В темном проходе он почти не видел, что находилось перед ним или приближалось к нему сзади. С тревогой ожидая новых приказаний своего командира, солдат не заметил поджарую серую фигуру, возникшую из темноты у него за спиной и неслышно приближавшуюся к нему.

– Полковник?..

Мощные руки, во много раз сильнее человеческих, схватили человека сзади и ударили о гранитную стену так легко, как будто он был тряпичной куклой. Плоть и кости хрустнули о твердый камень. Маленькие вспышки, вылетевшие из дула ружья, заканчивавшегося глушителем, беззвучно осветили коридор, когда палец солдата в смертельном спазме непроизвольно нажал на курок. Потом темнота снова заполнила проход, и безжизненное тело солдата мешком упало на пол. Кровь запачкала стену в том месте, где голова солдата соприкоснулась с камнем.

Мигающий свет факела заполнил проход, осветив склонившегося над солдатом Ракету. Торжествующий шимпанзе как раз собрался поднять солдатскую винтовку. Он посмотрел на спешащих к нему Цезаря и Луку. Самец гориллы шел за Цезарем, держа в руке факел. Цезарь был поражен тем, как быстро Ракета расправился с солдатом, но его друг был скорее обеспокоен, чем взволнован убийством.

«Я слышал, как он разговаривал, – показал Ракете жестами, указывая на труп. – Полковник… он здесь!»

Глаза Цезаря расширились. Он взял у Луки факел и прошел вперед, чтобы посмотреть на мертвого человека. Свет факела упал на тело, принадлежавшее Тревису, одному из тех солдат, которым Цезарь даровал жизнь. Цезарь помнил, что тот был нервным и возбужденным, хотя безжизненное лицо мужчины больше никаких чувств не выражало. Цезарь нахмурился, осознав, что мгновение милосердия дало Тревису всего несколько часов жизни и, возможно, подвергло опасности их всех.

«Как они нашли нас? – подумал Цезарь. – Я был уверен, что они за нами не следили».

Захрипели помехи, и из гарнитуры мертвеца послышался грубый голос.

– Я взял его, солдат…

Цезарь сорвал гарнитуру и приложил наушник к уху.

– Я взял его, – повторил голос. – Пора уходить.

Цезарь слушал эти слова с растущим чувством ужаса. Он понимал, что может быть только один «его», за которым приходили солдаты.

«Это я, – дошло до него. – Они пришли за мной».

Но если они по ошибке схватили другую обезьяну, это могло значить только одно…

«Моя семья!»

Запаниковав, Цезарь бросил факел и помчался, отталкиваясь от стен, по крепости, оставив Ракету и Луку далеко позади, в безнадежной попытке вернуться в свою пещеру, хотя он и боялся, что будет слишком поздно.

«Я не должен был оставлять их одних!»

Он ворвался в жилище как раз в тот момент, когда одинокая фигура вытащила из водопада веревку и пристегнула ее к карабину на своем поясе. Выделяясь на фоне залитого лунным светом водяного каскада, она повернулась в сторону Цезаря, услышав, как тот приближается. В первый раз Цезарь увидел пресловутого вождя людей.

«Полковник».

В полутьме оскверненного жилища он представлял собой кошмарную фигуру. Жирная камуфляжная краска скрывала черты его лица под бритым черепом, который был более голым, чем у Ракеты. Лицо украшала борода песчано-коричневого цвета, а безжалостные голубые глаза были обведены черными тенями. Военная униформа была еще влажной от предыдущего восхождения на водопад. На плече висела винтовка.

При виде Цезаря мужчина вытаращил глаза, и его взгляд метнулся с Цезаря на что-то, лежавшее на полу. Обезьяна проследила за взглядом и увидела – Голубоглазый безжизненно распростерся на полу, с раной от пули в затылке, недалеко от трупа человека-солдата. Рядом с ним лежала Корнелия с ярко-красным отверстием между глаз. Было чудовищно и болезненно очевидно, что этих двоих уже невозможно было спасти.

Его жена… его сын… их больше не было.

На мгновение время остановилось и окружающий мир с грохотом рухнул на него. Он закачался, ослабев каждым мускулом, и вдруг заметил, что Полковник все еще стоял на своем месте, всего в нескольких метрах от своих жертв.

Ярость охватила Цезаря. Обнажив клыки, он зарычал на убийцу, который поспешно сорвал с плеча винтовку. Чувство самосохранения заставило Цезаря броситься в укрытие за ближайшим большим камнем, и в этот момент Полковник открыл огонь. Дуло винтовки ярко вспыхнуло, и пули защелкали по камням, защищавшим Цезаря, который испугался, что камень долго не выдержит. Но яростный рев множества обезьян, мчавшихся к жилищу, убедил Полковника, что лучше будет предпринять стратегическое отступление. Попятившись к водопаду, он закричал в микрофон.

– Вытаскивайте меня! Быстро!

Отвернувшись от Цезаря, Полковник бросился прямо сквозь водопад на открытое пространство. Подняв голову над камнями, Цезарь наблюдал за тем, как человек качается на веревке с другой стороны водопада, едва различимый сквозь пенящиеся потоки воды. Он в смятении наблюдал, как Полковника, который крепко держался за туго натянутую нейлоновую веревку, поднимали вверх. Прочь от входа в пещеру.

– Нет!

Цезарь выскочил из укрытия, кинувшись за Полковником, но было слишком поздно. В жилище ворвались обезьяны. Он промчался мимо них, мимо Ракеты и Луки, которые в ужасе наблюдали за тем, как Цезарь бросился в водопад за Полковником.

– Ты не уйдешь от меня! Я не дам тебе уйти!

Одержимый местью, он почти не замечал, как холодные струи воды хлестали его, пока он пробирался сквозь водопад, в сотнях метров от бурлившей внизу реки. Его бившие по воздуху руки наконец ухватились за веревку, которая яростно задергалась под его весом. Изо всех сил ухватившись за нее, он посмотрел на Полковника, который был уже высоко над ним, почти достигнув вершины водопада. Внезапное подергивание веревки насторожило Полковника, он посмотрел вниз и увидел, что Цезарь быстро карабкается вслед за ним.

– Ты убил мою семью! Твоя жизнь кончена!

Невозмутимо взглянув на карабкавшуюся за ним мстительную обезьяну, Полковник вытащил из ботинка карбоново-стальной боевой нож и хмуро взглянул на Цезаря, который карабкался вверх по веревке, как только могут карабкаться обезьяны, почти догнав человека. Цезарь оскалил клыки и десны, не желая ничего, кроме как разорвать Полковника на куски своими собственными руками.

Однако этот шанс ему не представился, поскольку нож Полковника перерезал кусок веревки между ними, отрезая висевшего на ней Цезаря. Цезарь стремглав полетел вниз, в воду, все еще пытаясь на лету схватить своего врага.

Он тяжело ударился о воду, удар выбил из него воздух, и он скрылся в покрытой пеной реке. Внезапное погружение отрезвило его, и он, неистово забил руками и ногами, пытаясь выплыть. Пробив головой поверхность воды, глотая ртом воздух, он все равно продолжал неистово искать убийцу. Отчаяние и безысходность когтями вцепились в его сердце, когда сквозь холод и водяной туман он увидел, как Полковник исчезает за вершиной скалы, в сотнях метров от Цезаря.

Убийца сбежал.

«До поры, – горько подумал Цезарь. – Только до поры».

Цезарь молча смотрел, как тела Корнелии и Голубоглазого подняли с залитого кровью пола, вместе с телом мертвой солдата-женщины, к чьим останкам относились со значительно меньшим почтением. Все еще мокрый после падения в реку, он сидел неподвижно, погруженный в водоворот горя и ярости, пока тихие и внимательные обезьяны уносили его жену и первенца. Его ближайшие друзья, Лука, Ракета и Морис, стояли рядом с ним, разделяя его горе, но Цезарь был слишком погружен в себя, чтобы оценить их присутствие. Только вулканическая сила его взгляда говорила о всепоглощающей ярости, разгоравшейся у него внутри. Его сердце было таким же безжалостным и беспощадным, как пули, убившие тех, кого он так любил.

«Как они нашли нас? – жестами спросил Ракета Луку. – Как они узнали, где спит Цезарь?»

Лука, отвечая, недоуменно покачал головой: «Об этом знали только обезьяны».

Две молодые гориллы вошли в жилище и начали о чем-то докладывать Луке, который, будучи вожаком гвардии горилл, отвечал за безопасность крепости. Обезьяны бросали опасливые взгляды на Цезаря, рассказывая не предвещавшие ничего хорошего новости.

– Снежка не было на посту, – знаками показал один из них. – Мы нигде не можем его найти.

Цезарь внимательно прислушивался к разговору, но оставался недвижимым, как камень. Лука и Морис обменялись обеспокоенными взглядами – тяжесть принятия решений могла быть переложена на них.

«Он мог пойти против нас? – знаками спросил Морис».

Цезарю припомнился явный страх и беспокойство белой гориллы, когда он столкнулся с возможностью того, что Полковник со своими солдатами будет охотиться за ним. Вполне возможно, предположил он, что Снежок был просто дезертиром, сбежавшим из крепости, чтобы искать убежища где-нибудь еще, но как тогда люди нашли спрятанную обезьянью крепость и знали, где искать Цезаря? Как только что заметил Лука, только обезьяны могли раскрыть эту тайну.

А Снежок исчез.

Подозрение превратилось в уверенность, когда Цезарь нашел еще одну цель для своего гнева. Лука, по всей видимости, пришел к такому же заключению, поскольку он повернулся к Цезарю с выражением глубокого раскаяния на своем широком лице.

«Прости, Цезарь, – на языке жестов сказал он. – Снежок был из моей команды».

Цезарь ничего не сказал, но он не винил Луку за вероломство Снежка. Он знал, что такое быть преданным обезьяной, которой ты доверял. Он не хотел верить в предательство Кобы, хотя многое намекало на это.

– Мой младший сын, – наконец спросил Цезарь. – Где он?

Он боялся услышать, что Корнелиус тоже погиб, поскольку трудно было вообразить, что малыш выживет там, где не выжили его мать и старший брат. Хотя Полковник искал взрослого шимпанзе, а не малыша. Могло ли быть такое, чтобы убийца просмотрел Корнелиуса?

«Его все еще ищут», – знаками ответил Лука.

«Его или его тело», – подумал Цезарь. Он отвернулся от Луки, не желая узнать, что имела в виду печальная седая обезьяна. Он не был уверен, сможет ли пережить потерю своего последнего сына.

– Помогите им в поисках, – приказал Морис оставшимся обезьянам.

Цезарь понял, что орангутанг хотел дать ему шанс оплакать погибших в одиночестве. Он жестом поблагодарил Мориса, который выпроводил всех из пещеры, оставив Цезаря наедине с его горем.

И гневом.

Цезарь ждал, когда придут слезы, но его желание отомстить разгорелось слишком сильно, не позволяя ему заплакать. Его взгляд наткнулся на то место, где он нашел тела Голубоглазого и Корнелии, лежавшие на жестком холодном полу. Пролитая ими кровь просочилась в пористый камень, оставив на поверхности клеймо убийства. Копье Голубоглазого лежало рядом с тем местом, где покоилось его тело. Его окровавленный наконечник говорил о том, что Голубоглазый погиб, пытаясь защитить свою семью, но это было слабым утешением для его отца. Пошевельнувшись наконец, Цезарь осознал, что его притягивает к этому месту. Он, как в трансе, пошел к нему на подгибающихся ногах.

В лунном свете блестели две латунные гильзы. Цезарь сел на корточки, чтобы рассмотреть их, не в состоянии отвести глаз от этих улик. Гильзы были вещественным доказательством того, что здесь произошло, заставляя его согласиться с фактом, что это не был еще один кошмар, от которого он вскоре должен очнуться и найти свою семью живой и невредимой. Корнелия и Голубоглазый не просто спали, пока он видел во сне войну и предательство они на самом деле ушли навсегда.

Но… всего две гильзы?

Он протянул к ним руку, но внезапно вздрогнул от слабого шума у себя за спиной. Зарычав, он схватил с пола копье и резко повернулся, чтобы встретиться с тем, кто посмел проникнуть в его дом. Его ярость и безумное желание отомстить за свою семью были столь сильными, что он только через несколько мгновений понял, что шум исходил не от какого-то спрятавшегося человека-убийцы, а от его собственного испуганного ребенка, который со страхом выглядывал из темной расселины в камнях. Широко раскрыв глаза, Корнелиус сжался при виде Цезаря, потрясавшего окровавленным копьем.

– Корнелиус!

Придя в себя, Цезарь был поражен испуганным выражением на лице сына. Опустив копье, он смягчил выражение своего лица и опустился на колени перед окаменевшим ребенком. Он протянул к нему руку, но Корнелиус отказался выходить из расселины. Цезарь понял, что все это время его сын прятался в камнях, боясь выйти наружу. Он не мог винить Корнелиуса в том, что тот испугался. Совсем недавно на глазах малыша жестоко убили его мать и брата.

«И рядом не было отца, чтобы защитить его, – подумал Цезарь. – Чтобы защитить их всех».

Выдавив улыбку, Цезарь поманил к себе единственного оставшегося в живых сына, но испуганные глаза Корнелиуса были прикованы к копью в руках его отца. Цезарь со стыдом осознал, что все еще держит в руке оружие. Двигаясь осторожно, чтобы не испугать Корнелиуса, он тихо положил копье на пол и вытянул вперед руки.

«Иди ко мне, сын, – подумал Цезарь. – Не бойся».

Рыдая, маленький шимпанзе осторожно выбрался наружу и подошел к отцу. Цезарь притянул его к себе и крепко обнял; его сердце заболело, когда он почувствовал, как маленькое тельце Корнелиуса содрогается у него в руках. У него перехватило горло, и он ничего не смог бы сказать, даже если бы очень постарался.

Спасение Корнелиуса было просто чудом.

Но Цезарь был намерен отомстить, несмотря ни на что.

Большинству обезьян вход в арсенал был воспрещен – Цезарь хорошо выучил жестокий урок, который преподал ему Коба: не всем обезьянам можно доверять оружие. Оружие, захваченное у людей после разных стычек, стояло рядами вдоль мрачных стен пещеры, там же щедро были разложены боеприпасы. Цезарь был в арсенале один. Он взял в руки штурмовую винтовку и начал внимательно ее рассматривать.

Через единственный вход в пещеру вошел Морис. Цезарь оглянулся на него и увидел беспокойное выражение в добрых карих глазах орангутанга. Он отвернулся от Мориса, снова обратив внимание на оружие. Отложив в сторону винтовку, он начал осматривать другую, но Мориса нельзя было игнорировать. Он кашлянул, пытаясь обратить на себя внимание Цезаря.

«Мы должны подумать о том, что нам теперь делать, – объяснил он жестами. – Теперь люди знают, где мы находимся. Они вернутся».

Цезарь кивнул, продолжая вертеть в руках винтовку.

– Скажи всем… чтобы приготовились к путешествию… в наш новый дом.

Цезарь вспомнил, что именно этого хотел Снежок перед тем, как предать их. Горькая ирония не ускользнула от Цезаря. Если бы он прислушался к мольбе охваченного ужасом Снежка и приказал немедленно начать эвакуацию, остались бы в живых Корнелия и Голубоглазый? Могли бы они уйти до того, как люди напали на них?

– Это очень мудрое решение, – сказал Морис с явным облегчением. – И лучший способ почтить память твоего сына.

Цезарю понравилась эта мысль, но он не был готов проливать слезы, пока не отомстит за свою семью, а Полковник все еще был жив. Он продолжал осматривать ружья, пытаясь найти то, которое было в самом лучшем состоянии. Он не мог рисковать, когда дело касалось предстоящей трудной задачи.

Морис задержался в арсенале, ожидая Цезаря. Он переминался с ноги на ногу и поглядывал на Цезаря, но шимпанзе был поглощен выбором оружия. Морис тихо кашлянул.

Цезарь посмотрел на него, недовольный тем, что ему помешали, хотя он прекрасно понимал, что Морис думал только о благополучии их народа. Орангутанги-самцы по своей природе были одиночками, так что у Мориса не было семьи, о которой нужно было заботиться, но он всегда был верен обезьяньему сообществу.

– Когда мы тронемся в путь? – спросил он.

Цезарь выбрал винтовку, взвесил ее в руках.

– Я с вами не пойду.

На лице Мориса появилась тревога. Он взволнованно посмотрел на Цезаря, с запозданием поняв намерения друга.

– Ты не пойдешь вместе с нами?

Цезарь не знал, есть ли у него выбор. Крепко сжимая в руках винтовку, он яростно смотрел в пространство, внутренне желая, чтобы Полковник немедленно оказался у него в перекрестье прицела.

– Я пойду за ним.

Наступило утро, приготовления к походу заканчивались. Все население высыпало из крепости на берег реки. Обезьяны всех видов спешно грузили на вьючных лошадей всевозможный провиант и скарб, который хотели взять с собой в дорогу. Это было амбициозное предприятие, но никто не оспаривал его необходимость. Нападение, совершенное прошлой ночью, смерть жены и наследника Цезаря – этого было более чем достаточно, чтобы убедить обезьян в том, что крепость больше не является для них надежной защитой. Обеспокоенные глаза оглядывались на деревья в постоянном ожидании того, что люди вернутся и снова нападут. На часах стояли вооруженные обезьяны, пока остальные готовились выступить на поиски нового дома, который видели немногие из них. Из четырех обезьян, которые знали дорогу к месту нахождения, три были еще живы.

Головы повернулись в сторону Цезаря, который пробирался через толпу, держа в своей руке маленькую ручку Корнелиуса. Занятые своим делом обезьяны бросали работу и жалостливо смотрели на своего погруженного в скорбь вожака, оплакивая свалившееся на него горе. Приглушенный шепот и скорбные взгляды сопровождали Цезаря, который смотрел прямо перед собой, игнорируя симпатию и сочувствие, которые выражал ему его народ. Позже будет достаточно времени для траура – может быть. А сейчас его ум был сосредоточен на одной-единственной задаче.

Нужно удостовериться в том, что его единственный оставшийся в живых сын находится в безопасности.

Он нашел своих приближенных ожидающими его чуть дальше по реке, вдали от водопада. Морис, Лука и Ракета стояли на берегу, печально наблюдая за тем, как он приближается к ним вместе с маленьким Корнелиусом. Озеро особенно внимательно смотрела на ребенка, который, что вполне понятно, был встревожен и подавлен, она же пыталась ободряюще ему улыбнуться. Она взглянула на Цезаря.

– Ты любила моего сына, – сказал он ей. – Пригляди за его братом… пока я не вернусь.

Голос у него был мрачный, а выражение лица непреклонное. Только его глаза говорили о том, как тяжело ему было, и о мучительной боли, которую он испытывал.

Глаза Озера наполнились слезами. Она мрачно кивнула и сказала при помощи жестов: «Даю тебе слово».

Цезарю этого было достаточно, но Морис сделал шаг вперед. Казалось, он все еще не примирился с тем, что происходило. Он покачал громадной головой и посмотрел на Цезаря с сомнением на лице.

– А если ты не вернешься?

Цезарь слегка помедлил, прежде чем ответить.

– Тогда сделай так, чтобы он знал, кем был его отец.

Озеро присела на корточки перед Корнелиусом и, нежно улыбаясь, протянула ему руку, но малыш еще крепче вцепился в руку Цезаря. Он вопросительно посмотрел на отца, как будто боясь потерять и его. Сама мысль о том, что ему придется оставить ребенка в такой момент, разбила то, что осталось от сердца Цезаря, но его решимость отомстить Полковнику осталась неизменной. Он подтолкнул Корнелиуса к Озеру, а Морис снова попытался отговорить его.

«Цезарь, ты нужен своему сыну, – жестами показал орангутанг. – Ты нужен нам. Мы доверяем тебе, веди нас».

В словах Мориса звучала мудрость, Цезарь понимал это, но его друг до сих пор не понял, как сильно вожак стремился к мести. Внутри ничего больше не осталось, кроме желания отомстить. Он не будет отцом своему сыну и вожаком своему племени, если мысли об отмщении будут тревожить его каждую свободную минуту. Он посмотрел на Корнелиуса, вспомнив, как близок был к тому, чтобы пронзить копьем своего собственного сына несколько часов назад. Страх на лице малыша, в ужасе смотревшего на гнев своего отца, опалил память Цезаря.

– Я больше себе не доверяю, – признался он.

Унылое выражение наползло на лицо Мориса, и он замолчал, явно не зная, чем на это возразить. Меланхолическая интерлюдия была прервана появлением Дротика в сопровождении двух лейтенантов-шимпанзе – Цезарь специально вызвал его. Он был поражен тем, как храбро вела себя эта обезьяна во время вчерашнего нападения. Храбрость Дротика и его сообразительность спасли много жизней.

– Теперь обезьяны… под твоей опекой, – сказал Цезарь.

Он просил Луку вести племя на новое место, но самец гориллы отказался. Наверное, все еще винил себя за предательство Снежка. Ракета тоже не захотел занять это место – по причинам, которые Цезарь не вполне понимал. Возможно, он тоже полностью не доверял себе? Они все много страдали за последние годы. Ракета тоже потерял своего сына, Эша, – из-за безумных поступков Кобы несколько лет назад. Вне всякого сомнения, смерть Голубоглазого тоже поразила Ракету в самое сердце. Эш и Голубоглазый были лучшими друзьями, они выросли вместе, а сейчас оба ушли навсегда.

«Пусть тогда Дротик возьмет на себя руководство, – подумал Цезарь. – Новый вожак поведет наше племя к новому дому».

Дротик без возражений принял на себя ответственность. Торжественно кивнул.

– Когда ты присоединишься к нам? – спросил он.

– Не знаю, – Цезарь изобразил улыбку, не испытывая особой радости. – Очень скоро, я надеюсь. Будь осторожен.

Дротик опустился на колени и молитвенно вытянул вперед раскрытую ладонь. Цезарь благословил молодую обезьяну, внутренне сомневаясь в том, что сам когда-нибудь увидит тот рай, который нашел Голубоглазый. На самом деле Цезарь не знал, выйдет ли он живым из той миссии, которая ожидала его. Возможно, убийство Полковника будет стоить ему жизни.

Он считал это честным обменом.

Дротик поднялся с колен и уехал исполнять наставления Цезаря. Через несколько часов, еще до того, как солнце оказалось в зените, караван был готов тронуться в путь. Дротик ехал впереди, подавая отрывистые команды сообществу. Обезьяны ехали на лошадях, помогая, когда нужно, молодым и старым, выстроившись вслед за Дротиком и авангардом. Сотни обезьян, а еще лошади и припасы. Цезарь бросил взгляд на свое племя, внутренне пожелав им всего хорошего на их длинном пути, а потом повернулся спиной к каравану и пошел в противоположном направлении. Его одинокая фигура двигалась против толпы, пока он не подошел к своей лошади и не сел на нее. Он ударил лошадь ногами в бока, посылая ее вперед.

На берегу реки он оставил своих друзей и своего сына. Отъезжая, он чувствовал на себе их взгляды.

Но не обернулся.

Цезарь в одиночестве ехал по лесу, ружье висело у него за спиной. Какое-то время до него еще доносились звуки громадного каравана, двигавшегося прочь от водопада, но шум постепенно стихал, и он продолжал свой путь по старой, созданной руками человека дороге. Палая листва закрывала потрескавшийся, в ямах, асфальт, все еще разделенный посредине нарисованной желтой полосой. Неподалеку стоял брошенный грузовик с выцветшим логотипом давно забытой компании по производству газированных напитков. Казалось, весь лес был в полном распоряжении Цезаря, но внезапный хруст у него за спиной заставил его насторожиться. Он развернул лошадь и стал всматриваться в тенистый лес, готовый к бегству или к бою, если потребуется. Он поудобнее перехватил винтовку и снял ее с предохранителя. Раньше и его, и его обезьян часто заставали врасплох.

«Больше никогда», – дал он себе клятву.

До него донесся перестук конских копыт, и из-за деревьев выехали на лошадях три обезьяны. Морис, Ракета и Лука подъехали к нему, мешая вожаку отправиться мстить в одиночку. Всадники остановились в нескольких метрах перед ним, заставив Цезаря нахмуриться и мрачно посмотреть на них. Их появление его совсем не обрадовало.

Это он должен был рисковать, а не они.

«База людей все время меняет свое местоположение, – жестами привлек внимание Цезаря Лука. – Но мои разведчики, кажется, знают, где она сейчас находится. Позволь мне отвести тебя туда».

Ракета отсалютовал ему своим ружьем.

– Я нужен тебе – кто-то должен тебя подстраховывать.

Цезаря их аргументы не убедили.

– Нет, – сказал он твердо.

«Пожалуйста, – жестами попросил Ракета. – Я знаю, что значит потерять сына».

Его идущая от сердца мольба заставила Цезаря задуматься. Эш погиб от руки Кобы, сброшенный с большой высоты, – он отказался выполнить команду и убить беззащитных людей. Цезарь сам не видел, как погиб Эш, это видел Голубоглазый. Зато Цезарь видел, как сильно после потери Эша страдал Ракета, у которого не было возможности отомстить за своего сына, потому что Цезарь убил Кобу.

«Я убил убийцу Эша, – думал Цезарь. – Почему я не могу дать ему шанс помочь мне отомстить за моего сына? И не дать возможности Луке сделать то же самое, что мог сделать Снежок?»

Вряд ли это было честно.

«Я могу не вернуться», – объяснил он жестами.

– Вот почему я здесь, – ответил Морис. – Чтобы ты точно вернулся.

Цезарь понял, что переубедить его друзей невозможно – он сам поступил бы так же, будь он на их месте. Подчинившись неизбежному и в то же время надеясь, что он не приведет их к смерти, он кивнул и повернул лошадь в направлении, противоположном тому, откуда приехал. Остальные обезьяны поехали вслед за ним.

«Теперь нас четверо, – подумал Цезарь, – против Полковника и его солдат. Но с четырьмя обезьянами я пошел бы против любого количества людей…»

Какое-то время они ехали молча, не растрачивая дыхание на разговоры, постепенно продвигаясь вдоль берега на север, пока не заметили прямо впереди небольшую бухту. Холодный ветер сдувал с поверхности бухты воду, отчего воздух казался соленым. Вдалеке пронзительно кричали чайки. Цезарь резко остановился и показал на тонкую струйку черного дыма, поднимавшуюся к серому, затянутому облаками небу в паре километров впереди. Обезьяны остановились и обменялись вопросительными взглядами.

«Человеческий лагерь?»

Лука нахмурился, явно встревоженный тем, чтó они могли там найти. Например, белую гориллу-перебежчика?

«Посмотрим», – подумал Цезарь.

Они поехали по берегу моря в направлении дыма, и наконец наткнулись на заброшенную устричную ферму, расположенную на крутом берегу напротив илистых отмелей на кромке воды. Полуразрушенные лачуги, доки и причалы для лодок потеряли большую часть покрывавшей их краски и заросли береговым кустарником и травой. На песчаном пляже лежала наполовину занесенная песком баржа – ее гниющий киль оброс ракушками. Брошенные легковые машины и грузовики, вместе с частями каких-то ржавых механизмов, медленно поглощались природой. В одном из домов когда-то явно был пожар; случайно загорелось или кто-то поджег – сказать было невозможно. Деревянная вывеска, приглашавшая посетителей, болталась на цепи в раскрытых настежь деревянных воротах при самом входе на ферму. Цезарь предположил, что место стояло пустым с тех пор, как вирус десять лет назад уничтожил всех людей.

Единственным исключением, подававшим признаки жизни, была ветхая хибара, которая, казалось, была в лучшем состоянии, чем окружавшие ее развалины. Из трубы поднимался дым. Цезарь понюхал воздух, но запах дыма перебивал все остальные запахи. Сколько людей находилось внутри и вокруг, сказать было трудно.

Понаблюдав за отжившей свой век фермой с поросшей кипарисами опушки леса, обезьяны стреножили лошадей и пошли к хижине пешком, взяв ружья наизготовку. Они осторожно двигались вдоль грунтовой дороги, пересекавшей ферму, не имея даже предположений о том, с кем могут столкнуться. На земле валялись разбитые устричные раковины, и обезьянам было трудно передвигаться бесшумно, поскольку им приходилось ступать осторожно, чтобы не порезать стопы.

Был ли это базовый лагерь? Цезарь подумал, что Полковник со своим гарнизоном вряд ли мог разместиться в одинокой хижине, но все же решил получше изучить это место, на тот случай, если оно служило временным убежищем ударной группе, напавшей на крепость. Он осторожно осматривался, но не заметил ни одного охранника на периметре участка.

Цезарь не думал, что Полковник мог быть таким неосмотрительным…

Из-за угла разрушенного эллинга появилась человеческая фигура, несшая в руках несколько коряг, выброшенных океаном на берег. Грязный и небритый, в одежде такой же грязной, как и он сам, человек ни видом, ни манерой держаться не был похож на солдата. Скорее всего, это был один из случайно выживших оборванцев, который каким-то образом смог пережить гибель человечества. Если не обращать внимания на бакенбарды и грязь, на вид ему было лет сорок, и он был достаточно стар, чтобы помнить, что такие, как он, когда-то доминировали на планете. Цезарь по своему опыту знал, что такие представители человеческой расы бывали самыми злобными, а также самыми опасными.

Заметив обезьян, он застыл на месте; они тоже смотрели на него, не произнося ни слова. Ракета посмотрел на Цезаря, ожидая его сигнала, но Цезарь просто внимательно глядел на человека – ему было любопытно узнать, что этот мужчина сделает сейчас. В отличие от многих обезьян, Цезарь не был уверен в том, что все люди являлись врагами. В свое время он был знаком с некоторыми довольно приличными людьми.

Вроде Уилла… и Малкольма… и Элли…

– Все, все, – сказал человек, – сейчас я положу это на землю, – и кивнул головой на обломки дерева, которые держал в руках. Медленно стал класть их на землю.

Цезарь позволил ему сделать это.

Потом мужчина резко бросил дерево на землю, у него в руках появилось охотничье ружье, которое, как сейчас заметил Цезарь, висело у него на плече, и выстрелил в обезьян. Громкий звук выстрела нарушил могильную тишину фермы. Морис вздрогнул, когда пуля прожужжала мимо него, едва не попав ему в голову.

Потом раздался второй выстрел, и человек упал на землю.

Цезарь держал в руках дымящуюся винтовку. Обезьяны повернулись к нему, пораженные тем, как быстро Цезарь расправился с человеком. Лицо у Цезаря было невозмутимое, не выражавшее ни злости, ни сожаления. Ему доводилось убивать раньше, но никогда он не убивал так бесстрастно. Цезарь понял, что убийство его семьи сломало что-то внутри него, и могло случиться такое, что он больше никогда не станет снова целым. Теперь Полковник был не единственным человеком, не заслуживавшим пощады.

«Я дал человеку шанс доказать, что он не убийца, – мрачно подумал Цезарь. – Но только один шанс».

Опустив ружье, он, не сказав ни слова, прошел мимо друзей к безжизненному телу человека, которого только что убил. Другие присоединились к нему, пока он стоял и пристально смотрел на труп.

После внимательного рассмотрения оборванная одежда человека оказалась обтрепавшейся военной униформой. Цезарь прищурился, увидев грубо наколотые на правой руке человека АΩ.

Значит, это точно был один из солдат Полковника, или он когда-то был солдатом.

Лука осмотрелся вокруг, но не заметил никаких признаков других людей. Прятавшиеся солдаты не выбегали из укрытия, чтобы отомстить за погибшего боевого товарища. Лука в замешательстве спросил жестами: «Что он делал здесь один?»

Ракета пожал плечами и ответил, тоже жестами: «Может быть, он дезертир?»

«Возможно», – подумал Цезарь. Он пожалел, что солдат умер мгновенно, а не пожил немного перед смертью – его можно было бы допросить. Ему хотелось, чтобы это был Полковник, а не какой-то одинокий дезертир. Это была трата времени и боеприпасов.

Из лачуги донесся приглушенный грохот, обезьяны насторожились. Цезарь кивнул Луке, тот подошел к ветхому жилищу и взялся за дверную ручку. Цезарь и другие обезьяны взяли ружья наизготовку, прикрывая его. Самец гориллы рванул за ручку и, срывая дверь с петель, раскрыл ее настежь. Солнечный свет залил темную внутренность лачуги, но находившегося внутри через дверной проем не было видно. Все вопросительно посмотрели на Цезаря, ожидая его приказаний.

Цезарь быстро обдумал ситуацию и сначала решил двигаться дальше, оставив лачугу и того, кто в ней находился, в покое, но потом передумал. Ему нужна была информация о месте нахождения Полковника и его планах, и он не мог рисковать, дав обитателю лачуги возможность предупредить солдат о приближении обезьян. У них внутри могла быть рация.

Он дал сигнал остальным обезьянам следовать за ним.

Взяв ружья наизготовку, они осторожно вошли в лачугу, готовясь к внезапному нападению. Освещенная только солнечным светом, бившим из-за спин обезьян, хижина внутри оказалась очень узкой, гораздо ýже, чем проходы и коридоры обезьяньей крепости. Сгнившие деревянные панели отрывались от стен, с потолка свисала паутина. Почти каждая поверхность была покрыта плесенью, запах которой раздражал тонкое обоняние Цезаря. Коробки и мешки с припасами – консервы, мешки с фасолью и мукой, электрические батареи и клейкая лента – были беспорядочно расставлены по всему помещению, от чего оно выглядело еще более тесным. Дым шел из компактной пропановой печки, соединенной с трубой на крыше. Место больше напоминало наземный бункер, чем человеческое обиталище, но явно служило домом для одного человека.

А может быть, для двоих.

Цезарь начал внимательно осматривать темные углы, в то время как остальные обезьяны прошли по дому, не встретив никакой опасности. Его глаза всматривались в каждый уголок, в каждую трещину, где мог бы спрятаться мстительный человек, но не находили никаких угроз. Наконец его взгляд уперся в закрытую дверь в дальнем конце хижины. Подняв вверх руку, он беззвучно дал сигнал обезьянам и, крепко сжав в руках ружье, положил палец на курок. Потом он глубоко вдохнул и ударил плечом в дверь. Хилая конструкция не выдержала силы полного решимости шимпанзе, и он ворвался в тесную спальню, водя перед собой дулом ружья, готовый стрелять в любого человека, ждавшего его в засаде. Его сердце колотилось, прокачивая сквозь вены адреналин, глаза горели от ярости. Сегодня он уже застрелил одного человека, и он не остановится перед убийством другого при первых признаках опасности.

– Выходи, если жить хочешь!

Но вместо солдата, готового броситься в бой, он нашел…

Маленькую девочку?

Маленькая белокурая худышка, лет восьми-девяти, скрылась, как испуганное животное, на нижней части двухъярусной кровати, натянув до самого подбородка изъеденное молью одеяло. Прижавшись к стене в самом дальнем углу, она смотрела на Цезаря громадными испуганными глазами. На мгновении в сознании Цезаря промелькнул образ Корнелиуса, смотревшего на него с таким же испуганным выражением, когда прошлой ночью Цезарь бросился на него с копьем. Он почувствовал резкий приступ вины за то, что испугал беззащитного ребенка, но потом вспомнил, чтó люди сделали с матерью и братом Корнелиуса, и его сердце снова окаменело. С мрачным выражением лица он смотрел на человеческого детеныша, все еще держа ее на прицеле. Его сердце и кровь были готовы к смертельной схватке.

Внезапно покрытая рыжей шерстью рука протянулась к ружью и опустилась на дуло, мягко направляя его вниз, чтобы оно смотрело на пол. Цезарь позволил Морису эту вольность и, ничего не сказав, принял менее агрессивную позу. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоить свою агрессию и освободиться от состояния повышенной боевой готовности.

Ему не нужно было больше убивать… пока не нужно.

Цезарь холодно отвернулся от девочки, не обращая внимания на обеспокоенное выражение на лицах других обезьян, и показал на содержимое хижины.

– Осмотритесь здесь. Возьмите с собой все, что может пригодиться.

Он мог точно сказать, что его вновь обнаружившаяся безжалостность и кажущееся отсутствие эмоций очень беспокоили их, но помочь это не могло. Самые чуткие части его естества умерли вместе с его семьей. Одна месть управляла им сейчас. В его сердце не было места для сентиментальности или рассеянности.

Ракета и Лука последовали за Цезарем обратно в захламленную центральную часть хижины, чтобы поискать складированные там припасы, оставив Мориса наедине с девочкой. Орангутанг смотрел на нее с любопытством и жалостью. Ее длинные, выгоревшие на солнце волосы спутались и явно нуждались в уходе. Грязь покрывала ее лицо, скрывая его почти так же эффективно, как черная камуфляжная краска, которую использовали солдаты. Ее ноги, торчавшие из-под одеяла, были босы, ногти нестрижены. Он видел обезьян-малышей, еще давно, в убежище для приматов, которые выглядели более ухоженными. Изношенная одежда, обтрепавшаяся по краям, поразила Мориса, поскольку очень напоминала обезьянью шкуру.

Пройдя дальше в узкую комнату, он заметил что-то, лежавшее на полу рядом с кроватью. Он сделал шаг вперед, чтобы лучше это рассмотреть, и потревожил девочку, которая забилась в угол кровати, как будто пытаясь свернуться в маленький комочек. Ее неприкрытый ужас тронул доброе сердце Мориса. Он попытался успокоить ее, как если бы она была обезьяньим ребенком, нежно заворковав и запыхтев перед ней. Наклонившись, он поднял нечто, лежавшее на полу, которое оказалось грубой тряпичной куклой, напоминавшей человеческую женщину.

«Может быть, это ее успокоит», – подумал он.

Стараясь не делать резких движений, он протянул куклу девочке. Она посмотрела на нее с вожделением и сомнением, прежде чем выбраться из-под одеяла. Она вырвала игрушку из его лап и снова скрылась в углу. Прижав куклу к себе, она настороженно смотрела на Мориса. Ему хотелось думать, что теперь она выглядела менее испуганной, но, возможно, ему просто хотелось в это верить.

Еще ему очень хотелось знать, кем она доводилась мертвецу, лежавшему в грязи рядом с хижиной. Был ли этот безымянный солдат ее отцом, или просто заботился о ней? Как они нашли друг друга на развалинах человеческого мира, и как долго девочка жила на заброшенной устричной ферме?

«Возможно, она сможет ответить на эти вопросы, – подумал Морис, – если мы завоюем ее доверие?»

Он медленно протянул к ней свою лапу. Она застыла, ее испуганные голубые глаза следили за каждым движением его большой обезьяньей лапы, во много раз больше ее руки. Морис попытался придать своему лицу не самое грозное выражение, хотя он прекрасно понимал, каким большим и страшным он должен был казаться крошечному ребенку. Он вытянул палец и нежно погладил им голову куклы.

Девочка удивленно моргнула. Она смотрела на Мориса, внимательно изучая его, сосредоточившись изо всех сил. Наконец она решила, что он не собирается есть ни ее, ни куклу, и перестала бояться. Из ее глаз исчезло испуганное выражение, тело расслабилось. Морису запоздало пришло в голову, что девочка до сих пор не произнесла ни звука, не вскрикнула и не заплакала. Неужели она так испугалась? Он стал думать, как можно было заставить ее заговорить.

Ему не хотелось, обращаясь к ней, использовать человеческую речь. По своему опыту он знал, что многие люди расстраивались, встречая говорящих обезьян, поэтому он предпочитал пользоваться языком жестов. Он снова немного погугукал для нее, пытаясь заставить ее сказать что-нибудь.

Ее рот открылся в ответ, но слов не последовало.

Только тихое неразборчивое хныканье.

Покопаться в содержимом лачуги стоило. Лука раскопал в шкафу пыльный металлический компас, там же лежали бинокль и пара исправных фонарей. Удовлетворенно ворча, он продемонстрировал находку Цезарю и Ракете.

Цезарь был рад найденным вещам, они могли пригодиться впоследствии, но ему уже не терпелось вернуться на поиски Полковника. Каждое мгновение промедления значило, что убийца уходил от них все дальше. Крюк, который они сделали по дороге, стоил им кучи бесценного времени.

Он посмотрел на спальню в задней части хижины. Подумал, чтó могло бы задержать Мориса, и в этот момент орангутанг появился на пороге. Цезарь, к своему удивлению, увидел, что за ним следом шла человеческая девочка, опасливо выглядывая из-за громадной волосатой спины обезьяны. В руке у нее болталась помятая тряпичная кукла.

«Что-то не так с ней, – знаками показал Морис. – Кажется, она не может говорить».

Как раз это совершенно не заботило Цезаря в настоящий момент. Он холодно взглянул на ребенка, потом на Мориса.

– Мы должны идти.

К его разочарованию, на дворе уже стоял полдень, когда они вышли из лачуги и снова двинулись в путь. Цезарь и Ракета сели на лошадей, которых они отвязали от деревьев, оставшихся лошадей Лука отвел в лагерь. Морис подошел к своей лошади, собираясь сесть на нее, но помедлил и обернулся посмотреть на лачугу.

Цезарь заметил, что девочка вышла за ними наружу. Она подошла к телу убитого солдата, которое все еще валялось на земле рядом с ружьем. Несмотря на нетерпение, Цезарь был поражен странной реакцией ребенка на мертвеца. Он ждал слез и истерики, но девочку странным образом заинтересовали безжизненные останки, как будто она совершенно не понимала, на что смотрит.

У Цезаря не было опыта общения с человеческими детенышами, но это ему показалось ненормальным. Неужели ее так сильно травмировали ужасы последних нескольких лет, что она слегка повредилась умом?

Морис повернулся к Цезарю.

«Одна она здесь умрет», – жестами показал он.

Короткая вспышка симпатии прошла сквозь Цезаря. Беспомощный ребенок не был его врагом и не был виноват в смерти его семьи. Ему нужно было разобраться с долгом крови, и присмотр за отбившимся от стада человеческим сиротой не имел к этому никакого отношения. Девочка замедлит их движение и станет препятствием его мести. Морис должен был это знать. То, чем они занимались, не было миссией милосердия.

– Мы не можем взять ее с собой, – твердо сказал Цезарь.

Морис задумчиво выслушал его, кивнул.

«Я понимаю, – сказал он жестами. – Но я не могу оставить ее».

Разозленный, Цезарь уставился на упрямого орангутанга.

На землю спустились сумерки. Небольшой отряд, увеличившийся на одного, продолжал ехать вдоль берега океана, доверяя старым донесениям разведчиков Луки. Девочка ехала на лошади с Морисом, подобно обезьяньему ребенку прильнув к его спине; ее грязная щека прижималась к его лохматой шкуре.

Смотря на эту картину, Цезарь хмурился и бросал на своего друга сердитые взгляды. Как бы там ни было, Морис всегда следовал зову своей совести, не важно, насколько это было неудобно или опасно, так что Цезарь прекрасно понимал, что спорить с орангутангом по этому вопросу было совершенно бесполезно. И еще он спрашивал себя, правильно ли поступил, позволив Морису и остальным идти за ним.

Морис встретил суровый взгляд Цезаря кивком, как будто успокаивая его, что с девочкой все будет в порядке.

Цезарь не был в этом уверен.

Их обмен взглядами был прерван ворчанием Луки. Посмотрев вперед, Цезарь увидел ряды грубо сработанных крестов, размещенных вдоль самой кромки прилива, там, где песчаный пляж переходил в заросший берег и мелколесье. Сделанные из кусков дерева, выброшенного морем на берег, связанные клейкой лентой или бечевкой, кресты были воткнуты в землю на вершинах свежих могильных холмов, и, кажется, стояли они здесь совсем недавно, потому что совсем не были похожи на заросшие останки устричной фермы.

Обследовав окрестности, обезьяны обнаружили, что находившаяся неподалеку небольшая кипарисовая роща тоже была заполнена рядами крестов, каждый из которых тоже стоял на небольшом холмике. Обезьяны смотрели на них, совершенно обескураженные этой зловещей картиной.

«Должно быть, здесь они хоронят своих мертвых», – показал жестами Морис.

Цезарь внимательно смотрел на кресты. Хотя этот символ ничего не значил для обезьян, он знал, что люди часто использовали кресты для того, чтобы отметить места захоронения. Проезжая по примитивному кладбищу, он заметил, что стволы многих кипарисов испещрены отверстиями от пуль. Присев на корточки, он, несмотря на меркнувший дневной свет, заметил множество латунных гильз от патронов, валявшихся на лесной подстилке. Прищурившись, он посмотрел на эту картину, и ему вспомнились пустые гильзы на полу его бывшего жилища; потом он заставил себя сосредоточиться на тайне, лежавшей под ногами.

– Кажется, здесь кого-то убивали, – сказал Цезарь.

Он пришел к выводу, что это не были массовые захоронения, оставшиеся несколько лет назад после пандемии гриппа. Насколько он понимал, единственными выжившими людьми были те, у которых образовался стойкий иммунитет к вирусу, поэтому никакой новой вспышки не могло быть. Судя по пулевым отверстиям и стреляным гильзам, людей здесь не только хоронили.

Людей здесь расстреливали.

Ворчание Луки привлекло их к другой находке. Совсем рядом с могилами, на небольшой расчищенной площадке, в пепле прогоревшего костра можно было заметить множество обгоревших человеческих вещей: закопченные солнечные очки, пряжки, медали, жетоны служебных собак.

«Они их вещи сжигали», – жестами показал Лука.

Было очевидно, что здесь совсем недавно происходило что-то ужасное, хотя причины этой резни оставались непонятными. Морис в замешательстве смотрел на кучу обугленных личных вещей.

«Почему они убивают своих собственных людей?» – с помощью жестов спросил орангутанг.

Цезарю самому хотелось это понять. Здесь была скрыта какая-то загадка, ответа на которую он еще не мог найти. Ему всегда нравились головоломки, даже когда он был совсем маленьким и жил в городе в доме Уилла, но сейчас он чувствовал, что в этой головоломке не хватало нескольких жизненно важных деталей. Цезарь нахмурился – ему не нравилось пребывать в неведении, когда дело касалось того, чтó люди замышляли против тебя.

«Как стыдно, что этот одинокий солдат заставил меня убить его».

Он все еще размышлял над непонятной загадкой, когда Лука позвал его с другого конца кладбища. Он пересек его и присоединился к Луке, который указал рукой вперед, где сквозь деревья можно было заметить вдалеке маленькие, как булавочная головка, мерцающие огоньки. Прищурившись, Цезарь разглядел бивачные огни и смутные силуэты солдатских палаток. Его глаза расширились.

– Человеческий полевой лагерь, – догадался Цезарь. – Мы нашли его.

Он оскалился в жестоком предвкушении, обнажив зубы и десны. Глухо зарычал.

– Теперь мне нужно найти Полковника…

В сумерках виднелось целое поле палаток цвета хаки. Скорчившись в кустах, Цезарь с безопасного расстояния смотрел на человеческий лагерь в бинокль, который они прихватили в разграбленной лачуге. Лука и Ракета лежали по бокам от Цезаря, рассматривавшего лагерь.

Сразу бросался в глаза символ АΩ, нарисованный на стене палатки. Вслед за символом Цезарь рассмотрел другие лозунги, написанные на стенах палаток в разных концах лагеря.

От враждебных граффити кровь Цезаря похолодела. Он вспомнил женщину-солдата, участвовавшую в налете и убитую впоследствии Голубоглазым. Она тогда сказала, что она и ее товарищи были «началом и концом». Был в этих словах какой-то оттенок фанатизма, беспокоивший Цезаря, так же как и слова Рыжего о том, что люди-солдаты бесконечно преданы своему жестокому вожаку.

– Для них он больше, чем просто человек, – заявил предатель. – Он – всё.

Тем больше причин было для того, чтобы уничтожить Полковника.

