Урсула была старшей в многодетной семье и это было связано для нее с тягостными заботами. В одиннадцать лет она должна была водить с собой в школу Гудрун, Терезу и Катерину. Мальчик Вильям, прозванный в отличие от отца Билли, был милым, довольно хрупким ребенком трехлетнего возраста, так что он оставался пока дома. Кроме него была еще маленькая девочка Кассандра.

В это время дети ходили в маленькую церковную школу около фермы. Это была единственная, близко расположенная школа, куда миссис Бренгуэн могла отпускать их с легким сердцем и безбоязненно, хотя деревенские мальчишки и дразнили Урсулу «ведьмежонком», Гудрун — «оглоблей», а Терезу — «чайником».

Гудрун и Урсула были в большой дружбе. Гудрун была младше. Худая, высокая, с вялыми телодвижениями, она вечно была погружена в свои собственные фантазии. Она тяготилась действительностью и всячески стремилась избежать соприкосновения с ней, чтобы иметь возможность постоянно оставаться в мире своих грез. Действительная жизнь и все связанное с ней было делом Урсулы. Гудрун слепо и безотчетно доверяла ей во всем. Урсула со своей стороны чувствовала к сестре большую нежность.

Все попытки возложить на Гудрун хоть какую-нибудь ответственность шли прахом. Она плавно и лениво двигалась вокруг, напоминая рыбу в воде, и не обращала ни малейшего внимания ни на что и ни на кого, кроме собственной особы и ее интересов. Все остальное как бы не существовало. Только Урсулу она признавала, выделяя ее из всех.

Ответственность за других малышей доставляла старшей девочке много тревог и неприятностей. Больше всего ее мучили воинственные наклонности отважной Терезы, обладавшей бойким взглядом.

— Урсула, Билли Филлипс дернул меня за волосы.

— А ты что ему сказала?

— Ничего я не говорила ему. Он сам начал. Это он…

И тотчас же все женское поколение Бренгуэнов готовилось к нападению на Филлипсов.

— Ты не должен больше дергать меня за волосы, Билли Филлипс, — с видом превосходства заявляла Тереза веснушчатому рыжему мальчику, прогуливаясь с сестрами.

— Это почему? — возражал Билли Филлипс.

— Потому, что ты не смеешь этого делать.

— Ну, подойди-ка сюда поближе, Чайник. Я тебе покажу, как я не смею.

Тереза подходила к нему с вызывающим видом, и он немедленно дергал ее изо всей силы за черные, вьющиеся волосы. В бешенстве она набрасывалась на него. Следом за ней стремительно налетали Урсула, Гудрун и даже крошечная Кэти, а противоположная сторона получала подкрепление из остальных Филлипсов: Клема, Вальтера и Эдди Антона. Возникала настоящая драка. Бренгуэновские девочки были высокого роста и намного крепче мальчиков. И поэтому, несмотря на свои передники и длинные волосы, они легко одерживали верх, но за это возвращались домой с разорванными передниками и растрепанными волосами. Филлипсовским мальчикам доставляло особое удовольствие рвать передники у Бренгуэновских девчонок и таскать их за волосы.

Дома поднимался скандал. Миссис Бренгуэн не желала, чтобы так продолжалось, она именно не желала. Все ее прирожденное достоинство и чувство приличия были глубоко задеты и оскорблены. И в ближайшие дни викарий начинал поучать школьников: «Это очень печально, что мальчики из Кёссей не умеют вести себя по отношению к девочкам из Кёссей, как джентльмены. В самом деле, что же это за мальчики, которые решаются набрасываться на девочек, толкать их, драться и даже рвать их передники? Эти мальчики заслуживают строжайшего наказания, заслуживают названия трусов, потому что мальчик, который не был бы трусом…» — и так до бесконечности.

Это вызывало в сердцах Филлипсов прилив бессильной злобы, в Бренгуэновских же девочках, в особенности в Терезе, сознание собственного превосходства. Вражда продолжалась. Иногда она прерывалась неожиданным проявлением тесной дружбы. Тогда Урсула становилась подружкой Клема Филлипса, Гудрун — Вальтера, Тереза дружила с Билли, и даже маленькая Кэти находила себе пару в лице Эдди Антона. Но по существу ни Урсула, ни Гудрун не чувствовали стремления к близости с Филлипсовскими мальчиками. Это была минутная прихоть — поиграть в подружек этих мальчиков.

Снова миссис Бренгуэн восставала против.

— Урсула, я совсем не желаю видеть, как вы болтаетесь по дороге с мальчиками. Слышишь, что я тебе говорю? Прекрати, пожалуйста, свое хождение, тогда и все остальные бросят вслед за тобой.

Как ненавидела Урсула возложенное на нее представительство маленького Бренгуэновского клуба! Она никогда не могла олицетворять себя в одиночку, она всегда была Урсула-Гудрун-Тереза-Катерина, позже к ней прибавился Билли. Но помимо этого, она сама не желала больше Филлипсов. Они успели ей надоесть.

Постепенно, однако, союз Бренгуэны-Филлипсы распался, благодаря подчеркнутому превосходству Бренгуэнов. Они были богаты и имели доступ на ферму Мерш. Школьные учителя относились к девочкам с уважением, викарий разговаривал с ними, как с равными. Девочки возомнили о себе, и стали держаться высокомерно.

— Ну, конечно, ты ведь не какая-нибудь Урсула Бренгуэн, безобразная рожа, — говорил Клем Филлипс, покрываясь жгучим злым румянцем.

— Я просто лучше вас, вот и все, — возражала Урсула.

— Воображает, что лучше. Это с этакой-то мордой! Урсула Бренгуэн — безобразная рожа, — принимался он дразнить, стараясь своим криком увлечь за собой остальных. И снова наступал период вражды. Как Урсула ненавидела их насмешки! Это заставило ее совсем охладеть к Филлипсам.

Она страшно гордилась своей семьей. Все Бренгуэновские девочки гордились своим происхождением. В силу природных качеств, поддерживаемых воспитанием, они обращали внимание только на собственную семью, совершенно забывая, что она в своем существовании связана с другими людьми. Урсуле никогда в жизни не приходило в голову, что кто-то может быть о ней плохого мнения. Она полагала, что всякий, кто ее знал, должен быть удовлетворен ею и признать ее такой, как она есть. Она думала, что все похожи на нее и все равны ей. Она глубоко страдала, когда ошибалась в ком-нибудь, и никогда не прощала ему этого.

Когда Урсуле исполнилось двенадцать, и ей стала надоедать и школа, и общество деревенских ребят со всей ограниченностью их интересов и завистью к ней, Анна послала ее с Гудрун в среднюю школу в Ноттингам. Урсуле это дало большое успокоение. Она жаждала освободиться от этой жизни, ограничивающей и стесняющей ее, от этой мелкой зависти, мелких счетов и мелочных интересов. Для нее было пыткой, что Филлипсы были ограниченнее и посредственнее ее, что они обращали внимание на всякие мелочи, что они гордились ничтожными, бессмысленными преимуществами. Она жаждала общества равных себе, но она не согласна была унизиться сама. Ей так хотелось, чтобы Клем Филлипс был ровней ей. Но по несчастному стечению обстоятельств, как только он оказывался рядом с ней, она чувствовала, что он ее давит, душит и стесняет, и она стремилась во что бы то ни стало освободиться от него.

Оказалось, что освободиться было довольно легко, надо было отойти от окружающего. Переход в Ноттингамскую школу предоставлял эту возможность. Она оставила свою маленькую школу, ограниченных учителей, Филлипсов, которых она пыталась полюбить, но разочаровалась в них и не могла забыть им этого. Она инстинктивно опасалась всех ограниченных и тупоумных людей, как лань боится собак, и плохо зная людей вообще, она не умела оценивать их правильно. За эталон она брала себя и своих родственников.

Таким образом, она была рада избавиться от тесной, ограниченной жизни Кёссей. Там, вдали, жизнь представлялась ей необъятной, там чудилось ей множество достойных людей, которых она будет любить.

Она ездила в школу по железной дороге и должна была уходить из дома в четверть восьмого, с тем, чтобы вернуться только в половине шестого. Она была довольна этим, так как дом становился тесен и в нем чувствовалась перенаселенность. Там целый день была буря, от которой некуда было деваться. Урсула ненавидела такую многолюдность и шумливость.

Дом был полон движения. Дети были здоровые и шумные, а мать заботилась исключительно об их физическом развитии и здоровье. По мере того, как Урсула росла, эта шумная обстановка становилась для нее кошмаром. Позже, когда она увидела картину Рубенса с целым потоком нагих детей и узнала, что она называется «Плодородие», она содрогнулась и почувствовала отвращение ко всему свету. Еще ребенком она испытала, что значит жить среди целого потока детей, в духоте и тесноте этого плодородия. Ребенком она чувствовала к матери неприязнь, была страстно восстановлена против нее, остро ощущая недостаток духовности, благородства и умственного развития.

В дурную погоду дом обращался в сплошной ад. Дети выбегали под дождь, шлепали по лужам под мрачными тисовыми деревьями и возвращались вскачь по вымощенному плитами мокрому полу кухни, в то время как старая служанка ворчала и ругалась.

Они то разваливались на диване, то отчаянно колотили одним пальцем по пианино, пытаясь изобразить жужжащий улей, то катались по ковру у камина, задрав ноги вверх с зажатою между ними книгой; то, наконец, добирались потихоньку до верхних комнат, чтобы отыскать там «нашу Урсулу», и с громким шепотом, повисая на ручке запертой двери, монотонно и таинственно взывали: «Урсула, Урсула!»

Мать только радовалась, глядя на них.

— Пусть лучше балуются и шумят, чем куксятся и капризничают, — говорила она.

Но подраставшие девочки жестоко страдали от этой кутерьмы. Урсула была как раз в том возрасте, когда сказки Андерсена и братьев Гримм откладываются в сторону ради романтических, любовных историй.

Она стояла в спальне, прислонившись к окну, с волосами, рассыпавшимися по плечам, с восторженным лицом, глядя на церковный двор и маленькую церковку. Это ведь был замок с башнями, откуда сейчас должен выехать рыцарь Ланселот и, проезжая мимо, послать ей приветствие. Его пурпурный плащ уже мелькает под мрачными тисовыми деревьями, а она… Ах, она остается одинокою девушкой, заключенной высоко, в башне, и будет чистить его грозный щит и плести покров для него с девизом верности, и ждать, ждать в одиночестве, высоко над всеми, ждать, ждать…

В эту минуту на лестнице слышался шорох, переговоры, затем сдержанный шепот за дверью, скрип ручки и, наконец, взволнованный голос Билли:

— Заперто, заперто!

Затем следовали толчки и удары детских коленок в дверь, и, наконец, настойчивый, требовательный зов:

— Урсула! Наша Урсула! Слышишь? Наша Урсула!

Ответа не было.

— Урсула! Наша Урсула!

Имя повторялось много раз. Ответа не было.

— Мама, она не хочет отвечать, — раздавалась жалоба. — Она, наверное, умерла.

— Убирайтесь вон! Я совсем не умерла. Чего вам тут надо? — слышался сердитый голос девочки.

— Открой дверь, наша Урсула! — слышалась жалобная просьба.

Все мечты разлетались в прах. Ей приходилось открывать дверь. Снизу было слышно, как дребезжало ведро, передвигаемое по каменным плитам кухни, где служанка мыла пол. Дети гурьбой вваливались в спальню и засыпали Урсулу вопросами.

— Что ты здесь делала? Зачем ты заперлась?

Позже ей удалось найти ключ от чулана и, укрывшись там, она поглощала книги, сидя на мешках. Здесь мечты ее принимали иной характер.

Иногда она была единственной дочерью старого лорда, а иногда волшебницей! День за днем протекали в блаженной тишине, а она, подобно духу, скользила по залам безмолвного старинного замка, или плавно двигалась по террасам.

Тут она внезапно чувствовала огорчение: ведь ее локоны были темные, а волшебнице полагается быть светловолосой и с белой кожей. Темный цвет её волос доставлял ей в эти минуты большое горе. Это ничего не значит, думала Урсула, она их перекрасит, когда вырастет, или будет подставлять под солнечные лучи, чтобы они совсем выцвели. А пока она будет носить белую шапочку из настоящего венецианского кружева.

Молча движется она по террасам, ящерицы лежат тихо, дожидаясь, когда на них упадет ее тень, чтобы они получили способность двигаться. В глубокой тишине она слушает журчание фонтана и вдыхает аромат роз, повисших роскошными гирляндами в неподвижном, как бы застывшем воздухе. Она двигается в этом царстве красоты, мимо озера, мимо лебедей, к старинному парку, где под громадным дубом лежит пятнистая лань с вытянутыми красивыми пушистыми ногами, а ее пестрый детеныш нежится в лучах солнца.

Лань — ее подруга. Как волшебница, она поймет рассказы лани о том, что говорят солнечные лучи.

Раз, по забывчивости и неосмотрительности, она забыла закрыть дверь на замок. Дети добрались и сюда. Кэти порезала палец и заревела, Билли понаделал зазубрин на тонких инструментах отца и вообще порядком напортил. Поднялась большая суматоха.

Мать ворчала недолго. Урсула заперла опять комнату и думала, что тем дело и кончится. Но немного погодя показался отец с зазубренным инструментом в руках, с раздраженным выражением лица и нахмуренным лбом.

— Какого черта понадобилось кому-то отпирать дверь в чулан? — гневно кричал он.

— Это Урсула отпирала дверь, — ответила мать.

У отца в руках была тряпка. Он повернулся, взмахнул и хлестнул ею по лицу девочки. Тряпка хлопнула, девочка словно окаменела. Потом она осталась стоять неподвижно с упрямым и замкнутым лицом. Но сердце ее горело. Несмотря на все усилия, слезы поднимались все выше и выше. В отчаянии она повернулась и ушла. Но на сердце была жгучая обида, а походка ее выражала гордое упорство. Отец внимательно наблюдал за ней; первоначальное ощущение торжества и победы, доставившее ему несколько мгновений удовольствия, сменилось чувством острой жалости.

— Я не вижу никакой надобности хлестать девочку по лицу, — холодно заметила мать.

— Удар тряпкой не мог причинить ей боли, — возразил он.

— Да, но ничего хорошего он ей не принес тоже.

Проходили дни, проходили недели, а сердце Урсулы горело страданием от этой грубой выходки. Она чувствовала себя жестоко оскорбленной. Разве он не знал, как она чутка на всякую обиду, как сильно действует на нее всякая насмешка и оскорбление? Он знал это лучше, чем кто-либо и все-таки он решился на такой поступок. Он желал унизить ее в самых сокровенных ее чувствах, уязвить ее самолюбие, подавить ее тяжестью оскорбления.

Сердце ее замкнулось в своем горе, и все существо сосредоточилось на этом чувстве. Она не забудет, она не может забыть, она никогда, никогда не сможет забыть этого совсем. Позже, когда любовь к отцу вернулась к ней, чувства сомнения и недоверия к нему продолжали тихо тлеть в глубине ее сердца, недоступные внешнему взору. Больше она не принадлежала ему безраздельно. Медленно, постепенно сомнение и недоверие все сильнее разгорались в ней, пока, наконец, не уничтожили совсем их взаимопонимание.

Она стала много бродить одна, страстно любя всякое движение и напряженно наблюдая его в природе. Особенно радовали ее маленькие ручейки, и если ей удавалось отыскать их, она испытывала большое счастье. Их певучее журчание как будто передавало что-то творившееся в ее душе. Часами она могла просиживать у ручья или реки, на корнях старой ольхи, и смотреть, как вода пробивается между сучками упавшей ветки. В глубине мелькали маленькие рыбки, казавшиеся видением фантазии, по кромке воды подпрыгивала трясогузка или еще какая-нибудь птичка, прилетевшая попить. Но больше всего радости своим фиолетовым отливом доставлял ей зимородок. Тогда она бывала вполне счастлива. Ведь это же был ключ к волшебному миру, он был таким очевидным доказательством, что волшебство и чары существуют на свете.

Или в своих мечтах она тесно переплетала реальную действительность со своими фантазиями: отец становился Одиссеем, странствующим во внешнем мире; бабушка окружалась ореолом ее таинственного далекого прошлого — девушки-крестьянки с венками из голубых цветов на голове, суровая зима с глубоким снегом, сани, темнобородый дедушка, их брак, война, его смерть. Потом она принималась фантазировать о себе, она ведь была польской княжной, а совсем не Урсулой Бренгуэн; здесь в Англии она была заколдована и утратила свой настоящий облик. Дальше шли туманные фантазии из прочитанного. Но она должна была расстаться со всем этим ярким окрашенным, переливающимся самыми разнообразными цветами, миром фантазии и отправиться в среднюю школу в Ноттингаме.

Она боялась ехать туда, мысль о поездке была для нее мучительна. Все дело было в том, что она имела привычку кусать ногти и жестоко стыдилась своих безобразных кончиков пальцев. Этот стыд угнетал ее, целые часы проводила она, стараясь изобрести предлог, чтобы не пришлось снимать перчатки. Ах, если бы можно было просто сделать вид, что она забыла их снять или сказать, что она обварила себе пальцы…

Там, в Ноттингамской школе она должна была, наконец, достигнуть подобающего положения и состояния. Там все девочки были барышнями. Она будет вращаться среди свободных, независимых людей, среди равных ей подруг, там не будет места пошлости. Ах, если бы только она не обкусывала своих ногтей! Если бы у нее не было этого порока. Она так жаждала быть совершенной и жить высокой благородной жизнью.

Для нее было большим огорчением, что отец совсем не приложил старания представить ее. Как обычно, он был немногословен, словно мальчик на посылках, добросовестно исполняющий свое поручение, и выглядел так неважно одетым, по-будничному. Урсула же для своего вступления в новую жизнь предпочла бы торжественный церемониал с парадными одеяниями.

Теперь ее фантазия обратилась на школу. Начальница, мисс Грей, имела какую-то особую красоту характера, свойственную школьным учительницам. Здание школы напоминало дом джентльмена. От проезжей дороги оно отделялось широкими мрачными полянами. Комнаты были обширны, хорошо обставлены, а с задней стороны был вид на поляны, поросшие кустарником, группы деревьев, покрытый травою склон, где раскинулся древесный питомник, на город, вырисовывавшийся очертаниями отдельных крыш и куполов зданий.

Так Урсула водрузилась на этой горе, возвышавшейся среди дыма, поднимавшегося из фабричных труб над шумным движением города. Она была счастлива. Здесь, в школе, воздух казался ей особенно чистым по сравнению с фабричной копотью.

Она чувствовала себя на горе премудрости, вершины которой она еще не достигла. И сердце ее было полно рвения и жара добраться скорее до самого верха, чтобы оглянуться на все, лежащее кругом. Она жаждала изучить все предметы: латынь, греческий, математика и французский влекли её к себе неотразимо. Выписывая в первый раз буквы греческого алфавита, она дрожала, как бедный человек, пришедший с просьбой. Латинские глаголы очаровывали ее, как первобытная земля, от них веяло на нее своеобразным ароматом; она чувствовала, что они имеют какое-то особенное значение, хотя этого значения она уловить не могла. Тем не менее они производили на нее сильнейшее впечатление своею значительностью.

Когда она узнала, что х² — у² = (х + у)(х — у), то сразу ощутила, что она, наконец, поняла нечто, без чего дальше никак нельзя, и на нее как будто пахнуло каким-то особым, необычным воздухом. Ей доставило большую радость написанное ею французское упражнение: j’ai donné le pain á mon petit f rére.

Все эти вещи звучали ее сердцу призывом рога, возбуждающим, радующим и толкающим вперед к достижению совершенства. Она всю жизнь помнила свои коричневые «Первые уроки по французской грамматике, Лонтмана», свою «Via Latina» с ее красным обрезом и серую маленькую книжку по алгебре. В них было что-то волшебное.

В учении она обладала быстротой сообразительности и большой восприимчивостью, но тщательной, добросовестной ученицей она не была никогда. Если что-либо не поддавалось ее пониманию сразу, она и не пыталась выучить или понять. Постепенно ее сумасшедшее отвращение ко всем задаваемым обязательным урокам, ее нескрываемое презрение ко всем преподавателям и учителям, ее дерзкая надменная манера обращения сделали ее невыносимой. Она была вольным, непокорным существом и в своем возмущении открыто заявляла, что для неё нет ни правил, ни законов. Она считалась с одною только собой. Отсюда возникала бесконечная ее борьба с каждым, в которой, в конце концов, она бывала побеждена, после того, как успевала проявить наибольшее упорство и излить в отчаянии все свое сердце: потом, пройдя это испытание, она понимала то, что должна была бы понять раньше, и продолжала свой путь умудренная опытом и опечаленная жизнью.

Урсула и Гудрун ездили в школу вместе. Гудрун была тихим, нелюдимым, сторонившимся всех созданием, всячески избегавшим быть замеченным и думавшим только о том, чтобы снова погрузиться в мир своих фантазий. Она инстинктивно оберегала себя от всякого соприкосновения с жизнью и преследовала свои собственные цели, живя мечтами и вымыслами, не имевшими ничего общего с реальной действительностью.

Она совсем не была умна и полагала, что ума Урсулы вполне хватит на двоих. Раз Урсула понимает, зачем же ей, Гудрун, тогда и заботиться? Всю ответственность и все руководство обеими жизнями она возлагала на свою сестру. Сама она предпочитала оставаться равнодушной и безразличной ко всему. Оказавшись в классе одной из последних, она лениво усмехнулась и с довольным видом сказала, что теперь она чувствует себя в безопасности. Ни гнев отца, ни вид смертельно оскорбленной матери не произвели на нее должного впечатления.

— Скажи, пожалуйста, зачем, собственно, плачу я за тебя деньги в Ноттингаме? — с глубоким раздражением спросил отец.

— Вы очень хорошо знаете, папа, что можете и не платить, — ответила она с небрежным видом, — я буду очень рада остаться дома.

Она ощущала себя дома счастливой. Урсула этого не могла. Незначительная, вялая в чужих стенах, Гудрун, попадая домой, чувствовала себя уютно и удобно, как зверь в своей норе. Урсула, наоборот, теряла всю свою живость и бодрость, не могла побороть в себе смущения, как будто не хотела или не могла быть собой.

Тем не менее воскресенье оставалось для обеих желанным днем недели. Урсула страстно тяготела к нему, как к символу безграничного спокойствия и мира. Всю неделю она переживала ряд опасений, чувствуя над собой тяготение внешних сил, не желающих признавать ее. Она всегда не любила и боялась авторитетов, и ей это очень мешало. Она знала, что могла бы поступать по-своему, если бы сумела устраниться от чужого влияния и от борьбы с признанными авторитетами. Но сдаться, уступить для нее значило потерять себя, почувствовать себя сломанной. Это было для нее большой угрозой.

Она всегда инстинктивно опасалась каких-то жестоких и безобразных выходок, неминуемо ожидающих ее, всегда чуяла завистливую чернь, подстерегающую ее, как нечто исключительное, и это ощущение наложило резкий отпечаток на ее внутренний мир. Где бы она не находилась — в школе, или среди друзей на улице, в поезде, она всегда инстинктивно сжималась, старалась стать меньше и незначительнее из страха, что ее внутреннее Я будет открыто, извлечено, и подвергнется жестокому нападению со стороны обиженной пошлости, среднего Я.

В школе она теперь чувствовала себя увереннее и знала, где может проявить себя и где должна сдержаться. Но совершенно свободной она становилась только по воскресеньям. Однако, уже четырнадцатилетней девочкой она стала чувствовать, что в доме нарастает неприятие её. Она знала, что была там чуждым элементом, вносящим тревогу и раздражение. И все-таки по воскресеньям чувствовала, что дома может быть сама собой, вольной, не боясь ничего, не опасаясь никаких недоразумений.

Даже в самую плохую погоду воскресенье бывало для нее благословенным днем. Урсула просыпалась с чувством бесконечного успокоения. Она удивлялась, почему на душе у нее так светло. Потом вспоминала, что сегодня воскресенье. Ее охватывала беспредельная радость, бросавшая свой отсвет на все окружающее, она испытывала ощущение безграничной свободы. На двадцать четыре часа весь внешний мир отодвигался назад. Существовало только одно воскресенье, воскресный мир.

Ей нравился даже обычный беспорядок в доме. Счастье было, если ребята ухитрялись проспать до семи утра. Обычно, вскоре после шести, слышалось чириканье отдельных птиц, затем уже громкое совместное щебетанье, возвещающее наступление нового дня, и затем слышался топот маленьких резвых ножонок, дети начинали мелькать там и сям, в развевающихся рубашонках, с розовыми ступнями и блестящими, рассыпающимися волосами, чистыми после субботнего мытья. Казалось, чистота тела вызывала в их душах еще большее возбуждение.

Как только весь дом наполнялся стремительным движением полуобнаженных детей, поднимался кто-нибудь из родителей: или мать, свободная и непринужденная, с ее густыми растрепанными волосами, нависшими над одним ухом, или отец, заспанный, еще теплый, взлохмаченный, с незастегнутым воротом рубашки.

И девочки наверху слышали такой разговор:

— Ну, Билли, зачем же ты вскочил, — раздавался громкий, звучный голос отца, или полные достоинства слова матери:

— Я сказала, Касси, чтобы этого больше не было.

Было очень занятно, как голос отца мог звучать гонгом, а сам он оставаться совершенно неподвижным, тогда как мать говорила величаво, как королева на приеме, а блуза ее развевалась вокруг и волосы не были заколоты и убраны, а ребята неистовствовали, как нечистая сила.

Наступало время завтрака, и девочки спускались вниз в вавилонское столпотворение, а полуобнаженные ребята продолжали мельтешить по всему дому, показывая свои ноги и все части тела по очереди. Наконец, их ловили, чтобы облечь в чистые воскресные рубашки. Но прежде чем рубашка была наброшена на блестящую светлую голову, обнаженное тельце ускользало снова и принималось валяться по овчине, служившей ковром в гостиной. Мать, отправляясь следом, громко выражала свой протест, держа рубашку, как западню, металлический голос отца разносился по всему дому, а голый ребенок катался на спине по овчине и радостно взывал:

— Мама, я выкупаюсь в море!

— Долго я буду ходить за тобой с рубашкой? — строго вопрошала мать. — Ну, поднимайся, живо.

— Я выкупываюсь в море, мама!

— Надо сказать купаюсь, а не выкупываюсь, — с достоинством поправляла мать. — Ведь я жду тебя с твоей рубашкой.

Наконец, рубашки оказывались надетыми, чулки натянутыми, штанишки застегнутыми и маленькие юбочки завязанными. Но слабым местом в семье был всегда вопрос о подвязках.

— Где твои подвязки, Касси?

— Я не знаю.

— Ну, пойди поищи.

Но на самом деле старшие дети мало заботились о том, чтобы их найти. Касси долго и усердно ползала в поисках всюду под мебелью, причем успевала запачкаться до неузнаваемости, к великому огорчению всех, и за мытьем лица ее и рук вопрос о подвязках как-то забывался.

Позже Урсула приходила в негодование, видя, как мисс Касси шествует в церковь из воскресной школы со спустившимся до пят чулком и голой коленкой, запачканной в земле.

— Это позор, — громко говорила Урсула за обедом, — люди подумают, что мы живем, как свиньи, и никогда не моем детей.

— Пусть думают, что хотят, — спокойно отвечала мать. — Я знаю, что дитя вымыто, и если меня это удовлетворяет, то этого довольно и для всех. Она не может заботиться сама ни о чулках, ни о подвязках, и не ее вина, что ее отпустили без них.

Это вечное недоразумение с подвязками продолжалось, пока ребенок не начинал носить длинные юбки или длинные штаны.

В этот торжественный день семья Бренгуэнов отправлялась в церковь по проезжей дороге, обходя садовую изгородь, чтобы не карабкаться через стену прямо в церковный двор. В такой день это не разрешалось родителями. Да и сами дети оказывались строгими блюстителями благопристойности, ревниво приглядывая друг за другом.

Действительно, после воскресной службы весь дом становился чем-то вроде святилища, в котором все дышало спокойствием и миром, озарявшим все своим светом, как лучезарная странная птица. В комнатах разрешалось только чтение, тихие рассказы друг другу и спокойные занятия, вроде рисования. На воле всякая игра должна была носить сдержанный характер. Если слышался шум, визг или выкрики, отец проявлял такое раздражение, поддерживаемый старшими детьми, что младшие тотчас же смирялись, испуганные возможностью отлучения.

Дети достаточно наблюдали сами за собой. Стоило Урсуле по своему тщеславию запеть, как Тереза кричала ей:

— Это не воскресная песня, наша Урсула.

— Ты ничего не понимаешь, — гордо отвечала ей Урсула. Тем не менее она смущалась, звук ее голоса слабел и замирал, не докончив песни.

Воскресенье было для нее очень дорого, хотя она и не отдавала себе в этом отчета; ей казалось, что в эти дни она находится в каком-то таком необычайном, неведомом месте, где душа ее может отдаться бесконечным грезам, не подвергаясь никакому нападению враждебных сил.

Тем не менее это не мешало Урсуле иногда в ссоре ударить Терезу по лицу даже и в воскресенье. Но это не считалось грехом, это было просто злым поступком. Не было грехом и то, что Билли потихоньку удирал из воскресной школы. За это он был просто дурной мальчик. Грех это было что-то безотносительное, вечное и постоянное, а дурное поведение и злые поступки были временными и относительными. Когда Билли, поймав где-то на лету слово «грешница», обозвал так Касси, все очень возмутились. Но за щенком-гончей, вертлявой и шкодливой собачонкой, крепко установилось прозвище «грешница».

Бренгуэны избегали практического приложения религии к обыденной жизни. В ней они искали не свода правил поведения на каждый день, а чего-то вечного, нерушимого и сверхъестественного.

Мать не разделяла этого стремления. Она вообще не желала знать ни о чем сверхчеловеческом и никогда не сочувствовала страсти Бренгуэна к мистическому.

В этом отношении Урсула была целиком на стороне отца. Подростком в тринадцать-четырнадцать лет она бывала глубоко раздражена равнодушием матери к религиозным вопросам. Какое дело было Анне Бренгуэн до Христа, бога и ангелов? Она была олицетворением кипучей ежедневной деятельности. Дети рождались один за другим, и она была средоточием всей мелочной деятельности семейного обихода. Инстинктивно она чувствовала большую досаду против мужа за его рабское служение церкви, за его смутное стремление преклоняться перед неведомым, незримым богом. С какой стати думать об этом непознаваемом боге, когда у человека на шее семья? Надо сначала справиться со всем тем, что составляет непосредственную часть его жизни, а затем уж заниматься поисками чего-то вне и выше ее. Но Урсула именно стремилась найти что-нибудь непохожее на обычную жизнь. Ее глубоко возмущали постоянные дети и домашнее хозяйство, ибо это носило в себе что-то низменное. Для нее Христос был символом иного мира, отличного от окружающего ее. Воскресная служба давала ей всегда толчок к новым размышлениям. Ее глубоко затронули слова евангелия: «Легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели богатому человеку войти в царство небесное». Обычно эти слова толковались так, что под игольным ушком подразумевается маленькая калитка для пешеходов, сквозь которую большой верблюд со своим горбом и навьюченными на него тюками, конечно, не в силах протиснуться, но маленький, при условии некоторого риска, может пролезть, потому что, как говорили учителя воскресной школы, нельзя богатого человека совершенно лишить доступа в царство небесное.

Ей нравилось, что на Востоке люди так склонны к гиперболам; этим они завоевали ее сердце.

И тем не менее, в этих словах заключался смысл, которого не могло уничтожить ни разъяснение о калитке, ни какие-либо гиперболы. Этот смысл не терял своего значения. Как связать между собой игольное ушко, богатого человека и царство небесное? И какое игольное ушко здесь подразумевается, какая степень богатства, и какая награда в царстве небесном? Кто может разъяснить это все? Здесь кроется какая-то абсолютная истина, и все относительные толкования разъясняют ее только наполовину.

Можно ли понимать эти слова буквально? Был ли ее отец богатым человеком? Мог ли он попасть в царство небесное? Или он был богат только наполовину? Или скорее беден? Во всяком случае, пока он не раздаст все свое имение бедным, ему трудно будет попасть в царство небесное. Ушко иглы будет для него очень тесным. Она почти желала, чтобы он был неимущим бедняком. Если строго держаться подлинного смысла этих слов, то всякий, имеющий что-либо, может считаться богатым. Она мысленно представляла себе, как отец раздает крестьянам их округа пианино, обеих коров, свои деньги в банке, представляла, что они будут так же бедны, как семья Веррис, и жестоко мучилась. Она этого совсем не хочет. Она не может согласиться на это.

— Значит, — думала она, — надо оставить в стороне все это царство небесное, вот и все. Нечего об этом и раздумывать, какое бы игольное ушко здесь ни подразумевалось. Больше она не ломала себе голову над разрешением этой задачи.

Она не станет бедной, как Веррисы, что бы об этом ни толковали все изречения на свете; она не хочет быть грязным, жалким созданием, подобным им.

Так отказалась она от буквального применения текста.

Большим удовольствием было для Урсулы рассматривать коллекции фоторепродукций с картин итальянских художников: Джотто, Фра Беато Анджелико и Филиппо Липпи. Они были знакомы ей с детства, и у нее в памяти запечатлелись мельчайшие детали отдельных картин. Цветы, сияние, ангелы, демоны Фра Анджелико приводили ее в восторг, но изображение всемогущего бога, окруженного ангелами, всегда раздражало и возмущало. Неужели эта бессмысленная фигура в торжественных одеяниях воплощает в себе смысл всего бытия и может служить центром мира? Такие милые ангелы, такое чудесное сияние, и все это только для того, чтобы окружить плоского, банального бога. Она чувствовала острое недовольство, но была еще не в силах разобраться во всем до конца.

Много чудесного и удивительного было кругом в самой жизни. Наступала зима, и длинные ветви сосен тонули своими концами в пушистом снегу, ярко выделяясь зелеными иглами на белоснежном фоне. Снежное поле было усеяно самыми разнообразными следами птиц и животных. То виднелась прямая, блестящая дорожка, протоптанная фазанами, то лохматые следы кроликов с двумя парами оттисков передних и задних ног; заяц оставлял более глубокие отпечатки, и следы его задних ног, сливаясь вместе, образовывали глубокую ямку; следы кошек напоминали вдавлины горошин в стручках, а птичьи лапки вырисовывались тонким, кружевным узором. Зима вызывала чувство ожидания приближающегося Рождества. По вечерам в мастерской тайком зажигалась свеча и слышался звук сдержанных, негромких голосов. Мальчики готовились к рождественскому представлению. Два раза в неделю в церкви, при свете ламп, происходили репетиции хора, устраиваемые отцом для разучивания старинных рождественских гимнов. Девочки принимали в них участие. Все вокруг приобретало таинственный, увлекательный, особый смысл. Каждый готовился к чему-нибудь.

До Рождества оставалось совсем немного. Девочки коченеющими пальцами украшали церковь гирляндами из остролистника, ели и тиса, пока вся она не приобретала праздничный вид. Урсула вешала над деревьями и над люстрой ветки омелы, сажала на сучок тиса серебряного голубя, и вся церковь обращалась в таинственный тенистый уголок.

В хлеву для коров мальчики мазали гримом лица для репетиции в костюмах. В чулане уже висела мертвая индейка с распростертыми пестрыми крыльями. Наступало время стряпать рождественские пироги.

Чувство ожидания все усиливалось. На небе показывалась вечерняя звезда, рождественские гимны были готовы звучать повсюду. Звезда была сигналом неба, земля должна была ответить на него своим приветствием. Наступал вечер, сердце радостно билось, руки были полны подарков для раздачи. Слова вечерней церковной службы отзывались с трепетным волнением в душе.

Проходил вечер, наступало утро, происходил взаимный обмен подарками. Радость и мир водворялись в каждом сердце. В рождественском концерте сменялся хор за хором, всякая вражда исчезала, все протягивали руки навстречу друг другу; мир распространялся по всей земле; душа ликовала и пела.

Но утренние часы сменялись дневными, день переходил в вечер. Рождественский день постепенно терял все свое очарование, делался бесцветным, плоским, заурядным праздником, не говорящим сердцу ничего. Как это было горько! Такое чудное, великолепное утро и такой будничный день и вечер, в течение которых медленно, безвозвратно гасло чувство утреннего восторга и душевного подъема; гибло как слишком рано распустившаяся почка, захваченная весенним заморозком. Ах, зачем это Рождество было таким обыденным, пошлым праздником с традиционными блюдами и горой игрушек! Неужели взрослые не могли забыть будничные повадки своей души и отдаться целиком восторженному настроению? Куда девалась радость, во что обращался восторг? Отец сидел мрачный, расстроенный, чувствуя, что этот день ничем не отличается от других дней, и что в душах нет никакого внутреннего подъема и просветления. Мать становилась для него пустым местом, как будто бы он навсегда изгнал ее из своей жизни. День наступил, и прошел, но ожидаемой радости он не принес. Все погасло, поникло и приняло обычные застывшие формы. Может быть, острое чувство быстрого разочарования во всем и стремление к новому, исключительному, к поиску неизведанного, сверхъестественного Урсула унаследовала от отца.

Урсула росла, постепенно превращаясь во взрослую девушку, и чувствовала в себе все более возрастающее чувство ответственности. Она начинала осознавать себя отдельной неповторимой личностью и понимала, что ей надо куда-то стремиться, кем-то сделаться. Это вносило в ее душу страх и смятение. Ах, неужели надо было вырасти только для того, чтобы ощутить эту тяжелую, давящую ответственность за свое невыполненное назначение! Из этой темноты и пустоты, в какой находилась собственная душа, надо суметь сделать что-нибудь. Но как? Куда устремить свой путь в этом мраке? Какие шаги предпринять? А оставаться на месте нельзя. Эта ответственность за свой жизненный путь причиняла ей жестокие мучения.

Сказания из области религии получили для нее другую окраску. Теперь они были вымыслом, мифом, отнюдь не историческими фактами, как это утверждали некоторые, — в них не было правдоподобия. Девушка пришла к той точке зрения, что истинным можно считать только то, что доказывается обычным жизненным опытом.

Таким образом, прежняя двойственность жизни: разделение на будничный мир с его суматохой, заботами, делами, и воскресный мир абсолютной истины и животворящей таинственности, исчезла совсем. Будничный мир восторжествовал над воскресным. Последний оказался нереальным, лишенным всякого действия. А жизнь находит свое проявление в действии.

Таким образом, только будничный мир мог иметь свое значение. Это уже ее, Урсулы Бренгуэн, дело, как воспринимать эту будничную жизнь, найти в ней, что нужно для тела, и придать живую ценность душе. Надо уметь выбрать путь для своей деятельности, надо знать, к чему ее приложить. Каждый держит ответ за свою жизнь и свои поступки перед всем миром.

Но кроме этой ответственности перед миром, перед людьми, существовала еще более серьезная ответственность перед собой. Тут начиналось мучение. Воскресный мир не ушел целиком из ее души, его отголоски раздавались в отдаленных уголках ее сердца и настойчиво жаждали оказаться связанными с ее новым миром. Как можно найти связь с тем, что она отрицает? И она себе ставила задачу — углубиться с головой в изучение окружающей обыденности.

Весь вопрос сводился к тому, как действовать. Что выбрать, и кем стать? Это было необычайно трудно решить в ее теперешнем неопределенном, смутном состоянии, когда ее как будто в бурю носило из стороны в сторону ветром жизни.

Ей приходили на память различные евангельские тексты. Не связывая с ними никаких таинственных, отвлеченных представлений, она попыталась вложить в них обыденный, жизненный смысл.

— Продай все твое имение и раздай деньги бедным, — услышала она в церкви в одно воскресное утро. Это было достаточно ясно и просто. И в понедельник утром, шагая вниз с горы к станции, она решила поразмыслить над этим изречением. Желала ли она поступить так? Продать свою щетку в перламутровой оправе, зеркало, серебряный подсвечник, серьги, маленькое ожерелье и ходить в лохмотьях, как Веррисы, эти противные, растрепанные Веррисы, олицетворяющие для нее «бедных»?

Нет, этого она не хотела.

В этот понедельник она чувствовала себя совсем несчастной, потому что она желала сделать так, чтобы все было правильно, но не имела ни малейшего стремления поступить по евангелию. Она совсем не хотела быть бедной, не иметь ничего на самом деле. Одна мысль жить как Веррисы, быть такой же безобразной, как они, и перспектива всецело зависеть от чужого милосердия, приводила ее в ужас.

— Продай все твое имение и раздай деньги бедным.

Нет, она не могла осуществить этого в действительной жизни. Какое безнадежное отчаяние охватило ее!

Не могла она также подставить обидчику другую щеку. Раз Тереза дала ей пощечину, Урсула в порыве христианского смирения повернулась к ней другой щекой. Разъяренная Тереза, нисколько не усомнившись, ударила ее и по этой; с гневным сердцем, но смиренным видом Урсула отошла прочь.

Тем не менее обида и глубокий, мучительный стыд не давали ей покоя до тех пор, пока однажды, поссорившись с Терезой, она чуть не оторвала ей голову.

— Будешь теперь знать! — добавила она яростно, и отошла с нехристианской, но успокоенной душой.

В смирении христианина ей чудилось что-то унизительное и нечистое. Она ударилась в другую крайность.

«Я ненавижу Веррисов, — размышляла она, — и я хочу, чтобы они умерли. Зачем отец оставляет нас здесь в таком положении, незначительными людьми, без состояния? Почему он не добился иного, более высокого положения? Если бы отец был тем, чем ему следует, он назывался бы граф Уильям Бренгуэн, а я была бы леди Урсула. Почему я должна быть бедной, пресмыкаясь, как червь на дорожке? Если бы я занимала положение, я могла бы разъезжать верхом на лошади в зеленом верховом костюме в сопровождении грума. Я останавливалась бы у ворот коттеджей и спрашивала у женщины, выходившей мне навстречу с ребенком на руках, как здоровье ее мужа, повредившего себе ногу. Я гладила бы ребенка, с удивлением разглядывавшего мою лошадь, по льняным волосам и давала бы матери из своего кошелька шиллинг. А приехав домой, приказала бы послать из замка в коттедж всякой еды и одежды.

Такими мечтами тешила она свою гордость. Иногда картины менялись: то она бросалась в огонь, чтобы вытащить оттуда забытое дитя; то ныряла в шлюзы канала спасать мальчика, которого схватила судорога, то выхватывала из-под ног мчавшейся лошади маленького ребенка, еле начинающего ходить. Воображение делало ей доступным все.

И все-таки, в конце концов, тоска по воскресному миру вспыхнула в ней с новой силой. Она почувствовала сильнейшее тяготение к Христу, чтобы под его охраной приютиться и согреться. Но как это объединить с деловой, будничной жизнью и что значит, что Христос прижмет ее к своей груди, как мать младенца? О, как хорошо крепко прижаться к его груди и найти там успокоение! Какое это блаженство! От страстного желания она вся задрожала. Если бы на самом деле она могла пойти к нему, положить свою голову ему на плечо, почувствовать, что ее ласкают, как ребенка, и испытать настоящее успокоение!

Она бродила вся охваченная пылом своих религиозных стремлений. Ей хотелось почувствовать на себе нежную любовь Иисуса, выразить ему свои чувства и получить такой же ответ. Целыми неделями она ходила восторженная.

Но в глубине души она не могла не ощущать, что это ложь, и что страсть к Иисусу служит ей просто чувственным удовлетворением. Но как освободиться от этого? Она понимала, что совсем запуталась.

Она возненавидела себя, ей хотелось растоптать, раздавить себя, уничтожить окончательно. Это религия ввела ее в такое заблуждение, и все чувство ненависти устремилось на религию. Всё и все были виноваты в ее положении; она стремилась стать безразличной, суровой, жестокой ко всему, за исключением того, в чем она нуждалась, что могло дать ей немедленное удовлетворение. Она поняла, что в ее чувстве к Иисусу кроется сентиментальность, и возненавидела ее со всей горечью осознанной ею беспомощности.

В этот период у них появился молодой Скребенский. Ей было около шестнадцати лет. Она была гибкая, еще очень юная девушка, глубоко скрытная, но время от времени впадавшая в безудержную откровенность, когда она, казалось, изливала свою душу целиком, но на самом деле давала о ней чисто внешнее, ложное представление. До крайности чувствительная ко всему, она держала себя преувеличенно безразличной и равнодушной, чтобы этим самым скрыть муки своего самолюбия.

Она жестоко изводила окружающих своей страстной порывистостью и тягостными сомнениями. Казалось, что она искренне стремится подойти к другим с открытой душой, но это была только видимость, так как в глубине души таились неиссякаемое недоверие и враждебность, проявившиеся еще в детстве. Она думала, что верит каждому и любит его. Но не чувствуя ни любви, ни веры в себя, она относилась с глубоким недоверием ко всем, напоминая этим пойманную птицу или змею. Ее поступками гораздо чаще руководили взрывы ненависти и отвращения, нежели любовь.

Так бродила она ощупью, во тьме, полная душевного смятения, не чувствуя под ногами никакой почвы, никакой опоры, неоформленная и неопределившаяся.

Раз, сидя вечером в гостиной над книгами, опершись головой на руки, она уловила чьи-то новые голоса в кухне. Апатия покинула ее мгновенно и она стала внимательно прислушиваться. Ею овладело острое желание остаться здесь незамеченной. Слышно было два мужских голоса. Один звучал мягко и искренно, с определенным оттенком прямоты, другой отличался подвижностью и стремительностью. Урсула, позабыв о своих занятиях, напряженно вслушивалась в звук голосов, с трудом улавливая слова.

Первый голос принадлежал дяде Тому. Она знала наивную искренность его интонаций, прикрывающую скорбь и безумное страдание его души. Но кто был другой собеседник? Кому принадлежал этот уверенный, возбужденный голос? Казалось, он торопил куда-то, неотступно побуждал двигаться вперед.

— Я помню вас, — говорил этот голос. — Я запомнил с первого раза ваше красивое лицо и темные глаза.

Миссис Бренгуэн, смущенная и довольная, засмеялась.

— Вы были тогда маленьким мальчиком с короткими вьющимися волосами, — сказала она.

— Да? Правда, так было. Они ведь очень гордились тем, что мои волосы вьются.

Несколько мгновений все помолчали.

— Я помню, — послышался голос отца, — что вы были очень благовоспитанным мальчиком.

— О, да! Я не просил вас остаться переночевать? Обычно я ко всем обращался с таким предложением. Конечно, этому меня научила мама.

Послышался общий смех. Урсула встала, она решила пойти к ним.

При скрипе двери все обернулись. На минуту девушка замялась, страшно сконфуженная. Ей так хотелось войти с достоинством, а теперь она невольно остановилась, не зная куда девать свои руки. Ее темные волосы были заколоты сзади, карие с желтизной глаза светились, устремленные вперед, в пространство. Позади нее в гостиной виднелся мягкий свет лампы над открытыми книгами.

Она направилась к дяде Тому, который тепло встретил ее, поцеловал и как будто бы очень внимательно отнесся к ней, но под этим чувствовалась его полная, глубокая отчужденность.

Ей хотелось подойти скорее к незнакомцу. Он стоял немного отступив назад и дожидаясь. Это был молодой человек, с ясными, светло-серыми глазами, вспыхивавшими и оживлявшимися при обращении к нему.

В этом самоуверенном ожидании было что-то затронувшее ее, и давая ему руку, она рассмеялась смущенным красивым смехом, и задержала на секунду свое дыхание, как взволнованный ребенок. Он захватил ее ладонь всей своей рукой и пожал, с поклоном. Его глаза внимательно разглядывали ее. Она почувствовала прилив гордости, и сердце ее затрепетало.

— Ты знаешь, Урсула, это мистер Скребенский, — сказал дядя Том своим задушевным голосом.

Невольно вспыхнув, она повернулась к незнакомцу, как бы для того, чтобы подтвердить, что она его знает, и снова засмеялась дрожащим, взволнованным смехом.

В его глазах мелькнули огоньки, полурассеянное внимание обратилось в сосредоточенное. Он был в возрасте двадцати одного года, с гибкой фигурой и темными волосами, зачесанными назад.

— Вы надолго сюда? — спросила она.

— У меня месяц отпуска, — сказал он, поглядывая на Тома Бренгуэна. — Но мне надо посетить различные места и успеть побывать повсюду.

От его слов на нее повеяло внешним миром. Как будто бы она сидела на вершине горы, а у ее ног простирались смутные очертания всего света.

— У вас месяц отпуска? Где же вы служите? — спросила она.

— Я инженер в армии.

— А! — воскликнула она радостно.

— Мы оторвали тебя от занятий, — заметил дядя Том.

— О, нет, — живо возразила девушка.

— Она не стала дожидаться, пока ее оторвут, — добавил отец.

Это была сказано так неуместно. Она сама может сказать за себя.

— Вы не любите заниматься? — спросил Скребенский, поворачиваясь к ней и ставя вопрос по-своему.

— Некоторыми предметами я занимаюсь охотно, — ответила Урсула. — Я люблю французский, латынь и грамматику.

Он пристально наблюдал ее, сосредоточив все свое внимание, затем покачал головой.

— Я не охотник до этого, — сказал он. — Все говорят, что инженеры — мозг армии. А я полагаю, что я потому и поступил в инженеры, чтобы воспользоваться силой чужого ума.

Его слова звучали одновременно легкой насмешкой и печалью. Это тронуло и заинтересовало ее. Умен, или нет, он во всяком случае был интересен.

Ее привлекала его прямота и независимость. Она чувствовала, что линии их жизни начинают сближаться.

— Дело не в уме, — сказала она.

— А в чем же? — послышался ласковый, полунасмешливый голос дяди Тома.

Она повернулась.

— Дело в том, чтобы люди обладали мужеством, — ответила она.

— Мужеством для чего? — продолжал дядя.

— Для всего.

Том Бренгуэн криво усмехнулся. Отец с матерью сидели молча, внимательно прислушиваясь. Скребенский ждал; Урсула говорила для него.

— Все — это значит ничего, — со смехом заявил дядя.

В эту минуту он был ей противен.

— Она не применяет на деле того, что проповедует, — заметил отец, проводя рукой по волосам и заложив ногу за ногу, — у нее самой мало на что хватает мужества.

Урсула не стала отвечать. Скребенский сидел молча с выжидательным видом. У него было неправильное, почти некрасивое, довольно плоское лицо, с толстым носом. Но глаза были прозрачными и ясными, темные густые волосы были мягки, как шелк, усы мало заметны. При великолепной фигуре движения отличались легкостью, а кожа была тонкой и смуглой. Рядом с ним отец казался неуклюжим, а дядя Том надутым. Но все-таки он очень напоминал отца, только в более изящном варианте и еще он был таким блестящим, несмотря на свое некрасивое лицо.

Он был доволен своим существом в таком виде, каким оно было, как будто не могло быть и вопроса о каких-либо переменах. Он был именно самим собою. В нем таилось какое-то чувство предопределенности, производившее на девушку неотразимое впечатление. Он не стремился прилагать каких-либо усилий, чтобы показать себя лучше в глазах других, считая, что его надо принимать таким, как он есть, безо всяких извинений или разъяснений.

До такой степени его характер казался законченным и сложившимся, что как будто не было никакой необходимости в предварительных представлениях о нем — до знакомства с ним.

Это очень нравилось Урсуле. Люди, окружавшие ее, страдали такой неуверенностью и несамостоятельностью, что под чужим влиянием их личность совершенно менялась. Ее дядя Том ужасно менялся под воздействием других, то принижаясь, то возвышаясь, и она никогда не знала его действительной сущности. Она знала только его вечную неудовлетворенность собой, принимавшую различные внешние формы.

Но Скребенский, чтобы ни делал, как бы ни раскрывался, всегда оставался определенной личностью, твердо уверенной в себе и своих действиях. Относительно себя он не допускал никаких сомнений, он был непоколебим в своей обособленности и завершенности.

Это делало его в глазах Урсулы чудесным. Ей нравилось его красивое сложение, изысканность обращения, сдержанность, но больше всего то, что он не нуждался ни в чьем покровительстве. Он казался ей истинным джентльменом, аристократом по натуре.

Он сделался предметом ее мечтаний. В нем не было вечных исканий, постоянной неудовлетворенности. Он был доволен собой и своим существованием, оно целиком удовлетворяло его само в себе, и никто другой не мог в нем ничего ни прибавить, ни убавить. Он был независим и как будто в стороне от всех.

На другой день Урсула пошла, по приглашению, на ферму. Оба гостя еще не приезжали. Став у окна, она глядела в ожидании. Когда повозка подъехала, Скребенский, не дожидаясь остановки, соскочил на землю. Она видела, как он приподнялся, подобрался и прыгнул, потом со смехом сказал несколько слов и побежал к дому. В этих немногих движениях он вылился весь целиком, он был таким свободным, таким неотразимым. Его всегда окружала своеобразная ясная и тонкая атмосфера, казалось, он совершенно спокойно ждал своей судьбы, и это ожидание придавало ему характер некоторой беспечности, он был несколько медлителен и не делал лишних движений.

Он не спеша уселся в свободной позе.

— Мы немного опоздали, — заметил он.

— Где вы были?

— Мы ездили в Дерби повидать одного друга моего отца.

— Кого?

Для нее было большой радостью, что она могла задавать ему прямые вопросы и получать на них простые ответы. С ним это было возможно.

— Он священник, один из моих наставников, духовное лицо.

Урсула знала, что Скребенский был сиротой.

— Где теперь ваш настоящий дом? — спросила она.

— Мой дом? Право, не знаю. Я очень люблю своего полкового командира, полковника Хепберна, затем своих тетушек, но настоящим домом для меня, я думаю, является армия.

— Вам нравится такое существование?

Его ясные зеленовато-серые глаза остановились на ней, но не видели ее. Он задумался.

— Я думаю так, — начал он, — вы видели моего отца и знаете, что он никогда не мог освоиться здесь вполне. Ему чего-то не хватало, чего — не знаю, но он чувствовал себя несвободно. Что касается матери, то она очень любила меня. Я помню, что она слишком была добра ко мне. Потом меня рано отдали в школу. И я должен сказать, что скорее внешний мир казался мне домом, нежели викариат, почему — я не знаю.

— Вы не чувствуете себя бесприютной, одинокой птицей? — спросила она, употребив слышанное где-то выражение.

— О, нет, нисколько! Я довольствуюсь в меру всем, что мне попадается по пути.

От него веяло все более широким, просторным миром, большими, необъятными пространствами и бесчисленными людьми, населяющими их. Ей вспомнилась пчела, приносящая с полей аромат цветов. Это почему-то задело ее.

Было лето и она одевалась просто. Когда они увиделись в третий раз, на ней было легкое платье в белую и голубую полоску с белым воротником и белая шляпа с широкими полями. Это очень шло к ее золотистым волосам и к мягкой фигуре, дышавшей теплотой.

— В этом платье вы мне нравитесь больше, — сказал он, слегка склонив голову набок и внимательно оглядывая ее с чувством одобрения.

Она вся ожила и затрепетала. В первый раз она была довольна собой, и ей показалось, что она видит в его глазах маленькое, красивое отражение своей фигуры. Она должна ответить на это; она хочет быть и будет прекрасной. Все ее мысли обратились на костюмы и красивую внешность. Дома все были поражены внезапным превращением Урсулы. Она стала элегантной в своих платьях, которые она сама переделывала и украшала, и в шляпах, которым она придавала различные фасоны. Вдохновение ее было неиссякаемо.

Он сидел в бабушкиной качалке, лениво покачиваясь взад и вперед, и разговаривал с Урсулой.

— Вы не бедны, нет? — спросила она.

— Беден деньгами? У меня полтораста фунтов стерлингов собственного дохода, так то вы можете считать меня, глядя по усмотрению, и бедным и богатым. Но в действительности я достаточно беден.

— Но ведь вы будете зарабатывать?

— У меня будет жалованье — оно у меня есть и сейчас. Я получил должность, и это дает мне другие полтораста фунтов.

— Вы хотели бы получать больше?

— В течение ближайших десяти лет я не буду получать больше двухсот фунтов, и всегда буду беден, если придется жить на жалованье.

— Как вы к этому относитесь?

— К бедности? Пока не задумываюсь над этим, вернее, думаю об этом мало. Что будет дальше — не знаю. Окружающие, то есть офицеры, достаточно добры ко мне. Полковник Хепберн питает ко мне особую привязанность, а он, кажется, богатый человек.

Урсулу его слова кольнули. Неужели он склонен продаваться таким путем?

— Полковник Хепберн женат?

— Да, у него две дочери.

Гордость помешала ей спросить, склонны ли дочери полковника выйти за него замуж.

Наступило молчание. Он знал, что Урсула следит за ним и ждет его, и это действовало на него возбуждающе. Он готов был идти на ее зов.

Однажды он повез ее в Дерби, — он хорошо правил, сказалась выучка в конной части саперов. Там они позавтракали в гостинице, и пошли бродить по рынку, радуясь всему, что попадалось. Маленькая ярмарка была в полном разгаре.

— Отец часто катал меня на качелях, — сказала она.

— Вам нравится? — спросил он.

— О, это так хорошо!

— Хотите сейчас?

— С удовольствием, — ответила она, хотя и почувствовала легкий испуг. Но ее страшно привлекала представившаяся возможность необычного, возбуждающего поступка.

Он пошел к кассе, заплатил, и помог ей сесть в лодочку. В нем была удивительная черта отдавать все свое внимание тому, что он делал в эту минуту. Мнение других было для него абсолютно безразлично. Она охотно бы отказалась, но стыд отступить перед ним был гораздо сильнее, чем боязнь показать себя толпе и нарушить принятые приличия, рискнув качаться. Его глаза смеялись, вскочив в лодку, он резкими порывистыми движениями стал ее раскачивать. Она больше не боялась, трепет пробегал по всему ее телу. Его лицо раскраснелось, возбужденные глаза светились особым светом, и она глядела навстречу ему, красивая и влекущая, как цветок, раскрывающийся под лучами солнца. Они шумно рассекали воздух, стремительно взлетали к небу, как выпущенный снаряд, и ужасающе быстро падали обратно. Ей нравилось это. Движение жгло их кровь огнем, и, радостные, они смеялись этому огню.

После качелей они направились к каруселям и он торжественно уселся верхом на деревянной лошадке впереди нее, держа себя легко и свободно, не переставая радоваться. Казалось, он решил пренебречь сегодня всеми условностями. Скользя по кругу под надоедливую, однообразную музыку, они испытывали ощущение, что оба они беспечно проезжают по лицам окружающих зевак, двигаясь красиво, гордо и легко, и чувствуя себя неизмеримо выше этой презренной толпы.

Когда пришло время слезать и уходить, она почувствовала себя глубоко несчастной, как великан, неожиданно ставший одного роста со всеми остальными, и оказавшийся во власти черни.

С ярмарки они пошли к своей повозке. Проходя мимо большой церкви, Урсула пожелала заглянуть в нее. Все внутри было загромождено подмостками, на полу возвышались груды битого кирпича и мусора, под ногами хрустели куски штукатурки, а вверху гулко отдавались голоса рабочих и удары молотков.

Урсула вошла в церковь, чтобы погрузиться во мрак и тишину. Ее тянуло успокоиться здесь после дерзкой, отважной езды по лицам толпы на ярмарке. Сознание собственной гордости и высокомерия всегда мучили ее сильнее всего, и теперь она жаждала найти успокоение и утешение в тишине и одиночестве.

Вместо этого она услышала стук обломков штукатурки, увидела разлетающуюся от них пыль, почувствовала запах старой извести; кругом были нагромождены подмостки, виднелись кучи мусора, а над алтарем стояло облако пыли.

— Присядем на минутку, — сказала она.

Они сели незамеченными на заднюю скамейку, и она несколько минут наблюдала за грязной, беспорядочной работой каменщиков и штукатуров.

Скребенский сидел вплотную к ней. Все казалось ей прекрасным, но вместе с тем она боялась. Как будто мир рушился в развалинах, а они выкарабкивались из-под них невредимыми, самым беззаконным, самым непозволительным образом. Он сидел так близко, что касался ее, и она чувствовала, что поддается его обаянию. Это радовало ее. Его прикосновения волновали и возбуждали ее, вызывая в ней какие-то смутные стремления.

На обратном пути домой они сидели совсем близко друг к другу. От движения повозки он качался, неизменно задевая ее, и его движения были неспешны и полны истомы; всякий раз, касаясь ее, он задерживался и медлил принять прежнее положение. Молча взял он ее руку под плащом и с невидящим лицом, обращенным к дороге, но сосредоточив все свое внимание на ее руке, медленно начал расстегивать одной рукой пуговицы ее перчатки и осторожно снимать ее с руки, постепенно заботливо обнажая ее. Эти тонкие, сосредоточенные прикосновения его пальцев к ее руке наполняли ее безумным чувственным наслаждением. Его рука казалась ей прекрасным, живым, сосредоточенным существом, искусно и ловко работающим в каком-то мрачном подземельи, снимая перчатку и обнажая ее ладонь и пальцы. Потом она почувствовала свою руку целиком охваченной его рукой, так крепко прильнувшей к ее руке, что, казалось, они составляли одно. Все это время он не переставал наблюдать за дорогой и за лошадью, а она сидела около, безмолвная, восхищенная, разгоревшаяся и ослепленная открывшимся ей новым светом. Оба молчали. Со стороны они казались безразличными друг другу, но их тела чувствовали глубокую взаимную близость, передававшуюся тесным прикосновением их рук.

Наконец, странным голосом, преднамеренно небрежным и беспечным, он сказал ей:

— Сидя там, в церкви, я вспомнил об Ингреме.

— Кто такой Ингрем? — спросила она.

Она тоже пыталась выразить спокойствие и безразличие. Но она хорошо знала, что сейчас услышит нечто запретное.

— Это один из тех, что живут со мной в Чатхеме, субалтерн, на год старше меня.

— А почему вы вспомнили о нем в церкви?

— Дело в том, что у него в Рочестере была подружка, и они для свидания всегда выбирали один из уголков собора.

— Вот славно-то! — вырвалось у нее непроизвольно.

Они плохо поняли друг друга.

— Ну, это имеет свои плохие стороны. Служитель собора поднял большой шум из-за этого.

— Какой стыд! А почему им нельзя было сидеть в соборе?

— По-моему, все находят это богохульством, кроме вас, Ингрема и его подруги.

— Я совсем не считаю это богохульством, я нахожу в порядке вещей ухаживание в соборе.

Она сказала это вызывающе, хотя в душе у нее шевелилось совершенно противоположное чувство.

Он промолчал.

— А она хорошенькая?

— Кто? Эмилия? Пожалуй, да. Она была модисткой и ей было неудобно показываться на улице с Ингремом. Но это кончилось печально, потому что служитель подсмотрел за ними, узнал их имена и устроил целый скандал. Об этом после было много разговоров.

— Что же она делала дальше?

— Она уехала в Лондон и стала работать в большом магазине. Ингрем часто видится с ней.

— Любит он ее?

— Вот уже полтора года, как он с ней.

— Какова она из себя?

— Эмилия? Маленькая застенчивая девушка, напоминающая фиалку, с красивыми ресницами.

Урсула задумалась. Ей казалось это настоящим романом из внешнего мира.

— У всех мужчин есть любовницы? — спросила она, испуганная собственной смелостью. Ее рука продолжала оставаться крепко зажатой в его руке, а его лицо сохраняло все то же непоколебимое выражение внешнего спокойствия.

— Обычно они указывают на каких-нибудь удивительно красивых и интересных женщин, и, бывая пьяными, принимаются рассказывать о них. Некоторые из них устремляются в Лондон при первом удобном случае.

— Для чего?

— Повидаться с той или иной интересной и красивой женщиной.

— Что же это за женщины?

— Различные. Их имена меняются достаточно часто. Один из моих приятелей в этом отношении настоящий маньяк. Его чемодан всегда наготове, и как только он урвет свободную минутку, он мчится с ним на станцию и садится в поезд. А там, не обращая никакого внимания на пассажиров, сидящих с ним в одном вагоне, он сбрасывает свой плащ и в одну минуту меняет верхнюю часть туалета.

Урсула вздрогнула и удивилась.

— К чему же такая спешка? — спросила она.

— Я думаю, что у него на уме всегда какая-нибудь женщина.

Она притихла и застыла. И все-таки этот мир страсти и беззакония очаровывал и привлекал ее. Ей казалось, что он полон какой-то удивительной отваги и беспечности. Она чувствовала, что сама начинает свои настоящие приключения. Как это великолепно!

В этот день она оставалась на ферме до самого вечера и Скребенский провожал ее домой. Весь вечер она не отходила от него и все ждала чего-то большего.

Вечерний воздух дышал теплотой, деревья отбрасывали легкую тень.

Она ждала какой-то перемены.

Он шел рядом, и молча, также определенно и сознательно, обнял ее рукою за талию, и тихо, нежно привлек к себе, постепенно прижимая все ближе и крепче. Ей казалось, что она плывет по воздуху, чуть касаясь ногами земли, опираясь на его упругое, подвижное тело, почти лежа на его боку и бедре, плавно качаясь в такт его шагам. А пока она так двигалась, словно плыла над землей, он наклонял свое лицо к ней все ближе и ближе. Она прислонилась головой к его плечу и чувствовала на своем лице его теплое дыхание.

Потом мягко и нежно, — о, так нежно, что она едва ощутила, — он коснулся губами ее щеки, и на нее нахлынула волна тепла, затмившая ее сознание.

Обессилевшая, полная смятения, как спящая красавица в сказке, она ждала, что будет дальше. Она была полна ожидания, и вот его лицо повернулось к ней, его теплые губы приблизились к ее лицу, шаги их замедлились, и они тихо стали под деревьями; его губы ждали ее лица, ждали тихо, как бабочка, не осмеливающаяся коснуться цветка. Она тихонько прижалась грудью к нему, он встрепенулся, обвил ее обеими руками и крепко прижал к себе.

И тогда, в тени деревьев он тихо протянул свои губы к ее губам и нежно прильнул к ним. Испуганная, она тихо лежала у него на руках, ощущая их влажную тяжесть, и беспомощно приняла их. Он медленно захватывал ее своим открытым ртом, впиваясь все крепче и крепче; горячая волна поднялась внутри нее, толкнула открыть в ответ свои губы; увлекаемая тревожным, мучительным водоворотом, она сливалась с ним все теснее, допуская его углубляться все дальше, захватывать ее все глубже, заливая ее горячей волной все сильней и сильней, все выше и выше, пока с внезапным острым криком она не оторвалась. Она слышала рядом с собой его тяжелое, незнакомое ей, прерывистое дыхание. Это новое и неизвестное в нем казалось ей чем-то чудесным и страшным. Но сама она слегка замкнулась. В нерешительности они тронулись дальше, как трепетные тени, под теми самыми ясеневыми деревьями на вершине холма, где ее дедушка шел делать предложение с нарциссами в руках, где ее мать шла, прильнув к своему молодому мужу, и вот теперь шла Урсула, прижимаясь к Скребенскому.

Урсула ясно видела раскинувшиеся темные ветви деревьев, покрытые листвой, и сквозь их тонкую резьбу великолепное небо летней ночи.

Их тела гармонично сливались в своем движении. Он крепко держал ее за руку, и они шли в обход большой дорогой, чтобы пройти подольше.

Все время ей казалось, что она идет по воздуху и что ее движения легки, как предрассветный ветерок.

Он хотел поцеловать ее еще, — нет, сегодня вечером она не могла больше выдержать такого глубокого, захватывающего поцелуя. Теперь она очень хорошо знала, что такое настоящий поцелуй, и потому ей было трудно возобновить его снова.

В постель она легла с ощущением особой теплоты во всем теле, как наэлектризованная; ей казалось, что кругом нее разлилась новая заря.

Теперь он часто приходил в Кессей, так как мать очень благоволила к нему. В обществе Скребенского Анна Бренгуэн становилась чем-то вроде важной леди и вела себя спокойно, с достоинством, принимая его обращение как должное.

— Дети еще не легли? — стремительно спрашивала Урсула, входя с молодым человеком.

— Они лягут через полчаса, — отвечала мать.

— Значит, не будет никакого покоя, — восклицала Урсула.

— Дети должны пользоваться жизнью, Урсула, — возражала ей мать.

Скребенский казался несогласным с Урсулой. Почему она так требовательна? Но позже Урсула поняла, что и сам он вовсе не был склонен переносить постоянную тиранию маленьких детей.

По отношению к матери он проявлял особую учтивость, на которую миссис Бренгуэн отвечала благосклонным гостеприимством. Девушке нравилось то положение, в которое поставила себя мать. Казалось, было невозможно унизить ее в смысле общественного положения по отношению к кому бы то ни было. Между Бренгуэном и Скребенским отсутствовало понимание. Только изредка они вели легкий разговор, но это никогда не было обменом мнений. Урсула радовалась, глядя, как ее отец отступает и замыкается перед молодым человеком.

Она гордилась присутствием Скребенского в доме. Его безразличное отношение, полное отсутствие интереса и нежелание принять участие в чем-либо, что делалось кругом, раздражало и вместе с тем притягивало ее. Она понимала, что это было одновременно проявлением любви и эгоизма, сочетавшегося с глубокой, молодой жизненной силой.

Испытывая смутное раздражение, она тем не менее бывала очень довольна, когда он праздно бродил по дому, выражая чрезвычайное внимание и учтивость по отношению к матери и к ней самой. Сознание его присутствия в комнате вызывало в ней ощущение особой радости, полноты жизни и какого-то богатства. Как будто она была положительным полюсом, а он током, стремящимся к ней.

Его вежливость и приветливость могли относиться к матери или отцу, но легкий ток, излучавшийся из его тела, должен был всецело принадлежать ей, и она отвечала ему тем же.

Иногда ей хотелось испробовать свою власть.

— Я хотела показать вам свою маленькую работу по резьбе, — говорила она.

— Я твердо уверен, что она не стоит того, — вставлял свое замечание отец.

— Вы хотите посмотреть? — спрашивала она, направляясь к двери.

И его тело поднималось с кресла за ней, хотя выражение лица его и поддерживало мнение родителей.

— Надо идти в мастерскую, — говорила она.

И он шел за ней следом, забывая о выражении своего лица.

В мастерской они начали играть в поцелуи, действительно играть. Это была восхитительная игра, переворачивающая всю душу. Она повернулась к нему смеющимся лицом, точно с вызовом, и он сразу принял его. Погрузив свою руку в ее густые волосы, он тихонько, нежно стал привлекать ее лицо к себе. Затаив дыхание, она вся сосредоточилась в своей зовущей улыбке, а его глаза отвечали ей сверкающими огоньками, полные дерзкой радости. И он целовал ее, упиваясь своей властью над ней, а она отвечала ему поцелуями, выражающими открытое наслаждение близостью с ним. Смелой, дерзкой, опасной была их игра в поцелуи, и они знали это; они чувствовали, что играют не с любовью, а с огнем.

Для нее как будто все на свете исчезло — осталось одно, — желание целовать его бесконечно. А в нем вспыхнула отчаянная смелость, доходящая почти до цинизма, разгоравшаяся с каждым новым достижением.

Она была так прекрасна, вся сияющая, с широко раскрытыми глазами, трепетная, доступная, дерзкая, отчаянно идущая на риск. Он чувствовал, что совсем теряет голову. Как колеблющийся цветок под лучами солнца, она влекла и манила его к себе, и он отвечал на ее зов, чувствуя, что что-то крепнет в нем все сильнее. Но за улыбкой, за ее отчаянной отвагой трепетали и искрились слезы. Это возбуждало в нем безумное мучительное желание безраздельно овладеть ее телом.

Они вернулись назад в кухню к родителям, потрясенные и смущенные, всячески пытаясь скрыть свое волнение. Но трудно было скрыть ту перемену, которая произошла в них. Их чувства стали богаче, интенсивнее, все их существо приобрело особую яркость и силу. И под всем этим крылось сознание какой-то неустойчивости и переменчивости. Это было великолепным самоутверждением обоих. Он видел в ней подтверждение своего мужского начала, своей неоспоримой мощи и власти, которой она не в силах была противостоять, она видела в нем подтверждение своего женского начала, своей желанности, и это давало ей сознание своей особой значимости.

Но при всем том, что могла дать им такая страсть, кроме наибольшего ощущения своего Я, выделенного и противопоставленного остальному миру? С этим ощущением связано что-то печальное и ограниченное, так как душа человеческая в зените своего проявления нуждается в ощущении бесконечного, вечного и безграничного.

На следующий день, увидев, что он идет к ним, она пошла навстречу ему к церкви. Отец озабоченно поглядел на него, мать с опасением следила своим взглядом за ней. Но оба они оставались очень сдержанными и ничем не стремились им мешать.

Урсула и Скребенский, встретившись, направились прямо в церковь, им хотелось побыть одним. По сравнению с яркими лучами полуденного солнца, все залившего снаружи, сумрак, царивший в церкви, казался еще гуще и тусклее, оттеняя с особой силой голубые и красные переливы раскрашенных окон.

— Какое великолепное место для свиданий, — сказал он сдержанным голосом, оглядевшись вокруг.

Она поглядела на хорошо знакомую ей обстановку. Сумрак и тишина вызывали в ней чувство холода. Но глаза ее вспыхнули и загорелись. Здесь она могла проявить себя целиком в своем неукротимом женском существе, раскрыться огненным цветком среди этого сумрака, дышавшего большей страстностью, нежели свет.

Минуту они постояли отдельно, затем одновременно устремились друг к другу, объятые неудержимым влечением к близости. Она обняла его своими руками и прильнула к нему; она всем существом ощущала на себе его молодое, упругое тело. Это ощущение было так прекрасно и мучительно, оно подчиняло ее целиком своей власти и отнимало последнюю волю. Она дотянулась до его рта и, прильнув к нему губами, упивалась его поцелуем, вбирая его в себя все глубже и глубже.

Это было так хорошо, так невыразимо прекрасно! Ей казалось, что она вся полна этим поцелуем, что она поглотила в себя могучие, пылающие лучи солнца. И дойдя до ее сердца, они зажгли всю ее ярким пламенем, и пронизали светом — всю. Она откинулась и не отрываясь глядела на него, радостная, сияющая, разгоревшаяся, трепещущая переливами внутреннего огня, как легкое прозрачное облачко, пронизанное лучами солнца.

Для него было нестерпимо горько смотреть на ее радость и лучезарность. Ничего не подозревая, она улыбалась ему, исполненная восхищения, уверенная, что и он полон такого же счастья и радости. Как светлый ангел, вышла она под руку с ним из церкви, и ей казалось, что она как поток лучей разливается по цветам, устилающим ее путь.

Он шел рядом с ней, чувствуя тоску в сердце и неудовлетворенность в теле. Неужели она думает так легко достичь над ним победы? Не восторг владел его душой, а только страдание и смутный гнев.

Была середина лета, и сенокос был во всем разгаре. В субботу должны были покончить с уборкой сена, и в субботу же Скребенский должен был уехать. Он не мог больше оставаться здесь.

Приняв решение уехать, он стал с ней чрезвычайно ласковым и целовал ее особенно нежно; его близость приобрела такой мягкий и вкрадчивый оттенок, что они оба были опьянены ею.

Накануне своего отъезда он встретил ее по окончании занятий в школе, и они направились в город пить чай. Потом он взял автомобиль, чтобы отвезти ее домой.

От одной мысли о поездке в автомобиле она пришла в сильнейшее возбуждение. Он сам гордился этой последней затеей. Урсула, услышав от него об этой поездке, вся вспыхнула и загорелась, находя в этом особую романтичность. Сидя с гордо поднятой головой, она напоминала молодую, горячую лошадь, с диким восторгом вбирающую ноздрями воздух.

Автомобиль круто завернул за угол, и Урсула качнулась к Скребенскому. Это прикосновение дало ей особенно ясное ощущение его присутствия. Быстрым, бессознательным движением она отыскала его руку и ухватилась за нее так крепко и тесно, как хватаются маленькие дети.

Ветер дул ей в лицо, колеса быстро шуршали по грязи, отбрасывая брызги в сторону, кругом мелькали темно-зеленые луга, покрытые местами свежим серебристым сеном, и группы деревьев под небом, сверкающим золотом заката.

Взволнованная, она крепко сжимала его руку. Они ехали молча, с открытыми, сияющими лицами.

Время от времени толчки автомобиля наклоняли ее к нему, и они оба ждали этого движения, объединяющего их, продолжая молча глядеть по сторонам.

Знакомая местность быстро мелькала перед глазами. Теперь она ей представлялась какой-то волшебной страной. Вдали показался Хемлок-Стон на холме, заросшем травой. Странным и уединенным выглядел он в сумерках влажного летнего вечера, как будто он тоже находился под чьими-то чарами. Кругом между деревьями летали грачи.

О, если бы она могла выйти вместе со Скребенским и направиться в эту заколдованную страну, где нога человеческая еще не ступала! Там они сами превратились бы в зачарованных людей, сбросив свою тупую, обыденную оболочку. Как хорошо было бы идти там по тропинке под искристым, переливчатым небом, где пестрым дождем носились птицы. Как чудесно было ступать по влажным, свежескошенным рядам сена, вдыхая аромат раннего вечера, проходить лесом, где сладкий запах жимолости смешивается с резким холодком воздуха, и с задетой ветки потоком сыплются свежие, милые капли росы на лицо.

Но она сидела с ним здесь, в автомобиле, прижавшись к нему, и ветер пробегал по ее поднятому вверх взволнованному лицу, развевая пряди волос. Он повернулся и поглядел на нее, на ее чистое, точно изваянное лицо, на эти пряди, тихо шевелившиеся под дыханием ветра, на ее прекрасный, тонкий, приподнятый нос. Тонкие очертания ее неподвижной фигуры, нетронутость, сквозившая во всем ее существе, вызывали в нем чувство острого страдания. Он рад был бы убить себя и бросить труп к ее ногам. Еще мучительнее было для него сознавать, что его желание, замыкаясь в себе, толкает его на внутреннюю измену.

Она быстро взглянула на него. Казалось, он склонялся перед ней, тянулся к ней, трепетал от нетерпения, сжимая брови. Но при виде ее сияющего лица и блестящих глаз, лицо его переменилось и навстречу ей зазвучал прежний беспечный смех. В восхищении она сжала его руку, он не шевельнулся. Внезапно она наклонила голову и, поднеся его руку ко рту, поцеловала ее в красивом порыве уважения. Кровь загорелась в нем огнем. И все же он продолжал сидеть тихо, не ответив ни единым движением. Это ее удивило. Они уже подъезжали к Кёссей. Скребенский должен был оставить ее и уехать. Но сегодня все было таким волшебным, кубок ее был полон такого крепкого вина, и глаза ее беспрерывно продолжали светиться.

Он хлопнул шофера по плечу и сказал несколько слов. Автомобиль остановился под тисовыми деревьями. Она подала ему руку и попрощалась наивно, коротко и просто, как школьница.

Долго глядела она ему вслед с сияющими глазами. Его отъезд как таковой, не имел для нее сейчас никакого значения, до такой степени она была охвачена ярким восторгом. Она не чувствовала отсутствия Скребенского, потому что, будучи переполнена светом, исходившим от него, не могла этого чувствовать. Просветленная, радостная, как могла она сознавать, что его ей не хватает?

В спальне, изнемогая от полноты душевной, она подняла руки вверх. Она чувствовала себя преображенной, обновленной, переполненной до краев. Ей хотелось броситься в море яркой радости, разлитой во всем воздухе, чтобы слиться с ним в одно.

На следующий день она уже поняла, что его нет. Ее восторг тихо угас, но в памяти своей она сохранила всю красоту его образа. Он был слишком живым, чтобы исчезнуть совсем и оставил в ее душе желание найти его снова. Душа обогатилась и замкнулась в себе.

Она не допускала никого к этому. Гордясь этими днями, она вместе с тем была слишком чувствительна к своей новой жизни. Никто не имеет права касаться ее души. Оставаясь в одиночестве, она чувствовала себя лучше. Для нее было радостью бродить по тропинкам, не расставаясь ни на минуту со всем пережитым, и наслаждаться своим богатством вдали от посторонних глаз.

Наступили каникулы. Большей частью она проводила время одна, забившись в дальний уголок сада, или качаясь в гамаке среди кустов и слушая пение птиц. А в дождливую погоду убегала на ферму, и пряталась с книгой где-нибудь на сеновале.

Все это время она грезила о нем, иногда в определенных образах, иногда в более радостном настроении, — как бы в тумане. Своим присутствием он окрашивал ее грезы в теплые тона, придавая им жизнь и яркость.

Если она чувствовала себя менее счастливой, то начинала вспоминать его внешность, костюм, пуговицы с полковым значком, отдельное изображение которого он дал ей на память. Иногда она пыталась представить себе его жизнь в бараках, или вообразить, какой она могла быть в его представлении.

Его день рождения был в августе и она не без некоторых усилий приготовила ему пирог: ей казалось дурным тоном послать ему какой-нибудь ценный подарок.

Они переписывались, но вся переписка выражалась в довольно редком обмене краткими открытками. Но тут она почувствовала, что необходимо написать письмо.

«Дорогой Антон! Мне кажется, что солнце вернулось нарочно к вашему дню рождения.

Я пекла пирог сама, и желаю Вам еще много раз счастливо встретить этот день. Вы его можете вовсе не есть, если он плох. Мама надеется, что Вы заглянете повидаться с нами, когда будете недалеко от нас. Ваш искренний друг Урсула Бренгуэн».

Ей неприятно было писать письмо даже ему. Слова, написанные на бумаге, не имели ничего общего ни с ней, ни с ним.

Стояла великолепная погода, уборка хлеба была во всем разгаре, по полям от утренней зари до заката стрекотала жнейка. До Урсулы долетели вести о Скребенском, он теперь служил в округе, в Салисбюри-Плэн, в качестве второго лейтенанта полевых войск. У него было несколько свободных дней и он намеревался приехать в Мерш на свадьбу: Фред Бренгуэн должен был жениться, по окончании уборки хлеба, на школьной учительнице из Илькстона.

Теплая осень, с ее сладким ароматом и золотисто-голубой окраской, продержалась до самого конца жатвы. Как будто мир расцвел самым лучшим, самым нежным и самым чистым цветком, напоминавшим своими красками и голубой цикорий и ярко-желтый луговой шафран. Небо было таким голубым и прозрачным, желтые листья на дорожках казались вольными странствующими цветами, их шелест и шорох звучал для ее сердца мучительно тревожной, почти непереносимой музыкой. Осенние ароматы совсем сводили ее с ума. От маленьких хризантем, пурпурно-красных и круглых, она убегала, как лесная дриада, а запах желтых пьянил ее так сильно, что ноги начинали шевелиться в безумном танце.

Дядя Том казался ей подлинным Вакхом, сошедшим с картины. Он жаждал устроить веселую свадьбу, соединив торжественное празднование уборки хлеба со свадебным пиром. Предполагалось разбить у самого дома большую палатку, пригласить оркестр для танцев и устроить большой пир на природе. Приготовления уже начались. У самого дома высилась палатка, были сделаны два костра. Музыканты были приглашены, угощение приготовлено.

Завтра должен был приехать Скребенский. Урсула приготовила себе новое белое платье из мягкого крепа и белую шляпу. Она с удовольствием носила белое, подчеркивающее ее темные волосы и золотистый оттенок кожи, так что она походила скорее на южанку или уроженку тропиков, вроде креолки. Других цветов она избегала. Одеваясь к свадебному шествию, она волновалась. Ей предстояло быть подружкой, венчание было в два часа, а Скребенский должен был приехать только к вечеру.

Когда свадебная процессия вернулась на ферму, Скребенский стоял в гостиной. Он увидел в окно Тома Бренгуэна, самого интересного из всех мужчин, элегантно одетого в сюртук, белый галстук, белые туфли и идущего по садовой дорожке со смеющейся Урсулой под руку. Она выглядела блестяще, и была вся полна своеобразного безмолвного оживления и легкого смущения, охватывавших ее в близком присутствии дяди Тома.

Но как только она заметила Скребенского, все остальное исчезло. Ее глаза видели только это гибкое молодое существо, непоколебимо отражающее ее, словно воплощая в себе ее судьбу. Он держался свободно и даже немного надменно и благодаря этому выглядел более мужественным, показался менее знакомым. Но лицо его было нежным, ласковым и отражало душевное волнение. Она пожала ему руку и голос ее зазвенел, напоминая птичку, щебечущую на заре.

— Не правда ли, как хорошо, — сказала она, — праздновать свадьбу?

Ее волосы были осыпаны мелкими разноцветными конфетти.

Он смутился, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, и что все принимает неопределенный, хаотический оттенок. А ему так хотелось быть ровным, надменным и мужественным. Он пошел за ней.

После чая, сервированного в саду, гости разбрелись. Главное торжество предназначалось на вечер.

Урсула прошла со Скребенским через гумно на поля, а оттуда к насыпи вдоль канала.

Они шли мимо больших, золотистых снопов хлеба, и вспугнули стадо белых гусей, отошедших в сторону с самодовольным гоготанием. Урсула чувствовала себя так легко, как летающий пушистый шар отцветшего одуванчика. Скребенский медленно двигался за ней с неопределенным чувством: он утратил свою прежнюю форму, и другое Я неопределенное, смутное, только развертывалось из своей почки. Они легко и быстро болтали.

Голубая лента канала мягко извивалась между изгородями, окрашенными по-осеннему, и устремляясь к зеленевшему вдали холму. По левую его сторону царила оживленная деятельность черных копей, железной дороги и огорода, возвышающегося на холме. Белый циферблат церковных часов был отчетливо виден в вечернем свете.

Урсула чувствовала, что это была дорога в Лондон — сквозь этот шум и ужас к манящему водовороту города. По другую сторону, на зеленые заливные луга, на старые ивы, неотступно следовавшие за всеми изгибами реки, на бледные полоски полей тихо опускался вечер. Все было залито мягким светом, и даже ветряная мельница крутилась совсем бесшумно.

Урсула и Антон Скребенский шли вдоль берега канала. На изгородях в листьях краснели зрелые плоды. Вечернее зарево, скрип мельничных крыльев и слабый крик птиц встречались с хриплым шумом копей, с мрачной дымностью города. А они шли вдоль голубых извилистых вод реки, отражающих в себе полоску неба.

Следы загара на лице и руках делали его в глазах Урсулы особенно красивым. Он рассказывал ей, как учился подковывать лошадей и отбирать скот для убоя.

— Вам нравится быть солдатом? — спросила она.

— Я, собственно, не солдат, — ответил он.

— Но вы занимаетесь только тем, что связано с войной, — сказала она.

— Да.

— Вам хотелось бы пойти на войну?

— Мне? Пожалуй, это было бы интересно. Да, если бы война, я охотно пошел бы.

Странное чувство овладело ею, — сознание чего-то, что может воплотиться в действительность.

— Почему вы хотели бы пойти?

— Я был бы занят чем-то действительным, настоящим делом. Сейчас же у меня, собственно говоря, игрушечная жизнь.

— А что бы вы сделали, если бы пошли на войну?

— Я бы строил железные дороги и мосты и работал бы, как негр.

— Но вы бы делали их только для того, чтобы они были разрушены после окончания войны. Разве это не выглядит настоящей игрой?

— Да, если войну вы можете назвать игрой.

— А что же это?

— Это же самое серьезное дело из всех — сражаться!

Она почувствовала резкую отчужденность.

— Почему сражаться или воевать вы считаете самым серьезным делом?

— Вы идете на то, чтобы убить или быть убитым, и я предполагаю, что убийство — достаточно серьезное дело.

— Но с вашей смертью все кончается, — сказала она.

Несколько мгновений он промолчал.

— Дело в том, что следует из нее. Важно, например, удастся ли нам выгнать Магди или нет.

— И вам и мне, какое нам дело до Хартума?

— Вам необходимо пространство, чтобы жить, и кто-то должен позаботиться об этой территории.

— Да, но я совсем не стремлюсь жить в Сахаре, так же, как и вы, — ответила она с враждебным смехом.

— Я не стремлюсь, но мы должны прогнать тех, кто проявляет подобное стремление.

— Почему именно?

— Если бы мы этого не делали, мы не были бы государством.

— Но не мы одни имеем право быть государством, есть много людей, составляющих другие государства.

— Они могут это говорить, но в действительности этого нет.

— Если мы все будем так рассуждать, то в государстве надобности не будет, а я все-таки буду существовать сама по себе, — закончила она блистательно.

— Но вы не могли бы существовать сама по себе, если бы не было государства.

— Почему?

— Потому что вы послужили бы добычей — всегда и всякому.

— Каким это образом?

— Они пришли бы и взяли у вас все, что вы имеете.

— Ну что ж! Меня это совершенно не тревожит. Я всегда предпочту быть обобранной разбойником, нежели получить от миллионера подарки, которые я могу купить себе сама.

— Это потому, что вы склонны к романтизму.

— Да, я люблю все романтичное и остро нуждаюсь в нем. Я питаю ненависть к домам, которые вечно неподвижны, и к людям, живущим в этих домах. Это так глупо и косно. Я ненавижу солдат, потому что все они какие-то деревянные и окостенелые. На самом деле, — за что вы сражаетесь?

— Я сражаюсь за нацию.

— Прежде всего вы не представляете собой нации; чего вы добиваетесь непосредственно для себя?

— Я принадлежу к нации и должен выполнять свои обязанности по отношению к ней.

— Но когда она не нуждается в ваших услугах непосредственно, то есть когда нет войны, тогда чем вы занимаетесь?

Он был раздражен.

— Я делаю то же, что делают все люди.

— То есть?

— Не делаю ничего в ожидании того момента, когда я понадоблюсь.

Он произнес эти слова с глубоким возмущением.

— Мне кажется, — сказала она, — что вы вообще представляете из себя ничто, и что там, где вы бываете, кругом образуется пустота. Разве вы есть кто-нибудь на самом деле? По крайней мере мне вы кажетесь ничем.

Они дошли до пристани, где стояла баржа. На ней слышались голоса играющих ребят, у дверей в каютку возилась с бельем женщина, а в стороне от нее сидел мужчина с маленьким ребенком на руках. Урсуле захотелось поболтать с ними и, перекинувшись несколькими приветствиями с хозяевами, она быстрыми и ловкими движениями перебралась к ним. Разговор длился недолго, но в ответах мужчины Урсуле чувствовалось глубокое преклонение его, как мужчины, перед женщиной, преклонение перед ее душою и телом, взятыми в целом. Чувствовалось, что он полон тяготения к недоступному ему существу, и отчетливо сознает эту недоступность, но одно сознание, что существуют на свете такие совершенные женщины, и что есть возможность иметь с ними минутное общение, наполняет его глубокой радостью. На прощание Урсула подарила девочке свое ожерелье из топазов, аметистов и хрусталя, и ребенок ухватился за него обеими ручонками, сверкая глазами. Скребенский отнесся к порыву Урсулы с неодобрением. Поцеловав девочку, очутившуюся на руках у матери, она с помощью отца спустилась по принесенной им лесенке и быстро догнала Скребенского. Мужчина молча провожал их своим внимательным, преданным взглядом.

— Как они мне понравились, — сказала Урсула Скребенскому оживленным голосом. — Он был так мил, а ребенок такой славный!

— Мил? — произнес странным голосом Скребенский.

Урсула, оживленная и обрадованная этой встречей, шла быстрыми шагами. В обращении с ней случайного этого человека она почувствовала теплоту, и это дало ей сознание внутреннего богатства своего существа. Скребенский же всегда создавал кругом нее какую-то пустоту и бесплодие, как будто бы весь мир лежал во прахе.

Они почти не говорили на обратном пути, спеша поспеть к парадному ужину. Он шел, завидуя этому мужчине и его чувствам. Почему сам он не испытывал такого отношения к женщине? Почему никогда не жаждал он иметь женщину целиком, быть близким ее душе так же, как и телу? Почему никогда не испытывал он к ней глубокой любви и поклонения, ощущая только одно желание обладать ее телом.

Но он так страстно желал ее тела, что на остальное он махнул рукой. В этот вечер вся атмосфера в Мерше была пропитана острым пламенем желания. Этому способствовала свадьба Фреда, застенчивого, принужденно державшегося фермера с красивой, полуобразованной девушкой. Том Бренгуэн своей таинственной властью всячески раздувал это тлевшее разгорающееся пламя.

В конце ужина за десертом начала играть музыка. В оркестре были скрипки и флейты. У всех разгорелись лица, возбуждение достигло крайнего предела. Когда закончились приветственные речи, желающие были приглашены пить кофе на природе.

Был теплый вечер. На небе сверкали яркие звезды, но месяц еще не взошел. И при свете звезд красными огнями пылали костры, а кругом висели фонари и лампы; рядом с костром стояла палатка, освещенная изнутри.

Молодежь потянулась в эту таинственную обстановку. Слышались обрывки речи, звуки голосов, смех, а кругом все напоено было ароматом кофе. Сзади, на некотором расстоянии, виднелись постройки фермы, кругом мелькали темные и светлые фигуры, красноватый отблеск огня скользил по белым платьям и шелковым юбкам, фонари бросали лучи на появлявшиеся там и сям головы свадебных гостей.

Урсуле все казалось чудесным и сверхъестественным. Она как бы превратилась в новое существо. Окружающая тьма тяжело дышала, как затаившийся громадный зверь, а стога сена, выступавшие позади смутными очертаниями, казались его уютным, теплым логовищем. Душа плавала в безумном восхищении. Она жаждала идти. Ей хотелось подняться до сияющих звезд, ей хотелось мчаться за пределы земли. Ей безумно хотелось пуститься бежать. У нее было ощущение, точно она гончая на привязи, готовая броситься за неизвестной добычей во тьму. Она была одновременно и этой гончей и этой дичью. Тьма дышала страстью; ее дыхание было необъятным и тяжелым. Тьма ждала ее, готовая вступить с нею в бой. Как могла она стоять на месте, как могла она двинуться? Ей надо было погрузиться из известного в неведомое. Руки и ноги дрожали, грудь порывисто поднималась и опускалась.

Снова началась музыка и закружились пары. Том Бренгуэн танцевал с невестой, живой, подвижный, точно составленный из каких-то других элементов, недоступный, как пловец в воде. Певучая музыка продолжалась. Пара за парой уносились в плавных движениях танца.

— Давайте, — сказала Урсула Скребенскому, кладя на плечо ему руку.

При одном этом прикосновении сознание его испарилось. Он взял ее в свои руки, точно окружая тонкой, уверенной властной волей, и они слились в движении, в двойном движении по скользкой траве. Это движение было бесконечно, оно могло длиться целую вечность. Его воля и ее воля сливались в восторге движения, но никогда не уступали друг другу и не растворялись друг в друге. Это был крутящийся восхитительный, переливчатый поток, и в этом потоке — состязание его воли и ее воли.

Оба они погрузились в глубокое молчание, увлекаемые мощным потоком звуков, придававшим им особый подъем. Все другие танцоры, так же переплетаясь, плыли в этом потоке музыки. Перед костром мелькали их неясные тени, и плавными движениями продвигались в поглощавшую их тьму. Казалось, они были видениями, выплывавшими из подземного мира, и влекомыми течением могучего потока. Как будто бы сама тьма качалась таинственными движениями. Казалось, весь ночной мрак медлительно-тягуче колебался вместе с музыкой, слегка скользящей по нему, и подергивался чудесной, своеобразной зыбью танца на поверхности глубокого, могучего вала, медленно катящегося от грани небытия к грани вечности, с замиранием сердца поднимающегося вверх и, достигнув крайнего предела, отступающего назад, чтобы нести свои волны обратно к другому пределу.

В тяжелых, мерных колебаниях танца Урсула ощутила на себе чей-то странный взгляд; кто-то могущественный, сверкающий скользил по ней своим взглядом, обнимал её, охватывая все ее существо. Чья-то непреодолимая, мощная сила наблюдала за ней из далекого пространства. Объятая этим влиянием, ощущая его всем своим телом, она продолжала плавно качаться в танце со Скребенским.

— Месяц взошел, — сказал Антон, когда музыка кончилась и они внезапно почувствовали себя обломками после кораблекрушения, выброшенными на берег.

Она повернулась и увидела большой, светлый, сияющий месяц, глядевший на нее с вершины холма. Ее сердце раскрылось навстречу ему, и она всем телом ощутила прозрачные переливы его света, ласкавшие ее с ног до головы. Но Скребенский обнял ее и увел. Он надел на нее большой, тяжелый плащ и сел, держа ее за руку, а луна заливала своим светом все сильнее, заставляя огни костров блекнуть под ее лучами.

Терпеливо сидела Урсула под плащом, чувствуя на своей руке руку Скребенского. Но душа ее была далеко. Ее томило собственное бездействие, ей хотелось сбросить свое платье и умчаться прочь от этой беспорядочной тьмы, от этого хаоса людей, туда, на холм, к месяцу. Но люди стояли кругом каменными глыбами и мешали ей воплотить свое стремление. Скребенский давил на неё свинцовым грузом, и тяжесть его присутствия лишала ее свободы. Она испытывала на себе всю его слепую, настойчивую неподвижную тяжесть. Он был бездействен и тяготил ее. Она тяжело вздохнула. О, как она жаждала быть предоставленной самой себе, ощутить свежесть свободы, действовать по своей воле. Ее тянуло уйти прочь. Она чувствовала себя, как блестящий ясный металл, увлекаемый нечистым, мрачным притяжением. И он, и все окружающее казалось ей ничтожеством, мусорным шлаком.

— Вы не любите меня сегодня? — послышался сзади тихий его голос, голос тени за ее плечами.

Орошенная лунным потоком, она стиснула руки с безумным выражением лица.

— Вы не любите меня сегодня? — повторил мягкий голос. Она чувствовала, что умрет, если только обернется. Странное бешенство наполнило ее, неудержимое стремление рвать и метать все вокруг. Ее руки горели страстью разрушения.

— Оставьте меня одну, — сказала она.

Но смутное упорство приковывало его к месту, держа в каком-то оцепенении. Он продолжал сидеть около нее. Она сбросила плащ и пошла навстречу месяцу, вся серебристая, белая, как и он. Скребенский последовал за нею.

Послышались звуки музыки и возобновились танцы. Он завладел ею снова. Ее сердце было полно гордой, холодной страсти, но он все-таки привлек ее к себе, и они стали танцевать. Она ощущала все его тело, устремляющееся на нее своею тяжестью, тянущееся захватить ее, подчинить себе ее жизнь, ее энергию, обезволить, сделать бездейственной; она чувствовала, как его руки прижимают ее, овладевают ею. Но ее тело оставалось холодным, неукротимым, недоступным. Она танцевала охотно, эти движения вызывали в ней чувство свободы и вольности, приводили ее в восхищение. Ему она не препятствовала и допускала излить на нее всю свою волю, если только он сумеет побороть ее и подчинить своей власти. Она согласна была принять всю силу его воли. Ей даже хотелось, чтобы он одолел ее, но сама она оставалась холодна и неподвижна, как соляной столп.

И вся его воля была напряжена и сосредоточена в одном усилии зачаровать ее. Если бы только ему удалось это! Временами он чувствовал, что может и сам подвергнуться уничтожению. Она была холодна, сурова и блестяща, как месяц, она была так близка, и так же далека, как лунный свет, которого он не мог ни захватить, ни познать. Если бы только он мог начертить вокруг нее волшебную черту и взять ее силой!

Так танцевали они несколько танцев в тесной сплоченности своих тел. Его воля становилась все напряженней, тело все гибче, маня и завлекая ее. Но она не поддавалась, оставаясь такою же яркой, суровой и неотзывчивой. Он хотел излиться вокруг нее волнами, чтобы, охватив, увлечь ее в сеть мрака, где, пойманная, она еще ярче сияла бы своим блеском в этих тенетах. Тогда она была бы в его власти, и он насладился бы ею. Какое наслаждение познал бы он, владея ею — пойманной!

Когда танец кончился, она не захотела сидеть и пошла гулять. Он обвил ее своею рукой, поддерживая — в такт движению. Она как будто и соглашалась, но продолжала излучать такой же металлический блеск, и, сжимая ее, он как бы ощущал твердость и остроту металла. Что бы ни было, хотя бы и самая смерть, — его неудержимо тянуло схватить ее в свои объятия.

Они снова пошли на гумно. Почти с ужасом увидел он перед собой большие скирды свежего хлеба, совершенно преобразившиеся, сияющие серебристым светом; величественно возвышались они непостижимыми громадами под темно-голубым ночным небом, отбрасывая вокруг густые, мрачные тени. Среди них она казалась сверкающей паутинкой, вспыхивающей на фоне их холодного, пламени, подымающегося в серебряно-голубом воздухе. Все было так непостижимо, все переливалось холодным, блестящим, как стальное лезвие, белеющим огнем. Он был испуган этим лунным пожаром. Сердце его сжалось, кровь отхлынула. Он знал, что его ждет смерть, окруженная беспредельным сиянием месяца. Она сама была лучом сверкающей силы, и это превращение пугало ее самое. Этот человек казался ей нереальной, трепетной тенью, и она почувствовала страстное желание захватить и истребить, уничтожить его. Руки и пальцы окрепли, наливаясь силой и мощью, стали упругими и гибкими, как лезвие клинка. Он был для нее призрачной тенью, которую она жаждала разрушить, растворить, как лунный свет растворяет в себе тьму, изгоняя и разрушая ее. Она окинула его взглядом и глаза ее вдохновенно сверкнули. Она звала его. Какое-то чувство толкнуло его обнять ее и увлечь с собою в тень. Она покорилась; пусть он сделает, что может. Пусть испробует свои силы. Держа ее в руках, он прислонился к скирде. Тысячи холодных, острых игл пронизали его тело. Он упорно держал ее в своих руках.