Цезарь продолжал с помощью бинокля изучать лагерь, и на глаза ему попалась пара обезьян. Он проследил их до открытой площадки между палатками, где большие группы людей-солдат грелись у костров. В сумерках было трудно узнать этих обезьян, но Цезарь морщился от отвращения при виде того, как предатели-обезьяны прислуживают людям и наполняют их чашки. Он не знал, что было более отвратительным – то, что обезьяны были предателями, или то, что они прислуживали, подобно рабам.

Одна из обезьян повернулась в сторону Цезаря, и он узнал знакомые черты Рыжего. «Я знал, – подумал Цезарь, – что он снова сбежит к Полковнику».

Затем в круг света от костра попала другая обезьяна. На лице Цезаря отвращение сменилось яростью. Он опустил бинокль, не в силах смотреть на разворачивавшуюся перед ним сцену.

Лука заметил, как изменилось выражение лица Цезаря.

«Ты нашел Полковника?» – спросил он жестами.

Цезарь не был уверен, что сможет заговорить. Он просто протянул бинокль Луке, который поднял его к глазам. Цезарь знал, что он увидел – белоснежный мех редкой гориллы-альбиноса, которую они оба прекрасно знали.

– Снежок, – проворчал он.

Солнце село, Рыжий устал и был голоден. Он много вынес за последние несколько дней, до и после его побега из лагеря Цезаря, и ему хотелось только одного – отдохнуть.

Но сначала надо было накормить людей-солдат.

Он и Снежок ходили между людьми, неся в руках ведра с тушеным мясом бурундука, которое они черпаками накладывали нетерпеливым солдатам, сидевшим вокруг костров. Снежок, которому все было внове, был явно испуган и робел; Рыжий догадался, что белая горилла никогда в жизни не находилась вблизи такого количества вооруженных людей.

«Лучше бы ему к этому привыкнуть, – думал Рыжий, – если жить хочет».

– Эй, макака, – прорычал один из солдат на Снежка. – Сюда иди.

Рыжий беспокойно наблюдал за сценой. Все солдаты были на взводе после больших потерь в бою с Цезарем и его обезьянами, а этот солдат, Бойл, вообще всегда был какой-то неуравновешенный, даже в самое спокойное время. Бледнокожий человек с короткими соломенными волосами и постоянно злыми глазами, Бойл был похож на дефектную гранату – никогда нельзя было понять, что он выкинет в следующий раз.

Снежок сжался, взволнованный враждебным тоном Бойла. Рыжий подскакал вприпрыжку, чтобы вмешаться, надеясь предотвратить беду.

– Хорошо, хорошо, – сказал Рыжий, пытаясь утихомирить Бойла. – Он сейчас подойдет…

Рыжий кивнул Снежку, чтобы тот поторопился. Горилла нервно приблизился, и Бойл протянул ему грязную металлическую миску. Снежок взял миску и быстро ее наполнил… слишком быстро. Солидная порция тепловатой жижи выплеснулась на ботинок солдату.

– Эй! Эй! – Бойл вскочил на ноги, ярость исказила его безобразное человеческое лицо. – Ах ты тупая…

Он выбил ведро из руки Снежка, и тушеное мясо разлетелось во все стороны. Повинуясь инстинкту, самец гориллы оскалился на человека, который выхватил пистолет и направил его прямо в лицо обезьяны. Снежок в страхе замер, осознав, что он переступил черту.

«Глупая горилла, – пятясь, подумал Рыжий. Он не собирался рисковать своей жизнью, спасая Снежка. – Я старался научить его…»

– Хватит тебе, Бойл, – запротестовал чей-то человеческий голос.

Пастор встал с бревна, пытаясь успокоить Бойла. Рыжий знал, что Пастор был не такой задира, как многие другие люди. Рыжий еще не понял, был ли этот желторотый юнец другом обезьян или просто слабаком. Еще он вспомнил, что Пастор был одним из тех, кому Цезарь даровал жизнь.

– Заткнись, Пастор! – рявкнул в ответ Бойл. – Что, макак любишь? Я думаю, что ты такой добренький оттого, что та обезьяна тебя отпустила.

Некоторые из сидевших у костра солдат засмеялись. Пастор отступил, его щеки вспыхнули от ярости и унижения. Рыжий понял, что этого человека унизили перед его племенем, похоже было на подчинение шимпанзе доминантному самцу.

Бойл все еще держал пистолет перед лицом Снежка.

– Принеси мне новую миску, – проворчал он горилле.

Снежок вопросительно посмотрел на Рыжего, который знаками показал ему, что следует выполнить приказ солдата. То, что Бойл еще не послал пулю в мозги Снежка, было добрым знаком.

Возможно, горилла переживет эту ночь.

Рядом с одной из самых больших походных палаток была устроена полевая кухня. Повара ушли, приготовив тушеное мясо, так что некому было помочь Снежку, шарившему по столам в поисках чистой миски, чтобы заменить ту, которая упала в грязь. Его сердце все еще бешено колотилось после близкого знакомства со смертью в руке рассерженного человека. Уже не в первый раз он спрашивал себя, не сделал ли ужасную ошибку, сдавшись людям.

Возможно, было еще не поздно сбежать в лес и зажить самостоятельной жизнью?

Найдя наконец чистую тарелку, он встал в полутемном шатре, пытаясь то ли набраться мужества и удрать, то ли вернуться к кострам и людям. Грязное зеркало над раковиной отразило его фигуру, и он тупо уставился на свое отражение, едва узнавая себя. Два восхода солнца тому назад он был уважаемым членом обезьяньей гвардии, ему доверяли Лука и сам Цезарь. А сейчас он был предателем и рабом, которого едва не убили за то, что он пролил немного супа.

«Как я дошел до такого? – подумал он. – Кем я стал?»

Он больше не мог вернуться в крепость, он прекрасно это понимал. Даже если бы он не сказал Полковнику, где она была расположена, Цезарь и другие обезьяны все равно никогда бы не простили ему этого предательства. Он мог или остаться с людьми и надеяться, что Рыжий поможет ему выжить, или рискнуть дезертировать из лагеря, став для обеих сторон отверженным и предателем.

Ни одна из этих возможностей не сулила ничего хорошего в будущем.

Не в состоянии больше смотреть на себя, он стал отворачиваться от зеркала как раз в тот самый момент, когда в нем появилось еще одно лицо.

Резко обернувшись, он увидел стоявшего у него за спиной Цезаря, пристально смотревшего на него холодными беспощадными глазами. Его ледяной взгляд был страшнее, чем множество осуждающих слов или рычаний, которые он мог бы произнести.

«Нет, – суматошно подумал Снежок. – Ты не можешь быть здесь!»

Запаниковав, он кинулся к выходу, но дорогу ему преградил Лука. Громадная обезьяна с седой спиной мрачно глядела на Снежка, и этот взгляд пощады не обещал. Снежок крутанулся в противоположную сторону, но там его ждал Ракета.

Он был окружен.

Снежок снова отступил к раковине, и Цезарь медленно стал подходить к нему.

– Где Полковник? – грозно спросил он.

Хотя молодой самец гориллы был крупнее и сильнее Цезаря, он сник под угрожающим взглядом шимпанзе. Он сглотнул слюну и заговорил:

– Он уехал.

Цезарь скептически посмотрел на него, подошел ближе.

– Уехал?

Затравленно оглянувшись, Снежок заметил, что остальные обезьяны тоже стали приближаться к нему. Его надежды рухнули, когда он попытался убедить Цезаря, что говорит правду.

«Этим утром, – жестами подтвердил он. – Взял с собой много солдат».

Лука и Ракета обменялись обеспокоенными взглядами, явно взволнованные плохими новостями, но Цезарь продолжал пристально смотреть наполненными ненавистью глазами на трясущегося Снежка, который решил задобрить Цезаря, выдав все, что услышал от людей.

«Люди идут сюда, – сказал он жестами, – с их базы на севере. Полковник со своими солдатами собирается встретить их у границы».

– Какой границы? – спросил Цезарь. – Почему?

«Я не знаю, – жестами ответил Снежок. – Но еще больше наших уходит, чтобы присоединиться к ним утром, – он вздрогнул, осознав, что только что назвал солдат Полковника «наши», таким образом включив себя в их ряды. – Рыжий думает, что они вернутся сюда… чтобы помочь до конца разделаться с обезьянами».

Цезарь остановился в полуметре от Снежка.

«Пожалуйста, – показал самец гориллы жестами, – я знаю, что предал тебя. Но разве ты сам не видишь? Мы никогда не победим их. Я просто пытался выжить. Рыжий сказал мне, что люди обещали оставить нас в живых, если мы будем помогать им».

Он вспомнил тот момент в траншее, когда Рыжий убедил его переметнуться к врагам, пока еще имелась такая возможность. Потрясенный видом десятков убитых и покалеченных обезьян, Снежок сделал выбор, о котором сейчас жалел всем сердцем.

«Прошу тебя, – показал он жестами. – Прости меня!»

Цезарь остался равнодушен к его мольбам. Его слова, слетевшие с губ, были наполнены едва скрываемой яростью.

– Мой сын… моя жена… они мертвы.

«Голубоглазый? – подумал Снежок. – Корнелия?»

Чувство вины смешалась со страхом в душе гориллы. Он знал, конечно же, что обезьяны умрут, когда рассказывал Полковнику, как найти крепость за водопадом, но имена и всплывшие в памяти лица погибших ранили сильнее, чем опасался Снежок. Теперь он понял, что Цезарь никогда не простит его.

Пронзительный смех солдат, проходивших мимо шатра, вселил в него последнюю отчаянную надежду спастись. Тени солдат виднелись сквозь сетку, закрывавшую окна палатки. Снежок открыл рот, чтобы позвать на помощь, но Цезарь закрыл ему пасть лапой, заглушая вопль. Другая его лапа с неожиданной силой железной хваткой взяла Снежка за горло. Он повалил изменника на землю, Лука и Ракета бросились ему на помощь, сдерживая сопротивлявшуюся гориллу. Один против троих – он ничего не смог сделать. Но он все равно продолжал сопротивляться, пытаясь высвободиться, позвать людей, пока не стало слишком поздно. Он знал, что от этого зависит его жизнь.

«Обезьяны не должны убивать обезьян», – так учил Цезарь.

Но Коба к ним не принадлежал…

Прижимая Снежка к земле и зажимая ему рот, чтобы не орал, Цезарь посмотрел в сторону людей-солдат, стоявших снаружи – на стене палатки виднелись темные силуэты. Он с тревогой заметил, что некоторые из этих теней повернулись к палатке, как будто привлеченные приглушенным шумом борьбы. Их резкий смех подозрительно затих.

«Тихо! – подумал Цезарь. – Больше ни звука!»

Он еще крепче сжал горло обезьяны, но тот не прекратил бешеного сопротивления. Хотя его держали три обезьяны старше его возрастом, белый самец гориллы изо всех сил старался вырваться и позвать на помощь. Его розовые глаза уставились на тени солдат, которые были его единственной надеждой. Цезарь изо всей силы сжал горло Снежка, все сильнее и сильнее сдавливая его, пока обезьяна не затихла. Цезарь, сдерживая дыхание, пристально наблюдал за тенями на стене, и через какое-то время у него вырвался вздох облегчения, когда солдаты, отвернувшись от затихшей палатки, продолжили свой путь. Он немного подождал, застыв над своим врагом, пока тени совсем не пропали из виду.

Он медленно выдохнул, за ним выдохнули Лука и Ракета. Друзья кивнули Цезарю, а потом мрачно уставились на неподвижное тело Снежка. Они выпустили из своих рук обезьяну-предателя, но он остался лежать где лежал и больше не боролся за свою жизнь. Цезарь снял свою руку со рта гориллы – тот не дышал. Налитые кровью глаза незряче смотрели на стену палатки.

Снежок погиб – от руки Цезаря.

Осознание этого поразило вожака обезьян, хотя он прекрасно понимал, что Снежок сам выбрал такую судьбу. Лука и Ракета опустили глаза, не в состоянии встретиться с ним взглядами, а Цезарь, выпустив из руки горло обезьяны, пытался понять, чтó он сделал. Даже Кобу вожак не убивал – он просто позволил своему врагу упасть. Цезарь никогда раньше не убивал обезьяну голыми руками.

До сегодняшнего дня.

В безопасном отдалении от людских палаток обезьяны мрачно сидели вокруг своего костра. Смерть Снежка огорчила его бывших друзей и наставников, отрешенно смотревших на огонь, и каждый, наверное, по-своему оценивал ужасную судьбу гориллы. Или так Цезарю казалось.

«Он это заслужил», – наконец показал жестами Ракета.

Морис кивнул, но его мрачное выражение лица опровергало это заявление. Орангутанг не принимал участия в том, что случилось в лагере, он остался, чтобы присмотреть за лошадьми и человеческой девочкой, но кончина Снежка повлияла и на него. Морис учил законам Цезаря целые поколения обезьяньих детей. Снежок тоже был его учеником.

– Это война, – сказал Лука, как будто пытаясь убедить самого себя. Снежок был протеже старой обезьяны, перед тем как отвернулся от себе подобных. Теперь Лука должен был смириться и со смертью Снежка, и с его предательством.

Цезарь, погруженный в свои мысли, не сказал ничего. Он задумчиво отхлебывал из фляги, сделанной из выдолбленной бутылочной тыквы, пока не заметил, что рядом с ним сидела девочка. Она пристально смотрела на него своими безмятежными голубыми глазами. «Ее одну, – подумал Цезарь, – не коснулись жуткие события этой ночи».

Он внимательно посмотрел на девочку, моментально проникнувшись к ней благодарностью за то, что она отвлекла его от тяжелых мыслей, и протянул ей фляжку, к которой она жадно припала; холодная вода потекла по ее подбородку. Ему стало интересно, что за история приключилась с ней, а затем он краем глаза заметил нечто, от чего все мысли о девочке вылетели у него из головы. Его глаза расширились от удивления, когда он заметил, что у костра сидела какая-то темная фигура, прямо напротив него.

Вглядевшись сквозь пламя, Цезарь увидел незнакомую обезьяну, сидевшую на корточках на противоположной стороне костра. Морис и остальные, кажется, ее не замечали. Вздымавшиеся вверх искры и дым танцевали между Цезарем и вновь пришедшим, чья голова была зловеще опущена. Встревоженный и сбитый с толку, Цезарь внимательно смотрел на безымянную обезьяну, которая медленно подняла голову – показалось знакомое лицо и только один глаз. Коба ухмыльнулся Цезарю сквозь струившийся вверх горячий воздух, разделявший их. Из могилы донесся хриплый голос.

– Обезьян… нельзя убивать обезьян.

Вздрогнув, Цезарь проснулся и увидел, что он лежит на земле рядом с прогоревшим костром, а утреннее солнце пробивается сквозь вершины деревьев. Сбитый с толку, он приподнял голову и увидел стоявшего над ним Мориса.

«Люди, – знаками сообщил орангутанг. – Они вышли из лагеря».

Эта новость помогла развеять затянувшееся эхо ночного кошмара в сознании Цезаря. Поднявшись на ноги, он заметил в нескольких метрах Луку и Ракету, которые, скрывшись за деревом, наблюдали за человеческим лагерем. Слышался гулкий грохот от двигавшихся людей и лошадей. Цезарь вспомнил Снежка, который сказал, что утром солдаты пойдут на север, чтобы встретиться с Полковником, а потом соединиться с другим большим отрядом, двигавшимся им навстречу. По всей видимости, он говорил правду.

«Прежде чем я убил его», – подумал Цезарь.

Теперь стало ясно, чтó нужно было делать. Если солдаты шли на встречу с Полковником, то он пойдет вслед за ними. Снежок, может, и заплатил за свое предательство, но Полковник все еще был жив. Они будут идти вслед за солдатами столько, сколько нужно.

Хоть на край света, если потребуется.

Обезьяны, сохраняя приличную дистанцию, поехали вслед за войском Полковника. Небольшая армия конных людей-солдат направилась на восток, оставляя у себя в тылу берег океана и двигаясь к поросшим лесом равнинам и лежавшим за ними каньонам. Туман помогал скрыться Цезарю и его товарищам, которые ехали вслед за отрядом по пересеченным заросшим равнинам и прибрежным болотам. По пути им постоянно встречались реликвии погибшей человеческой цивилизации, вроде громадного стального каркаса пассажирского реактивного лайнера, самым неуместным образом лежавшего посреди поля, заросшего высокой травой и полевыми цветами. Проехав дальше, обезьяны миновали длинный отрезок пустынного шоссе, забитого ржавеющими каркасами брошенных машин, грузовиков и прицепов. Сквозь потрескавшийся асфальт пробивалась трава. По пути частенько встречались рухнувшие крыши и шпили давно забытых призрачных городов, так что временами Цезарю казалось, будто они были странниками в какой-то бесконечной похоронной процессии, проходившей мимо разрушенных памятников ушедшего мира, который умер, захлебнувшись своей собственной кровью.

«Это все из-за вируса, – подумал он. – Того самого вируса, который возвысил обезьян».

Стоило ли удивляться тому, что многие люди винили обезьян в гибели человечества, даже несмотря на то, что вирус был создан человеком-ученым в человеческой лаборатории?

Очень скоро перед ними замаячили снежные вершины гор Сьерра-Невады. Покинув прерии и долины, они стали подниматься к зазубренным скалам, туда, где климат был более холодным и снежным и менее гостеприимным, пока наконец не обнаружили себя карабкающимися вверх по узкой тропинке. В лицо им ветер бросал густые белые хлопья, и нельзя было даже увидеть, куда они шли. Шерсть служила им естественной защитой от холода, так что они могли переносить морозные снежные зимы в сосновых лесах, но эта отвратительная погода была жестоким напоминанием о том, что обезьяны как вид сформировались в тропическом климате, а не в этой ледяной пустыне. Цезарь не носил одежды с тех пор, как много лет назад покинул людей, но сейчас он завидовал людям-солдатам, имевшим хоть какую-то зимнюю одежду. Только продолжая двигаться, он и другие обезьяны могли бороться с холодом. Сидя на спине лошади, он зябко ежился и дышал на пальцы, чтобы они не стыли.

«Если люди могут пересекать горы, то и мы сможем».

Его зеленые глаза щурились от холодного ветра, пытаясь отыскать заснеженную тропу впереди. Заботясь о других, он оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, как у них идут дела. Увидел сидевшего на лошади Мориса, закрывавшего своим мохнатым телом человеческую девочку. Немой ребенок прильнул к своему громадному защитнику в поисках тепла его тела. Снег запорошил рыжую шкуру орангутанга, преждевременно состарив его. Цезарь посмотрел за спину Мориса, надеясь увидеть Луку и Ракету. У лысеющего шимпанзе осталось слишком мало шерсти на теле. Цезарь надеялся, что Ракета тоже не слишком сильно страдал от холода.

Вдалеке раздался треск ружейного выстрела, эхом отдавшийся в окрестных скалах.

Лошади испуганно попятились. Одной рукой Цезарь натянул поводья, другой рукой подавая остальным сигнал остановиться. Обезьяны быстро спешились, укрывшись в высокой вечнозеленой траве на склоне холма. Морис еще крепче прижал к себе девочку, обняв ее громадными руками. Цезарь, выглянув из-за обледенелого дуба, пытался понять, что произошло.

Кто стрелял и в кого?

Сквозь завывания ветра донеслись звуки еще двух выстрелов. Обезьяны спрятались среди деревьев, взглядами спрашивая Цезаря, куда им идти. Он жестами приказал оставаться на своем месте. Насколько он мог судить, несмотря на разыгравшуюся снежную бурю, в них пока никто не стрелял. Осторожность говорила ему, что им нужно переждать, даже несмотря на то что задержка очень раздражала его.

Это никак не приближало его ни к Полковнику, ни к отмщению.

Цезарь не мог сказать, как долго они просидели в лесу. Метель почти стихла, слышать и видеть стало легче, но Цезарь больше не улавливал выстрелов. Обезьяны осторожно вылезли из укрытия и стали искать следы враждебных людей-солдат. Под их ногами хрустел свежевыпавший снег, но на этот шум никто не стрелял.

Кажется, то, что они услышали, закончилось.

Снова сев на своих лошадей, обезьяны поехали через горы. Цезарь внимательно осматривал окрестности, опасаясь попасть в засаду, но не заметил впереди ничего, кроме грубого деревянного креста, подобного тем, которые они уже видели, воткнутого в снег на обочине тропы. Сделанный из чего-то похожего на свежесрубленные ветви, крест выглядел совершенно новым, как будто был воздвигнут совсем недавно.

«Пока мы прятались в деревьях?»

Цезарь еще раз приказал остановиться; обезьяны слезли с лошадей и начали внимательно рассматривать находку. Лука осмотрелся и знаками спросил Цезаря: «Куда они пошли?»

Цезарь покачал головой – он не знал, что ответить.

Это была еще одна часть головоломки, но картинка все равно не складывалась. Подойдя к кресту, он сделал страшное открытие. Там, лицами вниз, лежали три трупа, уже почти скрытые снегом. Морис сунул девочку себе за спину, чтобы ребенок не увидел жестокую картину. Цезарь сел на корточки и стал стряхивать снег с трупов – показались безжизненные тела трех людей-солдат, все с уже знакомым символом АΩ где-нибудь на теле или на униформе. Им на головы были натянуты мешки, как казненным преступникам. Окровавленные пулевые отверстия на спинах говорили о том, как они умерли, хотя почему они умерли, все еще оставалось тайной.

«Три ружейных выстрела, – отметил Цезарь. – Три трупа».

Цезарь стянул один мешок и перевернул мертвое тело на спину. Это был труп женщины-солдата. Ее замерзшие глаза блестели как стекло. Под носом запеклась кровь.

Ракета стянул мешок с другого тела – это был долговязый молодой мужчина. Его глаза были закрыты, и под ноздрями тоже виднелась запекшаяся кровь. Ракета наклонился ближе, чтобы взглянуть на него, и глаза солдата внезапно открылись.

Человек, которого явно приняли за мертвого, охнул при виде обезьян, которые были также удивлены его внезапным воскрешением. Запаниковав, он пополз прочь, но Цезарь быстро отреагировал и схватил солдата за ногу, прежде чем тот смог уползти. Он не хотел отпускать солдата до тех пор, пока тот не даст ему ответов на кое-какие его вопросы.

– Почему… они стреляли в тебя?

Но человек просто смотрел на него испуганными глазами. И бестолково мигал, как будто не понимая, что говорил Цезарь. Его безумные глаза остановились на маленькой девочке, которая пристально смотрела на него из-за спины Мориса. Их взгляды встретились, но обмена информацией не произошло – они просто удивленно пялились друг на друга. Мужчина открыл рот, как будто собираясь заговорить, но изо рта вылетели только неразборчивые хрипы и ворчание.

Глаза Мориса расширились от удивления.

– Он тоже не может говорить?..

Цезарь попытался прояснить новую загадку. Повернулся за помощью к Ракете.

– Помоги мне его приподнять.

Шимпанзе наклонился над солдатом, но тот с непонятно откуда взявшейся силой, принимая во внимание пулю у него в спине, высвободил свою ногу из рук Цезаря и пополз по снегу в безуспешной попытке скрыться от обезьян. Его безумные глаза заметались из стороны в сторону в поисках спасения, когда Цезарь, стараясь не спугнуть его, осторожно пошел в его сторону.

Но все было бесполезно. Перекатившись на живот, человек встал на колени, потом вскочил на ноги и бросился в заснеженный лес. Цезарь сначала решил побежать за ним, но смысла в этом не было. Немой человек вряд ли мог ответить на его вопросы.

«Вопросов только прибавилось».

Обезьяны наблюдали, как человек исчезает в лесу, где он, вне всякого сомнения, рано или поздно умрет от полученной огнестрельной раны. Морис удивленно перевел взгляд с девочки на деревья, потом снова посмотрел на девочку.

– Что с ним случилось?

– Я не знаю, – признался Цезарь.

День застал всех четырех обезьян сидящими на вершинах деревьев, откуда они пытались рассмотреть ушедших солдат. Каждый, вскарабкавшись на дерево, внимательно выслеживал отряд. Со своего высокого наблюдательного пункта перед Цезарем открывался впечатляющий вид на громадную горную цепь, простиравшуюся на все стороны, но след солдат мог скрываться только в одном направлении.

«Куда они могли пойти?» – знаками спросил Морис.

– Снежок сказал, что они направлялись к границе, – сказал Цезарь.

«Да, – жестами ответил Лука, – но в какой это стороне?»

Цезарь и сам бы хотел это знать.

Далеко внизу на лошади Мориса сидела девочка. Здрав голову вверх, она внимательно наблюдала за обезьянами, сидевшими на своих насестах. Когда ей это надоедало, она смотрела вниз, на свою куклу, и начинала играть с ней, укачивая ее на своих крошечных руках.

Ни она, ни Цезарь не заметили фигуру беглеца, вышедшего из леса за спиной у девочки. Поношенная зеленая парка с отороченным мехом капюшоном скрывали его фигуру и лицо. Изношенные теплые башмаки не издали шума, когда неизвестный подкрался к привязанным лошадям и стал рыться в седельной сумке одной из них. Из его губ вырвалось облачко дыхания, когда он умудрился вытащить из мешка электрический фонарь, и он тут же неуклюже выронил его из рук в снег под ногами.

Он замер, потом оглянулся вокруг, чтобы проверить, не услышал ли кто-нибудь звук от падения, но девочка, сидевшая на другой лошади, была занята своей куклой и не видела чужака.

Обнаглев, он сунул руку глубже в мешок и был вознагражден, найдя дробовик. Он схватил его за ствол, но резкое движение обеспокоило лошадь, и она громко фыркнула в знак протеста, насторожив Цезаря, который, посмотрев вниз, заметил незнакомца, копавшегося в вещах обезьян.

«Кто это?»

Цезарь гукнул, чтобы привлечь внимание остальных, и Лука, заметив незваного гостя, издал чудовищный рев. Пораженная, девочка наконец оторвала взгляд от куклы, а странная фигура, поняв, что его обнаружили, вскочил на спину удивленной лошади и галопом помчался прочь вместе с принадлежавшими им вещами.

«За ним», – жестами позвал Цезарь, но его товарищей не нужно было подгонять. Обезьяны, перепрыгивая с ветки на ветку, спустились с деревьев и вскочили на своих лошадей, причем Ракета вынужден был делить лошадь с Лукой. Не тратя зря времени, они бросились в погоню за незнакомцем в зеленой парке, который свернул с проходящей среди заснеженного леса тропы. Из-под копыт его коня вздымались облака снежной пыли.

«Нет, – подумал Цезарь, – так легко ты не уйдешь».

Цезарь со своим небольшим отрядом преследовал незнакомца, петляя в зарослях вечнозеленых кустарников и перепрыгивая через буераки и стволы деревьев, стараясь не упустить ускользающую добычу, которая то появлялась, то снова исчезала из вида. Цезарь понимал, что, если они на минуту или больше выпустят из вида Зеленую Куртку, как он стал называть про себя безымянного вора, больше никогда не смогут его найти. В горах Сьерра-Невады найдется много уголков, где можно спрятаться.

Обезьяны начали догонять Зеленую Куртку, несмотря на его паническое бегство. Вырвавшись из леса, беглец во всю прыть помчался по громадному покрытому снегом склону, который уходил далеко в горы. Выскочив из леса вслед за ним, обезьяны бросились вдогонку, взбираясь вверх по голому белому склону. Валявшиеся металлические канаты и ушедшие наполовину в землю металлические гондолы сказали Цезарю, что когда-то по этому склону люди катались на лыжах. Ему не доводилось видеть, что это было за развлечение, но он узнал о нем, когда давным-давно жил с людьми в городе.

Вырвавшись вперед, Цезарь сильнее сжал бока лошади коленями, и расстояние между обезьянами и Зеленой Курткой стало медленно сокращаться. Выбитый из колеи погоней, Цезарь надеялся, что они хотя бы смогут выведать у вора какую-нибудь важную информацию, чтобы компенсировать их труды. Или этот человек окажется таким же неразговорчивым, как и другие люди, с которыми им довелось встретиться на своем полном опасностей пути?

«Пусть лучше он заговорит, – подумал Цезарь. – Ради его же пользы».

Из дула дробовика в руках беглеца вылетела огненная вспышка, напомнив Цезарю и остальным обезьянам об опасности. Они пригнулись, но заряд пролетел далеко от них, срикошетив от одной из упавших гондол с металлическим дзынь.

Прозвучало еще два выстрела, которые тоже ушли в никуда. Заряды ударили в горный склон, подняв вверх тучи снежной пыли и осколки льда – очень далеко от обезьян и их лошадей. Либо вор просто пытался напугать их, либо стрелок он был совсем никудышный.

Цезарь решил, что ему все равно, и как раз в этот самый момент Зеленая Куртка скрылся за гребнем холма. Продолжая преследование, обезьяны последовали за ним наверх, и перед ними открылась неожиданная картина.

В ложбине между горами стояла громадная несуразная лыжная база. Время, отсутствие заботы и силы природы внесли свою долю в разрушение высокого многоэтажного здания, но в свое время оно, скорее всего, выглядело довольно впечатляюще. Наверное, это было в те времена, когда людей было еще достаточно и они регулярно занимались зимним спортом и развлекались. Прочные деревянные стены, укрепленные камнем и бетоном, все еще стояли. Центральное здание окружали всевозможные надворные постройки, а вдалеке виднелась скелетоподобная вышка подъемника. Сохранившиеся ступени лестницы вели к широкому крыльцу главного здания. Высокие заиндевевшие окна скрывали то, что находилось за входной дверью. На полинявшей вывеске перед главным зданием было написано «Гостиница "У Оленьего Ручья"». Цезарю это название ни о чем не говорило. Украденная лошадь, на этот раз без всадника, мирно гуляла по девственно-белой площадке перед когда-то величественной гостиницей, которая явно представляла собой еще одну отжившую свой век человеческую реликвию.

Цезарь жестами предупредил, чтобы остальные действовали осторожно; обезьяны спешились и, опустив ружья, подошли к зданию. Они сделали всего несколько шагов, как вдруг Зеленая Куртка выскочил из-за одной из надворных построек и заскочил в центральный вход главного здания. Вычурная стеклянная дверь, каким-то образом пережившая крах цивилизации, со стуком захлопнулась за ним.

Обезьяны посмотрели на Цезаря. Он беззвучно кивнул и, подняв ружье, повел Ракету и Луку вверх по ступеням и затем в центральный вход. Морис и девочка остались стоять снаружи, прижавшись лицами к заиндевевшей стеклянной дверной панели. Все так далеко зашло, решил Цезарь, что они уже не могли просто так оставить неизвестного вооруженного лазутчика: нужно было выяснить, кто он такой, и решить, что с ним делать.

Войдя в гостиницу, вооруженные обезьяны уставились на когда-то впечатляющий вестибюль, теперь сильно пострадавший от времени и сил природы. Каждый квадратный сантиметр громадного пространства, от широких лестниц до полуразвалившейся мебели, был изукрашен слоями сверкающего льда. В воздухе кружился снег, падавший сквозь громадную дыру в потолке. Со сломанных стропил и лестничных площадок свисали похожие на сталактиты сосульки, висели они также и на неуклюжей люстре, сделанной из оленьих рогов. Отвесно спускавшиеся широкие полосы льда, похожие на водопады, напомнили Цезарю о его бывшей крепости. Из пасти у него шел пар; он стоял и рассматривал промерзший вестибюль, который в некотором роде был пугающе прекрасен, даже несмотря на кучи упавших досок и разбросанный повсюду мусор.

Потом он заметил на полу след от ботинка. Дав знак своим товарищам оставаться на месте, он пошел через вестибюль к темным глубинам большого каменного камина, пристроенного к одной из стен, под невероятно длинным каменным дымоходом. Когда все сошлись у пустого очага, который был таким темным и глубоким, что мог скрыть за собой кого угодно, вожак молча показал обезьянам на следы.

Они немного подождали. С одной стороны очага кучей были навалены консервы, дрова, другие припасы, толстый слой золы говорил о том, что камин совсем недавно топили. Цезарь громко щелкнул курком ружья и направил его на камин. Ракета и Лука сделали то же самое. Стараясь не доводить, если возможно, до убийства вора, Цезарь надеялся, что Зеленая Куртка послание получил.

«У тебя есть один шанс к сотрудничеству, – подумал он. – Сделай правильный выбор».

Из камина вылетел дробовик, с грохотом приземлившись у ног обезьяны. Цезарь удовлетворенно кивнул. Возможно, Зеленая Куртка, кем бы он ни был, не был склонен к самоубийству.

Затем из камина вылетел сворованный бинокль, а за ним – компас Луки. Обезьяны обменялись пораженными взглядами – кто мог представить, что жадные пальцы вора оказались такими старательными.

Ракета быстрым движением убрал дробовик, и обезьяны стали ждать дальше, не опуская оружия; и тут из камина медленно показался Зеленая Куртка, при этом агрессивных движений он не делал. Он опустил голову, все еще скрытую капюшоном парки. Сдаваясь, он поднял вверх руки в перчатках и взглянул на своих захватчиков, открыв нервное виноватое лицо… обезьяны.

Вполне взрослый самец шимпанзе, хотя Цезарь мгновенно заметил, что Зеленая Куртка был не самым замечательным представителем их вида. Маленький и трусоватый на вид, он был сантиметров на тридцать ниже Цезаря или Ракеты. На его маленькой круглой голове было больше кожи, чем волос, на лице кустилась жидкая бороденка, но уши зато были просто громадные, даже по меркам шимпанзе. Его тощее тело почти терялось в изношенной парке, которая была больше на несколько размеров.

Он застенчиво ухмыльнулся другим обезьянам и ткнул себя пальцем в грудь.

– Плохая обезьяна, – проворчал он, запинаясь. – Плохая обезьяна.

Цезарь совершенно не понимал, что делать с маленьким странным шимпанзе, не похожим на тех обезьян, которых он несколько лет назад вызволил из города, но угрозой его вряд ли можно было считать. Ракета медленно опустил ружье.

«Кто ты такой?» – спросил он жестами.

Обезьяна в замешательстве покачал головой, как будто бы не понял вопроса.

– Откуда ты? – спросил Лука.

Шимпанзе озадаченно посмотрел на жесты гориллы.

«Мне кажется, он не понимает», – показал Лука жестами остальным.

У Цезаря тоже сложилось такое же впечатление, что до определенной степени привело его в замешательство. Он вырос привычным к тому, что все обезьяны знают язык жестов, так что было очень странно встретить обезьяну, которая этот язык не знала.

«Я его не узнаю, – жестами показал Ракета, подтвердив мысль Цезаря. – Он не из наших».

Тогда откуда он пришел, если не из колонии обезьян в кипарисовом лесу? Цезарь внимательно посмотрел на шимпанзе, прежде чем заговорить с ним.

– Ты здесь… один?

Шимпанзе тревожно переводил взгляд с одного лица на другое, так что сначала было непонятно, понял ли он слова Цезаря, или все было так же, как с языком жестов, но потом шимпанзе еще раз взглянул на Цезаря и кивнул.

Обезьяна-отшельник, одиноко живущий в горах?

Цезарь попытался понять, как это могло получиться, когда скрип за его спиной заставил головы всех повернуться к главному входу в вестибюль: в дверном проеме стояли Морис и девочка. Они неуверенно смотрели на Цезаря, его товарищей и их необычного нового знакомого. Цезарь заметил, что девочка дрожала от холода. Ее потрепанная одежда не очень подходила к этому климату. Его обеспокоило, что до сих пор он об этом не подумал.

Зеленая Куртка тоже заметил девочку. Он стал опускать поднятые руки, из-за чего Ракета подозрительно повел на него дулом ружья, но Плохая Обезьяна снял с себя парку и на вытянутых руках протянул ее девочке.

– Холодно?..

Цезарь вместе с другими с интересом наблюдали за этой сценой. Когда девочка не ответила на приветствие шимпанзе, еще крепче прижавшись к Морису, Плохая Обезьяна посмотрел на Цезаря. Протянув ему потрепанную куртку, он показал на дрожащего человеческого детеныша.

– Холодно.

Цезарь не мог этого отрицать. Мгновение посомневавшись, он принял парку – ради девочки.

В камине уютно потрескивал огонь, отгоняя холод, проникавший в вестибюль снаружи. Воспользовавшись гостеприимством Плохой Обезьяны – другого имени у него, кажется, не было, – Цезарь со своими спутниками грелись у огня. Девочка сидела, завернутая в парку, и больше не дрожала. Ее большие глаза с интересом рассматривали внушительные кучи краденых запасов, окружавшие камин. Галантерея, консервы, целый склад всевозможных инструментов и человеческих вещей говорили о том, как обезьяна смог прожить здесь один так долго.

Плохая Обезьяна светился радостью, разводя огонь для своих новых гостей.

– Я видеть девочка, – объяснял он. – Думать вы… люди. А вы… обезьяны. Как я!

Он был очень рад находиться в компании себе подобных, улыбался Цезарю и его товарищам, пока не увидел, что девочка взяла в руки блестящую серебряную безделушку из его запасов. Присмотревшись, Цезарь узнал старую автомобильную эмблему. На отполированном серебряном хроме было написано название автомобильной марки – «Нова».

Плохая Обезьяна нежно вынул эмблему из рук девочки и вернул ее на место, покачав при этом головой. Цезарь оглядел замороженные останки лыжной базы. Ветхие руины выглядели необитаемыми, по крайней мере, по человеческим понятиям. С другой стороны, обезьяны не были избалованы комфортом, от которого люди зависели с самого рождения.

– Ты… здесь живешь? – спросил он.

Плохая Обезьяна быстро закивал:

– Давно. Очень-очень давно.

Какая-то мысль пришла ему в голову, он отбежал от камина и стал рыться в куче старых одеял и подушек. Вернулся, неся в руках маленькую мягкую игрушку, напоминавшую зеленого чешуйчатого крокодила. Протянул плюшевую игрушку Цезарю и с тоской вздохнул.

– Дом. Старый добрый дом.

Озадаченный, Цезарь осмотрел игрушку. Перевернув ее, он нашел ответ на вопрос, который задавал обезьяне. Ответ был вышит на брюхе крокодила.

«Самый знаменитый в мире зоопарк Сьерры».

Он посмотрел на Плохую Обезьяну.

– А есть еще другие, такие, как ты? Есть еще обезьяны… из зоопарка?

В его племени многие были из зоопарка Сан-Франциско, откуда Цезарь их освободил в самом начале своего восстания против людей. Он всегда знал, что в мире должны были быть другие зоопарки, но невозможно было узнать, что стало с обезьянами из этих зоопарков. Он и его сородичи были слишком заняты борьбой с людьми за выживание.

– Умерли, – ответил Плохая Обезьяна, покачав головой. – Все умерли. Давно.

«За двенадцать лет», – догадался Цезарь.

– Люди заболели, – грустно продолжил Плохая Обезьяна. – Обезьяны поумнели.

Цезарь понимающе кивнул. Он испугался, что знает, чтó произошло потом.

– Потом люди убивали обезьян. Но не меня… – он ухмыльнулся, будто радуясь тому, что остался жив. – Не меня. Я убежал.

Цезарь начал уважать эту обезьяну. Спастись от мстительных людей, умудриться выжить – это было трудным делом и говорило о том, что Плохая Обезьяна был совсем не так прост, как казалось на первый взгляд.

– Ты сам научился говорить?..

– Людей слушал, – он состроил сердитую гримасу, изображая рассерженного человека, трясущего пальцем перед воображаемой обезьяной. – Плохая обезьяна! Плохая обезьяна!

Но тут же прервал представление, заметив, что девочка снова вытащила из принадлежавшей ему кучи барахла блестящую эмблему «Шеви Нова». Он бросился к ней и снова ее забрал.

– Не… не трогай.

Девочка вожделенно смотрела на бесценную безделушку, пока он клал ее на место. Он посмотрел на нее еще мгновение, а потом, как будто что-то вспомнив, ничего не объясняя, помчался куда-то, оставив Цезаря и других обезьян в изумлении и растерянности от их восторженного хозяина.

«Удивительно, – на языке жестов сказал Морис. – Всегда думал, что, кроме нас, никого не осталось. Просто чудо, если где-то еще живут такие же, как мы».

Цезарь специально подвергал обезьян в своей колонии воздействию вируса гриппа, который давал толчок развитию их интеллекта, но вирус, вполне возможно, распространяясь по человеческой популяции, повлиял также и на других обезьян. В это было трудно поверить. Только теперь Цезарь знал, что на планете есть другие умные обезьяны.

– Вот! Ешьте! Ешьте! – Плохая Обезьяна снова примчался к ним и энергично стал совать им в руки пластиковые пакеты, в которых Цезарь узнал военный продуктовый паек в вакуумной упаковке. – Новые друзья! Особенный день!

Он вскрыл несколько упаковок и стал вытряхивать из них и запихивать себе в рот обезвоженную еду, радушно призывая других делать то же самое.

Цезарь посмотрел на упаковку у себя в руке. Люди-солдаты называли ее ЕГУ, он знал, что так сокращенно называлась «еда, готовая к употреблению». Он со своим обезьянами многие годы добывал такие пакеты, хотя в основном для пополнения запасов еды они предпочитали охотиться и заниматься собирательством в лесу. В пакете был «буррито с бобами и рисом», на упаковке стоял официальный штамп: «Собственность Правительства Соединенных Штатов Америки. Пограничный карантинный центр предварительного задержания и перемещения штата Калифорния».

В глаза бросилось слово «Пограничный».

– Где ты это нашел? – спросил он.

Плохая Обезьяна в замешательстве посмотрел на него. Цезарь взял пакет и показал штамп. Шимпанзе отвел глаза, как будто ему был неприятен этот вопрос.

– Плохое место, – сказал он приглушенно. – Очень плохое. Я найти… очень давно. Еду искал. Найти человеческий зоопарк. Зоопарк для больных.

Карантин, понял Цезарь, заинтересованный рассказом обезьяны. Там, где держат инфицированных вирусом.

– Стены большие, – продолжил Плохая Обезьяна. – Большие стены. Больные люди пытаются взбираться. Плохие люди убивают. Потом тоже болеют. Все сейчас умерли, – шимпанзе вздрогнул от воспоминания. – Все умерли.

Теперь уже все, Морис и остальные, внимательно слушали историю Плохой Обезьяны. Воображение Цезаря живо заполняло пропуски в повествовании.

– Плохие люди? – эхом откликнулся он. – Солдаты?

Плохая Обезьяна кивнул, явно узнав слово.

– Солдаты.

Цезарю и его товарищам была ясна вся важность того, что рассказал им шимпанзе. Они обменялись многозначительными взглядами, когда осознали, чтó они только что услышали.

– Старый заброшенный военный лагерь на границе?

Лука подхватил мысль.

– Может быть, именно там должны встретиться Полковник и войска, которые идут к нему с севера?

Цезарь подумал, что в этом стоит убедиться.

– Это далеко? – спросил он Плохую Обезьяну. – Можешь отвести нас туда?

– Человеческий зоопарк? – шимпанзе очень не понравилась эта идея. – Нет… не идти обратно туда. Все умерли, – он выразительно потряс головой. – Я иду здесь. Здесь безопасно. Никогда вернуться туда!

Цезарь симпатизировал расстроенному шимпанзе, но ему очень нужна была помощь Плохой Обезьяны, если они собирались нагнать Полковника. Он положил руку на плечо обезьяны.

– Пожалуйста. Ты должен помочь нам.

– Нет! Не могу помогать! Не могу помогать!

Испугавшись, он сбросил с плеча руку Цезаря, да так агрессивно, что насторожил Ракету, который яростно бросился на него и схватил за шкуру, но Цезарь сделал предупредительный жест, останавливая Ракету, чтобы преданная обезьяна не поступила слишком сурово с Плохой Обезьяной, которого опасно было нервировать. Цезарь покачал головой, призывая к спокойствию.

«Нужно завоевать его доверие, – подумал Цезарь. – И не относиться к нему как к врагу».

– Смотрите! – Плохая Обезьяна суетливо показал на маленькое окно в ближайшей стене. Его голос прерывался, потому что Ракета все еще продолжал держать его за шкирку. – Больше снега! Не можем идти, должны оставаться здесь! – он продолжал показывать пальцем на окно. – Смотрите! Смотрите!

Посмотрев в большое окно рядом с входом, Цезарь увидел, что испуганный шимпанзе говорил правду. Снаружи шел сильный снег.

Он кивнул Ракете, который, заворчав, отпустил Плохую Обезьяну, который облегченно вздохнул, поскольку до этого вел себя как приговоренный к казни. Он радостно улыбнулся падавшему снегу, который, как он предположил, пришел к нему на помощь.

– Вы оставаться здесь. Есть. Отдыхать, – он радостно улыбнулся обезьянам, первым, которых он видел с начала эпидемии. – Со мной.

Цезарь мрачно уставился на снег, который не выказывал никаких признаков того, что должен скоро закончиться. До некоторой степени Плохая Обезьяна был прав – какое-то время они не смогут пойти к военному лагерю на границе. Оставалось только ждать и наслаждаться маленькими радостями крова и горящего огня.

Расслабившись, Плохая Обезьяна заметил, что девочка все еще смотрит на хромированную эмблему «Новы». Он вздохнул, как будто подчиняясь неизбежности, и протянул ее девочке.

– Вот. Ты хранить.

С загоревшимися от счастья глазами девочка схватила безделушку. Плохая Обезьяна посмотрел на Цезаря и на других обезьян, явно надеясь, что его щедрость будет ими оценена. Цезарю все больше нравился шимпанзе, так долго живший в одиночестве. Двенадцать лет – большой срок, особенно когда не видишь себе подобных. Цезарь даже не мог представить, чтó должно было значить для Плохой Обезьяны общение с другими обезьянами.

Если бы только они могли убедить его отвести их к границе…

Цезарь не мог заснуть. Огонь в камине догорел, и осталось только несколько красных угольков, а завывающая метель все еще залетала в вестибюль через дырку в потолке. Насколько Цезарь мог сказать, все остальные уже крепко спали, измученные дневными приключениями, но его сознание отказывалось отключаться. Сомнения терзали его, он выдумывал всевозможные сценарии, в которых его семья спасалась от Полковника, сейчас все дальше и дальше уходившего от Цезаря, который был заперт в этом унылом ледяном дворце. Поняв, что теперь он больше не заснет, он вздохнул и тихо поднялся.

Его печальный взгляд упал на человеческую девочку, мирно свернувшуюся в клубок у брюха Мориса. Она прижимала к себе свою куклу. Сверкающая автомобильная эмблема, подарок Плохой Обезьяны, оставалась зажатой в крохотных пальчиках. Лапа Мориса защищала девочку, как будто она была его собственным ребенком.

Обезьяний ребенок.

Сердце Цезаря сжалось. Глаза увлажнились. Он вспомнил, что так же он спал с Корнелиусом… и с Голубоглазым…

– А ребенок… кто? – спросил тихий голос.

Удивленный, Цезарь обернулся и увидел Плохую Обезьяну, который тоже не спал. Он бросил вопросительный взгляд на девочку.

– Я не знаю, – признался Цезарь.

– Но… она с вами? – спросил Плохая Обезьяна, явно запутавшись.

«Наверное, с нами», – подумал Цезарь и кивнул.

– У нее никого нет.

Плохая Обезьяна смотрел на девочку с жалостью.

– Я видел, как ты смотреть на нее… сейчас, – он повернулся к Цезарю. – Грустный смотреть.

Цезарь не знал, что ответить. Его боль была слишком глубока, чтобы жить с ней, не говоря уже о том, чтобы делиться ей с незнакомцем. Так что он решил промолчать.

Плохая Обезьяна внимательно смотрел на него, вероятно, что-то обдумывая, потом решился задать вопрос.

– У тебя есть… ребенок?