Смело, дерзко захватывали его руки это сверкающее холодным огнем тело. Как насладился бы он ею, получив ее в свою власть! Если бы он мог завлечь это тело, холодное, сверкающее блеском соли, в расплавленное железо своих рук, завлечь, захватить, держать целиком в своей власти; о, какое безумное наслаждение испытал бы он! Всем существом, всей энергией, в него вложенной, он тянулся тонко, осторожно захватить ее, объять, подчинить себе. Но она оставалась такою же неживой, сверкающей холодным соляным блеском.

Пламя жгло его тело, едкий смертельный яд мучительным огнем разливался по всем его жилам, но он упорно, неотступно, стремился овладеть ею, преодолеть ее. В своем безумии он потянулся ртом к ее губам, он отыскал их, чувствуя, что его ждет смертельная опасность. Она уступила, и он, теряя сознание, прижимался к ней, стремясь слиться; и только глухими стонами душа его молила:

— Пустите меня, пустите меня!

Она приняла его в поцелуе и охватила его своим ответным поцелуем, гордым, суровым и губительным, как лунный свет. Казалось, она стремилась разрушить его. Собирая все свои силы, чтобы подчинить ее своим поцелуем, чтобы удержаться самому в нем, он почувствовал, что все колеблется вокруг него. Но она надвинулась на него своею суровостью и надменностью, холодная, как месяц, блестящая, как соль. Его горячая мягкость уступала, уступала, а она оставалась такою же недоступной, губительной, упивающейся его разрушением, оседая, как едкая, жесткая соль вокруг последних остатков его существа, уничтожая его, разрушая его до основания своим поцелуем. И ее душа выкристаллизовалась в торжестве, а его душа растворилась в страдании и уничтоженности. Она держала его, как жертву сокрушенную и превращенную в ничто. Она могла торжествовать: его больше не было.

Постепенно она стала приходить в себя. К ней вернулось обычное сознание. Ночь показалась такой знакомой, милой действительностью. Она была так же хороша и доступна чувствам, как и все другие ночи. Та великая, жгучая, сверхъестественная ночь исчезла, на самом деле ее и не было. Ее охватило чувство ужаса. Где она? Какое ничтожество и пустоту ощущает она около себя? То был Скребенский. Действительно ли он здесь? Что он такое? Он молчал, он отсутствовал. Что случилось? Она сошла с ума, какое безумие толкнуло ее на это? Она была переполнена жестоким ужасом перед самою собою, непреодолимым желанием, чтобы этого не было, чтобы она не знала в себе этого сверкающего едкого Я. Ее охватило безумное желание никогда не вспоминать того, что произошло, никогда не думать об этом, никогда не допускать возможности повторения этого кошмара. Всеми силами своего существа она жаждала отречься от него. И ей это удалось. Она снова была добра, она любила Скребенского. Ее сердце было полно тепла, она вся была мягкой и нежной. Она ласково положила руку на плечо Антона.

— Как хорошо, не правда ли? — спросила она мягким, нежным, ласкающим голосом. И она начала осыпать его ласками, стараясь вернуть к жизни, так как он продолжал быть мертвым. Она стремилась к тому, чтобы он никогда не знал, никогда не сохранял бы отчетливого представления о том, что случилось. Она желала вернуть его назад к жизни, уничтожив малейший след воспоминания о понесенном им поражении и уничтожении.

Она согревала его своей внутренней теплотой, она нежно касалась его, она покрывала его мельчайшими ласками. Он стал приходить в себя. Ее мягкость, ее ласковость, ее глубокое, тонкое внимание еще усилились, она превратилась в его служанку, в рабу, поклоняющуюся ему. Ей удалось восстановить его оболочку, он вернул свой внешний облик, но ядро погибло. В нем вспыхнула гордость, загорелась кровь, но сущность уже угасла и рассеялась; как особь другого пола, он не имел уже в себе ни ядра, ни сердцевины. Его торжествующая, надменная, пылкая сущность истинного самца была навсегда сломана. Он мог подняться, мог отвечать взаимностью, но никогда не мог проявить себя неукротимым существом с пылающей, неугасимой сердцевиной. Она потушила этот огонь, она сломала его.

Ласки ее не прекращались. Она жаждала изгладить из его памяти все происшедшее.

— Поцелуйте меня, поцелуйте меня, Антон! — просила она.

Он поцеловал ее, но она чувствовала, что он не смеет коснуться ее. Его руки обнимали ее, но они не владели ею. Она чувствовала на себе его губы, но они нисколько не захватывали ее.

— Поцелуйте меня, — шептала она, остро тоскуя, — поцелуйте меня!

Он целовал, исполняя ее просьбу, но душа его была пуста.

И она принимала эти поцелуи чисто внешне, душа ее тоже была исчерпана и опустошена.

Она была гордой, но теперь она хочет быть кроткой, ласковой девушкой. Она тосковала по доброте и привязанности. Она сама жаждала быть ласковой и доброй.

На обратном пути домой ночь казалась бледной, но сияющей, полной света и тени. Она отчетливо различала на кустах изгороди цветы и видела, как тонкие, засохшие листья белеют среди колючего кустарника.

Как прекрасно было все кругом! С горечью думала она, как безумно счастлива была сегодня ночью, пока он не поцеловал ее. И, чувствуя его руку на своей талии, она повернулась к торжественной, величественной ночи, отдаваясь ей, к прекрасному, доброму месяцу, чистому и невинному, как жених, заливающему цветы серебристым сиянием и изгоняющему отовсюду тьму.

Под тисовыми деревьями у дома он снова поцеловал ее, и она осталась одна. Не дожидаясь прихода родителей, она быстро вбежала наверх в спальню и в восторге протянула свои руки туда, в лунную страну, целиком отдаваясь ласковой, мягкой, доброй ночи.

Но нанесенная рана болела; уничтожая его, она разбила что-то и в себе, и от этой боли она страдала. Она прикрыла обе груди руками, прижимая их к себе и, обняв себя крепко, съежилась в постели и заснула.

Утром она проснулась при ярком солнечном свете, чувствуя себя веселой и бодрой, и принялась танцевать. Скребенский был еще на ферме, он хотел прийти сегодня в церковь. Как хороша, как чудесна жизнь! В саду веяло свежестью, все было расцвечено желтыми и красными тонами осени, сжатые поля казались особенно бледными, в воздухе летала паутина, от земли поднимался осенний аромат. Все кругом было полно глубокой сосредоточенной тишины воскресного утра.

Он пришел, когда церковные колокола уже начали звонить. Она встретила его внимательным ожидающим взглядом. Он выглядел взволнованным, его гордость была больно задета. В этот день он был одет изысканнее обычного.

— Правда, как хорошо было вчера ночью? — ласковым шепотом спросила она его.

— Да, — ответил он, не меняясь в лице.

И церковная служба, и пение прошли для нее в этот раз незамеченными. Она пристально разглядывала цветные стекла окон и фигуры молящихся. Только раз она скользнула взглядом по Книге Бытия — любимые страницы из Библии.

Скребенский сидел около нее, прислушиваясь к проповеди, вещающей законность и порядок. «Ибо каждый волос на голове вашей сосчитан». Он не придавал этим словам никакого значения. Можно было верить только тому, что находится в полном вашем распоряжении. Со своими собственными вещами вы можете делать все, что вам угодно, если при этом вы не мешаете другим.

Урсула ласкала его и всячески ухаживала за ним. Тем не менее, он угадывал чутьем, что она была не с ним, а против него, что инстинктивно она стремилась подчинить его себе, чтобы уничтожить. Но ее ласковое отношение и открытое преклонение перед ним дали ему чувство большого удовлетворения.

Она расшевелила его, и они ухаживали друг за другом самым романтическим образом, вкладывая в это всю свою юную фантазию. Он подарил ей колечко; они положили его в стакан рейнвейна и стали отпивать вино по очереди, глоток за глотком, пока колечко не оказалось на дне стакана. Тогда она его вынула, продела в него нитку и повесила на шею, чтобы носить постоянно.

Собираясь уезжать, он попросил у нее фотографию. Глубоко взволнованная, она отправилась к фотографу с пятью шиллингами. В результате получился маленький безобразный снимок с кривым ртом. В ней он вызвал удивление и восхищение.

Но ему эта фотография причинила лишь страдание. Он взял ее, всегда помнил о ней, но с трудом мог выносить ее вид. Это чистое, бесстрастное лицо, задумавшееся над чем-то, вызывало в душе его боль. Он знал, что ее думы были чужды ему.

Была объявлена война с бурами в Южной Африке, всюду царило возбуждение. Он написал ей, что очень хотел бы уехать, и прислал коробку конфет.

Она слегка опечалилась при мысли о его отъезде на войну, не зная, как отнестись к этому. В воображении это казалось ей достаточно романтичным, но на деле она не могла разобраться в себе. Под напыщенными мыслями скрывались горечь и осадок глубокого разочарования.

Тем не менее, она спрятала конфеты к себе под подушку и съела их понемногу одна, ложась в постель и просыпаясь по утрам. Все время она чувствовала себя очень виноватой и пристыженной, но ей просто не хотелось делиться ими ни с кем.

Эта коробка конфет надолго осталась у нее в памяти. Почему она утаила ее ото всех и съела в одиночку? Почему?

В сущности, никакой вины она за собой не чувствовала — она только понимала, что должна была бы чувствовать ее. И она никак не могла понять, в чем тут дело. Теперь, когда эта коробка была уже пуста, она постоянно попадалась ей на глаза, и не давала ей покоя. Почему она не могла отделаться от воспоминаний о ней?

Мысль о войне была очень неприятна. Когда люди начинали воевать между собой, ей всегда казалось, что сталкиваются полюсы вселенной, и все может обвалиться в бездонную пропасть. Это вызывало в ней чувство безграничного страха. А между тем в войне полагалось видеть что-то романтическое, почетное и освещенное религией. Она совсем терялась.

Скребенский был так занят, что не мог приехать повидаться. Она не просила у него никаких уверений и успокоений. То, что между ними произошло, то было, и не могло быть изменено никакими устными признаниями. Это она очень хорошо понимала внутренним чутьем, и вполне доверялась реальной действительности.

Она страдала от своей беспомощности, чувствуя, что не в силах была воспрепятствовать чему бы то ни было. Смутно она сознавала, что гигантские мрачные мировые силы катятся друг на друга и с ужасным грохотом сталкиваются так неуклюже, глупо, и вместе с тем с таким напряжением, что одна из них обращается в прах. Какой беспомощной, жестоко беспомощной чувствовала она себя, — пылинкой по сравнению с ними! И все-таки она испытывала острое чувство возмущения и гнева, неудержимое стремление бороться. Какими средствами? Могла ли она сражаться с мировым ликом, могла ли она сдвинуть с места неподвижные горы? Но она жаждала сражаться, ее тянуло вступить в борьбу со всем миром, хотя никакого другого оружия, кроме двух слабых рук, у нее не было.

Проходили недели, наступило Рождество, а с ним и подснежники. В лесу близ Кёссей была маленькая ложбинка, где они всегда зацветали. Она послала ему несколько цветочков в коробке, и он ответил ей краткими, спешно набросанными словами благодарности, как ему казалось, достаточно ласковыми и признательными, но ее они опечалили, и взгляд ее стал по-детски недоумевающим. Чувство грусти и безнадежности овладевало ею все сильнее, будущее беспокоило ее.

Он был очень занят своими служебными обязанностями, отдаваясь им целиком. Его «я», его душа, жаждавшая и надеявшаяся достигнуть своего проявления, лежала мертвой и неподвижной, тяготила его. Какое имел он право придавать такое значение своим личным связям? Что значит человек, как отдельная личность? Он только кирпич в громадной общественной фабрике, в нации, в современном человечестве. Его личные чувства так малы и незначительны, и находятся в такой громадной зависимости от всего остального! Какое может иметь значение личная близость? Надо заполнить подобающее место в целом, в громадной схеме утонченной человеческой цивилизации. Суть лежит в целом, — и единица, индивидуум не имеют значения сами по себе, они важны лишь как составные части целого.

И Скребенский оставил девушку и пошел своей дорогой, исполняя то, что он должен был исполнить, и перенося то, что он должен был переносить, без малейшего неудовольствия и ропота. Для своей действительной жизни он умер и не в силах был воскресить себя. Душа его лежала в могиле, а обыденная жизнь текла в полном согласии с установленным порядком вещей. Он владел своими пятью чувствами, и все они получали свое применение и удовлетворение.

Кроме того, им владела обширная, непоколебимая, слегка преувеличенная идея жизни, и в согласии с ней его существование имело смысл, и значительность его не подлежала никакому сомнению.

Весь этот смысл заключался в благополучии наибольшего числа людей. Все, что было наибольшим добром для всех, было наибольшим добром и для отдельного индивидуума.

Однако самое большое общественное благо не могло бы дать его душе полноты, и он это знал. Но с его точки зрения душа отдельного индивидуума имела мало значения; каждый человек был важен лишь как один из членов человеческого общества.

Он думал, что раз общество представляет собой миллион людей, то, следовательно, оно в миллион раз важнее, чем отдельный индивидуум, забывая при этом, что общество есть лишь отвлеченное представление о многих людях, но не сочетание этих людей, как живых личностей. Теперь, когда положение об отвлеченном благе для общества стало формулой средней интеллигенции, формулой, не заключающей в себе ни вдохновения, ни какой-либо ценности, теперь «общественное благо» стало настоящей заразой.

Высшим благом для большинства принято считать материальное благополучие всех классов. Скребенский никогда серьезно не заботился о собственном благополучии. Если бы он оказался неимущим, он принял бы это с легким сердцем. Как он мог находить свое высшее благо в том, чтобы жертвовать своей жизнью ради чьего бы то ни было материального благополучия, раз он считал его маловажной вещью для себя самого? Но то, что в его глазах имело чрезвычайно серьезное значение для него, как для индивидуума, то, конечно, он не считал возможным применять ко всему обществу. Нельзя рассматривать благо общества с этой точки зрения, ведь вы же знаете, конечно, в чем оно нуждается. Оно нуждается в более основательных вещах: в хорошем заработке, в хороших условиях жизни, в равных для всех возможностях пользоваться жизнью. Вот и все, в чем нуждается общество. Оно совсем не гонится за чем-нибудь более утонченным или сложным. Отсюда вытекает очень несложная обязанность — твердо помнить, что материальное благополучие есть спасительный маяк для всякого человека. Этого достаточно.

Таким путем Скребенский постепенно превращался в ничтожество, и это все более и более пугало Урсулу. Она чувствовала, что теряет всякую надежду, что на нее надвигается ужасное несчастье. День за днем это несчастье придвигалось все ближе. Она стала подавленной, боязливой, необыкновенно чувствительной. Она не могла без страха видеть грача, медленно взлетающего к облакам. Он ей казался дурным предзнаменованием. У нее были такие дурные и мрачные предчувствия, что они отняли у нее все силы. Чего, собственно, она так боится? Самым худшим могло быть только то, что он уедет. Чего она ждала, что так страшило ее? Она не знала. Но мрачные страхи постоянно владели ее душой. Вечером, ложась спать, она страшилась мерцания ярких звезд, днем она все время ждала какой-нибудь неприятности.

В марте он написал, что уезжает на время в Южную Африку, но до отъезда хочет заглянуть на один день в Мерш.

Она ждала его, полная нерешительности, подавленная, точно под властью тяжелого сна. Она не понимала, что все это значит, она не в силах была понять. Только одно она чувствовала, что все нити ее судьбы напряжены до крайности. Временами она плакала, бесцельно бродя и повторяя с тоской:

— Я так его люблю, я так его люблю!

Но вот он пришел. Зачем? Она глядела на него, ожидая чего-то. Ничего не было. Он даже не поцеловал ее. Все его посещение носило характер визита, сделанного приветливым хорошим знакомым. Она понимала, что это определенная внешняя форма, но что крылось под ней? Она ждала его, она жаждала от него какого-нибудь знака.

Весь день они бродили, избегая какого-либо соприкосновения. Наступил вечер. Смеясь он заявил, что уезжает на полгода и, вернувшись, поделится своими впечатлениями, и простился с матерью крепким рукопожатием.

Урсула пошла его проводить. Ночь была ветреная, тисовые деревья качались, гнулись, шумели. Ветер порывами налетал на трубы дома и церковную башню. Была полная тьма.

Ветер дул Урсуле в лицо, и платье путалось между ногами. Но это был волнующий живительный ветер. Ей вдруг показалось, что она потеряла Скребенского. Она никак не могла найти его в этой крепкой, бодрящей ночной тьме.

— Где вы? — спросила она.

— Здесь, — послышался беззвучный голос.

Ощупью она наткнулась на него. Прикосновение отдалось огнем в их телах.

— Антон? — сказала она.

— Я, — ответил он.

Она в темноте обняла его обеими руками и почувствовала его тело рядом с собой.

— Не покидайте меня, вернитесь ко мне! — сказала она.

— Хорошо, — ответил он, держа ее в своих объятиях. Но инстинкт самца был подавлен в нем отчетливым сознанием, что она не поддается ни его обаянию, ни его влиянию. Ему надо было уехать от нее. Он оставался спокоен, хорошо зная, что завтра он уедет, и что его реальная жизнь будет где-то вне этого. Она будет не здесь, о, не здесь! — центром его жизни было не то, к чему стремилась она. Она была отлична от него, между ними была пропасть. Они представляли два враждебных мира.

— Вы вернетесь? — настаивала она.

— Да, — ответил он. Он говорил это искренно, но для него это было простым обязательством, а не желанной целью.

На прощание она поцеловала его и вернулась домой растерянная. Близость с ней причинила ему страдание и связала его. Он пугался ее, он жаждал отойти от ее души. Она всегда казалась бы ему ангелом с мечом, грозно преграждающим ему путь и повергающим его в жестокое смятение.

На следующий день она пришла вместе с дядей Томом провожать его на станцию. Она глядела на него, она всем существом стремилась к нему, но он оставался таким чужим, и производил впечатление какой-то пустоты. Она думала, что, может быть, такое впечатление зависит от его сдержанного обращения. Странном пустым и бессодержательным казался он ей.

Урсула все время стояла возле него с немым, бледным лицом, вид которого ужасно действовал на него. В глубине души он чувствовал глубокий, холодный стыд перед ней.

Вдали показался поезд. Сердце Урсулы забилось, но лед, сковывавший его, был слишком крепок.

— Прощайте, — сказала она, подавая руку и смеясь обычным, странным, смущенным смехом. Она очень удивилась тому, что он наклонился, чтобы поцеловать ее. Он мог бы проститься обычным рукопожатием.

— Прощайте, — повторила она.

Он схватил багаж и пошел от нее прочь. Пассажиры суетились около поезда. Вот и его вагон. Он занял свое место. Том Бренгуэн открыл дверь, и оба мужчины обменялись рукопожатиями. Раздался свисток.

— Прощайте, желаю вам счастья, — сказал Бренгуэн.

— Благодарю вас, до свидания.

Поезд тронулся. Скребенский стоял у окна вагона и машинально махал платком в знак прощания, не глядя ни на девушку, ни на ее провожатого. Урсула тоже махала своим платком. Поезд, постепенно ускоряя свое движение, пошел полным ходом, делаясь все меньше и меньше. Белое пятно платка исчезло. Издали донесся последний свисток. Она все еще стояла на платформе, кругом все стало так пусто. Несмотря на все усилия, губы ее подергивались, но она не хотела плакать, на сердце у нее был смертельный холод.

— Хочешь каких-нибудь сластей? — спросил дядя Том.

Лицо ее было покрыто слезами, и чтобы овладеть собой, она делала самые жестокие, невероятные усилия. Слезы не облегчали сердца, там был холод и пустота.

— Каких тебе хочется? — продолжал настаивать дядя.

— Я бы хотела мятных лепешечек, — сказала она странным, спокойным голосом, противоречащим ее расстроенному лицу.

Через несколько мгновений она овладела собой вполне и имела спокойный, сдержанный вид.

— Поедем в город, — предложил он ей и усадил в поезд, шедший туда.

Там они пошли в кафе. Сидя за стаканом кофе, она равнодушно разглядывала прохожих на улице, а в душе у нее горела рана и царила непоколебимая холодность.

Она надолго осталась застывшей. Для нее все случившееся было горьким разочарованием, и теперь она относилась ко всему с холодным недоверием.

Она стала равнодушной и апатичной. Слишком она была молода, слишком сильно обманулась, и поэтому сама не понимала всей силы своих страданий.

Мучительная горечь не давала возможности смириться.

Иногда она жестоко страдала от тоски по нему, ей так не хватало его. С момента отъезда он стал в ее воображении совсем другим. Всю свою страсть, всю тоску юности и все свои муки она сосредоточила в мыслях о нем.

Она завела дневник, где записывала все непосредственные впечатления. Увидев на небе месяц, она чувствовала на сердце тоску, и, взбежав к себе, вписывала:

«Если бы я была месяцем, я знала бы куда упасть».

Для нее эта фраза имела так много смысла — в нее она вкладывала все страдание юности, и свою первую страсть, и смутное стремление куда-то и к чему-то. Где бы она ни была, она звала его всем сердцем. Ее тело трепетно тянулось навстречу ему, все силы ее души излучались к нему, стремясь отыскать, где он есть, такой, каким его создало ее воображение.

Но кто он был и где он существовал? — Он был плод ее фантазии, живший в ее воображении.

Она получила от Скребенского открытку и носила ее на груди. В действительности она не имела для Урсулы такого уж важного значения. На второй же день она ее потеряла, но заметила это только несколько дней спустя.

Потянулись долгие недели. О войне приходили плохие вести. Ей казалось, что все на свете было решительно против нее. Она стала еще холоднее и равнодушнее, апатия овладела ею целиком.

Жизнь в ней заглохла, она жила лишь наполовину. Некоторые стороны души забылись тяжелым, тревожным сном.

Она стала болезненно впечатлительна в чувственном отношении. Нервы ее были напряжены до крайности, и она резко реагировала на всякое прикосновение к душе и к телу.

Урсуле оставалось уже немного до экзамена на аттестат зрелости. Ей было трудно заниматься, так как, потеряв свое счастье, она перестала быть восприимчивой к учению. Какое-то упрямство и сознание нависшего над ней рока отталкивали ее от занятий. Она знала, что недалеко та пора, когда она захочет быть совершенно самостоятельной, и больше всего страшилась, что кто-нибудь может воспрепятствовать этому. Все ее мысли и желания были сосредоточены на вопросе о свободе, общественной самостоятельности и полной независимости от какого-либо личного влияния, и это сковывало ее ум во всем, что касалось учения.

Она хорошо знала себе цену, как женщине, и отчетливо понимала, что, если она не может добиться в жизни чего-нибудь просто как человеческое существо, стоящее наравне с остальными, то она сможет получить это, как женщина. И, как женщина, она обладала большими возможностями.

Тем не менее она не хотела пока идти этим путем. Сперва она решила отважиться изведать мир мужчины, мир труда и обязанностей, испробовать существование трудящегося члена общества. Она всегда завидовала этим людям, и теперь ей хотелось завоевать себе место в мире мужской жизни.

Все это ослабило ее прилежание, но не оттолкнуло ее от учения вполне. Некоторые предметы ей очень нравились. Она охотно занималась английским, французским, латинским, математикой и историей. Но как только она выучилась читать по-латыни и по-французски, она почувствовала отвращение к синтаксису. Самым томительным и скучным ей казалось изучение английской литературы. С какой это стати надо ей вспоминать прочитанные вещи? Холодная отвлеченность математики зачаровывала ее, но когда дело доходило до решения задач, она принималась тосковать. Ее поражали отдельные лица в истории и на некоторое время приковывали к себе ее внимание, но политика ей претила и все министры одинаково вызывали ненависть. Временами на нее находили странные, внезапные порывы — увеличить, расширить и углубить свои познания. И тогда все выглядело иначе. Своеобразные особенности английской грамматики доставляли ей удовольствие, она радовалась жизни, отражавшейся в отдельных словах и их сочетаниях. Один вид алгебраических знаков манил ее к себе. В душе у нее было такое богатство и такая сумятица чувств и ощущений, что ее лицо неизменно сохраняло удивленный, недоумевающий, полуиспуганный взгляд, как будто она в любую минуту могла быть захвачена врасплох чем-то неведомым.

Отдельные сведения с поражающей силой действовали на ее ум и воображение. Когда она узнала, что маленькие коричневые осенние почки заключают в себе в миниатюрном, законченном виде летние цветы, которые в течение многих месяцев тихо дожидаются своего времени расцвета, в ней вспыхнуло чувство торжествующей радости.

— Я никогда не смогла бы умереть, пока существуют деревья, — с большой страстностью и торжественностью изрекла Урсула, глядя с чувством преклонения на старый ясень.

В то время она инстинктивно сторонилась всех людей. Ее собственная жизнь была еще настолько надломлена и трепетна, что она избегала всякого соприкосновения с другими. Она могла давать им лишь крохи внимания, но не могла быть естественной с ними, пока она не обрела своего определенного Я. Деревья, птицы, небо, никогда ничего это не могло ни смутить, ни испугать ее. Но от людей она бежала, стыдясь своей неуверенности, чувствительности, своего бесформенного существа — по сравнению с их завершенными, определенными личностями.

В эту пору Гудрун служила ей большим успокоением и защитой. Младшая сестра была диким, неприрученным животным, не доверяющим никому и не желающим иметь ничего общего с школьными подругами, их глупыми секретами, тайнами и их мелочной завистью.

Таким образом, она явилась настоящим оплотом для Урсулы, страдавшей от одной мысли, что кто-то может ее не любить, даже если бы сама она относилась к этому человеку с презрением. Как мог кто-нибудь не любить ее, Урсулу Бренгуэн? Это было для нее ужасно и необъяснимо. Естественное равнодушие Гудрун к чужому мнению являлось для нее настоящим убежищем.

У Гудрун к тому времени открылся талант к рисованию. Для девушки, глубоко равнодушной к учению, это было выходом. Все кругом повторяли: «Как она чудесно рисует!»

Внезапно Урсула открыла, что между нею и ее классной учительницей, мисс Ингер, существует какая-то внутренняя связь. Мисс Ингер была бакалавром словесности, окончившим курс в Ньюгэме. Она происходила из хорошей семьи духовного звания. Это была красивая женщина, двадцати восьми лет, с отважным обликом, настоящий тип современной девушки, слишком большая самостоятельность которой свидетельствует о ее внутренней неудовлетворенности. Она была умной и ловкой во всех своих поступках, аккуратной, быстрой и повелительной.

Урсуле она нравилась своей чистой и грациозной внешностью, решительным видом. Она носила хорошо сшитые, красиво сидевшие блузки и юбки.

От нее веяло порядком, тонким, ясным умом, и сидеть на ее уроках было подлинным удовольствием.

Голос ее обладал чистотой, звучностью и богатством выражения. Голубые глаза смотрели гордо и ясно. Она производила впечатление энергичного, развитого человека с непреклонным характером. Во всем ее существе было что-то выдающееся, и плотно сжатые губы имели всегда горделивое выражение.

Это странное взаимное ощущение друг друга возникло между учительницей и ученицей вскоре после отъезда Скребенского. Между ними чувствовалась безмолвная близость, связывающая обычно двух лиц, только еще начинающих испытывать друг к другу влечение. До этого они были просто в хороших отношениях — в обычной школьной обстановке, с профессиональными взаимоотношениями учительницы и ученицы. Теперь положение изменилось.

Урсула страстно жаждала знать, насколько она близка мисс Ингер. Их взаимное отношение внешне не проявлялось ни в чем. Конечно, мисс Ингер любит ее, чувствует нежность к ней, во всяком случае замечает ее больше всех остальных учениц в классе. Но она все-таки не была совсем уверена в этом. Возможно, что мисс Ингер и не интересуется ею. И все-таки Урсула с замиранием сердца сознавала, что если бы она могла поговорить с ней, та сразу бы поняла и узнала ее.

Раз, когда она сидела одна, учительница подошла к ней и прикоснувшись пальцами к ее щеке, спросила с некоторым усилием:

— Не хотите ли прийти ко мне в субботу на чашку чая, Урсула?

Девушка радостно вспыхнула в ответ.

— Мы поедем в маленький славный шалаш на Соаре? Хорошо? Иногда я провожу там праздники.

Урсула была вне себя от радости. Она никак не могла дождаться наступления субботы, в ней все горело огнем. Только бы скорее суббота!

Наступила суббота, и она отправилась. Мисс Ингер встретилась с нею в условленном месте, и они пошли рядом. Был душный, облачный день. В воздухе парило. До шалаша было три мили. Это была маленькая лачужка на крутом берегу, разделенная пополам. Внутреннее убранство ее отличалось большим изяществом. Радуясь своему уединению, девушки быстро приготовили чай и начали болтать. Урсула должна была вернуться домой только к десяти вечера.

Разговор перешел на любовь. Мисс Ингер рассказала Урсуле о своей подруге, умершей при родах, о своей тоске по ней; потом она заговорила о проститутках и о некоторых своих встречах с мужчинами.

Обе женщины очень сошлись. Их жизни внезапно слились и растворились одна в другой, стали нераздельными. Урсула часто бывала в доме Винифред, где она жила полной жизнью. Винифред любила воду, увлекалась плаванием и греблей и была членом нескольких спортивных клубов. Девушки провели много прекрасных вечеров в легкой лодке на реке, причем гребла всегда Винифред. Ей вообще доставляло большое наслаждение заботиться об Урсуле, обогащая ее жизнь и расширяя ее кругозор.

Благодаря этому, Урсула очень развилась в течение нескольких месяцев своей дружбы с учительницей. Винифред была очень образованным человеком и имела интересные знакомства. Ей хотелось довести Урсулу до своего уровня восприятия.

Они занялись вопросами религии и усиленно знакомились с различными вероисповеданиями и ложью, лежавшей в их основе. Винифред связывала историю религии с историей цивилизации. Постепенно перед Урсулой развертывалась картина, в которой религия представлялась одной из многочисленных одежд, в которые облекались человеческие стремления. Действительным остается только стремление человека к чему-то высшему, это ядро, облачавшееся в то или иное одеяние в зависимости от национального вкуса и жизненной необходимости. Греки почитали нагого Аполлона, христиане — Христа в белых одеждах, буддисты — царственного своего принца Будду, египтяне — Осириса. Религия имела местный характер, вера — мировой.

Страх и любовь были основными мотивами всех религий. Страх преобладал. Христианство приняло распятие на кресте во избежание вечного страха: «Сотворите со мной самое плохое, чтобы я уже не мог бояться худшего». Но не все внушавшее страх было дурно, и не все вызывающее любовь было обязательно хорошо. Страх переходил в благоговение, а благоговение — в подчинение; любовь обращается в радость, а радость есть восторг.

В философии Винифред держалась той точки зрения, что критерием добра и истины являются стремления и желания человека. Нет истины вне человека, она есть продукт человеческого разума и чувств. В мире нет ничего страшного. Страх был нам оставлен поклонниками мощной власти, почитателями Молоха. Просвещенный разум нашего времени не должен поклоняться силе. Современная сила выродилась в капитал и наполеоновскую глупость. Урсула не была склонна отбросить Молоха. Ее бог не обладал ни кротостью, ни нежностью. Он не был ни ягненком, ни горлицей, он был львом и орлом. В них ее привлекала не мощь, но гордость и непоколебимость. Они всегда оставались сами собой, они не могли равнодушно пастись в стаде, спокойно подчиняться заботам лелеющей их женщины, или смиренно идти на заклание. Урсуле смертельно надоели кроткие, терпеливые ягнята и бесконечно однообразные горлинки. Ее влекло к себе достоинство и самообладание льва.

Она не понимала, как ягнята могут любить сами; они могут быть только любимыми. Их участь — трепетать от страха и служить жертвой, или же покориться любви и стать возлюбленными. В том и другом положении они пассивны. Неистовые любовники, стремящиеся к разрушению, ищущие момента, связанного с наибольшей опасностью и наивысшим торжеством, чтобы испытать грозный страх и высший восторг, не могут быть агнцами и горлинками. И она сама вытягивалась, как могучий лев или дикая лошадь, чувствуя, что сердце ее неутомимо в своих желаниях. Тысячу раз может она подвергнуться смертельной опасности, но никогда не утратит неиссякающей в ней львиной гордости и силы, и восставая от смерти, всякий раз она будет чувствовать себя еще неукротимее, еще увереннее в своих силах: обособленной и не сливающейся в одно с вечно враждующей необъятной вселенной.

Винифред Ингер интересовалась и женским движением. Через свою подругу Урсула познакомилась с различными мужчинами и женщинами, образованными, вечно неудовлетворенными людьми, вращавшимися среди принаряженного провинциального общества. Они были совсем ручные, смирные существа, но внутренне раздираемые безумным бешенством.

Странным, чуждым миром казались они девушке, хаос чудился ей в них — конец света. Слишком молода была она, чтобы проникнуть в их сущность и понять. Но, благодаря любви к своей учительнице, она пыталась найти с ними общий язык хоть в чем-то.

Прошли экзамены, занятия в школе были окончены. Наступил длительный перерыв. Винифред Ингер уезжала в Лондон, Урсула оставалась одна в Кёссей. Безграничное, губительное отчаяние овладело ею. Ей казалось, что она отброшена, что она никуда не годилась. К чему стараться быть кем-нибудь, заниматься чем бы то ни было? У нее не было чувства связи со всеми остальными, она была одинока и обречена на гибель. Ей грозило разрушение, внутреннее разложение. И все-таки в этой смертельной борьбе она оставалась сама собою. Для нее мучительнее всего было то, что она при всех обстоятельствах сохраняла свою сущность. Она не могла уйти от себя.

Винифред любила Урсулу по-прежнему. Ее тянула к себе живая, горячая душа девушки и она неутомимо заботилась о ней, готовая сделать для нее все возможное.

— Поедемте со мной в Лондон, — предлагала она. — Вам там будет хорошо, вы узнаете массу вещей, которые вам доставят удовольствие.

— Нет, — упорно, с угрюмым видом отказывалась Урсула. — Мне незачем ехать в Лондон, я хочу остаться здесь, у себя.

Винифред понимала, что это значило. Она знала, что Урсула начинает отталкивать ее. Тонкое, нераздельное внутреннее пламя души девушки не хотело смешиваться с другой жизнью более взрослого женского существа. Винифред это предчувствовала, но она слишком верила в свои силы. В глубине души она испытывала безграничное отчаяние, зная очень хорошо, что Урсула скоро изгонит ее из своей жизни совсем.

Глубокая безнадежность лишила ее сил возмущаться. Бережно, мудро сохраняя остатки привязанности Урсулы, она уехала в Лондон, покинув любимую девушку.

Через две недели письма Урсулы приняли снова оттенок нежности, в них зазвучала любовь. Дядя Том приглашает ее погостить у себя. Он работает на постройке новых больших рудников в Йоркшире. Может быть, Винифред поедет вместе с ней?

Урсуле пришла мысль выдать Винифред замуж. Она решила, что дядя Том будет подходящим мужем для нее. Винифред угадала ее намерение и ответила согласием на поездку в Виггистон. Теперь ей ничего не оставалось делать, как подчиниться судьбе. Понял намерения Урсулы и Том Бренгуэн. Он тоже исчерпал свои желании до конца. Он испытал все, к чему стремился, и все пережитое создало в нем глубокое чувство раздробленности и отсутствия жизни, тщательно скрываемое под маской добродушия. Ничего больше в мире не могло заинтересовать его, — ни мужчина, ни женщина, ни бог, ни человечество. Он пришел к неизмеримому ощущению пустоты и ничтожества. Больше он не заботился ни о душе, ни о теле. Одно стремление оставалось у него — сохранить нерушимой свою собственную жизнь. Его больше всего занимал самый факт собственного существования. Он обладал здоровьем, его физическая жизнь текла нормально, и он хотел использовать каждый ее миг. В этом заключались теперь все его верования и убеждения. Это не было бессознательным чувством благополучия, это было неизбежным следствием его натуры. Замыкаясь в своей частной жизни, он мог делать все, что ему было угодно, нисколько не затрудняя себя мыслью о последствиях. Он потерял меру добра и зла, разница между ними для него исчезла. Всякий данный момент жизни был отдельным маленьким островком, отделенным от других промежутком времени, без внутренней, основной связи с ними.

Он жил в новом кирпичном доме, стоящем в стороне от целой массы однообразных кирпичных построек, называемых Виггистоном. Виггистон возник семь лет назад. Прежде это была деревушка из одиннадцати домов на краю полуземледельческой местности; все это раньше было покрыто вереском. Потом здесь открыли большое месторождение угля. Через год в Виггистоне выросли ряды розовых, наскоро построенных домишек, по пять комнат в каждом. Улицы были олицетворением безобразия: темно-серая дорога, вымощенная камнем, окаймлялась асфальтовыми тротуарами, по краям их тянулись бесконечные ряды стен, дверей, окон одного вида, цвета и размера. От дороги дома отделялись нескончаемой канавой, вымощенной кирпичом. Все носило бесформенный вид, но бесконечно повторялось в своем плоском однообразии. Это тягучее уныние только изредка нарушалось лотками с различными колониальными товарами, выставленными на продажу.

В центре городка простиралось широкое, открытое, безобразное место, носившее название базарной площади, с твердо утрамбованной землей, окруженное такими же кирпичными постройками, заменившими свой розовый оттенок грязным, с продолговатыми окнами, продолговатыми дверями, которые трудно было отличить друг от друга. На углу торжественно выделялось большое здание местной гостиницы, а где-то на краю отливало темно-зеленым цветом широкое окно, означающее почтовое отделение. Все местечко производило странное впечатление пустоты и разорения. Рудокопы, собиравшиеся группами или шагавшие тяжелой поступью по асфальтовой дорожке, казались скорее призраками, нежели живыми людьми. Пустынные, застывшие улицы, однообразная бесформенность и скудость всего окружающего производили впечатление чего-то безжизненного и дышали смертью. Здесь не было общего места собрания, не было центра, не было артерии, в которой билась бы живая, трепещущая кровь. Казалось, это было просто новообразование из красно-кирпичного хаоса, возникшее на поверхности земли, подобно накожному заболеванию.

В стороне от построек на пригорке стоял дом Тома Бренгуэна. Он был обращен фасадом на задние дворы домишек, загроможденные мусорными ямами и клозетами, где узкая маленькая жизнь делалась еще уже и грязнее, насильно сдавленная близким соседством таких же скудных жизней. Немного в отдалении виднелись шахты, работавшие день и ночь. А кругом раскинулись поля, с порослями дрока и вереска, переходившими на горизонте в темный лес; их прорезали две ленты реки.

Все казалось безжизненным, лишенным действительности. Как будто то был кошмарный сон, тяжелое душевное настроение, нашедшее свое воплощение в образах и предметах. Даже Тому Бренгуэну, работавшему здесь два года, это место и обстановка казались чем-то нереальным.

От маленькой станции Урсула и Винифред поехали на присланном автомобиле. Урсулу поразили эти люди, собиравшиеся группами, или гулявшие по улицам в сопровождении собак. Худые, достаточно прилично одетые, они производили гнетущее впечатление своими необычайно медлительными, утомленными телодвижениями. Казалось, что, не теряя чувства жизни со всеми ее страстями, они утратили всякую надежду на реальное их проявление и, укрывшись в твердой, мозолистой оболочке, бесцельно продолжали свой путь, сохраняя сдержанный, полный достоинства вид.

Подавленная, расстроенная вышла Урсула у дядиного дома. Том Бренгуэн еще не возвращался. Его квартира была просто и хорошо обставлена и разумно приспособлена для отдыха и домашней работы.

Немного погодя на дорожке показался Том Бренгуэн. Он возмужал еще больше, сохраняя свой цвет лица и здоровый вид.

Они встретились с ним в его библиотеке. На Винифред он произвел большое впечатление своим внешним видом, аккуратным костюмом, но больше всего прозрачным взглядом без выражения. Входя, он как будто смутился. Пожатие его руки было одновременно так мягко и властно, что она вся затрепетала. Он испугал ее, оттолкнул и вместе с тем произвел привлекательное впечатление.

Он в этой девушке крепкого телосложения и отважного вида почувствовал родственную натуру. Оба они были заражены тем же духом тления и разложения.

Его обращение было вежливым, сдержанным и почти холодным. Он часто улыбался своею обычной улыбкой, расширяя ноздри, и обнажая острые зубы.

Винифред быстро уловила то уважение, которое проскальзывало в его отношении к Урсуле и носило то рабский, то коварный характер; девушку это смущало, но одновременно вызывало и чувство гордости.

— Это ужасно, как выглядит ваш поселок, — сказала она, с напряженным выражением глаз.

— Выглядит, как ему полагается, — ответил он. — Зато и не прячет за собой никакой гадости. Все здесь на виду.

— Почему здесь у всех такие мрачные лица?

— Разве?

— Они ужасно, ужасно как мрачны! — взволнованно воскликнула Урсула.

— Не думаю. Они ведь принимают все это за должное.

— Что именно?

— Да вот это — шахты и весь поселок.

— Почему они не изменят здесь всего! — горячо запротестовала она.

— Они полагают, что лучше им самим приспособиться к шахтам и к поселку, нежели приспособить их к себе. Первое легче, — ответил Том Бренгуэн.

— И вы соглашаетесь с этим? — вспыхнула Урсула, возмущенная его словами. — Вы находите правильным, чтобы живые человеческие существа приспосабливались ко всякого рода ужасам? Мы легко можем обойтись без шахт!

Он жестко и цинично усмехнулся. Урсула почувствовала к нему ненависть.

— Я думаю, что им не так уж плохо живется, — заметила Винифред Ингер.

Он повернулся, вежливо и внимательно посмотрев не нее.

— Очень плохо, — возразил он. — Шахты глубоки, в них всегда жара и большая сырость. Люди сплошь мрут от воспаления легких. Но они хорошо зарабатывают.

— Какой кошмар! — вырвалось у Винифред.

— Да, — ответил он серьезно.

Вошла служанка, крупная женщина со светлыми волосами, и спросила, где готовить чай.

— Соберите в летнем домике, миссис Смит, — ответил он.

Служанка вышла.

— Она замужем и служит? — удивилась Урсула.

— Она вдова. Муж ее умер от воспаления легких совсем недавно. — Тут Бренгуэн мрачно усмехнулся. — Он лежал в доме у ее матери, где, кроме того, жили пять-шесть человек, и умирал медленно. Я спросил ее, была ли его смерть большим горем для нее. «Знаете, — сказала она, — он последнее время был так придирчив, так раздражителен, ничем не бывал доволен, вечно брюзжал; никак не поймешь, чем ему угодить. Так что и для него, и для всех нас смерть его была облегчением». А ведь они поженились только два года назад; у нее есть мальчик. Я спросил, была ли она счастлива. «О, да, сэр. Пока он не заболел, нам ведь жилось так хорошо, мы всем были обеспечены. Ну да ведь здесь привыкли к этому. И отец мой, и оба брата, — все кончили так же. Уж так тут водится».

— Это же ужасно привыкнуть к этому! — содрогнулась Винифред.

— Да, — сказал он, спокойно улыбаясь. — Но они все таковы. Она скоро опять выйдет замуж. Тот или иной мужчина, разница невелика. Все ведь рудокопы.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Урсула. — Что значит, что они все рудокопы?

— Женщины смотрят на это так же, как мы. Ее муж был Джон Смит, грузчик. Мы знали его как грузчика, он признавал себя за грузчика, и она также видела в нем человека определенного ремесла. И семья, и дом, — все это было второстепенной, малозначительной стороной жизни. Женщина знает это достаточно хорошо, и берет то, что есть, не спрашивая большего. Тот или другой мужчина, — это тут роли не играет. Вся суть в шахтах и заработке в них. А кругом них всегда будет масса таких второстепенных предметов.

Он поглядел на кирпичный хаос, на бесформенный поселок.

— У каждого мужчины есть свой второстепенный предмет — домашний очаг, но шахта присваивает себе каждого мужчину. Женщине достаются только остатки. Какая разница может быть в остатках от одного или другого? Шахта выжимает из него все существенное.

— Так же бывает и во всяком другом месте, — присоединилась к нему Винифред. — Будь то учреждение, магазин, контора, где работает мужчина, он все силы отдает туда, и женщина получает те отбросы от его существа, которые там непригодны. Во что обращается мужчина дома? Он — бессмысленная груда, остановившаяся машина, орудие не у дел.

— Они знают, что они продались, — заметил Том Бренгуэн. — В этом вся суть. Они знают, что они продали свой труд. Как бы женщина ни разрывалась, она ничем не может помочь. Человек запродал себя, как рабочую силу, и женщине приходится с этим мириться. Они ловят то, что остается.

— Верно, женщины не очень суровы здесь? — спросила Винифред.

— Конечно, нет. У миссис Смит две сестры только что сменили мужей. Но они не исключение, и притом все само по себе мало интересно. Все равно достанутся только отбросы от шахт. Они совсем не так безнравственны — и нравственное, и безнравственное все сводится к одному — к заработку шахтеров. Самый нравственный герцог в Англии получает две тысячи фунтов в год с этих шахт.

Урсула сидела мрачная, вслушиваясь в их разговор с глубокою горечью. Высказывая сожаление о таком состоянии вещей, они в то же время как будто радовались ему и находили в нем какое-то удовлетворение. Шахта была великой властительницей. Урсула поглядела в окно и увидала эти дышащие злом копи, колеса их колодцев, бесформенную, грязную массу городских зданий в стороне. Это была куча второстепенных предметов, главным и ценным были шахты, смыслом всего.

Как это ужасно! Это жестокое ослепление, что человеческие души и тела могут быть в рабской зависимости от этого симметрично расположившегося чудовища копей. На минуту ей стало дурно.

Потом она пришла в себя и почувствовала глубокое одиночество, большую тоску и, вместе с тем, свободу. Внутренне она освободилась. Она никогда больше не согласится на признание крупных копей, больших машин, захвативших нас в плен. В душе своей она была против них и даже сомневалась в их власти. По ее мнению, надо было только отойти от них, увидеть всю их пустоту и бессмысленность. Она знала это. Но все-таки ей понадобилось страстное усилие воли, чтобы, глядя на копи, поддерживать внутри себя сознание, что они бессмысленны.

Но дядя Том и ее учительница оставались вместе с толпой, цинично осуждая чудовищное положение вещей и вместе с тем примыкая к нему, совершенно так же, как мужчина ругает близкую ему женщину, продолжая любить ее. Она знала, что дядя Том очень хорошо понимал все происходящее вокруг. Но еще лучше знала она, что, несмотря на все свое критическое отношение и осуждение, он нуждался в этой великой машине. Единственными моментами счастья, единственными моментами свободы были для него моменты служения машине. Только в это время, только в те минуты, когда машина захватывала его, был он избавлен от ненависти к себе и мог действовать свободно, не проявляя цинизма и не чувствуя нереальности.

Его настоящей повелительницей была машина и действительной повелительницей Винифред была тоже машина. Она, Винифред, тоже поклонялась этой грязной отвлеченности, этой механической причинности. В машине, в служении машине освобождалась она от своего внутреннего тления и своих пут. В этом чудовищном механизме, бывшем для нее причиной всего, в служении ему могла она, живая или мертвая, достигнуть своего завершения и своего полного созвучия, своего бессмертия.

Ненависть загорелась в сердце Урсулы. Если бы она могла разломать, уничтожить машину! Величайшей радостью для нее было бы истребление машины. Если бы она могла разрушить копи и освободить всех виггистонских мужчин от работы, она бы сделала это. Пусть они голодают, пусть ищут в полях дикие корни и травы, это будет для них лучше, нежели служить Молоху. Она ненавидела дядю Тома, ненавидела Винифред Ингер.

Они отправились пить чай в летнем домике. Это было красивое место в тени нескольких деревьев, в конце маленького садика, на краю поля. Дядя Том и Винифред, казалось, издевались над ней и стремились склонить ее к своему мнению. Она чувствовала себя несчастной и покинутой, но решила никогда не сдаваться.

Ее холодность к Винифред не уменьшалась. Две недели, проведенные Урсулой в Виггистоне, заставили ее окончательно вырасти и созреть. Она ненавидела Виггистон за его серую, сухую золу, за его холодность, мертвенность и безобразие. Но она не уехала сразу. Причиной было и то, что она хотела избавиться от Винифред. Чувство ненависти и отвращения, испытываемое Урсулой к учительнице и дяде, способствовало сближению этих последних. Они объединились как будто бы против нее.

В горечи и ожесточении своей души Урсула поняла, что они влюбились друг в друга. Этому она была рада, так как любила их обоих. Но она также жаждала отойти от них. Их души казались ей болотными топями, от которых поднимались вредоносные испарения, вызывавшие у нее головокружение. Она жаждала покинуть этот зловонный воздух. Она оставит их вдвоем навсегда, не будет иметь ничего общего с их наполовину испорченными натурами. Во что бы то ни стало надо уйти.

Скоро Урсула покинула Виггистон. Мисс Ингер направилась в Лондон. Она обручилась с Томом Бренгуэном, и последний очень гордился этим.

Через несколько месяцев они поженились. Бренгуэн достиг того возраста, когда ему стали нужны дети. Он интересовался только своим будущим поколением. Ни брак сам по себе, ни домашний уют не привлекали его. Он хотел продолжить себя в детях. Винифред же была образованная женщина и той же породы, что и он. Она могла быть хорошим спутником жизни, она была ему настоящим товарищем.

Вернувшись обратно в Кёссей, Урсула начала борьбу со своей матерью.

Ее образование было закончено, экзамен на аттестат зрелости сдан. Ей предстояла пустая, промежуточная жизнь в ожидании вероятного замужества. Сперва она думала, что это будет каникулами, отдыхом от учения, когда она почувствует себя вполне свободной. Душа ее была ослеплена, замучена, полна страдания и смятения. Она не имела никаких желаний и жаждала отойти на время от всего. Но вместо этого она вскоре почувствовала острое раздражение против матери, возмущавшей ее до глубины души всем укладом своей жизни.

У миссис Бренгуэн было в живых семь человек детей, восьмой умер еще младенцем от дифтерита. Она забеременела девятым ребенком. Эта беременность приводила в бешенство старшую дочь. Миссис Бренгуэн ощущала особое удовлетворение в произведении на свет детей. Все ее стремления и интересы укладывались в рамки заурядных, непосредственных запросов физической жизни. Душа Урсулы горела юношеским стремлением к достижению неведомого идеала, которого нельзя было ни достигнуть, ни выявить, ни постичь. Полная сильнейшего внутреннего напряжения она боролась с тьмой, обступавшей ее. Частью этой тьмы была мать. Для нее было ужасным и непереносимым стремление матери замкнуться в кругу физических отправлений, самым спокойным образом отбросив в сторону все лежащее вне этого. Все интересы миссис Бренгуэн заключались в детях, хозяйстве и кое-каких местных сплетнях. Кроме этого, она не желала знать ничего и не допускала возле себя существования каких-либо иных интересов. Располневшая от беременностей, но не потерявшая своего обычного достоинства, она легко и уверенно двигалась по дому, занимаясь своим делом, вполне довольная, всегда занятая заботами о детях, с полным сознанием, что она достойно исполняет назначение женщины.

Отдавшись целиком рождению и воспитанию детей в их раннем возрасте, она сохранила физическую молодость, но остановилась в своем умственном развитии. Она казалась чуть старше тех лет, когда у нее родилась Гудрун. В эти годы самым значительным событием было появление детей на свет, и самым важным — заботы об их физическом воспитании. Как только дети начинали превращаться в сознательные существа и в них проявлялись определенные внутренние запросы, она отгоняла их от себя. В доме все зависело от нее. Бренгуэн не терял своей связи с ней, чувствуя себя глубоко охваченным ее животной теплотой. Они не видели друг в друге определенных раздельных личностей, тесно объединяясь в рождении и вскармливании своего потомства.

Какую ненависть вызывала в Урсуле эта душная, замкнутая жизнь физической близости и домашнего очага! Как она боролась с ней! Но непоколебимая, спокойная, ровная продолжала миссис Бренгуэн двигаться своим обычным путем в области физического материнства.

Столкновения происходили беспрерывно. Урсула боролась за то, в чем она видела смысл и значение жизни. Она желала добиться для себя в доме определенного положения, она пыталась сделать детей менее грубыми и своевольными. Но мать всегда стремилась унизить ее и заставить смириться.

Подчиняясь инстинкту самки, имеющей выводок, миссис Бренгуэн всячески осмеивала Урсулу, стараясь доказать сумасбродство и нелепость ее идей, стремлений и требований. Если Урсула пыталась заявить дома, что женщина имеет право на деятельность и труд наравне с мужчиной, мать отвечала ей:

— Слушай, вон целая куча худых чулок для штопки. Займись, пусть это будет твоим полем деятельности.

Урсула ненавидела штопку чулок, и подобное возражение приводило ее в бешенство. В ней подымалась острая горечь против матери. Через несколько дней насильственно замкнутой домашней жизни, она почувствовала, что не может оставаться здесь больше. Пошлость, плоскость, ничтожность этой жизни доводили ее до сумасшествия. Она без умолку говорила, проповедуя свои взгляды при всяком удобном случае, следила за детьми, поправляя и одергивая их на каждом шагу, и молча, с презрением поворачивалась спиной к производительнице-матери, обращавшейся с ней с пренебрежительным равнодушием, как бы считая ее за ребенка, с которым нельзя говорить серьезно. Бренгуэн тоже принимал участие в этих спорах. Он любил Урсулу и, обращаясь против нее, испытывал стыд и даже сознание какого-то предательства. Это придавало его нападкам на нее еще большую жестокость и свирепость, которые заставляли Урсулу бледнеть, неметь и терять всякую восприимчивость. В душе у ней все замирало и цепенело, а сама она делалась холодной и жесткой.

Бренгуэн сам находился в переходном периоде. После многих лет подобной жизни, он стал искать свежего воздуха. Двадцать лет работал он в конторе фабрики в качестве рисовальщика, занимаясь делом, нисколько его не интересовавшим и служившим только средством к существованию. По мере того, как его дочери росли и разрушали старые формы жизни, он тоже начинал чувствовать большую свободу. Ему хотелось найти выход из этого тесного общего физического существования, отыскать себе индивидуальное выражение, самостоятельную форму. Но он теперь хорошо помнил все свои юношеские воззрения и видел, в какие нереальные формы они пытались воплотиться. В его теперешнем понимании действительности была новая сила и крепость. Он чувствовал, что он действительно существует и проявляет себя в реальных поступках. Ему хотелось найти выражение себя в различных художественных работах.

В нерешительности он принялся за лепку. К своему удивлению, он увидел, что дело удается. Он сделал ряд действительно великолепных копий в глине и гипсе. Потом он решил вылепить голову Урсулы в стиле, свойственном Донателло. В первые дни, охваченный большим подъемом, он добился многого, но самое главное не давалось ему и ускользало. С легким осадком в душе он отказался от этой работы, но продолжал делать копии с различных классических изваяний. Он очень любил делла Роббиа и Донателло. Его работа носила отпечаток свежести и наивности произведений ранних итальянских художников. Но все они были только копиями и слепками.

Испробовав свои силы в лепке, он обратился к рисованию. Но акварельной живописью он занимался с теми же последствиями, как и всякий любитель.

Потом он отдался целиком художественным работам по металлу, чеканке и резьбе, и здесь получал большое удовлетворение.

Средством общения с реальным внешним миром для него служили его вечерние классы, поддерживающие его связь с тогдашними вопросами воспитания. Все остальное не существовало для него. Он ничем не интересовался, даже война не имела для него значения. Государство, нация были для него внешними словами, не имеющими значения в его частной, личной жизни, целиком поглощавшей все его интересы.

Урсула следила по газетам за войной в Южной Африке. Это чтение растравляло ее душу, и она старалась читать возможно реже. Скребенского там уже не было. Случайно он прислал ей открытку. Но она чувствовала, что не находит никаких путей общения с ним и сохраняла его, как образ прошлого.

Скребенский был тесно связан с той родной почвой, из которой ее с корнями вырвала любовь к Винифред, пересадившая ее в бесплодную почву. Он стал для нее воспоминанием, и после разлуки с Винифред она со всей страстностью обратилась к этому воспоминанию. Теперь он стал для нее символом реальной жизни. Как будто бы через него, в нем она могла вернуть себе то Я, которое существовало в ней до любви к Винифред, до той безжизненной обстановки, охватившей ее, до той скудной почвы, в которую она была пересажена. Но все эти воспоминания были плодом ее воображения.

Она вспоминала себя рядом с ним. Его дальнейшую жизнь, его состояние и отношение к ней в данное время она не в силах была представить. Только временами она горько плакала, вспоминая, как жестоко она страдала, когда он ее покинул. Как она страдала! Ей приходили на память слова, записанные в дневнике:

«Если бы я была месяцем, я знала бы куда упасть».

Ах, это было мучительно для нее — вспоминать, чем она была тогда. Это было равносильно воспоминанию о покойнике. Все прежнее в ней умерло. И все это было только плодом ее воображения.

Холодное отчаяние глубоко и безраздельно владело ее душой. Любовь кончилась, никого не будет любить она, никто не будет любить ее.

Потянулись недели страдания в тесном доме, битком набитом детьми. Что это была за жизнь: скудная, бесформенная, раздробленная — полная пустоты и ничтожности! Она была Урсулой Бренгуэн, человеком не имевшим ни достоинства, ни значения, живущим в мелкой деревушке Кёссей неподалеку от малоизвестного Илькстона; Урсулой Бренгуэн, не имеющей в семнадцать лет никакой ценности, никому не нужной, ни для кого не желанной, хорошо знающей цену своего бывшего Я. Как это было невыносимо тяжело!

Ее гордость, однако, не была поколеблена, трудно было сломить ее. Пусть она развращенное создание, безжизненный труп которого никто не будет любить, растение прогнившее изнутри и питающееся за счет чужих соков; пусть это будет так, все же она не сдастся.

Мало-помалу она поняла, что ей невозможно продолжать жить дома, не имея здесь ни положения, ни авторитета, ни значения. Даже дети, посещавшие школу, смотрели на нее с пренебрежением, как на бесполезного человека. Она должна была искать выход.

Отец находил, что ей достаточно дел в помощи матери по домашнему хозяйству. Родители всегда награждали ее пощечинами в том или ином смысле. Будучи человеком непрактичным, она стала думать о диких поступках, — то она хотела убежать, то пойти в услужение, то просить кого-нибудь взять ее.

Она написала начальнице своей школы письмо, где просила совета.

«Мне не совсем ясно, Урсула, что могли бы вы предпринять, — гласил ответ, — если только вы не пожелаете стать учительницей начальной школы. У вас есть аттестат зрелости и он дает вам право на место неквалифицированной учительницы в любой школе с годовым жалованьем в пятьдесят фунтов.

Я не нахожу слов выразить, как глубоко сочувствую вашему желанию чем-нибудь заняться. Вы постигнете все величие человечества, полезным членом которого вы являетесь, и внесете свою долю работы в выполнение его высокого предназначения. Это вам даст чувство глубокого удовлетворения и самоуважения, которых никакие другие обстоятельства вам не дали бы».

Сердце Урсулы упало. Как бездушно и холодно звучали для нее эти слова. Но они совпадали с ее желанием — это было то, в чем она нуждалась.

«Вы очень восприимчивая натура, — говорилось дальше, — чрезвычайно отзывчивая. Стоит только приложить терпение и научиться выдержке, и из вас получится хорошая учительница. Во всяком случае следует попробовать. Вам надо поработать неквалифицированной учительницей год или два, дальше вы можете поступить в колледж для завершения вашего образования, где вы, конечно, добьетесь диплома. Я определенно настаиваю и искренно желаю убедить вас в необходимости продолжать занятия и добиваться ученой степени. Это даст вам определенную цель, поможет занять положение в свете, и увеличит возможность выбора деятельности.

Я буду гордиться тем, что моя воспитанница добьется экономической независимости, имеющей гораздо большее значение, чем это кажется на первый взгляд. Сознание, что одна из моих учениц сумеет добиться свободы выбора жизненного пути доставит мне большую радость».

Для Урсулы все это было сплошным отчаянием и ужасом, и возбуждало чувство ненависти, но пренебрежение матери и жестокость отца постоянно толкали ее к ссорам; она вечно чувствовала себя в этом доме паразитом и постоянно испытывала жгучие уколы матери, раздраженной явным ее неодобрением.

В конце-концов она решилась заговорить. Суровая, замкнутая, молчаливая, она в один вечер прокралась в мастерскую отца. Из-за дверей доносились удары молотка по металлу. При ее входе отец поднял голову. У него было раскрасневшееся, оживленное лицо, напоминавшее его лицо в юности; волосы были так же густы и красивы, усы аккуратно подстрижены над широким ртом. Он имел рассеянный вид, как всякий человек, оторванный от работы, которой он поглощен целиком. Ему бросилось в глаза упорное безразличное лицо дочери. Сердце его сжалось от предчувствия.

— В чем дело? — спросил он.

— Могу я, — начала Урсула, глядя в сторону и избегая его взгляда, — могу я уйти куда-нибудь работать?

— Уйти куда-нибудь работать? Зачем? — Его голос звучал строго, сурово и взволнованно.

Это ее взорвало.

— Мне нужна другая жизнь, не та, которую я веду здесь.

На мгновение он задохнулся от бешенства.

— Другая жизнь? — повторил он. — Какой же другой жизни тебе надо?

Она запнулась.

— Мне хочется чего-нибудь помимо домашнего хозяйства и безделья. Я хочу зарабатывать что-нибудь.

Своеобразная резкость ее речи, гордая непоколебимость юности, не желавшей признавать его, подействовали на отца ожесточающим образом.

— А на какой заработок для себя ты рассчитываешь? — спросил он.

— Я могу быть учительницей. Мое свидетельство дает мне на это право.

Он рад был бы отправить ее свидетельство в преисподнюю.

— Каким заработком обеспечит тебя твое свидетельство? — спросил он язвительно.

— Пятьдесят фунтов в год, — ответила она.

Он смолк, власть ускользала из его рук.

В глубине души он таил мечту, что его дочери будут свободно обходиться без заработка. Деньги его жены и его собственные приносили четыреста фунтов в год. В случае необходимости они могли бы коснуться и капитала. Он не думал о своем обеспечении в старости. Ему хотелось видеть своих дочерей настоящими барышнями.

Пятьдесят фунтов стерлингов в год равнялись фунту в неделю — сумма, достаточная для самостоятельной жизни.

— А как ты думаешь, что за учительница выйдет из тебя? У тебя нет ни на грош терпения с твоими братьями и сестрами, а ты хочешь взяться за целый класс. И потом мне кажется, ты не очень-то любишь этих грязных, тупых школьных обезьян?

— Они не все грязные.

— Ты увидишь, что они не все чистые.

В мастерской стало тихо. Свет лампы играл на блестящей поверхности серебряной чаши, лежавшей перед ним, на резце, в горне, на молоточке, которым он работал. Бренгуэн сохранял на лице странную гримасу, похожую на улыбку, но то была не улыбка.

— Может, мне попытаться? — спросила она.

— Можешь делать все, что взбредет тебе в голову, и идти — куда тебя черт дернет.

Ее лицо оставалось упорно-напряженным, безразличным и равнодушным. Такое выражение всегда доводило его до исступления. Внешне она продолжала сохранять спокойствие.

Холодная, сдержанная, ни малейшим жестом не выдавая своего внутреннего состояния, она повернулась и вышла. С напряженными нервами принялся отец за работу. Потом сложил инструменты и пошел домой.

С горечью и презрением передал он жене в присутствии Урсулы их разговор. Последовали краткие пререкания, закончившиеся возгласом миссис Бренгуэн, полным чувства собственного превосходства и безразличия к Урсуле:

— Пусть попробует того, что ей так хочется. Ей ведь скоро надоест.

Больше к этому вопросу не возвращались. Но Урсула считала себя теперь вправе действовать самостоятельно. Несколько дней она переждала. Ей стоило большого труда предпринять поиски работы в силу болезненной чувствительности и робости по отношению к новым ситуациям и новым людям. Но определенное упорство толкало ее вперед. На душе было слишком горько. Она отправилась в общественную библиотеку в Илькстоне, списала ряд адресов их «Школьной Учительницы» и написала обращение по приложенным формам. Два дня спустя она встала пораньше, чтобы встретить почтальона. Ее ожидания сбылись, на ее имя пришли три письма в узких длинных конвертах.

Ее сердце трепетало от волнения, когда она поднималась с ними в свою спальню. Пальцы дрожали вскрывая письма, и она с трудом принудила себя внимательно рассмотреть те большие, официальные бланки, которые были присланы ей для заполнения. Они выглядели такими безучастными, жестокими. Но отступать было невозможно.

«Имя (прежде фамилию)».

Дрожащей рукой она написала: «Бренгуэн — Урсула».

«Возраст и дата рождения».

После нескольких минут размышления она заполнила и эту строку.

«Образовательный ценз с обозначением времени окончания учебного заведения».

С некоторой гордостью она написала:

«Аттестат зрелости, полученный в Лондоне».

«Прежняя служба и ее адрес».

Ее сердце упало, когда пришлось написать: «Не служила».

Следовал еще целый ряд вопросов. Чтобы заполнить все три бланка, ей понадобилось целых два часа. Кроме того, пришлось снять копии с рекомендаций, выданных начальницей и священником.

Наконец, все было окончено, вложено в три конверта и запечатано. После обеда она сама пошла в Илькстон на почту, чтобы отправить их. Родителям она не сказала ни слова. Опустив письма в ящик на главной почте, она почувствовала ощущение, как будто бы она вышла совсем из-под власти родителей и связалась с большим внешним миром, миром деятельности, миром, сотворенным мужчиной.

Вернувшись домой, она с легким сердцем отдалась своим обычным горделивым, напыщенным мечтаниям о радостях будущей школьной жизни.

Дни протекали за днями. Она молчала перед родителями о своем поступке. Потом пришли ее документы с отказом из Гиллингама в Кенте, потом из Сванвика в Дербишире. Радость надежды сменилась горечью отчаяния. Она поникла крыльями.

Две недели спустя, совсем неожиданно для нее пришло приглашение из Кингстона на Темзе. Ей надлежало явиться в этот город в следующий четверг для переговоров с комитетом школы. Она успокоилась. Для нее было несомненно, что комитет примет ее. Теперь, когда ее отъезд был неизбежен, на нее напала робость. Сердце трепетало от страха и нежелания. Но ее воля упорно стояла на своем.

Весь день она бродила тенью, не желая ничего сообщать матери и дожидаясь для разговора отца. Она начинала бояться, ей страшно было ехать в Кингстон. Все приятные мечты рассеялись как дым от столкновения с действительностью. Но к вечеру они опять завладели ее сердцем, и она погрузилась в грезы о своем будущем в этом старинном, историческом городе.

Отец вернулся вечером — сосредоточенный, быстрый в движениях и полный жизни. Он ей казался менее реальным, чем ее мечтания. Она решила ждать, пока он закончит пить чай. Он откусывал крупные куски, запивал большими глотками — поглощал свою пищу, как животное пожирает корм.

Сейчас же после чая он направился в церковь. Был день спевки, и он хотел предварительно проиграть некоторые гимны.

При ее входе ручка большой двери резко щелкнула, но звуки органа покрывали все. Увлеченный своими гимнами, он не заметил ее. При свете свечей она ясно различала его небольшую темноволосую голову, внимательное лицо, гибкое тело, крепко сидевшее на специальной табуретке. Лицо его светилось и имело глубоко сосредоточенное выражение, двигающиеся руки казались несвязанными с остальным телом. Звуки органа, казалось, исходили из самых стен и колонн церкви, как смола источающаяся из стволов деревьев.

Музыка смолкла. Наступило молчание.

— Отец, — сказала она.

Он осмотрелся кругом в недоумении. Урсула стояла в тени, невидимая для глаз.

— В чем дело? — спросил он, все еще не придя в себя.

Ему трудно было говорить.

— Я получила место, — произнесла она через силу.

— Что ты получила? — спросил он, нехотя отрываясь от своего музыкального настроения. Он закрыл клавиатуру.

— Я получила место работы.

Он повернулся к ней, еще плохо понимая в чем дело, но уже настроенный против.

— Так. Куда же это? — спросил он.

— В Кингстон на Темзе. В четверг я должна ехать для переговоров с комитетом.

— Ты должна ехать в четверг?

— Да.

Она протянула ему письмо. При свете свечей он прочел:

«Урсуле Бренгуэн. Тисовый Коттедж. Кёссей. Дербишир.

М. Г.

Просим Вас явиться к нам в ближайший четверг 10-го с. м. в 11 ч. 30 м. дня для переговоров с комитетом о Вашем назначении на должность помощницы учительницы в школе Веллигбюро».

Бренгуэну было чрезвычайно трудно воспринять это сдержанное официальное приглашение среди тишины церкви и еще звучащей в нем музыки гимнов.

— Ты могла бы не надоедать мне с этими вещами здесь, — сказал он с раздражением, возвращая ей письмо.

— Мне же надо ехать в четверг, — возразила она.

Несколько мгновений он просидел неподвижно. Затем открыл клавиатуру и положил на нее свои руки; послышался легкий шум, затем полились долгие торжественные звуки органа.

Урсула повернулась и ушла.

Он попытался отдаться всецело музыке, но не мог — настроение исчезло. На сердце у него легла какая-то тяжесть, он чувствовал себя несчастным.

Домой он вернулся с мрачным лицом и озлобленным сердцем. Однако, пока младшие не легли в постель, он молчал. Урсула по лицу видела, что будет буря.

Наконец, он спросил:

— Где то письмо?

Она подала. Он внимательно вчитывался: «Просим Вас явиться к нам в ближайший четверг». Это сдержанное официальное обращение адресовано самой Урсуле и не имеет с ним ничего общего. Так… Теперь она самостоятельный член общества. Ее дело отвечать на это письмо, не считаясь с ним, он даже не имел права вмешиваться. Сердце его ожесточилось и озлобилось.

— Зачем ты сделала это за нашей спиной? Потихоньку, зачем? — спросил он с резкой усмешкой. Ее обдало жаром, но она почувствовала себя свободной, теперь она порвала с ними. Он был побежден.

— Вы сказали: пусть она попробует, — возразила она, почти оправдываясь.

Он не слышал, он не отрываясь глядел на письмо.

Письмо было официальное, и притом написанное на машинке: «Мисс Урсуле Бренгуэн. Тисовый Коттедж в Кёссей». Это звучало так полно и законченно, он отчетливо чувствовал новое положение Урсулы в связи с получением этого письма. Для него это было — нож в сердце.

— Хорошо, — сказал он наконец, — но ты не поедешь.

Урсула онемела, не находя слов для своего возмущения.

— Если ты думаешь, что можешь отправиться плясать по ту сторону Лондона, ты жестоко ошибаешься.

— Почему нет? — вскрикнула она, окончательно укрепившись в решении уехать.

Наступило молчание, длившееся до прихода миссис Бренгуэн.

— Погляди-ка, Анна, — сказал он подавая ей письмо.

Она откинула назад голову, вглядываясь в строки, написанные на пишущей машинке, обозначающие вторжение внешнего мира. В ее взгляде произошла легкая перемена, как будто ее материнское существо спряталось и заменилось чувством боязни и какой-то внутренней пустоты. Таким пустым, безразличным взглядом она глядела на письмо, совершенно не желая воспринимать его. Она удовольствовалась тем, что поверхностно пробежала эти строки.

— Что это за письмо? — спросила она.

— Она желает уйти и быть учительницей в Кингстоне на Темзе за пятьдесят фунтов в год.

— Скажите!

Мать сказала это таким голосом, как будто это была враждебная выходка какого-то постороннего лица. Но в душе уход дочери для нее был безразличен. Она опять ушла целиком в только что родившегося ребенка.

— Она не поедет так далеко, — сказал отец.

— Я поеду туда, куда меня зовут! — закричала Урсула. — И это достаточно хорошее место.

— А что ты знаешь об этом месте? — резко спросил отец.

— И потом, — спокойно продолжала мать, — раз отец говорит, что ты не поедешь, то совершенно неинтересно хочешь ты или нет.

Как Урсула ненавидела ее.

— Вы сами сказали, чтобы я попробовала! — закричала девушка, — а теперь, когда я получила место, мне надо ехать.

— Я говорю, ты не поедешь так далеко, — сказал отец.

— Почему бы тебе не подыскать себе место в Илькстоне? Тогда бы ты могла жить дома, — спросила Гудрун, которая ненавидела всякие столкновения и не могла понять неправильных приемов Урсулы, но считала себя обязанной стать на сторону сестры.

— В Илькстоне нет места, — громким голосом возразила Урсула, — и в таком случае я лучше уйду совсем.

— Если б ты спросила об этом, тебе нашлось бы место и в Илькстоне, но ты захотела разыграть из себя величественную особу и поступить по-своему, — сказал отец.

— Я нисколько не сомневаюсь, что ты охотнее бы ушла совсем, — ядовито заметила мать, — но я твердо убеждена в том, что люди, с которыми тебе пришлось бы иметь дело, недолго остались бы с тобой. Ты слишком много воображаешь о себе.

В словах матери и дочери чувствовалась острая взаимная ненависть.

Наступило общее упорное молчание. Урсула поняла, что она должна заговорить первой.

— Но ведь они же мне написали, значит я должна ехать, — сказала она.

— Откуда ты возьмешь денег на дорогу? — спросил отец.

— Дядя Том даст мне, — ответила она.

Снова воцарилось молчание. На этот раз победа была на ее стороне.

Наконец, отец поднял голову, его лицо носило следы напряженной мысли; казалось, он усиленно искал выхода.

— Вот что, — сказал он, — так далеко ты не поедешь, я попрошу мистера Берта дать тебе место здесь. Я совершенно не желаю видеть тебя по ту сторону Лондона.

— Да, но ведь мне же надо ехать в Кингстон, — сказала Урсула, — они прислали за мной.

— Обойдутся и без тебя, — спокойно ответил он.

Минуту она помолчала, боясь расплакаться.

— Хорошо, — произнесла она наконец тихим, напряженным голосом, — вы можете не пустить меня туда, но мне необходимо иметь место, я не останусь дома.

— Никто тебя и не оставляет, — рванулся отец, побледнев от гнева.

Больше она не стала говорить, на ее лице появилась надменная улыбка, и она всячески старалась подчеркнуть свое враждебное безразличие ко всему окружающему. В нем подобный ее вид всегда вызывал желание убить ее. Она направилась в гостиную напевая:

«Это мать, Мишель, потеряла свою кошку и кричит у окна, не найдется ль у кого?!!»

На следующий день Урсула ходила оживленная, распевая, ласково обращаясь с детьми, но в душе она ощущала горечь и холод по отношению к родителям.

Вопрос больше не поднимался, но ее веселости и упорства хватило только на четыре дня. Потом она начала стихать. Наконец, вечером она обратилась к отцу.

— Вы говорили о месте для меня?

— Я говорил с мистером Бертом.

— Что он сказал?

— Завтра будет собрание комитета, он даст ответ в пятницу.

Она стала ждать пятницы. Кингстон на Темзе был такой волнующей мечтой, здесь же ей придется столкнуться с суровой действительностью, она знала, что этим кончится, она видела, что в жизни не бывает ничего совершенного, есть только суровая, жестокая действительность. Она не хотела быть учительницей в Илькстоне, потому что она знала Илькстон и ненавидела его. Но она жаждала быть свободной, и другого выхода к свободе не было.

В пятницу отец сказал ей, что имеется свободное место в школе Бринслей-Стрит, вероятно оно может быть ей предоставлено непосредственно без всяких специальных просьб.

Ее сердце упало. Бринслей-Стрит была школа в бедном квартале, а она имела отвращение к детям илькстонской бедноты. Они всегда дразнили ее и швыряли в нее камнями. Но теперь, как учительница, она, конечно, будет пользоваться уважением. Впереди было неведомое будущее, которое влекло ее. Даже эта масса грязных, каменных зданий имела для нее какое-то особенное очарование. Она знала, что они безобразны, но зато они должны отучить ее от излишней сентиментальности.

Она принялась мечтать, как она заставит этих маленьких неуклюжих ребят полюбить себя. Она будет такой счастливой. Учителя всегда бывают суровыми, безучастными, это мешает живой связи с детьми. Она будет внимательна к ним, отдастся им целиком, поделится с ними всем своим внутренним богатством, сделает их такими счастливыми, и они предпочтут ее всякому другому учителю на всем земном шаре.

А к Рождеству она выберет для них самые занимательные рождественские картинки и устроит им интересный вечер в одной из красных комнат.

Заведующий школой, мистер Гарби был коротеньким, плотным, как ей казалось, довольно вульгарным человеком. Но она будет обращаться с ним так вежливо и тонко, что он быстро проникнется к ней уважением. Она будет ясным солнцем для школы, под лучами которого будут цвести мелкие сорные травы — дети, а учителя будут распускаться редкостными цветами больших, жестких растений.

Пришел понедельник. Был конец сентября, завеса тонкого дождя окутывала ее в пути, тесно замыкая в собственных мечтах. Она направилась в новую страну, к новой жизни. Старая была зачеркнута. Завеса, скрывающая новый мир, скоро будет разорвана. Спускаясь под дождем вниз по холму со своим сверточком, она чувствовала себя крайне взволнованной.

Сквозь мелко моросивший дождь она увидела город, черную обширную гору. Она должна была подняться на нее. Ее сразу охватило отвращение и одновременно с ним радость осуществления своих стремлений. Страх преобладал. У трамвайной станции она остановилась. Здесь было начало ее будущей жизни. Впереди возвышалась железнодорожная Ноттингамская станция, куда Тереза отправилась полчаса тому назад, сбоку была маленькая церковная школа, куда она ходила ребенком, еще при жизни бабушки. Бабушка умерла два года назад. Теперь на ферме живет чужая женщина с дядей Фредом и с маленьким ребенком. Позади был Кёссей, где на изгородях зрели ягоды.

Дожидаясь трамвая, она стала перебирать в памяти свое детство: дедушку с русой бородой и голубыми глазами, вечно поддразнивавшего ее, его большое, крупное тело; он утонул; бабушку, которой Урсула охотно бы сказала теперь, что она любила ее сильнее, чем кто-либо на свете: церковную школу, мальчиков Филлипсов — один пошел в солдаты, один был рудокопом. Она забылась в воспоминаниях.

Среди грез она услышала визг и лязг трамвайного вагона, потом увидела его, шум приближался. Описав круг у станции, он остановился. Несколько серых, призрачных людей, похожих на тени, выбрались из дальнего угла вагона, кондуктор, обходя столб, зашлепал по лужам.

Она села в сырой, неуютный вагон, пол был покрыт грязью, окна запотели. Она сидела в ожидании. Начиналась новая жизнь.

Вошла другая пассажирка — вероятно, поденщица, в мокрой, потрепанной одежде. Урсуле было не под силу терпеть такую длительную стоянку. Прозвонил звонок — впереди был поворот. Осторожно, медленно, трамвай пополз по мокрой улице. Она двигалась вперед по своему новому жизненному пути. Сердце было полно страдания и нерешительности, казалось, нить ее жизни прерывалась.

Трамвай останавливался часто; намокшие, закутанные в плащи люди входили в вагон, и, серые, немые, садились двумя рядами друг против друга, держа свои зонтики между колен. Окна трамвая все больше тускнели. Она терялась среди этих неживых, призрачных людей, но не могла считать себя равной с ними.

Кондуктор стал выдавать билеты. Она с волнением ждала его приближения. Они все ехали на работу, она тоже. Ее билет будет таким же трудовым билетом. Она попыталась представить себя на их месте, но страх переполнил ее душу. Она чувствовала, что на нее надвигается что-то неведомое и страшное.

Скоро ей пришлось сойти, чтобы пересесть в другой трамвай. Она посмотрела вверх на гору. Там — дорога к свободе. Она вспомнила те субботние, полуденные часы, когда ходила по магазинам. Какой беззаботной и свободной чувствовала она себя тогда!

Ах, вот и ее трамвай так осторожно сползает вниз. Каждый ярд приближения к новому назначению пугал ее. Вагон остановился, она поспешно вошла.

Когда трамвай тронулся, она стала смотреть направо и налево, не зная точно, где выходить. Наконец, взволнованная, с трепещущим сердцем, она сошла. Кондуктор дал неистовый звонок.

Ей пришлось идти по маленькой узкой мокрой улице, где вовсе не было видно прохожих. Приземистое здание школы выглядывало из-за решетки, асфальтовый двор казался черным от дождя. Строение выглядело ветхим и неприглядным, в окна виднелись засохшие растения. Через калитку она вошла во двор.

Через сводчатую дверь она проникла в переднюю. Помещение производило давящее впечатление, оно было в стиле церковной архитектуры с большой претензией на величественность, но на самом деле вышло кричащим и грубым. На каменном полу виднелись грязные следы пары ног. Кругом было тихо и пустынно, казалось, то была временно опустевшая тюрьма, которая ждала возвращения владельца следов.

Урсула отыскала учительскую комнату, притаившуюся в мрачном углу, и робко постучала в дверь.

— Войдите, — ответил удивленный мужской голос, точно из тюремной камеры. Ее глазам представилась маленькая темная комната, куда никогда не проникало солнце. Неприкрытая газовая лампа давала неприятный свет. У стола стоял худощавый мужчина в одном жилете и тщательно проглаживал бумагу на шапирографском ящике. Он глянул на Урсулу внимательными, острыми глазами и, бросив ей — «доброе утро», погрузился снова в свою работу, то накладывая листы и тщательно их проглаживая, то снимая; проверив взглядом отпечатавшиеся лиловые строки, он отбрасывал свернувшийся лист в кучу подобных ему на столе.

Урсула смотрела, как зачарованная. В этой жалкой мрачной комнате, при свете газа, все казалось призрачным.

— Какое сегодня сырое утро, — сказала она.

— Да, — ответил он, — погода неважная.

Странно было говорить об этом здесь, где ни утра, ни погоды никогда на самом деле не существовало. Время отсутствовало здесь.

Ответ был сказан пустым, безразличным голосом. Урсула слегка растерялась. Она сняла пальто.

— Я рано пришла? — спросила она.

Мужчина взглянул на свои карманные часы, потом на нее. Взгляд его глаз пронизывал, как иглы.

— Двадцать пять минут, — сказал он. — Вы вторая по счету. Сегодня я пришел первым.

Урсула тихонько присела на край стула и стала внимательно следить, как его худые, красные руки скользили по поверхности белых листов, на мгновение задерживаясь, затем снимали осторожно за кончик угла, чтобы, отбросив в сторону, наложить новый. Весь стол был покрыт свернувшимися, полуисписанными листами.

— Разве вам требуется так много листов? — вежливо осведомилась Урсула.

Мужчина быстро взглянул на неё. Он был худощав, зеленоват с лица, в возрасте около тридцати, тридцати трех лет, с длинным носом и худыми чертами лица. Глаза были голубого цвета и смотрели пронзительно, как острие стали. Девушке они показались красивыми.

— Шестьдесят три, — ответил он.

— Так много! — заметила она участливо и, сообразив, добавила:

— Но ведь у вас же не столько учеников?

— Почему нет? — возразил он с гордостью в голосе.

Урсула была почти испугана тоном его разговора, свидетельствовавшим о полном невнимании к ней. Для нее такое обращение было новостью. Она не привыкла, чтобы с ней не считались, обращаясь, как с предметом.

— Но это слишком много, — повторила она сочувствующим голосом.

— У вас будет приблизительно столько же.

Ответ был короток. Она растерялась, не зная как это принять. В нем чувствовалось что-то резкое, острое и колкое, одновременно привлекавшее и пугавшее ее. Очевидно, он был холодным, неизменно враждебным человеком.

Дверь отворилась и показалась молодая женщина небольшого роста, неопределенной окраски, в возрасте около двадцати восьми лет.

— О, Урсула! — воскликнула вновь пришедшая. — Вы явились так рано! Я уверена, что вы не обидитесь на нас за это. Это вешалка мистера Вилльямсона, а это ваша. Для учителя пятого отделения всегда отводится этот крюк. Что же вы не снимете шляпу?

Мисс Виолет Гарби сняла пальто Урсулы с крюка, на котором оно висело, чтобы перевесить чуть дальше. Быстрым движением она вытащила булавки из своей шляпы и воткнула в жилет. Потом повернулась к Урсуле и, взбивая свои жидкие, бесцветные кудряшки, воскликнула:

— Какое дурацкое, скучное утро, ужасно дурацкое! И еще по этим мокрым понедельникам я ненавижу одну вещь: это целые тучи вязанок хвороста, которые тащат во все стороны, кое-как, совсем не придерживая их.

Она взяла черный фартук, лежавший на пачке газет, и стала завязывать кругом талии.

— А вы принесли себе фартук? Нет? — быстро произнесла она, посматривая на Урсулу. — Ведь он вам необходим. Вы совсем не представляете себе, как вы будете выглядеть к половине пятого, после всего этого скопища чернил, мела и грязных ребячьих ног. Подождите, я сейчас пошлю мальчика за фартуком к маме.

— Не стоит, — запротестовала Урсула.

— Это ничего не значит! — воскликнула мисс Гарби.

Сердце Урсулы сжалось. Все казалось ей таким вызывающим, исполненным чванства. Как будет она здесь вращаться среди этих грубых, резких, самодовольных людей? О мужчине у стола мисс Гарби не обмолвилась ни словом. Она просто предпочитала не замечать его. Урсула почувствовала в их отношениях равнодушие, бесчувственность и наглость.

Девушки вышли в коридор. Несколько детей бесцельно слонялись в передней.

— Джим Ричардс, — суровым, повелительным голосом позвала мисс Гарби. Ответа не стала дожидаться. — Ступай и попроси маму прислать один из моих школьных фартуков для мисс Бренгуэн, хорошо?

Мальчик робко пробормотал:

— Да, мисс… — и тронулся с места.

— Стой, — остановила его мисс Гарби. — Поди сюда. Ты зачем идешь? Как ты скажешь маме?

— «Школьный фартук», — пролепетал мальчик.

— «Пожалуйста, миссис Гарби, мисс Гарби просит вас прислать ее другой школьный фартук для мисс Бренгуэн, потому что она не захватила своего».

— Хорошо, мисс, — пробормотал мальчик, кивнув головой, и двинулся. Мисс Гарби поймала его за плечо и повернула.

— Как ты должен сказать?

— «Пожалуйста, мистрисс Гарби, мисс Гарби нужен фартук для мисс Бронгуин», — чуть слышным голосом пролепетал ребенок.

— Мисс Бренгуэн, — со смехом поправила мисс Гарби, отпуская его. — Стой, тебе лучше взять зонтик. Подожди-ка.

Услужливый мальчик был награжден зонтиком мисс Гарби и ушел.

— Смотри, не задерживайся, — крикнула ему весело мисс Гарби. Затем, повернувшись к Урсуле, громко заметила:

— Он страшно медлителен, этот мальчуган. Но, знаете, он совсем не так плох.

— Да, да… — подтвердила Урсула слабым голосом.

Ручка двери щелкнула и они вошли в большую комнату. Урсула оглянулась. Каким неуютным, холодным выглядело это помещение, от которого веяло суровым, длительным безмолвием. Сбоку была перегородка до половины стеклянная с рядом открытых дверей. Бой часов гулко раздался в тишине, а голос мисс Гарби удвоил свою звучность в этом безмолвии.

— Это большая комната, а вот место вашего отделения. Пятое, шестое, седьмое отделение. Ваше — пятое. Здесь.

Она стояла у самых дверей большой комнаты. Там возвышалась небольшая учительская доска, обращенная к четырехугольнику целого ряда длинных скамеек. На противоположной стороне виднелись два высоких окна.

Урсула была потрясена и испугана. Своеобразное, безжизненное освещение придавало комнате особый вид. Казалось, что она была непосредственным продолжением дождливого утра. Отчаяние и ужас охватил ее от сознания, что она заперта в этой суровой, безжалостной атмосфере, куда не долетало ни малейшего отголоска обычной дневной жизни. Даже окна были замазаны и давали странный тусклый свет.

Она была в тюрьме. Она поглядела на стены, окрашенные зеленоватой масляной краской с темно-коричневой панелью, на громадные окна с жалкими геранями у тусклых стекол, на длинный ряд пюпитров, выравненных в четырехугольник, и страх охватил ее с новой силой. И это был новый мир, новая жизнь, которая внушала ей ужас. Взволнованная, она вскарабкалась на свой стул у учительской кафедры. Он был так высок, что ноги не доставали до земли и пришлось упираться на перекладину. Приподнятая над землей, она была теперь облечена своей должностью. Как все это странно и непонятно, как не похоже на те мечты, которые возбуждала в ней завеса дождя, сопровождая ее от Кёссей. Мысль о своей родной деревне вызывала в ней острую тоску; ей показалось, что она навсегда утратила ее.

Здесь она была среди суровой жестокой действительности — реальности. Так странно, что она должна была называть действительностью то, что до нынешнего дня было ей совсем неизвестно, что наполняло ее таким страхом и отвращением, то, от чего она желала бы отойти прочь. Это было явью, а Кёссей, милый, прекрасный, любимый, близкий ей Кёссей, бывший для нее частью ее Я, был менее реальной, менее ценной действительностью. Эта школьная тюрьма была реальностью. Здесь она должна была найти свое место, быть повелительницей школьников. Здесь она должна была осуществить свою мечту — превратиться в любимого учителя, приносящего свет и радость своим ученикам. Но пюпитры перед ней выглядели так остро и угловато, что все ее чувства разбились и она пришла в ужас. Она содрогнулась, чувствуя какой сумасшедшей была в своих ожиданиях. Она хотела вложить все свои чувства, все благородство души туда, где этого совсем не требовалось, где в этом не нуждались. Беспрерывно чувствовала она себя отталкиваемой, смущенной новою атмосферой, выбитой из колеи.

Она тихонько спустилась и обе они вернулись в учительскую комнату. Так странно было чувствовать, что приходится прилаживать и приспосабливать свою личность. Она была здесь ничем, в ней не было ценности и реальности, реальность была вне ее, и она должна была сама примениться к ней.

Мистер Гарби находился в учительской комнате, стоя у открытого, большого шкафа, где Урсула могла видеть стопки розовой промокательной бумаги, целые пачки новых блестящих книг, коробки с мелом, бутылки цветных чернил. Это был целый склад сокровищ.

Старший учитель был низеньким человеком грубого вида, с красивой головой и полными щеками. Резко очерченные брови и длинные свисавшие усы придавали ему внушительный вид. Он казался всецело поглощенным своею работой и совершенно не обратил внимания не приход Урсулы. Было что-то чрезвычайно оскорбительное в том, что он мог так углубиться в дело, не замечая других.

Оторвавшись на минутку от шкафа, он поглядел через стол и с любезной улыбкой поздоровался с Урсулой. У него был очень смелый и отважный вид, как будто он ожидал с ее стороны нападения.

— Вам пришлось пройтись по сырости, — сказал он Урсуле.

— О, я не обращаю на это внимания, я привыкла к этому, — ответила она с легким нервным смехом.

Но он уже не слышал. Слова ее прозвучали смешным лепетом. Он даже не замечал ее.

— Вы будете подписываться здесь, — сказал он ей как ребенку, — с указанием времени ухода и прихода.

Урсула расписалась в поданной тетрадке и отошла в сторону. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Она ломала себе голову, чтобы придумать, что сказать, но бесполезно.

— Я пойду впущу их, — заявил мистер Гарби своему помощнику, спешно убиравшему бумаги со стола.

Тот не выразил ничего, продолжая приводить все в порядок. Атмосфера стала еще напряженнее. В последнюю минуту мистер Брент быстро надел свой пиджак.

— Вы отправитесь к девочкам, — сказал старший учитель Урсуле с очаровательным, любезным видом, совершенно официальным и властным тоном.

Она вышла и нашла мисс Гарби и другую учительницу в передней. Дождь продолжал падать такими же мелкими каплями на асфальтовый двор. Зазвонил глухой, беззвучный колокольчик и звонил долго, упорно и однообразно. Наконец, звон прекратился. У ворот школьного двора был виден мистер Брент, с непокрытой головой, дующий в кулак, чтобы согреть руки, и поглядывающий на мокрую, грязную улицу.

По асфальтовому двору зашумели и застучали мальчики, двигаясь сплошным потоком и отдельными мелкими группами, с громкими возгласами и топотом ног. Девочки шли и бежали через другой вход.

В передней, где была Урсула, стоял страшный шум. Девочки поспешно стаскивали с себя кофточки и шляпки и вешали на крюки, в изобилии украшавшие вешалки. В воздухе был запах сырой одежды, откашливание, шум голосов и топот ног.

Девочки все прибывали, давка около вешалок увеличивалась, отдельные школьники толпились кучками ближе к выходу. Затем Виолет Гарби захлопала в ладоши и громко закричала:

— Тихо, девочки, тихо!

Общий говор притих, но не прекратился совсем.

— Что я сказала? — резко закричала мисс Гарби.

Наступило почти полное молчание. Иногда запоздавшая девочка врывалась в переднюю и быстро сбрасывала свою верхнюю одежду.

— Первая пара вперед! — скомандовала мисс Гарби повелительным голосом.

— Отделение четвертое, пятое, шестое — стройтесь! — закричала она.

Поднялась сумятица и еще более сильная толкотня, закончившаяся тем, что три ряда девочек стали по парам, лукаво переглядываясь между собой. Ближе к вешалкам другие учителя устанавливали младшие классы.

Урсула стояла около своего пятого отделения. Они пожимали плечами, взбивали свои волосы, гримасничали, зубоскалили, хихикали, перешептывались и подталкивали друг друга.

Послышался резкий шорох, и шестое отделение, самые большие девочки, двинулись за мисс Гарби, Урсула с пятым отделением должна была идти следом. Она стояла в ожидании около этих подмигивающих и гримасничающих девочек, смутно сознавая, где она и что она такое.

Заиграло пианино, и шестое отделение с лукавыми физиономиями направилось в большую комнату. Мальчики входили через другую дверь. Пианино продолжало играть, пятое отделение стало подходить к двери комнаты для занятий. М-р Гарби был виден вдали у своей кафедры, мистер Брент стоял у другой двери комнаты. Класс Урсулы приостановился. Она стояла около. Девочки пересмеивались, переглядывались и толкали друг друга.

— Ступайте, — сказала Урсула, так как игра на пианино не прекращалась.

Девочки бросились в комнату. Мистер Гарби, казалось, совершенно занятый каким-то другим делом у своей кафедры, поднял голову и закричал громким голосом:

— Стойте!

Девочки остановились и музыка прекратилась. Мальчики, только что входившие через другую дверь, отступили назад. Сначала послышался резкий, повелительный голос мистера Брента, затем донесся трубный глас мистера Гарби из дальнего конца комнаты:

— Кто позволил девочкам пятого отделения входить сюда таким порядком?

Урсула густо покраснела. Девочки поглядывали на нее, подтверждая взглядами ее вину.

— Это я послала их, мистер Гарби, — произнесла она ясным голосом, с трудом овладев собой.

Наступила минута молчания. Затем мистер Гарби проревел издали:

— Ступайте назад на ваши места, девочки пятого отделения!

Девочки поглядели на Урсулу насмешливыми, обвиняющими взглядами и отступили назад. Сердце Урсулы жестоко болело.

— Марш вперед! — послышался голос мистера Брента и девочки вошли, сливаясь с рядами мальчиков.

Урсула глядела на свой класс, около пятидесяти пяти девочек и мальчиков, которые заполняли ряды скамеек. Она чувствовала себя как бы не существующей. Здесь она не имела ни места, ни значения. В классе она услышала в глубине комнаты ряд оживленных расспросов. Она стояла перед своими учениками, не зная за что приняться и с болью на сердце выжидая. Пятьдесят пар глаз враждебно глядели на нее, довольные случаю позабавиться. Для нее этот перекрестный огонь взглядов был настоящим истязанием. Она чувствовала себя такой беззащитной перед ними. Несколько минут молчания показались ей долгой мучительной пыткой.

Наконец, она набралась храбрости. Рядом с ней слышался голос мистера Брента, задававшего устные задачи по арифметике. Она подошла поближе к детям, чтобы не возвышать голоса, и, колеблясь, неуверенно спросила:

— Семь шляп по два с половиной пенсов каждая?

Это начало вызвало насмешливую гримасу. Она покраснела, мучительно страдая. Несколько рук поднялось, она спросила.

День тянулся невыразимо медленно. Она совершенно не знала, что делать и впадала в ужасные промахи, непрестанно давая повод для насмешек детей; как-то обратившись с вопросом, она неожиданно потеряла нить урока и никак не могла сообразить, как продолжать. Хозяевами положения были дети, она им уступала. Ей все время был слышен голос мистера Брента. Он, как машина, тем же размеренным, повышенным, неестественным голосом вел свой урок, равнодушный ко всему остальному. Она же была во власти своих учеников и не могла избавиться от этого. Эти пятьдесят человек зависели от ее приказаний, ненавидели их и злобно их ждали. Это ощущение прерывало ее дыхание, она чувствовала, что временами задыхается. Их было так много, это была толпа, множество, а не дети. Это был какой-то четырехугольник. Она не могла говорить с ними, как с детьми, потому что это были не отдельные дети, каждый сам по себе, а какое-то одно множественное, коллективное существо.

Наступил обеденный перерыв. Печальная, ошеломленная, растерявшаяся, она направилась завтракать в учительскую комнату. Никогда еще не чувствовала она себя в такой степени чуждой жизни. Ей казалось, что она только что освободилась от какого-то ужасного состояния, где все было, как в аду, одним из звеньев жестокой, злой системы. Но полного чувства свободы она не испытывала, ее страшило послеобеденное время.

Первая неделя прошла в полном смятении. Она не знала, как взяться за учение и сознавала, что никогда этого не постигнет. Время от времени к ней на урок являлся мистер Гарби, чтобы посмотреть, чем она занимается. От одного сознания присутствия этого грозного, властного человека она чувствовала, что у нее уходит из-под ног почва, что она делается такой нереальной, колеблющейся, как бы несуществующей. А он продолжал стоять, наблюдая за ней со своей любезной улыбкой, за которой таилась угроза. Он молчал, предоставляя ей продолжать свои занятия, а она чувствовала, что у нее душа расстается с телом. Потом он так же безмолвно удалялся, и его уход звучал насмешкой. Класс был его классом, а она была трепещущим, подчиненным созданием. Он колотил учеников, придирался и ругался, они ненавидели его, но он был хозяином, и его слушались. И хотя она была ласкова и внимательна со своим классом, они принадлежали мистеру Гарби, а не ей. Как твердый, устойчивый механизм, он присваивал себе всю власть, и класс признавал её. И вся власть в школе исходила от него.

Вскоре Урсула начала бояться его, а в глубине души появилось настоящее чувство ненависти, потому что она презирала его, хотя он и был ее повелителем. Ненависть все усиливалась. Все остальные учителя также ненавидели его и всячески раздували это. Он повелевал ими и детьми, он был центром власти и авторитета. Казалось, у него было одно стремление, одна цель в жизни — неограниченная власть над школой. Учителя были для него такими же подвластными существами, как и ученики. За одно то, что они могли иметь какой-то авторитет, он испытывал к ним бессознательную ненависть.

Урсула не могла заставить себя относиться к нему хорошо. С самого первого дня она была восстановлена против него и его дочери. Она подружилась с учительницей третьего отделения, Мегги Шофильд. Мисс Шофильд было около двадцати лет, это была дружелюбная девушка, державшаяся в стороне от остальных учителей. Она была почти красива, задумчива и, казалось, жила в другом, более ласковом мире.

На вторую неделю пребывания Урсула решила обедать в комнате мисс Шофильд. Классная комната третьего отделения находилась отдельно; по обеим сторонам ее были окна, выходившие во двор. Подобное убежище было истинным отдыхом среди школьного хаоса. На окнах стояли горшки с хризантемами, ветки осенних листьев, кувшин с ягодами; на стенах висели картины, репродукции Греза и Рейнолдса; такая обстановка доставляла Урсуле радость, так как в ней чувствовался отпечаток чего-то личного и индивидуального, находившего в душе живой отзвук.

Был понедельник. За неделю пребывания в школе она привыкла к окружающей обстановке, оставаясь внутри такой же чуждой ей. Она ждала обеда вместе с Мегги, это всегда бывало самым приятным впечатлением дня.

В обеденный перерыв ее дети шумно выкатились из класса. До сих пор она не представляла себе, какую ошибку она делает своей поверхностной терпимостью, добротой и предоставлением всего на волю судьбы. Дети ушли, она освободилась, только этого ей и надо было. Она поспешила в учительскую комнату. Мистер Брент, сидевший на углу стола за своим рисовым пудингом, пристально поглядел на нее несколько минут.

— Если бы я был на вашем месте, мисс Бренгуэн, — начал он грозным голосом, — я бы подтянул свой класс.

Урсула испугалась.

— Вы думаете? — сказала она любезным голосом, чувствуя ужас. — Разве я недостаточно строга?

— Потому что, — продолжал он дальше, не обращая на нее ни малейшего внимания, — если вы их не возьмете в ежовые рукавицы, то они сядут вам на голову. Они будут всячески унижать вас и издеваться над вами, пока Гарби не воспользуется случаем, — тем дело и кончится. Следующие шесть недель вам уже не придется быть здесь, — тут он набил себе рот картошкой, — если вы не возьмете их в ежовые рукавицы.

— Да, но… — тут Урсула оборвала речь, взволнованная, раздосадованная и жестоко напуганная.