Он мило улыбнулся, в блаженном неведении, что вступает на опасную тропу, и Цезарь бросил на него испепеляющий взгляд. Лицо у Плохой Обезьяны вытянулось, и он закрыл руками рот. Отвернувшись от вразумленной обезьяны, Цезарь почувствовал укол вины – Плохая Обезьяна не знал о свежих ранах, которые обнажил его невинный вопрос. Вздохнув, Цезарь прервал молчание.

– Его убили, – сказал он угрюмо. – Люди.

На лице Плохой Обезьяны появилось понимание и участие.

– О-о… солдат?

Цезарь кивнул, уставившись на гаснущий огонь. У него перехватило горло, и говорить стало труднее, чем обычно. Обычно дурашливое выражение лица Плохой Обезьяны стало задумчивым, когда он осознал то, что Цезарь сказал ему.

– У меня есть ребенок, – признался Плохая Обезьяна.

Цезарь, удивленный, повернулся к нему. Ему не нужно было спрашивать, что случилось с ребенком, – одинокий шимпанзе уже рассказал, что случилось с его сородичами много лет назад. Люди их убили.

Глубоко спрятанные старые воспоминания появились в глазах обезьяны. Он посмотрел на Цезаря.

– Думаешь… ты найдешь его… в человеческом зоопарке? Солдата?

Цезарь мрачно посмотрел на догорающие угли в камине.

– Не знаю. Может быть.

Плохая Обезьяна обдумал его слова.

– Тогда… может быть, я пойду с тобой.

Лука с Ракетой подвели коней к крыльцу главного здания. Солнце встало, и снег наконец стих, так что Цезарь решил тронуться в путь как можно раньше. Лука так и не понял, что заставило Плохую Обезьяну изменить свое решение, да и стоило ли смотреть в зубы дареному коню – кажется, такое было у людей выражение? Вскочив на лошадь, самец гориллы решил, что они правильно поступают, преследуя Полковника. Он понимал, зачем Цезарь охотился за Полковником, и винил себя в том, что не разглядел опасности в трусливом поведении Снежка. И еще он беспокоился за обезьян, которых они оставили. Сможет ли Дротик самостоятельно отвести их в безопасное место, без помощи Цезаря?

«Цезарю нужна месть, – подумал он, – а нашему народу нужен Цезарь».

Потом он увидел девочку, в одиночестве стоявшую на крыльце. Ей было холодно, и она обнимала себя руками, пытаясь согреться, несмотря на парку Плохой Обезьяны, которую тот великодушно подарил ей. С карниза над крыльцом свисали сосульки, и крыша прогнулась от тяжести скопившегося на ней снега. Девочка смотрела на ярко-розовые цветы кизилового дерева, выглядывавшие из-под снега. Розовые соцветия были единственным ярким пятном на девственно-белом фоне, так что ничего не было удивительного в том, что девочка была заворожена цветами, которые, к сожалению, ее маленькие руки не могли достать.

Зато их мог достать Лука. Он подъехал к дереву и сорвал маленькую усыпанную цветами веточку. Наклонившись к девочке, которая, стоя на крыльце, была почти одного роста с сидевшей на лошади гориллой, Лука осторожно воткнул цветы девочке за ухо и был вознагражден сияющей улыбкой. Он ласково смотрел на ребенка, потом услышал шум открываемой входной двери.

На крыльцо вышли Цезарь с Морисом, и седой самец гориллы быстро выпрямился и принял более импозантную позу. Слегка смущенный этим минутным проявлением чувств, он надеялся, что Цезарь не заметит, как он играет с цветами. Миссия, которую они выполняли, была весьма серьезной, дело касалось жизни, смерти и правосудия. И негоже ему было выглядеть слабым или мягкосердечным.

Морис присел на корточки рядом с девочкой, и она прыгнула ему на спину, совсем как делали обезьяньи дети. Удовлетворенный тем, что теперь она находилась в безопасности, орангутанг сошел с крыльца и взобрался на лошадь. Цезарь тоже вскочил на своего жеребца, готовый продолжать поиски, при условии, что их новый вожатый не изменил своего решения. Лука тоже забеспокоился, не подведет ли их маленький печальный глуповатый шимпанзе, но в этот момент дверь еще раз отворилась, и к ним присоединился Плохая Обезьяна.

Странный маленький шимпанзе был одет для путешествия, если можно было так выразиться. Его ноги были обуты в зимние ботинки не по размеру, тощее тело было завернутое в траченное молью одеяло, а на лысом темени торчала полосатая вязаная шапка.

Лука едва сдержал смех, его товарищи тоже в недоумении уставились на Плохую Обезьяну, который совершенно не представлял, насколько комично он выглядит. Он стоял на крыльце и переводил вопросительный взгляд с одной лошади на другую, пытаясь понять, на какой и с кем он будет ехать.

Не особенно задумываясь, Лука хмыкнул и показал на лошадь Ракеты. Ухмыльнувшись, Плохая Обезьяна направился к ней, прежде чем ее хозяин смог запротестовать. Ракета метнул на Луку злобный взгляд и, с унылом видом сел на лошадь. Плохая Обезьяна неуклюже взобрался ему за спину. Лука ухмыльнулся.

Он точно был на волосок от гибели!

Свежевыпавший снег хрустел под копытами лошадей. Маленький отряд двигался по морозному лесу, оставляя за спиной заброшенную лыжную базу. Морис взглянул на девочку, сидевшую перед ним на спине лошади, и увидел, что она пристально смотрела на Цезаря, ехавшего вслед за ними. Он прихлебывал из фляжки воду. Она облизала губы.

Прирожденный учитель, орангутанг увидел возможность научить ее языку жестов. Он тихо поворчал, привлекая ее внимание, показал на Цезаря, а потом сделал соответствующий жест, проведя пальцем вниз по горлу.

«Хочу пить».

Повторил жест.

«Хочу пить».

Девочка непонимающе смотрела на него, но Морис не сдавался. Опыт научил его, что некоторым детям требуется больше повторений. Взяв ее маленькую руку в свою, он показал ей, как нужно жестом показывать слово или выражение, а потом заметил, что Цезарь с интересом смотрит на него. Кажется, мрачный вожак обезьян был этим заинтригован, несмотря на все свалившиеся на него несчастья.

Морис снова сложил пальцы девочки таким образом, чтобы получился нужный жест, но, к его разочарованию, урок никак ее не заинтересовал. Она продолжала смотреть на Цезаря, который в ответ посмотрел на нее. И его лицо не было мрачным, возможно, в первый раз с момента трагедии в крепости.

Обеспокоенный психическим состоянием своего друга, Морис посчитал это добрым знаком, даже несмотря на то, что он был обеспокоен кажущейся неспособностью девочки к коммуникации. Учить людей языку жестов ему никогда раньше не доводилось, но, принимая во внимание ее явную немоту, он начал сомневаться, не случилось ли с ней чего-нибудь действительно серьезного…

Из-за деревьев стало видно солнце – признак того, что лес кончается. Обезьяны уже несколько часов ехали по густой заснеженной глухомани, не надеясь найти что-нибудь, напоминавшее протоптанную тропу, но вскоре Плохая Обезьяна заерзал на спине лошади Ракеты, становясь по мере продвижения все более взволнованным, и Цезарь догадался, что они приближаются к нужному им месту. Наступал вечер, и, если им повезет, к ночи они доберутся до «человеческого зоопарка».

– Там, – опасливо произнес Плохая Обезьяна, указав на солнечный свет.

Цезарь поднял руку, дав приказ остановиться. Судя по тому, что говорил Плохая Обезьяна, военный лагерь сейчас представлял собой кладбище, но Цезарь подозревал, что все могло быть совсем иначе. Они оба были обеспокоены тем, что приближаются к Полковнику и его солдатам, и надеялись, что не ошибаются, а это значило, что нужно было соблюдать осторожность. Оставив лошадей, обезьяны подобрались к самой опушке леса, где и укрылись за деревьями. Щурясь на заходящее солнце, Цезарь впервые посмотрел на то, что могло стать завершающим этапом этого паломничества мести.

Перед ним лежал грандиозный каньон. Крутые, покрытые снегом скалы каменными уступами спускались к невидимому дну ущелья. Из глубины вздымался вверх шпиль похожей на тюремную вышку сторожевой башни, подтверждавшей то, что они на самом деле пришли к «человеческому зоопарку», который так возненавидел Плохая Обезьяна. На башне торчал приделанный к палке линялый флаг штата Калифорния с изображением медведя-гризли. Цезарь моргнул, вспомнив отметины от когтей, покрывавшие грудь Голубоглазого. Остальной части лагеря не было видно.

Цезарь протянул руку, и Лука дал ему бинокль, чтобы Цезарь мог лучше рассмотреть наблюдательную башню. Устрашающего вида здание из бетона и стали знавало лучшие дни. Коррозия разъела и запятнала стены, так что свет от них больше не отражался. Сквозь потрескавшиеся окна, если приглядеться, можно было увидеть внутренние помещения башни, в которой на настоящий момент явно никого не было – к большому разочарованию Цезаря. Он надеялся увидеть Полковника в его логове.

Настраивая бинокль, он вдруг заметил что-то странное в обтрепанном флаге. Посмотрев в него еще раз, он заметил, что флаг висел вверх ногами и на нем черным было выведено: АΩ.

«Я был прав, – подумал он. – Вот он, лагерь у границы. Здесь я найду Полковника».

Потом какое-то движение внизу, у стены ущелья, привлекло его внимание. Он навел туда бинокль и заметил далеко внизу маленькие силуэты, едва заметные на краю гранитного уступа, самого нижнего, который он мог увидеть со своего наблюдательного пункта. Но даже с помощью бинокля разглядеть их было почти невозможно. Он предположил, что это люди, но это также могли быть и обезьяны – это все, что он мог о них сказать.

«Солдаты? Часовые?»

Опустив бинокль, он дал знак своим лейтенантам:

– Лука, надо подобраться ближе.

Потом кивнул Ракете и посмотрел на остальных.

– Останься здесь. Охраняй их.

Потом они вместе с гориллой незаметно покинули свое укрытие среди деревьев. Пригибаясь, они начали спускаться вниз по склону в направлении выступавшего гранитного уступа, где Цезарь заметил фигуры. Они двигались очень медленно – мешал толстый слой снега, – так что к тому месту, откуда что-либо можно было разглядеть, обезьяны добрались только к самому закату. Свесившись с покрытого снегом края скалы, они смотрели на выступающий уступ в сотнях метров под ними. Меркнущий свет был помощником весьма сомнительным. С одной стороны, он помогал укрыться прятавшимся обезьянам, а с другой, Цезарю было трудно разобрать, что происходило внизу.

Фигуры на уступе устанавливали вдоль края скалы ряд высоких Х-образных деревянных конструкций. Цезарь насчитал их около десятка, но так и не понял, для чего они предназначались.

Может быть, что-то вроде внешней защиты лагеря?

Или чучела, птиц отпугивать?

Ничего не понимая, он отложил бинокль. Лука, лежавший рядом с ним на краю скалы, заинтересованно спросил жестами: «Что они делают?»

Цезарь покачал головой.

– Я не знаю.

Взяв в руки бинокль, он снова попытался разобраться в том, что могла значить эта странная деятельность. Внезапно Лука обеспокоенно заворчал, привлекая внимание Цезаря. Вожак обезьян взглянул на самца гориллы, который показывал куда-то вниз, за край скалы.

«Что это? – спросил Лука жестами. – Патруль?»

Цезарь направил бинокль на другой небольшой уступ, располагавшийся чуть ниже их, – там стояла пара стреноженных лошадей. При виде животных сердце Цезаря учащенно застучало.

– Всадников не вижу… – начал он.

Внезапно перед его глазами выросла смутная фигура, поднявшаяся по склону с уступа прямо под ними. Цезарь выронил бинокль и увидел возвышавшегося над ним человека-солдата, его ружье было направлено прямо на беззащитную обезьяну; шимпанзе понял, что всего один удар сердца – и он присоединится к убитым жене и сыну. Солдат, не задумываясь, передернул затвор.

Щелк.

Ружье дало осечку, шокировав и Цезаря, и солдата. На лице человека ярость сменилась страхом, он отскочил назад и попытался ударить Цезаря штыком. Шимпанзе уже ожидал, что сейчас его насадят на вертел, но…

Лука выскочил вперед, загородив телом своего вожака, и лезвие вонзилось горилле в живот. Лука схватил человека обеими руками, бросил на камни и упал на него, начав с ним бороться. Они покатились к покрытому снегом краю скалы. Громадные кулаки молотили по человеку с невероятной силой до тех пор, пока самец гориллы не обессилел, лежа на человеке и прижимая его к снегу, совсем недалеко от того места, где лежал окровавленный штык, запачкавший снег красным. Оба, и человек, и горилла, лежали тихо и больше не дрались.

– Лука!

Поднявшись на ноги, Цезарь бросился к своему другу, надеясь, что того еще можно спасти, но из-за края скалы появился еще один солдат и прицелился в Цезаря, который второй раз за несколько минут оказался с неправильной стороны ружья.

Кажется, Лука напрасно пожертвовал своей жизнью.

С той стороны, где стоял солдат, донесся звук удара, а не выстрел, и солдат упал на перемешанный со снегом лед – у него за спиной стоял Ракета. Шимпанзе сжимал в руках винтовку, которой он только что ударил человека по голове, спасая жизнь Цезаря. Приклад был занесен над головой поверженного солдата – на тот случай, если он снова встанет.

Он не встал.

Ракета ловил ртом воздух, задыхаясь от быстрого бега. Извиняясь, он начал жестикулировать, как будто оправдываясь за то, что, ослушавшись приказа вожака, бросил остальных обезьян.

«Я их оттуда увидел, – он жестами показал на вершину каньона. – За вами охотились…»

Цезарь был благодарен своему другу за то, что тот успел вовремя, но что с Лукой? Убедившись, что вокруг больше не было собиравшихся напасть на них солдат, обезьяны подбежали к раненой горилле. Лука, изнывая от боли, сполз с останков человека-солдата, который явно не пережил яростной атаки обезьяны.

Задыхаясь, Лука держался руками за пробитый живот. Между пальцев у него сочилась кровь.

Слишком сильно сочилась.

Укрывшись за деревьями, Морис ждал, вместе с Плохой Обезьяной и девочкой. Его обеспокоенные глаза вглядывались в сгущающиеся сумерки в поисках отсутствующих друзей. Он очень беспокоился за их безопасность. Уже солнце закатилось и сгустились тени под деревьями с тех пор, как Ракета бросился на помощь Цезарю и Луке, заметив кравшийся за ними человеческий патруль. Выстрелов Морис не слышал, и это ободряло, но ведь их могли и в плен взять, держа на мушке.

И тогда за остальными тоже придут солдаты.

Девочка, прижимаясь к волосатой спине Мориса, выглядывала у него из-за плеча. Он задумался, сколько им придется еще ждать, прежде чем отправиться на поиски, когда вернулся Ракета, поднявшись к ним по склону с мрачным выражением на лице. Он нес в лапах винтовку со штыком, которую раньше Морис не видел.

Орангутанг сразу понял, что дело плохо, еще до того, как появился Цезарь, несший на спине Луку. Горилла была тяжелее Цезаря килограммов на десять, но Цезарь, взвалив друга себе на плечи, шел, не отставая, за Ракетой. Самец гориллы тихо стонал, и рана, наверное, была очень серьезной – идти сам он не мог.

«Но насколько серьезно он ранен?»

Скрывшись за деревьями, Цезарь осторожно опустил Луку на землю, Морис вместе с остальными обступили их. Глубокая рана в животе Луки все объясняла – и не оставляла надежды на то, что он выживет. Морис с ужасом смотрел на рану. Не нужно было обладать развитым интеллектом, чтобы связать рану со штыком, который нес Ракета.

«С людьми покончено, – сделал вывод Морис, – но какой ценой?»

Морис наблюдал за тем, как Цезарь встал на колени рядом с гориллой. Он не отрываясь смотрел на Луку, и его глаза были сухими, но переполненными эмоциями. Лука слабо улыбался в ответ. Уже угасая, Лука тем не менее смог поднять руку и протянуть ее Цезарю, который крепко ее сжал. Другой рукой Лука показал жестами: «По крайней мере на этот раз… я смог тебя защитить…»

Цезарь молча смотрел на Луку, пока тот наконец не разжал свою руку, которая медленно опустилась на снег. Морис почувствовал, как у него разрывается сердце. Он, Цезарь, Ракета и Лука слишком много испытали за последние несколько лет. Плохая Обезьяна, который почти не знал героическую гориллу, был достаточно умен и хранил уважительное молчание.

Девочка, которая тихо наблюдала за мучительной сценой, удивила Мориса – она сползла с его спины и встала на землю. Пораженный, вместе с другими он наблюдал за тем, как ребенок бесстрашно подошел к Луке и взобрался к нему на грудь. Она пристально смотрела на Луку – ее маленькое личико было всего лишь в сантиметрах от его громадной морды, и ее влажные глаза были наполнены таким искренним чувством, которого Морис раньше никогда не замечал. Наверное, последние моменты жизни гориллы повлияли на нее сильнее, чем смерть человека, которого Цезарь застрелил на устричной ферме.

«Конечно, она странная, – сказал он себе, – но с большим сердцем».

Морис вдруг подумал, чтó сделал Лука, чтобы тронуть ее сердце, как в тот же самый момент самец гориллы, все еще цеплявшийся за жизнь, которому, может быть, и жизни осталось всего на несколько ударов сердца, пристально посмотрел на человеческого ребенка. Девочка достала у себя из-за уха маленькую веточку с цветком и осторожно сунула ее Луке за ухо. Слабая улыбка ненадолго показалась на его лице, смягчая его устрашающие черты, потом свет в его глазах угас, и улыбка исчезла вместе с жизнью.

Лука, их лучший друг и союзник, умер.

Цезарь остался рядом с безжизненным телом обезьяны, пристально глядя на него. Сложное чувство – смесь ярости и вины – появилось у него в глазах. Ракета и Плохая Обезьяна оставались на расстоянии, давая Цезарю возможность быть наедине со своим горем, но Морис почувствовал, что он должен что-то сказать.

– Я знаю, как много ты потерял, – знаками показал орангутанг. – И сейчас мы потеряли еще одного. Неважно, что мы сделаем, наша месть не вернет твою семью.

Цезарь, обернувшись, посмотрел на него. Лицо вожака напоминало каменную маску.

– Пожалуйста, – настойчиво продолжал Морис. – Еще не слишком поздно уйти отсюда. И присоединиться к остальным.

Ракета яростно возразил на предложение Мориса.

«Лука жизнь отдал! – сказал он на языке жестов. – Мы не можем повернуть обратно!»

Морис понимал эмоциональное желание Ракеты продолжить миссию в честь Луки, но именно Цезаря Морис хотел заставить увидеть причину. Смерть Луки, какой бы трагической она ни была, не должна вызвать новые жертвы среди обезьян и людей.

– Цезарь, – взмолился он, воздев руки.

Но Цезарь отвернулся от него – он ничего не хотел слышать. Он мрачно покачал головой, потом заговорил.

– Они должны заплатить…

Его слова наполнили Мориса отчаянием и разочарованием. Цезарь был их великим вожаком и освободителем, вытащившим обезьян из невежества и дикости и поведшим их к свободе. Двенадцать зим он боролся, строил планы и жертвовал многим, хотя очень часто все было против него. Он был величайшей обезьяной, которую когда-либо знал Морис. Морис был обязан ему всем, включая остроту своего ума.

Но сейчас Морис, посмотрев на Цезаря, решил, что тот имеет недостатки.

«Сейчас ты говоришь как Коба», – показал он жестами.

Цезарь повернулся и взглянул на Мориса, явно задетый брошенным ему обвинением. Его лицо потемнело, когда он снова посмотрел на своего старого друга, который всегда был на его стороне с тех пор, когда они в первый раз встретились в убежище для приматов много лет назад. Ракета, не веря своим глазам, в ужасе смотрел на них – он никогда раньше не видел, чтобы Цезарь и Морис ссорились. А Плохая Обезьяна выглядел смущенным.

Наступило тяжелое молчание – неприятная сцена могла разрешиться жестокими поступками, – и все закончилось только тогда, когда Цезарь снова заговорил. Едва сдерживаемая ярость звучала в каждом слове.

– Я сделал ошибку, взяв вас с собой. Это моя борьба. И я один закончу ее, – он обвел свирепым взглядом остальных обезьян. – Если я не вернусь к утру, уходите. Присоединитесь к остальным.

Наконец он поднялся, оставив тело Луки, и взял у Ракеты ружье с примкнутым штыком. Не сказав больше ни слова, он повернулся и пошел в сторону каньона, где, вне всякого сомнения, его ждали люди и Полковник.

Морис спросил себя, доведется ли ему снова увидеть друга.

Ночь скрывала передвижение Цезаря, когда он скрытно спускался по крутой, заваленной снегом стене каньона, чтобы достичь широкого выступа, который он видел в бинокль. Серп луны давал достаточно света, чтобы можно было видеть; сам же он старался держаться в тени скал, постоянно оглядываясь, нет ли поблизости других солдат, обходивших дозором окрестности. Цезарь задавался вопросом, стало ли уже известно о пропаже тех двух солдат на склоне горы. Если да, то вполне возможно, что охрану лагеря усилили и Полковник был начеку.

«Есть только один способ проверить», – подумал он.

Над широким каменным выступом, словно дурное предзнаменование, возвышалась сторожевая башня, вздымавшаяся вверх со дна каньона, которого все еще не было видно. Установленные на полпути прожекторы освещали нижние склоны горы, заставляя Цезаря двигаться осторожнее, чтобы не попасть в их яркие лучи. Тяжело дыша, Цезарь замедлил шаг, приблизившись к загадочным Х-образным сооружениям на краю горы. Люди, которые воздвигали эти кресты, с заходом солнца ушли, но сами кресты остались. Глаза Цезаря расширились, когда он разглядел, что к крестам веревками были привязаны едва различимые в темноте фигуры, слабо пытавшиеся освободиться от своих пут.

«Что это?..»

Замешательство сменилось ужасом, когда он подошел ближе и увидел, что эти жалкие фигуры были обезьянами, числом их было двенадцать, они были почти без сознания и едва дышали, привязанные к Х-образным крестам за руки и ноги. Ошеломленный, Цезарь переводил взгляд с одной обезьяны на другую, его разум мутился от ужасного спектакля, разыгрывавшегося перед его глазами. Даже в прежние времена, когда люди относились к обезьянам как к животным, он не видел ничего более зверского или бессмысленно-садистского. Цезарь видел войну, видел ужасы войны, но… никогда не видел ничего подобного.

Спотыкаясь, он подошел к распятым обезьянам, но его отвлек глухой рокот, поднимавшийся из каньона, который намекнул ему о том, что он увидит нечто еще более ужасное, чем мучающиеся обезьяны перед ним. Пугающий звук эхом повторял жалобные стоны и завывания страдающих обезьян, только он был гораздо сильнее. С бьющимся сердцем Цезарь отвернулся от крестов и побежал к краю выступа, где его томящиеся в ожидании глаза увидели, как сбываются самые худшие его страхи.

«Мои обезьяны!»

Сотни обезьян столпились в открытых загонах для передержки скота в самом центре громадного тюремного лагеря, располагавшегося на базе в горах. Он находился тремя уровнями ниже того выступа, на котором стоял Цезарь. Шум, который привлек его внимание, состоял из стонов, плача и беспокойного бормотания плененных обезьян, которые, судя по их количеству, могли быть только его обезьянами. Это не были одиночки, сбежавшие из зоопарков, вроде Плохой Обезьяны, это была целая община обезьян, запертых как скот в загоне.

«Исход, – подумал Цезарь. – Их схватили. Всех схватили».

Вина ошеломила его, подобно разряду электрического тока из электрохлыстов, которые дрессировщики обезьян использовали в те далекие дни, когда он находился в убежище для приматов. Его народ пошел без него, и теперь…

Пораженный, он, запинаясь, отошел от края. Пытаясь найти ответ, он снова посмотрел на распятых обезьян и наконец узнал одного – это был Дротик, храбрый молодой шимпанзе, которого он поставил во главе покидавшего лес народа обезьян. Цезарь быстро приблизился к Дротику, который, кажется, настолько ослаб, что не заметил появления своего вожака.

Цезарь был поражен тем, как выглядели другие обезьяны. Дротик едва напоминал того энергичного шимпанзе, который не так давно мчался на битву с людьми. Его голова свесилась вниз, опираясь подбородком на грудь. Темная шерсть потеряла блеск, ребра выпирали сквозь кожу, как будто он голодал. Из его легких вырывалось болезненное дыхание. Он был измучен, дрожал и выглядел почти умирающим.

«Что они с тобой сделали? – подумал Цезарь. – Что они сделали со всеми вами?»

Цезарь подошел к кресту и осторожно обеими руками приподнял лицо Дротика. Глаза измученной обезьяны моргнули. Сначала взгляд не фокусировался, но потом наполненные удивлением глаза шимпанзе раскрылись, узнавая Цезаря. Он охнул, не веря тому, что увидел.

«Да, – подумал Цезарь. – Я здесь».

Отстегнув штык со своего ружья, он разрезал лезвием веревки, привязывавшие Дротика к кресту. Шимпанзе упал на заваленный снегом камень и закачался, стоя на коленях. Цезарь присел на корточки, чтобы поддержать его, и почувствовал, как дрожит израненное тело Дротика. Потрескавшиеся и кровоточащие губы обезьяны не произнесли ни слова; вместо этого он жестами показал Цезарю: «Ты пришел… некоторые из нас начали думать, что ты навсегда нас оставил… но я знал, что ты придешь…»

Непоколебимая вера в него этой обезьяны разорвала сердце Цезаря. Он не был уверен, заслуживал ли он этого.

– Как это случилось?

«Когда мы поднялись в горы, – жестами ответил Дротик, – мы услышали лошадей. Я подумал, что это был ты, что ты наконец вернулся…»

Его слова были как нож, который воткнули Цезарю в живот.

«Они появились ниоткуда, напали на нас. – Дротик покачал головой, его лицо исказилось от стыда. – Я не знаю, как они нашли нас…»

Цезарь знал.

– Они… специально шли сюда.

Он проклял жестокую судьбу, которая заставила его народ пройти через весь штат и подняться в эти горы как раз в то самое время, когда Полковник со своими солдатами тоже двигался сюда на встречу с войсками, которые направлялись к нему с севера. Обезьяны вышли навстречу той опасности, которую они так безуспешно пытались избежать.

«Должно быть, они заметили нас, – показал жестами Дротик. – Проследили за нами… дождались подходящего момента, – он вздрогнул от воспоминаний. – Все кончилось очень быстро. Многие погибли, остальных взяли в плен».

Цезарь вспомнил бесчисленное множество обезьян, согнанных в загоны для скота внизу. «Обезьяны в клетках… когда-то так уже было».

«Мы были уверены, что они убьют нас, – продолжил жестами Дротик. – Но Полковник их остановил…»

Цезарь удивленно моргнул. Правильно ли он понял?

«В его глазах горело бешенство, – попытался объяснить Дротик. – Он сказал, что они могут нас использовать, перед тем как мы умрем. И они привели нас всех сюда».

Цезарь вспомнил голубые, похожие на льдинки глаза Полковника, смотревшие на него из маски, нарисованной камуфляжной краской, в тот самый момент, когда убийца собирался уйти через водопад. Но он так и не понял, для чего Полковник согнал его обезьян в этот отдаленный забытый всеми лагерь. Почему он не убил всех попавших в плен обезьян, так же как он расправился с Корнелией и Голубоглазым?

– Использовать вас? – эхом откликнулся он.

Дротик начал было отвечать, но последние остатки сил покинули его, и он упал лицом на снег. Цезарь увидел на его спине безобразные рубцы. Набухшие красные полосы рассекали плоть шимпанзе, и их было видно даже сквозь его мех. Потрясенный Цезарь мгновенно узнал, что это были за рубцы.

Это были следы от кнута.

Он осторожно поднял Дротика со снега, положив раненую обезьяну себе на руки. Несмотря на слабость, преданный шимпанзе пытался рассказать Цезарю все, что тому нужно было знать.

«Они заставляли нас работать, – показал он жестами слабеющих рук. – Они били нас, вешали на крест, чтобы другие работали упорнее».

Цезарю еще сильнее захотелось уничтожить Полковника.

– Что за работу… вы выполняли?

Дротик хотел ответить, но силы почти покинули его. Его глаза заморгали, закрываясь, но он пытался держать их открытыми и продолжал, сбиваясь, объяснять жестами, по нескольку слов за раз.

«Твой… маленький сын… здесь».

Эти слова сразили Цезаря подобно удару. «Корнелиус!»

Он не знал, что делать – радоваться тому, что его сын избежал ужасной смерти, или ужасаться, потому что Корнелиус попал в руки Полковника и его кровожадных солдат. От этой новости он почти онемел, и прошло несколько мгновений, прежде чем он смог что-нибудь сказать.

– Держись! Соберись с силами! – убеждал он Дротика. – Я вытащу тебя отсюда! Всех вас!

Но было слишком поздно – Дротик слишком сильно был изранен и слишком долго находился в таком состоянии. Жизнь покидала его. Он смотрел на Цезаря мутными, налитыми кровью глазами, из которых очень быстро уходил свет. Хриплый мучительный шепот сорвался с его губ.

– Цезарь…

Вожак обезьян впился взглядом в глаза умирающего шимпанзе, когда тот произнес последние слова.

– Ты… нужен… нам…

Неизмеримое чувство вины обрушилось на Цезаря, когда Дротик умер у него на руках – жертва людской жестокости и неспособности Цезаря защитить свой народ.

«Я должен был быть с ними, – подумал он. – Я не должен был их оставлять».

До него донеслись стоны других обезьян, висевших на крестах, и он испугался, что не успеет спасти их. Все еще держа на руках безжизненные останки Дротика, он уже собрался подойти к ним, когда внезапно заметил чью-то волосатую ногу. Пораженный, он посмотрел вверх и увидел стоявшего над ним Рыжего, державшего в руках винтовку.

«Ты! – подумал Цезарь. – Предатель!»

Приклад винтовки опустился на его голову.

Где-то в темноте капала вода. К Цезарю медленно и болезненно возвращалось сознание. Его череп пульсировал болью, а лицо касалось грубой ледяной поверхности. Моргнув, он открыл глаза, которые мгновенно заболели от светившего сверху резкого желтого света. Вокруг него хлюпала обжигающе-холодная вода.

«Где?..»

Подняв голову, Цезарь попытался определить, где он находится, хотя перед глазами все расплывалось. Последнее, что он запомнил, – он стоит на каменном выступе, нависавшем над тюремным лагерем, у него на руках – мертвое тело Дротика. Потом появился Рыжий и…

В голове Цезаря всколыхнулась ярость, немного прояснившая разум. Заставив себя сосредоточиться на новом окружении, он понял, что лежит на холодном полу в каком-то помещении, по виду похожего на железнодорожное депо. На полу большого, напоминающего пещеру помещения были уложены металлические рельсы. Проржавевший остов локомотива собирал пыль неподалеку. Посмотрев вверх, Цезарь увидел громадный изогнутый потолок. Желтый свет натриевых ламп проникал в депо сквозь дыру в потолке. От жара ламп снег таял, и вода из отверстия капала на пол.

Сначала Цезарь подумал, что он один. Потом он заметил фигуру, стоявшую в нескольких метрах от него. Когда его зрение прояснилось, Цезарь увидел, что это был Пастор, один из людей-солдат, которым он совсем недавно спас жизнь. Юноша казался напряженным, и ему было явно неудобно; он посматривал на Цезаря, держа в руках боевой арбалет. Цезарь подумал, может ли Пастор проявить такую же милость, какая была проявлена в отношении него.

«Скорее всего, нет», – догадался он.

Прежде чем Цезарь смог сказать что-нибудь Пастору, откуда-то из тени прозвучал знакомый голос. Чьи-то шаги зашлепали по лужам по направлению к Цезарю.

– Грант и Ли, – сказал голос. – Веллингтон и Наполеон…

Цезарь только раз слышал этот голос раньше, в его оскверненном жилище в крепости, но он мгновенно его узнал. Его глаза расширились, когда из тени на свет вышел Полковник.

– Кастер и Сидящий Бык… ты, наверное, не очень любишь читать книги, – сказал он. – Но это… это великий момент, – он замолчал, подчеркивая весомость своих слов. – Это… это уже за пределами истории.

Цезарь в ярости смотрел на убийцу своей жены и первенца. Вся осознававшаяся им физическая боль исчезла, испепеленная раскаленной добела яростью, зажегшейся при виде именно этого человека.

Камуфляжная краска больше не скрывала лица Полковника, он стоял и холодным взглядом изучал распростертую перед ним обезьяну. У него была белая кожа, выдубленная ветром и солнцем, на бедре висела кобура с личным оружием. У него был спокойный голос, даже какой-то бесцветный. Только блеск его холодных голубых глаз говорил о том, насколько он был опасен.

– Где ты был? – спросил он Цезаря. – Мы набрели на твое стадо. Если честно, нам повезло, но я был удивлен, когда увидел, что тебя с ними нет.

Цезарь пристально смотрел на лысого бородатого мужчину, который был в ответе за смерть Дротика, который распинал на кресте обезьян на краю обрыва и взял в плен народ Цезаря. Он не хотел отвечать этому человеку или затевать с ним словесную перепалку. Он хотел крови Полковника.

Он пополз к своему врагу, собираясь вцепиться ему в глотку, но что-то, стягивавшее ему горло, отдернуло его назад. Задыхаясь, он слишком поздно понял, что на его шею был надет ошейник, а руки сковывали металлические наручники. Оглянувшись через плечо, он увидел Рыжего, в руках у которого был другой конец цепи, прикрепленной к его ошейнику. Предатель с силой дернул ее, явно наслаждаясь унижением и беспомощным положением Цезаря.

«Месть за Кобу и за собственное положение отверженного?»

Пастор сделал несколько шагов вперед, направив арбалет на Цезаря, который злобно посмотрел на него. Совсем недавно они оба находились в совершенно противоположной ситуации.

– Надеюсь, ты пришел сюда не затем, чтобы просто так расстаться с жизнью, – сказал Полковник. – Он неплохо стреляет.

Сказал он это вполне обычным тоном, но Цезарь мгновенно заметил в его глазах блеск настоящего безумия, что подозрительно напомнило ему Кобу. Что-то не так было с этим человеком, ненормальный он был какой-то.

Что делало его еще более опасным.

– Ты пришел, чтобы спасти своих обезьян? – спросил Полковник.

– Я… я не знал, что они здесь, – сказал Цезарь, бурля от ярости и бессилия. В его глазах вспыхнул убийственный огонь. – Я пришел за тобой.

Полковник уловил смысл сказанного – и замолчал, обдумывая неприкрытую угрозу обезьяны. Потом до него дошло.

– Я понял, – сказал он. – Той ночью я убил кого-то из твоих близких?

Цезарь посмотрел человеку прямо в глаза.

– Мою… семью.

От такого обвинения Полковник вздрогнул – кажется, он был поражен этим открытием. Он подошел к Цезарю ближе, раздражающе близко, и молча уставился на обезьяну с непроницаемым выражением на лице. Цезарь догадался, что его слова каким-то образом задели этого человека, но сказать, что за ненормальные мысли и эмоции бурлили в его сознании, он не мог. Рыжий на всякий случай крепче натянул цепь.

– Прости, – сказал Полковник с напускной искренностью. – Я приходил, чтобы убить тебя.

Цезарь не обратил внимания на бесполезное извинение. Он злобно смотрел на Полковника, до которого не мог дотянуться, хотя тот был совсем рядом. Обезьяньи мускулы напряглись, а человек подошел еще ближе, как будто завороженный видом легендарной обезьяны, за которой он охотился столько лет.

– Бог мой, вы только посмотрите на его глаза… они почти человеческие, – он оценивающе оглядел лежавшего перед ним пленника. – Как ты узнал, что я здесь?

Цезарь не счел нужным притворяться.

– Мне сказали, что ты идешь сюда. А другие присоединятся к тебе здесь.

– Присоединятся ко мне?..

– Чтобы покончить с нами, – сказал Цезарь, – навсегда.

Полковник ухмыльнулся, как от удачной шутки.

– Кто тебе это сказал?

Цезарь придержал язык, чтобы не предать доверие Плохой Обезьяны и не насторожить Полковника присутствием Мориса, Ракеты и остальных. Цезарь задался вопросом, как долго он был без сознания. Если солнце еще не взошло, его друзья все еще будут дожидаться его в лесу за каньоном. Он сказал им уходить и присоединиться к другим, но это было до того, как он понял, что их бегство уже обречено. Он не знал, что бы он приказал им делать сейчас.

Теперь они были сами по себе: две обезьяны и человеческая девочка. «Против Полковника и его армии».

Полковник разочарованно вздохнул – он не очень был удивлен отказом Цезаря отвечать на его вопрос. Кивнул Рыжему.

– О’кей, пойдем.

Рыжий, дернув за цепь, поставил Цезаря на ноги, отчего его голова моментально закружилась. Ошейник давил Цезарю на горло, сбивал дыхание.

– Хорошо, – рявкнул Рыжий. – Хорошо, Полковик!

Пастор тоже сделал несколько шагов в направлении Цезаря, не сводя глаз с плененной обезьяны. Потом они вывели Цезаря из депо на промерзший тюремный двор, который раньше Цезарь видел только сверху. Оглядываясь по сторонам – даже несмотря на цепь, прикрепленную к его шее, – он пытался запомнить как можно больше деталей.

Снаружи все еще было темно, но электрический свет ярко освещал пространство. Из депо выходили и терялись в темноте старые железнодорожные рельсы. Оглянувшись на разрушающееся, ангарного типа строение, Цезарь увидел металлическую вывеску с названием:

Другими словами, перевел Цезарь, это был «человеческий зоопарк», куда инфицированных мужчин, женщин и детей свозили умирать. И где, по словам Плохой Обезьяны, охранники тоже постоянно умирали.

Миновав депо, они пошли по рельсам мимо ряда обветшалых многоуровневых строений, которые сейчас, по всей видимости, служили казармами для солдат Полковника. В верхней части каждого строения находились заброшенные камеры тюремного типа, в которых когда-то, наверное, под охраной содержались инфицированные люди. Располагаясь друг над другом, эти блоки окружали с обеих сторон широкий открытый двор, забросанный покрытым инеем мусором и обломками. Во многих из когда-то изолированных камер отсутствовали двери, окна и даже стены. Люди-солдаты, сгрудившиеся у костров, разведенных напротив разваливающихся бараков, бросали на Цезаря мрачные взгляды, когда он проходил мимо них.

За бараками пара двухэтажных сторожевых башен вели наблюдение за лагерем. Через двор пролегали электрические провода и кабели. Каньон освещали фонари, подсвечивая полные ненависти лозунги, вроде тех, которые Цезарь видел в полевом лагере Полковника.

На сторожевых башнях дежурили часовые. При их приближении они встали по стойке «смирно».

– Добрый вечер, Полковник! – крикнул один из часовых.

Полковник даже не стал поднимать голову.

– Какие-нибудь проблемы были сегодня вечером?

– Нет, сэр! – рявкнул в ответ часовой, стараясь выслужиться. – Больше никаких.

Он ткнул пальцем в распятых обезьян на гранитном уступе прямо над ними. Теперь, когда Дротика больше не было, только одиннадцать фигур были привязаны к деревянным Х-образным крестам. Кажется, ни одна из них не двигалась.

Полковник наконец взглянул на часового. Слегка нахмурился.

– Постричься бы тебе не мешало, сынок, – обвел взглядом другого. – И тебе тоже, солдат.

– Да, сэр! – ответили они в унисон, продемонстрировав то, о чем раньше говорил Рыжий, – преданность людей-солдат Полковнику не была преувеличением. Будучи приматом, Цезарь, едва увидев, сразу узнавал проявление доминирования. Приказы Полковника здесь явно не обсуждались.

Здесь никогда не смог бы появиться Коба-человек, бросающий вызов его власти.

Цезарь замедлил шаг, чтобы обдумать это, но Рыжий сразу же дернул за цепь. Цезарь споткнулся и пошел вперед, туда, где его обезьян держали против их воли.

Бесчисленные шимпанзе, гориллы, орангутанги и бонобо заполнили несколько загонов для передержки скота. Множество обезьян, составлявших практически все население когда-то принадлежавшей им крепости, были, подобно каторжникам, сцеплены кандалами друг с другом и не могли выбраться наружу из огороженного забором пространства. Они ошеломленно смотрели на Цезаря сквозь металлические прутья забора, не в состоянии поверить своим глазам. Его сердце разрывалось от боли за обезьян, он пытался встретиться с ними взглядом, он хотел дать им знать, что разделяет их тревогу, но, к его удивлению и огорчению, большинство обезьян отводило от него глаза. Цезаря приветствовали угрюмые лица и злобные взгляды.

«Они потеряли веру в меня, – понял он. – Потому что меня не было с ними, когда они больше всего нуждались во мне».

Осознание того, что обезьяны чувствовали, будто он бросил их, потрясло Цезаря до глубины души. Он молча передвигал ноги, почти потеряв надежду, когда неистовый жалобный визг из другого загона привлек его внимание. Быстро повернувшись, он заметил, что соседний загон был полностью заполнен детенышами обезьян, самым бессердечным образом отнятыми у своих родителей. Беспомощные и испуганные, дети жалостливо смотрели на Цезаря, как будто надеясь, что он спасет их. Один маленький шимпанзе, растолкав остальных, пошел вдоль забора, безуспешно пытаясь попасть в ногу с Цезарем, который был ошеломлен, узнав искаженное ужасом лицо его единственного выжившего сына.

«Корнелиус!»

Наполненные слезами глаза Корнелиуса с мольбой смотрели на отца. Крошечные пальцы тянулись сквозь прутья решетки, пытаясь дотронуться до Цезаря, который хотел только одного – утешить своего лишенного матери сына. Его сын нуждался в нем.

Цезарь захотел броситься к сыну, не обращая внимания на цепь, но заставил себя сдержаться. Он с опаской взглянул на Полковника, ужаснувшись тому, что тот мог заметить странную реакцию маленького шимпанзе на Цезаря и догадаться, что не все еще из семьи Цезаря убиты. Пусть лучше Полковник думает, что это просто еще один никому не нужный детеныш шимпанзе.

Он кивнул Корнелиусу, пытаясь успокоить его, но в этот момент Полковник обернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Цезарю очень хотелось успокоить своего сына; молчание было пыткой.

«У меня нет выбора», – подумал Цезарь.

Он повернулся спиной к Корнелиусу и пошел дальше, как будто панические вопли его сына ничего не значили для него. Разрывающие сердце крики Корнелиуса и других обезьяньих детей мучили Цезаря. Он продолжал чувствовать на себе взгляд маленького сына, которого он оставил одного в этой мрачной клетке.

«Точно так же, как Уилл оставил меня одного в убежище для приматов много лет назад».

Цезарь вспомнил, каким сконфуженным и обескураженным он себя чувствовал в тот кошмарный день. И он прекрасно знал, чтó сейчас чувствует Корнелиус, наблюдая за тем, как его отец, не сказав ни слова, бросает его.

«Прости меня, сын мой. Это единственная возможность сберечь тебя. Да и вряд ли кто-нибудь из нас теперь чувствует себя в безопасности…»

Дверь в загон со взрослыми обезьянами растворилась, хрустнул лед на ее петлях. Полковник презрительно посмотрел на скованных цепью обезьян, которые в ужасе отбежали к дальнему концу загона, стараясь держаться от солдат как можно дальше.

– Эти обезьяны почти не сопротивлялись, – сообщил он Цезарю. – Тебе следовало быть с ними, – он сдержанно ухмыльнулся своему новому пленнику. – Ну, зато теперь вы вместе.

Он кивнул Пастору, и тот протянул Рыжему ключи, сняв их со своего ремня. Предатель бросил Цезаря на землю сильнее, чем было нужно. Схватив его за ногу, он грубо дернул за нее и потащил Цезаря к обезьянам. Цезарь сморщился от боли.

– Эй, – пробормотал Пастор едва слышно. – Поосторожнее, носильщик.

Рыжий раздраженно посмотрел на молодого солдата, но не решился бросить вызов человеку. Пастор нервно взглянул на Полковника, как будто боялся, что его нерешительное проявление чувства сострадания могло вызвать недовольство, но Полковник просто молча наблюдал за ними.

Сделав свою работу, Рыжий вернул ключ Пастору. Цезарь краем глаза внимательно наблюдал за ключом, который Пастор снова надел на кольцо, прикрепленное к его ремню. Цезарь старался, чтобы его интерес не был слишком заметен. Он бросил взгляд на Полковника, который, подождав мгновение, вышел, не проронив ни слова, из загона. Пастор и Рыжий последовали за ним, дверь в загон с грохотом захлопнулась. Громко щелкнул тяжелый навесной замок.

Цезарь вновь оказался вместе со своими обезьянами, но почему-то никто его радостно не приветствовал, да и радости никакой не было заметно, и вообще ничего. Взятые в плен обезьяны разве что не игнорировали его присутствие, украдкой поглядывая на него, а сами что-то бормотали друг другу и переговаривались жестами. Цезарь мог бы обвинить их в том, что его отсутствие они обернули против него, но, принимая во внимание, что вернулся он не как освободитель, как они могли надеяться, а просто как еще один беспомощный пленник, не было ничего удивительного в том, что он потерял доверие обезьян, которые когда-то боготворили его.

Когда он наконец убедился в том, что теперь стал просто королем без королевства, дружественная рука протянулась к нему, помогая встать на ноги. Цезарь поднял глаза и столкнулся взглядом с Перси, самым старым орангутангом из его совета. Перси устало и грустно улыбнулся Цезарю и едва заметно показал что-то жестами обезьянам.

«Прости их, – сказал он. – Нам через многое пришлось пройти».

Это было совершенно очевидно. Подавленный, Цезарь смотрел на то, что осталось от его обезьян – среди них находилась Озеро. Женщина-шимпанзе сидела на цепи недалеко от Цезаря и смогла бросить на него ободряющий взгляд. Жалостливое повизгивание и вопли Корнелиуса заставляли ее не отрываясь смотреть на загон с детенышами обезьян, который находился через двор от загона со взрослыми обезьянами. Ее милое лицо было печально.

«Прости меня, – жестами показала она Цезарю. – Я старалась защитить его. Они отняли у нас детей, как только мы пришли сюда».

Цезарь не мог осуждать ее. По крайней мере, она сохранила Корнелиусу жизнь, за что он всегда будет ей благодарен – пусть эта благодарность и будет очень короткой. Он был уверен, что Озеро сделала все, что в ее силах, чтобы защитить младшего брата Голубоглазого. Было чудом, что все они еще оставались живы, не говоря уже о маленьком Корнелиусе.

Цезарь безучастно смотрел через наполненное болью пространство, отделявшее его от сына, который все еще прижимался к забору в нескольких метрах от него. Цепи, заборы, вооруженные охранники и кампания геноцида, проводимая Полковником, разделяли их, и точно так же были разделены многие семьи других обезьян.

Но для чего?

– Левое – плечо – вперед! М-м-марш! Раз-два! Раз-два!

С рассветом послышался монотонный голос, вырывая Цезаря из его тяжелого сна. Полностью проснувшись, он обнаружил себя лежащим на обледеневшем полу загона, все еще прикованным к другим обезьянам, которые тоже зашевелились. Строгому голосу, звучащему в ясно различимом военном темпе, аккомпанировали звуки марширующих солдатских ботинок.

Еще не вполне понимая, где он находится, Цезарь посмотрел на своих собратьев-заключенных, которые все как один выглядели обеспокоенными, как будто знали и боялись того, что произойдет потом. Его глаза нашли Перси, который грустно покачал седой головой. Старая обезьяна могла предложить только симпатию, но не надежду.