— Гарби и не подумает помогать вам. К этому он собственно и клонит — он пустит дело на самотек и будет поглядывать, как ваше учение катится под гору, пока вы сами не вымететесь, если только он не выметет вас раньше. Меня-то это вообще ни с какой стороны не касается, и я говорю это только потому, что после вас останется класс, с которым, я надеюсь, мне не придется возиться.

В голосе этого человека она чувствовала ясное обвинение и осуждение. Но все-таки школа еще не успела стать для нее определенной реальностью. Все это существовало в действительности, но без всякой внутренней связи с ней. Она не хотела соглашаться со взглядом мистера Брента. Она не желала придавать ему должного значения.

— Разве это так ужасно? — спросила она, почти дрожа, но пытаясь выразить легкое снисхождение и показать, что это ей безразлично.

— Ужасно? — сказал мужчина, углубившись в свой картофель. — Об ужасном я не говорю.

— Я теперь буду бояться, — сказала Урсула. — Дети мне кажутся такими…

— Что? — спросила мисс Гарби, входившая в эту минуту.

— Видите ли, — сказала Урсула, — мистер Брент говорит, что мне надо взять свой класс в ежовые рукавицы, — и она неловко засмеялась.

— О, вам необходимо сохранить в классе порядок, если вы желаете учить детей, — возвестила мисс Гарби суровым, надменным тоном.

Урсула промолчала. Она чувствовала, что она в их глазах не имеет никакой цены.

— Правильнее сказать, если вы хотите иметь возможность существовать, — поправил мистер Брент.

— А на что вы нужны, если вы не умеете соблюдать порядок? — спросила мисс Гарби.

— И этого вы должны добиваться своими собственными силами, — тут голос мистера Брента перешел в пророческий вопль, — потому что никто вам не окажет помощи.

— Ну, конечно, — сказала мисс Гарби, — некоторым помочь невозможно. — И она быстро вышла.

Враждебность их отношений была ужасна. Урсуле хотелось уйти, сбежать, но не объясняться.

Вошла мисс Шофильд, взяла свое разогретое кушанье и ушла вместе с Урсулой в свой класс.

— Как у вас тут хорошо, — заметила Урсула, — совсем не похоже на все остальное.

Она тут же испугалась своих слов. Влияние школы начинало сказываться.

— Большой класс! — сказала мисс Шофильд. — Да ведь это же несчастье заниматься там!

Она говорила с большой горечью. Она также находилась в унизительном положении старшей служанки, ненавидимой хозяином сверху и своим классом снизу. Она знала, что каждую минуту может подвергнуться нападению одной из сторон, или сразу обеих, потому что начальство станет слушать жалобы родителей и, объединившись, нападет вместе с ними на представителя власти, на учителя.

За едой девушки разговорились о себе. Урсула рассказала о своей школе, о своих экзаменах. В этом жалком месте она чувствовала себя такой несчастной. Мисс Шофильд внимательно слушала ее с мрачным выражением на красивом лице.

— Неужели вы не могли найти место получше? — спросила она наконец.

— Я не знала, каково здесь, — ответила Урсула.

— Ах! — воскликнула мисс Шофильд и резко отвернулась.

— Здесь действительно ужасно? — спросила Урсула с легким страхом.

— Здесь, — сказала мисс Шофильд с особой горечью, — здесь ненавистное место.

Сердце Урсулы упало.

— Все дело в мистере Гарби, — продолжала Мегги. — Я думаю, я не в состоянии была бы вернуться в большую комнату, — голос мистера Брента и мистера Гарби — ах!

Лицо ее исказилось гримасой горечи. Некоторые вещи были для нее невыносимы.

— Неужели мистер Гарби так ужасен на самом деле? — спросила Урсула, проникаясь страхом.

— Он сварливый буян, — ответила мисс Шофильд с глубоким презрением в голосе. — Он совсем не плох, пока вы с ним соглашаетесь, обращаетесь за его помощью и делаете все по его указанию, — но это так подло! Приходится бороться на обе стороны, а это неотесанное дубье…

Она оборвала свою речь, слишком горько было у нее на душе. Было видно по ее лицу, что она полна негодования. Урсула с болью ждала ответа на свой вопрос.

— Но почему получается все так ужасно? — спросила она беспомощно.

— Иного выхода нет, — сказала мисс Шофильд. — С одной стороны он сам против вас, с другой — он натравливает на вас детей. Дети ужасны. Вы непрестанно должны их заставлять что-то делать. Все идет насильственным путем и через вас. Все, что они учат, вы должны им вбивать насильно — иного пути нет.

Урсула замерла. Неужели она должна захватить их всех силой, силой заставить учиться этих упорных пятьдесят с лишком ребят, чувствуя за своей спиной грубую, безобразную зависть, всегда склонную предоставить ее во власть этого ребячьего стада и показать, что она не умеет держать их в повиновении. Ею овладел страх перед своею задачей. Она увидела, как мистер Брент, мисс Гарби, мисс Шофильд, все школьные учителя, скрепя сердце, тянут лямку противной обязанности обращения детей в одно механическое, дисциплинированное целое, добиваясь от них автоматического повиновения и внимания, и затем требуя восприятия различных отрывков знаний. Первой основной задачей было подравнять всех детей на один лад и образец, подогнав их под одну мерку. Это должно было достигаться автоматическим способом — путем воздействия отдельной воли учителя и всей школы в целом. Суть лежала в том, что старший учитель и его сотоварищи должны были объединиться в одной воле, и тогда подчинить себе детей сообща. Но старший учитель был тупым человеком с исключительным самолюбием. Он не хотел соглашаться с учителями, они не желали подчиняться ему. Таким путем получалась анархия, и дети оказывались предоставленными самим себе.

Дети, конечно, не имели ни малейшего стремления сидеть в классе и заниматься учением, этого возможно было достичь только путем воздействия строгой, мудрой воли. Прежде всего следовало подчинить их своей власти, а для этого приходилось отречься от проявления своей личности и действовать при помощи системы категорических приказов, без которых немыслимо было добиться какого-либо результата в усвоении занятий. Урсула же задумала быть мудрее остальных, полагая добиваться всего путем определенного личного доверия и влияния, без тени принуждения.

Это поставило ее в невозможное положение. С одной стороны, она пыталась сблизиться с классом, что было оценено должным образом только некоторыми детьми, тогда как большинству осталось чуждым и враждебным.

Во-вторых, она немедленно оказалась в противоборстве с установившимся авторитетом мистера Гарби, и тем дала школьникам возможность терзать ее. А голос мистера Брента неизменно мучил ее. Однообразный, резкий, суровый, полный ненависти, он сводил с ума. Этот человек был работающим без устали механизмом. Личность в нем была совершенно подавлена и уничтожена. Это было ужасно — сплошное отвращение и ненависть. Неужели ей предстояло стать такой же? Она чувствовала ужасающую необходимость этого, но не могла смириться.

Она не могла допустить того, чтобы школа со всею ее обстановкой преодолела ее личность и неизменно повторяла: «Это не навек, это пройдет». Никогда еще не испытывала она такой страшной любви ко всему красивому. Возвращаясь после школы домой, она, забыв все остальное, любовалась заходящим солнцем и игрой его красок на бесконечном небе, и красота их переливов вызывала в ее сердце почти страдание.

Тщетно было твердить себе, что с уходом из школы она не была больше связана с ней и можно было забыть ее. В глубине души она смутно помнила ее и все это время, бессознательно сообразуя с этим все свои поступки. Она была мисс Бренгуэн, учительница пятого отделения, и самая важная часть жизни была для нее в ее работе. Она именно была и продолжала быть школьной учительницей, и ничем другим. А вместе с тем, она чувствовала себя неспособной выполнить свой долг. И в этом отношении она видела, что Виолет Гарби превосходила ее. Она умела держать свой класс в повиновении, умела внушить им знания. Все размышления Урсулы о действительном внутреннем превосходстве над Виолет не могли помочь ничему. Было слишком очевидно, что Виолет Гарби преуспевала в деле, которое Урсуле не удавалось. А ведь оно было пробным камнем ее жизни.

Время шло, но у нее ничего не получалось. Ее класс становился все хуже, учение шло все слабее и слабее. Неужели надо было отказаться и вернуться домой? Признать, что она ошиблась, и удалиться? Жизнь стала для нее беспрерывным испытанием.

В слепом упрямстве она продолжала свои занятия дальше, ожидая кризиса. Мистер Гарби начал преследовать ее. Страх и ненависть с ее стороны усилились. Она все время ждала, что он нападет на нее и уничтожит совсем. Он донимал ее за то, что она не умела держать класс в руках, и он стал самым слабым звеном в школьной цепи. Больше всего он раздражался на шумное поведение класса, мешавшее преподаванию мистера Гарби в седьмом отделении, на другом конце комнаты.

Однажды она задала сочинение и прохаживалась между скамьями, заглядывая в тетрадки. У некоторых мальчиков были грязные шеи, непромытые уши, от их одежды шел дурной запах, но на это она не обращала внимания. По пути она делала поправки в тетрадях.

— Когда вы хотите сказать: «шерсть этих животных коричневого цвета», как вы напишете «этих»? — спросила она.

Последовала преднамеренная пауза. Мальчики нарочно задерживали ответ, чтобы поиздеваться над ней.

— Прошу меня извинить, мисс? Э-т-и-х, — вызывающе громко произнес один мальчик по звукам.

Мистер Гарби проходил рядом.

— Встань, Хилль! — сказал он громким голосом.

Все удивились. Урсула посмотрела на мальчика. Он, по-видимому, был беден и имел довольно хитрый взгляд. Надо лбом торчал вихор, но вся голова была гладко прилизана. Он выглядел бледным и бесцветным.

— Кто позволил тебе говорить так? — прогремел голос мистера Гарби.

Мальчик посматривал на него с виноватым видом, то опуская, то поднимая глаза, но в его сдержанности было что-то лукавое и циничное.

— Извините, сэр, я отвечал, — возразил он с нахальным видом притворной невинности.

— Ступай к моей кафедре.

Мальчик двинулся через комнату; длинная черная куртка болталась сзади складками, тонкие, костлявые ноги в тяжелых сапогах с трудом переступали, вся поза выражала что-то нищенское. Урсула пристально смотрела вслед крадущейся походке. Ведь он был ее учеником. Проходя к кафедре, он боязливо и заискивающе поглядывал на старших мальчиков седьмого отделения. Жалкий, бледный, в своем обтрепанном костюме, он стал в ожидании грозного учителя у его кафедры, слегка согнув одну ногу и заложив руки в карманы.

Урсула попыталась сосредоточить свое внимание на классе. Мальчик внушал ей одновременно отвращение и жалость. Она чувствовала, что ей хочется закричать — она так понимала, что мальчик был наказан из-за нее. Мистер Гарби заглянул в тетрадку, которую она поправляла, и затем повернулся к ученикам.

— Положите ручки.

Дети положили ручки и поглядели на него.

— Руки на стол.

Они отодвинули тетради и облокотились на стол. Урсула стояла растерянная, не понимая, что это значит.

— О чем вы пишете сочинение? — грозно спросил старший учитель.

Никто не рискнул поднять руки. Несколько голосов, готовые к ответу, забормотали:

— Мы пишем…

— Я бы не советовал вам выступать, — заметил мистер Гарби ласковым, певучим голосом, таившим в себе ужасную угрозу.

Он стоял, не шевелясь, наблюдая класс и чуть поблескивая глазами из-под заросших, черных бровей. В нем было что-то гипнотизирующее, ей отчаянно хотелось крикнуть. Она была ошеломлена, сбита с толку, и утратила всякое понимание происходящего.

— Ну, ты, Алиса! — спросил он.

— О кролике, — пропищал голос девочки.

— Это слишком легкая тема для пятого отделения.

Урсула чувствовала себя пристыженной своей неопытностью. Она была выставлена на посмешище класса. А кроме того, она жестоко страдала от противоречий. Мистер Гарби выглядел таким сильным, мужественным, красивым, с черными бровями, ясным лбом и густыми усами. И он сейчас тратил свои силы и злился на такие пустяки, как ответ мальчика без вызова. А ведь он вовсе не был мелочным, вздорным человеком. У него было только злое, жестокое настроение благодаря тому, что он чувствовал себя связанным такой мелкой, незначительной работой, которую он должен был выполнять, чтобы иметь средства к существованию. И вся его задача сводилась к тому, чтобы научить детей разобрать по звукам слово «предосторожность», а после точки начинать с большой буквы. Он не придавал ни малейшего значения тем вещам, которые он внушал детям, и это вечно должно было злить и раздражать его, никогда не давая ему покоя. Урсуле была ясна унизительность его положения и та злоба, которую эта унизительность вызывала в его душе.

Она поглядела на класс, ставший молчаливым, внимательным. Он один имел власть обращать детей в безмолвные, выдержанные существа, всецело подчиняющиеся его воле. Этому она должна учиться у него, потому что, если уже школа такова, то необходимо применяться к существующему порядку. Он сумел навести в классе порядок. Но видеть этого сильного, властного человека тратившим свои силы на такой пустяк казалось ужасным. В этом было просто что-то отвратительное.

По окончании урока мистер Гарби вышел. И сейчас же в дальнем конце комнаты послышался свист трости. Сердце Урсулы замерло. Она не могла выносить этого, ей нестерпимо было сознавать, что мальчика бьют. Она почувствовала, что у нее кружится голова, и ощутила острое желание уйти из этой школы, этого места пыток. Как она ненавидела в эту минуту старшего учителя! Грубое животное, неужели он не испытывает стыда? Он никогда не должен был доходить до такой жестокости и бесчеловечности!

Хилль тихонько протащился на свое место, с лицом распухшим от слез, не прекращая рыданий. В его плаче чувствовалось такое отчаяние, что у нее разрывалось сердце. Ведь, если бы она умела держать детей в порядке, этого никогда не случилось бы, Хилля никогда бы не позвали и не высекли.

Начался урок арифметики. Она не могла сосредоточиться. Мальчик сидел на задней скамье, согнувшись и продолжая всхлипывать. Это длилось довольно долго. Она не решалась ни подойти, ни заговорить с ним. Ей было стыдно. А кроме того, она не могла простить ему, что он стал таким жалким, заплаканным и опухшим от слез.

Она пошла между скамеек, исправляя ошибки в сложении. Но детей было много, и ей трудно было обойти весь класс. Кроме того, она неотступно помнила о Хилле. Наконец, он перестал плакать и сидел, сгорбившись, тихонько играя своими руками. Немного погодя, он поглядел на нее. Слезы размазали грязь на его лице, но взгляд был особенно чист, ясен, как у неба, омытого дождем. В нем не было ни следа лукавства или злобы. Казалось, он забыл все, что произошло, и только искал случая занять обычное положение.

— Принимайтесь за работу, Хилль! — сказала она ему.

Дети продолжали решать задачи, отчаянно плутуя, о чем она знала. Она написала на доске другой пример. По классу она идти уже не могла, и стала против учеников, чтобы наблюдать за ними. Одни уже сделали, другие отстали. Как быть?

Наконец, настало время перерыва. Она приказала закончить работу, и ученики, толпясь, вышли из комнаты. Она обвела глазами брошенные кое-как, смятые, грязные тетради, обломанные линейки, искусанные ручки. Сердце ее болезненно сжалось. Дело шло все хуже.

С каждым днем беспорядок в классе усиливался. У нее были на отметке горы тетрадей, где ей приходилось поправлять бесчисленное количество ошибок, — работа, вызывавшая в ней ненависть и отвращение. Работа шла все хуже. Если она пыталась польстить себе тем, что сочинения стали более живыми и интересными, она сразу видела, что почерк стал безобразнее, а тетради приняли страшно грязный, неопрятный вид. Она делала все, что могла, но все это было совершенно бесполезно. Она сама не была в состоянии отнестись серьезно к тому, что от нее требовалось. Да и почему? Почему она должна была считать серьезным обстоятельством то, что ей не удавалось научить детей писать чисто и аккуратно?

Почему она должна была осуждать себя за это? Пришел день выдачи жалованья, и она получила четыре фунта, два шиллинга и один пенни. В этот день она очень гордилась собою. Никогда еще не имела она в руках столько денег. И все они были заработаны ею. Сидя в трамвае, она тихонько перебирала монеты в руках и все боялась потерять их. Они давали ей силу и утешение. Придя домой, она сказала матери:

— Сегодня давали жалованье, мама.

— Так, — сказала мать хладнокровно.

Тут Урсула положила на стол пятьдесят шиллингов.

— Вот за мое содержание, — сказала она.

— Хорошо, — равнодушно ответила мать, даже не прикоснувшись к деньгам.

Урсула была обижена. Но как-никак, она заплатила за себя. Она может чувствовать себя свободной. А кроме того, у нее осталось тридцать два шиллинга для себя. Она, бывшая обычно расточительницей, не хотела их тратить, ей жалко было расходовать эти золотые монеты.

Теперь она имела почву под ногами независимо от своих родителей. Она была чем-то еще, кроме того, что числилась дочерью Уильяма и Анны Бренгуэн. Собственный заработок давал ей право чувствовать себя вполне самостоятельной и считать себя важным членом трудящегося общества. Она была твердо уверена, что пятидесяти шиллингов, заплаченных ею, вполне хватит на ее содержание в месяц. Если бы мать получала пятьдесят шиллингов в месяц с каждого, у нее было бы двадцать фунтов в месяц, а кроме того, ей не приходилось бы думать об их одежде. Это было бы очень хорошо.

Урсула совсем отошла от родителей. Теперь она интересовалась другими вещами. Она знала, что такое министерство просвещения, знала, какой министр стоит во главе его, и ей всегда казалось, что между ним и ею существует какая-то внутренняя связь, как это было когда-то по отношению к отцу.

Она уже не чувствовала себя Урсулой Бренгуэн, дочерью Уильямса Бренгуэна. Она была учительницей пятого отделения школы имени святого Филиппа.

Но в школе дело не шло на лад. Это наполняло ее ужасом. По мере того как недели проходили за неделями, Урсула Бренгуэн, живая и свободная личность, исчезала. Оставалась просто девушка с этим именем, вечно подавленная своею неспособностью устроить школьные дела. Недели заканчивались днями отдыха, доставлявшими ей безумную радость ощущения свободы, возможности спокойно сесть утром за вышивание разноцветными шелками. Домашняя тюрьма всегда была свободна для нее. Но сидя за вышиванием, она знала, что это временная передышка, и потому старалась насладиться каждой минутой этого свободного времени.

Она никому не рассказывала, как мучительно для нее было создавшееся положение. Не только с родителями, но даже с Гудрун она не поделилась своим ощущением, как это ужасно быть школьным учителем. Но когда наступал свободный вечер, и она чувствовала, что приближается утро понедельника, она начинала томиться ужасным ожиданием пыток и мучительных, бесполезных усилий.

Она не верила, что когда-нибудь сумеет учить этот большой грубый класс в грубой школе; никогда, никогда. Но если об этом нечего было думать, то следовало уйти. Она должна была признаться, что мужской мир был не под силу ей, она не смогла занять в нем места, она вынуждена была уступить мистеру Гарби. И с этих пор она должна была продолжать свою работу, будучи не в силах избежать, с одной стороны, этого мира, с другой — достигнуть в нем необходимой свободы для успешной работы.

Но ей надо было укрепиться в школе и найти себе почву под ногами. Раз она усвоила себе позицию мистера Гарби, следовало принять и сохранить ее. Тем более, что теперь он повел на нее равномерное, продуманное наступление, чтобы вытеснить ее из школы. Она не умела наводить порядок. Ее класс был беспорядочной шумной толпой, позорным пятном школы. Следовательно, ей надо было уйти, чтобы предоставить свое место более полезному человеку, который сумел бы поддержать дисциплину.

Старший учитель помешался на ее преследовании. Ему нужно было, чтобы она ушла. Со дня ее прихода дела шли все хуже, она никуда не годилась. С момента ее появления вся его система, составлявшая его жизнь в школе, подвергалась сомнению и угрозе. Для него она была непосредственной опасностью, и, движимый резким протестом против нее, он стал принимать меры к тому, чтобы удалить ее.

Наказывая кого-нибудь из детей, как например, Хилля, за проступок по отношению к нему, он делал наказание очень тяжелым, стараясь этим подчеркнуть, что причина суровости лежит в слабом учителе, допустившем такое положение вещей. Наказывая же за проступок по отношению к ней, он давал очень легкое наказание, как будто не придавая значения оскорблениям, касавшимся ее. Дети хорошо понимали это и действовали в полном согласии с ним.

Время от времени мистер Гарби налетал для проверки тетрадей. Целыми часами он обходил класс, брал тетрадку за тетрадкой, сравнивал страницу за страницей, в то время, как Урсула оставалась возле него, чтобы выслушивать все замечания и подчеркивания ошибок, направлявшиеся по ее адресу под видом упреков школьникам. Верно было то, что с ее приходом тетради сочинений приобретали все более грязный и неопрятный вид. Мистер Гарби подолгу останавливался на сравнении страниц, сделанных до ее руководства, со страницами, сделанными при ней, и впадал в неистовое бешенство. Многих детей он отправлял стоять со своими тетрадями. И закончив тщательный обход молчаливого, трепещущего класса, он сильно наказывал главных нарушителей на глазах у всех, меча громы и молнии разгневанного сердца.

— В таком виде класс, ведь это же просто немыслимо! Это прямо безобразно! Я не могу представить, как можно было довести вас до этого. Каждый понедельник я с утра буду приходить просматривать ваши тетради. Не думайте, что если никто не обращает на вас внимания, вы можете спокойно разучиться делать то, чему вас научили и пятиться назад, пока вы окажетесь в третьем отделении. Каждый понедельник я буду просматривать все тетради.

Потом, взбешенный, захватив свою трость, он уходил прочь, оставляя Урсулу лицом к лицу с бледным дрожащим классом. Детские лица были полны глубокой злобы, страха и горечи, а сердца их испытывали гнев и пренебрежение, относившееся скорее к ней, чем к учителю; и глаза их глядели на нее с холодным, безучастным обвинением, свойственным детям. С трудом находила она несколько незначительных слов, чтобы обратиться к ним. Если она отдавала какое-нибудь приказание, они повиновались ей с вызывающим видом, как бы желая сказать: «Если вы думаете, что мы слушаемся из-за вас, то ошибаетесь. Все дело в старшем учителе». Она посылала наказанных, рыдающих мальчиков на их места, зная, что они презирали ее, считая ее слабость единственной причиной их наказания. Она очень хорошо понимала положение дел, и ее отвращение к физическому наказанию и к побоям стало причинять ей еще более глубокое страдание, так как оно всякий раз являлось ее моральным осуждением, еще более мучительным, чем все остальное.

В течение следующей недели ей пришлось внимательно следить за тетрадями и наказывать за всякую ошибку. С холодностью в душе она пришла к этому решению. Ее личные желания умерли на эти дни. В школе не было места для ее Я. От нее требовалось быть только учительницей пятого отделения. Это была ее обязанность. Урсула Бренгуэн должна была быть изъята.

Бледная, сдержанная, бесстрашная и чуждая, она перестала видеть перед собой детей, с их живым взглядом. Она видела и сознавала только ту задачу, которую надо было выполнять. И в таком настроении она была настолько безразлична к детям, что могла наказывать там, где она прежде сочувствовала, понимала и снисходила, чтобы настоять на своем в том, что раньше было ей безразлично. Она не проявляла больше к ним ни интереса, ни участия.

Для живой, непосредственной семнадцатилетней девушки было жестокой мукой стать с детьми сухой и официальной, не проявляя к ним никакого участия. После тягостного понедельника ей удалось в течение нескольких дней добиться известного успеха в классе. Но в силу неестественности положения, она быстро начала ослабевать в своем напряжении.

Одно испытание не замедлило смениться другим. При раздаче перьев на класс некоторым ученикам не хватило. Она послала попросить у мистера Гарби. В ответ он явился собственной персоной.

— Не хватает перьев, мисс Бренгуэн? — спросил он со спокойной улыбкой, предвещавшей взрыв бешенства.

— Да, нам не хватило шести штук, — ответила она неуверенным голосом.

— Как же это могло случиться? — грозно спросил он. Оглядев класс, он обратился снова.

— Сколько сегодня учеников?

— Пятьдесят два, — ответила Урсула.

Не обращая внимания на ее слова, он пересчитал сам.

— Пятьдесят два, — повторил он. — А сколько тут перьев, Степльс?

Урсула не пыталась отвечать. Достаточно было того, что он обратился не к ней, а к ее старшему ученику.

— Странная вещь, — продолжал мистер Гарби, — сорок восемь. Сколько будет сорок восемь из шестидесяти, Вилльямс?

В вопросе звучало мрачное подозрение. Худой мальчик, с хищным выражением лица, одетый в матросскую куртку, приподнялся преувеличенно почтительно.

— Слушаю, сэр, — сказал он и запнулся.

Он не знал, в чем дело. Мгновение спустя его лицо осветилось хитрой, лукавой гримасой. Тряхнув головой, он с торжествующим взглядом заявил:

— Двенадцать.

— Я советовал бы тебе слушать повнимательнее, — зловещим голосом произнес старший учитель. Мальчик сел.

— Сорок восемь из шестидесяти составляет двенадцать, следовательно не хватает двенадцати. Вы искали их, Степльс?

— Да, сэр.

— Посмотрите-ка еще.

Немного погодя, два пера были отысканы, десяти продолжало не хватать. Разразилась целая буря.

— Вы еще воровать будете, помимо того, что отвратительно ведете себя, и скверно и грязно выполняете свои работы! — начал старший учитель. — Мало того, что вы худший по поведению и сквернейший по работе класс, вы еще вдобавок хотите быть ворами? Это настоящее мошенничество. Перья не улетают в воздух, они не имеют обыкновения таять и растворяться. Куда они делись? Они должны быть где-нибудь. Что с ними сталось? Они должны быть найдены, и найдены пятым отделением. Пятое отделение их потеряло, пятое отделение должно их и найти.

Урсула стояла и слушала, с холодным, ожесточенным сердцем. Она была расстроена до глубины души и чувствовала, что теряет разум. Что-то толкало ее повернуться к учителю и предложить ему покончить дело с этими несчастными перьями. Но она промолчала, у нее не хватило сил.

Утром, вечером, в обеденный перерыв, она стала пересчитывать перья. Это не помогало, они исчезали по-прежнему. Стали пропадать карандаши и резинки. Она оставила весь класс после уроков до тех пор, пока не отыщутся пропавшие вещи. Но как только мистер Гарби вышел из комнаты, мальчики принялись скакать и шуметь, а затем выбежали толпою из школы.

Назревал кризис. Обратиться к мистеру Гарби она не могла, потому что он наказал бы класс, выставив ее причиной наказания, а класс отплатил бы за это насмешкой и непослушанием. Между нею и детьми усиливалась холодная враждебность отношений. Как-то задержавшись в школе после уроков, она на обратном пути вечером услышала позади себя голоса дразнивших ее мальчишек, насмешливо выкрикивавших:

— Бренгуэн! Бренгуэн — гордячка!

Отправившись в субботу днем в город с Гудрун, она услышала позади себя пронзительные голоса:

— Бренгуэн! Бренгуэн!

Она делала вид, что не обращает на это внимания, но вся покраснела от стыда, что подвергается публичной насмешке на улице. Она, Урсула Бренгуэн из Кёссей, не могла избавиться от того, что она — учительница пятого отделения. Напрасно укрылась она в магазин, чтобы купить ленту для шляпы. Они продолжали ее дразнить по выходе, — мальчишки, которых она учила!

Раз вечером, когда она проходила краем города, чтобы выйти в поле, несколько камней полетели в нее. Стыд и горечь наполнили ее душу. Не пытаясь защищаться или спрятаться, она шла дальше. В темноте она не могла разглядеть, кто швырял в нее, да в этом она и не нуждалась.

После этого случая в душе ее произошли большие перемены. Никогда, о, никогда больше не будет отдавать себя классу! Никогда она, как Урсула Бренгуэн, не будет добиваться взаимного понимания у этих мальчиков. Она будет только учительницей пятого отделения и забудет их всех как детей, видя в них только школьников.

И она замкнулась в себе еще резче, а в ее истерзанной обнаженной душе, вместо искренности и тепла, которые она несла в своем сердце, возникла жестокость и нечувствительность, дававшие возможность работать в механическом согласии с требуемой системой.

В ближайшие дни после этого она плохо различала отдельных детей в своем классе. Она сознавала только свою волю и то, чего она хотела добиться от класса, который должна была заставить повиноваться.

Как учительница, она должна была заставить их, как школьников, слушаться. К этому она теперь стремилась, отбрасывая все остальное в сторону. С тех пор, как в нее швыряли камнями, она стала к детям суровой и бесчувственной, временами испытывая желание отомстить им за это. После такого унижения она не желала проявлять себя по отношению к ним, как личность, быть с ними естественной и доступной. Ей нужно было только одно — утвердить свое господство, закрепить за собой положение учительницы. И за это она принялась с упорством. Она решила сражаться и покорить.

Теперь она знала всех своих врагов в классе. Самым ненавистным для нее был Вилльямс. Это был ребенок, близкий к умственно отсталым детям, но недостаточно дурной, чтобы оказаться окончательно среди них. Он читал очень бегло и обладал быстрой сообразительностью. Но тихо сидеть он не мог, на впечатлительную девушку он производил болезненное и почти отталкивающее впечатление, как хитрый, лишенный красок выродок. Раз в припадке бешенства он кинул в нее чернильницей, несколько раз убегал из класса домой. Он хорошо был известен своими проделками.

Когда-то она отняла у одного из ребят гибкую палку и решила употребить ее при случае. Несколько дней спустя, за уроком сочинения она спросила Вилльямса:

— Зачем ты посадил эту кляксу?

— Извините, мисс, она упала с моего пера, — прохныкал он дразнящим голосом, который великолепно ему удавался.

Мальчики давились со смеху. Вилльямс был великолепным актером и мог очень тонко воздействовать на слушателей. Особенно умел он увлекать за собою детей, когда дело шло о насмешке над учителем или вообще какой-нибудь властью, которой он не боялся. У него было своеобразное чутье на этот счет.

— Тебе придется остаться и докончить другую страницу сочинения, — сказала учительница.

Это противоречило ее обычным понятиям о справедливости, и мальчик отнесся к этому заявлению насмешливо. В двенадцать часов она поймала его, когда он собирался выскользнуть.

— Сядь, Вилльямс, — сказала она.

Они оба сели. Он против нее, на задней скамье, посматривая на нее ежеминутно беглым взглядом.

— Разрешите, мисс, мне уйти, у меня есть поручение, — попросил он наглым голосом.

— Принеси свою тетрадку, — сказала Урсула.

Мальчик пошел за тетрадью и, возвращаясь, беспечно трепал ее по столам. К прежним страницам не прибавилось ни одной строчки.

— Ступай назад и напиши то, что следует, — сказала ему Урсула, и сев у своего стола, пыталась заняться проверкой тетрадей.

Она вся дрожала от волнения. И мальчик целый час просидел на своем месте, кривляясь и гримасничая. К концу срока он написал пять строчек.

— Сейчас уже некогда, — сказала Урсула, — но ты закончишь эту работу сегодня после уроков.

Мальчик пошел на свое место, выделывая самые развязные движения ногами.

Наступили послеобеденные уроки. Вилльямс поглядывал на Урсулу, а она чувствовала, как в ней усиливается напряжение, в ожидании предстоящей битвы. Она усиленно наблюдала за ним.

На уроке географии, пока она водила указкой по карте, мальчик все время прятал свою белесую голову под стол и тем привлекал к себе внимание остальных школьников.

— Вилльямс, — сказала она, собравшись с духом; для нее было очень рискованно говорить с ним сейчас, — что ты там делаешь?

Он поднял свое лицо, с глазами, обведенными кругами, и посмотрел на нее с полуулыбкой. Во всем его поведении было что-то ужасно бесстыдное. Урсула затрепетала.

— Ничего, — ответил он, предвкушая победу.

— Что ты делаешь? — повторила она, чувствуя, что задыхается от сердцебиения.

— Ничего, — ответил он наглым, умышленно комичным шепотом.

— Если мне придется еще раз сделать тебе замечание, я тебя пошлю к мистеру Гарби.

Это было бы козырем в руках мистера Гарби. Он был таким назойливым и вместе с тем неуловимым, так вопил, когда его наказывали, что в мистере Гарби вспыхивала гораздо большая ненависть к учителю, пославшему этого мальчишку, нежели к самому проказнику. Один вид его действовал на него болезненно. Вилльямсу это было хорошо известно. И он достаточно красноречиво состроил гримасу.

Урсула вернулась к карте, чтобы продолжать урок географии. Но в классе начался беспорядок. Поведение Вилльямса начало понемногу заражать всех. Она услышала позади себя шум схватки и внутренне содрогнулась. Если они все обратятся против нее, она будет побеждена.

— Пожалуйста, мисс, — послышался отчаянный призыв сзади.

Она обернулась. Один из тех учеников, которых она любила, выглядел достаточно плачевно в своем помятом и изломанном бумажном воротничке. Она ясно понимала, что жалоба была притворная.

— Ступай к доске, Райт, — сказала она, вся дрожа.

Пухлый мальчуган, не плохой, но довольно упрямый, медленно потащился к доске. Она продолжала урок, определенно видя, что Вилльямс делает гримасы Райту, а Райт отвечает ему тем же за ее спиной. Ей стало страшно. Она повернулась к карте и почувствовала, что теряет силы.

— Простите, мисс, Вилльямс… — раздался крик и мальчик на задней скамье встал с наморщенным от боли лбом и полунасмешливой, полузлобной по адресу Вилльямса гримасой. — Извините, мисс, он меня ущипнул! — И он отчаянно стал тереть свою ногу.

— Иди сюда, Вилльямс, — позвала она.

Мальчик с хищным лицом не шевельнулся, продолжая сохранять неизменную улыбку на бледном бесцветном лице.

— Слышишь, встань сюда! — повторила она спокойным, решительным голосом.

— Не пойду! — закричал он злобным голосом, с искаженным лицом.

Что-то оборвалось в душе Урсулы. Ее глаза и лицо застыли в упорном выражении, и она пошла по рядам скамей к нему. Мальчик съежился, поглядывая на нее упорным, сверкающим взглядом. Она подошла, схватила его за руку и потащила. Он крепко уцепился за скамью. Между ними завязалась борьба. Как-то незаметно для себя она стала спокойной и быстрой в своих движениях. Разжав его руки, она потащила его дальше к своему столу, а он брыкался и отбивался толчками. Много раз он успел ударить ее и по дороге неизменно старался ухватиться за попадавшиеся скамейки. Весь класс поднялся на ноги от волнения. Она видела все это, но не промолвила ни слова.

Она сознавала, что если она выпустит мальчишку, то он бросится в дверь. Один раз он уже убежал домой из класса таким образом. Схватив свою трость со стола, она ударила его. Он отчаянно отбивался, беспрерывно толкая ее. Она видела совсем близко его побледневшее лицо и бесцветные рыбьи глаза, смотревшие на нее с выражением жестокой ненависти и отчаянного страха. Она сама так ненавидела его в эти минуты, это отвратительное, корчащееся существо, бывшее так близко от нее. Боясь, что он может одолеть ее, но с почти спокойною совестью, она наносила ему удар за ударом, в то Время, как он продолжал отчаянно сопротивляться, издавая несвязные звуки и яростно толкал ее. Одной рукой она его держала, другой осыпала ударами. Он извивался в безумных корчах. Но боль от ударов ослабила его злобное, трусливое сопротивление, пока с протяжным воем он не опустился на пол. Но как только она его выпустила из рук, он отчаянно набросился на нее, стиснув зубы и сверкая глазами. На минуту ее охватил безграничный ужас при виде этого дикого звереныша. Но она снова крепко схватила его и продолжала наказание. Сначала он всячески извивался и корчился, ухитряясь толкнуть и ударить ее, но, наконец, боль победила его, и с жестоким воем он упал на пол, как побитое животное.

К концу события в комнату ворвался мистер Гарби.

— В чем дело? — заревел он.

Урсула чувствовала, как в ней все ломается.

— Я высекла его, — сказала она, тяжело дыша и с трудом выговаривая слова.

Старший учитель в порыве бешенства не знал, что делать. Она поглядела на корчившуюся, воющую фигуру на полу.

— Поднимайся, — сказала она.

Мальчик отполз от нее. Она шагнула. Приход старшего учителя был для нее минутным впечатлением, она уже не чувствовала больше его присутствия.

— Поднимайся, — сказала она.

С косым взглядом мальчик встал на ноги. Его вой сменился отчаянными рыданиями. Он совсем обезумел.

— Ступай, стань к радиатору, — приказала она.

Машинально, не прекращая рыданий, он двинулся к радиатору.

Старший учитель стоял, как каменный, утратив способность речи. Его лицо позеленело, пальцы конвульсивно сжимались. Урсула стояла с одеревеневшей душой, недалеко от него; она ничего не чувствовала и совершенно не сознавала присутствия мистера Гарби. Казалось, над нею самой было совершено жесточайшее насилие.

Старший учитель пробормотал что-то несвязное, повернулся, и направился в свой класс, обрушившись на него со всей силой безумной ярости.

Мальчик у радиатора продолжал рыдать. Урсула поглядела на класс. Пятьдесят бледных, притихших лиц следили за ней круглыми глазами, оцепенев от изумления.

— Достаньте книжки для чтения, — приказала она старшим ученикам.

Наступила мертвая тишина. Стоя у стола, она отчетливо слышала тиканье часов и шорох книг, вынимаемых из нижнего отделения шкафа. Потом послышался шелест книг, быстро передаваемых детьми друг другу в глубоком молчании. Дети перестали быть разрозненным множеством, они объединились в одно молчаливое замкнутое целое.

— Откройте главу на странице 125-й и читайте, — сказала Урсула.

Послышался шум открываемых книг и шелест переворачиваемых страниц. Дети нашли указанное место и послушно опустили глаза, готовясь к чтению, потом машинально начали читать.

Урсула, отчаянно дрожа всем телом, села на свое место. Рыдания мальчика не прекращались. Из-за стеклянной перегородки доносился отчетливый голос мистера Брента и громовые возгласы мистера Гарби. Время от времени пара чьих-то глаз тихонько отрывалась от строк, испытующе поглядывала на нее, затем опускалась снова.

Она сидела неподвижно, глядя на класс, но не видя его. Если бы ей пришлось сидеть здесь вечно, она все равно не смогла бы ни двинуться, ни отдать приказания. Было четверть пятого. Она с ужасом думала об окончании уроков, когда она останется одна.

Класс начал понемногу приходить в себя, напряжение ослабевало. Вилльямс продолжал плакать. Слышно было, как мистер Брент заявил об окончании уроков. Урсула поднялась.

— Вилльямс, ступай на место, — сказала она.

Он потащился через комнату, вытирая глаза рукавом. Сев на место, он боязливо поглядывал на нее своими покрасневшими глазами. Он выглядел, как побитая крыса.

Дети ушли. Мистер Гарби прошествовал величественной поступью, не обращая на нее внимания и не проронив ни единого слова. Мистер Брент остановился на минуту около шкафа, который она запирала.

— Если бы вы так же поступили с Кларом и Летисом, мисс Бренгуэн, вы были бы правы, — сказал он со странной сочувственной улыбкой, обращаясь к ней своей вытянутой физиономией.

— Серьезно? — нервно рассмеялась она. Ей не хотелось разговаривать ни с кем.

Идя по улице, машинально прислушиваясь к звуку шагов по камню, она заметила, что сзади нее тащатся мальчики. Что-то ударило ее по руке, в которой она несла свой сверток и причинило боль. Когда предмет откатился, она увидела, что это была картошка. Рука болела сильно, но она не показала виду. Все равно, скоро она сядет в трамвай.

Она чувствовала странный глубокий испуг. Казалось, все происшедшее было тяжелым, безобразным сном, жестоко унизившим ее. Она скорее умерла бы, нежели призналась бы кому-нибудь во всем. Распухшая рука мало занимала ее. В душе было что-то сломано. Кризис миновал, Вилльямс был побежден, но чего это стоило.

Ей не хотелось возвращаться домой в таком расстроенном виде. Она побродила по городу и у остановки трамвая зашла в маленькую чайную. Там в темном углу, позади прилавка, она машинально пила чай, закусывая бутербродом. Все казалось безвкусным, но нужно было занять себя чем-нибудь. Долго сидела она в маленьком, тесном, тусклом помещении, не думая ни о чем и не сознавая ничего. Только иногда машинально гладила распухшую кисть.

Когда, наконец, она отправилась в Кёссей, на западе горел кровавый закат. Она не знала, зачем она собственно шла домой. Там не было никого, кому бы она могла открыться, там не было места, где бы она могла забыться. Одна должна была она при свете этих красных лучей заходящего солнца таить в себе сознание всего ужасного в человеческой природе, грозившего разрушить ее душу, с чем она отчаянно боролась.

Утром она опять должна была идти в школу. Без малейшего ропота или колебания, она поднялась и пошла. Она подчинялась какой-то большой, суровой, упорной воле.

Класс встретил ее почти спокойно. Однако, как она чувствовала, они ждали только удобного момента, чтобы напасть на нее, и уловили бы малейшую слабость. Но она держалась с большой холодностью и сдержанностью.

Вильямс отсутствовал. В середине уроков послышался стук в дверь, кто-то желал видеть старшего учителя. Мистер Гарби, раздраженный, сердитый, хмуро вышел из класса. Он боялся гневных родителей. Минуту спустя он вернулся.

— Студжерс, — обратился он к одному из старших мальчиков. — Стань против учеников и записывай всех, кто будет разговаривать. Мисс Бренгуэн, будьте добры пожаловать вместе со мной.

Видно было, что он злорадно торжествовал. Урсула пошла за ним и увидела в приемной худую женщину с бледным лицом, довольно хорошо одетую в серый костюм и красную шляпу.

— Я пришла поговорить о Верноне, — начала женщина, стараясь говорить изысканным тоном.

У нее была довольно утонченная внешность и опрятный вид, но своим обращением она производила неприятное впечатление, с ней тяжело было иметь дело. Она не была ни леди, ни женою рабочего, и казалась существом, стоявшим в стороне от общества. По платью она была из людей состоятельных.

Урсула сразу поняла, что это мать Вильямса, и что он был Верноном. Она вдруг вспомнила, что он тоже был всегда чисто одет, и аккуратно выглядел в своем матросском костюме. От него веяло той же самой нездоровостью, похожей на разложение.

— Я не могла послать его сегодня в школу, — продолжала женщина тем же приторно-любезным голосом; он пришел вчера из школы совсем больным — ему было очень плохо, и я думала, что мне придется послать за доктором. Вы знаете, что у него слабое сердце?

Женщина поглядела на Урсулу своими бледными безжизненными глазами.

— Нет, — ответила девушка, — я этого не знала.

Она чувствовала отвращение и неуверенность. Мистер Гарби, высокий, мужественный, с длинными усами, посматривал на нее с легкой коварной усмешкой, таившейся в глубине взгляда. Женщина продолжала вкрадчиво.

— О да, у него сильное сердечное недомогание с самого детства. Вот почему он иногда пропускает уроки. Бить его очень дурно. Он сильно болен сегодня, и на обратном пути я позову доктора.

— Кто остался с ним сейчас? — спросил коварно старший учитель.

— Я оставила с ним женщину, которая приходит мне помогать и умеет с ним обходиться. Но на обратном пути домой я зайду за доктором.

Урсула продолжала стоять тихо. Она чувствовала во всех этих словах неясные угрозы. Но женщина была так чужда ей, что она никак не могла воспринять того, что она говорила.

— Он сказал мне, что его избили, — продолжала женщина, — и когда я раздела его, чтобы уложить в постель, увидела, что все тело покрыто следами побоев, я могу показать их любому доктору.

Мистер Гарби вопросительно поглядел на Урсулу. Женщина грозила ей начать судебное дело за побои сына. Может быть, требовалось дать ей денег?

— Я высекла его, — сказала она. — Он создавал слишком много шума и беспорядка.

— Мне очень жаль, что он вел себя так, — возразила женщина, — но он жестоко избит. Я могу показать следы побоев любому доктору. И я вполне уверена, что вряд ли вы получите поощрение, если это станет известным.

— Я высекла его потому, что он дрался со мной, — сказала Урсула, жестоко страдая от того, что ей приходилось оправдываться. Мистер Гарби продолжал стоять все с той же иронической усмешкой в глубине взгляда, радуясь столкновению обеих женщин.

— Уверяю вас, мне очень жаль, что он плохо ведет себя, — снова начала женщина, — но я не могу представить себе, чтобы он заслужил подобное наказание. Я не могу послать его в школу, и не имею средств заплатить доктору. Разве учителям разрешается избивать детей до такой степени, мистер Гарби?

Старший учитель промолчал. Урсула ненавидела мистера Гарби с его бегающими хитрыми глазами. Жалкая женщина пыталась воспользоваться случаем.

— Для меня это большой расход, мне и так стоит больших усилий держать мальчиков в приличном виде.

Урсула продолжала молчать, уставившись глазами на асфальтовый двор, по которому носились грязные клочья бумаги.

— И я полагаю, что во всяком случае не разрешается бить таким образом ребенка деликатного сложения.

Урсула смотрела тупым взглядом на двор, как будто она ничего не слышала. Все решительно внушало ей отвращение, ей казалось, что она потеряла способность чувствовать и воспринимать.

— Я знаю, что он временами очень надоедлив, но я полагаю, что наказание было слишком сильно. По всему телу следы.

Мистер Гарби стоял безмолвный, неподвижный, дожидаясь окончания этого разговора с легкой иронической усмешкой. Он чувствовал себя хозяином положения.

— Он так болен. Я никак не могла послать его сегодня в школу. Он не в состоянии был поднять голову.

Никто ничего не ответил.

— Вы понимаете, сэр, почему он отсутствует? — спросила женщина, повернувшись к мистеру Гарби.

— О, да! — ответил он сурово и величественно.

Урсула ненавидела его за его победу и чувствовала к нему отвращение. Все внушало ей отвращение.

— Вам следует не забывать, сэр, что у него слабое сердце. Он очень болен, благодаря тому, что случилось.

— Хорошо, — сказал старший учитель, — я буду наблюдать.

— Я знаю, что он надоедлив, — теперь женщина обращалась исключительно к мужчине, — хорошо было бы, если бы вы наказывали его иным способом, минуя побои; он слишком хрупкого сложения.

Урсула чувствовала себя совсем расстроенной. Гарби держал себя настоящим повелителем, а женщина подличала перед ним, завлекая его, как ловят рыбу на удочку.

— Я пришла, сэр, объяснить его отсутствие в классе. Вы теперь поймете.

Она протянула руку. Гарби попрощался с ней с некоторым изумлением и неприязнью.

— До свидания, — сказала она, протягивая Урсуле руку в перчатке, пахнувшей духами. Она выглядела совсем неплохо, но своей вкрадчивостью внушала сильное отвращение.

— До свидания, мистер Гарби, благодарю вас.

Затем фигура в сером костюме и красной шляпе направилась через двор медленной колеблющейся походкой. Урсула чувствовала по отношению к ней жалость и отвращение. Она содрогнулась и направилась в класс.

На следующее утро Вилльямс оказался в классе. Он выглядел бледнее обычного и был чрезвычайно опрятно одет в обычный матросский костюм. На Урсулу он глядел с полуулыбкой, заискивающий и готовый сделать все, что она ему скажет. В нем было что-то, что заставило ее дрожать. Мысль о том, что она наложила на него свои руки, была ей ненавистна. Во время перерыва у школьных ворот она увидела мальчика лет пятнадцати, высокого, бледного и худого. Он поклонился, как джентльмен, но в нем было что-то льстивое и вкрадчивое.

— Кто это? — спросила Урсула.

— Это старший Вилльямс, — грубо ответила Виолет. — Она, ведь приходила вчера, да?

— Приходила.

— Ее приход не предвещает ничего доброго, положим, ей невыгодно поднимать шум.

Урсула была задета грубостью слов и предположением о возможности скандала. Какое сплошное ослепление, как бесконечно противно все кругом! Ей жалко было эту странную женщину с ее томной походкой, жаль ее странных склонных к подличанью мальчиков. Но, ведь, Вилльямс был все-таки виноват. Как все это было мерзко!

Душа ее болела, но она упорно не сдавалась, продолжая начатую борьбу за свой авторитет. Пришлось иметь резкое столкновение еще с несколькими мальчиками. Мистер Гарби окончательно возненавидел ее, видя в ней соперника по авторитету. Теперь она хорошо знала, что ничем, кроме физического наказания, нельзя было держать в руках этих детей. Но если она посылала ученика для наказания к мистеру Гарби, то старший учитель по возможности не трогал его, желая досадить этой нахальной, задравшей нос учительнице за ее независимость.

— Ну, Райт, что вы там такого наделали? — спрашивал он и оставлял ученика в покое, предоставляя ему самым спокойным образом ротозейничать у его стола.

Таким образом, Урсула перестала прибегать к помощи мистера Гарби, но выведенная из себя дерзкими выходками, она хватала трость и начинала колотить учеников, по голове и по рукам. Путем страха она добилась послушания.

Это стоило ей, однако, очень дорого. Она поплатилась частью своей души. Казалось, что огонь прошел через ее душу и выжег половину ее. Она, не допускавшая раньше и мысли о физическом насилии в какой бы то ни было форме, принуждена была применять побои и давать ход всем своим дурным инстинктам. А потом, доведя до послушания, должна была слышать этот отчаянный, неистовый плач.

Временами ей казалось, что она сходит с ума. Неужели действительно так важно, что книжки грязны и что дети плохо слушаются? На самом деле она охотнее согласилась бы с тем, чтобы они нарушали все школьные правила, чем бить их, стараясь сломить упорство и доводя их до такого беспомощного, жалкого состояния. Лучше в тысячу раз непрерывные обиды и оскорбления с их стороны, нежели постоянные наказания, унижающие ее и их. Горько раскаивалась она в том, что дала тогда волю своему гневу и побила мальчика.

Она была против такого положения, но приходилось действовать в этом духе. Зачем покорилась она этой жестокой системе, внесшей в ее душу очерствение и озверение, зачем стала она школьной учительницей? О, зачем?

Ей казалось, что дети сами принуждали ее к системе побоев и наказаний. Она не жалела их больше, памятуя, что она пришла к ним с открытой душой, полной любви и ласки, а они истерзали ее. Они ведь предпочитали мистера Гарби, ну так она будет такой, как он, и им придется подчиниться непосредственно ей. Она же не хочет обратиться в ничтожество, в нуль, ни благодаря им, ни благодаря мистеру Гарби, ни в силу всей этой системы. Если ей не удалось остаться свободной, то она отнюдь не желает быть и побежденной. Она не допустит разговоров, что она не на своем месте и не умеет справляться со своими обязанностями. Она будет биться и удерживать свое положение в этом мире работы — в условиях, созданных мужчиной.