Шум от марширующих ботинок стал громче, привлекая внимание Цезаря к площадке за забором загона, в котором находились обезьяны. По ней, тесно сдвинув ряды, маршировали по меньшей мере три сотни солдат. Поднявшись на ноги, Цезарь увидел их вселяющие страх лица. Их застывшее выражение не предполагало слабости. Напряженные сверкающие глаза выражали общее стремление к цели. Цезарь мог точно сказать, что любой из них мог с легкостью жизнь отдать за достижение этой цели – и за своего Полковника.

Цезарь знал это выражение. Однажды он видел его на лицах своих обезьян.

Монотонный голос смолк, и солдаты разом остановились. Сделав резкий поворот кругом, они благоговейно уставились на помещение, в котором когда-то располагался начальник тюрьмы, находившееся на самом верху центральной наблюдательной башни. С его пустого балкона свешивался разодранный государственный флаг. Солдаты истово отсалютовали ему и тому, что он символизировал.

Похолодев, и совсем не от свежего горного утра, Цезарь смотрел, как дежурный офицер, которого он не распознал, начал проводить с солдатами что-то вроде обряда или церемонии.

– Кровь!.. – громко выкрикнул лейтенант.

– НА КРОВИ ТРАВА РАСТЕТ! – ответили солдаты.

– Мы!..

– ЗА НАМИ КРОВЬ ТЕЧЕТ!

– Мы начало!..

– И КОНЕЦ!

Зловещий ритуал взволновал Цезаря. Даже самые жестокие люди, которых он встречал в прошлом, не проявляли такого явного фанатизма. К примеру, солдаты и люди, выжившие в Сан-Франциско после эпидемии, были испуганы, доведены до отчаяния и злы. Цезарь понимал, что побуждало их к жестокости, даже если бы ему пришлось воевать против них.

Но это было что-то… совсем другое. Что-то неправильное.

И от этого еще более ужасное.

– Ура-а-а! – прокричали солдаты, и на балкон, висевший высоко над ними, наконец вышел Полковник. Несмотря на холод, он был с голым торсом, как будто еще не закончил одеваться. Он непринужденно продолжал брить свой череп опасной бритвой и смотрел вниз на солдат, которые при виде него закричали еще громче.

– УРА-А-А!

Воздух прорезали пронзительные армейские свистки, призывавшие солдат к действию. Сломав ряды, они побежали к загонам и открыли их. Вооруженные охранники в сопровождении Рыжего и нескольких других обезьян-предателей бросились внутрь и вывели прикованных друг к другу обезьян во двор. Лай команд сопровождался ударами кожаных кнутов, которыми пользовались щедро и без разбора, не обращая внимания на то, нужно было ими пользоваться или нет. Кнуты щелкали по спинам и плечам заключенных, напоминая Цезарю о безобразных рубцах на спине покойного Дротика. При виде того, как обезьяны бичуют обезьян, Цезарю стало плохо.

«Обезьяны не должны причинять боль обезьянам!»

Полковник безучастно наблюдал за разворачивающейся перед ним картиной жестокости и насилия. Отложив бритву, он достал из набедренного кармана маленькую фляжку из нержавеющей стали и медленно отхлебнул из нее, а потом удалился в свою башню.

Солдаты погнали обезьян по снегу к дальнему концу лагеря, в противоположную сторону от горы, возвышавшейся над железнодорожным депо. Вооруженные охранники с грозным видом прохаживались вдоль ряда железнодорожных цистерн, выстроившихся вдоль одной из сторон лагеря. Цезарь догадался, что в этих цистернах хранилось горючее для генераторов, снабжавших электричеством фонари, освещавшие ночью лагерь.

«Люди со своим допотопным топливом, – подумал он. – Обезьянам не нужно электричество. Сейчас не нужно».

Когда они зашли за цистерны, у него от удивления отвисла челюсть – перед ними оказалась невероятно высокая стена. Запечатывая вход в каньон, колоссальное сооружение не походило на что-либо виденное Цезарем раньше, до или после краха человеческой цивилизации. Бóльшая его часть много лет назад была собрана из громадных, потрескавшихся от непогоды бетонных плит, и ее явно делали люди, но оставшаяся часть была точно сделана обезьянами. Скрепленные друг с другом стволы деревьев образовывали громадную раму, стоящую на фундаменте, и в нее один за другим встраивались куски обработанного камня. Объем требующегося ручного труда потрясал, и становилось понятно, почему Полковник еще не убил оставшихся обезьян.

«Он использует нас в качестве рабочей силы, – догадался Цезарь. – Чтобы восстановить стену».

Солдаты толпой погнали обезьян к стене. Цезарь заметил, что на одной из старых плит, оказавшейся среди дерева и камня, было намалевано граффити. АΩ, красной краской во всю ширину плиты – громадные буквы несли в себе угрожающее послание:

«ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА».

Построенный на костях взятых в плен обезьян.

Цезарь очень скоро не понаслышке понял, чтó его несчастные обезьяны перенесли за все это время. Несмотря на холодную погоду, его сжигало солнце, пока он трудился на стене – сейчас просто как один из рабов среди страдающей массы обезьян, которых принуждали к работе солдаты Полковника. Громадные камни, слишком тяжелые, чтобы их смог поднять обычный человек, передавались от обезьяны к обезьяне, пока другие обезьяны, натягивая привязанные к камням веревки, поднимали их наверх, чтобы там их могли установить в постоянно растущую стену. За строительством наблюдали вооруженные солдаты – их оружие отбивало всякое желание сопротивления у измученных работой обезьян. Рыжий с его товарищами-перебежчиками стояли с кнутами наготове – на тот случай, если вдруг обезьяны станут работать медленнее. Прищурившись на солнце, Цезарь увидел еще больше обезьян, скорчившихся на каменистом выступе, нависавшем над железнодорожными цистернами. Там они, пользуясь ломами и кувалдами, выламывали из тела горы строительный камень. А вооруженная охрана присматривала за тем, чтобы их орудия труда не могли стать оружием.

«По крайней мере, наши дети не умирают на этой работе, – мрачно подумал Цезарь. – Пока не умирают».

Изнуряющая работа продолжалась несколько часов без перерыва. Недалеко от Цезаря тяжело дышала Озеро, передавая соседу очередной камень. Она была молодой обезьяной в самом расцвете своих сил. Цезарь видел, что все обезьяны трудились на пределе своих возможностей. Они изнывали от напряжения, задыхались и почти теряли сознание. Он сам находился здесь не полный день, но уже не чувствовал под собой ног и едва не падал. Он даже представить не мог, как измождены были другие обезьяны, особенно старые и слабые.

Он поднял глаза к верхнему краю стены и увидел Перси среди других обезьян, на веревках тянувших осколки скалы вверх. Старый орангутанг едва дышал, не в состоянии поднять вверх большой камень. Цезаря поразило, что старик вообще мог работать, принимая во внимание его преклонный возраст и сложность стоявшей перед ним задачи. У него заболело сердце, когда он увидел, как издеваются над его народом. Он стиснул зубы.

Озеро заметила его смятение.

«Нам не давали есть и пить с тех пор, как мы попали сюда», – знаками показала она.

«Не давали еды? – подумал Цезарь. – Быть такого не может…»

Он не ожидал, что может быть таким обозленным. В старые времена даже самые плохие лаборатории и зоопарки давали хоть какую-нибудь еду и поили своих животных. Неужели Полковник думал, что обезьяны смогут работать без еды и питья? Он мрачно взглянул на гигантское сооружение, которое самым натуральным образом поглощало жизни его обезьян прямо у него на глазах.

И с какой целью?

Цезарь этого не понимал.

– Для чего им нужна стена?

Озеро покачала головой – ответов для него у нее не было, к тому же она передавала по цепи очередной тяжелый камень. Осколок скалы прошел через руки Цезаря, пока он размышлял над тем, зачем была нужна стена. Просто чтобы обезьяны всегда здесь работали, или для чего-то еще?

Его размышления были прерваны прибытием Полковника, который въехал на место действия на лошади, чтобы посмотреть, как идут дела. Его глаза мгновенно выделили из толпы Цезаря и остановились на взятой в плен обезьяне, но в это момент с самого верха стены послышался резкий крик.

– Эй! – закричал рассерженный солдат. – Эй!

Высоко вверху на веревке висел Перси. Покачнувшись на нетвердых ногах, орангутанг, тянувший вверх еще один тяжелый камень, выпустил из рук толстую веревку. Пока Полковник и остальные, насторожившись, смотрели на эту сцену, Перси упал вниз, и осколок скалы, качнувшись, ударил в раму, выбив несколько уложенных в нее камней. Целый кусок каменной стены обрушился вниз незапланированным камнепадом, который был громче, чем все крики и вопли, вызванные им. Испуганные обезьяны и люди врассыпную бросились прочь от несущихся на них камней, которые грудой приземлились у подножия стены, подняв удушающую тучу пыли и грязи. Цезарь попятился, инстинктивно закрывая собой Озеро и других обезьян, которые, словно каторжники, были прикованы кандалами к его телу. Когда пыль развеялась, он взглянул на Перси и увидел, что тот лежал, накрытый осколками камней. Как раз в том месте камнепад остановился.

– Тупая обезьяна! – закричал на Перси краснолицый солдат, прежде чем обратить свой гнев на Рыжего и остальных. – Ты чего здесь торчишь, глупый осел? Иди давай, научи его уму-разуму, чтобы навсегда запомнил!

– Хорошо, Бойл, – проворчал Рыжий. – Хорошо.

Цезарь не верил своим глазам. Вместо того чтобы перевязать старую раненую обезьяну, Рыжий вместе с остальными предателями вытащили Перси из развалин и бросили его на внутреннем дворе, где все мог видеть Полковник. Перси, закрывавший руками раны, стоял на коленях – сам подняться он не мог, – но это не помешало Рыжему отхлестать беспомощного орангутанга кнутом. Перси корчился и кричал, а кнут гулял по его слабому израненному телу.

Цезарь безнадежно взглянул на Полковника, надеясь – хотя надеяться было не на что, – что человек-командир остановит это зверство, но Полковник просто продолжал смотреть, абсолютно не взволнованный этим садистским спектаклем. А кнут продолжал снова и снова опускаться на спину Перси, выбивая из него жуткие вопли.

При виде этой ужасной сцены Цезарь бросился вперед, потянув за собой прикованных к нему обезьян. Пылая гневом, он взобрался на ствол дерева, выпиравший из громадной рамы, и наконец в открытую выразил вулканическую ярость, многие часы кипевшую у него внутри.

– ОСТАВЬТЕ ЕГО!

Ошеломленное молчание повисло над строительной площадкой после яростного крика Цезаря, которое прерывалось только шорохом падающего гравия и скатывавшегося по стене щебня. Все головы повернулись к разъяренному шимпанзе, смотревшему на Полковника из-за деревянного забора. Обезьяны и люди стояли, замерев, на своих местах, пораженные громогласной командой Цезаря. Даже Рыжий опустил кнут, прекратив на мгновение истязать Перси.

На несколько секунд Цезарь встретился глазами с Полковником – взгляда никто из них не отвел, – и остальные обезьяны стали собираться у него за спиной. Сначала ничто не нарушало тишину, просто хриплое дыхание и ворчание, но потом все больше обезьян присоединилось к ним. Они громко ухали и визжали, пока их крики не переросли в оглушительный хор, эхом отдававшийся в гранитных стенах каньона. Гримасничающие обезьяны побросали камни, которые они держали в руках, выпустили из рук веревки и инструменты.

Эта неожиданная демонстрация поразила Цезаря. Он, удивленный, повернулся к своим обезьянам, которые сначала отвергли его. Теперь они были вместе, встав на защиту своего собрата. Его сердце наполнилось благодарностью и гордостью. Обезьяны не отказались от надежды… или от него.

«Вместе обезьяны – сила».

Перси, распростертый на обледеневшем полу тюремного двора, несмотря на ужасные раны, с восторгом и восхищением глядел на неуверенно топчущихся на одном месте солдат, не знающих, как вести себя в сложившейся ситуации. Яростные крики обезьян зазвучали почти оглушительно, солдаты оглянулись на Полковника, но он, не отводя взгляда, зло смотрел на Цезаря.

В отчаянии солдаты закричали Рыжему и другим предателям, показывая на Цезаря.

– Взять его!

Головорезы вместе с Пастором и несколькими другими людьми стали раскидывать кучи мусора, чтобы добраться до Цезаря, но он вышел им навстречу из загона, не боясь последствий, которые могли его ожидать. То, что он вывел своих обезьян из уныния, вдохновило их на сопротивление мучителям и перевесило любое наказание, имевшееся в запасе у Полковника, включая массовый расстрел. Он сожалел только о том, что не сможет попрощаться с Корнелиусом или спасти сына.

Другие обезьяны, прикованные к Цезарю – среди них была Озеро, – дружно ухали и визжали, пока предатели хватали его, заламывая руки за спину. Обезьяны бросились ему на помощь, но были остановлены Пастором и другими солдатами, направившими на них свое оружие. Они могли только реветь и ухать, протестуя, вместе с остальными взятыми в плен обезьянами. Кое-кто из горилл бил себя кулаками в грудь. Шимпанзе сердито топали ногами. Орангутанги трясли сжатыми кулаками.

Явно нервничая, Пастор, обливаясь потом и сглатывая слюну, пристально смотрел на рассерженных обезьян. Одной рукой он отцепил ключ от своего ремня и передал его Рыжему, который освободил Цезаря от цепи, сковывавшей его с другими обезьянами. Бросив благодарный взгляд на Озеро и остальных обезьян, Цезарь вышел вперед, вполне довольный тем, что оставшиеся не разделят его наказание. По крайней мере, не сейчас.

Он не ожидал, что Полковник несерьезно отнесется к этому восстанию.

Предатели-обезьяны вместе с людьми потащили Цезаря по внутреннему двору, и Рыжий бросил его на колени рядом с Перси. Полковник помедлил, оглядывая стоящего перед ним на коленях шимпанзе, потом махнул рукой Рыжему и другим предателям. Перебежчики схватили Цезаря за руки, и Рыжий встал у него за спиной, разматывая кнут.

Цезарь собрался с силами – он понимал, чтó его ждет.

Кнут резко ударил Цезаря по спине – боль от удара была сильнее, чем он ожидал. Он стиснул зубы, чтобы не закричать. Полковнику хотелось, чтобы вожак послужил примером, вроде распятых обезьян, так что Цезарь решил не сдаваться до последнего. Он не мог сдаться перед глазами своего народа.

Однако же уханье обезьян постепенно смолкло, когда они увидели, как хлещут кнутом их царя. Кое-кто из обезьян вздыхал и стонал в знак поддержки, но Цезарь не проронил ни одного звука.

Точно так же молча Полковник кивнул Рыжему, и тот опять ударил Цезаря, сильно, как и в прошлый раз, как могла ударить только взрослая горилла. Еще несколько поддерживавших Цезаря обезьян замолчали, не в состоянии смотреть на это жестокое представление. Стоявший рядом с Цезарем Перси опустил глаза и стал беспомощно смотреть на грязные лужи – его дух, кажется, был сломлен так же, как и его тело.

Но Цезарь отказывался сдаваться. Сцепив зубы в попытке сопротивления жгучей боли, разрывавшей его спину, он упрямо глядел в глаза Полковнику – два вожака встретились лицом к лицу, и никто из них не хотел отступить.

Полковник кивнул в третий раз – Рыжий на мгновение задержался, как будто удивленный полученным приказом, а потом хлестнул Цезаря еще один раз. Резкий удар кнута разнесся над погрузившимся в молчание лагерем. Вздрогнув от боли, Цезарь упорно не произнес ни одного звука, хотя и почувствовал, как по спине потекла кровь, смачивая мех. Спину жгло как огнем. Его трясло, и он почти терял сознание. Он не помнил, испытывал ли боль, подобную этой, даже когда Коба всадил в него пулю. Он больше не мог сдерживаться. Стоя на коленях, он покачнулся, но голову не опустил.

Но сколько еще он сможет выдержать? Он был сделан всего лишь из плоти и крови…

Полковник еще раз кивнул, спокойно и равнодушно, и даже его солдаты нервно вздохнули. Пастор отвел взгляд в сторону, не в состоянии смотреть на это. Рыжий сглотнул слюну, потрясенный тем, как далеко его попросили зайти, но потом медленно поднял кнут и сделал то, о чем его просили. Удар обрушился на исполосованную спину Цезаря со всей силой, мстя за уничтоженную человеческую расу.

Силы Цезаря закончились. Даже он не мог выдержать подобного наказания. Жалобные вздохи и бормотание прошли по рядам обезьян, когда его голова упала на грудь.

Удовлетворенный, Полковник кивнул предателям, которые наконец освободили Цезаря. Истерзанный, он свалился на землю, упав лицом в холодную грязь.

– Ладно, – сказал Полковник. – Можете идти работать.

Солдаты завопили на обезьян, загоняя их на работу, но обезьяны не обращали на них внимания. Они смотрели на своего вожака, как будто опасаясь того, что он больше никогда не поднимется.

Цезарь поднял голову. По его лицу текла грязь, приставая к коже и шерсти, но он все еще жил. Он посмотрел на своих обезьян, которые так надеялись на него, и потом яростно блеснул глазами на Полковника.

– Обезьянам нужна еда, – прорычал он. – И вода.

Полковник посмотрел на непослушных обезьян, потом на своих собственных неуверенных солдат, и снова на Цезаря.

– Пожалуйста, – сказал он. – Скажи им, чтобы они шли работать.

Возможно, тело Цезаря сдалось, но не его воля. Он снова повторил свои требования.

– Дай им еду и во…

Прежде чем он смог закончить, Полковник вытащил свой пистолет и выстрелил в Перси, убив его на месте. Тело орангутанга упало на снег рядом с Цезарем, который не успел отреагировать на выстрел. С невероятной скоростью он вскинулся, но Полковник приставил дуло своего пистолета к его макушке. Холодный металл надавил на его череп.

– Скажи им, – спокойно сказал Полковник. Его голос был едва слышен, в отличие от голосов возбужденных обезьян, которые надрывали глотки от страха. Его голос был похож на отдаленное эхо выстрела, которое все еще звучало в ушах Цезаря.

Он бесстрашно взглянул на Полковника, ненавидя его так, как он никогда раньше не ненавидел никого из обезьян или людей. Бессмысленная смерть Перси была еще одной жестокостью, которую нужно было добавить к списку преступлений Полковника против обезьян. Никакие человеческие слова не могли выразить глубины ярости Цезаря. Его избитое тело била дрожь.

– Пять, – начал Полковник. – Четыре…

Пистолет прижался к макушке Цезаря – он не шевельнулся. Если он должен умереть, доказывая Полковнику и своему народу, что к обезьянам нельзя относиться как к животным, – пусть так и будет. Он и раньше рисковал своей жизнью, защищая свой народ. Он с радостью пожертвует ей сейчас.

– Три… два…

Рассыпавшиеся мелкие камешки застучали по стене – это одна из обезьян взяла в руки упавший кусок скалы, прогнувшись под его весом. Повернув голову, Цезарь увидел, что это была Озеро, вернувшаяся к работе в отчаянной попытке сохранить ему жизнь.

«Нет, – подумал он в отчаянии. – Не делай этого для меня».

Но было слишком поздно. Еще одна обезьяна подняла камень из груды камней, потом еще одна, и еще.

Цезарь с тревогой смотрел на то, как его обезьяны возобновили работу на стене, как они разбирали свои инструменты – все его страдания пошли прахом.

«Я проиграл, а он – победил».

Человек опустил пистолет и сунул его в кобуру. Потом он повернулся к Рыжему и пролаял команду.

– Эй ты, осел, подвесь его.

В центре тюремного двора, для всеобщего обозрения, был построен помост. Рыжий привязал Цезаря к высокому деревянному кресту, стоявшему на нем, обмотав запястья и лодыжки длинными кусками толстой веревки. Пока он этим занимался, вооруженные люди не спускали с них глаз. Цезарь не сопротивлялся, просто бессильно повис на кресте. На его лице засохла грязь.

«Это совсем на него не похоже, – подумал Морис. – Что они с ним сделали?»

Орангутанг опустил бинокль, ужаснувшись тому, чему он только что был свидетелем. Он и остальные смотрели на лагерь с выступа, нависавшего над дном каньона. Рядом с ним лежали Ракета и Плохая Обезьяна, стараясь не высовываться, чтобы не попасть на глаза находившимся внизу людям, а девочка, как обычно, цеплялась за его спину. Среди охранников Морис заметил одного солдата, того самого, кого Цезарь помиловал не так давно.

«Вот тебе и благодарность», – подумал он.

Ракета следил за выражением его лица, пытаясь догадаться, что Морис увидел. Орангутанг протянул ему бинокль, чтобы он сам мог посмотреть – он был слишком потрясен увиденным и не мог ни говорить, не жестикулировать.

– Плохое место, – уже не в первый раз повторил Плохая Обезьяна.

Когда остальные обезьяны перестали реагировать на его замечания, он стал обращаться к девочке, от страха пытаясь говорить с каждым, кто хотел его слушать.

– Плохое, очень плохое место.

Девочка безучастно смотрела на него.

Взглянув в бинокль, Ракета грустно вздохнул.

– Что там? – беспокойно спросил Плохая Обезьяна. Выглядел он так, как будто в любой момент был готов сбежать. Он постоянно ерзал, не в состоянии сидеть спокойно от страха.

– Что ты видишь?..

Ракета перевел взгляд с Цезаря на вход в каньон. Морис знал, что он там увидел – множество закованных в цепи обезьян, трудившихся над громадной стеной. И не просто каких-то обезьян, а обезьян из крепости, тех, которые должны быть на пути к новому дому. Тех самых обезьян, которых Цезарь приказал найти, если он не вернется.

«Наши обезьяны, – подумал Морис, – попали в рабство».

Ситуация в каньоне была во много раз хуже, чем они ожидали. Они спустились со скалы в поисках Цезаря, нарушая его же приказ бросить его, если он не вернется к рассвету, и что они обнаружили – присоединяться было не к кому. Все обезьяны были здесь, в этом проклятом месте, и были пленниками Полковника и его солдат.

Ракета опустил бинокль.

«Надо что-то делать, – сказал он знаками. – Теперь только мы можем их спасти».

Морис мрачно кивнул, хотя было совершенно неясно, что они могли сделать в сложившихся обстоятельствах. Они уже потеряли Луку и, возможно, и Цезаря. Как три обезьяны смогут освободить свой народ от армии людей?

– О нет! – воскликнул лежавший рядом Плохая Обезьяна.

Морис повернулся и увидел, что сбитый с толку шимпанзе смотрел не в тот конец бинокля; на его лице был ужас.

– Почему они такие маленькие?

Вздрогнув, он опустил бинокль. Морис и Ракета посмотрели друг на друга. Это было бы очень смешно, если бы Плохая Обезьяна не остался их единственным союзником. Вздохнув, Ракета протянул руку и перевернул бинокль, а потом отдал его обратно Плохой Обезьяне. Тот снова приложил его к своим глазам и снова удивился.

– Ох-х-х, – только и сказал он.

Рыжий, закончив привязывать Цезаря к кресту, подергал за узлы, проверяя их крепость. Цезарь поморщился, но ничего не сказал – он слишком устал, чтобы возражать. Пастор поморщился при виде этой жестокой процедуры.

– Ладно, – сказал человек. – Так хорошо.

Рыжий посмотрел на Пастора – тот наклонил голову и смотрел на ступеньки, которые вели с помоста вниз. Рыжий взглянул на Цезаря, скривился, посылая другим обезьянам презрительную ухмылку, и пошел вниз по ступенькам. Задержавшись, Пастор проследил за Рыжим и робко подошел к Цезарю. Оглянулся, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, и приглушил голос.

– Слушай, я твой должник, – сказал солдат, – так что давай я все тебе объясню, ладно? Я думаю, он тебя уважает, это точно… вот почему ты еще живой. Но поверь мне, он может сделать еще хуже, чем это. Я видел это своими глазами.

Испуганное выражение его глаз намекало на ужасы, случившиеся в прошлом. Он приглушил голос до шепота.

«Ты не должен злить этого человека. Понял? Так что лучше… Поумерь свой пыл», – показал он жестами.

Нервно оглядываясь, Пастор спустился вниз по ступенькам, оставив Цезаря на помосте одного. От предупреждения молодого солдата Цезарю стало еще страшнее за своих обезьян. Уж если люди боялись того, что мог сделать Полковник, что могло ожидать обезьян?

Уже несколько часов Цезарь висел на кресте, и только боль, голод, жажда и отчаяние составляли ему компанию. Его губы пересохли и потрескались, рубцы на спине болезненно терлись о деревянные перекладины, так что расслабиться было невозможно. Веревки натерли запястья и лодыжки. Холодный ветер пронизывал до костей. Опустилась ночь, и стало ужасно холодно. Громко кашлянув, заработал дизель-генератор. Резкий свет прожекторов ударил Цезарю в глаза.

Отвернувшись от яркого света, он внезапно заметил шумную компанию, направлявшуюся в его сторону с дальнего конца лагеря, оттуда, где находились горы. Заинтересовавшись этим галдежом, он увидел большую группу солдат, тащивших к стене тяжелое вооружение, как раз туда, где работали обезьяны. Реактивные снаряды, пусковые установки и прочая тяжелая артиллерия – этого было достаточно, чтобы уничтожить всех взятых в плен. При виде этой картины Цезарь вздрогнул, несмотря на то что силы почти оставили его. Попытался разорвать связывавшие его веревки.

Что это было такое? Неужели Полковник решил закончить свою войну с обезьянами раз и навсегда?

Обезьяны тоже насторожились, заметив приближение тяжелого оружия. Скованные цепями и невооруженные, они вряд ли смогли бы противостоять солдатам с их тяжелой артиллерией. Потом появились другие группы солдат, которые стали затаскивать на сторожевые башни станковые пулеметы М2 и устанавливать их на стальные треноги. Эти люди передвигались и действовали с осторожностью, опасаясь того, что их мощные пулеметы могли попасть в руки обезьян. Цезарь испугался, что сейчас он увидит кровопролитие.

«Наверное, Полковник хочет, – подумал он, – чтобы я увидел, как моих обезьян будут убивать у меня на глазах».

Потом он увидел нечто странное.

Вся артиллерия была направлена наружу, в сторону, противоположную лагерю.

Если не в обезьян, то в кого? Успокоенный тем, что оружие размещалось для защиты каньона, а не для того, чтобы убивать обезьян, Цезарь растерялся. Для чего нужны были эта артиллерия и эта стена? Может быть, для…

Его размышления прервали чьи-то шаги. Цезарь перестал смотреть на солдат с их приготовлениями и увидел Рыжего, поднимавшегося на помост по ведущим вверх ступенькам. В руке он сжимал мачете. Самодовольно-мстительное выражение его лица не обещало ничего хорошего, включая помилование.

Интересно, Рыжий хотел отомстить сам или выполнял приказ Полковника?

Ожидая самого худшего, Цезарь поднял взгляд на сторожевую башню Полковника и увидел в окне его силуэт. Полковник смотрел вниз, на помост. Цезарь вспомнил, как походя этот человек всего несколько часов назад застрелил Перси, а еще раньше – семью Цезаря.

«Пришла моя очередь, – догадался Цезарь. – Что ему еще одна мертвая обезьяна?»

Он оглянулся на Рыжего, приняв решение взглянуть в глаза своему палачу. Рыжий остановился прямо перед ним, явно наслаждаясь моментом. Мачете в его руках был достаточно острым, чтобы отомстить за Кобу, но Цезарь не собирался поддаваться страху. Он посмотрел Рыжему прямо в глаза и хрипло заговорил.

– Что тебе обещал Полковник? Ты правда думаешь, что он оставит тебя в живых после того, как всех нас не станет?

Рыжий ощетинился. Злобно посмотрел на своего бывшего вожака.

– Не важно, что ты сделаешь, – продолжал Цезарь, – но ты никогда не будешь одним из них, – он насмешливо хмыкнул. – Они тебя ослом называют, хотя ты – обезьяна.

Усмехнувшись, Рыжий поднял мачете вверх и провел пальцем по лезвию, проверяя его остроту. Его лицо исказила гримаса отвращения.

– Коба был прав, – прохрипел он. – Ты думаешь, что ты лучше… остальных обезьян. Посмотри на себя сейчас, – он оскалился. – Ты – никто.

Он в ярости взмахнул мачете у себя над головой. Цезарь приготовился к последнему удару. Лезвие опустилось вниз и врезалось в деревянную перекладину в нескольких сантиметрах от запястья Цезаря. Оно перерезало веревку, высвободив руку Цезаря. Он удивленно посмотрел на Рыжего.

– Поковник… хочет тебя видеть, – сказал горилла.

Цезарь посмотрел на сторожевую башню, с которой Полковник, сцепив руки за спиной, все еще смотрел на него. Может быть, он ожидал, что Цезарь будет молить о пощаде? Был ли он доволен или разочарован тем, что Цезарь ни о чем его не попросил?

«Он тебя уважает», – сказал Пастор.

Что бы это могло значить?

Полковник еще раз мелькнул в окне, потом повернулся и исчез в своей берлоге. Глаза Цезаря подозрительно сощурились.

Чего хотел от него Полковник?

Дверь наверху наблюдательной башни распахнулась, впуская Цезаря в командный центр Полковника. Рыжий и Пастор прошли за ним внутрь помещения, готовые отреагировать на первые признаки неповиновения. Юноша-человек держал арбалет наизготовку, гарантируя лояльность Цезаря. Рыжий опять держал Цезаря на цепи.

Полковник не обратил на них никакого внимания. Стоя спиной к Цезарю, он склонился над длинным столом, на котором была расстелена большая карта. В курильнице, сделанной из жестяной банки, горела щепотка шалфея и еще какой-то травы, над ней поднимался ароматный дымок. Курение благовоний поразило Цезаря как неуместный штрих, не подходящий к личности этого человека.

Прожекторы, развешанные по всему лагерю, освещали окрестные скалы, периодически заливая ярким светом окна сторожевой башни. В один из таких моментов луч прожектора высветил небольшое углубление в стене командного центра. Цезарь успел заметить, что это было нечто вроде личного алтаря. Перед ним размещалась отвратительная коллекция обезьяньих черепов, в которой были представлены черепа всех видов человекообразных обезьян. Над ними во всю стену неровными заглавными буквами было выведено слово «История» – возможно, Полковник сам это сделал.

Свет прожектора пропал, погрузив нелепое святилище во мрак, но мимолетного взгляда на эту мрачную коллекцию Цезарю было достаточно, чтобы холодок пробежал по спине шимпанзе. Рассмотрев Полковника в свете подвесных ламп командного центра, Цезарь в первый раз заметил на тыльной стороне рук человека старые шрамы, как будто его когда-то клеймили каленым железом.

На правой руке шрамами была выведена буква А, на левой – Ω.

– Будешь еще мешать работе, – сказал наконец Полковник, – начну убивать обезьян, одну за другой. Понял? Мне нужна эта стена.

Он повернулся, чтобы взглянуть на Цезаря или убедиться в том, что обезьяна его слушает, потом кивнул Пастору, давая знак, что он с ними закончил. Рыжий и Пастор потащили Цезаря из командного пункта, но он еще не был готов уйти.

– Обезьянам… нужна еда… вода.

Полковник не отрывал взгляда от карты.

– Воду и еду они получат тогда, когда закончат работу.

– Дай им еду и воду, – возразил Цезарь, – или они не смогут ее закончить.

Полковник отвернулся от стола и, наконец, посмотрел Цезарю в лицо. Он усмехнулся и покачал головой, явно изумляясь дерзости пленника.

– Знаешь, ты очень чувствителен, – он пристально посмотрел на закованного в кандалы, невооруженного и находящегося в явном меньшинстве шимпанзе. – Что заставляет тебя думать, что в твоем положении ты можешь предъявлять требования?

Цезарь не был готов к ответу, и Полковник вернулся к своей карте. Пастор ткнул его в спину своим арбалетом.

– Давай…

Пастор предупреждал Цезаря не провоцировать Полковника, намекая на то, что командир людей может потерять терпение, но Цезаря это больше не беспокоило. Он перестал обращать внимание на цепь, тянувшую его за ошейник, и отказался подчиняться.

– Солдаты, которые идут сюда… они идут не за тем, чтобы соединиться с тобой, так ведь?

А вот это привлекло внимание Полковника. Он снова повернулся к Цезарю, на этот раз более заинтригованный, чем в первый раз. Улыбнулся, выражая нечто вроде скупого восхищения, и как раз в этот момент Рыжий еще раз сильно натянул цепь.

– Я видел людей у стены… они готовились к бою…

Это было единственное разумное объяснение. Снежок ошибся, когда сказал, что отряд Полковника планировал встретиться с подкреплением, шедшим с севера. Полковник строил стену, чтобы защититься от приближавшихся войск.

– Мне сказали, что ты сообразительный, – с одобрением сказал человек, – но это… впечатляет, – он немного помедлил, прежде чем подкрепить подозрения Цезаря. – Да, они не собираются присоединяться ко мне.

Цезарю было все равно, произвел он впечатление на Полковника или нет. Он просто хотел разобраться в ситуации – ради своих обезьян.

– Значит, они против тебя?

– Они боятся меня, – сказал Полковник.

– Почему?

Полковник не ответил, но Цезарь догадался, что это был бы за ответ.

– Потому что ты убиваешь своих людей?

Пастор напрягся, ему явно не нравилось, куда заводил этот разговор. Полковник удивленно уставился на Цезаря, пораженный тем, как много было известно обезьяне.

– Мы нашли мертвые тела, – Цезарь вспомнил покрытые снегом трупы рядом с обочиной, самодельное кладбище на берегу и еще одного полубезумного выжившего, который потерял способность говорить. – С этими людьми что-то было… не так.

Полковник удивленно покачал головой.

– Черт возьми, ты просто великолепен, – он ухмыльнулся Цезарю, как будто их встреча очень радовала Полковника. – Ну, ты нарисовал занятную картину. Интересно, что ты обо мне думаешь?

– Я думаю… что в тебе нет милосердия.

Улыбка пропала с лица Полковника. Он нахмурился.

– Ты пришел убить меня. Что, милосердие проявишь?

– Я уже проявил милосердие, – сказал Цезарь, – когда освободил твоих людей. Я предложил тебе мир… а ты убил мою семью.

– Милосердие, – Полковник состроил гримасу, как будто от этого слова у него во рту появился противный вкус. – Ты хоть понимаешь, что твое милосердие делает с нами?

Цезарь настороженно напрягся. Он не понимал, что он сказал такого, что спровоцировало Полковника, но насмешливое удивление человека вдруг сменилось кипящей яростью, и Цезарь вспомнил недавнее предупреждение Пастора, на всякий случай косясь одним глазом на кобуру, висящую на бедре человека. Трудно было сказать, чтó этот человек мог сделать.

– Вы значительно сильнее нас, – злобно сказал Полковник. – Вы хитры, как черти. Что бы вы ни говорили, вы постепенно замените нас – это закон природы. А ирония заключается в том, что это мы создали вас. Мы хотели победить природу, подчинить ее нашей воле. И с тех пор природа наказывает нас за наше высокомерие. Испытывает нас. Даже сейчас.

Цезарю захотелось защитить опыты Уилла, объяснить, что Уилл был хорошим человеком и всего лишь пытался победить страшную болезнь, но теперь все это было уже в прошлом, исчезло вместе с человечеством. Но вместо этого он придержал язык, давая Полковнику высказаться. Чем больше этот человек говорил, тем больше Цезарь узнавал о том, что двигало его врагом.

– Десять месяцев назад мы послали наши разведывательные группы на поиски твоей базы. Они ничего не нашли. Мой сын был солдатом в одной из них. Однажды он перестал говорить. Он стал… примитивным, как животное, – мускул дернулся у него на щеке. – Они со мной связались, сказали, что он сошел с ума, что война слишком сильно повлияла на него. Но человек, который о нем заботился, тоже перестал говорить. У их врача, до того как он тоже перестал говорить, была теория: вирус, который почти стер нас с лица земли, тот вирус, который носил в себе каждый выживший, внезапно изменился. Мутировал.

Он уставился на Цезаря, водя взглядом по испачканному в грязи лицу обезьяны, чтобы убедиться, что тот его понимает. Цезарь все понял, но Полковник решил объяснить еще раз.

– И если это распространится, то на этот раз оно уничтожит человечество окончательно. Нет, это нас не убьет, оно просто сотрет с нас все, что делает нас людьми. Речь, мышление. Оно превратит нас в зверей, но совсем не в тех зверей, какими были вы. И ты говоришь о милосердии? – обвиняюще бросил он Цезарю. – А ты бы что сделал?

Цезарь подумал о немой девочке, которую удочерил Морис, и о солдате с дикими глазами, рычавшем, как животное, а потом исчезнувшем в лесу с пулей в спине. Он вспомнил запекшуюся кровь под носом у мертвых солдат и с запозданием узнал характерные симптомы вируса. Сама идея, что мутировавший вирус может низвести людей до животного состояния, отрезвляла. Цезарь зашел слишком далеко, чтобы развить интеллект у своих обезьян, возвысив их над своим примитивным естеством. А как далеко он может зайти, чтобы они не вернулись в свое прежнее состояние?

– И для меня наступил момент истины, – сказал Полковник. – Я понял, что должен принести в жертву своего сына – чтобы спасти человечество. Я взял пистолет и направил его на моего единственного сына, – при этом воспоминании его глаза увлажнились, и голос захрипел от нахлынувших эмоций. –  Он доверчиво посмотрел на меня – это все, что осталось человеческого в его диком взгляде. И я нажал на спусковой крючок.

Он глубоко вздохнул, собираясь с силами. Моргнул, пытаясь высушить глаза.

– Это очистило меня. И моя цель стала мне ясна.

Цезарь ничего не сказал в ответ. Узнав, что Полковник убил своего собственного сына, он почти пожалел этого человека, но только почти. Теперь он понял, яснее, чем всегда, каким безжалостным был этот человек. Если Полковник мог застрелить своего сына, он способен сделать что угодно. Теперь стало совершенно ясно, откуда взялся блеск сумасшествия в его глазах. Убив своего сына, Полковник явно повредился умом. Он сам не понимал этого, но Цезарю показалось, что Полковник уже потерял свои человеческие черты…

– Я дал приказ убить остальных заразившихся, всех, а также тех, кто мог находиться с ними в прямом контакте, даже если симптомы у них еще не проявились. Мы зарыли их личные вещи, все, что могло распространить заразу.

«Сожженные личные вещи на кладбище, – вспомнил Цезарь. – Обгоревшие собачьи жетоны и пряжки от ремней».

– Кое-кто из моих людей оспорил мои приказы, – продолжал Полковник. – Я попросил их сделать то, что сделал я, – пожертвовать своими семьями, друзьями. Они отказались… и тогда я тоже их убил.

«Не удивительно, что Пастор так боялся своего командира, – подумал Цезарь. – Полковник может убить кого угодно, человека или обезьяну. Даже своих собственных солдат и их семьи».

– Остальные, вместе с детьми, дезертировали в лес, – мрачно сказал Полковник, все еще содрогаясь от негодования. – Один из этих трусов сбежал к моим начальникам на север. Они послали ко мне офицеров, чтобы удержать меня. Попытались меня убедить, что эту чуму можно победить с помощью медикаментов, и что они уже ищут необходимое лекарство, – он горько засмеялся. – И тогда я понял, что они ничего не вынесли из нашего прошлого.

Цезарь был готов сказать, что случилось потом.

– Их ты тоже убил?

Полковник бросил взгляд на молодого солдата, стоявшего с арбалетом в руках рядом с ними.

– Что я с ними сделал, Пастор?

Пастор сглотнул слюну перед тем, как ответить.

– Вы отрезали им головы, сэр.

– Одного я оставил, – добавил Полковник, – чтобы он мог вернуться и передать мое послание. Если они хотят отстранить меня от командования, пусть встретятся со мной в этом месте, лично.

«Почему здесь? – подумал Цезарь. – Почему в этом месте?»

Полковник ответил на вопросительный взгляд обезьяны.

– В этом месте находились оружейные склады. Их переделали в центр для перемещенных лиц, когда кризис только начинался. Но оружие все еще здесь, спрятано внутри.

«Артиллерия, – догадался Цезарь. – Вот откуда она появилась».

– Это священная война, – заявил Полковник. – Вся человеческая история подвела нас к этому моменту. И если мы проиграем, мы будем последними представителями нашего вида. Это будет планета обезьян… и мы станем вашим скотом.

Цезарь попытался представить: мир, которым правят обезьяны, с остатками людей, которых используют в качестве скота, к которым относятся так, как люди когда-то относились к обезьянам. Люди станут экспонатами в зоопарках, лабораторными подопытными животными или артистами в цирках, их будут содержать в клетках или охотиться на них, пока не уничтожат. Вымирающий вид.

Такой взгляд на будущее… ставил в тупик.

– Я вот смотрю на тебя, – сказал полковник, заметив тревожное выражение лица обезьяны. – Ты думаешь, что я болен, не так ли?

Цезарь постарался сконцентрироваться на приближающемся кризисе.

– Сколько людей… придет?

– Наверное, все. Тебе-то что? Единственное, чего они боятся больше, чем меня, это твои обезьяны, – он горько ухмыльнулся. – Мои методы никогда не оспаривались, когда дело касалось вас.

Он подошел к Цезарю; его голос стал мягче.

– Я не хотел убивать твоего сына…

Цезарь стоял, не шевелясь, ожидая, когда его враг подойдет ближе. Полковник стоял так близко к нему, что это было мучительно. Цезарь помнил о цепи и об арбалете Пастора, которые удерживали его от проявления ярости.

– Но если судьба уготовила ему наследовать твое нечестивое королевство, – сказал Полковник о Голубоглазом, – тогда я рад тому, что сделал.

Жестокие слова Полковника освободили ярость, которую Цезарь носил в себе с того момента, как потерял своих сына и жену. Все мысли об осторожности, спокойствии и самосохранении вылетели у него из головы, и он бросился на Полковника, пытаясь схватить того за горло. Удивленный человек вовремя отпрыгнул назад, так что ногти Цезаря всего лишь царапнули шею Полковника, который, споткнувшись, упал на пол. Рыжий и Пастор вцепились руками в цепь и изо всех сил потянули ее, так что ошейник врезался в шею Цезаря, удушая его. Из кармана Полковника выпала фляжка. Пастор направил на Цезаря арбалет и яростно заорал.

– Эй, ты! Эй-эй-эй!

Цезарь натянул цепь, но Рыжий был слишком силен, а он сам слишком ослаб после всех его приключений. Обуреваемый яростью, он рычал и скалил зубы, сходя с ума от необходимости броситься на сумасшедшего человека, который без всякого сожаления убил его семью.

«Как он осмелился хвастать, что убил моего сына!»

Потрясенный случившимся, Полковник поднял с пола фляжку и сунул себе в карман. Морщась, он поднял руку и притронулся к шее в том месте, где Цезарь поцарапал его. Он потрогал пальцами царапины, а потом опустил выпачканную в крови руку. Улыбнулся, вне всякого сомнения, осознав, что все могло бы окончиться для него гораздо хуже. Посмотрел на своего противника, который все еще сражался с удерживавшей его цепью. Цезарь все бы отдал за несколько лишних сантиметров и немного времени, чтобы сделать Полковнику что-нибудь более серьезное, а не просто поцарапать его.

«Он должен умереть, – подумал Цезарь, – от моих лап».

– Как эмоционально! – сказал Полковник, издеваясь над ним.

Яростная битва Цезаря с цепью постепенно затихла. После того как его отхлестали кнутом и повесили на крест, сил на продолжение борьбы у него больше не осталось. Особенно с гориллой на другом конце цепи.

– Я вижу, как противоречия раздирают тебя, – сказал Полковник, и его улыбка пропала. – Ты сомневаешься в стоящей перед тобой цели. Ты сердишься на меня, потому что я сделал то, что считается актом агрессии. Но ты принимаешь это слишком близко к сердцу.

Он подошел к Цезарю, явно не опасаясь за свою безопасность. Но, наверное, слишком близко, чтобы Пастору это понравилось.

– Сэр…

Полковник поднял руку, успокаивая нервного солдата. Он подошел так близко к Цезарю, что до него можно было дотронуться рукой. Цезарь закипел, как будто расстояние между ним и его местью мучило его. Полковник мрачно посмотрел на Цезаря, с его шеи ниточкой стекала кровь.

– Как ты думаешь, что мои люди сделали бы с обезьянами, если бы ты убил меня?

Несмотря на обуревавшую его ярость, Цезарь понял, что хотел сказать Полковник. Если бы он убил Полковника, все его обезьяны были бы убиты в отместку. Разве его месть стоила жизни его народа?

А как же Корнелиус? И Озеро? И все остальные?

Уверенный в том, что до Цезаря дошло его послание, Полковник, испытывая судьбу, подошел совсем вплотную к обезьяне, на расстояние удара. Его пистолет оставался в кобуре, висевшей на бедре… Цезарь понял, что пистолет ему был не нужен.

– Или убить меня более важно?

Цезарь понимал, что это был последний и самый удачный шанс отомстить за свою семью. Каждый мускул в его теле напрягся в ожидании. Нужно было нападать на Полковника, рвать его на куски, прежде чем Рыжий с Пастором смогут его остановить.

«Я могу сделать это. Я могу убить его сейчас».

Но за чей счет? Он с радостью отдаст свою жизнь, чтобы уничтожить Полковника, но имел ли он право жертвовать жизнями своих обезьян?

«Нет, – подумал Цезарь. – И Полковник это знает».

Гигантским усилием обезьяна сдержала себя, в то время как Полковник, насмехаясь, прохаживался перед ним. Стало ясно, что его правильно поняли. Он отпустил Пастора с Рыжим, которые повели Цезаря во двор. Ночной холод отрезвил после духоты полковничьего логова. Удрученный Пастор покачал головой и, когда они отошли на приличное расстояние, прошептал.

– Я же тебе говорил, не заводи его. Это было очень глупо, парень…

Цезарь не был парнем, но это замечание принял за сочувствие. Пастор, единственный из последователей Полковника, кажется, все еще вызывал в нем искру сочувствия и благодарности. Цезарь даже почувствовал какую-то симпатию к молодому человеку, который, до определенной степени, напоминал ему о самых лучших людях, которых он встречал в своей жизни. О добрых и отзывчивых личностях, вроде Уилла и Каролины, Малкольма и Элли. Оглянувшись на Рыжего, Цезарь понизил голос.

– С этой битвы, которая начнется, – сказал он Пастору, – тебе лучше будет сбежать, пока не станет поздно.

– Сбежать? – Пастор остановился и уставился на Цезаря. – О чем ты говоришь?

Цезарь снова тихо заговорил:

– Ты не такой, как он.

Пастор отреагировал так, как будто его ударили. Его голос стал хриплым.

– Он был прав… ты что, думаешь, он больной, да? – осуждающе бросил он Цезарю. – Ты как они. Он не сумасшедший. Это мир сошел с ума. И только он один знает, как вытащить нас отсюда. Он всем пожертвовал ради нас, и ты не имеешь права судить его. Кто ты такой, чтобы судить его?

Лицо солдата покраснело от гнева.

– Я пытался предостеречь тебя, чтобы ты не стоял у него на дороге. Я даже не знаю почему. Но если ты думаешь, что у нас могут быть какие-то дела, что-то вроде отношений… и что ты можешь давать мне – что, советы? Так ты избавься от этих заблуждений прямо сейчас, мать твою.

Злобный ответ Пастора удивил Цезаря и разочаровал.

«Нет, это не Уилл, – решил он. – И не Малкольм».

Пастор мотнул арбалетом, злобно уставившись на разочарованную обезьяну. Его сочувствие мгновенно улетучилось. А может быть, оно никогда так далеко не заходило, как Цезарь позволил себе надеяться.