В этой новой жизни труда и механических отношений она отошла от своего детства и всего связанного с ним. Теперь она много беседовала с Мегги о смысле жизни и ее задачах, пользуясь своими обеденными часами, или заходя выпить чашку чая в маленьком ресторане. Мегги была преданнейшей суфражисткой и придавала огромное значение праву голосования. Урсула не видела в этом праве настоящего реального значения. Для нее это было механической системой, бывшей не в состоянии удовлетворить ее широкие жизненные запросы, ее тянуло облечь в определенные формы и найти путь проявления тому знанию и опыту, который был уже накоплен в ней. Она, как и Мегги, понимала под свободой женщины нечто реальное и глубокое, и инстинктивно стремилась к этому. Она была в большом волнении. Когда она освободится, она добьется чего-то. И она знала, что часть прекрасного, что существовало в мире, было заложено и в ней.

Трудно и дорого обошлись ей первые шаги на свободном пути самостоятельного заработка, но раз почувствовав свободу, она стремилась к еще большей. Ей многого не хватало. Она жаждала внутреннего обогащения, получения знаний путем чтения больших, прекрасных книг; жаждала возможности видеть и наслаждаться произведениями живописи, жаждала общения со свободными, выдающимися личностями. И поверх всего этого, она улавливала в себе еще какое-то сильное, смутное, безымянное стремление.

Трудно было добиться этого. Столько надо пройти, столько преодолеть. А путь неизвестен. Это борьба вслепую. Горькие времена провела она в школе св. Филиппа. Ей казалось, что она — как молодая, необъезженная лошадь, которую впервые запрягли в дышло, лишили свободы. Это мешало ей, это ее тяготило и вызывало в ней чувство позора, унижения, боли, разъедавшей ее душу. Покориться навсегда она не могла. Но приходится считаться и работать в этих оковах, пока не будет силы порвать их.

Вдвоем с Мегги они посещали собрания, митинги, концерты, театры, выставки картин. На свои сбережения Урсула купила велосипед и они ездили в Линкольн, Дербишир и Сосвель. У них были неиссякаемые темы для разговоров, дававшие им радость и открывавшие дорогу в будущее.

Разочаровавшись в школе и преподавании, Урсула сосредоточила все внимание на своей внутренней жизни. Через восемнадцать месяцев она попадет в колледж. Там она будет готовиться к экзамену на степень и, может быть, может быть… она станет женщиной с именем, руководительницей движения. Кто знает? Во всяком случае через восемнадцать месяцев она должна поступить в колледж. Там надо будет работать, работать, работать. Но до колледжа надо продолжать свое преподавание в школе св. Филиппа, которое действовало разрушающим образом на ее душу, но которое она теперь была в силах вести, оберегая свою жизнь, не давая признать себя окончательно побежденной. Она решила подчиниться этому на время, но не навсегда, так как все имеет свои границы.

Школьное преподавание стало для нее постепенно механическим делом. Она исполняла его по принуждению, и неестественность такого положения жестоко утомляла ее. Однако, оно теперь доставляло ей даже некоторое удовольствие, ее развлекало большое количество работы и множество детей, что заставляло ее невольно забывать себя. Приобретая определенные навыки в работе, дававшие ей большое облегчение, но не вкладывая в это своей души, она временами бывала даже счастлива.

В течение двух лет учительства ее собственная индивидуальность в борьбе с ужасами школьного преподавания окрепла и определилась. Но школа всегда оставалась для нее тюрьмой. Зато эта тюрьма научила ее независимости и выработала в ней стойкость. Если она была в хорошем расположении и не чувствовала утомления, работа в школе не вызывала в ней отвращения. Принимаясь за нее утром со свежими силами, она испытывала своего рода удовольствие, чувствуя, как ее усилиями дело движется вперед. Это было упражнением и проверкой собственных возможностей. А душа ее в это время дремала, набираясь новых сил. Но часы учения были слишком долги, обязанности невыносимо утомительны, а условия школьной дисциплины так отталкивали ее. Она похудела и стала беспокойной.

Утром, приходя в школу, она смотрела на цветущий боярышник, осыпанный блистающими каплями росы, и слушала жаворонков, заливающихся трелями в лучах солнца. Все кругом дышало радостью. И грубым насилием над душой было погружение в серость и духоту города.

В классе она стояла в нерешительности, не находя в себе силы работать, оторвать свою душу от полей, лугов и яркой радости лета и обратить ее на укрощение нескольких десятков мальчишек и на обучение их правилам арифметики. Она чувствовала себя рассеянной. Белые душистые цветы на окне говорили ей о лугах, где из густой зеленой травы выглядывают яркие головки ромашки и клевера. А на нее глядело пятьдесят пар глаз. И эти ребячьи лица тоже начинали ей казаться цветочками среди густой травы.

Она не могла уже относиться так равнодушно и безразлично к детям. Она боролась между влиянием двух миров: мира юности, озаренного летом и обрамленного цветами, и другого мира — мира труда. И пронизанная солнечными лучами, душа ее озаряла своим светом весь класс.

После спокойных утренних уроков она и Мегги радостно поглощали свою еду при открытых окнах, чтобы потом укрыться на церковном дворе в тенистом уголке под кустами цветущего боярышника. Там они читали Шелли и Броунинга или какую-нибудь книгу на тему «Женщина и труд».

А возвращаясь после перерыва в школу, Урсула приносила с собой впечатления тенистого уголка, где земля была усыпана опадающими розовыми листьями боярышника, а вверху разносился торжественный колокольный звон, и мягкий, приятный голос Мегги так мелодично звучал около нее, прерываемый иногда оживленным щебетанием залетевшей птички.

Такие дни давали ей столько счастья и радости! Эта радость переливалась и на детей. Она не видела в них учеников. Они казались ей цветами, маленьким зверьками, детенышами живых существ. Не было ни пятого отделения школы, ни гнетущей ответственности за него. Учение было для нее веселой игрой. Это совсем неважно, что у них не сошлись суммы. И вместо скучной, тягучей истории с изобилием дат она занимала их интересным рассказом. А по грамматике они будут делать письменный разбор на знакомое правило. И она выписывала им на доске отрывки из стихов, пришедших на память.

Когда яркий день переходил в золотистый вечер, она со счастливым сердцем отправлялась домой. Закончив свой учебный день, она могла теперь целиком отдаться вечерней задумчивой тишине Кёссей. Эти прогулки домой доставляли ей такую радость.

Она не могла, однако, не сознаться, что это было не школьное учение, это была просто игра в него по соседству с цветущим кустом боярышника. Такое долго продолжаться не могло. Приближалось очередное испытание класса, а он был еще не готов к нему. Ее очень раздражало, что она должна была оторваться и сосредоточить свои силы на том, чтобы заставить этот тяжелый на подъем класс нагонять запущенную арифметику. Им не хотелось работать, она не видела надобности принуждать, но внутри себя она ощущала какое-то гнетущее сознание, что работа не сделана, что обязанность не выполнена. Это раздражало ее до безумия, и свое раздражение она изливала на класс. Снова шли сражения, полные ненависти и насилия, после которых она приходила домой ожесточенная от того, что у ней отняли радость золотистого вечера. Она чувствовала себя снова заключенной в мрачную темницу и отягощенной сознанием совершенных ею дурных поступков.

На что было для нее теперь лето, жаворонки, заливавшиеся трелями до наступления темноты, перепела во ржи ночью; на что нужно ей всё это, раз она утратила мелодию своей души, и могла сознавать только стыд и тяжесть школьных событий?

Она снова ненавидела школу и совсем не верила в то, из-за чего поднимала шум с детьми. Почему дети должны учиться, а она обучать их? Это было толчением воды в ступе. Какой сплошной глупостью была эта сумасшедшая жизнь, видевшая всю свою цель в выполнении глупой, искусственной обязанности? Это было таким безумием, такой неестественностью! Школа, арифметические правила, грамматика, очередные экзамены, журналы, — как все это было глупо, пусто и ненужно!

Почему она должна была передать свои права этому миру, быть у него в подчинении, а свой собственный внутренний мир, полный теплого солнца и душистых запахов трав и цветов обратить в ничто? Она не хочет этого, она не будет пленником в этом бездушном, тираническим мире мужчины. Больше она не будет думать о нем. Если даже ее класс и окажется плохим при испытании, какая беда в этом? Пусть будет так.

Однако, когда пришла пора экзаменов и об ее классе был дан плохой отзыв, она почувствовала себя расстроенной. Радость лета померкла для нее, она погрузилась в печаль. Она не в силах была отбросить в сторону этот мир определенной системы, чтобы отправиться бродить по полям свободной и счастливой. Она должна добиться места среди мира труда, быть его признанным и полноправным членом. Это для нее было важнее, нежели солнце, поле и поэзия. На время ей пришлось оградиться от них.

В течение долгих летних каникул ей трудно было сочетать свое внутреннее Я, глубоко счастливое возможностью лежать или бегать на солнце, плавать, вдыхать всем существом свежесть и аромат воздуха, с ее физиономией школьной учительницы, думающей об успехах своего класса. Как она мечтала о том времени, когда ей не надо будет оставаться школьной учительницей! Но в душе таилось смутное сознание, что чувство ответственности окончательно закрепилось в ее душе, и что важнейшей целью ее жизни должен быть труд.

Осень прошла, наступила зима. Урсула все больше осваивалась с тем, что называется жизнью. Будущее было неизвестно, но впереди виднелся колледж, и все ее мысли сосредоточились на нем. Она поступит туда и будет заниматься там два-три года. Заявление ее было уже принято и она была зачислена на будущее осеннее полугодие.

Пока она готовилась к экзамену на степень. Она решила выбрать французский, английский, латинский, математику и ботанику. Она посещала Илькстонские классы и занималась вечером дома. Для полной победы и утверждения своего места в мире необходимо было приобрести знания, достигнуть известного уровня. И остро ощущая эту необходимость, она работала упорно и напряженно. Все решительно и твердо было согласовано с ее желанием занять определенное положение в этом мире труда. Что это будет за положение, она не спрашивала себя, но желала добиться и закрепить его за собой во что бы то ни стало. Она должна занять подобающее и соответствующее место. Она хорошо сознавала, что как учительница начальной школы, она не будет иметь успеха. И все-таки она и здесь не потерпела полной неудачи. Она ненавидела такое преподавание, но она сумела освоиться с ним.

Мегги перешла из школы св. Филиппа на другое, более подходящее место. Обе девушки оставались друзьями. Они встречались на вечерних классах, вместе занимались и всячески поддерживали друг в друге надежды на будущее. Определенно они не знали, ни для чего им это надо, ни чего они, собственно, хотят. Одно они знали твердо: это то, что они жаждут учиться, знать и действовать.

Они часто беседовали о любви и замужестве, о положении женщины в браке. Мегги находила, что любовь — это цветок жизни, расцветающий внезапно, неподвластный законам, его надо рвать сейчас же, как найдешь, и радоваться кратким часам его существования.

Урсулу такой взгляд не удовлетворял. Ей казалось, что она все еще любит Антона Скребенского. Но забыть, что он оказался недостаточно сильным, чтобы признать ее, она не могла. Он отверг ее. Как же может она в таком случае любить его? А она любит. Как же может быть тогда любовь безусловной? Этому она не верила. Она думала, что любовь есть путь, средство, но не цель сама по себе, как это считала Мегги.

Пути любви избегнуть нельзя. Но куда он приведет?

Урсула была олицетворением радости, счастья и постоянства в противоположность Мегги, которая всегда была проникнута печалью и сознанием вечной смены вещей. Соприкосновение с жизнью давалось Урсуле тяжело; Мегги всегда оставалась сдержанной, обособленной, овеянной глубокой печалью, присущей ей всегда и во всем. В последнюю зиму работы Урсулы в школе св. Филиппа дружба обеих девушек дошла до точки перелома. В течение всей зимы печаль и сдержанность Мегги служили для Урсулы источником радости и горя. Мегги в свою очередь скорбела и радовалась, глядя на борьбу Урсулы со всем, что ограничивало ее жизнь. Потом обе девушки начали незаметно отдаляться друг от друга. Урсула перешагнула те формы жизни, в которых Мегги предстояло замкнуться навсегда.

Всю зиму Урсула жила сознанием, что с осени она будет учиться в колледже. Как только месяц заканчивался, она радостно срывала его страничку. Так прошли октябрь, ноябрь, декабрь, январь. И всякий раз она соображала, сколько еще оставалось до летних каникул. Ей казалось, что она шествует по кругу, где половина пути уже закончена. А там она будет на свободе, как птичка, выпущенная на волю летом, уже умеющая мало-мальски летать.

Впереди был колледж — широкий, непознанный простор. С вступлением в колледж, она перешагнет все грани, очерчивающие ее жизнь до сих пор. Отец ее тоже вступил на новое поприще. Они всей семьей покидали Кёссей.

Бренгуэн очень хорошо сознавал, как мало внутреннего значения придавал он своей профессии рисовальщика. Это было просто заработком, средством к существованию. Тесная физическая близость с Анной давала ему достаточно силы и живости для инстинктивной жизни. Когда ему дали понять, что он может подать заявление на место инструктора по ручному труду, только что открывшееся при Ноттингамском комитете по образованию, он почувствовал, что перед ним открывается простор, куда он может шагнуть из своей душной, замкнутой обстановки. Он послал заявление с приложением всех требуемых документов и стал с уверенностью ждать ответа. У него было что-то вроде веры в свою судьбу. Неизбежное утомление от ежедневной работы отразилось на его мускулах и наложило на его прежде оживленное лицо печать безжизенности. Пора было переменить работу.

Он был полон всевозможных предложений и обсуждал их совместно с женой. Она охотно соглашалась на перемену. Кёссей ей надоел; дом был слишком тесен для подрастающих детей, да и сама она чувствовала желание приложить свою энергию куда-нибудь вовне. Ей было около сорока, и материнство начало терять для нее свое обаяние. Ее тянуло принять участие в жизни наравне с подрастающими детьми. Ей было довольно безразлично, какая перемена наступит, лишь бы только она совершилась. Весь дом был полон брожения. Урсула была вне себя от возбуждения. Наконец-то ее отец займет определенное общественное положение, перестанет быть каким-то пустым местом. Он будет инструктором по преподаванию искусства и ручного труда в графстве Ноттингам. Это можно считать настоящим положением, и он достоин его, потому что он незаурядный человек.

Они переедут. Они покинут этот тисовый коттедж, ставший таким тесным для них. Они уедут из этого Кёссей, где родились все дети. Их знали там детьми наравне с остальными деревенскими мальчиками и девочками, независимо от перемен, отношение к ним оставалось неизменным. Урсула оставалась в их глазах все той же «Уртлер Бренгуэн». То, что она стала иной, то, что она должна была измениться, совершенно не учитывалось ими. Они чувствовали разницу, но приписывали это ее гордости и надменности. Они просто считали, что она задирает нос, и обижались, говоря, что нечего о себе особенно воображать. Они ее знают, она ведь выросла на их глазах.

Такое отношение связывало и тяготило ее, лишая естественности в обращении. Кёссей начинал давить ее, мешать ее жизни, она жаждала уйти туда, где она сможет выпрямиться во весь рост, не оглядываясь на окружающих.

Весть о том, что отец нашел новую работу, и они переедут, заставила ее прыгать от радости и распевать целыми днями. Она уже мечтала о новых местах, где будут они иметь общение с культурными людьми, где она будет жить среди личностей, обладающих высокоразвитыми благородными чувствами, глубоко свободных.

Но расставаясь с Кёссей, она с особой страстностью прощалась со своими любимыми местами прогулок. Как-то вечером на закате солнца она пошла набрать подснежников на полянке у дубов. Кругом желтели свежие щепки срубленного дерева, в стороне под орешником мерцали подснежники, напоминая первые вечерние звезды, и в лужах вода отражала радужные переливы вечерней зари. Урсула села на пень и задумалась.

На обратном пути ее со всех сторон окутывал мягкий сумрак весеннего вечера, и только на небе тихо угасали последние отблески уходящих лучей. Как хорошо было кругом! Ей хотелось петь, кричать, радоваться надвигающемуся будущему, но чувствуя, что этим она все равно не выразила бы всю глубину своего волнения, она шла тихо, глубоко погрузившись в свои думы.

Проходили недели ожидания, полные глубокого чувства. После Пасхи у дома расцвело грушевое дерево, потом на лугах замелькали цветы, раскинувшиеся местами сплошным ковром, в воздухе нежно зашелестела мягкая неокрепшая листва, всюду защебетали птицы. Наступило лето.

В этот год они не собирались ехать на каникулы к морю. Надо было перебираться из Кёссей.

Центром работы Бренгуэна было местечко Виллей-Грин. Там он был занят два дня в неделю в среднем учебном заведении и, кроме того, должен был там же ставить свои новые опыты по преподаванию. Они решили поселиться в Виллей-Грине. Это было старинное, спокойное местечко на краю рудничного округа, рядом с шахтами Бельдовера. Бренгуэн купил себе большой новый дом в части Бельдовера, примыкающей к Виллей-Грину. Он был когда-то построен вдовой управляющего шахтами и находился на маленькой, вновь проложенной улице, неподалеку от церкви. И дом, и обстановка, большую часть которой они приобрели, тоже имели «приличный и основательный вид». Помещение было обширное, светлое и хорошо оборудованное. Миссис Бренгуэн была вполне счастлива.

Урсула радовалась обилию солнца и света и красивому виду из окон. В конце концов, они займут в Бельдовере место в «избранном» обществе, как говорил один из знакомых. Они будут представителями культуры. Высшее общественное положение здесь занимали врачи, управляющие копями и химики, и, конечно, они будут блистать среди них своей прекрасной Мадонной делла Роббиа, своими снимками с Донателло, своими репродукциями с Боттичелли. Конечно, лучше быть принцессой в Бельдовере, нежели плоским ничтожеством в деревне.

В Бельдовере все было уже приготовлено, в Кёссей все предотъездные хлопоты также закончены, и вся семья Бренгуэнов, теперь уже из десяти человек, дожидалась только каникул, чтобы тронуться с места.

Последний день занятий Урсулы в школе приходился на конец июля. Утро было яркое, полное солнечного света и тепла, в классе чувствовалась свобода. Казалось, стены школы раздвинулись и могли в любую минуту исчезнуть. Брезжила заря отдыха. Ученики и учителя должны были скоро разойтись по своим домам. Не слышно было нравоучений, с обеих сторон угасла враждебность, тюрьма должна была распахнуться. Дети собирали книги и чернильницы и скатывали карты. Их лица выглядели весело и добродушно, чувствуя близкую свободу. Урсула деловито подводила в журнале итоги посещений и уроков. С гордостью подписала она внизу под выведенным числом: дано столько-то уроков стольким-то детям за второй учебный год, всего столько-то тысяч часов. Это производило впечатление чего-то величественного. Дальше потекли часы медленного ожидания. Наконец, пришла пора расходиться. В последний раз стояла она возле детей, пока они читали молитву и пели гимны. Все кончилось.

— Прощайте, дети, — сказала она, — я не забуду вас, не забывайте и вы меня.

— Не забудем, мисс, — хором кричали дети, уходя с сияющими лицами.

В учительской учителя бесцельно бродили по комнате, оживленно беседуя, кто куда поедет на отдых. Взволнованные, они были похожи на товарищей по путешествию, покидающих корабль.

Наступила очередь мистера Гарби сказать Урсуле несколько слов на прощание. Он выглядел прекрасно, с серебром седеющих висков и величественной осанкой.

— А сейчас, — сказал он, — мы должны проститься с мисс Бренгуэн и пожелать ей всяческих успехов в будущем. Я надеюсь, что в скором времени мы увидим ее снова и услышим об ее удачах.

— Да, да, — ответила Урсула, запинаясь, краснея и улыбаясь, — я, конечно, приду повидаться с вами.

Собственный голос показался ей неестественным, и она еще больше смутилась.

— Мисс Шофильд порекомендовала нам эти книги, — сказал он, кладя два томика на стол. — Я надеюсь, что они вам понравятся.

Урсула робко взглянула на подарок. Это были стихи Суэнберна и роман Мередита.

— О, да, это доставит мне большое удовольствие. Я вам очень благодарна, очень, очень. Это так…

Совершенно растерявшись, она схватила книжки и начала быстро переворачивать страницы, точно просматривая их. На самом деле она не видела ничего.

Глаза мистера Гарби блестели. Он чувствовал себя на высоте положения. Ему было очень приятно сделать подарок Урсуле и вместе с тем выказать хорошее отношение к учителям. Обычно это было невозможно, — слишком большое озлобление испытывали они против его власти.

— Мы надеемся, — сказал он, — что выбор удовлетворит вас.

Он посмотрел на нее со своею обычной усмешкой, затем отошел к шкафам.

Урсула чувствовала себя совсем смущенной. Она крепко держала книги, любуясь ими. В эту минуту она чувствовала, что любит всех учителей, и мистера Гарби тоже; это заставило ее смутиться еще больше.

Наконец, она распростилась со всеми. Уходя, Урсула окинула взглядом громоздкое здание школы, асфальтированный двор, залитый горячими лучами солнца, калитку, и быстро отвернулась. У нее сжалось сердце. Она покидала все это.

— Ну, желаю вам счастья, — сказал последний из учителей, с которым она прощалась уже за воротами. — Мы будем ждать вас обратно через некоторое время.

Он говорил иронически. Она усмехнулась и круто повернула прочь. Теперь она была свободна. Сидя в трамвае, она глядела в окно, полная восторга. Больше она не пойдет в школу и не будет заниматься там давно известными вещами. Как странно! И среди восторга она уловила оттенок страха, но не сожаления. Какое восхитительное утро!

Она вся трепетала от радости и гордости. Полученные книжки доставляли ей особое удовольствие, воплощая собою победы и плоды работы этих двух лет, бывших, к счастью, уже позади.

Наступил день переезда. Когда к вечеру все перебрались, и вещи были доставлены на место и кое-как устроены на первые дни, младшие дети все еще не могли успокоиться от новизны впечатлений, и борясь со сном, продолжали возбужденно осматриваться и делиться впечатлениями. Утром все поднялись рано, а младшие уже успели рассказать, что когда они проснулись, то никак не могли понять, где они находятся. В окна доносился непривычный городской шум и долгий перезвон больших церковных колоколов, звук которых был резче и утомительнее, чем мелодичный звон колоколов в Кёссей. За новыми каменными домами виднелась долина, упиравшаяся в лесистый холм. Дом был полон света, воздуха и солнца. Чувствовалась легкость и свобода.

Урсула, во главе остальных, с особым рвением принялась за разборку. Она была свободна до октября, — начала занятий в колледже. Бренгуэн с большим интересом наблюдал за ней, он очень верил в свою дочь.

В ожидании занятий, она читала книги по ботанике, изучала латынь и трудилась над математикой. В колледж она поступала, как учительница, на подготовительные курсы. Но имея уже аттестат зрелости, она была принята на университетский курс. Через год надо было сдать экзамены по общему циклу, чтобы потом уже готовиться на бакалавра. Она радовалась, что будет вращаться среди студентов, жаждущих чистого знания, а не профессионального преподавательского усовершенствования.

Она будет среди избранных. В течение ближайших трех лет она снова будет в большей или меньшей степени зависеть от родителей. За учение платить не приходилось. Все расходы по колледжу шли за счет государства, и часть денег выдавалась на руки ученикам. Этой суммы должно было хватить на костюм и разъезды. Родителям придется только кормить ее. Ей хотелось обходиться им как можно дешевле, так как теперь они были ограниченнее в своих средствах, чем прежде. Отец зарабатывал только две тысячи фунтов в год, а большая часть денег матери пошла на покупку дома.

Гудрун начала заниматься в художественной школе в Ноттингаме. У нее было большое дарование к скульптуре, причем больше всего ей удавались фигурки животных и детей. Ее работы стали появляться на ученической выставке в Кёстле, так что Гудрун была уже человеком с именем. Она мечтала о Лондоне, но у родителей не было денег, кроме того, они не имели намерения отпускать ее так далеко.

Тереза закончила свое школьное учение и собиралась оставаться дома, остальные дети, кроме самого младшего, учились в школе и с осени должны были перевестись в Виллей-Грин.

Первые знакомства в Бельдовере сильно взволновали Урсулу, но волнение ее быстро улеглось. Она побывала у священника, у старшего химика, у других химиков, у доктора, у помощника управляющего — тем круг знакомств и замкнулся. Они не могли иметь для нее того значения, какое ей хотелось найти в них.

Она много ходила и ездила на велосипеде по окрестностям, предпочитая лесистые места. Но все это было простым времяпровождением. Душа ее всецело была занята мыслями о колледже.

Настало время занятий. Ежедневно она ездила по железной дороге, все больше и больше втягиваясь в замкнутую атмосферу колледжа. Первое знакомство с ним не вызвало в ней разочарования. Он помещался в солидном каменном здании, отделенном от улицы небольшой лужайкой, окаймленной липами, и выглядел очень мирно. Все это показалось ей каким-то отголоском волшебной страны. Здание это было так не похоже на все остальное, и со своими причудливыми готическими формами выглядело почти стильным в этом грязном промышленном городе.

Она ждала от студентов проявления высокого просвещенного духа, думала услышать от них гениальные вещи или неоспоримые истины; ей казалось, что лица у них должны быть просветленными и безмятежными, как у монахов.

Увы, в действительности оказалось, что девицы в изысканных костюмах, завитые по последней моде, без умолку тараторили, пересмеивались и гримасничали, мужчины же производили впечатление ограниченных и неотесанных.

И все-таки, как приятно было пройти по коридору с книгами в руках, и отворив бесшумно двигающуюся, застекленную дверь, войти в большую комнату, где должна была состояться первая лекция. Громадные окна придавали ей величественный вид, кругом чернели столики для студентов, возле кафедры возвышалась глянцевитая черная доска.

Урсула сидела у окна в глубине класса. Ей были видны желтеющие липы, мальчик из лавки, медленно шагавший по пустынной улице, залитой солнцем. Это был далекий, далекий мир. Здесь же внутри слышался шепот безбрежного океана премудрости и знания, и воспоминания о прошедших веках заставляли время тускнеть и исчезать, разрушая его преграды своим гулким эхом.

Она вслушивалась и застывала, полная восхищения, нисколько не пытаясь разобраться самой или проверить сказанное. Лектор казался ей осененным вдохновением, своего рода священнослужителем. Стоя в своем черном одеянии на кафедре, он, казалось, улавливал, выделял и передавал слушателям нужные им отдельные волны знания из того могучего потока, который беспрерывно омывал этот берег.

Она удерживалась от критического отношения; ей казалось немыслимым видеть в профессорах обычных людей, евших ветчину, натягивавших свои сапоги перед уходом на лекции. Это были жрецы знания, отправлявшие свою службу в уединенном храме науки. Они были посвященными, в своих руках они держали начало и конец этого таинства.

Лекции давали ей своеобразное наслаждение. Радость испытывала она, слушая теорию воспитания, вызвавшую в ней чувство свободы и глубокого удовлетворения. Всякая новая ступень знания, которой она овладевала настолько, что она казалась ей живым, движущимся существом, вызывала в ней настоящий восторг. Какое счастье испытала она при знакомстве с Расином! Она сама не могла понять, в чем тут лежит причина. Тит Ливий и Гораций казались ей живыми существами, вносившими оживление в класс. Однако она быстро почувствовала в латинском языке искусственность, и он превратился для нее в определенное сочетание различного рода склонений и спряжений.

Но математика наводила на нее ужас. Лектор читал очень быстро, сердце ее билось возбужденно, все нервы были напряжены до крайности. И она занималась ею отдельно, устремляя всю свою волю на то, чтобы охватить ее и усвоить.

Больше всего она любила послеобеденные мирные, тихие занятия в ботанической лаборатории, с малым количеством учащихся. Так хорошо было сидеть на высокой табуретке у стола, где лежали бритва, препарат для среза и вспомогательный материал. Она с большой тщательностью делала срез, наводила микроскоп и зарисовывала в тетрадке полученное изображение.

На этих занятиях она сильно подружилась с Доротеей Рессель, дочерью адвоката из одного южного графства, жившей когда-то во Флоренции. Доротея находилась теперь у своей незамужней тетки в Ноттингаме и все свободное время отдавала работе в социально-политическом объединении женщин. Это была спокойная, полная сдержанной силы девушка, она вызывала в Урсуле чувство симпатии, смешанной с легкой боязнью. Урсуле она казалась старше своих лет и поражала большой требовательностью по отношению к самой себе и особой трудоспособностью. Обе девушки чрезвычайно подружились.

Так прошел первый год занятий в колледже, полный глубокой замкнутости и большой деятельности. Жизнь была полна напряжения, как борьба, и одновременно исполнена какого-то особого спокойствия.

В конце первого года Урсула выдержала переходные экзамены и в ее напряженной работе наступило затишье. Она ослабела и опустилась. Экзаменационное возбуждение сильно истрепало нервы и сменилось безучастием и вялостью.

Во время каникул они на месяц уехали на взморье в Скарборо. Урсула стремилась по возможности уединиться. Она часами простаивала на берегу, глядя на сверкающее море, и горячие слезы выступали на ее глазах. Так оно было прекрасно.

«Так много еще на свете невыросших ростков», — и ей казалось, что волны морские шепчут об этих нераспустившихся ростках, что это сами они из глубины моря жалуются ей, а не собственная неразвернувшаяся душа тоскует о них.

Это тихое ласковое море с нежным мягким блеском трогало ее до слез. Она крепко сжимала губы, а слезы непроизвольно катились по лицу. Но сквозь слезы сияла улыбка. Что заставило ее плакать? Ничего печального не было, наоборот все было так прекрасно, что вызывало улыбку. И красота заставляла ее плакать.

Тут она робко оглядывалась вокруг, боясь, как бы кто-нибудь не увидел ее в этом состоянии.

Тихая погода сменилась волнением. Она смотрела, как большой вал поднимался постепенно все выше и выше и обрушивался на скалу, обращаясь в белоснежную пену, покрывавшую на минуту все, чтобы отхлынуть назад, обнаружив смытые камни. Как хорошо было смотреть, как волна разбивалась, взлетая пушистой белой пеной. В этом чувствовалось какое-то освобождение.

Временами она бродила вдоль гавани, посматривая на загорелых матросов в синих куртках, кидавших на нее довольно дерзкие, беззастенчивые, недвусмысленные взгляды. Ей не хотелось ни заговаривать с ними, ни попытаться познакомиться, но она с большим удовольствием приходила глядеть на них, чувствуя, как от них веет свежестью и силой.

Из Скарборо она направилась к дяде Тому. У Винифред в конце лета родился ребенок. Сама она стала для Урсулы вовсе чужой и отдаленной. Их отношения были полны большой сдержанности. Том Бренгуэн превратился во внимательного отца и очень услужливого мужа. Но во всем его поведении было что-то неестественное и фальшивое. Урсуле он больше не нравился. Неверующий материалист, он скрывал это под внешним обликом приветливого, внимательного хозяина, добродетельного мужа и образцового гражданина. И всюду вызывал удивление и уважение. Но жена не любила его. Она лишь была рада, что, успокоившись в своем разочаровании, может попросту жить и работать в согласии с мужем, иметь дом, растить детей.

Урсула вздохнула свободно, очутившись дома. Впереди у нее было два года спокойных мирных занятий. Она снова принялась за работу.

В этом году увлечение колледжем и его очарование стали рассеиваться. Профессора уже не казались жрецами, посвященными в глубины таинств жизни и знания. В конце концов, они оказались просто заурядными людьми, автоматически орудующими привычными им предметами. Латынь стала рядом сухих познаний. Когда шел класс латыни, ей казалось, что она находится во второразрядной лавке древностей, где их покупали и спрашивали рыночную их цену. Ей так же надоели латинские редкости, как японские или китайские, выставленные в антикварной лавке. Одно слово «античное» вызывало в ее душе ощущение плоскости и мертвенности.

Жизнь, одушевлявшая ее занятия, исчезла, но почему, — она понять не могла. Все казалось ей притворством и подделкой; фальшью звучали готические арки, фальшью — латынь, фальшью — красоты французского языка, фальшью — наивности Чосера. Вся школа казалась ей второстепенным торговым заведением, где каждый мог приобрести соответствующее обмундирование к экзамену. Это уже не было ни убежищем верующих, ни приютом чистой науки. Просто — учебная лавочка, где каждого обучали добывать деньги. Колледж был просто маленькой, неопрятной лабораторией при необъятной человеческой фабрике.

Суровое, жестокое разочарование охватило ее, та же самая горечь и мрак, от которых она никогда не могла освободиться, то же ощущение неизменного безобразия во всякой вещи. Проходя в дневные часы в колледж по тропинке, усеянной по краям белыми маргаритками, под тихий шелест нежно-зеленой листвы лип, залитых солнечным светом, она с тоской смотрела на эту белеющую тропинку. Ведь там внутри, в колледже, была постыдная лавочка. Там были поддельные богатства, постыдная торговля, державшаяся на исключительном стремлении к материальным выгодам; там не было ничего похожего на творчество и созидание. Правда, эта лавочка прикрывалась добродетелью познания, но это познание раболепно служило божеству материальной выгоды. На нее напало равнодушие и вялость. Автоматически, по привычке, она продолжала свои занятия. Но они внушали ей такую безнадежность! Ничего хорошего она от них больше не ждала. На лекции об англосаксах она пристально глядела в окно, не слушая ни одного слова. Вдали на солнечной улице показалась дама, одетая в яркие цвета, с беленькой собачкой позади нее. Урсула рассеянно наблюдала за ней. Куда идет эта дама? Зачем? Какими запасами мертвенной действительности довольствовалась она? Каких иллюзий было ей достаточно для душевного равновесия?

Что хорошего в этом колледже? Кому он нужен? Зачем учить об англосаксах, если все это изучается только для ответа на экзамене, в целях повышения своей коммерческой ценности? Это длительное служение у алтаря храма торговли внушало ей глубочайшее отвращение.

Она сделала попытки найти что-нибудь ценное и независимое, и углубилась во французский, но потом остановилась на ботанике. Для нее ботаника осталась единственным живым предметом; углубившись целиком в изучение жизни растений, она была зачарована своеобразными законами растительного мира. Перед ней мелькало что-то живущее отдельно и самостоятельно, не для наживы, не для минутной потребности людей.

Колледж теперь казался ей таким незначительным, ограниченным, — храмом пошлой и тупоумной коммерции. Разве не шла она сюда прислушаться к голосу науки, звучащему из таинственных источников? Таинственных источников! В сухой и бесплодной обстановке профессора в своих одеяниях предлагали всякого рода коммерческие трюки, которые можно было выгодно пустить в оборот на экзамене. Все это преподавалось в совершенно открытом виде, говорилось прямым текстом, и всем кругом было это известно.

Теперь в колледже все время, за исключением часов занятий по ботанике, она чувствовала беспрерывное унижение из-за невольного участия в постыдных торговых сделках.

Оцепенев в своем страдании, она медленно тянула лямку учения. Ей было бы легче вернуться опять к зарабатыванию средств на существование. Даже школа в Бринслей-Стрит и мистер Гарби казались ей более нравственными и благопристойными по сравнению со здешней действительностью. Ее отчаянная ненависть к Ильстонской школе была ничем по сравнению с глубиной бесплодного унижения в колледже. Но все-таки она не вернется сейчас на Бринслей-Стрит. Она добьется своей степени бакалавра словесных наук и попробует стать учительницей в средней школе.

Последний год обучения тянулся невыразимо долго. Но впереди она видела, как она сдаст экзамены и покинет колледж. Горький осадок оставался у нее в душе. Неужели и дальше будет повторяться то же? Всегда впереди сияющий просторный выход в светлое будущее и всегда по мере приближения он превращается в калитку, ведущую на грязный, безобразный двор, полный безжизненной суеты и… деятельности, лишенной всякой одухотворенности. Неужели вершина всякой горы, лежащей на жизненном пути, сверкающая на далеком горизонте под яркими лучами солнца и влекущая к себе своим светом, неизменно скрывает за собой одно только глухое, унылое поле тягучей уродливой действительности, скучной, бессмысленной обыденности?

Все равно. С вершины новой горы открывается новое поле, отличающееся от прежнего. Много уже было позади: Кёссей, детство и отец, ферма с маленькой церковной школой и бабушка с дядьями; школа в Ноттингаме и Антон Скребенский; Антон и танцы при лунном свете среди костров; потом те месяцы, которые она не могла вспомнить без содрогания — жизнь дома до решения стать учительницей, кошмарные воспоминания о школе в Бринслей-Стрит, дружба с Мегги, колледж, Доротея Рассель, уехавшая во Францию, и теперь новый шаг, новое движение вперед по жизненному пути.

Все это было целой историей, рядом отдельных периодов ее жизни, где она являлась в разных видах, в различных положениях и все-таки она все время оставалась собой, была Урсулой Бренгуэн. Но что это значило и какова она, как личность, она ни себе, ни другим ясного отчета дать не могла. Только одно знала она. Всегда и всюду чувствовала она разочарование и вечно устремлялась в поисках нового, неизведанного, жадно ища удовлетворения своей мятежной, беспокойной душе.

В последний год своих занятий незадолго до Пасхи, Урсула снова услышала о Скребенском. Ей было двадцать два года. Одно-два письма он прислал ей, еще будучи на войне в Южной Африке, затем время от времени посылал коротенькие, вежливого содержания открытки. Он остался в Африке в качестве лейтенанта первого ранга. Уже больше двух лет она не слышала о нем ничего.

В своих мыслях она часто возвращалась к нему. Он казался ей сверкающей, радужной утренней зарей долгого, серого, горького дня. Память о нем была подобна воспоминанию об этих первых сияющих утренних часах. Позже наступила серая пустота унылого дня. Ах, если бы он остался тогда верен ей, она познала бы блеск и сияние солнца! Он указал бы ей путь к солнцу. Он мог бы открыть ей ворота в царство свободы и восторга. Он был бы сам выходом в бесконечное небо, дышащее счастьем, безграничной свободой, где она испытывала бы истинное блаженство души.

Единственное, во что она верила, — в свою любовь к нему. Эта любовь оставалась по-прежнему сияющей и полной до краев. Когда теперь часто наступало разочарование, она повторяла:

О, я так любила его! — как будто бы вместе с ним увял цвет ее жизни. Как будто в этом было ее спасение. Теперь она снова услышала о нем. Прежде всего это причинило ей боль. Ни радости, ни ощущения простора в душе это не вызывало. Но ее воля устремилась целиком к нему, всецело сосредоточилась на нем. Старые грезы всколыхнулись и ожили в ее душе. Он, этот человек с чудесным даром глубокого, насквозь проникающего поцелуя, вернулся наконец! Придет ли он назад к ней? Ей в это не верилось.

«Моя дорогая Урсула!

Я вернулся назад в Англию на несколько месяцев перед отъездом, и на этот раз уеду уже в Индию. Хотелось бы знать, помните ли вы еще о наших прежних свиданиях? Вашу маленькую фотографию я сохранил. Наверное, вы с тех пор изменились. Ведь прошло уже шесть лет. Я сам стал старше на целых шесть лет. С тех пор, пока я знал вас в Кёссей, я пережил другую, непохожую на прежнюю жизнь. Я желал бы знать, как вы отнеслись бы к нашему свиданию. На следующей неделе я приеду в Дерби и заеду в Ноттингам, чтобы увидеться с вами. Хотите опять быть знакомой со мной? Буду ждать вашего ответа. Антон Скребенский».

Урсула взяла это письмо из ящика в зале и читала его, идя по коридору. Мир расступился и исчез, она очутилась одна в бесконечности.

Куда уйти, куда скрыться от глаз и прочесть письмо в одиночестве? Она побежала наверх коротким путем прямо в библиотеку. Там схватив первую попавшуюся книгу, она вложила в нее письмо и с жадностью начала перечитывать. Сердце билось, дрожь пробегала по всему телу. Как сквозь сон, слышала она звук гонга, затем другой. Первая лекция началась.

Поспешно вырвала она листочек из тетради и набросала:

«Дорогой Антон!

Знаете, я еще храню кольцо. Я буду очень рада повидаться с вами. Вы можете зайти за мной в колледж, или же мы встретимся где-нибудь в городе. Хотите быть со мной знакомым? Ваш искренний друг».

Взволнованная, она спросила у библиотекаря, дружившего с ней, не даст ли он ей конверт. Затем она заклеила письмо, написала адрес и с непокрытой головой отправилась опускать его. Когда она опустила письмо, мир поразил ее своей тишиной, бледностью и безграничностью.

Скребенский пришел на следующей неделе. Утром, приходя в колледж, она бежала к ящику с почтой, чтобы посмотреть, нет ли писем. То же продолжалось и в перерывах между лекциями. Если письмо приходило, она тихонько вытаскивала его быстрыми движениями, стараясь, чтобы оно не попалось никому на глаза, и убегала с ним через залу куда-нибудь подальше. Большей частью она читала письмо в ботанической лаборатории, где у нее был свой уголок.

Наконец, он пришел. Это было в назначенный день, в пятницу после обеда. Она с лихорадочной поспешностью работала с микроскопом, действуя быстро и сосредоточенно, но присутствуя своим вниманием только наполовину. Одновременно с этим она перебирала в мыслях вчерашние слова д-ра Франкстон, женщины, доктора физики в колледже.

— Серьезно, — говорила д-р Франкстон, — я совершенно не понимаю, почему мы должны вкладывать в жизнь особую таинственность. Мы, конечно, не можем постичь жизнь так, как постигаем электричество, но это вовсе не дает нам права говорить о чем-то специфическом, отличном от всего остального в мире. Вы думаете, есть разница? Разве жизнь не есть определенное сочетание химических и физических процессов того же рода и порядка, какие нам знакомы в науке? Я действительно не понимаю, откуда можем мы вообразить, что жизнь есть явление особого порядка, и что только она…

Речь закончилась выражением какого-то неопределенного сомнения и недоверия. Но само предположение? У электричества души нет, у тепла и света тоже. Была ли она сама безличной силой, или сочетанием этих сил, о которых она знала по науке? Она взглянула в микроскоп на свой срез. Он был дивным, она видела его деятельность. Но что руководит им? Если это было только определенное сочетание физических и химических процессов, то что объединяло их и для каких целей?

Внезапно на нее нашло просветление. Она сразу поняла, что это не ограниченная механическая энергия, тем более, что все жизненные процессы совершались не ради самоутверждения и самосохранения. Нет, каждое существо имело в себе часть бесконечного, его отдельное проявление. Быть единицей, быть самим по себе, вот что было высшим торжеством бесконечности.

Тихо сидела она в забытьи над микроскопом. Ее душа тянулась к новому миру, где ее ждал Скребенский. Она еще не могла идти к нему, но скоро, скоро она пойдет.

Занятия кончились, студенты заторопились. Ее тоже потянуло уйти, отойти поскорее от этого материального мира. Ей хотелось бежать навстречу Скребенскому, — единственной реальности.

Быстро собрала она материалы и инструменты и привела все в порядок. Она должна была бежать навстречу Скребенскому, спешить. Неизвестно, что именно она встретит, но так или иначе это будет началом нового мира, нельзя терять времени.

Стремительно и легко пошла она по коридору, взволнованная. Еще издали она увидела его и узнала с первого взгляда. Странным показался он ей. Он стоял с таким смущенным, скромным видом, как будто желал, по возможности, остаться для всех незаметным. Точно солнечный мороз засверкал в ее душе при виде его. Он был здесь, он — ключ к новому миру, он — его ядро и сердцевина.

Он заметил, как она быстрыми, гибкими движениями приближалась к нему с рассеянным лицом. Чем-то новым и неизвестным пахнуло от нее. Удивленный, взволнованный он ждал. Вокруг толпились студенты.

Подавая ему руку, она засмеялась растерянным, смущенным смехом. Он не смел взглянуть ей в глаза.

Потом она вышла на минутку, чтобы одеться. Они отправились вместе в город, как в былые времена ее школьничества, чтобы зайти куда-нибудь выпить чаю, и выбрали тот же маленький ресторан.

Она чувствовала в Скребенском большие перемены. Внешняя оболочка осталась все та же, но существо принадлежало совсем иному миру, чуждому ей. Казалось, они договорились о перемирии, и теперь встретились во время этого перемирия. Это сознание мелькнуло у нее в первую же минуту встречи. Они были врагами, всякое движение, всякое слово свидетельствовало об их полной отчужденности и обособленности.

Тем не менее она любовалась тонкими чертами его лица, смуглым цветом кожи, той физической силой и крепостью, которой дышало все его тело. Теперь он был мужчиной в полном смысле этого слова. Она думала, что это возмужание и есть причина их отчужденности. Юношей он был ей ближе, а мужчина, как она думала, должен обязательно таить в своем существе определенную холодность. И она на самом деле была. Он говорил, но его слова не находили отзвука в ее душе, и она, пытаясь поддержать разговор, никак не могла уловить и затронуть его существо. Он был таким уравновешенным, уверенным в себе, так спокойно и доверчиво беседовал с ней. Но душа его оставалась такою неуловимой, неясной, колеблющейся. Он казался ей каким-то сочетанием привычных действий и отношений. Живая, тонкая, многообразная сущность мужчины оставалась по-прежнему недоступна ей. Она ничего не знала о ней, она только чувствовала на себе его тяжелое, темное, сосредоточенное животное желание.

Неужели только это смутное, глухое желание привело его к ней? Это безнадежное упорство, эта ограниченность желания омрачали ее душу, в сердце закрадывалось холодное отчаяние. В чем он нуждался, чего он хотел? Его влечение имело такой низменный характер. Почему он не отдавался ей целиком? Что надо ему от нее? Что-то, чего не надо и называть. Испуганная, она содрогнулась.

И все-таки она сияла от возбуждения. Как мужчина, как особь другого пола, в своем подсознании он склонялся перед ней, предоставляя себя ее воле. Пламя пробежало по всему ее телу. Беспомощный, побежденный, он ждал у ее ног, он был в ее власти. От нее зависело принять или отвергнуть его. Если она оттолкнет, это будет для него смертью. И все это ощущалось только инстинктом, сознание этого не воспринимало.

— Сколько времени, — спросила она, — вы думаете пробыть в Англии?

— Точно не знаю, но не позже, чем до конца июля, я думаю.

Оба замолчали. Он приехал сюда на шесть месяцев, — впереди еще целых полгода! И он ждет. Она чувствовала, что закаляется, как сталь. В этой атмосфере расплавленного металла не было места ничему мягкому и человеческому.

Она быстро освоилась с положением.

— Вы получили назначение в Индию? — спросила она.

— Да, но я поеду туда только через полгода.

— И вас тянет туда?

— Мне кажется, да. Там есть многочисленное общество, много развлечений: охота, поля, верховая езда на хороших лошадях, и кроме того, масса работы, работы по горло.

Он все время беспрерывно оттеснял в сторону свою душу. Она ясно и отчетливо представляла его себе в Индии — представителем господствующего класса, захватившего в свои руки прежнюю старую цивилизацию, властителем и хозяином над более примитивной и неуклюжей культурой, чем его собственная. Он сам выбрал это. Он снова стремился стать аристократом, облеченным полномочиями и ответственностью, выделенным среди беспомощной, окружающей его серой массы. Будучи представителем правящего класса, он отдастся целиком осуществлению и проведению идеи о лучшем устройстве государства. В Индии будет много работы! Страна не хочет той цивилизации, носителем которой он является, она не желает ни его дорог, ни его мостов, ни того просвещения, часть которого он воплощал в себе. А он хочет ехать в Индию! Ей с ним не по пути.

Но она любила его, ей нравилось его тело, независимо от всех его взглядов и убеждений. И он тоже нуждался в ней. Он ждал ее решения, — решения, принятого давно, еще с первым его поцелуем. Он был ее возлюбленным, чем бы это ни кончилось. Ее воля, ее желание были такими же упорными и устойчивыми, в то время, как душа и сердце смолкли, лишившись своей свободы. Он ждал ее, и она принимала его. Ведь он к ней вернулся. Его лицо загорелось и оживилось, он взглянул на нее ласковым, близким взглядом золотисто-серых глаз. Разгораясь, вспыхивая, охваченный огнем, он казался ей величественным, царственным, как тигр. Искра пламени упала на нее и зажгла ответный огонь, разгоревшаяся, она сидела озаренная светом его лучей. Сердце и душа замкнулись, сникли, затаились в самую глубину существа. Она была свободна от них, она получит свое удовлетворение.

Гордая, радостная, сверкающая, она была цветком, достигшим полного расцвета. Теплота, исходившая от него, придавала ей все больше сил. Она гордилась красотой его форм, резко выделявшей его среди остальных присутствующих. Это как будто способствовало увеличению и ее прелести, и она чувствовала себя перед ним воплощением красоты и изящества всего человечества. Олицетворяя в себе нечто безмерное, общечеловеческое, мировое, как могла она быть единой, ограниченной индивидуальностью!

Восхищенная, восторженная, она не в силах была оторваться от него. Ее место рядом с ним, что может заставить ее отказаться от него?

Они вышли из кафе.

— У вас еще есть здесь какие-нибудь дела? — спросил он. — Может быть мы уйдем отсюда?

Был такой же темный, ветреный вечер, как в тот день в Мерше.

— Здесь нам нечего делать, — сказала она.

Это был ответ, которого он ждал и желал.

— Тогда давайте гулять, — предложил он. — Куда нам пойти?

— Пойдемте к реке, — робко промолвила она.

Через минуту они ехали в трамвае к Трентскому мосту. Она была так довольна. Мысль о прогулке по темным, пустым, душистым лугам вдоль полноводной реки приводила ее в восхищение. Темные воды, катящиеся в глубоком молчании необъятного мрака, возбуждали в ней чувство дикой, необузданной свободы и воли.

Они перешли через мост, сошли в луга и пошли в сторону от освещенной дороги. Тут, во тьме, он сейчас же взял ее за руку, и они тихо тронулись, медленно, неслышными шагами продвигаясь во мраке. Вдали за ними замирал город, оттуда долетали слабые отголоски, заглушаемые порывами ветра, шумевшими между деревьями и яростно и гулко гудевшими под мостом. Молча шли они вперед, сливаясь в едином шаге. Он прижимал ее к себе все крепче, тихо обволакивая излучавшейся страстью. Их души нашли свое созвучие в этой глубокой тьме. Тьма была их миром, их необъятной вселенной.

— Совсем, как тогда, прежде, — подумала она вслух.

Но это было совсем не так, как прежде. Никогда еще не было такого полного созвучия в их душах, никогда еще не объединялись они в единой мысли.

— Я знал, что вернусь, — тихо сказал он.

Она затрепетала.

— Вы всегда меня любили? — спросила она.

Прямота вопроса захватила его и на мгновение поглотила его целиком. Со всех сторон их обступала тьма.

— Я должен был вернуться к вам, — произнес он медленно. — Я ощущал и чувствовал вас всегда.

Она молчала, торжествуя, видя в этом судьбу.

— Я всегда любила вас, — сказала она наконец.

Он весь вспыхнул, пламя охватило его с новой силой. Он должен отдаться ей, он должен отдать себя целиком, до основания. Еще крепче притянул он ее к себе, они тронулись дальше.