– Пошел, конг, – прорычал Пастор.

Ракета что-то пробурчал едва слышно – он наблюдал в бинокль за тем, как Рыжий и вооруженный человек провели Цезаря мимо солдатских казарм, где огни гасли один за другим, а люди явно собирались отдыхать после длинного дня, в течение которого они сторожили занятых рабским трудом обезьян. Ракета пожелал им плохих снов и угрызений совести.

Спрятавшись за накрытым снежной шапкой валуном, безволосый шимпанзе скрючился на уступе, нависавшим над лагерем. Морис, с девочкой на спине, и Плохая Обезьяна спустились вниз по каменистому склону, чтобы присоединиться к Ракете, наблюдавшему за происходящим внизу. На лице орангутанга появилось беспокойство.

«Как он?» – жестами спросил Морис.

Ракета уныло покачал головой. Цезарь выглядел неважно, но, по крайней мере, все еще был жив.

«И ему очень нужна наша помощь», – подумал Ракета.

Он не был уверен, как они могли спасти Цезаря, не говоря уже о других обезьянах, но он понимал, что, прячась на этом уступе, они ничего не смогут сделать. Им нужно было спуститься ниже, туда, где они могли помочь Цезарю.

Поднявшись и махнув рукой остальным, он снова пошел по склону вниз. Они пошли за ним.

Даже Плохая Обезьяна.

Сидевшая взаперти в загоне, прикованная к другим обезьянам, Озеро наблюдала за тем, как Рыжий и человек-солдат подвели Цезаря к помосту, на котором он висел на кресте раньше. Она почувствовала облегчение, увидев, что он еще жив, но еще сильнее упала духом при виде Цезаря, их великого вожака, которого тащили на цепи. Он стоял у подножия лестницы, а горилла, под пристальным взглядом солдата, вооруженного ужасного вида арбалетом, снимал кандалы с его рук. При виде рубцов, исполосовавших спину Цезаря, она вздрогнула.

«Он страдал ради нас, – подумала она. – Но ничего не добился своими страданиями».

Ее товарищи по заключению, прижавшись к забору, наблюдали за мучениями Цезаря. Как и она, они были голодные, хотели пить, они устали и потеряли надежду. Цезарь попытался выступить против того, как с ними обращались, и быстро вдохновил их на сопротивление людям – но что с ним стало, смотреть страшно. Подняв глаза, он увидел своих обезьян, которых заперли в загоне, словно животных, которыми они когда-то были. Скорбное выражение на его лице разбило сердце Озера.

«Ты выглядишь утомленным», – показала она ему жестами.

Он еще раз обвел взглядом обездоленных обезьян. Гордо распрямил спину. Украдкой наблюдая за своими мучителями, он незаметно жестами показал наблюдавшими за ним обезьянам: «Не теряйте надежды. Все равно скоро все закончится, и мы найдем дорогу к нашему новому дому. Я найду способ вытащить нас всех отсюда».

Озеро испытала прилив надежды, понимая, что обезьяны будут взволнованы смелым обещанием своего вожака. Она была слишком молода, чтобы помнить те времена, когда люди правили миром, когда Цезарь повел свой народ к свободе. Но она помнила, как он спас обезьян от безумия Кобы и как он многие годы спасал их от преследования людей. Цезарь всегда находил возможность спасти их. И сейчас она отказывалась терять веру в него.

«Я верю в Цезаря, – подумала она, – именно этого хотел бы Голубоглазый».

Рядом с помостом Рыжий закончил снимать с Цезаря кандалы и вернул ключ человеку, который жестом приказал Цезарю подниматься по ступенькам вверх, туда, где его ожидал страшный деревянный Х-образный крест. Несмотря на то что она верила в Цезаря, Озеро не могла понять, как он может спасти их, привязанный веревками к кресту. И как долго он сможет выдержать свои мучения.

Ослабевший и страдающий от боли, опустив плечи, Цезарь стал подниматься по ступенькам, но внезапно потерял равновесие и, споткнувшись, упал на солдата, который с силой отбросил его обратно, как будто одно лишь прикосновение к телу обезьяны было ему противно.

– Пошел прочь!

Озеро испугалась за Цезаря, услышав отвращение и злость, прозвучавшие в голосе человека. Она в ужасе наблюдала, как Рыжий дернул за цепь Цезаря, оттаскивая его от человека на обледенелые ступени лестницы. Цезарь мгновение полежал там, подчиняясь приказам своих охранников, потом медленно поднял голову и бросил хитрый взгляд на Озеро и остальных обезьян. Потом, явно оправившись от минутной слабости, он снова встал на ноги и стал подниматься вверх по ступенькам, к помосту.

Сбитая с толку Озеро не могла поверить тому, что она только что увидела. Она не могла винить Цезаря за то, что он споткнулся. После всего, что сделали с ним люди, она не понимала, как он вообще мог стоять на ногах. Но что значил тот хитрый взгляд, которым он посмотрел на нее? Неужели она чего-то не заметила?

Цезарь завел лапу за спину и осторожно раскрыл ладонь, показав лежащий в ней маленький металлический предмет. Ее глаза расширились от удивления, когда она поняла, что это был ключ от его наручников, который он украл у солдата в момент своего разыгранного падения. Ключ был надет на колечко и сейчас висел на среднем пальце Цезаря.

Озеро не могла поверить своим глазам. Не скрывая торжества, она показала на ключ другим обезьянам. Волна восторга прошла по узникам, наблюдавшим за тем, как Цезарь поднялся на помост, в то время как его стражники и думать забыли о том, что произошло совсем недавно.

Внешне Озеро продолжала хранить молчание, но внутри она радостно гукала и крутила колесо. Люди думали, что они победили Цезаря. Думали, что обезьяны сдались, и показательное наказание Цезаря сломило их дух. Что, убив Перси, Дротика, Голубоглазого и других, они выиграли эту войну.

Они ошибались.

Гигантское замерзшее пространство простиралось перед незаконченной стеной, заграждавшей вход в каньон. На поверхность выходили громадные залежи породы, рассекавшиеся пополам железнодорожными путями, скрывавшимися в депо за стеной. У подножия склонов лежала россыпь больших валунов, давным-давно принесенных сюда камнепадом. Кучи мелких камней помогали Ракете и остальным укрыться, пока они спускались вниз по холму, чтобы разведать, что происходило в лагере. Темнота была их союзником, несмотря на свет прожекторов и сторожевые башни.

«Уж лучше сейчас, чем днем», – подумал Ракета.

Они незаметно прокрались вдоль подножия громадной стены, пока не нашли небольшой зазор в том месте, где стена обвалилась. Стараясь никому не попасться на глаза, они осторожно выглянули из-за упавших кусков скалы и обломков строительного дерева, чтобы посмотреть, что происходило внутри лагеря. Ярость зажглась в груди у Ракеты, когда он увидел Цезаря, привязанного к кресту на помосте – словно трофей, который был выставлен на всеобщее обозрение, – и остальных обезьян, закованных в цепи и запертых в загонах для скота. Ракета вспомнил клетку, в которой его когда-то держали, еще давно, в городе, в убежище для приматов, до того как Цезарь освободил его и других обезьян. Снова увидев обезьян в клетках, после стольких лет борьбы и лишений, Ракета почувствовал себя совсем нехорошо.

«Никогда больше», – поклялся он.

Он стал наблюдать за караулом на сторожевых башнях, пытаясь понять, имеется ли хоть какая-нибудь возможность проникнуть мимо них внутрь лагеря, чтобы подобраться к Цезарю и остальным. Внезапно раздавшийся стук копыт, явно приближающийся к ним, заставил обезьян отползти от стены и броситься через заваленное снегом пространство к громадной куче валунов метрах в пятидесяти от них. С выпрыгивающим из груди сердцем они вскарабкались на камни и укрылись за ними, и в этот самый момент конный охранник галопом вылетел из лагеря и поскакал патрулировать окружающую лагерь территорию.

Ракета облегченно вздохнул. Они едва избежали смертельной опасности. Если бы они не поторопились, их бы наверняка заметили. Вместе с Морисом, который из-за камней рассматривал хорошо охраняемый тюремный лагерь.

«Как мы попадем внутрь? – знаками спросил орангутанг. – Люди повсюду».

Но Ракету удержать было невозможно.

– Как-то надо пробраться…

Он заметил, что Плохая Обезьяна заинтересованно смотрит на них, изучая движения их пальцев, – ему очень хотелось понять, о чем они говорили. Ракета пожалел безграмотную обезьяну, и ему тоже захотелось узнать, понял ли шимпанзе хоть что-нибудь из их разговора. Может быть, он знал, что нужно делать? Обеспокоенное выражение на лице Плохой Обезьяны говорило о том, что суть он уловил. Он постучал Мориса по плечу и, направив пару пальцев на лагерь, изобразил знак «попасть внутрь» – так, как он его понял.

– Внутрь?.. – прошептал он. – Внутрь?

Морис в подтверждение кивнул.

– Нет! – глаза Плохой Обезьяны расширились от ужаса. – Не надо внутрь!

Ракета оставил без внимания предупреждение шимпанзе. Он был заинтересован только в одном – найти способ освободить Цезаря и других попавших в плен обезьян. Плохая Обезьяна в страхе попятился.

– Друзья! – взмолился он. – Друзья! Внутрь не надо! Не надо вну-у-у…

Без всякого предупреждения он внезапно исчез, и теперь его голос доносился откуда-то из-под земли. Пораженные, Морис и Ракета бросились к тому месту, где он стоял несколько мгновений назад, и нашли его висящим на кончиках пальцев на краю глубокого черного колодца, которого – Ракета мог поклясться – раньше в этом месте не было.

«Что это такое?»

Ракета наклонился и схватил Плохую Обезьяну за руку. Кряхтя, он вытащил шимпанзе из колодца, в глубине души надеясь, что земля под ним не провалится. К его облегчению, покрытая снегом земля осталась на своем месте.

– Спасибо, друг! – сказал Плохая Обезьяна, оказавшись на твердой поверхности. – Спасибо!

Ракета не обратил на него внимания. Его больше интересовал вновь обнаруженный колодец, чем любезности глупого шимпанзе. Сощурившись в темноте, он заметил что-то внутри и жестом подозвал Мориса.

С края колодца вниз по обледеневшей, покрытой грязью стене свисала старая веревочная лестница. Она уходила в темноту на самом дне колодца. Ракета предположил, что замерзшая грязь, закрывавшая отверстие вроде крышки, провалилась внутрь, когда Плохая Обезьяна наступил на нее.

«Повезло ему», – хмуро подумал Ракета.

Он и Морис обменялись понимающими взглядами, и у него внутри вспыхнула искра надежды. Орангутанг был так же заинтригован колодцем, как и Ракета.

Возможно, они нашли способ незаметно пробраться в лагерь.

Свистки снова приветствовали восход солнца. Вздрогнув, Цезарь очнулся от забытья, в которое он погрузился, вися на кресте. К своему облегчению, он обнаружил, что украденный ключ все еще лежал в его лапе, привязанной к одной из деревянных перекладин, образовывавших крест. Резкий визг свистков резал слух, добавляясь к его страданиям.

Цезарь чувствовал себя скорее мертвым, чем живым. Он не мог вспомнить, когда он в последний раз ел или пил. Наверное, еще до того, как спустился на утес, где нашел Дротика и остальных распятых обезьян? Его рот так пересох, что даже грязный иней и мутные лужи вокруг помоста искушали его. Пустой желудок яростно бурчал – он был не просто голоден, он умирал от голода. Спину все еще жгло в тех местах, где Рыжий прошелся по ней кнутом. Мышцы болели от висения на кресте, особенно мышцы израненной спины и еще запястий и лодыжек. Эти болели сильнее всего.

В ответ на свистки люди-солдаты застучали затворами загонов, пробуждая обезьян, которые устало поднимались на ноги, чтобы встретить еще один день каторжного труда на стене. Скованные вместе, они толпой выходили на двор. Наблюдая за ними с креста, Цезарь понял, что они голодали еще дольше, чем он. Ему страшно захотелось повести их в битву против людей, но он прекрасно понимал, что нужно дождаться благоприятного момента. Украденный ключ был их единственной надеждой, и он не мог лишиться его, потеряв во время никому не нужного сопротивления.

«Подождем, – подумал он. – Наступит наше время».

На дорожке перед сторожевой башней появился Полковник. Он посмотрел на ожидавших его приказов солдат и кивнул одному из лейтенантов, который, в свою очередь, отдал приказ солдатам. Удивленный, Цезарь увидел, как к обезьянам подошли люди, толкая перед собой тачки со стоявшими в них ведрами.

Вода выплескивалась через края ведер. Солдаты стали раздавать скованным обезьянам что-то вроде корма для лошадей и предлагать воду.

Сбитые с толку обезьяны неуверенно смотрели друг на друга, явно подозревая людей в дурных намерениях, пока один оголодавший шимпанзе не решился протянуть вперед руки. Хмурый солдат молча насыпал в руки обезьяны немного сухих овсяных хлопьев и ячменя, шимпанзе с жадностью запихнул все это в рот и, не разжевывая, проглотил, прежде чем кто-нибудь смог отнять у него драгоценную пищу.

Его пример вызвал столпотворение – проголодавшиеся и мучимые жаждой обезьяны бросились вперед, протягивая сложенные ковшиком руки, чтобы получить неожиданный дар, и жадно пили воду из ведер. Их безумство разрывало сердце Цезарю, и все же он был горд тем, что его обезьяны не дрались друг с другом за пищу, как могли сделать люди. Так что нужно было что-то еще, посильнее голода, чтобы превратить обезьян в животных.

Только Озеро не бросилась к еде. Когда обезьяна-предатель подошел с тачкой к ней и другим обезьянам, к которым она была прикована, она яростно зажестикулировала, вместо того чтобы начать насыщаться:

– Нет, нет! Пожалуйста, сначала детям!

Обезьяна пожал плечами и покатил тачку к загону, в котором находились дети, к Корнелиусу. Цезарь засомневался, что человек-солдат послушался бы просьбы Озера. Он был очень благодарен ей за то, что она сначала подумала о детях.

«Голубоглазый сделал хороший выбор, – грустно подумал он. – Озеро была бы хорошей матерью моим внукам».

Она посмотрела через двор на Цезаря. Ее глаза излучали благодарность.

«Ты сделал это», – показала она жестами.

Разве он? Цезарь точно поспорил с Полковником прошлой ночью, требуя, чтобы он снабдил пленных обезьян водой и пищей. Полковник, кажется, остался безразличен к аргументам Цезаря – неужели он смог образумить этого равнодушного человека?

Кажется, да.

Цезарь был не так глуп, чтобы подумать, что изменение умонастроения Полковника каким-то образом связано с милосердием или жалостью. Его мотивы были более чем ясны. В лучшем случае Цезарь просто напомнил Полковнику, что даже обезьяны не могут работать бесконечно, если их не поить и не кормить.

«Он просто хочет, чтобы стену закончили до того, – догадался Цезарь, – как сюда доберутся его враги».

Рыжий, неся в руках ведро с водой, поднялся по лестнице на помост. Он остановился перед Цезарем и посмотрел на Полковника, наблюдавшего за ними с башни. Рыжий медленно поднял ведро к сухим, потрескавшимся губам Цезаря. Цезарь хмуро посмотрел на Рыжего, не веря этому подношению. Ему не хотелось принимать помощь от обезьяны-предателя, который еще вчера жестоко стегал его кнутом. Но пересохшее горло и истерзанное тело требовали воды, так что он проглотил свою гордость и раскрыл губы.

«Может быть, – подумал он, – Полковник намеревается снова отправить меня на работу?»

А потом Рыжий на глазах у Цезаря перевернул ведро, вылив его драгоценное содержимое на помост. Ярость боролась с болью, когда Цезарь увидел, как вода вытекает сквозь щели между досками пола. Он даже почувствовал ее вкус, когда последние капли упали из ведра.

Рыжий хрюкнул при виде мучений Цезаря.

Челюсти Цезаря сжались, когда он с ненавистью посмотрел на Рыжего налитыми кровью глазами. Он прекрасно понимал, что эту садистскую шутку придумал не самец гориллы. Подняв глаза, он злобно посмотрел на Полковника, который все еще молча наблюдал за ними со своего балкона, а потом удалился в свое логово.

«Работы для меня нет, – догадался Цезарь. – Только наказание».

Он сжал в руке маленький ключ, пряча его от Рыжего.

«Терпение», – напомнил он себе.

Луч электрического фонаря прорезáл чернильную темноту забытого подземного туннеля. Морис держал фонарь, а Ракета, кряхтя, расчищал путь от мусора, мешающего идти вперед. Работа была трудная, но две обезьяны уже долго занимались ей. Перед ними простирались несколько метров туннеля, шедшего вдаль от дна колодца. Ракета отбросил еще один кусок скальной породы, остановился, чтобы оглядеться.

«Кажется, он обвалился», – объяснил он жестами.

Морис кивнул, соглашаясь. Подсвечивая себе лучом фонаря, он осмотрел пространство, которое они только что освободили. Покрытые инеем деревянные брусья поддерживали свод туннеля, который уходил куда-то далеко в темноту. На полу стояла разбитая керосиновая лампа, по виду армейская, осколки ее разбитого стекла отражали свет фонаря. Морис догадался, что разбитая лампа лежит здесь довольно долго. Запаха керосина в воздухе не чувствовалось.

«Он идет туда, дальше, – жестами показал он Ракете. – Интересно, как далеко?»

Существовал только один способ проверить это. Стараясь не наступить на осколки разбитого стекла, обезьяны углубились в туннель.

На дне колодца беспокойно заворочался Плохая Обезьяна, наблюдая за тем, как луч фонаря исчезал в глубине туннеля. Он совсем не был уверен в том, что исследовать туннель было хорошей идеей. Он спустился в колодец вслед за другими обезьянами только потому, что ему очень не хотелось оставаться на поверхности, слишком близко к человеческому «плохому месту». Нервно оглядевшись, он затосковал по уюту и безопасности своего прежнего дома в горах. Пробыв слишком долго в одиночестве, он был рад снова иметь друзей, и еще он хотел помочь Цезарю найти плохого человека, Полковника, который убил ребенка вожака, но сейчас Цезарь оказался в плену, а они все были в опасности.

И подвергались еще большему риску.

Странная способность других обезьян разговаривать с помощью пальцев сбивала Плохую Обезьяну с толку, но он все равно понял, что Ракета и Морис намеревались освободить Цезаря и остальных его друзей, несмотря на его предупреждение, чтобы они держались дальше от лагеря. Плохой Обезьяне очень хотелось, чтобы пленники были освобождены, но пытаться найти дорогу в лагерь было очень глупо. Это была плохая идея. Плохая, плохая, плохая.

«Почему они меня не слушают?»

Скребущий звук, вместе со звуком падающей грязи, заставил его резко обернуться, чтобы увидеть человеческую девочку, за которой Морис попросил Плохую Обезьяну присмотреть. Он вытаращил глаза от ужаса, увидев, что ребенок карабкается по веревочной лестнице обратно на поверхность. Сверху падали снежинки, пролетая мимо нее. А она, закинув голову, смотрела на затянутое облаками утреннее небо, видневшееся в отверстии колодца.

– Нет, нет, нет! – закричал он ей, бросившись к лестнице. – Нельзя туда!

Но девочка, как и обезьяны, не слушала его. Она карабкалась по лестнице так же ловко, как любой обезьяний ребенок, оставляя взволнованного и удрученного Плохую Обезьяну внизу. Он схватился руками за голову и заходил туда-сюда, размышляя, что ему делать.

«Остаться здесь? Пойти за ней? А что, если плохие люди ее увидят? А что, если они увидят меня?»

Он до сих пор не понимал, зачем другим обезьянам был нужен человеческий ребенок, но знал, что в одиночестве она будет подвергаться опасности. Так что выбора у него не было.

«Морис велел мне присмотреть за ней…»

Бормоча про себя что-то нечленораздельное, он неохотно стал подниматься по лестнице вслед за ней. Он вылез из колодца и увидел стоявшую неподалеку девочку, уставившуюся на падающий снег. Лицо у нее было очень удивленное. Она открыла рот и ловила им падающие снежинки. Запоздало заметив появление Плохой Обезьяны на поверхности, она повернулась к нему и счастливо улыбнулась.

Плохая Обезьяна, несмотря на все его страхи, был очарован. Немного расслабившись – он увидел, что девочка не ушла далеко – он, подражая ей, тоже высунул язык. Прислонившись к куску скалы, он наслаждался забавным ощущением от таявших на его языке мокрых снежинок. Ухмыльнувшись, он повернулся к ней, язык смешно торчал у него изо рта.

«Смотри, – подумал он. – Я тоже могу играть в эту игру».

Но она больше не смотрела ни на него, ни на небо. Прищурившись, она смотрела куда-то вдаль, за упавшие куски скалы, которые загораживали ей вид. Обеспокоенный, он пополз вперед, чтобы лучше рассмотреть то, что она увидела, в то же время надеясь, что никто из плохих людей их не заметит.

– Что? – прошептал он. – Что ты видишь?..

Конечно же, она ничего не ответила. Плохая Обезьяна понял, что девочка не могла говорить по какой-то особой причине. Следуя за ее взглядом, он заметил, что она уставилась на одно из отверстий в гигантской стене, загораживающей лагерь. Она смотрела в это отверстие в камнях, стараясь рассмотреть нечто, вызвавшее ее интерес. Над заснеженной площадкой между ними и лагерем висело серое, обложенное облаками небо. Падающий снег тоже мешал смотреть.

Плохой Обезьяне в голову пришла одна мысль.

– Стой! – сказал он ей. – Стой здесь!

Надеясь на то, что она будет послушным ребенком-человеком, он полез по веревочной лестнице обратно в колодец за биноклем. Поднявшись с ним на поверхность, он с облегчением увидел, что девочка все еще смотрела сквозь отверстие в стене с тревожным выражением на грязном безволосом лице. Он протянул ей бинокль, ободряюще кивнув.

Сначала она не поняла и с удивлением посмотрела на бинокль, но потом нерешительно протянула руку и взяла его. Он одобрительно улыбнулся, когда она поднесла его к своим глазам – она видела, что так делали другие обезьяны, – и посмотрела на далекий лагерь.

Где на кресте висел обессиленный Цезарь.

«Ну что, вот, кажется, и пришли, – подумал Ракета, – Или нет еще?»

Изучение подземного туннеля закончилось тупиком. Тонны свалившихся сверху бетонных блоков перекрыли проход. В отличие от каменного мусора, через который пробирались Морис и Ракета, чтобы дойти до этого места, монолитный бетон был непроходим. Здесь нужны были кирки, сверла или взрывчатка, чтобы продвигаться дальше по туннелю. Уставшие обезьяны остановились, чтобы оценить свою неудачу.

«Наверное, здесь накрыло людей, которые пытались спастись», – на языке жестов сказал Морис.

Ракета кивнул. Он попытался представить, скольким больным людям удалось сбежать из центра предварительного заключения, прежде чем охранники заблокировали туннель. И сколько времени они еще оставались в живых за тюремными стенами.

Наверное, недолго, решил он. Прогнав прочь эти печальные мысли, он осмотрел заблокированный туннель, пытаясь понять, как далеко они продвинулись под землей. Трудно было прикинуть расстояние, не имея никаких ориентиров, даже солнца. Он мог проложить курс, надеясь только на свой инстинкт и память.

– Должно быть, мы находимся под самым лагерем, – показал он жестами.

– Но где? – спросил Морис.

Орангутанг направил луч фонаря вверх. С сомнением посмотрел на Ракету, который, взобравшись Морису на спину, стал раскапывать потолок туннеля. Его пальцы стерлись и болели, но Ракета не останавливался. Он был нужен Цезарю. Он был нужен обезьянам.

И двигаться можно было только вверх.

К сожалению, они были слишком глубоко под землей, так что работать было непросто. Много часов прошло, пока Ракета пробивался сквозь плотную смерзшуюся почву, сантиметр за сантиметром, метр за метром. Наконец, стоя уже на плечах у Мориса, он достиг самого верха туннеля, который выкопал. Мощный орангутанг без жалоб держал Ракету, хотя Ракета прекрасно понимал, что за вес держал его друг. Пока Ракета работал, ему в голову приходили самые ужасные мысли. Что, если они копали не в том месте, прямо под фундаментом депо? Или в сáмой зоне видимости сторожевой вышки? Совершенно нельзя было понять, что находится над ними. Очень возможно, что все могло окончиться провалом или еще хуже.

«Нет. Не надо так думать».

Наконец, когда он уже начал сомневаться, что когда-нибудь достигнет поверхности, обезьянам на голову и плечи сверху посыпались осколки льда и мелкие камешки. Сквозь небольшое отверстие в потолке туннеля внутрь проник слабый солнечный свет, послышались приглушенные звуки, доносившиеся из лагеря.

«Да! – подумал Ракета. – Мы это сделали!»

Он мгновенно перестал копать, из страха привлечь внимание находившихся рядом солдат. Им нужно было понять, где конкретно они вышли наружу и как далеко они были от Цезаря и остальных. Ракета бросил взгляд вниз на Мориса и осторожно посмотрел в дыру.

Первое, что он увидел, была ржавая железяка, торчавшая на фоне серого зимнего неба. Ракета заморгал и через мгновение понял, что это была ручка поворотной железнодорожной стрелки, оставшаяся с тех времен, когда железнодорожными путями еще пользовались. Ракета помнил поезда. Когда-то на поезде его привезли в убежище для приматов, в клетке и в ящике, как обычный груз. Так что по поездам Ракета не скучал.

Стоя на Морисе, Ракета повернулся, чтобы посмотреть с другой точки. Все, что он мог сказать, – они находились на открытом участке тюремного двора, и сам он выглядывал из дыры в щебне между рельсами. Рядом маячили вооруженные солдаты, не замечающие того, что обезьяны скрываются прямо у них под ногами.

«Вы вот что, – безмолвно приказал людям Ракета. – Вниз не очень смотрите».

Солнце скрывалось за горами, а девочка все еще продолжала смотреть на лагерь в бинокль. Плохой Обезьяне очень хотелось понять, что она видела в этом плохом месте.

Ничего хорошего, в этом он был уверен.

Ему очень хотелось забрать у нее бинокль, чтобы она не видела ужасных вещей, которые происходили в лагере, но потом решил оставить.

«Хорошо», – думал Плохая Обезьяна. Дети, даже человеческие дети, не должны видеть плохих вещей. Заметив напряженно-задумчивое выражение на лице девочки, он мог сказать, что увиденное уже повлияло на нее. Тем больше было причин, решил он, чтобы спуститься в колодец, где находились другие обезьяны. Там им будет спокойнее, там их никто не заметит, и девочка больше не будет наблюдать за тюремным лагерем.

Он уже собрался позвать ее, когда она без предупреждения протиснулась между камнями и пошла в направлении стены. Плохая Обезьяна в ужасе наблюдал за этим, пораженный неожиданными действиями девочки.

– Нет, нет, нет… – прошептал Плохая Обезьяна. – Нет, нет, нет!

Она на мгновение остановилась, глядя на возвышающуюся перед ней стену, потом оглянулась через плечо на Плохую Обезьяну, который яростно жестикулировал, призывая ее повернуться и идти назад. Он хотел было броситься за ней, но испугался, что будет еще хуже. Он просто испугался, вот и все.

– Вернись обратно, девочка! Вернись!

Цезарь висел на кресте. Он пытался не опускать голову, оставаться в сознании, но выиграть битву против усталости и голода было невозможно. Его голова упала на плечо, и тяжелые веки больше не хотели открываться. Требовалось большое усилие, чтобы раскрыть их.

«Закрою их на мгновение, – подумал он. – Только на мгновение».

Потом чья-то тень склонилась над ним: он смутно почувствовал это – и мгновенно очнулся, удивляясь, что уже наступила ночь. Тишина стояла в лагере, освещаемом только резким светом прожекторов. Он удивленно моргнул, пытаясь понять, сколько времени провел без сознания.

«Что я пропустил?»

Но прежде чем он смог оценить ситуацию, к нему из тени вышла едва различимая фигура обезьяны, освещаемая сзади светом фонарей лагеря. Пара волосатых обезьяньих лап протянулась к нему и нежно прикоснулась к лицу, пока он щурился от яркого света, пытаясь сфокусировать взгляд.

Снова Рыжий? Пришел подразнить его еще немного?

Обезьяна подошла ближе, ее голова загородила свет. Уродливый шрам рассекал половину лица, проходя через искалеченный правый глаз. Цезарь охнул от удивления, узнав эту обезьяну.

– Коба, – хрипло прошептал он.

Уцелевший глаз обезьяны с нежностью взглянул на Цезаря. Он наклонился к своему бывшему другу и врагу и прижался губами к уху Цезаря.

– Спи, – тихо сказала мертвая обезьяна.

Цезарь покачал головой. Он должен бодрствовать. Его обезьяны надеялись, что он освободит их. Он не мог поддаться истощению – не важно, как мало сил у него осталось или как легко будет потерять сознание и никогда больше не проснуться.

– Пойдем, – искушал его Коба. – Надежды нет.

Он посмотрел в сторону обезьян в их загонах.

– Даже они это очень скоро узнают.

Цезарь подумал о своих обезьянах. Украв ключ, он дал им надежду. Неужели Коба предполагал, что он обречен подвести их еще раз?

– Нет… – едва слышно произнес он.

– Да! – настаивал Коба. – Идем со мной…

В смерть?

Цезарь зажмурил глаза, пытаясь избавиться от надоедливого привидения, которое точно не могло быть настоящим. Коба был мертв. Он не мог быть здесь.

«Этого не может быть».

Ослепительный свет обжег глаза, он вздрогнул. Его глаза открылись как раз в тот момент, когда сверкающее лезвие мачете обрушилось на него. С громким чмоканьем оно врубилось в веревку, связывавшую его правое запястье. Освобожденная рука безвольно упала набок, и он остался висеть на одном запястье. Свободную руку словно угольями обожгло.

Ничего не понимая, Цезарь посмотрел на Кобу – и вместо него увидел Рыжего. Рядом с ним стояли Пастор и Полковник, последний светил фонарем в лицо Цезарю, пока Коба разрезал оставшиеся веревки. Цезарь свалился на помост, слишком слабый, чтобы сделать что-нибудь еще.

«Сон, – подумал он. – Коба мне просто приснился».

Но Полковник со своими подручными был очень даже реальный.

– Если доживет до утра, – сказал Полковник, – пусть идет работать или застрелите его, – он взглянул на истощенную обезьяну. – Поместите его отдельно от остальных.

Пастор покорно кивнул, а Рыжий пошел исполнять приказание Полковника. Цезарь не сопротивлялся – сил у него не было совсем – и просто сжал в кулаке ключ.

«Коба был не прав, – подумал Цезарь. – Есть надежда. И у меня, и у моих обезьян».

Морис и Ракета вылезли наружу и нашли Плохую Обезьяну, скорчившегося за кучей булыжников, скрывавших колодец от людей на стене. Орангутанг был очень удивлен, обнаружив Плохую Обезьяну на поверхности, вместо того чтобы ждать их на дне колодца, и с растущим беспокойством начал высматривать девочку, которую он оставил заботам странного шимпанзе. Его глаза всматривались в окружающие скалы, пытаясь обнаружить хоть какие-нибудь признаки ребенка, но ее нигде не было видно.

«Где она? Что с ней?»

Плохая Обезьяна слышал, как они вылезли из колодца. Повернувшись к ним, он с дрожью показал на отверстие в громадной незавершенной стене, защищающей лагерь. Его движения были так суетливы, что Морису потребовалось какое-то время, чтобы понять, что шимпанзе неуклюже делает жест из двух пальцев, обозначающий «идти внутрь». При этом обезумевший от горя шимпанзе едва слышно бормотал:

– Внутрь! Она пошла внутрь!

В лагерь? Морис в ужасе застыл, когда до него дошел смысл того, что сказал ему Плохая Обезьяна, и еще он не мог понять, зачем девочка это сделала. Он посмотрел на Ракету, который, кажется, был так же потрясен этой новостью. Морис понимал, что его друг не так сильно привык к этой девочке, как он, но даже Ракета осознавал всю серьезность ситуации.

Теперь и девочка находилась в опасности.

Морис выхватил бинокль у Плохой Обезьяны и навел его на стену, где люди-солдаты всю ночь работали, расставляя по местам артиллерию, затаскивали на стену ракетные пусковые установки и станковые пулеметы. Прожектора высвечивали стену, помогая солдатам в их трудах. Никто из людей, занятых своей тяжелой работой, кажется, и не заметил, как девочка вошла в лагерь. Морис не мог поверить в ее удачу.

Но что они могли увидеть раньше?

Изолированный от других обезьян, Цезарь находился в небольшой клетке прямо под сторожевой башней. Он нашел, что его новое пристанище не намного удобнее, чем крест на помосте. Он лежал лицом вниз, распростершись на холодной застывшей земле, слишком слабый, чтобы двигаться и тем более пользоваться ключом. Он не спал и не бодрствовал, а находился в каком-то полубессознательном забытьи, страшась любых снов, которые могли бы его посетить, прекрасно понимая, что в них его мог ждать Коба.

Лучше было совсем не спать.

Вдруг что-то пролетело сквозь решетку его клетки и с мягким стуком упало на землю рядом с ним. Удивленный, Цезарь поднял голову и увидел тряпичную куклу девочки, валявшуюся на мерзлой грязи.

«Что?»

Он посмотрел вверх и увидел саму девочку, стоявшую прямо напротив его клетки и смотревшую на него с тревожным выражением на своем грязном лице. Всю дорогу сюда кукла пролежала в кармане ее парки, пока она не бросила ее в клетку.

Утешить его?

Сбитый с толку присутствием девочки, Цезарь сначала подумал, что он снова видит сон. Он огляделся в поисках Кобы, но увидел только девочку, которая казалась такой же настоящей и осязаемой, как металлические прутья решетки между ними. Он понял, что она не была плодом его воображения, восставшая, подобно Кобе, из глубин его виноватой совести. Она на самом деле была здесь и смотрела на него своими печальными голубыми глазами.

«Как такое возможно? Откуда она пришла?»

Он хотел спросить ее, как и почему она оказалась здесь, но знал, что она ему не ответит. Полковник раскрыл тайну постоянного молчания ребенка. Цезарь понимал, что мутировавший вирус отнял у нее способность говорить. Несмотря на то, что сам он находился в весьма плачевных обстоятельствах, он пожалел ее и был рад, что Уилла здесь не было, и он не мог увидеть, к чему привели его самые лучшие намерения. Уилл хотел спасти людей, а не сделать их немыми.

«Но где же Морис, – задался вопросом он, – и Ракета, и Плохая Обезьяна?»

Он приказал своим друзьям покинуть эти горы, если он не вернется, – так что же здесь произошло? Он снова оглянулся, но его сподвижников рядом не было. Он вопросительно посмотрел на девочку, которая снова поразила его, проведя пальцем вдоль шеи, повторив знак, которому Морис учил ее раньше.

«Пить хочешь?» – спросила она его жестом.

Цезарь был поставлен в тупик и одновременно тронут вопросом девочки. Он не мог подумать, что она могла общаться таким образом. Он поднял руку, чтобы ответить, но она, не дожидаясь его ответа, резко повернулась и скрылась из вида. Очень беспокоясь за нее, Цезарь вытянул шею, чтобы посмотреть, куда она побежала, но ее уже не было видно. Он удивился глубине своего беспокойства – ведь он никогда не обращал на нее особого внимания во время их тяжелого путешествия – и стал терпеливо дожидаться ее возвращения. Она вернулась, неся в обеих руках тяжелое ведро с водой. Вода стала выплескиваться из ведра, когда она поднесла его к прутьям решетки.

При виде воды Цезарь нашел в себе силы подняться с земли и подползти к тому месту, где стояла девочка. Он прислонил свое выпачканное в запекшейся грязи лицо к прутьям, и она наклонила ведро, выливая воду в его разинутый рот. Он жадно глотал ее, радуясь тому, как она смачивала его пересохшие глотку и язык, на которых несколько дней не было ни капли воды. Он не помнил, была ли когда-нибудь простая вода такой вкусной.

«Спасибо тебе, – подумал он. – Добрая девочка».

Когда он опустошил ведро и оно стало легче, она смогла держать его одной рукой. Другую руку она протянула сквозь прутья решетки и коснулась ей лица Цезаря… как когда-то делал Корнелиус. Цезарь почувствовал, что его сердце тает.

Тихое ворчание донеслось из загонов на другом конце тюремного двора. Допивая последние остатки воды, Цезарь заметил, что другие обезьяны, прижавшись к прутьям решеток, с удивлением и любопытством смотрят на девочку и Цезаря. Кое-кто из обезьян, тоже мучимых жаждой, знаками звали девочку к себе. Она повернулась в их сторону.

«Осторожно, – подумал Морис. – Смотри, чтобы солдаты тебя не заметили».

Испуганный орангутанг наблюдал за сценой из-за края главных ворот лагеря. Он, Ракета и Плохая Обезьяна прятались в тенях у основания стены, незаметно прокравшись туда из-за кучи скальных обломков, тянувшихся с края заснеженной равнины. Смешанные чувства терзали Мориса, когда он наблюдал за девочкой, пришедшей на помощь Цезарю. Он гордился ее храбростью и состраданием, и был глубоко тронут развернувшейся перед ним картиной, и в то же время ужасно беспокоился за ее безопасность. Она пересекла тюремный двор, направляясь к другим обезьянам, кажется, совершенно забыв об опасности, которой подвергалась. Оставив Морису беспокоиться за нее.

«Если охранники ее заметят…»

С растущим беспокойством Цезарь смотрел на то, как девочка общалась с другими обезьянами, запертыми в загонах. Она стояла к нему спиной, и он не видел, чем она обменивалась с пленниками, но чем дольше она стояла у загона, тем выше был риск того, что ее поймают и накажут за проникновение в лагерь. Он беспокойно смотрел на стоявших на стене охранников – солдаты все еще не догадывались о ее присутствии, – но Цезарь понимал, что она искушает судьбу, оставаясь на виду. Ее могли заметить в любую минуту.

А потом?..

Девочка точно не дождется пощады от Полковника, как только он поймет, что она заражена. Этот человек убил собственного сына и приказал солдатам убить свои семьи. Он ни на мгновение не задумается, убить ли ему девочку как больное животное или нет, что, как теперь догадался Цезарь, могло объяснить, почему оборванный дезертир прятался на заброшенной устричной ферме вместе с ней. Был ли он бывший солдат, прятавший немую девочку от Полковника и его вояк? «Наверное», – подумал Цезарь.

Он почувствовал укор сожаления за то, что убил этого человека.

«Да у меня и не было другого выхода».

Ему показалось, что прошла целая вечность, когда девочка наконец повернулась от загона и пошла обратно к Цезарю, осторожно неся что-то в своих маленьких руках. Цезарь прищурился, глядя на приближавшегося ребенка, пытаясь рассмотреть, что она несет. Озадаченный, он посмотрел мимо нее на других обезьян, которые выжидательно смотрели на него – по причинам, которые Цезарь пока не мог понять.

Он уже собрался спросить их знаками, когда девочка подошла к его клетке. Она осторожно наклонилась вперед, как будто пытаясь высыпать содержимое ее ладоней сквозь прутья. Удивившись, Цезарь подвинулся вперед, чтобы поймать то, что она ему протягивала, и длинный ручеек зерна потек в его подставленные ладони.

«Еда!»

Удивленный и полный благодарности, Цезарь посмотрел на девочку, потом снова на обезьян, которые ободряюще кивали ему. Он понял, что обезьяны тайно сохранили немного овса, возможно, чтобы протянуть на нем еще немного, если их больше не будут кормить, и теперь пользовались возможностью разделить с ним их скромные запасы, используя девочку в качестве посредника. Самец гориллы в загоне поднял вверх лапы и прижал кулаки друг к другу.

«Вместе обезьяны – сила», – сказал он этим жестом.

Волна эмоций, заглушившая даже голод, обрушилась на Цезаря, пока он торопливо запихивал в рот пищу. Гордость наполнила его сердце, когда другие обезьяны, одна за другой, тоже подняли вверх свои кулаки, объединившись в едином порыве. Улыбка раздвинула губы Цезаря в первый раз за очень долгое время. Это была пища для духа, а не просто для тела. Он чувствовал, как силы возвращаются к нему.

Он никогда не был так горд тем, что он – обезьяна.

Девочка с интересом смотрела на эту картину. Ее плоский безволосый лоб сморщился от напряжения, а взгляд перемещался с Цезаря на непокорных обезьян. Потом она неуверенно подняла вверх два крошечных кулачка и прижала их друг к другу. А потом улыбнулась во весь рот – ей очень понравилось, что она смогла обменяться знаками с другими.

«Вместе обезьяны – сила».

Цезарь не поправлял ее. Она рисковала жизнью, чтобы облегчить его страдания, рискуя попасться на глаза Полковнику и его людям. Она заслужила право считать себя обезьяной.

Даже если она никогда не сможет произнести ни слова.

«Вместе обезьяны – сила» – жестами показывала девочка, удивляя Мориса, который вместе с Ракетой и Плохой Обезьяной наблюдал за ней из укрытия. Глубоко тронутый мучительной сценой, разыгравшейся на тюремном дворе, он не мог понять, чем ему больше гордиться – стойкостью обезьян перед лицом превратностей судьбы или верностью человеческой девочки вновь обретенному племени. Орангутанги-самцы, следуя инстинкту, не играют заметной роли в выращивании потомства, но Морис не мог быть больше тронут поведением девочки, даже если бы она была его собственным ребенком. И он принял решение продолжать учить ее изо всех сил.

Если, конечно, они доживут до захода солнца.

Но теплый комок в его груди мгновенно превратился в лед, едва он заметил, как Полковник со своими лейтенантами направляется в сторону Цезаря и других согнанных в загоны обезьян, которые, кажется, не замечали их приближения. Идя по лагерю, люди смотрели друг на друга, явно поглощенные разговором. Стоявший за Морисом Ракета напрягся, очевидно, тоже заметив Полковника и его людей. Морис зажестикулировал, стараясь привлечь внимание девочки, все еще стоявшей перед клеткой Цезаря. Он не мог даже вообразить, что безжалостный Полковник потерпит незваных гостей, помогающих пленным обезьянам.

«Если люди увидят ее, – подумал Морис, – они ее убьют…»

Хруст снега под ногами идущих по двору людей вовремя насторожил Цезаря. Повернувшись в клетке, он увидел направлявшихся в его сторону Полковника и его офицеров в сопровождении Рыжего и некоторых других его товарищей-предателей. До них оставалось метров пять, не больше, но люди, кажется, были так глубоко погружены в спор относительно какой-то важной проблемы, что ни на что не обращали внимания. Однако предатели могли заметить девочку в любую секунду.

Если…

Цезарь гукнул девочке, привлекая ее внимание, и жестами приказал спрятаться за ближайшую опору сторожевой башни. Мгновенно сообразив, она метнулась к стальной конструкции и крепко прижалась к ней как раз в тот момент, когда Полковник со своими людьми прошел мимо клетки Цезаря. Никто из людей еще не смотрел в их сторону, но Цезарь отвел глаза от девочки, чтобы случайно не обнаружить ее присутствие. Сейчас он был благодарен тому, что девочка немая – только молчание могло ее спасти.

Он тоже молчал, надеясь не привлечь внимание Полковника и опасаясь, что девочку могут обнаружить раньше времени. Она хоть и молчала, но слишком далеко зашла на вражескую территорию. Шансы были не в ее пользу.

Девочку спасли громкие крики, раздавшиеся с другой стороны тюремного двора, отвлекая Полковника и его лейтенантов. Полковник поднял голову, посмотрев в сторону источника шума, и Цезарь стал смотреть в ту же сторону, стараясь понять, что было причиной беспокойства. Плохая это была новость для обезьян или хорошая?

Группа из пяти солдат, потрясая пистолетами и ружьями, направлялась к Полковнику. Охранники были ужасно возбуждены, кричали на своего невидимого пленника, находившегося за их спинами, грубо тыкали в него стволами своих ружей. Благодарный этому шуму и беспорядку, Цезарь тем не менее очень хотел понять, чем они были вызваны. Может, кто-то из обезьян попытался сбежать или еще у кого-нибудь из солдат обнаружили признаки вируса?

Цезарю очень хотелось, чтобы это был вирус.

Когда солдаты приблизились, он, присмотревшись, увидел, кто скрывался за их спинами. Его сердце вздрогнуло, когда он узнал пленника.

Это был Ракета.

Один против нескольких, под прицелом ружей, шимпанзе не опустил головы, когда его подвели к Полковнику, который бросил подозрительный взгляд на Цезаря, вне всякого сомнения, подозревая, что другой шимпанзе появился в лагере, чтобы его освободить. Что касается Цезаря, то он был поражен, увидев своего друга в руках врагов. Появление девочки уже говорило о том, что Ракета и остальные не покинули гор, как приказал он, но что стало с Морисом и с Плохой Обезьяной? Где были они?

Ему очень хотелось расспросить об этом Ракету, но это было невозможно из-за стоявшего рядом Полковника и девочки, прятавшейся в нескольких метрах от них. Цезарь выдержал испытывающий взгляд Полковника, внутренне молясь, чтобы взгляд сумасшедшего не упал на опору сторожевой башни, за которой скрывался ребенок. Конечно, плохо, что Ракету поймали, но Цезарю очень не хотелось, чтобы смерть девочки тоже была на его совести.

Не получив никакой реакции от Цезаря, Полковник с безопасного расстояния стал разглядывать Ракету. Царапины на шее человека напомнили Цезарю, что совсем недавно он едва не убил его. Полковник кивнул Рыжему, давая знать, что тот теперь может заняться пленным шимпанзе, и Рыжий на четвереньках подошел к Ракете, который оскалил зубы до десен при виде обезьяны-предателя.

Рыжий в ответ злобно взглянул на Ракету. Было время, вспомнил Цезарь, когда эти две обезьяны были союзниками и жили в одном племени, которым правил Цезарь. Но восстание под руководством Кобы разрушило это единство, и обезьяна пошла против обезьяны. Осадок, оставшийся после этой горькой распри, была все еще заметен в почти физически ощущаемой неприязни между обезьянами, когда Рыжий попытался схватить Ракету за лапы и получил от того внезапный и жестокий отпор. Ракета яростно бросился на него, освобождаясь от хватки, и ударил головой прямо в лицо горилле. Рыжий, зашатавшись, сделал несколько шагов назад, обхватил лапами голову и снова в ярости бросился на Ракету.

Лая и рыча, они дрались, молотя друг друга кулаками и катаясь по земле, а вокруг них стояли солдаты, направив ружья на сцепившихся обезьян. Кое-кто смеялся, наслаждаясь жестоким спектаклем, другие смотрели с опаской. Делались ставки на то, кто из обезьян победит. Обезьяны-предатели стояли вокруг, не уверенные, стоило ли помогать Рыжему. Цезарь предположил, что они не хотели попасть под выстрелы, если людям надоест и они откроют огонь по обеим обезьянам. Он был удивлен, что солдаты до сих пор этого не сделали.

Все внимательно следили за жестокой схваткой, даже Полковник. Увидев подходящую возможность, Цезарь дал знак девочке бежать что есть силы. Ему больно было использовать драку Ракеты для прикрытия, но, наверное, и жестокость может сделать доброе дело. Он ничем не мог помочь Ракете сейчас, но у девочки наконец появилась возможность скрыться.

Мгновенно поняв его, она бросилась прочь от опоры башни, через тюремный двор к разваливающимся многоэтажным казармам, которые шли вдоль одной из сторон каньона. Она пригибалась, пряталась за кучами камней и мусора, направляясь к стене и безопасности. Цезарь старался сдерживаться и не смотреть на то, как она бежит.

«Не останавливайся, – мысленно подбадривал он ее. – Беги, не останавливайся».

Две обезьяны все еще продолжали драться, верха никто не брал. Самец гориллы был крупнее и тяжелее шимпанзе, но Ракета брал упорством и яростью, хотя он прекрасно понимал, что все равно будет окружен врагами, даже если победит. Цезарь когда-то, давным-давно, сам дрался с Ракетой и прекрасно помнил, как быстро и сильно мог ударить жилистый шимпанзе. Он надеялся, что его друг еще долго будет драться – чтобы девочка успела скрыться за стеной, и еще ему очень хотелось прийти ему на помощь. Яростная драка напомнила ему о его собственной сумасшедшей схватке – один на один – с Кобой, перед тем, как бунтарь наконец упал, разбившись насмерть. Цезарю показалось, что эта неприятная история снова разворачивается перед его глазами, но только еще более беспредметно.

«Обезьяны не должны драться друг с другом».

Человек-командир нахмурился, ему явно надоела эта обезьянья драка. Выхватив пистолет из кобуры, он прицелился в дерущихся обезьян. Страх охватил Цезаря, вспомнившего, как Полковник без всякого сожаления пристрелил Перси.

«Нет! – подумал он. – Нет, только не Ракету!»

Полковник нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел, заглушив гортанное рычание и лай обезьян. При звуке выстрела и Рыжий, и Ракета застыли, облачко грязи и льда поднялось над тем местом, где пуля ударила в промерзший грунт. Цезарь облегченно выдохнул.

Предупредительный выстрел, не насмерть.

Но эта заминка дала Рыжему шанс одержать верх. Самец гориллы был сильнее и крупнее Ракеты и смог бросить его на землю лицом вниз. Ракета пытался высвободиться, и почти сумел это сделать, но к ним, держа в руке пистолет, подошел Полковник и уставился на Ракету, который был достаточно догадлив и хорошо понимал, что настоящей опасностью был Полковник с его солдатами, а не злобная обезьяна, сидящая у него на спине. В воздухе невысказанной угрозой повис мерзкий запах пороха.

– Сколько вас там всего? – спросил Полковник. – И где остальные?

Несмотря на окружавших его солдат, Ракета хранил молчание; на его лице не было страха, только упорная решимость. Цезарь знал, что никакая сила на земле не сможет заставить Ракету предать Мориса или даже Плохую Обезьяну. Уже не первый раз Ракета рисковал жизнью из-за обезьян. Так что угрозами заставить его говорить было невозможно.

Полковник, должно быть, тоже почувствовал это. Хмуро взглянув на прижатого к земле шимпанзе, он бросил солдатам:

– Очистить территорию. – Потом кивнул Рыжему. – Бросьте его в загон.

Повернувшись спиной к обезьянам, Полковник ушел. Рыжий резко вскочил на ноги и, схватив Ракету за лодыжку, потащил его по обледенелой земле к загону. Ракета извивался, сопротивляясь, но Рыжий делал с ним все, что хотел.

Потом к нему присоединились другие предатели.

Цезарь с ужасом смотрел, как обезьяны-предатели кучей навалились на Ракету и стали бить его, заставляя подчиниться. Гукая и завывая, как дикие звери, которыми они когда-то были, они не жалели сбитого с ног шимпанзе. Обезьяньи кулаки градом сыпались на Ракету, били его без устали, пока он не перестал сопротивляться. Цезарь морщился при каждом ударе. Обезьяны в загоне в ужасе смотрели на происходящее или просто отворачивались от жестокой бойни.

Рыжий отпер замок на воротах загона. Обезьяны, заключенные внутри, попятились от входа, а предатели схватили истерзанное тело Ракеты и бросили его внутрь, прямо под ноги другим обезьянам. Рявкнув на них, предупреждая не вмешиваться, предатель-шимпанзе надел на Ракету наручники и пристегнул цепью к другим обезьянам. Рыжий подождал, когда Ракету закуют, а потом последний раз сильно пнул его ногой. Ракета заворчал от боли – удар пришелся прямо в ребра. Он лежал, распластавшись, на земляном полу загона.

Рыжий презрительно фыркнул.

Запертый в своей клетке, Цезарь почувствовал, как в глубине его горла зарождается рычание. Он не мог подумать, что когда-нибудь сможет ненавидеть другую обезьяну сильнее, чем Кобу в конце жизни того, но Рыжий заставил его поверить в обратное. Даже Коба, в своих худших проявлениях, всегда оставался на стороне обезьян, по крайней мере, исходя из его собственной, безумной, человеконенавистнической позиции. Но Рыжий? Он как со скотом обращался даже с теми обезьянами, которые служили людям. Людям – которые хотели уничтожить всех обезьян до одной.

По сравнению с ним Коба был просто героем.

Заперев Ракету с другими пленниками, предатели ушли. Цезарь горестно смотрел на избитого друга – от него его отделяли решетки и расстояние. Ракета слабо пошевелился и, шатаясь, встал на ноги, окровавленный, но не сломленный. Лицо шимпанзе было покрыто ссадинами, опухло и кровоточило. Цезарь никогда не видел его в худшем состоянии, даже когда люди плохо обращались с ним в убежище для приматов. То, что он еще мог стоять после этого избиения, говорило о неукротимой натуре шимпанзе. Он прислонился к прутьям решетки, посмотрел на Цезаря и улыбнулся.

«Ну что, тебе лучше?» – жестами спросил Ракета.

Внезапно Цезарю пришло в голову: а не дал ли Ракета себя поймать специально, чтобы девочка смогла убежать незамеченной? Конечно же, шум, поднятый им, не дал Полковнику и другим людям обнаружить девочку, и это спасло ей жизнь.

«Неплохо, – подумал Цезарь, – и совершенно безумно, это точно».

Цезарь криво улыбнулся. Кивнул Ракете. Пища и еда, принесенные девочкой, немного восстановили его силы.

«Хорошо, – знаками сказал Ракета. – Потом поговорим, как нам отсюда выбраться».

И свел вместе два кулака.

«Вместе обезьяны – сила».

С точки зрения Цезаря, утро наступило слишком рано. Как обычно, солдаты парадными рядами промаршировали перед башней Полковника, а обезьяны с ужасом ожидали, что принесет им новый день. Собравшиеся солдаты благоговейно смотрели на башню, ожидая, когда их вождь выйдет к ним на балкон. А Цезарь ждал еще одного повторения неприятного ритуала, вроде того, который он видел вчера, – когда солдаты заявляют, что они есть Начало и Конец. Он хмурился в предвкушении.

«Не надо мне снова смотреть на это».

Мрачную тишину прервал звук открывающейся металлической двери. Удивленные солдаты перевели свои взгляды на основание башни, где внезапно появился Полковник. Вместо того чтобы обозревать свои войска с высоты, он стоял прямо перед ними на верхней площадке невысокого лестничного марша, ведущего к земле.

Его наряд тоже изменился. Вместо обычной мятой военной униформы на Полковнике красовалась парадная форма – однобортный китель с рядом сверкающих латунных пуговиц и брюки той же расцветки. На груди блестели свежеотполированные медали. Отутюженная до хруста зеленая ткань кителя была как с иголочки, как будто раньше эту форму не надевали. Цезарь заинтересовался – и обеспокоился, конечно, – насчет того, чтó могло заставить Полковника вырядиться столь торжественно. Он обменялся настороженными взглядами с Ракетой. Не ожидало ли их что-нибудь важное?

«Что бы это ни значило, обезьянам от этого лучше не будет».

Полковник взглянул на своих солдат, изучая их удивленные лица. Сделал глубокий вдох, прежде чем обратиться к ним необычно-задумчивым тоном.

– Два года мы неустанно боролись с этим зверьем, и когда мы наконец покончим с ними окончательно, мы положим конец их существованию на земле. Но сейчас мы оказались перед лицом битвы… с подобными нам. Вы можете спросить меня: кто же настоящий враг, тот, с кем мы сражаемся? Я вам скажу. Это не обезьяны. И это не те люди, которые сейчас идут сюда, чтобы спорить с нами. Борьба, которую мы вели всё это время, была борьбой против самих себя.

Он замолчал, чтобы слова дошли до каждого, потом спустился по ступенькам лестницы и пошел между рядами – точно так же, как часто делал Цезарь перед своим народом в тяжелые времена, вроде тех, когда вооруженные люди атаковали их оборонительную траншею. Полковник быстро взглянул на Цезаря, сидевшего в клетке, установив визуальный контакт с взятым в плен вожаком обезьян, а потом продолжил свою речь, обращенную к преданным ему мужчинам и женщинам, находившимся под его командованием.

– Говорят, что мы бесчеловечны, – сказал он. –  Безобразны. Нас называют батальоном смерти. Но им никогда не понять нашей жертвы. Как отвратительно было то, что мы должны были сделать, и как это рвало нам душу. Потому что бывают времена, когда вы должны забыть о гуманности в борьбе за спасение человечества. Все вы проявили мужество, чтобы доказать это… а сейчас мы должны бороться с ними, иначе все испытания, которым мы подвергались, окажутся напрасными.

Он неспешно и уверенно шел вдоль рядов и говорил достаточно громко, чтобы его слышали и люди, и обезьяны. А то, что обезьяны услышали его рассуждения о грядущих планах их полного уничтожения – это, кажется, его совершенно не волновало. Их смерть была делом решенным.

– Мы не можем потерпеть неудачу. Мы – последняя линия обороны. Где-то в этом мире есть другие выжившие. Знают они об этом или нет, но они рассчитывают на нас. Мы должны быть готовы защитить их от этой новой чумы, – он задумчиво покачал головой. – Мы всё это видели здесь. Теперь это распространяется на север. Если мы проиграем эту битву, это расползется повсюду. Если мы проиграем – через несколько месяцев человеческая раса произнесет свои последние слова и смолкнет. И станет просто еще одним видом тупых животных, обреченным скитаться в этом прóклятом Богом мире.

Он остановился в самой гуще солдат. Пастор стоял рядом и слушал своего командира с восхищенным выражением на лице, лишавшим Цезаря всяческих иллюзий, которые он питал в отношении врожденной порядочности этого солдата. Подобно остальным, Пастор сохранял верность несущему геноцид крестовому походу Полковника.

– Большинство из вас – еще молодые мужчины и женщины, – сказал Полковник тоном еще более задушевным, почти нежным. – Если мы победим, а к тому времени пройдут многие годы, и будете вы где-нибудь сидеть со своими детьми и внуками, и они вас спросят: «Что ты делал на этой великой войне?», – вы им ответите, что вы сражались – отчаянно – за более справедливый мир.

Пастор проглотил слюну и гордо вздернул подбородок. Как и другие солдаты, он искренне был вдохновлен речью Полковника. Несмотря на то что на них надвигалась целая армия, глаза солдат сияли воодушевлением, от которого Цезаря пробирало до костей. Становилось ясно, что они совершат любое преступление, чтобы установить власть человечества над планетой и увидеть идиллическое будущее, которое предсказывал Полковник. Безмятежный мир, в котором человечество будет расселяться по планете и процветать, как это было до эпидемии.

Свистки взвизгнули, и младшие офицеры распустили солдат с парада, отправив их на работу – выводить скованных обезьян из загонов и неспешно сопровождать их на место мучений. Полковник, в сопровождении Пастора и Рыжего, терпеливо наблюдал за этой суетой, пока не подошел к клетке Цезаря.

Раскрыв кобуру, он дал сигнал Рыжему. Самец гориллы послушно открыл клетку Цезаря, который продолжал сидеть на полу.

Он мрачно и устало взглянул на Полковника, не сделав ни одного движения в сторону открытых ворот. Он не очень-то спешил помогать людям строить их защитную стену, чтобы, когда работы кончатся, покончили и с его народом. Если Полковник хочет его переубедить, ему нужно будет сделать что-нибудь еще, а не только посылать Рыжего избивать его.

«Я пленник, – подумал он, – а не раб».

Полковник ответил на вызов. Нахмурившись, он вытащил пистолет.

Цезарь прикинул варианты. Если он пойдет работать на стену, Полковник получит то, что ему нужно, но это также приблизит то время, когда потребность в обезьянах отпадет. И опять же, с пулей в голове Цезарь не сможет спасти своих обезьян.

«Я должен проиграть эту битву, если я хочу выиграть войну».

Вздохнув, он неохотно поднялся и вышел из клетки на слегка подгибающихся ногах. Пища и еда, которые принесла ему девочка, придали ему сил, но он все еще не пришел в себя от своих недавних приключений. Даже хождение на задних лапах требовало бóльших усилий, чем обычно.

Полковник холодно взглянул на него.

– Отведите его в каменоломни, – приказал он. –  Одного.

Цезарь вспомнил обезьян, добывавших в карьере камень, который потом использовали для работ на стене. Наверное, Полковник решил, что работа на стене недостаточно тяжела для Цезаря. Или же он просто решил изолировать Цезаря от остальных обезьян, чтобы предупредить возможные возмущения.

«Неплохое решение, – подумал Цезарь. – Если бы я был на его месте, я бы сделал то же самое».

Рыжий нацепил кандалы на лодыжки и запястья Цезаря, и так уже натертые до крови веревками, которыми его привязывали к кресту. Он попытался не морщиться, когда тяжелые металлические наручники защелкнулись, но это у него не очень получилось.

Теперь Рыжему нужно было запереть кандалы на замок, и он вопросительно посмотрел на Пастора, ожидая ключ. Цезарь с самым невозмутимым видом наблюдал за тем, как молодой солдат искал ключ на своем ремне, становясь при этом все более и более встревоженным – поиски успехом не увенчивались. Пот выступил у него на лбу, он нервно облизывал губы, раз за разом повторяя свои безуспешные попытки, как будто надеясь, что пропавший ключ каким-нибудь чудесным образом появится вновь. Он с беспокойством посмотрел на Полковника, явно встревоженный тем, что облажался на глазах у своего сурового командира.

Цезарь почти пожалел его, но только почти…

– В чем проблема, солдат? – нетерпеливо спросил Полковник.

– Простите, сэр, – ответил Пастор. – Дайте мне минуту.

Нахмурившись, Полковник подозвал другого солдата, который вел мимо них группу скованных цепью обезьян, подбадривая их прикладом своего ружья. Казалось, он был более нетерпелив, чем остальные охранники.

– Бойл! – рявкнул командир, кивнув на Цезаря. – Займись его наручниками.

Другой солдат, светловолосый белокожий человек с хмурым выражением на лице, поспешил закрыть наручники на ключ, оставив пару солдат сторожить пленных обезьян. Пастор залился краской стыда, когда Бойл выполнил приказ Полковника с помощью ключа, снятого со своего ремня. Замки щелкнули, и Полковник глянул вниз, чтобы удостовериться, что все было выполнено в соответствии с его пожеланиями. Он уже начал отводить от них взгляд, когда на глаза ему попалась клетка Цезаря – и что-то, лежавшее в ней. Его голова удивленно вздернулась.

«Кукла, – внезапно понял Цезарь. – Я совсем забыл про эту тряпичную куклу».

Полковник сделал несколько шагов вперед, вошел в клетку и поднял забытую игрушку с пола. Явно удивленный, он уставился на грязную потрепанную куклу. При других обстоятельствах Цезаря, возможно, позабавила бы явная растерянность человека, если бы не опасность, которую представляла обнаруженная кукла для девочки, Мориса и Плохой Обезьяны, не говоря уже о планах освобождения других обезьян его племени. Солдаты Полковника и так постоянно патрулировали окрестности – что, если Полковник воспримет это как еще одно подтверждение того, что у Цезаря имеются и другие, еще не пойманные, сообщники?

Полковник сунул куклу под нос Цезарю.

– Что это такое? – спросил он.

Цезарь ничего не ответил. Он сломал мозги в поисках подходящего объяснения, но так ничего и не придумал, что не подставило бы под удар его друзей. Он даже в мыслях пнул себя за то, что не попытался каким-либо образом спрятать эту куклу, хотя все, что происходило вчера, он помнил очень смутно. Кукла, лежавшая в темном углу, просто вылетела у него из головы.

Разозленный молчанием Цезаря, Полковник повернулся к Пастору – потому, наверное, что тот был первым, кто посадил Цезаря в эту клетку.

– Как это туда попало?

Кровь схлынула с лица Пастора. Он и так уже проштрафился, не найдя ключа от наручников. Солдат охнул, нервно дернулся – выглядел он очень несчастным. Голос его дрожал во время ответа.

– Я понятия не имею, сэр.

Полковник внимательно осмотрел куклу, пытаясь хоть как-то объяснить ее непонятное появление в клетке. Цезарь видел, как это странное, выбивающееся из нормы происшествие сбило с толку человеческого командира. Вооруженный противник, восставшие обезьяны, даже мутирующий вирус – это было то, с чем военная подготовка и опыт помогали ему справиться. Грубая самодельная заточка, спрятанная в клетке, могла стать причиной для беспокойства, однако все-таки оставалась в области предполагаемых возможностей. Но мягкая тряпичная кукла, появившаяся как по волшебству…

Цезарь не мог винить Полковника за то, что тот выглядел сбитым с толку.

«Могло быть хуже, – успокаивал он себя. – Пусть лучше кукла, чем ключ», – он почувствовал холодную сталь, зажатую в кулаке.

Полковник, еще раз подозрительно посмотрел на Цезаря, разглядывал непроницаемое лицо шимпанзе, как будто ответ был каким-то образом скрыт в обезьяньих чертах его врага. Цезарь стоял с каменным лицом, которое, словно непроницаемая маска, ничего не выражало. И, не отводя взгляда, пристально смотрел на Полковника.

Первым моргнул Полковник.

– Отведите его на работу, – нервно бросил он.

Рыжий толкнул Цезаря вперед, по направлению к каменному карьеру, где его, вне всякого сомнения, ожидали несколько часов изнурительной работы. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Полковник так и продолжал стоять, молча уставившись на куклу в своих руках, которая в ответ пялилась на него пуговичными глазами.

«Хорошо, – подумал Цезарь. –  Продолжай думать о кукле. Чтобы не видеть того, что происходит у тебя под носом».

Высоко над тюремным двором, на опасно узком выступе Цезарь, надрываясь, выковыривал тяжелые камни из обледенелой скалы. Выступ был вырублен в самом боку гранитного утеса, над лагерем, но ниже того места, где были распяты обезьяны. Шимпанзе обычно не потеют так сильно, как люди, но сейчас пот стекал Цезарю в глаза, и их отчаянно щипало. Скользкими ладонями трудно было удерживать ручку кирки, когда он выковыривал замерзший камень из стены каньона, борясь с неподдающимся гранитом за строительный материал для стены. Темной части его естества очень хотелось, чтобы эта кирка опустилась на череп Полковника. Только вооруженные охранники, наблюдавшие за ним снизу, мешали ему воплотить его кровожадные фантазии.

Стоять на выступе было небезопасно – все время приходилось смотреть себе под ноги. Делать это было трудно из-за тяжелых железных кандалов, сковывавших его лодыжки. Высоты Цезарь не боялся, в прошлой жизни ему доводилось взбираться и на кипарисы, и на небоскребы, но к силе земного притяжения он относился с большим уважением. Один неверный шаг – и полетит он на встречу со своей смертью многие сотни метров.

«Осторожно, – говорил он себе. – Никаких несчастных случаев».

Сверху над ним висело белесое зимнее небо. День едва начался, а он уже умирал от голода и жажды. Если бы девочка прошлым вечером не принесла ему малую толику пищи и воды, вряд ли бы он смог проделать эту тяжелую работу, которую к тому же он ненавидел всем сердцем. Неужели Полковник надеялся, что он умрет от истощения? Цезарь до сих пор не понимал, почему Полковник просто не расправился с ним, точно так же, как он походя застрелил Перси. Или он боялся превратить Цезаря в мученика… Или просто думал, что это будет отличным посланием другим обезьянам – показать всем, что даже Цезаря можно сломить и заставить работать на людей?

Кирка выломала из утеса огромный пласт камня. Цезарь отпрыгнул назад, чтобы громадный кусок скалы не упал ему на ноги, но его внимание было сосредоточено на другом. Он пристально смотрел на расположенный внизу тюремный двор, где нетерпеливые люди-надсмотрщики все еще пытались согнать измученных, едва передвигавших ноги обезьян к стене. Наблюдая за этой шумной суматошной сценой, Цезарь заметил Ракету в группе скованных одной цепью обезьян, которых только начали выводить из загона. То, что безволосого шимпанзе всего несколько часов назад избили до полусмерти, не освобождало его от работы вместе с другими обезьянами.

«И к лучшему, – подумал Цезарь. –  Все идет по плану».

Ракета исподтишка установил визуальный контакт с Цезарем, подтверждая, что он готов сыграть свою роль. Уверенный, что Ракета со всем справится так, как надо, Цезарь стал искать глазами Озеро. В соответствии с планом ее группа должна была остановиться невдалеке от загона с детьми, чтобы взять инструменты и веревки. Озеро немного задержалась, пока не убедилась в том, что Цезарь за ней наблюдает, потом позволила ничего не подозревавшим людям погнать ее обезьян к стене.

«Хорошо, – подумал Цезарь. – Все на своих местах».

Снова посмотрев на Ракету, вожак заметил, что шимпанзе медленно идет к стене. Его глаза не отрываясь смотрели вниз – на его мохнатые ноги, в то время как Ракета отсчитывал каждый шаг с того момента, как его группа поравнялась с поворотной стрелкой на железнодорожных путях, проходивших через тюремный двор. Это была та самая стрелка, которая отмечала расположение подземного туннеля, о котором Ракета рассказал Цезарю прошлой ночью. Он не мог рассмотреть наблюдательное отверстие, которое Ракета выкопал неподалеку от стрелки – оно было слишком маленьким, да и далеко до него было.

«Наверное, это тоже неплохо», – подумал он.

Ракета прошел мимо стрелки и жестами показал Цезарю: «Тридцать семь».

Цезарь кивнул в ответ и запомнил число, потом перевел взгляд на Озеро. Когда ее вместе с группой провели мимо стрелки, она оторвала взгляд от своих ног и знаками передала Цезарю: «Сорок пять».

Он кивнул, подтверждая получение сообщения, и добавил цифру к той, которую только что получил от Ракеты.

«Это то, что мне было нужно, – подумал он. – Остальное – мое дело».

Он начал взбираться по обледенелой скале, подтягиваясь к выступу, который располагался над ним. Но еще до того, как он смог туда забраться, пули застучали по окружавшим его камням, осыпая его осколками камней и льда.

Цезарь застыл и посмотрел на находившихся внизу охранников, которые расположились на громадной врытой в землю цистерне. Один из них опустил винтовку и сердито крикнул Цезарю:

– Это слишком высоко, конг!

Радуясь тому, что охранник сразу не пристрелил его, Цезарь покорно поднял руки вверх, показывая, что он все понял – только досюда, но не выше. Солдаты смотрели на него, не сводя глаз, поэтому он, не совершая лишних движений, которые могли бы их спровоцировать, вернулся к своей работе, только немного выше, чем раньше.

Но все равно достаточно высоко.

Он подождал, когда солдаты окончательно опустят ружья и их настороженность немного уляжется – пусть думают, что он ничем другим не занимается, кроме как выковыривает куски камней из скалы. Потом наконец посмотрел вдаль, на груды камней за стеной, где, как сказал ему Ракета, другие обезьяны будут прятаться и ждать его. Громадные скалы, сжавшись в небольшой островок, лежали перед ним на громадной заснеженной равнине, простиравшейся за каньоном. А если бы Цезарь прищурился, он смог бы разглядеть чью-то косматую фигуру, прятавшуюся за большими валунами…

Морис заметил стоявшего на выступе скалы Цезаря. Он уже очень долго наблюдал за лагерем – с тех пор как Ракета храбро вошел туда, чтобы отвлечь внимание солдат и, если повезет, установить контакт с Цезарем. По плану Ракета должен был найти способ дать сигнал Морису из лагеря, откуда-нибудь со стены или из каменоломни. Увидев Цезаря, орангутанг взмолился про себя: пусть Ракета сможет поделиться их планом с Цезарем – чтобы плененный вожак знал, что делать.

Его молитвы были услышаны в тот самый момент, когда Цезарь отложил свою кирку и остался стоять неподвижно, знаками передавая Морису информацию: «Тридцать семь до загона с взрослыми обезьянами… сорок пять до детей…»

Морис кивнул, хотя прекрасно понимал, что без бинокля Цезарь это вряд ли увидит. Это была та информация, которую Ракета обещал передать ему тем или иным образом – точное расстояние между загонами и стрелкой рядом с входом в туннель.

«Сейчас можно приступать к работе».

Опустив бинокль, он пополз по камням назад, где его ждали девочка и Плохая Обезьяна. Морис облегченно вздохнул, увидев, что на этот раз Плохая Обезьяна смог уследить за девочкой. Наверное, запомнил недавний случай.

Морис жестом показал на бинокль, потом себе на глаза. Изобразил, что он осматривается вокруг, как часовой, и отдал бинокль ей. Он надеялся, что, заняв ее чем-то, он заставит ее остаться на месте. Вдобавок к этому обезьянам действительно было нужно, чтобы кто-нибудь мог сообщить им о приближении солдат, если такое случится. Охрана была значительным образом усилена с момента проникновения Ракеты в лагерь прошлым вечером. Морису и остальным постоянно приходилось прятаться от человеческих патрулей с тех пор, как Ракету взяли в плен.

Мрачно кивнув, девочка взяла в руки бинокль. Морис восхитился серьезным выражением ее лица.

«Мой маленький солдат», – подумал он.

Оставив девочку в безопасности за громадными валунами – по крайней мере, он на это надеялся, – Морис повел Плохую Обезьяну в туннель, который они с Ракетой раскопали, пока не оказались прямо под железнодорожной стрелкой, которую они использовали как ориентир. Плохая Обезьяна светил фонарем, а Морис справлялся с компасом, который Лука нашел на устричной ферме, – в душе они благодарили своего павшего товарища за предусмотрительность. Штука оказалась полезной, и они смогли определить свое положение относительно находившегося над ними военного лагеря. Морис дважды проверил показания, прежде чем указал на два места на стенах туннеля.

«Там, – показал он, – и там».

Плохая Обезьяна согласно кивнул. Подойдя к месту, указанному Морисом, он начал копать земляную стену. Потом посмотрел на орангутанга, который одобрительно кивнул ему в ответ, оценивая помощь и энтузиазм Плохой Обезьяны. Несмотря на постоянный страх перед «плохим местом», шимпанзе-отшельник был готов чем угодно помогать Цезарю, Ракете и другим обезьянам.

«Хорошо, – подумал Морис. –  Мне нужна его помощь».

Склонившись над другим выбранным участком, орангутанг тоже начал копать.

Стена была закончена, но работа продолжалась до самой ночи, потому что обессиленных обезьян под угрозой оружия заставили перекатывать громадные артиллерийские орудия через весь лагерь, от депо, находившегося под горой, до самой стены у входа в каньон. Обращенных в рабство горилл заставляли устанавливать громоздкие стальные ракетные установки на вершине стены, а потом солдаты вместе с обезьянами затаскивали мощное оружие на позиции в ожидании приближающихся с севера войск. При виде этой лихорадочной активности Цезарь понял, что враг был совсем близко. Полковнику явно не хватало времени, чтобы закончить свои укрепления и приготовиться к нападению.

«Война началась, – подумал Цезарь, – и обезьяны оказались между двух огней».

Он не вводил себя в заблуждение, полагая, что приближающиеся люди идут сюда для того, чтобы освободить его народ. Полковник все доступно объяснил: он перешел черту, уничтожив инфицированных людей, а не из-за геноцида обезьян. От других людей Цезарь тоже не ожидал пощады, даже если они смогут победить Полковника и его войско.

«Единственное наше спасение – выбраться отсюда».

Он попытался оценить тяжелое вооружение, размещенное на стене, но в этот самый момент Рыжий и Пастор звуком своих шагов нарушили его одиночество в клетке. Большинство обезьян, не занятых в размещении артиллерии на стене, были отправлены в свои загоны, где и свалились на землю без сил. Их использовали, не заботясь о будущем. Цезарь сомневался, что их покормили еще раз, поскольку стена уже была построена.

Подойдя к клетке, Пастор открыл ее одним из своих ключей; Рыжий в это время держал Цезаря на коротком поводке. Ярко-красный рубец над правым глазом Рыжего отмечал то место, куда прошлой ночью ударил головой Ракета, – эта отметина странным образом напоминала шрам над мертвым глазом Кобы. Цезарь намеренно смотрел на этот рубец, чем заслужил угрожающий взгляд от гориллы. Раздражать Рыжего было слишком слабое наказание за преступления этого предателя, но Цезарю это доставило небольшое удовлетворение.

«Ты худшего заслуживаешь, – подумал он. – И все получишь сполна раньше, чем ожидаешь».

Пастор раскрыл клетку, и Рыжий толкнул Цезаря внутрь. Подойдя ближе, чтобы снять цепь с его ошейника, Рыжий ухмыльнулся ему в лицо.

– Знай, Полковик завтра застрелит обезьян… перед боем.

Цезарь взглянул мимо Рыжего на Пастора, который отвел взгляд. Цезарь воспринял это как подтверждение того, что Рыжий сказал правду.

«Завтра, – подумал он. – Казнь запланирована на завтра».

Это открытие взволновало, но не удивило. Полковник не делал тайны из того, что собирается уничтожить обезьян, как только перестанет в них нуждаться, и теперь Цезарь понимал, что нельзя больше сомневаться или откладывать, поскольку дело касалось его народа. Пора было начинать действовать, времени ждать больше не было.

«Сегодня ночью, – подумал он. –  Все должно случиться сегодня ночью».

Рыжему, кажется, показалось, что от сказанного им Цезарь потерял дар речи.

– Что? – глумливо бросил он. – Цезарю нечего сказать?

Злорадство обезьяны было просто жалким – неужели он не видел картину в целом или не понимал всех последствий того, что на них надвигалось? Цезарь печально покачал головой. Когда он наконец заговорил, в его голосе послышалась нотка искренней жалости.

– Хотелось бы мне знать… как долго они подождут… прежде чем застрелят тебя?

Злобное выражение лица Рыжего стало неуверенным, когда смысл слов Цезаря окончательно дошел до него. Цезарю показалось, что Рыжий хотел ответить чем-нибудь презрительным, но ничего убедительного не нашлось. Все, что он смог сделать, – это просто бросить на Цезаря еще один враждебный взгляд и выйти из клетки. Мерзкая горилла прошла мимо Пастора в дурном расположении духа. Цезарь решил, что сегодня Рыжему заснуть не удастся.

«И поделом ему».

Пастор, закрывая дверь клетки, старался избегать осуждающего взгляда Цезаря. Он уже собрался уходить, но потом повернулся к Цезарю и в последний раз посмотрел на него. Несмотря на все предшествующие события, на его лице можно было заметить оттенок сожаления.

– Ты должен был знать, что эта борьба никогда не закончится, – тихо сказал он. – Все должно было свестись к этому… Или вы, или мы.

Цезарь никогда в это не верил. Да и сейчас не хотел верить.

Но разве он мог с уверенностью сказать, что Пастор был не прав?

Он посмотрел на молодого солдата, желая, чтобы до этого не дошло. В лучшем мире Пастор был бы хорошим человеком, может быть, даже союзником.

Но это был не самый лучший из миров.

Послышались свистки, призывающие рабочие команды спуститься со стены. Получил ли Морис жизненно важную информацию, которую вожак передал ему жестами со скалы? Без бинокля Цезарь не мог точно знать, дошли ли нужные сведения до его друзей и союзников за пределами лагеря. Он мог только надеяться на то, что все развивалось в соответствии с планом.

Иначе не на что было надеяться.

Девочка наблюдала за тем, как обезьяны спускались со стены. Плохие люди с ружьями вели их в клетки. А очень большие ружья теперь стояли на вершине стены, в которой уже не было дырок. Она понимала, что в плохое место ходить было нельзя, даже если очень хотелось.

Опустив бинокль, она стала безмолвно смотреть на видневшийся вдали лагерь, беспокоясь об обезьянах. У плохих людей было слишком много ружей.

И они обижали ее друзей.

А ее другие друзья были под землей, уже очень долго. Неужели с ними что-то случилось? Забеспокоившись, она спустилась в колодец и отправилась на поиски. Туннель был страшный и темный, но она продолжала идти по нему, пока не уткнулась в бетонную стену, загораживающую путь. От стены в разных направлениях расходились два других туннеля.

«В какую сторону идти?»

Она немного подумала и пошла наугад. Она шла и шла, потом немного заволновалась – правильный ли туннель она выбрала, – но очень скоро приободрилась, увидев впереди свет фонаря. Пошла на него и нашла Мориса, который копал стену голыми руками. Земля налипла на его мохнатую шкуру. Еще больше земли было сложено в кучу у стены туннеля.

Он быстро и целеустремленно копал.

Едва слышные шаги насторожили орангутанга. Морис прервался, чтобы посмотреть на девочку, и одобрил ее присутствие. Его беспокоило, что они опять слишком надолго оставили ребенка на поверхности.

«Но здесь еще так долго нужно копать, – подумал он. – И времени так мало».

Беспокоясь о том, чтó могло заставить девочку пойти на его поиски, он внимательно посмотрел на ее лицо и показал пальцем на потолок, стараясь понять, все ли было тихо и спокойно на поверхности. Она все еще плохо знала язык жестов, но ему нравилось думать, что между собой они общались всё лучше и лучше.

Она серьезно кивнула, и этот кивок Морис воспринял как подтверждение того, что люди их еще не обнаружили. Он улыбнулся ей – ему было приятно, что она понимала его.

«Ты очень храбрая», – показал он жестами.

Она в смятении уставилась на его большие выразительные пальцы и терпеливо повторила жест: «Храбрая».

Сосредоточившись на жесте, она нахмурилась, потом несмело повторила его еще раз.

«Храбрая?» – показала она в ответ знаками.

Морис кивнул, гордясь ее успехами. Она сильно продвинулась с тех пор, как они нашли ее в заброшенной лачуге. Он так и не понял, почему она стала немой, но говорить можно было разными способами, а она, кажется, училась очень быстро.

Девочка радостно улыбнулась ему, счастливая тем, что быстро запомнила жесты. Потом ее улыбка угасла, потому, наверное, что ей в голову пришла новая мысль и смутила ее. Она взмахнула своими маленькими руками и спросила жестами: «Обезьяна?»

Морис не понял, о чем она спрашивала. Удивленно посмотрел на нее.

«Я? – еще раз спросила она жестом. – Обезьяна?»

Теперь он понял. Ребенок, конечно, был немой, но не слепой. Девочка явно заметила, что больше походила на людей, чем на обезьян, несмотря на ее нынешнюю компанию. Он не мог винить ее в том, что она запуталась, хотя и не знал точно, что ей ответить. Простых ответов на этот вопрос у него не было, по крайней мере таких, которые не заставили бы ее засомневаться еще сильнее в собственной идентичности. Люди были врагами. Обезьяны защищали ее. Что он мог ей ответить?

– Ты…

Не найдя нужных слов, он увидел сверкающее серебристое решение, выглядывающее из кармана ее куртки. Наклонившись вперед, он осторожно вытащил хромированную автомобильную эмблему у нее из кармана и показал безделушку ей. Блестящие стальные буквы составляли слово из давно исчезнувшего мира машин и консюмеризма.

– Нова, – громко сказал он и показал на нее пальцем.

Девочка забрала эмблему обратно, повертела ее в руках, наслаждаясь тем, как буквы блестят в свете фонаря, и улыбнулась во весь рот. Теперь она знала, как ее зовут и кто она такая.

Она была Нова.

Сцену прервало чье-то нетерпеливое пыхтение. Из устья туннеля появился Плохая Обезьяна, почему-то очень возбужденный. На какое-то мгновение Морис испугался, что опять случилось что-то нехорошее, но потом понял, что шимпанзе был больше возбужден, чем встревожен.

– Идем! – нетерпеливо воскликнул Плохая Обезьяна. – Идем смотреть!

Морис и Нова побежали выяснять, что так взволновало шимпанзе. В спешке они не обратили внимания на струйку воды, сочившуюся из почвы, в которой копался Морис. Вода прибывала, и никто ее не замечал.

– … Тридцать пять… Тридцать шесть… Тридцать семь!

Подводя Мориса и Нову к свежевыкопанному туннелю, Плохая Обезьяна сосредоточенно считал шаги. Дойдя до конца выкопанного прохода, он повернулся и широко развел руки в стороны, гордясь проделанной работой. Он был очень доволен собой.

«Еще бы», – подумал Морис, восхищаясь его трудами. Он сам незаметно посчитал количество шагов, просто чтобы проверить расчеты Плохой Обезьяны. Не то чтобы он не доверял способности шимпанзе выполнить работу правильно – как говорится, лучше лишний раз проверить, чем потом пожалеть. И пока Нова радостно улыбалась Плохой Обезьяне, безмолвно разделяя его торжество, Морис сверился с компасом, чтобы убедиться, что Плохая Обезьяна копал в правильном направлении. К его облегчению, стрелка компаса подтвердила, что они находились в нужном месте.

Он одобрительно кивнул Плохой Обезьяне.

«Отличная работа, – подумал Морис. – Возможно, он не такой клоун, как кажется с первого взгляда».

Плохая Обезьяна купался в похвалах.

– А что теперь? – прошептал он.

Морис обвел глазами новый туннель, взглянул на потолок. Теоретически они находились прямо под загоном со взрослыми обезьянами. Встав на четвереньки, он жестами приказал Плохой Обезьяне взобраться ему на спину, как раньше делал Ракета. Если повезет, тощий шимпанзе будет весить меньше, чем его старый друг. Спина Мориса ужасно болела от непрерывного копания.

Но Плохая Обезьяна, кажется, его не понял. Сбитый с толку, он посмотрел на Мориса и в смущении почесал голову.

– Что?

Морис вздохнул, про себя пожелав, чтобы эта непонятливая обезьяна могла свободнее общаться на языке жестов. Он показал на потолок, потом нетерпеливо похлопал себя по спине. Лишнего времени у них не было – Цезарь, Ракета и другие обезьяны рассчитывали на них.

На лице Плохой Обезьяны появилось понимающее выражение, а вместе с ним и неподдельный ужас. Его испуганные глаза практически вылезли из орбит, и он в страхе попятился прочь от Мориса, едва не наступив на Нову, которая оказалась у него на пути.

– Ох-х-х, нет, – пробормотал он. – Нет, нет, нет…

Он взглянул на Нову, как будто прося поддержки, но она только посмотрела на него и не сказала ни слова.

– Не-е-е-ет…

Морису пришлось изменить оценку умственных способностей и храбрости Плохой Обезьяны. Неужели этот шимпанзе не понял цели того, чем они занимались до сих пор? План как раз и состоял в том, чтобы пробраться в лагерь снизу. Ради чего тогда вся эта операция?

«Кто его знает, – раздраженно подумал он, – все что угодно могло прийти в эту маленькую голову с детскими мозгами. А может быть, вообще пустую».

Качая головой, Плохая Обезьяна продолжал пятиться, но у Мориса не было ни времени, ни терпения, чтобы обращать внимание на его глупости. Резко повернувшись, он схватил Плохую Обезьяну за лодыжку, поразив испуганного шимпанзе, который никогда раньше не видел Мориса таким агрессивным. Плохая Обезьяна в ужасе посмотрел на орангутанга.

«Не удивляйся», – подумал Морис. Он всегда считал себя созданием мягким, но все-таки был обезьяной, к тому же побывавшей в боях. Глухой угрожающий рев донесся у него из горла. Суть его была ясна.

– Не расстраивай меня.

Плохая Обезьяна моментально все понял. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться.

– Хорошо.

Плохая Обезьяна устал и испугался.

В основном, конечно, испугался.

Стоя на плечах у Мориса, он, вытянув над головой свои длинные руки, неохотно копал ведущий на поверхность проход. Он не мог поверить, что своими собственными руками пробивается за границы этого плохого, очень плохого места.

Теперь он понял, что таким образом они собираются спасти Цезаря и остальных обезьян, но неужели Морис не понимал, что все это абсолютно безнадежно? Лагерь был полон злых людей с ружьями, которые били и пытали обезьян и иногда даже стреляли им в голову. Это место было не для обезьян… и не для маленького человеческого ребенка, которого теперь они называли Нова.

«Не ходи в это плохое место! – думал он. – Беги от него прочь! Цезарь пошел в лагерь, чтобы поквитаться с Полковником, и посмотри, что они с ним сделали! Ракета пошел в лагерь – и плохие обезьяны его избили!»

Уже не в первый раз Плохая Обезьяна пожалел о том, что не остался в горах, где было так спокойно. Он, конечно, был один, без друзей, но, по крайней мере, там он не боялся все время.

Грязь и камни сыпались ему на лицо. Болели пальцы, копавшие мерзлую землю. Сломанные ногти кровоточили. И, что еще хуже, он знал, что с каждым выкопанным им сантиметром он приближался к плохому месту и плохим людям, которые его там ожидали. Он подумал даже, что лучше вечно продолжать копать, чем в конце концов выйти на поверхность, – так что сердце шимпанзе вздрогнуло, когда его пальцы наконец проскреблись через последний слой грязи и льда и дотронулись до холодного пустого воздуха. Резкий электрический свет проник сквозь небольшую дыру, которую он только что выкопал у себя над головой.

«О нет! Неужели я это сделал?»

Он отдернул пальцы, чтобы их никто не заметил. Выгнув шею, заглянул в дыру – прямо перед его глазом стоял солдатский ботинок.

«Нет, нет, нет!»

Плохая Обезьяна стиснул челюсти, чтобы вопль ужаса не вырвался наружу. Пополз вниз, прочь от дыры, потом заметил, что одна из горилл, которую загнали вместе со всеми в загон, заметила его. Пленная горилла от удивления моргнула.

– Ш-ш-ш-ш! –  Плохая Обезьяна прижал палец к губам, в ужасе от того, что горилла может случайно выдать его присутствие охранникам. – Ты меня не видишь!

Самец гориллы понял. Он исподтишка взглянул на ничего не замечающих солдат и слегка повел ладонью, показывая, что Плохой Обезьяне лучше не шуметь и не высовываться. Он подошел к дыре и стал подстраховывать – правда, остальные вскоре тоже заметили Плохую Обезьяну и поняли, чтó происходит. Они начали загораживать дыру, чтобы люди ее не заметили, при этом делая вид, что ничего интересного там не было.

«Какие догадливые обезьяны! – подумал Плохая Обезьяна с благодарностью. – Очень умные!»

Потом он почувствовал, как Морис нетерпеливо завозился под его ногами. Плохая Обезьяна понимал, что орангутанг беспокоился о том, чтó могло его задержать и почему он перестал копать, но Плохая Обезьяна ничего не мог сказать Морису, не рискуя при этом быть услышанным солдатами.

«Тихо надо сидеть, – подумал он. –  Пусть Морис подождет».

Плохая Обезьяна перестал дышать, пока страшный солдатский ботинок не пропал из вида. Он, не отрывая глаз, смотрел на самца гориллы, который его подстраховывал, давая время от времени сигнал, что надо сидеть тихо. А самец гориллы тем временем следил за тем, чего Плохая Обезьяна не мог видеть. Но шимпанзе был абсолютно уверен, что там еще оставались солдаты, запиравшие обезьян в загоне. Он внимательно прислушивался к скрипу солдатских башмаков на снегу, но сказать, что там происходило на самом деле, было невозможно.

Что делали люди? Как далеко они находились? И не пора ли было спрыгнуть вниз, в туннель, и бежать прочь со всех ног?

Его сердце билось так громко, что он не мог поверить, что солдаты этого не слышали. К тому времени, когда самец гориллы наконец взглянул на Плохую Обезьяну и дал ему отмашку, что теперь можно вылезти наружу, у несчастного шимпанзе было такое чувство, будто он прятался под землей целую вечность.

«Ладно, – подумал он, – если вы так хотите…»

Встав на цыпочки, он нервно высунул голову из дыры, как раз в подходящий момент, чтобы увидеть спины уходящих солдат. Это зрелище немного его успокоило, и он уставился на обезьян, столпившихся вокруг дыры и удивленно смотревших на него. Внезапно осознав, что он весь покрыт грязью, Плохая Обезьяна стащил с головы свою цветастую шапку, отряхнул ее и снова водрузил на голову.

«Так-то лучше, – подумал он. – Нужно производить хорошее впечатление».

Он глупо улыбнулся обезьянам, не зная, что сказать. Один из них, растолкав толпу, приблизился к Плохой Обезьяне, которого ненадолго бросило в дрожь, прежде чем он понял, что это к нему подошел Ракета.

Лицо Ракеты было разбито в лепешку, оно опухло и было покрыто ссадинами, оставленными людьми и обезьянами-предателями. Плохая Обезьяна поморщился, соболезнуя Ракете, в то время как остальные обезьяны смотрели на него, не отводя глаз – молча, как Нова. Плохая Обезьяна испугался, что попал в беду, пока широкая улыбка не осветила изуродованное лицо Ракеты.

«Я все сделал правильно? – подумал Плохая Обезьяна. – Да, я все сделал правильно!»

Ракета был ужасно счастлив, увидев глупую обезьяну в дурацкой шапке. Он уже начал беспокоиться, что Морис не получил сообщения Цезаря – по всей видимости, копание в земле заняло больше времени, чем предполагал Ракета. Он возбужденно показал жестами остальным обезьянам: «Это та обезьяна, о которой я вам говорил!»

Остальные в восхищении уставились на героя. Ракета был вынужден признать, что для освободителя вид у Плохой Обезьяны был не самый впечатляющий, но, как говорили люди, тут уж не до жиру. Ракета предположил, что Морис с девочкой находились внизу, в туннеле.

Самец гориллы, который первым заметил Плохую Обезьяну, подошел для приветствия.

«Спасибо», – показал он жестами.

Ракета понял, что этого жеста Плохая Обезьяна не знал. Он тупо уставился на гориллу, при этом выглядел весьма неуверенно – самец гориллы пожал плечами и протянул ему руку.

Плохая Обезьяна осторожно взглянул на нее. Ракета вспомнил, что застенчивый шимпанзе удрал от Цезаря и от них, когда они в первый раз встретились. Он слишком долго прожил отшельником, вдали от остальных обезьян. Наверное, это была самая большая толпа обезьян, которую Плохая Обезьяна видел с того момента, когда много лет назад сбежал из зоопарка. Не удивительно, что выглядел он так неуверенно.

На секунду Ракета подумал, что не нужно больше мучить Плохую Обезьяну, но застенчивый шимпанзе, кажется, преодолел свое волнение. Улыбнувшись от уха до уха, он схватил руку гориллы. Потом стукнул себя ладонью в грудь и еще раз энергично потряс самцу гориллы руку.

– Плохая Обезьяна, – представился он. – Плохая Обезьяна.

Обезьяны стали отталкивать друг друга, чтобы посмотреть на него ближе, тепло приветствовали его, и каждому в ответ Плохая Обезьяна пожимал руку. Его прежняя застенчивость испарилась, и казалось, что он никак не может закончить знакомиться со своей новой семьей. Его глаза увлажнились, выдавая сильные чувства, прятавшиеся за нескончаемым потоком взаимных приветствий.

– Плохая Обезьяна… Плохая Обезьяна… Плохая Обезьяна…

Ракета, даже запертый в клетке, наслаждался компанией старых добрых друзей – он не мог даже представить, что сейчас чувствовал Плохая Обезьяна.

«Сейчас он один из нас, – думал Ракета. – Только ему нужно придумать другое имя. Если только кому-нибудь из нас доведется встретить наступающий день».