Она внезапно остановилась, услышав звук голосов. Они были совсем близко от изгороди, пересекавшей луга.

— Это влюбленные, — сказал он ей мягко.

Возле изгороди она увидела темные фигуры и сильно изумилась тому, что здесь нашлись живые души.

— Только влюбленные гуляют здесь вечером, — заметил он.

Потом низким, глубоким, волнующимся голосом он стал ей рассказывать об Африке, о ее густой черной тьме, наводящей жестокий страх.

— Меня совсем не пугает тьма в Англии, — продолжал он, — это моя естественная среда, особенно с вами вместе. Но в Африке тьма кажется плотней и насквозь пропитанной ужасом — не боязнью чего-то определенного, а просто беспредельным ужасом. Там кажется, что тьма пахнет кровью. Чернокожие хорошо понимают это, и они поклоняются этой тьме. Одним схожа эта тьма с нашей: она вся дышит чувственностью.

Она затрепетала, прижимаясь к нему, для нее он был голосом из тьмы. Он продолжал ей рассказывать приглушенным голосом об Африке, навевая что-то страшное, что-то чрезвычайно чувственное, — рассказывать о неграх с их непосредственной, свободной страстью, заливающей все кругом. Капля за каплей вливал он в нее горячую, плодотворную страсть, сжигавшую его кровь. Странным, таинственным казался он ей. Мир тускнел, рассеивался, растворялся. Своим мягким, певучим, баюкающим голосом он сводил ее с ума. Он ждал ответа, он добивался полного понимания. А она дрожала и трепетала, почти страдая. Рассказ об Африке кончился, наступило молчание; в полном мраке шли они вдоль большой, широкой реки. Она чувствовала, что все ее нервы напряжены, она чувствовала, что все в ней дрожит, трепещет и переливается. Она с трудом могла двигаться, ощущая своим существом глубокий, трепещущий мрак, обступавший их все ближе со всех сторон.

Внезапно она повернулась к нему и обняла его руками, крепкими, как сталь.

— Любите вы меня? — воскликнула она, страдая, взволнованно.

— Да, — сказал он странным, обрывающимся голосом, непохожим на него. — Да, я люблю вас.

Его объятия казались ей объятиями живой, мощной тьмы, захватывающей ее в свою власть. Он обнимал ее так мягко, так невыразимо нежно, а она вся трепетала, как струна от прикосновений. Но он продолжал держать ее в своих объятиях, мягко и властно захватывая ее, как эта тьма, обволакивавшая их. Он поцеловал ее и она вся задрожала, точно что-то рушилось внутри нее. На мгновение душа загорелась ярким сознанием, пламя заколебалось, вспыхнуло последним светом и погасло. Стало темно. Тьма проникла в нее до глубины, она утратила волю к действию, она могла только воспринимать.

Он целовал ее мягкими, обволакивающими поцелуями, и она отвечала на них безраздельно. Душа, разум, — все померкло и скрылось. Как тьма сплетается с мраком, приникла она к нему, отдаваясь нежному потоку поцелуев. И прильнув к его губам, упиваясь ими, она слилась с ним в один поток.

Так стояли они, отдавшись безграничному, неисчерпаемому поцелую, торжествующему над ними, подчиняющему их себе, связующему их в единое ядро, в источник будущего плодородия.

Это было блаженством. Огни вспыхнули, угасли, свет сознания померк, надвинулась беспредельная тьма, глубочайшее, невыразимое удовлетворение.

Они наслаждались этим не терявшим силы поцелуем, беря и отдавая его беспрерывно и все-таки не исчерпывая его до конца. Кровь билась в них одним пульсом, переливалась одним потоком. Пока, наконец, забытье, дремота не охватили их; но сквозь дремоту мелькнул огонек сознания. Урсула вдруг отчетливо поняла, что вокруг ночь, течет и плещется река, качаются деревья под порывами налетающего ветра.

Она оставалась так же близко к нему, бережно сохраняя его объятия, но сознание пробуждалось в ней все ярче. Она вспомнила, что пора спешить на поезд. Но ей не хотелось отрываться от него. Наконец, они совсем пришли в себя и тронулись в путь. Тьма отходила. Впереди виднелись решетчатые перила моста, отблеск фонарей на волнах реки, и освещенная часть города.

Но их тела сохраняли ощущение тепла, мягкости и тьмы, и не отзывались на показавшийся свет. Они чувствовали себя полными гордого превосходства.

«Глупый свет, — думала про себя Урсула, полная неостывшей дерзкой чувственности, — глупый, искусственный, напыщенной город, рассеивающий свой свет. У него нет реального, действительного существования. Он остается поверх тьмы, как радужная нефть плавает на поверхности воды. И что он из себя представляет? — Ничто, ничто!»

То же ощущение и впечатление сохранилось у нее в трамвае и в поезде. Люди казались ей просто маленькими букашками, разлетавшимися во все стороны. Они как бы представляли из себя отдельные стремительные волны, слепо двигающиеся вперед, побуждаемые однородным желанием. Весь их разговор, все их поведение было сплошным стыдом, это были неестественные существа, искусственно изготовленные творения.

В течение ближайших недель она все время двигалась с сияющим лицом, с расширенными глазами, с насмешливой полуулыбкой над всей окружающей человеческой жизнью. Казалось, ее лицо говорило: «Вы, тусклые граждане, что вы из себя представляете? Вы одели волка в овечью шкуру, вы испортили первобытную тьму и вплели в нее невежество своим социальным механизмом».

Она оставалась полна чувственного подсознания, смеясь над искусственным освещением человеческой тьмы. «Они присваивают себе разные внутренние облики, как платья и костюмы, — думала она про себя, разглядывая с пренебрежением застывших в своей форме людей. — Они полагают, что лучше быть профессорами и служащими, чем дикими существами в плодородном царстве тьмы и мрака. Как вы думаете, кто вы такой? — обращалась она в своей душе к профессору, сидевшему напротив, — вы думаете, что вы что-то особенное, раз вы сидите в этом своем одеянии перед слушателями? Вы — затаившееся кровожадное создание с глазами, сверкающими из первобытной тьмы, стремящееся учуять добычу. Вот что вы представляете собой, хотя никто этому не поверит, и вы сами не можете допустить этой мысли». Ее душа смеялась над всеми этими претензиями. Она чувствовала в себе могучую силу крови, она коснулась источника плодородия, у нее был партнер, дополнявший ее, был соучастник обладания большими богатствами. У нее было все, ей больше не надо было ничего.

С внешней стороны она соблюдала все прежние формы, одевалась, следила за собой, посещала лекции, делала заметки в тетради, но все это было поверх ее души и мысли, внешний мир перестал ее интересовать.

Скребенский остановился на все это время в Ноттингаме. Он ощущал здесь большую свободу. Он никого не знал, ни с кем не должен был поддерживать связи. Все кругом было для него калейдоскопом, который он мог спокойно рассматривать. Ему также вся окружающая жизнь казалась чем-то искусственным, недостойным существования. Профессора, духовные лица, политические ораторы, передовые женщины, — все это заставляло его в душе смеяться едким смехом. Все это — марионетки, деревянные куклы, облеченные в различные костюмы.

Он был глубоко счастлив, оставаясь один. Он всячески избегал общества, чувствуя большое внутреннее богатство Все, что он делал, доставляло ему чувственное наслаждение, — езда на лошади, прогулка, лежание на солнце, даже бутылка вина в ресторане. Ни людей, ни разговоров он не желал. Ему хватало самого себя и того удовлетворения, которое он находил в самых простых поступках и действиях. Кругом него была плодородная, необъятная тьма, которой он всецело наслаждался. В людях-марионетках, с деревянными их голосами, он не нуждался.

С Урсулой он встречался ежедневно. Иногда вместо послеобеденных лекций она отправлялась с ним на прогулку. Они брали автомобиль и ехали за город. А там оставляли его на дороге и уходили бродить в лес. Он еще не владел ею. Инстинктивно они во всяком поцелуе, во всяком объятии, во всякой, даже и самой тесной, близости не доходили до грани, зная, что придет момент, когда она исчезнет сама. Тогда они целиком погрузятся в источник наслаждения и созидания.

Она пригласила его домой, и он неделю пробыл в Бельдовере. Ей нравилось видеть его в своем доме. Он подходил к атмосфере семьи, члены которой всегда таили в себе первобытную тьму и, приходя домой, сбрасывали принятые личины, чтобы дремать и греться на солнышке.

Его встретили ласково, и он скоро освоился, отвечая на все дружелюбной усмешкой.

Но Урсула чувствовала, что эта внутренняя домашняя свобода не относилась к ней. Если бы родители поняли ее отношения со Скребенским, они, в особенности отец, пришли бы в настоящее бешенство. И она держала себя с ним, как девушка, за которой ухаживают. Вместе с тем чувство протеста против социальных условностей крепло в ней все сильнее.

Весь день проводила она в ожидании его поцелуя, и принимала его с восторгом и со стыдом. И ждала она этого поцелуя почти сознательно. Он тоже ждал, но у него это ожидание скрывалось в более смутной форме. И всякий раз, когда наставало это время, у него в душе возникало смутное предчувствие своего уничтожения.

Наконец настал день полного завершения. Был опять темный, тревожный, ветреный вечер. Они шли по тропинке к Бельдоверу, спускаясь к лощине. Их поцелуи закончились, они достигли грани, где тьма грозила поглотить их совсем. В глубоком молчании шли они рядом.

Тропинка вела к лощине полной глубокой, непроницаемой тьмы. Сбоку мелькали огоньки станции, ветер издали доносил глухой шум паровоза и лязг вагонов, напротив на холме светился отдельными огнями Бельдовер, справа вдоль линии вспыхивали доменные печи. Подходя к лощине, они замедлили шаги. Скоро из тьмы они выйдут на свет, — они почти боялись этого. Полноты и удовлетворения в душе еще не было, то были два трепещущих, колеблющихся создания; они свернули в сторону и пошли тихо по краю перелеска, глядя на мелькающие впереди огоньки, на искусственный блеск города. Они не могли вернуться назад в мир — это было немыслимо.

Бредя по краю перелеска, они дошли до большого дуба у тропинки. Ветер яростно трепал его вершину, и неукротимый, гордый ствол трепетал под его напором.

— Сядемте здесь, — сказал он.

В этом бушующем кругу, почти не видя в темноте могучего дерева, служившего им приютом, они лежали, глядя на дальние огоньки, на пролетевший локомотив с вагонами, рассыпавший по своему пути поток огненных искр.

Потом он повернулся и поцеловал ее, а она ждала его, вся охваченная и проникнутая могучим трепетом ночной тьмы. Она хотела тех мук, которые ждали ее, она жаждала того страдания, которое предстояло ей. Мужчина, — что такое представлял он из себя? Могучую, темную, трепетную силу, объявшую ее. И как ветер в глухую ночь уносится далеко вперед во мрак, так и она унеслась в первобытную тьму, погрузилась в нескончаемый источник жизни — она вступила в безбрежную долину вечного бессмертия.

Она встала с особым ощущением свободы и силы. Стыда не было — чего стыдиться? Мужчина, бывший с ней, шел теперь рядом. Где они были вместе с ним, она не могла бы сказать. Но теперь она чувствовала, что она преобразилась. Она запечатлела в себе часть того вечного и неизменного, к чему она прикоснулась.

До мнения мира, искусственного света ей не было никакого дела. Она спокойно вошла в освещенный город, спокойно встретила взгляды родителей. Обычная будничная жизнь текла тем же порядком.

Но внутри она чувствовала особую силу и уверенность. Никогда еще не ощущала она себя так полно и так обособленно. Она не допускала мысли, что кто-нибудь, даже Скребенский, как член этого внешнего мира, мог иметь что-нибудь общее, мог как-нибудь касаться ее вечного, неизменного Я. Она была близка с ним не как со Скребенским, но как с тем неопределенным, незамкнутым в определенную оболочку человеком, который был с ней тогда. Сила и уверенность внушали ей чувство превосходства над всем этим миром.

Свои занятия в колледже она продолжала обычным порядком. Факт близости со Скребенским имел для нее такое могущественное значение, так занимал ее душу, что все остальное казалось призрачным, как во сне. По утрам она ходила и присутствовала на лекциях, цветущая красотой, отстраняясь от всех остальных.

Завтракала она с ним в гостинице, и все вечера они проводили вместе или у него в комнате, или за городом. Дома она объясняла свое отсутствие усиленными вечерними занятиями перед экзаменом, но на самом деле совсем забросила учение.

Они оба испытывали глубокое, спокойное счастье. Завершение близости привело их к такому взаимному подчинению, что на самом деле они чувствовали большую свободу и независимость.

По мере того, как дни шли за днями, они все сильнее ощущали потребность быть вместе, им не хватало выпадавшего на их долю времени.

Приближались пасхальные каникулы. На эти дни они решили уехать куда-нибудь вместе. Вернутся они назад или нет, — этому они не придавали значения, не считаясь теперь с обыденной действительностью.

— Я думаю, нам надо было бы пожениться, — сказал он однажды задумчиво.

Тот мир, в котором она вращалась, был полон такой глубины и такой свободы! Сделать их близость гласной, значило отнести ее в ряд тех вещей, которые сводили к пустоте и ничтожеству, тех вещей, от которых он совсем отвык. Если он женится, он должен будет надеть на себя определенную общественную личину. При одной мысли о соприкосновении с обществом он становился рассеянным и неуверенным в себе. Если она станет его женой перед обществом, она будет частью, одним из сочетаний этой жизненной действительности, и что общего будет тогда иметь с ней его подсознательная жизнь? Определенно признанная обществом жена есть символ чего-то материального. А она как раз представляла живой контраст всей этой условной материальной жизни, единственную ценность для него. Вся условная жизнь была для них ложью, и сливая свои жизни вместе, в одном могучем потоке, они оживляли ту мертвенную оболочку, в которой им приходилось вращаться.

Он смотрел на ее задумчивое лицо, отражавшее недоумение.

— Я не думаю, чтобы мне надо было выхолить за вас замуж, — ответила она, наконец, сдвинув брови.

Это его отчасти задело.

— Почему же? — спросил он.

— Давайте подумаем об этом после, — предложила она.

Ему стало досадно.

— Да, но ведь ваше положение сейчас отчасти двусмысленное, не настоящее.

— Вы думаете? — воскликнула она, вся вспыхнув.

Она думала, что этим разговор и закончится, но он вернулся к нему, — создавшееся положение не удовлетворяло его.

— Почему же, — спросил он, — почему, собственно, вы не хотите выйти за меня замуж?

— Мне не хочется иметь общения ни с кем решительно. Меня вполне удовлетворяет подобное положение. Я потом скажу вам, хочу ли я вообще выходить за вас замуж.

— Хорошо, — последовал короткий ответ.

Ему приятнее было бы не решать этого вопроса окончательно, и переложить ответственность на нее.

Они заговорили о пасхальных каникулах. Она хотела испытать полную, глубокую радость.

Они поселились в Лондоне, в Пиккадилли. Себя она выдавала за его жену. В отдаленном бедном квартале они приобрели в лавочке обручальное кольцо — за шиллинг.

Ощущение было великолепное. Казалось, весь мир был к их услугам. Сквозившие в их отношениях радость и довольство производили сильное впечатление на окружающих.

Как-то она с насмешливой учтивостью назвала Скребенского «Monsieur le baron», с тех пор этот титул утвердился за ним окончательно. Он был инженером в армии, они только что поженились и уезжают в Индию.

Таков был романтический ореол, создавшийся вокруг них. Она совершенно поддалась впечатлению, что она молодая жена титулованного мужа, что они действительно накануне отъезда в Индию. Такая внешняя общественная обстановка чрезвычайно льстила ей, но самым существенным было то, что как мужчина и женщина они жили вдвоем полной, неограниченной, ничем нестесненной жизнью.

Дни летели быстро, принося им глубокое удовлетворение. В их распоряжении было три недели. Все время они чувствовали свою личную жизнь центром и главной ценностью, остальное только дополняло ее.

К деньгам они относились беспечно, хотя и не делали никаких чрезвычайных затрат. Правда, он удивился, когда оказалось, что в течение нескольких дней он успел истратить двадцать фунтов, но его раздражала не трата сама по себе, а необходимость идти в банк. Деньги, как деньги, перестали для них существовать.

Обедали и ужинали они у себя в комнате, где чувствовали себя вольнее и можно было оставаться в непринужденных костюмах.

Часто на утренней заре они выходили на балкон и любовались на тихий мир, на время забывшийся мирным сном, чтобы затем вернуться опять к своей шумной, хлопотливой жизненной сутолоке.

Перед тем как ложиться спать, они всегда принимали ванну, оставляя дверь в ванную комнату открытой, так что пар, выходивший оттуда, заставлял запотевать зеркало, висевшее на стене. Она всегда была в постели первая и оттуда, пока он мылся, наблюдала за его быстрыми движениями, за отблеском электрического света на его влажной коже. Потом он выходил из ванны, с мокрыми, приглаженными надо лбом, волосами и вытирал лицо. Она любовалась его гибким и стройным телом, казавшимся ей настолько совершенным по форме, что в нем нельзя было ничего ни прибавить, ни убавить. Темные волосы, покрывавшие его кожу, были такими легкими, пушистыми, порозовевшее тело так красиво выделялось на белом фоне ванной.

Он видел ее смуглое, ласковое, разгоревшееся лицо, наблюдавшее за ним с подушки, вернее сказать не видел, а чувствовал. Но они жили теперь такой слитной жизнью, так объединились в одно существо, не чувствуя разделяющей грани, что ему казалось, будто он смотрит сам на себя. Их сердца теперь бились единым пульсом, глаза смотрели одним взглядом. Потом он шел и надевал пижаму. Какой особенной радостью было оказаться возле нее. Она обнимала его и вдыхала аромат теплой, мягкой кожи.

— Благоухание, — говорила она.

— Мыло, — возражал он.

— Мыло, — повторяла она, взглядывая на него веселыми глазами. И оба громко смеялись.

Вскоре они засыпали и спали до полудня, одним общим сном, тесно обнявшись друг с другом. Просыпаясь, они опять ощущали всю полноту своего счастья, они одни обитали в мире действительности. Все другие существа жили в иных, более низменных сферах.

Они могли делать все, что им хотелось. Их навещали несколько друзей Скребенского и Доротея, у которой они числилась в гостях. Друзья Скребенского, молодые студенты Оксфордского университета, именовали ее с большой простотой и естественностью миссис Скребенская, проявляя к ней большое уважение.

Их отношения заставляли ее подумать, что в старом мире она сохранила себе такое же место, как в новом, совсем забывая, что она находится за пределами старого мира. Ей казалось, что она сумела подчинить его обаянию своей новой действительности, нового реального мира. Так оно и было.

Так проводили они дни, казавшиеся им глубоко богатыми и разнообразными. Они беспрерывно открывали друг в друге что-нибудь новое, неведомое. Всякое движение, всякий шаг одного из них был каким-то неожиданным познанием для другого. Они не нуждались в развлечениях внешнего мира и даже редко бывали в театре. Большую часть времени они проводили в Пиккадилли, наверху, в своей комнате возле спальни с раскрытыми настежь окнами и распахнутой дверью на балкон, куда они выходили посмотреть на парк, или кинуть взгляд на уличное движение внизу.

Наконец, в один вечер, глядя на солнечный закат, она почувствовала непреодолимое желание уехать, уехать моментально, куда бы то ни было. Два часа спустя они были на Черинг-Кросс, в ожидании поезда, идущего на Париж. Париж был выбран по его указанию, ей направление было безразлично, так как главная радость заключалась в самом отъезде. Несколько дней спустя она радовалась всему новому, что открывал ей Париж.

Потом, побуждаемая тем же желанием новизны, она решила на обратном пути заехать в Руан. Инстинктивно он опасался этого города, но она упорно настаивала. Казалось, она хотела проверить себя впечатлением от Руана.

С самых первых минут в Руане он почувствовал на себе холодное дыхание смерти, — Урсула испугала его; ему чудилось, что она покидает его. Она больше не нуждалась в нем, она увлеклась тем, что не имело ничего общего с ним. Улицы старинной постройки, собор, отпечаток старины на всем, удивительная, глубокая тишина этого города, все захватывало ее и отдаляло от него. Она устремилась к тому, что как будто было забыто ею, но в чем она продолжала нуждаться.

Теперь центром ее внутренней жизни стал массивный каменный собор, спокойно высившийся здесь, не зная ни перемен и разрушения, ни разочарований и отрицаний. Он был так величественен в своем постоянном, неизменном, мощном виде.

Она начала жить отдельной жизнью, но ни он, ни она не заметили этого сразу. Только одно испытал он в Руане впервые, — смертельный страх, острое мучительное предчувствие гибели, к которой они приближались. Такое же первое предостережение ощутила и она, тяжелое, безнадежное чувство зашевелилось в глубине ее души. Ей казалось, что временами она близка к апатии и полному отчаянию.

Они вернулись в Лондон. У них было еще два дня. Он так боялся ее отъезда, что потерял последний покой и стал совсем больным. Она же чувствовала неизбежность судьбы, что придавало ей большее спокойствие. Будь что будет. Пока она оставалась с ним рядом, он все-таки продолжал сохранять внешнее оживление, но проводив ее и сев на обратном пути в трамвай, сразу же почувствовал острый, холодный ужас.

Вагон ему показался пустынным, унылым; здания, мимо которых так недавно они проезжали, выглядели безжизненными и мертвыми. Сухая, бесплодная пустыня открывалась со всех сторон. Где же тот яркий, радостный мир, принадлежавший ему по праву? Как случилось, что он выброшен в эту пустыню из своего прибежища?

Он чувствовал, что сходит с ума. Эти кирпичные здания, этот вагон, эти серые, безличные люди по улицам наводили на него такой ужас, что он шатался, шатался как пьяный, не видя перед собой ничего. Он окончательно терял разум. Последнее время он обитал с нею в таком уютном, приветливом, живом мире, где все дышало неизмеримым богатством. Теперь он остался один в окружении суровом и мертвенно тусклом, среди безжизненных строений, суетного движения и призрачных фигур. Жизнь угасла, покрылась пеплом и золой, а поверх нее копошилась и суетилась ненужная, бесплодная деятельность, напоминающая сухой звук падающего шлака.

Теряя голову, утрачивая ощущение своей личности, отправился он в свой клуб, и в оцепенении сидел там за стаканом виски. Ему казалось, что он сам стал такой же мертвенной оболочкой, сохраняющей механическую способность разговора и движений, таким же призрачным, неживым существом, каких мы обычно называем на своем мертвенном языке людьми. Эта внутренняя раздвоенность отчаяния угнетала его. Он чувствовал, что близок к гибели.

Так, утратив ощущение жизни, проходил он от завтрака до чая. Лицо его окаменело, потеряло всякое выражение и окраску, жизнь стала простым сочетанием механических движений. Как мог он остаться таким тусклым, безжизненным? Он написал ей письмо.

«Я думаю, что нам давно надо было бы пожениться. С отъездом в Индию мое жалованье увеличится, и мы вполне сможем на него существовать. Если же вы не хотите ехать в Индию, я, вероятно, смогу остаться и в Англии. Но мне кажется, вам понравится в Индии. Вы можете там ездить верхом и вы хорошо познакомитесь со всем окружающим. Если же вы хотите обязательно держать экзамены на бакалавра, мы можем пожениться немедленно после их окончания. Я напишу вашему отцу, как только вы меня известите, что…»

Он продолжал, как будто бы уже получив ее согласие. Если бы только он мог остаться с нею! Все его желания сосредоточились на браке с Урсулой. Он желал только быть уверенным в этой женщине. И вместе с тем он чувствовал такую полную безнадежность, холод и отчаяние. Ничто его не трогало, ничто не находило отзвука в его душе.

Казалось, его жизнь замерла. Душа угасла, все существо стало бесплодным. Он стал похож на призрачную телесную оболочку, у которой отняли жизнь. Прежняя полнота существования исчезла, он казался поврежденным обломком. День за днем ему становилось все хуже. Ощущение утраты жизни все усиливалось.

Он бродил и слонялся повсюду. Но ощущение внутренней пустоты не покидало его ни на одно мгновение. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний не было в нем. Все попытки оживить себя соприкосновением с людьми остались тщетными, он неизменно наталкивался на ту же пустоту. Люди оказывались для него только различными перестановками давно известных величин.

Ни друзья, ни приятели не могли ему помочь. Их внешняя жизненность только способствовала усилению сознания его ужаса и несостоятельности. Он чувствовал себя счастливым только тогда, когда пил и стал много пить. Тогда ему казалось, что он обращается в легкое, воздушное облако, плавно двигающееся по небу. Он весь растворялся, делался мягким, чувствовал себя пронизанным сиянием, видел, что все окружающее принимает розовый отблеск, разгорающийся все сильней. Кругом было все так хорошо, хорошо… Настолько хорошо, что хотелось петь.

Урсула вернулась в Бельдовер еще более углубившаяся в себя и с определенным решением. Она отчетливо поняла, что любит Скребенского, но кроме этой любви она ни на что другое не была согласна.

Она прочла его длинное настойчивое письмо об их браке и отъезде в Индию без малейшего отзвука в душе. Она совсем не придавала значения тому, что он писал о браке, ей это было чуждо. Ей казалось, что в большей части письма он говорит бессмыслицу, она ответила ему легким, веселым письмом. Длинных писем она не писала.

«Индия звучит так мило! Я очень хорошо представляю себя на слоне, шествующем по тропинке среди услужливых туземцев. Но я не знаю, согласится ли отец отпустить меня. Это мы увидим.

Я вспоминаю те милые времена, которые мы провели с вами вместе, но мне кажется, что под конец вы любили меня меньше, — не правда ли? Когда мы уезжали из Парижа, я вам не нравилась. А почему?

Я вас очень люблю. Я люблю ваше тело. Оно такое красивое, совершенное. Я очень рада, что вы не ходите обнаженным, потому что все женщины влюбились бы в вас. Я ревную ваше тело, потому что я так люблю его».

Это письмо более или менее удовлетворило его. Но еще многие дни бродил он, как безжизненная тень.

Он не мог вернуться в Ноттингам до конца апреля, и уговорил ее поехать с ним на несколько дней в дом одного знакомого близ Оксфорда. В это время они были уже помолвлены. Он написал ее отцу и их будущее было определено. Она очень гордилась тем изумрудным кольцом, которое он ей привез. В отношении домашних к ней чувствовалась большая отчужденность, как будто она уже покинула их, как будто уже пришло время расставания.

На три дня она уехала с ним за город близ Оксфорда. Это было великолепно, она чувствовала себя очень счастливой. Но самым ярким для нее осталось воспоминание о том утре, когда проведя с ней всю ночь, он ненадолго ушел утром в свою комнату. Тут она испытала огромное наслаждение от своего одиночества.

Подняв жалюзи, она увидела в саду сливовые деревья в полном цвету, сверкающие своей белизной под лучами яркого солнца. Как это было хорошо! Она поспешно оделась и проскользнула в сад, стараясь не попасться никому на глаза. Цветущие деревья казались ей окруженными серебристым сиянием, когда она переводила взгляд с них на голубое небо. Ветерок разносил тонкий аромат, слышалось легкое жужжание пчел, утро было свежее и бодрящее. Звук гонга к завтраку заставил ее вернуться домой.

— Где вы были? — спросил он ее.

— Я гуляла в саду среди цветущих деревьев, — ответила она с сияющим лицом, — там так хорошо.

Тревога охватила душу Скребенского. Она не нуждалась в том, чтобы он бы там с нею вместе.

Вечером светила луна, цветущие деревья казались еще прекраснее.

Они пошли поглядеть на них. Стоя с ним рядом, она глядела, как лунный свет играл на его лице, казавшемся серебряным, и как его взгляд сделался непроницаемым. Он нравился ей в таком спокойном состоянии. Когда они вернулись, она стала жаловаться на усталость и быстро ушла спать.

— Приходите ко мне поскорее, — прошептала она, наклоняясь к нему, чтобы распроститься с ним официальным поцелуем.

Взволнованный, напряженный, ждал он того момента, когда мог прийти к ней.

Она стала собственницей его тела, и наслаждалась им со всем восторгом и безграничностью полного властителя. Он же стал бояться ее тела. Он так бесконечно жаждал его и не мог им насытиться. Но что-то внутри предостерегало его от этой восхитительной близости, от этого тесного, захватывающего объятия. Чего-то он опасался, может быть предчувствуя саморазрушение, отречение от своего Я. И все-таки упорно и неизменно стремился к ней.

Эта тяга была всепоглощающей. Это было сильнее здравого смысла, сильнее инстинкта самосохранения.

Ее последние экзамены были назначены на середину лета. Она настаивала на том, чтобы держать их, несмотря на то, что последние месяцы она совсем забросила занятия. Он поддерживал ее желание держать экзамен на бакалавра, думая, что это даст ей определенное удовлетворение. Втайне он надеялся, что она не выдержит, и это заставит ее крепче держаться за него.

— Вам было бы приятнее жить в Индии или в Англии после того, как мы поженимся? — спросил он ее.

— Пожалуй, в Индии, — беспечно сказала она, не задумываясь над своими словами. Такое отношение раздражало его.

В другой раз она заметила с горячностью:

— Я рада буду уехать из Англии. Здесь все имеет такой жалкий, скудный вид, все так бездушно — я ненавижу демократию.

Он всегда раздражался, слыша от нее такие разговоры, он и сам не понимал почему. Во всяком случае, он не выносил, когда она нападала на что-нибудь; ему казалось, что она нападает на него.

— Что вы подразумеваете под этим? — враждебно обратился он к ней, — за что вы ненавидите демократию?

— Только алчные, тупые люди могут видеть завершение всего в демократии, потому что в таких условиях им легче выдвинуться. Только дегенеративные расы стремятся к демократии.

— Что же вы в таком случае предпочитаете — аристократию? — спросил он, втайне взволнованный.

Он всегда чувствовал, что имеет все права принадлежать к правящей аристократии. Но слышать, как она защищает его класс, доставляло ему своеобразное удовольствие.

— Да, я предпочитаю аристократию, — громко ответила она, — и всегда предпочту аристократа по рождению, нежели денежного аристократа. Кто является аристократом теперь, — в чьи руки отдана власть? В руки тех, кто имеет деньги и мозги, приспособленные для добывания этих денег. Имеют ли они что-нибудь еще, кроме этого, это не интересует никого, но их разум должен быть приспособлен к наживе, потому что и правят они во имя денег.

— Правительство выбирается народом, возразил он.

— Это мне очень хорошо известно. Но из кого состоит этот народ? Это все те же люди, движимые только денежными интересами. Мне ненавистно, что равным мне является тот, у кого столько же денег, сколько и у меня. Я знаю, что я лучше, чем все они, и я ненавижу их. Они не могут быть мне равными. Я ненавижу равенство, основанное на деньгах, это унизительное равенство!

Ее глаза сверкали, он чувствовал, что она стремится уничтожить его. В нем вспыхнул гнев против нее, он будет бороться с ней за свое существование. Слепое упрямство охватило его.

— Я не забочусь о деньгах, — сказал он, — но я не намерен совать свою руку в огонь, я слишком боюсь за свой палец.

— Что мне за дело до вашего пальца! — закричала она страстно. — Хороши вы с вашими пальцами и вашим отъездом в Индию для того только, чтобы быть там кем-то. Ваш отъезд в Индию просто-напросто уловка.

— То есть какая уловка? — спросил он, бледнея от гнева и злобы.

— Вы думаете, что индусы гораздо проще, чем мы, и вы сможете наслаждаться своим существованием среди них в качестве властителя, — сказала она. — И вы будете чувствовать себя справедливым, управляя ими для их собственного блага. Кто дал вам право навязывать им свою справедливость? И чем ваше правление лучше? От него несет трупным запахом, разложением, ваше управление будет заключаться в том, чтобы заниматься там такими же безжизненными вещами и видеть в них тот же смысл, как и здесь.

— Я совсем не чувствую себя справедливым, — сказал он.

— Тогда, что же вы чувствуете? Это все так ничтожно, что вы чувствуете, и чего вы не чувствуете.

— А каковы ваши чувства, — спросил он, — разве вы не считаете себя в душе правой?

— Да, считаю и, главным образом потому, что я против вас, и против вашего старого, безжизненного мира.

Казалось, последними словами она хотела уничтожить тот лозунг, которого он держался. Он почувствовал, что у него вырвана основа его убеждений, что многое потеряло цену в его глазах. Жестокая слабость охватила его, он не мог двинуться с места, не мог шевельнуться. Отчаянная беспомощность, сознание омертвения души почти лишали его рассудка.

Даже здесь, рядом с ней, чувство утраты жизни овладело им с новою силой, как будто в нем остался один остов, а вся внутренняя жизнь замерла и угасла. Мысль, чувство, ощущение исчезли, — остался мертвый механизм жизни.

Он чувствовал к ней ненависть, насколько он был способен в таком состоянии на это чувство. В душе он изыскивал способы как заставить ее уважать себя, — она его не уважала. Он отошел от нее, перестал писать; стал ухаживать за другими женщинами, и даже за Гудрун. Это привело ее в большое неистовство. Она всегда жестоко ревновала его тело. Гневно напала она на него, упрекая в том, что, не умея дать внутреннего удовлетворения одной женщине, он гоняется за другими.

— Разве вы не удовлетворены мною? — спросил он, побелев, как полотно.

— Нет, — резко ответила она. — Только первую неделю в Лондоне я видела в вас то, что хотела. С тех пор этого нет. Я никогда не нахожу в вас удовлетворения. Что значит для меня одно обладание? — пожав плечами она отвернулась с холодным, равнодушным выражением лица, ясно показывающим, как мало стоит он для нее. Это вызвало в нем желание убить ее на месте.

Доведя его до грани сумасшествия и видя, что глаза его полны безумного страдания, она чувствовала прилив острой боли и жалости, и в ней вспыхивала любовь к нему. Ей так хотелось любить его. Это желание было в ней сильнее жизни и смерти.

И в такие моменты, когда он бывал уничтожен ею до самого основания, когда вся его учтивая, любезная манера обращения, вся его будничная, обычная оболочка бывала совершенно разрушена и оставалась только первобытная натура человека во всей его наготе, без прикрас, полная страдания и мучений, ее страстное желание любить обращалось в любовь, она брала его, и они оба погружались в могучий поток страсти, где он мог дать ей полное удовлетворение.

Но это всегда содержало в себе зародыш гибели. Каждый раз подобное сближение вызывало в ней еще более мучительную тоску по нему или, вернее, по тому, чего она искала и никогда не находила в нем, и она чувствовала, что безнадежность овладевает ею с еще большею силой. А он каждый раз после этого сознавал, что его зависимость от нее растет с безумной силой, и его мечта стать сильным и подчинить ее своей воле, теряет всякую возможность осуществления. Он все более начинал чувствовать себя дополнением к ней. Но он любил себя и это рождало в нем протест, смутное желание избавления от ее власти.

Наступил Троицын день, приходившийся перед самыми экзаменами. Она имела несколько дней передышки, и они воспользовались приглашением Доротеи, унаследовавшей от отца маленькое поместье в Суссенсе.

Ее коттедж находился у самых дюн. Здесь они могли проводить время, как им хотелось. Урсула все время мечтала добраться до вершины дюн по белеющей узкой тропинке, поднимавшейся серпантином наверх. И однажды они отправились.

С вершины дюн она увидела за несколько миль Чаннел, волнующееся, переливающееся под лучами солнца море, чуть видневшийся вдали остров Уайта, блестевшую реку, катившуюся по узорчатой долине к морю, а кругом расстилались высокие, сверкающие, однообразные пески дюн, раскинувшихся под жгучими, палящими лучами солнца и только кое-где прикрытых мелкорослым кустарником — единственной преградой между ними и переменчивым небом.

По эту сторону виднелись деревни, леса и храбро пробирающийся вперед поезд, быстро мчавшийся с самым важным видом, выпуская струйки белого пара, по заливным лугам, в прорыв между дюнами, и кажущийся таким маленьким. Как он, однако, ни мал, благодаря своей отчаянной храбрости он успевает пробраться во все уголки земли, добиваясь того, чтобы не осталось места, где бы он не побывал. И все-таки, разве дюны, величественные в своем равнодушии ко всему, тянущиеся всем своим телом к солнцу, впитывающие своей золотистой кожей и морской ветер, и лучи солнца, и влагу утреннего тумана, разве они не прекрасны? Слепое, безграничное, отчаянное мужество этого поезда, пробирающегося через высокие дюны к сверкающему морю, мчащегося с такой быстротой и решимостью, захватывало ее до слез. Куда он мчится? Он спешит, он движется, он стремится вперед. Без цели, без определенной задачи, но так безостановочно вперед, так упорно! Сидя здесь на холмах, возникших еще в доисторические времена, она плакала, слезы беспрерывно катились по ее лицу. Поезд такой жалкий, такой невзрачный, сумел прорыть всю землю, пробраться всюду.

И она ложилась, припадая лицом к дюнам, бывшим в постоянном общении с раскинувшимся над ними небом. Ей страстно хотелось лежать здесь вечно, чтобы крепнуть под ласкою неба, чтобы отдаться всем телом во власть солнца и ветра.

Но надо было спускаться вниз, и, глядя на испещеренную, неровную поверхность земли, с ее селениями, дымом, неутомимой энергией, она чувствовала, как близорук и бессмысленен этот поезд, мчащийся неизвестно куда, как ужасающе ничтожны селения, какой тупостью и ограниченностью веет от их суеты.

Растерянный, недоумевающий, Скребенский шел за ней следом, совершенно не сознавая, где он, и какое отношение он имеет к ней. Вся ее страсть и привязанность сосредоточилась на дюнах, ей тяжело было спускаться вниз, к людям. Там наверху была свобода и восторг.

Она не захотела ласки в стенах дома. По ее словам она ненавидела теперь дома и в особенности постели. В его приходе к ней в постель было что-то отталкивающее. Это побудило ее провести ночь в дюнах вместе с ним. Была середина лета, дни были долгими. После половины одиннадцатого, когда кругом начала густеть синева сумерек, они, забрав свои плащи, вскарабкались по тропинке на гребень дюны.

Оттуда были видны только сверкающие звезды, земля внизу утопала во тьме. Она была так рада остаться среди звезд. Правда, вдали кое-где чуть мерцали желтые, бледные огоньки, но они были так далеко, что не могли помешать ей. Близость звезд давала ей особое ощущение свободы.

Они побежали по мягкой, безлунной почве и бежали почти милю, обвеваемые мягким дыханием ветра, нагие, неприкрытые ничем, как обнаженные дюны. Обутая в сандалии, она бежала быстро, ее распущенные волосы развевались сзади по плечам. У выкопанного пруда они остановились. Она легкими шагами вошла в воду, стараясь ухватить руками ярко отражавшиеся звезды.

Потом внезапно она повернулась, вышла, и снова пустилась бежать. Он последовал за ней, но только для нового страдания. Почувствовав испуг, она укрылась за ним, она воспользовалась им. Она взяла его, но крепко обнимая, прильнув к его телу вплотную, глядела широко раскрытыми глазами на звезды, как будто не он, а звезды покоились с нею рядом, не он, а она разгадали непроницаемые глубины ее существа.

Стало светать. Они стояли рядом на высоком песчаном холме, образовавшемся в незапамятные времена, наблюдая за рассветом. На горизонте становилось все светлее, но земля оставалась погруженной во мрак. Она смотрела на бледную полоску света на краю сумрачной земли. Мрак стал переходить в глубокую синеву. С моря долетал легкий ветерок, казалось, он несся навстречу этой белеющей полоске. Оба они стояли на краю тьмы, повернувшись лицом к свету.

Свет разливался все сильнее, вытесняя голубой сапфир прозрачной синевы. Из белого он постепенно перешел в розоватый, затем принял оттенок желтого, бледно-желтого, чуть нарождающегося света, и все небо затрепетало, переливаясь различными оттенками радужных красок.

Мрак синел, голубел, светлел и, наконец, растаял совершенно. Солнце всходило: брызнувшие лучи мгновенно залили все вокруг огненным потоком, затем показалось солнце и, поднявшись над горизонтом, засияло таким мощным светом, который слепил глаза.

Земля еще покоилась во сне. Только временами доносился крик петуха. Желтые склоны дюн, обращенные к морю вплоть до сосен у подножия, сверкали как омытые, точно возрождаясь к новой жизни. Все кругом было так тихо, так полно надежд и обещания, имело вид золотистой, зачарованной страны; это было так необычайно красиво, что потрясло Урсулу до глубины души. Антон неожиданно взглянул на нее. Слезы катились по ее щекам, рот подергивался.

— В чем дело? — спросил он.

— Здесь так прекрасно!

Она не отрываясь смотрела на чудесную, сияющую страну, полную такой совершенной, незапятнанной красоты.

Он представил себе, чем будет Англия через несколько часов — все будет полно слепой, усердной, скряжнической деятельности, не имеющей никакой ценности, из фабричных труб покажется грязный дым, зашумят поезда, люди станут пробираться в глубь земных недр. Смертельная бледность покрыла его лицо.

Он поглядел на Урсулу. Ее лицо было влажно от слез, но сверкало лучезарным светом. Не его руке утереть эти горячие, сверкающие слезы! Он стоял в стороне, жестоко подавленный сознанием, что он ей не нужен. Мало-помалу сердце его охватила глубокая, отчаянная тоска, но он всячески старался подавить в себе это ощущение, так как боролся за сохранение своей жизни. Он хорошо сознавал отдельные факты, касавшиеся его, но ему важно было ее окончательное решение.

Они вернулись в Ноттингам, так как наступило время ее экзаменов. Она должна была ехать в Лондон. Так как она не хотела больше останавливаться с ним в гостинице, то и решила снять спокойную маленькую комнату близ Британского Музея.

После одного из экзаменов, они отправились обедать в ресторан у реки, близ Ричмонда. Был прекрасный, золотистый вечер, вода горела заревом заката, по реке мелькали лодки под бело-красными полосатыми парусами, под ветвями деревьев ложились синеватые тени сумерек.

— Когда мы поженимся? — просто и спокойно спросил он, как будто это был один из обиходных вопросов.

Она была занята наблюдением за веселым движением лодок. Он пристально всматривался в ее золотистое, озадаченное лицо, чувствуя, как к горлу подкатывается клубок.

— Я не знаю — ответила она наконец.

На мгновение у него оборвалось дыхание.

— Почему не знаете? Разве вы не хотите выходить замуж? — спросил он ее.

Она медленно повернулась к нему и посмотрела смущенным, рассеянным взглядом, пытаясь сосредоточиться на мысли. Но она не видела его, полная впечатления от речной этой жизни, и почти не знала, что ответить на его вопрос.

— Я не думаю, что мне хотелось бы выйти замуж, — сказала она и одну минуту поглядела на него своими наивными, смущенными глазами, потом, заинтересованная зрелищем лодок, опять повернулась к реке.

— Это последнее ваше решение, или вы так говорите только сейчас? — спросил он ее.

Ощущение клубка в горле становилось все резче. Лицо исказилось, как будто его душили.

— Я думаю, что последнее, — ответила она из глубины души, совершенно неожиданно для себя.

С искаженным, передернувшимся лицом, несколько мгновений смотрел он на нее пустым взглядом, затем странный звук вырвался из его горла. Это заставило ее прийти в себя; с ужасом смотрела она на него. Его голова странно качнулась, нижняя челюсть оттянулась вниз, и послышался странный хриплый, нечленораздельный звук; лицо его передернулось в безумной гримасе, и он отчаянно и горько заплакал, точно преграда, удерживавшая его до сих пор, внезапно сломалась.

— Тони, что с вами? — воскликнула она, потрясенная.

Вид его причинил ей жестокое мучение. Он сделал несколько бессвязных движений руками, чтобы встать с места. Он плакал беззвучно, будучи не в силах овладеть своими слезами, которые тихо катились по впадинам щек, в то время, как искаженное лицо отчаянно передергивалось. Машинально он схватил свою шляпу, и с непрекращающимися конвульсивными движениями лица, пошел к лестнице с террасы. Было еще совсем светло, публика с изумлением смотрела на него. В величайшем волнении, сильно раздраженная, она быстро встала, сунула служителю полсоверена и, подобрав свою кофточку, последовала за Скребенским.

Она увидела, как он шел растерянными, неровными шагами по тропинке вдоль реки. Странная напряженность его фигуры свидетельствовала, что он все еще плакал. Догнав его бегом, она взяла его за руку.

— Тони, — закричала она, — бросьте! Зачем вы так расстраиваетесь? Зачем все это? Ну, не надо же!

Он слышал эти слова, они жестоко задели его мужское самолюбие, но это ни к чему не привело. Он уже не мог владеть собой. Всем существом содрогался он в отчаянных рыданиях, вырывавшихся у него автоматически. Его воля, его сознание не имели сейчас ничего общего с этими слезами. Но остановиться он не мог.

Она пошла рядом, ухватив его за руку, полная раздражения, недоумения и горя. Его походка была такой же колеблющейся и неровной, слезы затмили его сознание.

— Поедемте домой! Возьмем автомобиль, — предложила она.

Он не отозвался. Взволнованная, расстроенная, она нерешительно сделала знак проезжавшему шоферу. Он кивнул и подъехал. Открыв дверцу, она втолкнула Скребенского и села рядом. Она сидела с вытянутым лицом, стиснутым ртом, и выглядела сурово и холодно, испытывая некоторый стыд. Скребенский продолжал сидеть молча, отчаянно борясь со своими слезами. Руки его оставались неподвижными. Она не могла смотреть на него. Отвернувшись, она смотрела в окно.

Наконец, она овладела собой и повернулась к нему. Он стал спокойнее. Лицо его было все мокрое от слез, и только изредка передергивалось, руки лежали также неподвижно. Но глаза смотрели тихо и безжизненно.

Острая жалость охватила ее сердце.

— Я не думала, что я сделаю вам так больно, — сказала она, легко касаясь его плеча, как бы ища примирения. — Эти слова вырвались у меня нечаянно, на самом деле они не обозначали никакой перемены.

Он продолжал сидеть тихо, ничем не отзываясь. Она поглядела на него выжидая, как будто он был каким-то странным непостижимым созданием.

— Вы не будете больше плакать? Да, Тони?

Стыд и горечь поднялись в его душе. Она заметила, что усы мокры от слез. Взяв свой носовой платок, она тихонько стала вытирать его лицо. Она делала это мягко, заботливо, но менее ловко, чем он сделал бы это сам.

Ее платок был слишком мал. Он уже стал насквозь мокрым. Она достала у него в кармане его собственный и со всею заботливостью, на какую только была способна, начала осторожно вытирать его лицо. Он по-прежнему сидел неподвижно. Потом она тихонько прижалась к нему щекой и поцеловала. Его лицо было холодно. Сердце ее сжалось. Она заметила, что у него опять набежали слезы на глаза. Она снова вытерла ему лицо платком, как ребенку. Чувствуя, что сама может заплакать каждую минуту, она закусила нижнюю губу.

Боясь расплакаться, она совсем затихла и прижалась к нему, стараясь выразить свою любовь и ласку крепким пожатием руки. Автомобиль мчался дальше, вокруг спускались летние сумерки. Они продолжали сидеть все так же неподвижно, только время от времени она ласково пожимала его руку, вкладывая в это всю возможную теплоту, и потом снова выпуская ее.

Совсем стемнело. Шофер стал зажигать фонари. Скребенский в первый раз за все время шевельнулся, наклонившись вперед, чтобы посмотреть на шофера. Его лицо сохраняло просветленное, спокойное, почти детское выражение. Урсула прижалась к нему.

— Любовь моя, — сказала она полувопросительно, когда автомобиль помчался прежним ходом.

Он не проронил ни звука, не отозвался ни малейшим движением. Он допускал ее держать его руку в своей, он спокойно предоставлял ей целовать его в щеку. Слезы кончились, больше он плакать не мог. Теперь он вполне владел собой и отчетливо ощущал свое Я.

— Любовь моя, — повторила она, пытаясь добиться от него внимания. Но он сидел бледный, с помертвевшим лицом.

Скребенский посмотрел на дорогу и увидел, что они едут возле Кенсингтонских садов. В первый раз за все время он заговорил.

— Может быть, мы выйдем и пойдем в парк? — спросил он.

— Хорошо, — ответила Урсула спокойным голосом, слегка недоумевая, что будет дальше.

Спустя минуту он сказал шоферу:

— Остановитесь на углу Гайд-Парка.

Шофер кивнул, автомобиль продолжал идти тем же ходом. Наконец, они остановились. Скребенский рассчитался и пошел с нею в парк. Там играла музыка, и на кругу толпился народ. Постояв немного, они отошли в сторону и, отыскав темное местечко, уселись, держась за руки.

Наконец, после долгого молчания она спросила удивленным голосом:

— Что вас так огорчило?

Сейчас она действительно не понимала этого.

— Ваши слова, что вы совсем не хотите выйти за меня замуж, — ответил он по-детски просто.

— Почему же это вас так огорчило? — спросила она. — В этих словах не было для вас ничего нового.

— Я не знаю, я совсем не понимаю, как все это вышло, — произнес он тихо, смущенным голосом.

Она с большой теплотой ответила ему пожатием руки. Они сидели, почти прижавшись друг к другу, наблюдая за солдатами, гулявшими со своими подружками, и за бесчисленными огоньками фонарей, мелькавших по проезду за парком.

— Я не думала, что это вас так тревожит, — почти смутившись, сказала она.

— Дело в том, — сказал он, — что я был просто выбит из колеи. Но для меня — это все.

Это было сказано таким спокойным, безжизненным голосом, что ее сердце замерло от ужаса.

— Любовь моя, — сказала она, склоняясь к нему. Но слова эти были вызваны не любовью, а страхом и жалостью.

— Для меня это все… мне, кроме этого, ничего больше не надо… ни в жизни, ни в смерти, — продолжал он тем же безжизненным ровным голосом, говоря самую настоящую правду своей жизни.

— Кроме чего? — прошептала она угрюмо.

— Кроме вас, чтобы вы всегда были со мной.

Она снова почувствовала глубокий испуг. Неужели она поддастся этому? Она еще ближе прижалась к нему. Они сидели совсем тихо, прислушиваясь к отдаленному шуму города, к шепоту гулявших влюбленных, к шагам проходивших солдат.

Он почувствовал, что она дрожит.

— Вы замерзли? — спросил он.

— Немножко.

— Пойдемте, поужинаем.

Теперь он выглядел совершенно спокойным, имел решительный и сдержанный вид и был прекрасен. Казалось, он приобрел над собой особую своеобразную власть.

Они прошли в ресторан и выпили бутылку кианти, но его лицо сохраняло все ту же бледность.

— Не покидайте меня сегодня ночью, — сказал он, глядя на нее умоляющим взглядом. В эту минуту он был таким странным и безличным, что она снова почувствовала ужас.

— Но мои домашние? — сказала она, вздрогнув.

— Я объясню им… они знают, что мы обручены.

Она сидела бледная и безмолвная. Он ждал ответа.