Морис посмотрел вверх, пытаясь понять, что происходит у него над головой. Плохая Обезьяна практически плясал на уставших плечах орангутанга, и лучи искусственного света проникали сверху в туннель. Морис предположил, что это могло значить только одно – Плохая Обезьяна достиг поверхности и проник вовнутрь загона для взрослых обезьян. Но Морис был бы еще более счастлив, если бы шимпанзе сообщил ему о том, что там происходило.

«И, возможно, слез бы с меня».

Нова потянула его за шерсть, призывая обратить на что-то внимание. Повернув голову, он заметил, что она показывает на туннель и на поток воды, несущийся к ним оттуда. При виде этой картины Морис отступил назад, предупреждающе ухнул – а в это время мутная коричневая вода стала собираться у него под ногами. Пытаясь выяснить, откуда она взялась, он бросился вперед, моментально забыв о шимпанзе, стоявшем на его плечах. Плохая Обезьяна свалился прямо в грязь.

«Прости, – подумал Морис. –  Забыл».

Он повернулся, чтобы убедиться, что с Плохой Обезьяной все в порядке, но шимпанзе был скорее удивлен разлившейся повсюду водой, чем потрясен своим падением. Он удивленно таращился на мутный поток и был чрезвычайно поражен при виде скапливавшейся вокруг него воды. Морис поспешил на помощь и наклонился, помогая Плохой Обезьяне встать на ноги, но как раз в этот момент шимпанзе смотрел вверх, на дыру в потолке туннеля, и не заметил протянутую руку Мориса. Морис тоже посмотрел вверх и увидел лицо Ракеты, заглядывавшего в дыру сверху, – вне всякого сомнения, его обеспокоило внезапное исчезновение Плохой Обезьяны. Взглянув в глаза Морису, догадливый шимпанзе заметил, что дела идут не так, как надо.

«Что случилось?» – спросил он знаками.

Запертый в своей клетке и не имеющий возможности общаться с остальными, Цезарь в расстройстве смотрел, как обезьяны собрались вокруг дыры, которую выкопали Морис и Плохая Обезьяна. Он в нетерпении ждал новостей, и вот наконец Ракета отделился от толпы и пошел докладывать Цезарю. Знаками показал вожаку через двор: «У нас проблемы».

Цезарь нахмурился. Это было совсем не то о чем он хотел узнать.

«Рассказывай», – жестами попросил он в ответ.

Грязная вода текла из расширявшейся трещины в стене туннеля, оттуда, где Морис копал раньше. Вода текла быстрее, чем орангутангу хотелось бы. Единственное, что Морис мог предположить, – он случайно задел какой-нибудь подземный водяной поток или резервуар, который теперь попал в их туннель.

Работавшие вместе Морис и Плохая Обезьяна пытались завалить трещину, из которой вытекала вода, попадавшимися им под руку грязью и камнями. Ледяная вода обжигала обезьянам руки и ноги, отчего конечности немели. Нова прижалась к спине орангутанга, стараясь держаться как можно дальше от ледяной жижи. Трудно было сказать, получалось ли у них хоть как-то остановить поток воды, но даже если бы они смогли остановить прибывающую ледяную воду, чтó тогда? – спрашивал себя Морис.

Сейчас им нужно было делать подкоп под загон с детьми, а не бороться с наводнением. Весь их план трещал по швам из-за незапланированной катастрофы.

Что еще они могли сделать?

Цезарь прижался к прутьям решетки – так было удобнее принимать участие в дискуссии с другими обезьянами, сидевшими в загоне. Негромко ухая, Ракета и остальные смотрели на него сквозь решетки своей собственной тюрьмы. Обсуждение должно было происходить скрытно, и Цезарь был благодарен тому, что обезьяны предпочитали язык жестов, а не звуковую речь. Если действовать осторожно, охранники могли вообще не заметить, что обезьяны общаются.

– Мы не можем копать дальше, – настаивал Ракета. – Вода зальет весь туннель.

Но Озеро и многие остальные отказывались соглашаться с этим.

«Если мы не будем копать дальше, – показала она жестами, – мы никогда не вернем наших детей! Как мы вытащим их оттуда?»

Возбужденные родители ухали, соглашаясь с Озером и разделяя ее беспокойство. План был простой – выкопать еще один туннель к загону, в котором содержались дети, и дать им выбраться на волю через туннель вместе с остальными – но неожиданное наводнение сделало это невозможным. Возбужденное уханье становилось все громче и громче, поскольку убитые горем обезьяны требовали, чтобы их потомство было спасено любым способом, даже несмотря на почти непреодолимое препятствие, вызванное затоплением; Цезарь стал беспокоиться, что усиливающийся шум привлечет внимание охранников.

Он поднял лапу, успокаивая обезьян, и оглядел часовых, выставленных по разным углам. Останутся ли его обезьяны в живых – это зависело от их молчания. Последнее, что им было нужно, – это насторожить врагов в тот момент, когда обезьяны уже были готовы выбраться на волю. И не было ли уже слишком поздно? Ракета и остальные обезьяны посмотрели на сторожевую башню, торчавшую прямо над клеткой Цезаря, и в этот момент часовые подошли к самому краю смотровой площадки, чтобы посмотреть, откуда идет шум. Цезарь расслышал, как солдат по имени Бойл негромко выругался. Он даже мог представить настороженное выражение лица этого солдата, который следил за обезьянами, находившимися внизу – и ставшими вдруг тихими и послушными. Они бесцельно мотались по загону, не пели и не разговаривали; Бойл попятился от края стены и нашел себе местечко на сторожевой башне, где можно было спрятаться от пронизывающего зимнего ветра.

– Осторожно, – предупредил Цезарь своих обезьян. – Ждем.

Несколько минут прошло, прежде чем Озеро осмелилась продолжить спор. Не поднимая высоко лап, она жестами показала остальным:

«Мы должны понять, нет ли других способов добраться до наших детей…»

Цезарь ценил ее заботу о Корнелиусе и других детях, но решил, что этот спор зашел слишком далеко. Скоро настанет утро, а вместе с ним придет смерть от рук Полковника и его убийц.

«У нас нет времени, – показал он знаками и покачал головой. – Мы должны бежать сегодня ночью. Это наш последний шанс. Детей мы должны оставить на поверхности».

Остальные обезьяны внимательно следили за его руками, не пропуская ни одного слова. Ракета внимательно посмотрел на него. Знаками спросил Цезаря: «Как?»

В солдатских казармах гасли огни, один за другим. Бойл, хмурясь, завидовал всем остальным мужчинам и женщинам, которые спали себе спокойно, пока он торчал на сторожевой башне и следил за макаками в клетках.

«Так уж мне выпало, – беззвучно брюзжал он. – Готов поспорить, многим парням повезло сегодня ночью, а тут уж ничего не поделаешь – война у ворот. Хоть бы мне чего-нибудь досталось перед тем, как стрельба начнется».

Хорошо хоть, что конги успокоились, недавно еще шумели. Он спросил себя: может, они догадались, что завтра их расстреляют, и от этого разволновались? Он понимал: когда узнаёшь, что это твоя последняя ночь на земле, это очень расстраивает.

«Очень все непросто», – подумал он.

Завтра наступит, и то, что знали обезьяны и чего они не знали, будет не важно – они будут просто дохлым мясом. Он сам собирался проследить, чтобы с каждым мерзким конгом разобрались как надо, и следить он будет с особой тщательностью.

Теперь все равно приходилось еще одну ночь сторожить их. Он был, конечно, уверен в том, что тупые конги не будут его беспокоить больше, чем прежде, но Полковник надеялся, что каждый солдат должным образом будет нести свою службу, а Бойл очень не хотел его разочаровывать. Полковник был великий человек – с точки зрения Бойла – и единственной надеждой человечества на то, что чертовы обезьяны не смогут захватить всю планету.

«И очень плохо, что бесхребетные неудачники с севера этого не понимают».

Он взглянул на старомодные механические часы, которые кто-то установил на башне, и увидел, что ему пора проверить обезьян еще раз. Застонав, он встал со своего места, где листал старые эротические журналы, спасенные из развалин заброшенного круглосуточного мини-маркета, и, собравшись с силами, отправился навстречу ледяному зимнему воздуху за пределами теплого укрытия на крыше сторожевой башни.

«Пора проверить обезьянье логово», – кисло подумал солдат. Взяв с собой термос с горячим кофе, он вышел из укрытия и ступил на узкую галерею, проходившую вдоль крыши. Там он обнаружил, к своему разочарованию, что снег пошел снова. Изо рта шел пар, а холод мгновенно вытянул из тела все тепло, которое еще оставалось, пока он сидел в помещении. Бойл отхлебнул из парившего термоса и стал спускаться к обезьянам, сидевшим в загоне этажом ниже. Прожектора периодически освещали загон, и никаких нарушений пока не было видно.

«Вроде как все спокойно», – решил часовой. Перед тем как зайти внутрь загона, он решил ненадолго задержаться и полюбоваться громадной стеной, защищавшей лагерь от неприятельских сил, ожидаемых Полковником. Укрепление выглядело грандиозно, и артиллерии на стене стояло столько, что можно было отбиться от небольшой армии, – но будет ли этого достаточно, чтобы отбиться от войск, которые враги Полковника бросили на войну с ним?

«Кажется, мы очень скоро это узнаем».

Солдат отвернулся от ограждения и собрался уже идти внутрь, когда, без всякого предупреждения, что-то холодное и мокрое шлепнуло его в затылок, да так сильно, что голова заболела. Термос едва не выпал у него из рук, пролив часть содержимого под ноги.

«Какого черта?..»

Бойл обернулся и наклонился вниз, чтобы рассмотреть, что его ударило, и увидел комок густой мокрой грязи. Он с отвращением стряхнул грязь с брюк и снова повернулся в сторону ограждения. Отвращение переросло в ярость, когда он, подскочив к перилам, посмотрел вниз, на загон, где содержались обезьяны. Его лицо зарделось от гнева. Тонкая вена забилась на виске, когда он в ярости крикнул:

– Эй, вы! Животные!

Объятый жаждой мести, он бросился вниз по лестнице, а потом через двор, к загону. Открыл ворота, распахнул их пошире. Потом, ворвавшись в загон, он немного пришел в себя и закрыл ворота за собой, перед тем как направить ружье на конгов, которые в страхе бросились от него врассыпную, как они и должны были, черт бы их всех побрал, сделать.

– КТО ЭТО СДЕЛАЛ? – завопил Бойл.

Обезьяны закрылись трясущимися лапами, выражая свою непричастность, забормотали что-то невнятное. Чувство бессилия съедало Бойла, когда он решил выяснить, как можно силой вытрясти из них правду. Он уже готов был начать стрелять куда попало, но ему очень, ну просто очень хотелось найти того вонючего конга, который бросил в него грязью.

«Подожди-ка минуточку… грязь?»

Он мгновенно спросил себя, где, черт возьми, этот конг мог взять пропитанную влагой грязь, особенно в эту холодную ночь. Но еще перед тем, как его мозг заработал, пытаясь решить эту задачу, еще один комок грязи ударил его в висок, спутав все его мысли. Грязь растеклась по половине лица, затекла в ухо, потекла по шее за воротник.

– АХТЫСУКИНТЫС..!

Солдат махнул винтовкой на скованных обезьян, разбежавшихся в разные стороны, и перед ним оказался виновник преступления, который раньше прятался у них за спинами. Это был лысый шимпанзе, которого схватили за проникновение в лагерь прошлой ночью. Тот самый, которого Рыжий со своими ослами хорошенько отходили палками. Мерзкий шимп, все еще со ссадинами и синяками на морде, скалился на Бойла, сжимая в руке еще одну горсть скользкой грязи. Потом оскалился ещё шире, обнажив и клыки, и десны.

– Ах ты… – мрачно проговорил Бойл.

Побледнев, он прицелился в непокорную обезьяну, которая явно еще ничему не научилась. Его палец напрягся на спусковом крючке.

«Скажи до свидания, засранец».

Но еще до того, как он успел выстрелить, из дыры в земле появилась громадная волосатая рука и ухватила Бойла за лодыжку. А потом он исчез. Обезьяны, уже не сжимавшиеся от страха, собрались вокруг отверстия. А потом из-под земли послышался глухой удар, который говорил о том, что Бойл больше не будет плохо относиться к обезьянам, ни сегодня ночью, ни вообще. Мгновение спустя из дыры вылетела связка ключей.

Ракета выбросил грязь, слегка расстроенный тем, что ему не удалось ей воспользоваться, и поднял ключи. Подойдя на четвереньках к дыре, он взглянул на Мориса, который в ответ протянул ему солдатскую винтовку.

По всей видимости, Бойлу она больше была не нужна.

Пока Ракета занимался охранником, Цезарь вытащил украденный ключ из-под металлической полоски над дверью клетки – там он его прятал. Наклонившись, он торопливо начал освобождать свои ноги от кандалов. Он едва закончил с правой ногой, как звук чьих-то приближавшихся шагов заставил яростно забиться его сердце. Он быстро повернулся в сторону шума и с удивлением увидел направлявшегося к нему, несмотря на поздний час, Полковника.

«Чего ему нужно? – подумал Цезарь. – И почему именно сейчас?»

Он выпрямился, зажав в кулаке ключ, и бросил предупреждающий взгляд на Ракеты, который немедленно спрятал винтовку себе за спину. Цезарь надеялся, что Полковник еще не заметил оружие. А если заметил, то попытка обезьян освободиться закончится, даже не начавшись. Вооруженный винтовкой, Ракета на какое-то время сможет сдержать солдат, чтобы кто-нибудь из обезьян смог сбежать через туннель, но огневая мощь остальных солдат придет на помощь часовым, как только прозвучит сигнал тревоги, и тогда не останется шансов на спасение детей.

Но Полковник даже не взглянул на обезьян. Вместо этого он смотрел на громадную стену, возвышавшуюся на дальнем конце каньона. Цезарь решил, что Полковник был так обеспокоен предстоящим сражением, что совсем не задумывался об обезьянах, сидевших в своих загонах.

«Хорошо, – подумал Цезарь. – Может быть, скоро уйдет».

Полуночная прогулка Полковника была неожиданной, но, по всей видимости, она только на какое-то время могла задержать исполнение задуманного обезьянами плана – если только командир не заметит, что Бойл не находится на своем посту в сторожевой башне.

Цезарь напряженно смотрел на него, втайне надеясь, что очень скоро Полковник вернется в свою берлогу на вершине сторожевой башни, но жестокий человек-командир не спешил уходить с холодного ночного воздуха. Он просто стоял, недвижимо и молча, словно статуя, как будто прирос к этому куску земли. Цезарь испугался, что Полковник никогда не тронется с места.

«Он ведь не будет стоять здесь всю ночь? Или будет?»

Наконец Полковник отвернулся от стены, но вместо того чтобы повернуть к башне, направился к клетке Цезаря. Когда он подошел ближе, Цезарь заметил, что человек все еще был погружен в свои мысли и не обращал внимания на окружавшие его вещи, не говоря уже о низкой температуре воздуха. Его губы медленно двигались, как будто он разговаривал с самим собой. В руке он сжимал фляжку из нержавеющей стали.

«Он что, пьет? Накануне боя?»

Полковник подошел к прутьям решетки и заговорил странно-безучастным тоном, без всякого вступления. Взгляд его налитых кровью глаз был какой-то отрешенный, смотревший мимо обезьяны, стоявшей с другой стороны тюремной решетки. Униформа Полковника была измята и являла разительный контраст с тем отутюженным внешним видом, в котором он выступал перед военными несколько часов назад. Цезарь отметил, что от него пахло виски.

– По крайней мере, вы можете успокоиться, – неторопливо начал он. – Ваша борьба закончена. Наша продолжается. У природы все еще хватит сил, чтобы стереть нас с лица этой планеты в любой момент. Она динозавров одним метеоритом уничтожила…

Его мутные глаза оглядели тощую фигуру Цезаря.

– Твои обезьяны такие сильные. Я что хочу понять… что за мир вы построите на наших могилах…

Его голос звучал еще какое-то время, заставляя Цезаря задуматься над странным поведением этого человека. Был ли тот пьян, или чувствовал вину, или просто вспомнил о душе перед предстоящей битвой?

Кажется, он больше разговаривал с самим собой, чем с Цезарем, который стоял не шелохнувшись, чтобы не показывать свободную правую его ногу.

– Понимаешь, – сказал Полковник, глядя в пустоту, – когда я первый раз появился в городе, один человек попросил меня с ним встретиться. Сказал, что знает тебя. Что вы вместе работали.

Глаза Цезаря расширились. Был только один человек, о котором мог говорить Полковник.

– Малкольм?..

В последний раз Цезарь видел человека-друга в мрачное время после атаки Кобы на человеческую колонию в Сан-Франциско. Цезарь настаивал, чтобы Малкольм взял свою семью и бежал прочь от войны, которую ни вожак обезьян, ни Малкольм самым трагическим образом не смогли предотвратить, ту самую войну, которая привела к нынешнему положению вещей.

Голос обезьяны вывел Полковника из задумчивости. В первый раз он посмотрел прямо на Цезаря. Его лоб покрылся морщинами, когда он стал копаться в памяти.

– Кажется, так его звали, да.

Цезарь отметил для себя, что это было очень похоже на Малкольма – прийти к Полковнику в надежде остановить дальнейшее кровопролитие, рискуя при этом своей безопасностью. То же самое Малкольм сделал, когда храбро направился в лес, чтобы поговорить с Цезарем – в попытке найти способ для людей и обезьян мирно сосуществовать. И когда он, рискуя жизнью, помогал Цезарю победить Кобу.

– Он… был моим другом, – сказал Цезарь.

– Он сказал, что ты был замечательным, – ответил Полковник. – Не просто животным… что ты был лидером, – человек покачал головой, вспоминая. – Я сначала подумал, что он сумасшедший… но потом понял, чтó Малкольм имел в виду…

Его глаза снова стали мутнеть, и взгляд обратился внутрь себя, как будто Полковник пытался заглянуть в прошлое.

– Он умолял найти тебя. Заключить с тобой мир.

Цезарь был поражен этим открытием. С начала войны он впервые услышал о том, что Малкольм пытался заключить мир между людьми и обезьянами, но по прошествии времени, все становилось понятным. Тот Малкольм, которого он знал, никогда бы не прекратил попыток защитить и людей, и обезьян. Он все время заботился о своих близких, кем бы они ни были, людьми или обезьянами. Цезарь боялся спросить, где сейчас был Малкольм.

– Что случилось с этим человеком?

Полковник ответил не сразу. Он невидяще уставился в пространство, потерявшись в своих мыслях и воспоминаниях. Цезарь не был даже уверен, что Полковник услышал его вопрос. Человек продолжал молчать, а потом сказал ничего не выражавшим голосом, пожав при этом плечами, как будто с трудом припоминал этот случай.

– Я его застрелил.

Горе, приправленное яростью, обрушилось на Цезаря. Ему часто хотелось узнать, что стало с Малкольмом и его семьей, но он всегда предпочитал думать, что они живы и здоровы, живут где-то в тихом месте, далеко от войны. Цезарь не думал, что ему доведется еще раз встретиться с Малкольмом, но узнать, что его друг был мертв, убит себе подобным – это был болезненный удар. Цезарь мог только молиться за то, чтобы подруга Малкольма, Элли, и его сын, Александр, не сопровождали Малкольма, когда он пришел на встречу с Полковником. Ему хотелось верить, что по крайней мере они остались живы.

Получалось, что Полковник убил Малкольма? И еще Корнелию, и Голубоглазого, и Перси, и еще многих других? Чудовищность сказанного накрыла Цезаря, утверждая в решимости уничтожить Полковника до того, как он убьет еще кого-нибудь из тех, о ком заботился Цезарь. В попытке спасти свой народ вожак почти забыл о своей мести, но осознание того, что смерть Малкольма и других была на совести Полковника, стало страшным напоминанием о том, насколько этот человек заслуживал смерти от его рук.

Не то чтобы Полковника это очень озаботило или его тем более мучили угрызения совести. На какое-то мгновенье человек смолк, а потом внезапно очнулся от своей задумчивости. Его голова дернулась вверх, и он диким взглядом оглянулся вокруг, как будто пытаясь понять, где он находится. Подозрительный, почти параноидальный блеск зажегся в его глазах.

– Что… что здесь происходит?

Цезарь придержал язык, не уверенный, как стоило воспринимать странное поведение Полковника. Стоило ли винить в этом странном состоянии алкоголь или какое-то серьезное повреждение его психики? Казалось, что человек плавился, вроде тех оставшихся без обслуживания ядерных реакторов, которые, судя по сообщениям, просто сгорали, выходя из-под контроля во время эпидемии, заражая при этом целые районы страны. Цезарь понимал, что вести себя нужно осторожно – трудно было сказать, что могло спровоцировать почти не контролировавшего себя Полковника.

«И в самое неподходящее время, – подумал Цезарь. – Как раз тогда, когда мы собрались сбежать!»

Осторожный взгляд Полковника обшарил уснувший лагерь. Цезарь старался сохранять на лице нейтральное выражение, чтобы не выдать своего волнения, а Полковник вытянул шею, чтобы посмотреть на падающий снег и на сторожевую башню, где должен был находиться Бойл. Угол обзора был довольно неудобный, и Цезарь прикинул, что Полковник вряд ли сумеет разглядеть, что на посту охраны никого нет, – правда, он не вполне был в этом уверен. И что, если Полковник решит проверить часового или позвать его?

«Если он поднимет шум, наш план обречен».

Напряженный момент был прерван резким металлическим стуком, отвлекшим Полковника. Он посмотрел вниз, себе под ноги и заметил, что уронил свою фляжку. От расплывшегося по снегу пятна запахло виски. Нахмурившись, Полковник поднял фляжку и удивленно посмотрел на нее, как будто забыл, что брал ее с собой. Потом потряс, проверяя, осталось ли в ней что-нибудь. В ней забулькало несколько глотков.

Полковник растерянно обернулся, возможно, обеспокоенный тем, что другие могли увидеть эту оплошность. Заметил стоявших в загоне обезьян, смотревших на него, потом посмотрел на Цезаря и моргнул, встретившись с пронзительным взглядом шимпанзе. Обычная самоуверенность Полковника куда-то пропала, он медленно попятился от клетки и поспешно ушел в свою башню. Падающий снег начал скрывать его следы.

Проследив за тем, как человек уходит, Цезарь облегченно вздохнул, заинтригованный внезапным бегством Полковника. Он повернулся к Ракете, который был так же обескуражен.

«Что это было?» – спросил Ракета жестами.

Цезарь покачал головой – он явно ничего не понимал, да это было и неважно. Главное, что командир людей ушел и теперь обезьяны могли снова вернуться к своему плану. Цезарь наклонился, освобождая вторую ногу от кандалов, и бросил ключ Ракете, который высунулся сквозь прутья ограждения, чтобы поймать его. Не тратя времени зря, Ракета начал освобождаться от цепи, сковывавшей его с другими обезьянами. Удовлетворенно ухнув, он снял ее и бросил ключ Озеру, которая последовала его примеру и потом передала ключ другим обезьянам. Одна за другой обезьяны освобождались от цепей.

«Спасибо, Пастор», – усмехнувшись, подумал Цезарь.

Освободившийся Ракета воспользовался ключами Бойла и открыл ворота загона. Цезарю это напомнило их «побег из тюрьмы» – из убежища для приматов, – который они совершили почти десять лет назад. Ему хотелось верить, что этот побег будет таким же успешным.

«Вместе обезьяны – сила».

Ракета бросил ключи Цезарю, и тот с благодарностью их поймал. И он, и его обезьяны за свою жизнь достаточно насиделись в клетках. Пора было оставить эти решетки за спиной.

«Больше никаких клеток, – подумал он. – Больше никогда».

Он уже отпирал ворота, когда свет на наблюдательной башне Полковника зажегся и Цезарь увидел нечто, что заставило его просигнализировать обезьянам, чтобы те оставались на своем месте – по крайней мере сейчас. Он кивнул на башню, где виднелся стоявший перед окном Полковник, освещенный висевшей за его спиной лампой. Был виден только его силуэт, и нельзя было сказать, смотрит ли человек на тюремный двор или просто пялится в никуда.

Ракета посмотрел через двор на Цезаря.

– Думаешь, он догадался, что мы к чему-то готовимся?

Цезарю самому хотелось бы это знать. Если Полковник заметил что-то подозрительное несколько минут назад, послал ли он солдат проверить это? Вряд ли обезьяны смогут исполнить свой план побега, если Полковник будет стоять как часовой на своей башне. Тогда их точно заметят.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем Полковник отвернулся от окна и исчез в своем гнезде. Но свет в башне продолжал гореть, и это значило, что Полковник еще не отправился отдыхать, а вместо этого бессонно мечется по своему логову и может в любое время вернуться к окну.

Ракета вскинул винтовку, готовый к действиям.

«Пойду?» – спросил он жестами.

Цезарь отрицательно покачал головой. Цезарь разделял его беспокойство – ночь подходила к концу, у них кончалось время, – но рисковать они не могли, пока Полковник бодрствовал.

«Подожди, – ответил знаками Цезарь, – когда он погасит свет».

Снег стал падать все сильнее. Поднявшийся ветер завывал в ночи, обезьяны смотрели на башню и ждали…ждали… ждали…

Прошло несколько часов, снегопад сменился метелью. Свежий снег белым одеялом накрыл лагерь, засыпал дрожащих от холода обезьян, которые сбились в кучу внутри загона, пытаясь согреться, все время оглядываясь на смотровую башню Полковника. Изморозь покрыла их меховые шкуры, и все они стали такие же белые, как покойный, недоброй памяти, Снежок.

А свет у Полковника продолжал гореть.

Бесконечное ожидание стало пыткой для Цезаря, который прекрасно понимал, что время уходит. Туннель под загоном для взрослых обезьян был готов, и все было готово к побегу, только не сами обезьяны, которые отказывались покидать лагерь без своих детей. Но как они могли попасть в загон с детьми, если Полковник, возможно, наблюдал за ними сверху? Возможно, что человек спал, несмотря на то что внутри помещения, в котором он находился, горел свет, – но рассчитывать на это было нельзя, принимая во внимание то, как странно вел себя Полковник совсем недавно. Цезарь мог легко представить, что накануне битвы человеку не спалось. Возможно, он в последний раз перед боем решил свериться с картами и повторить план операции, а может быть, медитирует перед своим нелепым алтарем? Или отрубился, пьяный, на своей кровати?

Угадать было невозможно.

Оторвав горящий взгляд от огней сторожевой башни, Цезарь посмотрел на Ракету, который лежал, свернувшись в клубок, у ворот загона, не выпуская из рук винтовку. Безволосый шимпанзе стряхнул прилипший к голове и плечам снег и взглянул в ответ на Цезаря.

«Скоро солнце встанет», – знаками показал Ракета.

Цезарь прекрасно это понимал. Из-за бурана трудно было сказать, посветлело ли небо, но рассвет должен был наступить очень скоро. Цезарь в последний раз посмотрел на сторожевую башню, надеясь, что свет в ней погас, и понял, что откладывать больше нельзя.

«Идем сейчас, – знаками показал он Ракете. – Или все кончено».

Ракета мрачно кивнул. Дождался, когда луч прожектора минует загон и, сжимая в руке оружие, бросился вперед. Быстро перебежав двор, он подошел к клетке Цезаря, и обезьяний вожак наконец вышел из нее, довольный тем, что оказался на свободе.

Не тратя времени на разговоры, пригнувшись, они метнулись мимо пустой сторожевой башни в сумрачный проход между погруженными во тьму солдатскими казармами и загоном для детей обезьян, сбившихся в кучу, чтобы согреться. Цезарю очень не нравилось оставлять следы на свежем снегу, но с этим ничего нельзя было поделать. Как совсем недавно сказал Полковник, природа не вмешивалась в планы ни людей, ни обезьян. Цезарь мог только надеяться, что следы не заметят до того момента, когда людям будет уже поздно на них реагировать.

Мимо загона с детьми прошел солдатский патруль, буквально на мгновение разминувшись с Цезарем и Ракетой. Пока солдаты не скрылись из виду, обезьяны, не дыша, стояли в темном проходе, прижавшись спинами к холодной бетонной стене. Потом Цезарь снова дал сигнал Ракете, и они бросились к загону с детьми, где и застыли, столкнувшись с ужасной картиной – несколько маленьких горилл, орангутангов и шимпанзе дрожали, покрытые толстым слоем снега.

Ярости Цезаря не было предела. Бессердечные люди не снабдили малышей одеялами, не развели огонь и не предоставили никакого укрытия от снежной бури. Ему стало понятно, что Полковник оставил детей в живых только для того, чтобы заставить повиноваться их родителей и избежать бунта, если бы он просто убил их на глазах взрослых. Дети были заложниками, но Полковник уже перестал в них нуждаться. Цезарь прекрасно понимал, что командир-убийца не пожалел бы их при первом удобном случае. Он не собирался оставлять в живых ни одну обезьяну.

Как можно тише они отомкнули ворота и распахнули их. Хотя взрослые обезьяны не поднимали шума, их действия пробудили ото сна нескольких малышей. Еще не вполне проснувшись, детеныши сели, протирая глаза, и стали отряхиваться от снега, засы´павшего их маленькие тела, а потом вскочили на ноги при виде Цезаря и Ракете. Бросились к взрослым, разбудив своих товарищей. Цезарь стал опасаться, что дети могут поднять шум и насторожить охранников.

«Тихо! – показал он им знаками. – Не шумите!»

Надо отдать им должное – дети поняли, для чего была нужна тишина. Несмотря на свой юный возраст, они прекрасно понимали, почему ни за что на свете не стоило привлекать внимания людей. Они стояли молча, дожидаясь, когда две взрослые обезьяны войдут в загон, а потом в один момент облепили их. Их распахнутые, полные надежды глаза рвали Цезарю сердце, он нежно гладил детей по головам и старался успокоить. В то же время его глаза искали Корнелиуса и нашли его – он стоял на самом краю толпы. Корнелиус бросился вперед, по спинам других детей пробрался к Цезарю и упал в руки своему отцу. Переполненный эмоциями, Цезарь заключил в объятья своего сына, к которому всего несколько дней назад он вынужден был повернуться спиной. Он крепко держал Корнелиуса в своих руках и не хотел отпускать его ни за что на свете.

Но нужно было поторапливаться. Цезарь перебросил Корнелиуса себе за спину и начал собирать вокруг себя других детей, чтобы вывести их на свободу, пока не стало слишком поздно. Ракета наблюдал за ближайшей сторожевой башней, где сквозь открытую дверь виднелся одинокий часовой – охранник, по всей видимости, даже не догадывался, что происходило под самым его носом. Цезарь вывел детей из загона и повел к высокому железному фонарю, который стоял слишком близко к сторожевой башне, что очень беспокоило Цезаря.

Потребовалось всего мгновение, чтобы поставить крест на их изначальном плане.

«Туннель – это, конечно же, хорошо, – мрачно подумал он, – но мы пойдем другим путем».

Он стал помогать детям, одному за другим, взбираться на фонарь. Слушаясь его, они быстро карабкались по столбу и перебирались на электрический кабель, висевший высоко над сторожевыми башнями лагеря. Сильный ветер и обледенелые провода сделали этот путь более опасным, чем хотелось бы Цезарю, но природа не принимала во внимание его планы. Пусть метель кружилась вокруг детей – они, не обращая на нее внимания, карабкались по проводам по направлению к загону со взрослыми обезьянами, над головами солдат, которые несли службу внизу и больше беспокоились о падавшем на их головы снеге, чем всматривались в метель.

Можно было сказать, что метель отчасти помогала обезьянам.

Подползая к загону со взрослыми обезьянами, дети беззвучно прыгали в руки ожидавших их взрослых обезьян во главе с Озером, которые быстро передавали их родителям. Отцы и матери радостно хватали своих малышей – семьи воссоединялись.

Цезарь и Ракета подождали, пока все дети переберутся в загон взрослых, потом последовали за ними. Корнелиус, обхватив руками шею Цезаря, прижался к нему всем телом, пока они взбирались по фонарному столбу и ползли по качающимся от ветра электрическим проводам навстречу другим обезьянам. Пара крепких горилл подхватили шимпанзе, прыгнувших вниз с электрического кабеля, и поставили их на заснеженный пол загона, где их ждал спасительный туннель.

«Пока неплохо, – подумал Цезарь. – Но мы еще не в безопасности».

И еще долго не будем – пока жив Полковник.

С того момента, как отец пришел за ним, Корнелиус не хотел с ним расставаться. Малыш боялся, что отец бросил его, оставив одного в клетке с другими детьми, но теперь он понял, что Цезарь специально дожидался случая, чтобы прокрасться мимо страшных людей и спасти их всех, как он и должен был сделать.

«Я знал, что он придет, – думал Корнелиус. – Мой отец – Цезарь».

Но сейчас Цезарь загонял его и других детей в темную дыру в земле, где Корнелиус увидел звавшего его Мориса. Корнелиус был рад снова увидеть старого орангутанга, но слезать со спины отца и ползти в дыру ему не очень хотелось. Люди убили его мать и брата, и отец был единственным, кто у него остался.

«Я не могу снова потерять его!»

Но отец настаивал, чтобы он шел вместе с детьми.

«Будь храбрым, – знаками показал Цезарь, снимая Корнелиуса со своей спины и передавая его Морису. – И будь осторожен».

Корнелиусу не хотелось идти без него, но он старался быть храбрым, как велел его отец, таким же храбрым, каким был его брат, Голубоглазый. Он был сыном Цезаря. Он будет таким же храбрым, как Цезарь.

«Возвращайся ко мне скорее, – подумал он. – Быстро-быстро!»

Морис поставил Корнелиуса на пол туннеля, где уже стояло несколько детей, которых его отец и Ракета передали Морису. К его удивлению, вместе с ними стояла человеческая девочка, в руках она держала электрический фонарь. Она взяла Корнелиуса за руку и повела детей по длинному темному туннелю…

Прочь от его отца.

Плохую Обезьяну била дрожь – он нервно ходил вокруг входного отверстия колодца, хлопая себя по бокам в бесполезной попытке согреться. Завалы из камней, возможно, скрывали его от людей, но от пронизывающего ветра со снегом они были плохой защитой. Он очень скучал по плотной зеленой парке, которую он отдал Нове, хотя прекрасно понимал, что ей она была нужнее.

«Возможно, я найду себе когда-нибудь новую куртку, – думал он, – когда мы наконец уйдем из этого плохого места».

Из глубины колодца донесся шум. Заглянув в дыру, Плохая Обезьяна увидел, как Нова вывела большую группу маленьких обезьян из туннеля и стала подсаживать их на веревочную лестницу, которая шла на поверхность. На детей, друг за другом карабкавшихся по лестнице, падал снег. Они растерянно смотрели на Плохую Обезьяну, не узнавая его. У него заболело сердце, когда он вспомнил о своем потерянном ребенке.

– Все в порядке, малыши, – тихо сказал он, подбадривая их. – Давайте, давайте…

Несмотря на страх, детям хотелось быстрее вылезти из туннелей и спастись от людей. Очень скоро за каменной глыбой собралась целая толпа. Последним из колодца вылез Морис, присоединившись к Плохой Обезьяне и Нове.

«Все в порядке?» – жестами спросил он Плохую Обезьяну.

Шимпанзе посмотрел в бинокль на сторожевой пост, расположенный у гигантской стены. Вооруженные люди-солдаты ходили взад-вперед вдоль стены и пристально вглядывались вдаль. Морис говорил, что еще больше солдат скоро придет сюда, чтобы драться с теми, которые находились в лагере. Плохая Обезьяна не очень хорошо во всем этом разбирался, но догадывался, что люди на стене высматривали врагов. И еще он понимал, что никто из этих людей не дружил с обезьянами, так что им нужно было удрать отсюда еще до того, как начнется сражение.

А это значило, что бежать нужно было со всех ног.

– Вперед! – прошептал он Морису и детям, подгоняя их рукой, а сам остался позади, продолжая наблюдать за лагерем. Солдаты смотрели вдаль, высматривая людей-врагов, и не искали сбежавших обезьян. – Пошли, пошли, пошли!..

Нова вскарабкалась на спину Морису, на свое обычное место. Обезьяны бросились вперед из-за укрытия и побежали по открытому полю к нижним склонам горы, возвышавшейся над лагерем. Они мчались изо всех сил, сбивая в кровь ноги и костяшки рук, стремясь к заснеженному, покрытому лесом холму, в надежде на то, что метель и ночь скроет их.

Успеют ли?

– Вперед, вперед. Прочь из этого плохого места!

За детьми настала очередь взрослых. Ракета следил, чтобы все оставшиеся обезьяны прошли в туннель. Крупным орангутангам и гориллам было трудно протиснуться, но они справились. Многие взрослые не хотели расставаться со своими детьми, но их убедили, что детей лучше будет пустить первыми, на тот случай, если люди спохватятся и поймут, что происходит. Никому не хотелось оставлять детей в загоне, если охрана начнет стрелять в убегающих обезьян. Вперед пропускали старых и больных.

«Почти закончили», – подумал Ракета.

Времени это заняло больше, чем он предполагал, но наконец последние обезьяны покинули загон, и остались только он и Цезарь. Он повернулся к своему вожаку, готовый покинуть проклятый лагерь, и увидел Цезаря, стоящего у ворот загона. Вожак не отрываясь смотрел на освещенную изнутри сторожевую башню. Ракете пришло в голову, что смотрел он на нее на тот случай, если вдруг Полковник снова подойдет к окну. Ракета был доволен тем, что окно оставалось пустым… по крайней мере на какое-то время.

Не желая искушать судьбу, он подошел к Цезарю. Привлекая внимание, прикоснулся к плечу вожака.

«Пойдем», – позвал он жестами.

Но Цезарь остался стоять, не сделав попытки сдвинуться с места. Его изумрудно-зеленые глаза оставались прикованными к освещенному окну на башне. Ракета не понимал, отчего Цезарь медлит. Все обезьяны давно покинули лагерь, и не было никакой необходимости задерживаться или продолжать следить за Полковником.

– Цезарь? Что случилось?

Не сводя глаз с башни, Цезарь ответил:

– К тому времени, когда они проснутся, вы уже будете в горах. – Он повернулся к Ракете, лицо его было мрачным. – Поспеши, тебе уже пора идти.

Ракета внезапно понял, что сам Цезарь не собирался идти с ними.

– Без тебя? Нет!

Намек на сожаление показался на решительном лице Цезаря, но он не уступил. Цель была ему ясна с того момента, как он нашел свою жену и первенца убитыми в их собственном доме.

– Морис был прав, – сказал он. – Я такой же, как Коба. Он никуда не мог деться от своей ненависти, – Цезарь еще раз бросил мстительный взгляд на башню Полковника. – А я никуда не могу деться от своей.

Ракета попытался переубедить Цезаря, сказать ему, что обезьяны нуждаются в нем больше, чем Цезарь нуждается в отмщении. Но потом вспомнил свою собственную ярость, когда Коба убил Эша. Если бы Коба был жив и находился в этой башне вместо Полковника – Ракета знал, что он бы чувствовал себя точно так же, как себя сейчас чувствовал Цезарь, и принял бы точно такое же решение.

Он кивнул, соглашаясь с неизбежным. Ему очень хотелось остаться и помочь Цезарю отомстить, как раньше, но остальные обезьяны все еще подвергались опасности. Он был нужен Морису и остальным.

«Я должен уйти», – догадался он.

Даже если он никогда больше не увидит Цезаря.

Цезарь, наверное, тоже понял, что это была их последняя встреча. Он сделал шаг вперед, прислонился своим лбом ко лбу Ракеты, и так они застыли на мгновение, прощаясь. У Ракеты перехватило горло, когда он вспомнил, как он и Цезарь начинали вместе, как враждовали много лет назад и какой длинный извилистый путь они прошли.

Неужели они подошли к концу этого пути?

Цезарь оторвался от Ракеты и посмотрел другу в глаза.

– Иди, – сказал он.

Ракета неохотно повернулся и пошел к входу в туннель. Потом оглянулся через плечо и посмотрел на Цезаря в последний раз, прежде чем спуститься вслед за остальными.

Он желал удачи своему другу.

И смерти Полковнику.

«Быстрее! – думал Плохая Обезьяна. – Быстрее, быстрее!»

Оставаясь рядом с выходом из туннеля, чтобы помочь взрослым обезьянам вылезти наружу, он заметил, как Морис повел стайку детей через ледяную равнину к подножию горы. Едва они подошли к ближайшему склону, как земля задрожала под ногами у Плохой Обезьяны. Грохот становился все громче и громче.

Сбитый с толку и испуганный, Плохая Обезьяна посмотрел в сторону громадной стены, защищавшей вход в лагерь. Часовые на стене явно были также возбуждены приближающимся шумом. Они пристально всматривались вдаль и показывали руками туда, откуда доносился грохот. Плохая Обезьяна замешкался, а потом тоже направил бинокль в ту сторону, откуда доносился шум. Холодная волна страха растеклась у него по спине, когда ужасный источник грохота попал в фокус.

«Другие люди! – догадался Плохая Обезьяна. – Идут сюда!».

В снежной мгле вдали засверкали огни, прорываясь сквозь темноту и кружащиеся хлопья снега. Вслед за огнями появилась колонна громадных бронированных машин, приближавшаяся к лагерю по широкой замерзшей долине. Их тяжелые протекторы вырывали в снегу глубокие борозды. Даже ярость зимы не останавливала их медленное уверенное приближение.

По всей длине стены зазвучали сигналы тревоги. Сражение между вступившими в войну людьми вот-вот должно было начаться.

И несчастные обезьяны оказались между двух огней.

«О нет, – подумал Плохая Обезьяна. – Только не сейчас!»

Вой сирен ударил Цезаря по ушам. По всему лагерю замерцали огни, загорелись они и в солдатских казармах, которые внезапно проснулись и ожили. Солдаты повалили наружу, сжимая в руках оружие, многие на ходу натягивали форму и зимние вещи. Они мчались на войну и нервно рявкали друг на друга.

– Твою ж мать! – заорал кто-то. – Они уже здесь!

Согнувшись в тени за казармами, Цезарь выругался – время для наступления было выбрано плохо, да и он сам тянул слишком долго. Добраться до Полковника и остаться незамеченным было сейчас гораздо труднее – лагерь проснулся, и Полковник должен был вести свои войска в бой. Цезарь испугался, что слишком долго ждал своей мести и теперь уже поздно.

Не тратя времени зря, он выскочил из укрытия и, прокравшись вдоль стены казармы, стал подниматься на крышу. Рискуя упасть, он побежал по заснеженной кровле к сторожевой башне, в то время как возбужденные солдаты бросились в другую сторону, к стене. Никто из них не смотрел вверх и поэтому не мог заметить ловкого шимпанзе, передвигавшегося по крыше в нескольких этажах над ними.

Враг атаковал их на земле, а не с воздуха.

«Это что, из-за метели? Или человечество после эпидемии больше не владычествует в воздухе?»

Цезарь точно не знал, к тому же это его не очень заботило.

«Пусть только не смотрят вверх… пока я не сделаю то, что должен сделать».

Добравшись до дальнего конца крыши, он остановился над обрывом. Перед ним, всего в нескольких метрах, стояла сторожевая башня. Яростные крики и глухие удары привлекли его внимание, и он посмотрел вниз, на основание башни, где группа офицеров стучала в металлическую дверь, закрывавшую вход. Они кричали, подняв головы вверх, пытаясь вызвать сторожевой пост, располагавшийся высоко над ними.

– Полковник! Полковник! – орал какой-то лейтенант, затем он повернулся и бросил своим товарищам: – Какого черта эта дверь заперта на замок?

«Хороший вопрос», – подумал Цезарь.

Он не собирался проникать в башню через главный вход. Пристально посмотрел на открытое окно четырьмя этажами выше, с другой стороны пугающей пропасти, отделяющей казармы от сторожевой башни. Судя по бурной сцене, свидетелем которой он был, Полковник все еще пребывал в своем гнездышке, по причинам, которые были известны только больному разуму командира. Цезарь вспомнил странное поведение этого человека прошлой ночью и немного успокоился, поняв, что Полковник еще не воссоединился со своими войсками, защищавшими стену. Теперь он понимал, что у него больше не будет такой замечательной возможности отомстить и защитить свой народ.

Не будут в безопасности обезьяны, если Полковник останется в живых.

Момент настал. Цезарь прикинул расстояние между краем крыши и окном – точно так же, как он раньше рассчитывал расстояние между верхушками вздымавшихся к небу деревьев и их ветвями. Отойдя назад для разбега, он глубоко вдохнул и, собрав оставшиеся силы и энергию, бросился с крыши на башню.

Солнце только начало подниматься, когда Пастор вместе с остальными солдатами выбежал на стену, чтобы защищать Полковника от его врагов. Молодой солдат был благодарен судьбе за несколько часов сна, которые ему удалось урвать до того, как завыли сирены. Предстоящей битве он был совсем не рад. Помимо неизбежной угрозы жизни и здоровью солдат (и его в том числе), он ненавидел саму идею стрелять по своим братьям и сестрам, по людям. Он пробежал мимо загона, в котором сидели обезьяны. Одно дело было драться с конгами, другое…

– О господи!

Пастор остановился. Он удивленно раскрыл рот, и его сбитому с толку разуму потребовалось целое мгновение, чтобы осознать то, что он увидел – пустой загон, в котором всего лишь несколько часов назад сидели обезьяны. Кандалы и цепи валялись на снегу. Сглотнув, он вспомнил потерянный ключ, который так и не смог отыскать. И солдат истерично закричал во всю силу легких:

– Обезьяны! Они сбежали!

Опережая рассвет, Цезарь через окно прокрался в высоко расположенное жилище Полковника. Ему пришло в голову, что это тайное проникновение в дом повторяло тот способ, которым Полковник скрытно проник в жилище Цезаря в крепости, а потом жестоко убил Корнелию и Голубоглазого. Сейчас Цезарь делал ответный ход с такими же кровожадными намерениями. Наверное, была в этом какая-то справедливость.

Цезарь осмотрелся по сторонам, чтобы сориентироваться, и был поражен картиной столь же нелепой, сколь и обескураживающей. Входная дверь командного центра, которая вела к лестнице, спускавшейся к основанию башни, была забаррикадирована целой кучей мебели – рабочий стол, стулья, несколько канцелярских шкафов придавливали дверь изнутри. Было похоже на то, что Полковник не хотел, чтобы его беспокоили. Но от кого он прятался – от своих врагов или от своих офицеров?

В комнате был беспорядок, как будто Полковник вымещал злость на своем собственном жилище. На крышке захламленного стола, почему-то не добавленного к баррикаде, лежала куча боеприпасов, включая несколько ремней с гранатами. Рядом с ними стоял поднос с недоеденным сухим пайком и валялась полковничья стальная фляжка, из которой на стол пролилось содержимое. В лужице виски лежала промокшая фотография маленького мальчика, улыбавшегося в камеру. Цезарь догадался, что это был сын Полковника.

В груди у Цезаря шевельнулось что-то вроде неожиданного чувства симпатии к Полковнику, пока он не вспомнил, что Полковник собственными руками убил своего сына, безжалостно уничтожив инфицированного солдата, который когда-то давно был улыбающимся мальчиком на этой фотографии.

Точно так же, как он убил Голубоглазого, Корнелию, Перси и Малкольма…

Еще по столу были разбросаны медали Полковника, но самого его нигде не было видно. Глаза Цезаря обшаривали комнату в поисках человека, которого он пришел убить. Цезарь знал, что Полковник должен был находиться где-то рядом.

Но где?

С вершины стены летели ракеты, нацеленные на приближавшуюся армию, из них вылетали потоки ярко-оранжевого племени. Плохая Обезьяна смотрел, как сначала это пламя освещало зимний ночной пейзаж, а потом ныряло в центр вражеского конвоя. Мощные взрывы сотрясали землю, бронированные машины скрылись в дыму и пламени. Сквозь падающий снег, словно шрапнель, летели куски металла. Люди из лагеря понесли первые потери, но Плохая Обезьяна знал, что битва только начинается.

– Быстрее! – подгонял он нескольких отставших детей, которые остановились, чтобы дождаться своих родителей. – Пошли, пошли, пошли!

Чудовищный рев в сопровождении ослепительной вспышки сообщил о том, что наступавшие открыли ответный огонь. Артиллерийские снаряды летели к стене, и Плохая Обезьяна бросился закрывать детей своим телом. Снаряды взорвались метрах в тридцати от стены. Оглушающий грохот перекрыл все остальные звуки, включая крики и стоны испуганных малышей. Каменные и ледяные осколки градом осыпали обезьян. Грохот взрывов эхом отдавался в ушах у Плохой Обезьяны.

«Нет, это место не для обезьян, – подумал он. – Пусть мы будем где угодно, но только не здесь!»

Внизу, в туннеле, Ракета и другие взрослые почувствовали вызвавший у них тревогу сильный удар, сотрясший окружавшую их промерзлую землю. С потолка посыпалась грязь, а древние деревянные крепи, поддерживающие туннель, так затряслись и заскрипели, что Ракета стал опасаться, как бы туннель не обрушился. Это было похоже на землетрясение, но закаленный в битвах шимпанзе догадался, что до них дошли взрывные волны от артиллерийского обстрела. Он сразу вспомнил об артиллерийских орудиях, которые обезьян заставляли втаскивать на стену в ожидании приближавшейся битвы между Полковником и его врагами-людьми.

«Мы слишком долго ждали. Сражение началось. Теперь мы должны прокладывать себе путь сквозь битву людей».

Еще несколько взрывов сотрясли туннели, в которых столпились обезьяны, продвижение которых к веревочной лестнице сильно замедлилось. В некоторых местах потолок начал прогибаться, и Ракета еще сильнее испугался, что туннели вскоре могут обрушиться. На поверхности шла война, но и под землей было опасно, нужно было двигаться и догонять детей, которые ушли раньше.

А Ракете еще нужно было выяснить, что ожидало их наверху.

Схватив винтовку, он попытался протолкаться через толпу. Задача была не из легких, но Ракета продолжал продвигаться вперед – ему очень нужно было оказаться на поверхности. Он знал одно: дети с Морисом, Плохой Обезьяной и человеческой девочкой оказались в самом центре военных действий, если их еще не разнесло на куски взрывами. Ему нужно было узнать, что стало с ними. Шимпанзе жестами пытался заставить расступиться обезьян, преграждавших ему путь:

– Дайте мне пройти!

Грохот войны проник сквозь стены сторожевой башни.

При звуках канонады Цезарь резко повернулся. Подбежав к окну, он в ужасе уставился на битву, разворачивающуюся снаружи, почти у входных дверей Полковника. Ракеты перелетали через стену и взрывались внутри лагеря. Целая секция полуразвалившихся казарм была взорвана, это добавило мусора по краям тюремного двора. После ракетных ударов в развалинах вспыхивал огонь, и от него загорались бесчисленные маленькие пожары, несмотря на то что все было засыпано холодным мокрым снегом. Девственно-белый снег потемнел от копоти и пепла. Высокая сторожевая башня тряслась и качалась у Цезаря под ногами, побелевшие обезьяньи черепа из мерзкого алтаря Полковника падали на пол. Цезарь понял, что башня будет хорошей целью для вражеской артиллерии.

«Время уходит…»

Из соседней комнаты донесся звук чего-то упавшего. Вспомнив, что в башне он находится не один, Цезарь отвернулся от разрушений снаружи и осторожно пошел к приоткрытой двери. Несмотря на полную его готовность избавить мир от Полковника, он прекрасно понимал, что действовать нужно осторожно, поскольку с другой стороны двери его могло ожидать заряженное оружие. Цезарь еще не настолько далеко зашел, чтобы его месть закончилась пулей в сердце или голову.

«Конец близок, – подумал он. – Для одного из нас». Напрягшись, готовый броситься в укрытие при первом щелчке затвора, он осторожно заглянул в дверной проем. Первым, что он увидел, была разбитая керосиновая лампа, лежавшая у подножья небольшого деревянного столика. Вокруг лампы и разбитого стекла разлилось небольшое озеро горючей жидкости. В ноздри Цезарю ударил резкий запах керосина, делая его великолепное обоняние бесполезным. От вони заслезились глаза. Из-за двери послышалось тяжелое дыхание. Как можно тише открыв ее, Цезарь заглянул в комнату, которая оказалась спальней Полковника. В небольшое окошко проник первый луч рассвета, осветивший комнату и ее обитателя.

«Наконец-то».

Полковник лежал на животе на простой армейской кровати. Голова свисала с нее, а безвольно упавшая рука как будто хваталась за что-то. Дрожащие пальцы цеплялись за воздух – Цезарь понял, что этот человек сильно пьян. Догадаться было нетрудно, судя по тому, как не повезло несчастной керосиновой лампе. Настороженный взгляд Цезаря мгновенно увидел то, к чему тянулась рука Полковника, – на столике у кровати лежал заряженный автоматический пистолет. С бьющимся сердцем вожак обезьян подошел ближе, чтобы первым схватить оружие, прежде чем человек сделает это. Пальцы Цезаря сомкнулись на рукоятке, и он осторожно взял пистолет со стола.

«Так-то лучше», – подумал Цезарь. Тяжелый пистолет холодил руку. Он направил оружие на распростертое тело своего смертельного врага, который продолжал бесполезно шарить в воздухе рукой. Кажется, Полковник даже не осознавал того, что Цезарь был рядом, не говоря уже о том, что шимпанзе целился ему в голову из пистолета.

Это было бы слишком легко.

Безжалостные зеленые глаза смотрели на Полковника – Цезарь вспомнил о невинной крови на руках этого человека, о близких, которых тот отнял у Цезаря. Корнелия, Голубоглазый, Малкольм, Перси, даже Лука. Не говоря уже о других многочисленных жизнях обезьян и людей, которые напрасно уничтожило безумие Полковника.

«Никогда больше».

Лицо обезьяны стало каменным, когда он приготовился покончить с Полковником раз и навсегда. Почему-то ему пришло в голову, что он не знал, как зовут этого убийцу.

Теперь это было неважно. Через мгновение Полковник станет историей.

Но перед тем как Цезарь собрался нажать на курок, человек наконец оторвал голову от кровати. Цезарь помедлил, стараясь не упустить шанс и заглянуть в глаза своему врагу перед тем, как он убьет его, – чтобы Полковник ушел на тот свет, понимая, что это Цезарь заставил его заплатить за все его преступления. А потом Цезарь заметил под носом у человека свежую кровь.

Как на трупах инфицированных.

И у немого солдата в лесу.

Налитые кровью глаза Полковника, как у животного, расширились от ужаса и отчаяния. Он открыл рот, пытаясь заговорить, но ничего не получилось, кроме бессмысленных хрипов и вздохов.

Цезарь отстранился в ужасе. Его нога наступила на что-то, лежащее на полу рядом с кроватью. Посмотрев вниз, он мгновенно узнал это.

Тряпичную куклу девочки.

Пятна свежей крови выпачкали куклу, которую Полковник унес из клетки Цезаря всего несколько часов назад. Куклу, которую инфицированная девочка держала при себе неизвестно сколько времени. Цезарь вспомнил кучу сожженных личных вещей, которые они нашли на импровизированном кладбище рядом с берегом океана. Полковник приказывал сжигать их, чтобы прекратить распространение мутировавшего вируса.

Но о кукле он не знал.

Это внезапное открытие поразило Цезаря. Из всех самых суровых наказаний, которые он примерял на Полковника в своих жестоких фантазиях, возможность того, что Полковник сам падет жертвой этого вируса никогда не приходила Цезарю в голову.

«Это для него хуже, чем смерть», – решил он.

Цезарь опустил пистолет, потом задумался. Полковник все еще неуклюже пытался нащупать оружие рукой, но Цезарь не собирался отдавать его. Еще раз подняв пистолет, он направил его прямо в голову Полковнику. Больной или нет, этот человек заслуживал смерти.

Ствол пистолета был всего в нескольких сантиметрах от лица Полковника, но человек даже не вздрогнул. Вместо этого он придвинул голову к Цезарю и прислонил свой влажный лоб к дулу. Исковерканные, едва различимые звуки слетели с его губ. Больные глаза безмолвно молили о смерти.

Цезарь в ответ посмотрел на измученного человека, внезапно не уверенный в том, что ему делать дальше. После смерти своей семьи он очень часто представлял, как убивает Полковника, но никогда не думал, что Полковник будет умолять его о смерти. Цезарь пристально посмотрел на искаженные черты лица врага. Потом медленно перевел взгляд на пистолет в своей руке. Его палец застыл на спусковом крючке.

«Один раз нажать, и все кончено», – подумал он.

А потом медленно опустил пистолет и отошел от Полковника. Черты лица Цезаря разгладились, и он почувствовал, какая ужасная тяжесть свалилась с его плеч. В первый раз с момента гибели семьи его сердце не спорило с разумом. Он снова чувствовал себя обезьяной.

«Мне не нужно делать это. Больше не нужно».

Полковник беспомощно смотрел на него. Цезарь понимал замешательство этого человека, он сам был поражен тем, что не сделал того, о чем так долго думал. Он еще раз посмотрел на жалкое существо, в которое превратился Полковник.

Он больше не был чудовищем. Он был просто больным животным.

Цезарь тихо положил пистолет на прикроватный столик. Полковник легко мог дотянуться до него.

В искаженных чертах лица человека мелькнуло что-то похожее на благодарность. Его рука слабо потянулась к оружию.

Цезарь повернулся и вышел из комнаты.

У него за спиной прозвучал выстрел.

Солдаты нетерпеливо кричали на Рыжего и остальных обезьян, требуя боеприпасов для своего оружия – они торопливо готовились к предстоящей перестрелке. Вместе со своими товарищами-предателями, которые предпочли Кобу Цезарю, Рыжий взобрался на вершину гигантской защитной стены. Его мускулистые плечи перетягивали ремни от подсумков с боеприпасами, на спине висел тяжелый рюкзак с оружием и амуницией. Он протянул ленту с патронами пятидесятого калибра пулеметчику, заряжавшему стоявший на треноге тяжелый пулемет М2.

Пулеметчику Рыжий завидовал. Он тоже хотел такой пулемет.

Поднявшееся солнце ничего не сделало, чтобы смягчить жгучий холод и ветер. Снежные вихри обрушивались как на людей, так и на обезьян. Находившиеся рядом солдаты выпустили пару больших управляемых ракет в голову колонны, взорвав на куски бронированные машины. Дымящиеся обломки застучали по ледяному полю на подходах к лагерю.

Меткое попадание было отмечено радостными воплями. Солдаты приветствовали друг друга, убежденные в том, что теперь перевес в битве был на их стороне. Рыжему хотелось думать, что так оно и было, несмотря на то что раньше сказал Цезарь.

«Люди мне не союзники, – думал Рыжий. – И обезьяны тоже».

Потом пулеметчик за спиной у Рыжего заметил что-то внизу. Он удивленно раскрыл рот, и его свиные глазки вытаращились на что-то из-под низкого плоского лба. Придя в себя от удивления, он заорал, привлекая внимание других солдат.

– Смотрите! Обезьяны!!

Рыжий тоже посмотрел вниз. К его удивлению, он увидел толпу обезьян, выбиравшуюся из-за россыпи камней за стеной. Оказавшиеся между лагерем и северной армией, обезьяны явно вырвались на свободу, каким-то образом освободившись из загона, и точно собирались пересечь заснеженное плоскогорье, направляясь к подножью холмов на другой стороне лагеря. Рыжий в замешательстве моргнул – как и когда обезьяны смогли освободиться от цепей?

– Ага, – пробормотал пулеметчик. – Без вариантов.

Он повернул свой тяжелый пулемет в сторону обезьян и открыл огонь.

Высоко на сторожевой башне Цезарь уже собирался вылезти из окна, когда заметил, что солдаты из тяжелых пулеметов открыли огонь по его обезьянам. Со своего наблюдательного поста, расположенного высоко над землей, он в ужасе наблюдал за ними, не зная, как спасти своих от уничтожения.

«Я должен что-то сделать, но что?»

Он стал внимательно разглядывать лежащий внизу лагерь, пытаясь что-то придумать, и его взгляд остановился на цистернах с горючим, стоявших на старых железнодорожных путях, протянувшихся от основания стены до депо в задней части каньона. Цистерны, заполненные сотнями тонн горючего…

Наконец идея пришла ему в голову, и он бросился в разгромленный командный центр Полковника. По забаррикадированной входной двери яростно стучали кулаки. Офицеры Полковника наконец-то сломали дверь и бросились вверх по лестнице.

– Полковник! – кричал через дверь какой-то человек. – Вы здесь? Полковник!

Они звали мертвеца, но Цезарь не собирался сообщать им об этом. Пусть сами найдут труп своего вождя. Вместо этого он схватил с замусоренного стола сумку с гранатами, пока солдаты пробивались через наспех устроенную баррикаду. Сваленная в кучу мебель разлетелась по всему полу. Грязно ругаясь, офицеры увидели Цезаря и схватились за оружие. Винтовки и пистолеты нацелились на шимпанзе, пули застучали по стенам. Цезарь выскочил из окна на козырек, почти не почувствовав холодного утреннего воздуха, в попытке быстрее выбраться из сторожевой башни и спасти обезьян. Он слышал, как стрелял тяжелый пулемет на стене, срезая их.

«Нет! – в ярости подумал он. – Нельзя больше убивать обезьян!»

Из окна под ним торчал истрепанный флаг. Случайная искра или выстрел подожгли его, и он горел как факел. Свесившись с карниза, Цезарь ухватился за древко флага, которое едва выдержало его вес, не дав ему упасть. Конец древка выскочил из крепления, но Цезарь, изо всех сил вцепившись в него, скользнул по нему вниз, а потом выпустил из рук и упал на заснеженное дно каньона.

Жесткая земля выбила воздух из его тела, но он мгновенно вскочил на ноги и бросился через тюремный двор, все еще сжимая в руках сумку с гранатами. Разъяренные офицеры стреляли в него из окна башни. Вокруг него по земле стучали пули, взрывая снег и лед.

Полковника больше не было, а обезьяны Цезаря были в опасности.

«Сохрани моего сына, – мысленно попросил он Озеро и Вселенную, – пока я буду воевать с этими людьми».

Сотни обезьян прижались к земле за россыпями камней, пулеметный огонь со стены отсекал их от холмов. Уже не в первый раз Ракета пожалел, что обезьяны не начали свой побег под покровом ночи, до того как прибыла армия других людей. Он стрелял по стене из автомата Бойла, надеясь хоть как-то прикрыть огнем обезьян, которые, вылезая из туннеля, понимали, что идти было некуда.

Тела обезьян, срезанные пулеметным огнем, покрыли обледеневшее пространство между россыпями валунов и подножьем холма. По сообщению Плохой Обезьяны, Морис и большая часть детей смогли скрыться в горах, но остальные оказались запертыми здесь, за камнями. Покрытые лесом холмы звали Ракету к себе, но как они могли пересечь открытое пространство, чтобы их не срезал пулеметный огонь?

«Если бы Цезарь был здесь, – подумал он, – он бы что-нибудь придумал…»

Град пуль обрушился на пулеметное гнездо, устроенное на стене, заставив стрелка укрыться за пулеметом. Пули рвали дерево и бетон рядом с солдатом. Его безволосое розовое лицо раскраснелось от ярости. Пулеметчик грязно выругался, потом крикнул солдатам:

– Убейте их! Убейте их всех!!

Отойдя с простреливаемого места, Рыжий понял, что обезьяны открыли ответный огонь. Он спросил себя, каким образом им попало в руки автоматическое оружие, потом решил, что ему все равно.

Он зажмурился, услышав кровожадные нотки в голосе пулеметчика. Он ведь говорил, что нужно убить других обезьян? Точно?

Вид прятавшихся от пулеметного огня обезьян обеспокоил Рыжего больше, чем он ожидал. Обезьян Цезаря он не любил – они предпочли Цезаря Кобе, сделав Рыжего и его товарищей отверженными, – но Рыжий все время помнил, что Коба защищал обезьян от людей, и никак иначе. Его мучило сознание вины.

«Не было у меня выбора, – подумал он. – Никакого».

А что бы сделал Коба на его месте?

– Эй ты, осел! ОСЕЛ!! – заорал пулеметчик на Рыжего, оторвав гориллу от грустных мыслей. С мерзких человеческих губ полетела слюна. – Тащи сюда гранатомет!

Занервничав, Рыжий стянул со спины рюкзак и начал вытаскивать из него оружие. А когда достал его, застыл, пораженный тем, что увидел в лагере внизу.

Цезарь на четвереньках мчался по тюремному двору. Артиллерийский снаряд, описав дугу над стеной, упал на землю и разорвался у него на пути, но шимпанзе не остановился. Обогнув пустой загон, он бесстрашно бросился в клубящийся дым. Рыжий, как завороженный, наблюдал за тем, как Цезарь мчался к громадной цистерне с горючим, расположенной у самого основания стены. Глаза самца гориллы расширились от ужаса, когда он заметил, что в руках у Цезаря была сумка с гранатами. Метрах в двадцати от цистерны, продолжая приближаться к ней, шимпанзе на бегу выхватил из подсумка гранату и остановился, чтобы бросить ее. Цезарь потянулся к кольцу, но внезапно его лицо исказилось от боли и он упал, схватившись за бок…

Из раны потекла кровь, окрашивая снег в красный цвет. Он выронил гранату, которая упала в мусор в паре метров от него. Опустив глаза, Цезарь заметил у себя в боку стрелу от арбалета.

Рыжий догадался, откуда прилетела эта стрела.

Из дыма и снежной метели осторожно вышел Пастор – он шел из пустого загона. Солдат слегка помедлил, как будто раздумывая, прикончить ли ему своего врага или нет, а потом заложил в арбалет еще одну стрелу. Он медленно продвигался к Цезарю, который, задыхаясь от боли, отломил древко стрелы, оставив наконечник в своем теле. С искаженным от боли лицом раненый шимпанзе повернулся и увидел приближавшегося к нему Пастора, готовившегося выпустить в него еще одну стрелу.

Рыжий не мог оторвать взгляда от этой картины.

– Черт возьми! – снова завопил пулеметчик. –  Ты, тупой осел! Где гранатомет?

Рыжий уставился на гранатомет в своих руках. Повернувшись, он увидел, что взбешенный человек все еще продолжал безостановочно вести огонь по обезьянам, прижимая их к земле за окраиной лагеря. Пулемет М2 пережевывал патроны, выплевывая их в обезьян, у которых точно не останется никаких шансов, если этот человек возьмет в руки гранатомет. Зрелище разорванных на куски обезьян наполнило сознание Рыжего.

Что бы сделал Коба на его месте?

Что бы сделал Цезарь?

С каждым мгновением боль все сильнее пронзала Цезаря, но хуже боли было осознание того, что он почти освободил своих обезьян, а его подстрелил человек, которому он когда-то даровал жизнь.

Цезарь лежал на холодном снегу, и горячая кровь вытекала из его раны. Он видел, что к нему приближается Пастор, сжимая в руках заряженный арбалет. Раненый шимпанзе лихорадочно огляделся, пытаясь найти путь к спасению, но бежать было некуда. Гранаты лежали рядом с ним, но не так близко, чтобы он мог воспользоваться ими раньше, чем человек нажмет на спусковой крючок своего арбалета. Цезарь увидел иронию в том, что покончит с ним не Полковник, не Рыжий, а Пастор. Проповедник.

«Однажды я даровал жизнь своему убийце и даже не подозревал, что все так сложится».

Пастор остановился в нескольких метрах от Цезаря. Печально взглянул на свою жертву, явно раздираемый противоречиями, а потом поднял арбалет и направил его в сердце обезьяньего вождя. Цезарь сожалел только о том, что не сумел в последний раз спасти свой народ. Теперь это было дело Ракеты, Мориса и других обезьян.

«Прощай, Корнелиус, сын мой. Я больше с тобой не увижусь».

Готовясь принять свою смерть с гордо поднятой головой, Цезарь взглянул Пастору прямо в глаза. Потом раздался оглушительный взрыв, опрокинувший противника на снег, – и Пастор мгновенно исчез, разорванный на куски прямо на глазах у Цезаря. От человека не осталось ничего, кроме обугленных кусков тела и почерневшей воронки.

Оглушенный, со звоном в ушах, Цезарь удивленно моргнул. Все произошло так быстро, что ему потребовалась еще одна секунда, чтобы понять, что он еще жив и что Пастор… исчез.

Он в смятении оглянулся вокруг и увидел на стене Рыжего, державшего в руках дымящийся гранатомет. Горилла-предатель мрачно смотрел на Цезаря, который не верил своим глазам.

«Рыжий? Рыжий спас меня?»

Самец гориллы спокойно стоял на стене, держа в руках оружие, и был совершенно расслаблен – Цезарь никогда его не видел таким. На секунду он напомнил Цезарю верную обезьяну, каким он знал его много лет назад, до того как Рыжий пошел вслед за Кобой и отвернулся от Цезаря и других обезьян. До того как он встал на сторону людей против подобных себе.

Но пулеметчик за спиной Рыжего явно не был таким же невозмутимым. Поскольку в ушах у Цезаря еще звенело после взрыва, он не мог слышать, что солдат кричал Рыжему, но человек точно был в ярости от того, что только что сделала горилла. Солдат выхватил пистолет и направил его на Рыжего, который не сделал попытки избежать своей участи или даже взглянуть на человека, который собирался его убить. Он просто смотрел на Цезаря, пока вылетевшая из ствола пистолета вспышка не просигнализировала о конце Рыжего.

Громадное тело упало вниз.

Спина Цезаря все еще была покрыта рубцами от кнута Рыжего, но он уже жалел о потере этой обезьяны. Рыжий, конечно же, прекрасно понимал, что его ждёт после выстрела в Пастора, но все равно сделал это, отдав свою жизнь за Цезаря в тот момент, когда это было более всего необходимо.

Солдат, убивший Рыжего, направил пистолет на Цезаря. Мгновенно отреагировав, Цезарь схватил со снега упавшую гранату и вскочил на ноги, не обращая внимания на острую боль, вызванную внезапным движением. Сжав зубы, он дернул за кольцо и швырнул гранату в наполненную топливом цистерну рядом с основанием стены.

Стрелок в ужасе наблюдал за тем, как граната, описывая дугу, влетела в цистерну, а Цезарь резко повернулся и со всех ног побежал прочь от нее.

Цистерна взорвалась как гигантская огненная бомба. Языки племени охватили стену, раздался грохот чудовищного взрыва, который даже нельзя было сравнить с тем взрывом, который уничтожил Пастора.

Грохот от взрыва заглушил все окружающие звуки, включая оглушительный стук сердца Цезаря. Клубящийся черный дым, воняющий горящим топливом, зловещим облаком взметнулся к небу. Взорванные деревянные бревна, булыжники и куски бетона вырвались из стены и рухнули на объятые огнем останки на том месте, где находилась цистерна. Рев пламени заглушал грохот войны.

Цезарь спиной почувствовал жар от огня и, схватившись за бок, бросился в загон, где содержались взрослые обезьяны. Кровь текла сквозь пальцы, и он знал, что она не остановится. И, если все шло в соответствии с планом, взрыв цистерны был только началом.

«Теперь в любой момент…»

Как он и предполагал, следующей взорвалась цистерна, стоявшая рядом с очагом пламени. Точно такой же титанический взрыв сотряс лагерь, взметнув в высоту языки огня и разбив все оставшиеся стекла в казармах. Цезарь бросился ко входу в туннель, который находился в центре загона.

Потом взорвалась третья цистерна, присоединившись к пожару, и цепная реакция пошла от одной цистерны к другой, разрывая лагерь на части. Цезарь нырнул в туннель, едва державшийся под натиском взрывных волн, сотрясавших лагерь, а следовавшие один за другим взрывы направились вдоль железнодорожных путей к депо у основания горы. Он свалился в туннель как раз в тот момент, когда завершающий взрыв разрушил стену, лагерь и все, что находилось над ним.

Перекатившись, Цезарь встал на четвереньки и бросился в разваливающийся туннель, стены и потолок которого уже рушились. Сверху сыпался лед, смешанный с грязью, угрожая похоронить шимпанзе живьем. Его ноги и костяшки пальцев на руках хлюпали по мутным лужам. Цезарю раньше не доводилось ходить по этим туннелям, тем более в темноте, так что он облегченно вздохнул, заметив впереди столб дневного света. Свет шел с поверхности. В нем кружились снежинки, и Цезарь, бросившись вперед, вцепился в лестницу. Он вскарабкался по ней на несколько метров, когда волна грязи, смешанная с обломками дерева, хлынула вслед за шимпанзе в туннель и выбросила его из колодца, как будто им выстрелили из пушки.

Он упал на живот, на обледенелую площадку над туннелем – удар был такой силы, что у него перехватило дыхание и боль пронзила все его внутренности. Ловя ртом воздух и отдуваясь, Цезарь подождал, пока боль пройдет, и, подняв голову, увидел множество волосатых обезьяньих ног, удиравших от него. Ноги принадлежали целой толпе обезьян, ему были видны только их спины. Преодолевая боль, он встал на ноги и увидел, что обезьяны в ужасе смотрят на него, спрятавшись за россыпью громадных булыжников. В воздухе воняло дымом и горящим топливом.

«Это что, всё я сделал?»

Не в состоянии рассмотреть, что творилось за спинами остолбеневшей орды, Цезарь выполз на камни и был поражен открывшейся перед ним картиной. Серия взрывов почти полностью разрушила лагерь. Стена, сторожевая башня, казармы и депо – все было разрушено взрывами, вызванными сдетонировавшими цистернами. На месте лагеря бушевало ненасытное пламя. Обугленный и горящий мусор падал сверху на превратившееся в кратер ущелье, напоминавшее сейчас гигантских размеров погребальный костер, во много раз превышавший размером погребальные костры, когда-то горевшие на берегах реки у обезьяньей крепости. Погибшие обезьяны были отмщены с лихвой. Цезарь был уверен в том, что не многие из фанатичных последователей Полковника пережили этот холокост.

«Альфа и Омега, – вспомнил он. – Начало и Конец».

Полковник обещал своим солдатам и то, и другое, но никакого начала здесь не было. Только конец его сумасшедшего приключения.

Отвернувшись от полыхавшего каньона, среди выживших он заметил Ракету и Плохую Обезьяну, с ужасом и удивлением смотревших на него.

Несомненно, они думали, что Цезаря тоже убило взрывом, и были очень счастливы, что этого не случилось. Особенно Ракета был доволен увидеть своего друга, после их мучительного прощания в лагере.

Цезарь знал, чтó тот сейчас чувствовал.

Он уже собирался сообщить что-то знаками своим друзьям и искал глазами Озеро и Корнелиуса, не говоря уже о Морисе и девочке, когда грохот тяжелых машин заглушил отголоски взрывов. Посмотрев на север, Цезарь получил подтверждение тому, что война еще не кончилась.

Подходила неприятельская армия.

Полковник вместе со своим войском исчез, стертый с лица земли армагеддоном, который устроил Цезарь.

Но люди – враги Полковника – остались.

Несмотря на урон, нанесенный защитниками лагеря наступающей армии, конвой продолжал двигаться по покрытой льдом равнине. Колонна из танков, боевых машин пехоты, грузовиков, джипов и армейских вездеходов, направленная с целью сдержать командира-беспредельщика и его батальоны смерти, обнаружила, что база Полковника была разодрана в клочья прямо у них на глазах.

«Добро пожаловать», – мрачно подумал Цезарь.

Перед ревущей преисподней конвой затормозил, метрах в десяти от россыпи громадных валунов, за которыми скрывались обезьяны. Солдаты – в зимней форме, лица скрыты капюшонами, лыжными масками и очками – уставились на разрушения, поскольку их миссия была завершена самым неожиданным образом.

На мгновение Цезарь позволил себе надеяться, что солдаты решат, что это их снаряд вызвал цепную реакцию, а потом развернутся и отправятся к себе на север. Их цель была достигнута – Полковник больше не будет уничтожать каждого инфицированного человека, который попадется ему на пути.

«Пусть идут домой и лечатся».

Но он прекрасно понимал, что обманывает себя. Несколько сотен обезьян, даже спрятавшихся за громадными камнями, трудно было не обнаружить. И действительно, через несколько минут один из безымянных солдат, отвернувшись от пылающего зарева, обнаружил за камнями многочисленную орду обезьян. Он указал на них пальцем, что-то крича, после чего их заметили другие солдаты. А Цезарь вспомнил замечание Полковника – тот как-то обмолвился, что его враги не являются врагами обезьян.

«Все они хотят убить нас».

У солдат много автоматов. У обезьян – один, и Цезарь не знал, сколько патронов осталось у Ракеты. Укрытий у обезьян не было. Они могли только драться или сбежать. Цезарь был готов дать сигнал к отступлению. Может быть, кто-нибудь из его обезьян доберется до холмов. Живым.

Тянулось долгое напряженное мгновение, как будто люди переключали скорость в коробке передач, нацеливаясь на новых врагов. Их пушки стали медленно подниматься…

Еще один взрыв, еще более сильный, разорвал горный кряж, разбросав во все стороны куски дерева и камней. Потом раздался чудовищный грохот, эхом отдавшийся в стенах каньона, от которого вздрогнули и люди, и обезьяны.

«Склад с оружием в железнодорожном депо, – понял Цезарь. – Под горой. Огонь до него наконец добрался».

За колоссальным взрывом почти немедленно послышался постоянно усиливающийся грохот. Зловещий шум доносился с заснеженных подступов к горным вершинам.

На грохот обернулись солдаты.

И обезьяны.

Кто-то закричал.

– ЛАВИНА!!

Потревоженные взрывом тонны снега, льда и камней устремились вниз по склонам горы, с каждым мгновением набирая скорость. Клубящееся облако пыли, которое неслось впереди громадной белой стены, накрывало все, что попадалось ему на пути.

Куски раздробленных ледяных плит размером с крышу сбивали вниз еще больше снега и камней, подпитывая лавину, которая неслась дальше вниз, в каньон, а потом – на заснеженную равнину под ним.

«Она несется нам навстречу. Через несколько мгновений будет здесь».

Солдаты тоже это понимали. Забыв о беззащитных обезьянах, они пытались спастись от лавины. Солдаты выпрыгивали из машин и разбегались в разные стороны.

«Шансов у них нет», – понял Цезарь.

У него был другой план. Подчиняясь инстинкту, он призывно крикнул обезьянам, махнув им рукой, а потом совершил немыслимое – изо всех сил бросился навстречу горе и лавине.

Не задавая вопросов, обезьяны бросились вслед за ним. Сотни обезьян единой волной выскочили из-за камней и понеслись по равнине к подножью холмов рядом с пылающим каньоном. Со всей возможной быстротой они подбежали к подножию горы, несмотря на то что им навстречу неслись тонны снега и льда.

Пока Морис и Нова вели детей в горы, старый орангутанг не переставал думать об остальных обезьянах. Первая волна отступавших пересекла открытое пространство и укрылась в холмах еще до того, как жестокая битва отрезала Мориса и его группу от остальных обезьян, все еще скрывавшихся за каменными насыпями. Морис, под опекой которого находилось множество беззащитных детей, не мог вернуться в укрытие и только вздрагивал при каждом пушечном выстреле и взрыве, которые доносились с места военных действий, где находились его друзья.

Взметнувшийся высоко в небо гигантский огненный шар заставил его задуматься, остался ли кто-нибудь в живых по обе стороны стены… и стояла ли стена на своем месте. Вместе с детьми он стоял и не отрываясь смотрел на вздымавшиеся к небу дым и языки пламени.

Потом они услышали грохот.

Отвернувшись от дыма, Морис увидел приливную волну снега и льда, потревоженную взрывом, которая неслась вниз, прямо на них, откуда-то с вершины за пределами линии деревьев. Смертоносная лавина грозила стереть его и детей с лица земли, если они немедленно не уберутся с ее пути.

«Надо что-то сделать. Немедленно!»

На раздумья оставалось всего несколько мгновений. Его взгляд остановился на взметнувшихся к небу соснах, окружавших их. Он глубоко вдохнул, наполняя воздухом свой вместительный горловой мешок, и заорал во всю мощь своих легких. Не подавая больше никаких знаков, Морис, посадив Нову на спину, бросился к ближайшему дереву. Инстинкт и разум заставили остальных детей последовать его примеру, и обезьяны стали карабкаться на деревья, так быстро, как это умеют только обезьяны.

Но успеют ли они залезть на самый верх?

Внизу, у подножья горы, Цезарь с остальными обезьянами тоже влезли на деревья. Они вскарабкались высоко и быстро, насколько смогли, стараясь подняться над лавиной до того, как она похоронит их живьем.

Шансы были равны. Цезарь еще продолжал взбираться вверх по сосне, когда по ним ударил передний край лавины, несший вниз по склону весь зимний запас снега и груды камней. Прибывающий снег преследовал Цезаря и остальных обезьян до самых верхушек деревьев – некуда больше было карабкаться. А чудовищная лавина продолжала двигаться вниз, к горящим останкам лагеря, сваливая тонны снега в пылающий ад. И никак не хотела остановиться. Она пронеслась по широкой замерзшей равнине, накрыв собой армию с севера. Машины, техника, бегущие врассыпную солдаты – все исчезло под неумолимо продвигающейся вперед лавиной.

«Природа в любую минуту сотрет нас с лица земли», – сказал когда-то Полковник.

«Но иногда мы ей помогаем», – подумал Цезарь.

Поднимающийся снег начал подбираться к нему, и шимпанзе изо всех сил вцепился в верхушку дерева. Холодная белая взвесь лезла ему в лицо, заставляя крепко закрывать глаза. Нескончаемый грохот лавины гремел в ушах, а вожак обезьян самым примитивным образом боролся с накрывающим его льдом и холодом. Лавина всей своей силой старалась сорвать его, но Цезарь, обхватив руками и ногами ствол дерева, отказывался подчиняться.

«Обезьяны должны сидеть на деревьях, – думал он. –  Именно для этого они предназначены».

На какое-то мгновение он вспомнил, как в первый раз взобрался на дерево. Это было в тот восхитительный день – наверное, целая жизнь прошла с тех пор, – когда Уилл и Каролина в первый раз взяли его в лес и спустили с поводка, и он лазил… лазил… лазил… так высоко, насколько хватало сил. Иногда Цезарю казалось, что его жизнь началась в тот самый день, высоко на вершинах деревьев, и ничего не было над ним, кроме неба.

Логично будет, если он так же и умрет.

Лавина била по нему, как конец света. Казалось, это будет продолжаться вечно, но вдруг, почти так же внезапно, как пришла, снежная волна ослабла, рев и грохот катаклизма сменились оглушительным молчанием. Почти не веря тому, что опасность миновала, Цезарь осторожно открыл глаза.

Матовая белая пелена закрывала мир и все, что в нем было, как будто Цезарь плавал в безбрежном облаке, но только не на небесах, как придумали для себя люди. На мгновение ему показалось, что выжил только он один. Потом дымка начала рассеиваться, очищая воздух, и Цезарь увидел ужасающие последствия лавины.

Исчезло всё – лагерь, вражеская армия… Всё.

Весь каньон был похоронен под горой девственно-белого снега, который спускался вниз, и никаких признаков вооруженных сил севера не было видно. Цезарь внимательно осмотрел снежную равнину, пытаясь заметить кого-нибудь из выживших солдат или машину, но перед ним, насколько хватало глаз, простиралась только бесконечная белизна.

Казалось, что ни Полковника, ни его врагов никогда здесь не было.

Вокруг него раздались радостное уханье и веселый лай, и он с облегчением увидел бесчисленное множество обезьян, припавших к стволам деревьев, прямо над самым гребнем снежной горы. Шимпанзе, гориллы, орангутанги и бонобо… они все восторженно смотрели на своего вожака, который спас их еще раз. Хор обезьяньих голосов восславил Цезаря, становясь все громче и жизнерадостней. Сверху, с гор, донеслись другие голоса, извещая о том, что Морис и дети тоже выжили. Похороненные под снегом склоны откликались на триумф обезьян.

И Цезарь позволил себе слабо улыбнуться.

Цезарь вел свой народ вниз, с гор, они шли на поиски своего нового дома, следуя путем, начертанным Голубоглазым до того, как война с людьми отняла у него жизнь. Цезарю было больно, что его первенец не дожил до этого похода, но память о Голубоглазом все время была с ним.

«Твоя мечта осуществится, – мысленно пообещал Цезарь своему сыну. – Мы придем в тот рай, который ты нашел для нас».

Ракета был их проводником, поскольку раньше вместе с Голубоглазым принимал участие в путешествии. Цезарь был рад, что его старый друг пережил с ним все испытания и сейчас вел племя в нужном направлении. Без Ракеты они бы заблудились. Плохая Обезьяна назначил себя новым лучшим другом и товарищем Ракеты, и Ракета это… терпел.

Путь был длинным, им снова пришлось перевалить через горы. Холодные заснеженные просторы испытывали выдержку обезьян, так же, как впоследствии – обжигающие пески непроходимой пустыни. Жгучее солнце и пустые бесплодные равнины заставляли их сожалеть о прохладных зеленых лесах, которые они оставили. Цезарь знал, что временами многим из обезьян хотелось туда вернуться, вернуться в тот лес, откуда люди их выгнали, но они доверяли Цезарю, а он доверял надежде, которую Ракета и Голубоглазый когда-то принесли им. Полковник стремился убить эту надежду, как он убил Голубоглазого и многих других, но на самом деле он только ненадолго отложил исход, но не остановил его. У обезьян есть будущее, не важно, сколько им придется пройти для этого.

А люди?

Цезарь все время думал о том, удастся ли им вовремя найти лекарство от мутировавшего вируса, или эта новая чума снова начнет распространяться, пока человеческие голоса не замолкнут навсегда. Этот вопрос очень его беспокоил, так же как и возможные серьезные последствия в обоих случаях, но узнавать ответ Цезарь не спешил. Доставить свой народ в безопасное место – этого было вполне достаточно для него на какое-то время.

Пусть люди борются с эпидемией. Обезьяны будут продолжать заниматься своим делом.

Наконец путь привел обезьян на громадную пустынную равнину, на которой, кажется, жизнь совершенно отсутствовала. Мрачное пустое пространство испугало Цезаря. Даже мертвые пустыни, которые они пересекли до этого, служили домом для растений и животных, привыкших к этому ужасному окружению, – там водились змеи, скорпионы, кактусы и еще что-то, – но ничего не произрастало и не двигалось в этом суровом заброшенном месте. Цезарь понюхал воздух, но ничем живым он не пах. Только сухой пыльной почвой, которая была как мертвая.

Вдали виднелись разрушающиеся развалины заброшенной атомной станции. Ее расколовшаяся градирня и проломленный купол защитной оболочки реактора являлись свидетелями случившейся здесь когда-то катастрофы, которая, вне всякого сомнения, произошла из-за хаоса, сопровождавшего крах человеческой цивилизации во время первой эпидемии. Цезарю доводилось слышать рассказы о подобных катастрофах. Остававшаяся без присмотра опасная человеческая техника просто сгорала, иногда в прямом смысле.

Громадная ржавая металлическая вывеска отмечала границу мертвой территории, окружавшей разрушенную атомную станцию. Толстые заглавные буквы зловеще предупреждали:

«ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА».

Этот знак заставил Цезаря забеспокоиться, когда он проходил мимо с Корнелиусом на плечах. Он бросил обеспокоенный взгляд на Ракету, который пожал плечами и показал на нужное им место – видневшийся вдали высокий одинокий вулкан.

Последнее крутое восхождение по черным застывшим потокам лавы привело обезьян на гребень спящего вулкана. К тому времени, когда они достигли вершины огромного шлакового конуса, Цезарь был уже почти без сил. С Корнелиусом, сидящим на его спине, он остановился, чтобы перевести дыхание, а потом сделал несколько шагов вперед и посмотрел на то, что расстилалось перед ним. И задохнулся от удивления и облегчения.

Цветущий зеленый рай спрятался в глубоком чашевидном углублении, в поперечнике оно составляло метров пятьсот. Буйная растительность покрывала покатые стены кратера, а в центре расположилось блестящее голубое озеро. Кристально чистая вода была раем для обезьян, осуществивших долгий и почти безводный переход через пустыню. Кратер был всем, что обещал Голубоглазый, и даже большим – это был рай, и это было убежище, где обезьяны наконец могли жить без страха.

«Это не конец, – подумал Цезарь. –  Это только начало».

Обезьяны бежали мимо него, им хотелось быстрее исследовать их новый дом и попробовать на вкус воду, а Цезарь слишком ослаб и устал, чтобы бежать вместе с ними. Он сидел на покрытом мхом и нагретом солнцем камне, давая отдых ногам, и впитывал в себя красоту этого скрытого от чужих глаз убежища, которое было настоящей наградой за все тяготы и испытания, которые перенесли его обезьяны, чтобы попасть сюда.

«Ты был прав, Голубоглазый. Ради этого стоило пойти на риск».

К нему, переваливаясь, подошел Морис и сел рядом с ним. Нова сидела на своем обычном месте у него за спиной. То, что она была приемной дочерью орангутанга, никем в племени не оспаривалось. Все помнили, какую роль сыграла она в освобождении их детей. Корнелиус через плечо отца с любопытством смотрел на Нову, как обычно, завороженный видом человеческого ребенка. Она застенчиво улыбнулась ему, и в этот момент мимо них промчалась толпа возбужденных маленьких обезьян, на ходу жестикулировавших и что-то бормотавших друг другу. Несмотря на трудности восхождения, у них осталось еще достаточно энергии, чтобы бегать, прыгать и исследовать эту прекрасную новую площадку для игр.

«Пусть радуются, – подумал Цезарь. – Они это заслужили».

Корнелиус и Нова с интересом посмотрели на детей. Нова спрыгнула со спины Мориса, чтобы присоединиться к всеобщей радости.

Юный шимпанзе неуверенно слез с Цезаря и встал на землю, опасливо оглядываясь на своего отца. Он не знал, что ему делать – присоединиться к другим детям или остаться со своим отцом. Цезарь понимал это – он знал, что Корнелиус не может оставаться с ним вечно. Его сыну нужно было расти, учиться и жить на свободе.

Он слабо улыбнулся Корнелиусу, кивнул Нове и другим детям, приглашая их продолжить свои игры. У Цезаря внезапно заболело сердце, когда он увидел, как маленький шимпанзе поддался искушению и взял Нову за руку. И они вместе отправились искать новые забавы и приключения.

«Иди, – подумал Цезарь. – Будь храбрым, как твой брат».

Два отца остались сидеть на камнях. Они обменялись горделивыми взглядами, наблюдая за тем, как играют вместе их дети. То, что маленькие обезьяны приняли Нову за свою, приятно удивило Цезаря, который был растроган этим зрелищем. Он вспомнил грозные пророчества Полковника о планете обезьян, на которой люди будут обыкновенными животными. Такое будущее было вполне возможным, если мутировавший вирус снова распространится, но, увидев играющих вместе Корнелиуса и Нову, Цезарю показалось, что новый мир будет лучше, чем тот, который предсказывал Полковник.

«Да и кто знает свое будущее?»

Морис тоже с одобрением смотрел на детей. Улыбаясь, он обернулся к Цезарю и… замер, увидев, как тот покачнулся и, потеряв равновесие, едва не упал с камня. С гримасой боли на лице Цезарь выпрямился – внезапная тошнота прошла, возможно, только на мгновение. Его рука схватилась за бок. Сквозь пальцы закапала кровь.

Рана от арбалетной стрелы Пастора так и не зажила. Цезарь подозревал, что нуждается в операции, как и много лет назад, когда Коба подстрелил его, но людей-хирургов, вроде Элли, теперь было не найти, особенно если ты был обезьяной. Цезарь не удивился тому, что тяжелый путь наверх снова заставил его рану раскрыться. Горячая кровь вытекала из его тела и не хотела останавливаться, и еще он не сомневался, что внутри тоже открылось кровотечение.

Морис наконец заметил кровь. Его улыбка исчезла и выражение лица стало обеспокоенным, когда он осознал правду. Цезарь печально улыбнулся, подтверждая опасения орангутанга. Они обменялись долгими прощальными взглядами, и потом Цезарь в последний раз заговорил.

– Не беспокойся… теперь мы дома.

Глаза Мориса наполнились слезами, а у Цезаря на лице появилось удовлетворенное выражение. Детское веселье снова привлекло его взгляд. У него перехватило горло, когда он посмотрел на Корнелиуса. Вожак знал, что может рассчитывать на Мориса и Ракету, на Озеро и Нову и на весь его народ – за Корнелиусом присмотрят и вырастят его. И его сын никогда не будет одинок.

«Вместе обезьяны – сила».

У него потемнело в глазах, и осталось только воспоминание об идиллическом ландшафте, который обезьяны обрели в конце своего трудного похода. Детский смех постепенно стих у него в ушах. Цезарь закрыл глаза и отошел.

«Больше никакой войны, – думал Цезарь. – Только мир».

Мир для всех обезьян.

Мир для Цезаря.

По версии «Нью-Йорк таймс», Грег Кокс является одним из самых популярных авторов бесчисленных киноновеллизаций, таких как «Годзилла», «Человек из стали», «Темный Рыцарь: Возрождение легенды», «Призрачный гонщик», «Сорвиголова» и первых трех фильмов из серии «Другой мир». Он также написал книги и рассказы по таким популярным сериям, как «Шпионка», «Баффи – истребительница вампиров», «CSI: Место преступления», «На краю Вселенной», «4400», «Зеленый Шершень», «Железный Человек», «Воздействие», «Библиотекари», «Планета обезьян», «Риз», «Город пришельцев», «Звездный путь», «Терминатор», «Склад 13», «Зена – королева воинов», «Секретные материалы», «Люди Икс» и «Зорро».

Награжден тремя премиями ScribeAwards Международной ассоциации писателей-новеллизаторов.

Живет в Оксфорде, штат Пенсильвания.

Посетите его сайт: www.gregcox-author.com

Я не видел оригинальную «Планету обезьян», которая вышла на экраны в 1968 году. В то время мне было всего восемь лет, и родители решили, что мне рано смотреть такой фильм. То же самое вышло с сиквелом, хотя я успел урвать где-то комиксовую адаптацию издательства «GoldKey», которая соответствующим образом ошеломила меня своей мрачной апокалиптической концовкой. А когда в 1970-м вышел фильм «Бегство с Планеты обезьян», мне было позволено посмотреть все серии, которые я и проглотил за один вечер.

С тех самых пор я фанат «Обезьян».

Так что когда Стив Сэффель и другие хорошие ребята из TitanBooks дали мне возможность написать роман по «Обезьянам», основанный на выходящем в прокат фильме, я за этот шанс ухватился обеими руками. Большое спасибо Стиву и его команде за то, что вспомнили обо мне, Кэту Камачо за редакторскую правку рукописи, Джошу Иццо, Дилану Кларку и всем остальным из команды компании «Двадцатый век Фокс» за то, что снабдили меня всем необходимым, чтобы вовремя написать эту книгу. Особая благодарность еще одному автору «Обезьян» Грегу Кизу, чей приквел к этой истории скоро выходит в печать. Не стоит говорить о том, как часто мы общались друг с другом по вопросам обезьяньей жизни.

Я хотел бы поблагодарить также моего литературного агента Русс Гален за помощь в решении деловых вопросов и мою подругу Карен, позволявшую мне закрываться у себя в кабинете и сидеть в нем часами, слушая диски с саундтреками «Планеты обезьян», хотя в это время мы занимались поисками нового жилья для себя.

И нашей кошке Софи, просто потому что.