— Пойдемте, — сказал он, наконец.

— Куда?

— В гостиницу.

Ее сердце сжалось. Ничего не ответив, она поднялась в знак согласия. В душе у нее было холодно и пусто, но она не могла отказать. Ей казалось это неизбежной судьбой, которая была ей не по душе.

Они отправились в итальянскую гостиницу и получили мрачную комнату с большой, опрятной постелью. На потолке над кроватью был нарисован в виде медальона большой букет цветов. Он ей понравился.

Он пришел к ней и крепко прижался, охватив ее своими стальными объятиями. В ней вспыхнуло желание, но сердце оставалось холодным. В эту ночь они испытали неистовую, чрезвычайную страсть, давшую им глубочайшее удовлетворение.

Он заснул, держа ее в объятиях, и всю ночь не выпускал ее. Она лежала, покорная и согласная, но сон ее не был глубок и не принес ей отдыха.

Утром она проснулась от плеска воды во дворе. Солнечные лучи пробивались сквозь решетчатое окно. Ей казалось, что она находится в какой-то чужой стране, и Скребенский — злой дух возле нее.

Она тихо лежала, раздумывая, в то время как его рука обнимала ее. Его голова лежала на ее плече, и она всем телом ощущала его тело, лежавшее возле. Глядя на солнечные лучи, прорывавшиеся сквозь ставни, она целиком отдалась впечатлению того, что находится в другой стране, в совершенно ином мире. Все прежнее, стеснявшее и сковывавшее ее, растворилось и исчезло, и она могла двигаться спокойно, не думая ни о мужчине, ни об осторожности, ни об обороне, могла действовать по своей воле. Англия исчезла; внизу во дворе раздался голос:

— Джиованни! О, Джиованни!

Она знала, что она в новой стране, среди новой жизни. Было так восхитительно тихо лежать, и свободно и просто путешествовать душой в серебристом свете иного, более утонченного мира.

Но тут она инстинктивно почувствовала, что кто-то хочет посягнуть на ее свободу. Она вспомнила о Скребенском и поняла, что он просыпается. Ей пришлось оторваться от этого нового мира и вернуться к нему. Она чувствовала, что он проснулся. Он лежал все в той же позе, и видно было, что он не спит. Бессознательным движением руки он привлек ее к себе и робко спросил:

— Вы хорошо спали?

— Очень.

— И я тоже.

Наступила пауза.

— А вы любите меня? — спросил он.

Она повернулась и поглядела на него испытующим взглядом. Ей показалось, что он находится где-то далеко-далеко.

— Да, — сказала она.

Эти слова были сказаны только из чувства снисходительности к нему и из-за желания избежать нового беспокойства и выяснения отношений.

Последовало несколько мгновений полного молчания, сильно напугавшего его.

Они пролежали еще немного. Потом Скребенский позвонил и заказал завтрак.

Скребенский был с ней особенно хорош в это утро. Его лицо было смягчено и преображено страданиями и болью, его движения были очень легки и тихи. Он был ласков с ней, но она все время чувствовала себя отделенной от него пространством. Он этого не уловил, чувствуя себя счастливым.

Когда завтрак был окончен, она снова тихо лежала на подушках, глядя, как он заканчивает свой туалет. Она внимательно наблюдала, как он мылся губкой, как он быстро вытирал себя полотенцем. Тело его было прекрасно, движения быстры и уверенны. Она чувствовала безграничное удивление и восхищение. С другой стороны он казался ей настолько законченным, что от него нельзя было ждать ничего нового, никаких дополнений или изменений в том, что уже имелось. В нем совершенно отсутствовало творческое начало. Она знала его насквозь. Все до последней точки было ей известно наперед. Он представлял в ее глазах большую ценность, но не имел ничего чудесного и таинственного, не таил в себе никакого познания неведомого. От него ее мысли в это утро совершенно ускользали. Он чувствовал во всем теле покой и удовлетворение, в сердце счастье, а больше ему ничего и не требовалось.

Она вернулась домой и он отправился с ней, желая побыть в ее семье. Он страстно желал, чтобы она вышла за него замуж. Был уже июль. В первых числах сентября он должен был отплыть в Индию. Мысль об отъезде без нее была ему невыносима. Она должна ехать с ним. Нервничая, он все время старался быть возле нее, увеличивая в ней и без того растущее раздражение и чувство неудовлетворения.

Ее экзамены закончились. Ей нечего было больше делать в колледже. Теперь оставалось выходить замуж или работать. Она не искала себе места, так как решено было, что они поженятся. Индия влекла ее к себе, но Индия чуждая, далекая, неизвестная. И когда ей приходили на ум Калькутта, Бомбей, Симла и все европейское население там — Индия казалась ей такой же мало привлекательной, как Ноттингам.

Она не выдержала экзаменов и не получила звания бакалавра. Для нее это было пощечиной и сильно ожесточило душу.

— Не все ли это равно? — уговаривал он ее. — Что за пустяки, имеете ли вы степень бакалавра словесности, равную диплому Лондонского университета, или нет? Все, кто знает вас, знает и без этого, и если вы будете миссис Скребенская, то эта степень не будет играть ни малейшей роли.

Эти рассуждения не успокаивали и не утешали, но наоборот ожесточали ее и озлобляли. Она не желала мириться со своей судьбой. Ей надо было выбирать между существованием в качестве миссис Скребенской, даже баронессы Скребенской, супруги лейтенанта королевских инженерных войск-саперов, как он их называл, живущей в Индии среди европейского населения, и существованием в качестве Урсулы Бренгуэн, незамужней женщины, школьной учительницы. Ее предыдущий аттестат давал ей возможность занять место классной учительницы в лучшей школе, нежели та, в которой она работала. На чем остановиться?

Ей ненавистна была мысль замкнуться в учительстве. Она противилась этому всем сердцем, но при одной мысли о замужестве и жизни со Скребенским в Индии среди европейцев, душа ее замыкалась и замирала.

Скребенский ждал, ждала она, все ждали определенного решения. Когда Антон начинал в разговоре с ней усиленно навязывать себя в качестве мужа, она чувствовала, как он ограничен. Но когда, с другой стороны, она начинала рассуждать о нем с Доротеей, то ловила себя на том, что может моментально выйти за него замуж, только из-за одного резкого расхождения с нею во взглядах.

Положение становилось почти смешным.

— Но ведь вы любите его? — спрашивала Доротея.

— Дело не в моей любви к нему, — возражала Урсула. — Я достаточно люблю его, во всяком случае гораздо больше, чем кого бы то ни было другого на свете. И никого другого я так любить уже не буду. Мы оба получили друг от друга все лучшее. Но меня совсем не интересует любовь. Она совсем не имеет для меня ценности. Меня совсем не интересует, люблю я или нет, есть у меня к нему любовь или нет. Разве это важно для меня?

Она презрительно пожала плечами. Доротея растерянная, испуганная, недоумевающая глядела на нее.

— Что же для вас важно? — спросила она раздраженно.

— Не знаю, — ответила Урсула. — Что-то, не связанное с определенной личностью. Любовь-люблю-любовь, что это, собственно, значит, что здесь заключается? Личное наслаждение. Но, ведь сама по себе любовь не дает никаких путей, ничего не указывает.

— Она и не должна указывать что-либо, — едко возразила Доротея, — я думаю, она имеет ценность сама по себе.

— Тогда на что она мне нужна? — воскликнула Урсула. — Если она ценна сама по себе и ничего кроме этого не дает, тогда я могу перелюбить сотню мужчин одного за другим. Почему я должна остановиться на Скребенском? Почему я не смею продолжить и быть последовательно близкой со всеми, кто мне придется по душе, если любовь ценна сама по себе? Есть такая масса мужчин, кроме Антона, которых я могла бы любить.

— Тогда вы не любите его, — возразила Доротея.

— Говорю вам, что люблю — почти так же, и даже, наверное, гораздо больше, чем тех, которых я хотела бы любить еще. Но дело в том, что в других мужчинах есть масса вещей, которыми Антон не обладает, и которые меня сильно привлекают к ним.

— Например?

— Дело не в примерах. Но все-таки глубокое понимание в некоторых людях, неоспоримое достоинство, прямота у тех, кто трудится, потом некоторая веселая, отважная страстность — человек, который бы действительно…

Доротея чувствовала одно: Урсула ищет чего-то, чего этот человек не в силах дать ей.

— Вопрос в том, — чего именно вы хотите, — прервала ее Доротея. — Других мужчин?

Урсула промолчала. Она сама опасалась этого. Неужели она была такою распущенной?

— Раз это так, — продолжала Доротея, — вам лучше выйти замуж за Антона. Иначе это может плохо кончиться.

Так из страха перед самой собою, боясь окончательно запутаться в противоречиях чувств и мыслей, Урсула решила выйти за Скребенского.

Подготавливая отъезд в Индию, он был теперь по горло занят. Ему надо было устроить денежные дела, попрощаться с родными. Теперь он был почти уверен в Урсуле. Казалось, она сдалась. Он приобрел свой обычный — важный, самоуверенный вид.

Наступил август. Скребенский должен был принять участие в большой увеселительной поездке в загородный дом на Линкольнширском взморье. Предполагался теннис, гольф, автомобиль, моторные лодки. Поездка устраивалась одной из его тетушек, леди, имевшей большие претензии на положение в обществе. Урсула получила приглашение провести с ними неделю.

Она отправилась туда против своей воли. Ее свадьба была назначена на 28-е число этого месяца, и затем 5-го числа они должны были отплыть в Индию. В глубине своей души, скорее в своем подсознании, она очень хорошо знала одно, что она ни в каком случае не поедет в Индию.

Она и Антон считались важными гостями, в виду предстоящей их свадьбы, и были устроены в большом бунгало. Это было большое здание с обширным центральным залом, двумя смежными кабинетами поменьше и рядом спален, выходивших в два противоположных коридора. Скребенского поместили в одном коридоре, Урсулу — в другом. Среди этой массы людей они вполне могли затеряться.

Как жениху с невестой, им предоставлялось быть наедине, сколько захочется. В этой толпе она чувствовала себя так странно и чуждо, что нигде не находила себе места. Такие многочисленные сборища пугали ее и обрекали на одиночество в окружении множества людей.

Она ощущала себя слишком непохожей на остальных с их манерой обращения, полной поверхностной, легкой близости, которой они не придавали значения. Она чувствовала, что большинство не имеет понятия о том, кто она такая. Все были предоставлены сами себе, без всяких ограничений. Ей это не нравилось. В обществе, в многочисленных собраниях она любила соблюдение определенных формальностей. Здесь она не производила достаточного впечатления, в ней не было ни эффектности, ни красоты, — она была ничем. Даже рядом со Скребенским она теряла и была почти менее интересна, чем он. Он же чувствовал себя с ними великолепно и просто.

Вечером они вышли на прогулку. Тучи прикрывали месяц, пробивавшийся местами рассеянным светом, или просвечивающий перламутровое радужное облачко. Они пошли по влажному, неровному песку ближе к морю, слушая шум больших тяжелых волн, окаймленных белым гребнем пены и неумолчно шуршавших у берега. Он чувствовал в себе большую уверенность. Она, наоборот, была очень смущенной и растерянной. Ветер, дувший с моря, трепал мягкий шелк платья, заставляя его плотно облегать ее ноги. Ей приятнее было бы избежать этого, неудержимо хотелось спрятаться. Все вокруг стремилось выдать ее, а она не могла отречься от себя и чувствовала большое смущение, желание остаться одной, укрыться от его жадных взглядов и рук.

Он увел ее в лощину между песчаными холмами, запрятанную в серых кустах терновника и серой глянцевитой траве. Прижав ее к себе крепко, он сквозь тонкий, шуршащий шелк, облегавший ее формы, чувствовал это упругое, неистово желанное тело. Ткань, прильнувшая к ее крепкой груди, к бедрам ее, этот шелк, только подчеркивающий красоту ее форм, но бывший в то же самое время преградой, жег его, как огонь, он весь пылал. Ей нравилось, как шелк шуршал под прикосновением его рук, завладевавших ею все глубже и глубже. Огонь пробежал по всему ее телу. Она вся трепетала ответным трепетом, но красоты она не чувствовала. У нее все время оставалось сознание, что он не принадлежал ей, что она не была для него прекрасной, а только возбуждала его, вызывая низменное желание. Она разрешила взять себя, и он, казалось, совершенно обезумел от неистовой страсти. Но она, лежа потом на холодном, мягком песке и глядя на затуманенное, слабо освещенное небо, чувствовала, что она оставалась так же холодна и одинока, как и прежде. А он тяжело и прерывисто дышал, получив дикое удовлетворение своей страсти. Казалось, он был теперь отомщен и доволен. Легкий ветер всколыхнул морскую траву и пробежал по ее лицу: неужели она никогда не будет иметь высшего, полного удовлетворения? Почему в ней не было никакого подъема, почему она осталась холодной и безразличной?

Возвращаясь домой, она пристально глядела на огоньки в большом бунгало и, рядом с ним, в соседних маленьких. Он мягко сказал ей:

— Не запирайте вашу дверь.

— Лучше выйдем на воздух, — сказала она.

— Не надо. Мы принадлежим друг другу и нам не надо отрицать это.

Она не ответила. Он решил, что она согласилась.

Он спал в комнате не один.

— Я думаю, — сказал он своему компаньону, — что никого не обеспокоит, если я отправлюсь в более счастливое место.

— Конечно, поскольку вы проскользнете тихо и не ошибетесь дверью, — ответил компаньон, укладываясь спать.

Скребенский тихо пробрался через зал и отыскал комнату Урсулы. Она лежала с широко раскрытыми глазами, со страдающим лицом. Тому, что он пришел, она была рада, это могло дать ей хоть некоторое утешение. Быть в его объятиях, чувствовать его тело около своего было утешением, но как чужды были его объятия, как чуждо его тело! И все-таки не такие чуждые и враждебные, какими были ей все остальные люди в этом доме.

Она сама не понимала, почему она так страдала в этом доме. Она была энергична и полна интереса к жизни. Она играла в теннис, училась играть в гольф, ныряла и плавала, и наслаждалась всем этим. Но все время она чувствовала себя как бы задетой и затронутой, точно она во всей своей внутренней наготе подвергалась грубому материальному прикосновению всех остальных обитателей дома.

Дни проходили незаметно в разнообразных физических развлечениях, и Скребенский охотно оставался среди других весь день до вечера, когда он завладевал ею для себя. Ей предоставлялась большая свобода, с ней обращались с достаточным уважением, как с девушкой накануне замужества, собирающейся уехать в далекие страны.

Тревога начиналась вечером. Ее охватывала тоска о чем-то неизвестном, страстное стремление к чему-то неведомому. Ей хотелось бродить в сумерках по берегу в смутном ожидании чего-то, как будто бы она пришла на свидание. Горькая страстность моря, его равнодушие к земле, его бесконечное движение, его сила и крепость и его кипучесть, доводили ее до сумасшествия, заставляя ее желать и жаждать того внутреннего удовлетворения, которое ей не давалось. И потом приходил Скребенский, которого она знала, которого она любила, который привлекал ее к себе, но чья душа не в силах была удержать ее в могучих волнах своих чувств, чье сердце не обладало очарованием жизненной страсти.

Раз вечером после обеда они пошли к дюнам на море. Закат угас, звезды чуть мерцали, небо было тусклым. Молча пробирались они между дюн к морю.

Внезапно Урсула подняла голову и подалась в испуге назад. Прямо на нее смотрел месяц, заливая все ужасающим и ослепительным светом. На минуту оба, вскрикнув, отступили назад в темноту. Ему почудилось, будто кто-то вскрывает глубоко запрятанную в его груди тайну, — он почувствовал, что растворяется в ничто.

— Как прекрасно, — воскликнула Урсула глубоко взволнованным голосом, — как чудесно!

И она пошла вперед, купаясь в лунном свете. Он двинулся за ней. Ему казалось, что она нераздельно сливается с лунным сиянием.

Пески стали серебристыми, море ярко блестело, и она быстро шла навстречу этой плещущей, сверкающей воде. Она вся отдавалась лунному свету, вся отдавалась этой блестящей, сверкающей воде. Он держался позади, как тень, которая все слабеет, тускнеет и уменьшается.

Она стояла у берега, и волны, разбиваясь, достигали ее ног.

— Я хочу идти, — закричала она строгим, повелительным голосом, — я хочу идти!..

Он смотрел, как лунный свет заливал ее лицо, становившееся похожим на металл, он слышал ее резкий металлический голос.

Она бродила около самой воды, точно собираясь броситься в море, а он следовал за ней. Он видел, как яркая светящаяся волна омывала ее ступни, ее ноги, как она простирала руки, и ждал каждую минуту, что она может направиться в море одетая, и придется оттуда ее извлекать.

Она повернулась и пошла к нему.

— Я хочу идти! — вскрикнула она снова высоким, резким голосом.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю.

Она схватила его за руку и, прижав его как пленника, тихонько пошла по краю ослепительной, блестящей воды.

Вся озаренная луной, она крепко прижалась к нему, словно побуждаемая жаждой разрушения. Она властно охватила его своими руками и крепко сжала в объятиях, в то время, как ее губы завладели им в суровом нарастающем поцелуе, лишая его тело всякой силы, наполняя его сердце страхом перед этим неистовым, острым, змеиным поцелуем. Волны заливали их ноги, но она не обращала никакого внимания. Она не замечала ничего, пока не проникла в него поцелуем до самого сердца. Тогда, оторвавшись, она откинулась назад и долго глядела на него, не отрывая взгляда. Он знал, чего она хотела. Взяв ее за руку, он повел ее к песчаным холмам. Молча шла она рядом. Он чувствовал, что настал час его испытания, испытания, которое могло кончиться только одним — жизнью или смертью. Он привел ее к затененному подножию.

— Не здесь, — сказала она, выходя к тропинке, залитой лунным светом.

Там под луною она легла и лежала не шевелясь, глядя широко раскрытыми глазами на ночное светило. Он подошел прямо к ней. Могучими объятиями прижала она его к своей груди. Отчаянная, ужасная борьба вспыхнула между ними с неимоверной силой. Она длилась, пока душа его не замерла в агонии, пока он не был сражен, не уступил, став совершенно безжизненным; лицо его было погружено частью в ее волосы, частью в песок. Безжизненным, неподвижным лежал он, как бы утратив навек возможность движения, спрятавшись, погрузившись во тьму и мрак, движимый одним желанием укрыться, только укрыться, спрятаться всем своим существом. Он как будто был в обмороке. Долгое время не мог он прийти в себя; потом почувствовал, как странно и необычно поднималась ее грудь. Он посмотрел. Лицо ее особенно резко выделялось в лунном свете, широко открытые глаза смотрели сурово. Но из глаз ее медленно катились слезы и, сверкая, стекали по щекам.

Словно нож пронзил его омертвевшее тело; склонив голову к плечу, он напряженно смотрел на это суровое, не менявшее выражение, лицо, блестевшее металлическим блеском, на неподвижно устремленные, невидящие глаза, наполнявшиеся большими, крупными слезами, блестевшими в лунном свете и тихо спадавшими по щекам на песок.

Испуганный, устрашенный, он поднялся. Она не шевельнулась. Он поглядел на нее — она лежала так же неподвижно; надо было уходить. Он повернулся, поглядел на равнодушное море и зашагал, все дальше и дальше от этой ужасной фигуры, распростертой в песках под луной.

Он чувствовал, что если снова увидит ее, все тело его будет изломано, уничтожено, погублено. А он любил свое тело. И он шел и шел, пока у него не потемнело в голове от усталости. Тогда он выбрал самое темное место среди морской травы, зарылся там и долго лежал, ничего не осознавая.

Урсула освобождалась от гнета своего страдания постепенно. Малейшее движение было для нее жестокою мукой. Медленно, через силу, поднималась она с песков и, наконец, встала на ноги. Ни моря, ни луны она не видела. Все скрылось. С жестоким трудом, одним усилием воли, заставляла она тащиться безжизненное тело. Дома, в комнате, она легла, как труп.

Утром, обычным ходом завертелось колесо поверхностной, внешней жизни. Внутри был холод, смерть, бездействие. Скребенский показался за завтраком. Он был страшно бледен и рассеян. Они не обменялись ни словом, ни взглядом. В течение последних двух дней совместного пребывания они встречались на людях, принимая участие в общем, пустом разговоре, но не затрагивая ни единым словом того, что произошло. Они были похожи на двух мертвецов, которые не смеют признать друг друга или взглянуть друг другу в глаза.

В день отъезда она собрала и уложила свои вещи. Многие уезжали с тем же поездом. Он рад был бы избежать всякого разговора с ней.

В последнюю минуту он постучал в дверь ее спальни. Она стояла, одетая в дорогу, с зонтиком в руках. Он прикрыл дверь ее спальни и остановился, не зная, что сказать.

— Вы покончили со мной? — спросил он, наконец, подняв голову.

— Дело не во мне. Вы покончили со мной мы оба покончили друг с другом.

Он поглядел на нее, на ее замкнутое лицо, показавшееся ему особенно жестоким. Он понял, что никогда не посмеет коснуться ее. Его воля была сломана внутри, он был весь иссушен, но он жаждал жизни для своего тела.

— Хорошо. Что же я такого сделал? — спросил он жалким голосом.

— Не знаю, — ответила она тем же глухим, мертвым голосом. — Конечно, это была ошибка.

Он молчал, но ее слова поразили его.

— Это моя вина? — спросил он, наконец, подняв глаза в ожидании последнего удара.

— Вы не должны были… — начала она и оборвала.

Он отвернулся, опасаясь услышать продолжение. Она принялась собирать сумку, зонтик, носовой платок. Ей надо было ехать. Он дожидался ее отъезда.

Наконец она уехала вместе с другими. Когда она скрылась из виду, он почувствовал большое облегчение и обычное спокойствие. В одну минуту все было забыто. В течение всего дня он проявлял детскую общительность и приветливость, удивляясь, как хороша может быть жизнь, и насколько теперь она стала лучше. Как проста оказалась разлука с ней! Каким милым и приятным казалось ему теперь все окружающее. Какое неестественное отношение ко всему умела она ему внушать!

Но ночью он не мог оставаться один. Его компаньон по комнате уехал, ночная тьма была ему невыносима. Он сидел у окна полный страдания и страха. Только на рассвете он лег спать.

О ней он не думал совсем, но ночью спать не мог. Днем все шло хорошо. Он бывал занят рядом обычных интересов и забот, чувствовал удовлетворение и радость, был весел, деятелен, очарователен. Но ночь с надвигающейся тьмой навевала на него ужас, и безмолвие его спальни жестоко пугало его, внушая такой же страх, как мысль об Урсуле. Оно лишало его опоры. Он не вспоминал о ней, он не подал ей вести о себе. Для него она была олицетворением тьмы, ужаса, бесконечных бессмысленных притязаний. Надо было искать выхода. Чувствуя, что необходимо скорее жениться, чтобы избегнуть этой тьмы, он решил остановиться на дочери полковника. Быстро, без колебаний, подталкиваемый своею обычной живостью, он написал ей, сообщая, что разорвал свою помолвку — это было временное заблуждение, в котором он мог меньше, чем кто-либо разобраться — и желал поскорее свидеться со своим дорогим другом. Он будет счастлив, только получив ответ.

Ответ пришел — девушка высказывала удивление, но была бы рада повидаться. Она жила у своей тетки. Он немедленно отправился туда и в первый же вечер сделал ей предложение. Оно было принято. Через две недели состоялась свадьба. Урсула не была извещена об этом событии. Через неделю после свадьбы Скребенский отплыл со своей новой женой в Индию.

Урсула отправилась домой в Бельдовер. Она с трудом разговаривала и никого не замечала. Казалось, вся ее энергия иссякла. Домашние с беспокойством расспрашивали, что случилось. Она сказала, что порвала со Скребенским. Весть эта смутила и обеспокоила домашних, но она осталась равнодушной к их настроению. Она уже ничего не чувствовала.

Недели тянулись в полнейшей апатии. Теперь он должен был уже отплыть в Индию. Она отнеслась к этому равнодушно. Состояние слабости и безразличия не покидало ее.

Неожиданно она ощутила странное физическое состояние. По всему телу пробежала резкая дрожь, точно от какого-то внутреннего удара. Неужели она ждет ребенка? Она так была подавлена горькими мыслями о себе и о Скребенском, что до сих пор это не приходило ей в голову. Теперь она чувствовала, что все ее тело горит огнем. Неужели у нее будет ребенок? В первые часы этого пылающего состояния она не могла ясно определить, что она чувствует, — она как будто бы была привязана к костру, и пламя, поднимаясь, охватывало и лизало ее тело своими языками. Казалось, оно стремилось пожрать ее целиком. К этому присоединилось полуобморочное состояние.

Тяжесть, все время давившая ее сердце, постепенно оформилась в ее сознании в определенную мысль. Что она будет делать? Родить дитя? Зачем?

Тело ее трепетало, но душа была печальна. Дитя казалось ей глубочайшим подтверждением ее ничтожности. Но физическую радость иметь ребенка она испытала. Она начала думать, как она напишет Скребенскому, как она поедет к нему, выйдет за него замуж и будет жить с ним просто как хорошая жена. При чем тут форма жизни, свое Я, внутреннее Я? Важно только обыденное существование, жизнь со дня на день, полная, мирная, богатая жизнь тела; кроме этого не нужно ничего, никаких волнений, смущений, никаких усложнений. Она была не права, будучи такой высокомерной и злой, желая чего-то другого, какой-то фантастической свободы, вымышленного удовлетворения своего тщеславия, которое она воображала получить от Скребенского. Кем была она, чтобы требовать такого фантастического удовлетворения в жизни? Разве недостаточно было ей иметь мужа, детей, свой приют и убежище под солнцем? Она должна была выйти замуж, любить мужа и спокойно выполнять свой долг. Это и есть идеал.

Теперь она увидала свою мать в настоящем свете. Мать действовала правильно и просто. Она брала жизнь в том виде, в каком она ей давалась. Она не проявляла высокомерия и не настаивала на создании жизни, которая могла бы дать ей исчерпывающее удовлетворение. Мать была права, неизмеримо права, в то время как она сама проявила гордость, высокомерие и неестественность.

Глубокое смирение нашло на нее, и в этом смирении она обрела какое-то насильственное успокоение. Она с удовольствием отдалась этому ограничению своей души, несущему, как ей казалось, душевный мир. В таком состоянии она написала Скребенскому:

«С тех пор, как вы меня оставили, я много выстрадала. Мне трудно выразить то раскаяние, которое я испытываю за свое дурное, неестественное поведение. Мне было дано любить вас и познать вашу любовь ко мне. Но вместо того, чтобы с благодарностью, смиренно взять то, что было мне предназначено, я дерзко требовала того, что казалось мне нужным. И не имея возможности получить это, я отошла от вас совсем.

Не знаю, можете ли вы меня простить. Я умираю от стыда, вспоминая свое поведение с вами за последние дни нашего совместного пребывания, и не знаю, смогу ли взглянуть вам прямо в глаза. Для меня теперь лучше всего было бы умереть, чтобы раз и навсегда покончить со своими фантазиями. Но я жду ребенка, и потому смерть для меня невозможна.

Ребенок — ваш, и потому я должна относиться к нему бережно и с благоговением, и всецело использовать мою телесную жизнь для его благополучного появления, и, таким образом, мысль о смерти отпадает. Зная, что вы меня любили, зная, что ребенок ваш, я решаюсь просить вас принять меня обратно. Если вы пошлете мне хоть одно слово, я приеду к вам так быстро, как только смогу. Я клянусь быть вам верной женой и служить вам во всем. К себе я испытываю только ненависть за свое высокомерие и безумие. Я люблю вас, я люблю мысль о вас; вы были так естественны, так добропорядочны, в то время, как я была такой извращенной. Как только я окажусь с вами, я буду просить только о том, чтобы остаться с вами в вашем прибежище».

Все написанное ею, слово за словом исходило из самой глубины ее души. Теперь она действительно чувствовала, что здесь выражаются ее истинные чувства и мысли. Это было ее действительное Я. Потому что в чем же долг женщины, как не в смирении и подчинении? Для чего дана ей плоть, как не для рождения детей, и для чего ее сила, как не для потомства и для мужа, подателя новой жизни? В конце концов, она ведь только женщина.

Она опустила письмо в его клубе, чтобы его отправили в Калькутту. Он получит его вскоре по прибытии в Индию — приблизительно недели через три по приезде. Через месяц она сможет иметь ответ и тогда она поедет. В его согласии она была совершенно уверена. Теперь она только готовила себе белье и платья, и спокойно, мирно жила в ожидании будущей жизни с ним; ее прежняя история раз и навсегда закончится. С внешней стороны она стала совсем спокойной, но на самом дне ее души шевелилась какая-то тревога и мелькала искра упрямства. Она пыталась всячески замять это ощущение. Ей хотелось поскорее получить от Скребенского ответ на письмо, чтобы судьба ее была окончательно предопределена и нельзя было бы думать ни о чем, кроме ее выполнения.

То отвращение, которое иногда в ней подымалось и которого она сильно опасалась, вызывалось, конечно, ее вынужденной бездеятельностью.

Любопытно было, как мало тревожило ее то, что сам он не подумал написать ей. Для нее было вполне достаточно, что она послала ему письмо. Она получит ожидаемый ответ, вот и все.

Но душа ее все сильнее кипела и волновалась, несмотря на внешнюю холодную, безразличную оболочку. Временами ей казалось, что она задыхается дома, и тогда она незаметно ускользала на волю, дальше от людей и зданий, в одиночество.

Однажды, в начале октября, возвращаясь с прогулки под холодным освежающим дождем, она почувствовала неимоверную усталость и бессилие. Подъем на Бельдоверский холм пугал ее и казался ей настоящим испытанием. Почему необходимо карабкаться на этот холм? Почему надо взбираться на него? Почему нельзя остаться внизу? Зачем ее принуждают карабкаться по тропинке? Зачем надо лезть куда-то вверх, когда лежишь глубоко, глубоко внизу? О, какое это испытание, какое отчаянное томительное испытание, какая тяжесть! Вечная тягость, вечное, нескончаемое обременение. И все-таки надо добраться до вершины, чтобы лечь дома в постель. Ей надо лечь в постель.

Она добралась, и тихонько, никем не замеченная, расслабленная, обессилевшая, прошла прямо к себе наверх. Вниз она уже не могла сойти и лежала, дрожа от холода, не имея силы ни встать, ни позвать домашних. Болезнь завладевала ею все с большей силой.

Ночью у нее открылся бред. Но и в жару, преследуемая горячечными видениями, она все-таки не утратила сознания своего единого, твердого, постоянного Я. Ей казалось, что она похожа на камень, лежащий на самом дне реки, твердый, устойчивый, неколебимый, несмотря на жестокую бурю, свирепствующую на поверхности. Душа ее была полна страданий, но оставалась такою же тихой и непоколебимой, не теряя своей основы. Это глубокое беспрерывное сознание не могло быть нарушено болезнью.

Оборванными, неровными клочками носились мысли об отношениях между ней и Скребенским, мысли, соединившиеся в сплошную нить боли, разъедавшей ее на поверхности сознания, но не проникавшей в обособленную, замкнувшуюся сердцевину ее существа. Этот яд выжигал все, что можно было захватить, пока не вытравил всего, тогда исчез и он сам.

Должна ли она принадлежать ему, прилепиться к нему? Что-то тянуло ее к этому, но не имело в себе действительной силы. Все время эта мучительная, едкая боль, причиняемая фальшью ее сочетания со Скребенским! Что могло ее удержать с ним вместе, раз она не связана с ним? Почему так упорно длится это неестественное положение? Зачем эта фальшь так терзает, грызет, разъедает ее, мешает ей вернуться к действительности, остановиться на пути к просветлению? Если б только она могла проснуться, очнуться, сбросить с себя этот мучительный кошмар ее обязанности жить со Скребенским! Но горячечные видения и сны захватили ее в свою власть, не отпуская ее целиком и лишь затаиваясь в глубине сознания, даже когда она временно успокаивалась и приходила в себя. Но нет, она не в их власти. Она не подчинена им. Но что же внешнее связывает ее с ним? Какие связующие узы на нее наложены? Неужели нельзя их сбросить? Что же это такое? Что же это, наконец?

И в бреду она все возвращалась, снова и снова, к этому мучительному вопросу. Наконец, выбившись из сил, она вдруг дотянулась до разрешения — это ребенок. Ребенок связывал ее с ним. Ребенок был теми узами, которые давили ее мозг, сжимали его тисками. Он связывал ее со Скребенским.

Но почему же, почему же должен он связывать ее со Скребенским? Неужели она не могла иметь ребенка, принадлежащего только ей? Разве ребенок не был ее собственным, целиком только ее? Какое отношение имеет он к Скребенскому? Почему должна она оставаться связанной со Скребенским, разъедаемая, принижаемая связью с ним, связью с его миром? Мир Антона! В ее разгоряченном мозгу этот мир отождествлялся с компрессом на лбу. Если она не избавится от этого компресса, она сойдет с ума. Компресс — это Антон и его мир, но не Антон, которым она владела, которого она любила и создала в воображении, а тот, другой Антон, принадлежавший иному миру, иному влиянию, тупому и обыденному.

Все время своей болезни она боролась, боролась отчаянно и беспрерывно, чтобы освободиться от него и его мира, отбросить их в сторону, поставить их на свое место. Но они всякий раз снова начинали распространять свое влияние на нее, крепко захватывая ее в свою власть. О, какая невыразимая усталость в теле, которую она не могла сбросить с себя, из которой она не в силах была выпутаться! Если бы только она могла ее распутать, если б только она смогла отделить это состояние от своего тела, оттолкнуть все эти нагромождения соприкасающегося с нею мира, все эти гигантские тяжести — отца, матери, жениха и всех, всех ее знакомых.

Изнемогая от страдания, совершенно обессиленная, она беспрерывно твердила про себя: «У меня нет ни отца, ни матери, ни жениха, я не принадлежу к этому миру вещей, у меня нет места ни в Бельдовере, ни в Ноттингаме, ни в Англии, ни во всем этом мире. Они не существуют. Они задушили, они истерзали меня, но они не представляют для меня действительности, в них нет никакой реальности. Я должна разломать эту оболочку и высвободиться, как ядро освобождается от своей скорлупы, потерявшей для него ценность».

Все они, мать, отец, Антон, колледж, все ее друзья, все они были чем-то проходящим, потоком времени, протекавшим мимо нее, а она была подобна зерну, лежавшему в земле и таящему в себе новые ростки. Время пройдет и зерно даст всходы, оно и есть настоящая, действительная ценность.

Это ощущение росло в ней все сильнее. Скоро, скоро укрепится она своими корнями в земле, и над ней раскинется новое небо; ее будет обвевать новый воздух, а весь этот туман и мгла — исчезнут.

Почувствовав уверенность в новой, зарождающейся действительности, она вернула себе сон. Мир и покой медленно и тихо водворялись в ее душе. Она почувствовала почву под ногами, она ощутила, что начался новый рост.

Когда она очнулась совсем, у нее было ощущение новой жизни. Как долго боролась она с мраком и тьмой, чтобы добраться до этой новой зари! Нежной, хрупкой, чистой чувствовала она себя, как цветок, расцветший к самой зиме. Но ночь ушла, занималась заря.

Как далека от нее была пройденная ею жизнь — Скребенский, разлука с ним! Только одно оставалось действительностью — первые яркие недели. Когда-то они казались прозрачностью, теперь они были самой реальной действительностью. Все остальное казалось фантазией. Она знала, что Скребенский никогда не был для нее полным счастьем. В дни страстного восторга, когда он был для нее таким желанным, она вдохнула в него временно иное содержание, но он не выдержал и сломался.

Их пути разошлись. Она с любовью думала о нем, но он был для нее уже воспоминанием. Теперь он был в прошлом, отошедшем навсегда. Он был тем, что уже изведано и познано. Как прошлое, он был близок ее сердцу, но впереди она его не видела. Там было только непознанное, неизвестное, неведомое, там была новая земля, к берегу которой она пристала, пройдя тьму, отделявшую новый мир от старого.

Ребенка не будет, этому она радовалась. Однако, ребенок мало что изменил бы. Она сохранила бы его при себе, она воспитала бы его сама, она не отправила бы его к Скребенскому. Антон был в прошлом, ничто не связывало его с будущим.

Потом пришла каблограмма от Скребенского: «Я женился»… Старое горе, страдание, презрение, волной поднялись в ее душе. Неужели он целиком остался в том отброшенном прошлом? Она окончательно отказалась от него. Пусть он будет таким, как он есть. Хорошо, что он остается верен сам себе. Что такое представляет она из себя, чтобы иметь мужа, отвечающего всем ее желаниям? Ее дело было не творить себе мужа, а признать его таким, каким он создан и с благодарностью принять. Человек приходит из беспредельности и она должна приветствовать его. Она была рада, что не должна создавать человека, что это не лежало на ее плечах. Человек приходит из той же Вечности, к какой принадлежит и она сама. И ничего не надо переиначивать в нем. Ничего.

Когда ей стало лучше, она часто садилась у окна и смотрела на новый мир. Мимо шли мужчины, женщины, дети, еще сохранившие свою старую оболочку, но сквозь нее отчетливо виднелись ростки нового зародыша. Об этом ей говорила и молчаливая фигура рудокопа, страждущего по своему новому освобождению, об этом ей говорила и поверхностная развязность женщин. Эта развязность и самоуверенность не имела прочной основы. Скоро все разломается под могучим напором новых ростков. Во всем, что она видела, она пыталась ухватить и осознать живое, трепетное одухотворенное начало. Вместо старой, загроможденной, отошедшей жизни.

Временами на нее находил жестокий страх. Она теряла всякое понимание, всякую восприимчивость и ощущала только холодный страх мглы, окутывавшей ее, и все человечество вместе с ней. Все они были пленниками, всем грозило полное безумие и гибель. Она видела одеревенелые тела рудокопов, потерявшие свою гибкость, видела их темные глаза, не меняющие своего выражения заживо погребенных людей, видела грубые, безобразные постройки, выраставшие по склонам холма в своем бездушном торжестве, победно выступая ужасными, уродливыми углами и прямыми линиями, знаменуя собою безраздельное торжество тления и разложения.

Она видела, как новые ряды этих шатких, бесформенных построек простираются от Бельдовера к Лесной, от Лесной к Генору, как эта ужасная, грязная зараза распространяется по всей местности и ей стало так нехорошо, что она почти потеряла сознание. И сейчас же наверху в облаках она увидела узкую полоску радужных цветов, чуть отражающуюся на склонах холма, и забыв все, изумленная, смотрела на переливающиеся краски и наблюдала, как образуется радуга. В одном месте краски начинали переливаться все ярче, и с сердцем, полным надежды, она устремила туда взгляд. Цвета становились интенсивнее, переливы богаче, образовав, наконец, широкую радугу. Она казалась ей непоколебимым предзнаменованием, громадным мостом из света, красок и пространства; она опиралась ярким своим основанием в эти вновь возникающие, зараженные тлением, постройки и уходила вершиной в сияющие небеса.

Над землей стояла радуга. Она знала, что ничем не объединенные люди жили еще в состоянии разложения, но радуга уже занялась в их крови, знала, что они сбросят с себя свою затвердевшую оболочку, что они дадут из себя новые чистые ростки, полные силы, тянущиеся к свету, воздуху и влаге неба. В радуге она видела новое творение земли, которое станет на место зараженных тлетворным дыханием домов и фабрик. Радуга была для нее символом веры в новую жизнь.

Когда жена викария сбежала от него с молодым голодранцем, скандалу не было конца. Ее дочерям было только 7 и 9 лет. И викарий был таким завидным мужем. Правда, его волосы были седыми, но зато усы черными. Он был красив и все еще полон скрытой страсти к своей прекрасной и неудержимой жене.

Почему она ушла? Почему она умчалась прочь так внезапно, словно в порыве безумия? Никто не мог дать ответ на этот вопрос. Только один прихожанин сказал, что она была плохой, испорченной женщиной. В то время, как другие, хорошие женщины предпочитали хранить молчание. Они знали.

Две маленькие девочки так ничего и не поняли. Брошенные, они решили, что все произошло из-за того, что мать никогда не любила их и они ничего для нее не значили.

Ветер несчастья ворвался в некогда счастливый дом и бурными порывами вынес из него семью викария.

Посмотрите-ка! Викарий, известный своей приверженностью к полемике, автор многочисленных эссе, неизменно вызывавший симпатию читающей публики, поселился в Пэплвике. Всевышний, сжалившись, смягчил ветер несчастья и пожаловал ему приход на севере страны.

Усадьба пастора с довольно безобразным мрачным каменным домом посредине находилась на реке Пэпл у самого въезда в деревню. Дальше, за усадьбой, там где дорога пересекала русло реки, была большая старая каменная текстильная фабрика, когда-то работавшая при помощи воды. Затем дорога сворачивала за холм и вилась по унылым каменным улочкам деревни.

С получением нового назначения изменился состав семьи викария. Викарий, теперь пастор, вызвал сюда из города свою мать, сестру и брата. В отличие от старого дома две маленькие девочки жили уже совсем в другом окружении.

Пастору было сейчас 47 лет. Он неутомимо изображал величественную и неутешную скорбь после ухода своей жены. Хорошенькие женщины наперебой удерживали его от самоубийства. Его волосы совсем побелели, взгляд стал диким, трагическим. Вам достаточно было только взглянуть на него, чтобы понять, как ужасно все это было и как страшно он обманут.

Но где-то слышалась в нем фальшивая нотка. И некоторые дамочки, которым очень нравился викарий, тайно невзлюбили пастора. В нем проявилось определенное, хотя и тщательно скрываемое самодовольство и уверенность в своей правоте, когда как будто бы все уже сказано и все, что можно, сделано.

Маленькие девочки, конечно, с детской покорностью приняли новый семейный вердикт. Мать пастора, которой было уже за 70 и чья жизнь постепенно затухала, стала главной фигурой в доме. Сорокалетняя тетушка Сисси, бледная, набожная, с постоянно гложущим ее изнутри червем неудовлетворенности, вела дом. Дядя Фред, скупой и угрюмый детина, лет сорока, жил исключительно в свое удовольствие и каждый день ездил в город. И пастор. Он, конечно, был самой главной персоной в доме, но после бабушки.

Все называли ее — Мамуля. Это была вульгарная, до крайности искушенная, хитрая особа, из тех, что добиваются и получают в жизни все, играя на слабостях мужчин. Очень быстро она взяла дом в свои руки. Пастор все еще «любил» свою преступную жену и будет «любить» ее до самой смерти. Поэтому — тсс! Чувства пастора священны. Ведь в его сердце живут воспоминания о чистой девочке, на которой он женился и которую обожал.

А где-то вне этого тесного мирка в злом, чужом, огромном пространстве в то же самое время бродила порочная женщина, предавшая пастора и отказавшаяся от его детей. Сейчас она спуталась с презренным молодым негодяем и он то уж, без сомнения, довершит заслуженное ею падение.

Пусть это будет понятно всем, а затем — тише! Ведь в бедном разбитом сердце пастора все еще цветет белым подснежником чистый образ его молодой невесты. Этот белый подснежник никогда не завянет… А то, другое существо, сбежавшее с молодым ничтожеством, конечно же не имеет к пастору никакого отношения.

Мамуля, ранее отодвигаемая на второй план, униженная и придавленная горем вдова, теперь уверенно вскарабкалась на трон, снова насаждая безоговорочную власть над окружающими. Покидать долгожданный, столь милый ее сердцу домашний престол она не собиралась. Ее вздохи по поводу чувств пастора к белому подснежнику были притворством. На самом деле она его не одобряла. В лукавом почтении к «великой» любви сына она ни слова не говорила против этого сорняка, растущего теперь неизвестно где, однажды названного миссис Артур Сейвел.

Сейчас, слава тебе господи, снова выйдя замуж, она не была уже миссис Артур Сейвел. Ни одна женщина на свете не носила больше имени пастора. Бывший чистый белый подснежник цвел теперь безымянным в бесконечном чуждом мире. Семья думала и говорила о ней как о Той — Которую — Звали — Синтией.

Так или иначе вся вода лилась теперь на мельницу Мамули. Оберегая себя от повторной женитьбы Артура, она всеми силами удерживала его от этого шага, играя на его слабостях и тщательно скрываемом себялюбии. Он женился на невинном белом подснежнике. Счастливчик! Он был оскорблен и обманут. Несчастный! Он страдал. Ах, какое любящее сердце! И он — простил! Да! Представьте, белый подснежник был прощен. Он даже упомянул ее в своем завещании, тогда как тот, другой подлец… Но тише! Нельзя допускать даже мысли об этой отвратительной сорной траве, пустившей корни в чужом циничном мире! О Ней, — Той — Которая — Была — Синтией. Пусть белый подснежник цветет на недосягаемой высоте прошлого. Настоящее — это уже другая история.

Дети воспитывались в уродливой атмосфере болезненного самоутверждения, лжи и недосказанности. Они тоже видели белый подснежник на недосягаемой высоте. Они тоже знали, что он был возвеличен в одиноком великолепии над их жизнью, и что им никогда не будет позволено прикоснуться к нему.

В то же время из бурного мира иногда станет доноситься отвратительный запах разврата и похоти, пагубный запах ужасного сорняка, Той — Которая Была — Синтией. Этот сорняк еще умудрялся время от времени передавать маленькие записочки девочкам, ее детям. При мысли об этом седовласая Мамуля внутренне содрогалась от ненависти. Потому что, если бы Она — Которая — Была — Синтией, когда-либо вернулась, от власти Мамули не осталось бы и следа. Тайный дух ненависти передавался от бабушки к девочкам, детям порочного сорняка, той Синтии, которая так полна была презрения к Мамуле.

В детских воспоминаниях слились воедино их настоящий дом, дом викария на юге и образ их очаровательной, но не очень надежной матери — Синтии. Она создавала ощущение сверкающего бурного потока жизни, как пылающее и опасное солнце в доме, беспрерывно восходящее и заходящее. Её присутствие у них всегда ассоциировалось со светом и одновременно с опасностью, с безмерным сиянием, но и с пугающим эгоизмом. Сейчас сияния не стало и белый подснежник, как фарфоровый венок, застыл на своей могиле. Дух непостоянства как исключительно опасный, словно львы и тигры, вид эгоизма, тоже пропал. Воцарилось мертвое спокойствие и любой мог здесь медленно гибнуть с сознанием полной безопасности.

Девочки подрастали. И взрослея, становились все более недоумевающими и растерянными. Мамуля, старея, быстро слепла. Кто-то должен был постоянно водить ее. Обычно она не поднималась с кровати до полудня. Даже слепая, прикованная к постели, она держала в руках весь дом. К тому же она не всегда пребывала в постели. Если присутствовали мужчины, она восседала на троне. Она была слишком хитра, чтобы пренебрегать властью. Особенно потому, что у нее были соперники.

Ее главной соперницей была младшая — Иветт. От Иветт исходил слабый, почти неуловимый отблеск Той — Которую — Звали — Синтией. Но она была более послушной. Возможно, бабушка вовремя спохватилась и сумела повлиять на нее. Пастор обожал Иветт и портил ее своим баловством, относясь к ней с необыкновенной нежностью. Он часто повторял: ну разве есть кто-нибудь мягкосердечнее и снисходительнее меня. Ему очень нравилось поддерживать о себе такое мнение. Мамуля знала все его слабости как свои пять пальцев и искусно манипулировала ими, помогая сыну приукрашивать себя и свой характер. Ему так хотелось обладать замечательным характером, как женщине хочется иметь модные платья. Мамуля ловко вуалировала его недостатки и слабости. Материнская любовь давала ей ключ и старательно пыталась скрыть их или убедить его в их отсутствии, тогда как Та — Которую — Звали — Синтией, но, пожалуйста, не упоминайте о ней в этой связи! В ее глазах пастор всегда был почти что горбуном и идиотом.

Удивительно было, что Мамуля тайно ненавидела старшую Люсиль больше, чем избалованную Иветт. Люсиль, более сложная и чувствительная, сильнее осознавала всю мощь власти бабушки. Острее, чем испорченная и капризная Иветт. Тетушка Сисси в свою очередь ненавидела Иветт. Она ненавидела само ее имя. Жизнь тетушки Сисси была принесена в жертву Мамуле. И тетушка Сисси знала это. И Мамуля знала, что Сисси это знает. И по мере того, как шло время, это становилось само собой разумеющимся. Сознание принесенной тетушкой Сисси жертвы стало обыденно для всех, включая саму Сисси. Она много молилась. И это показывало, что у нее, бедняжки, были по этому поводу глубоко скрытые переживания. Она перестала быть Сисси, она отказалась от личной жизни и утратила пол. Сейчас, когда ей было уже почти 50, странные зеленые огоньки ярости появлялись порой в ее глазах. В такие моменты она казалась безумной. Но Мамуля крепко держала ее в своей власти. Казалось, у Сисси была единственная цель в жизни — присматривать за матерью. Зеленые огоньки адской ненависти появлялись у тети Сисси при виде всех молодых людей. Жалкое существо, она старалась получить прощение Всевышнего. Но что было делать? Сама она простить не могла. И время от времени ненависть поднималась в ней горячими волнами.

Если бы у Мамули была добрая и нежная душа, — но ее не было. Она лукавила, когда хотела казаться такой. И это постепенно становилось понятным девочкам. Под старомодным кружевным чепчиком, под седыми волосами и черным шелком белья на старом костлявом теле у нее было коварное сердце, жаждущее вечной власти и торжества женского превосходства. Играя на слабостях стареющего, недалекого мужчины, которого она родила, Мамуля продолжала удерживать власть, а годы бежали своим чередом, от семидесяти к восьмидесяти, от восьмидесяти к девяноста…

Ярко выраженной традицией в семье была преданность друг другу и особенно Мамуле. Она являлась основой семьи. Семья была многократным воплощением ее Я. И, естественно, она держала всех в повиновении. Ее дочери и сыновья, будучи слабыми и бесхарактерными, привыкли беспрекословно подчиняться ее воле и, конечно, были ей преданы. Что, кроме опасности, потрясений и позора, ожидало их вне семьи? Разве не пережил всего этого пастор, женившись? Ну так осторожнее! Осторожность и преданность перед лицом всего мира. Пусть будет сколько угодно ненависти и коллизий внутри семьи. Внешнему же миру — упрямо отгороженное согласие.

Лишь вернувшись окончательно домой из школы, девушки в полной мере почувствовали мертвящую власть старой руки Бабули над их жизнью. Люсиль сейчас шел двадцать первый год, а Иветт было девятнадцать. Они учились в хорошем женском колледже в Лозанне и в этом году закончили образование. Вполне обычные, стройные юные существа со свежими подвижными личиками, коротко подстриженными волосами и мальчишескими, чуть неуклюжими, но чертовски милыми манерами.

— Что ужасно скучно в Пэплвике, — говорила Иветт, когда, катаясь по проливу, они из лодки лениво разглядывали серые в розово-сероватой дымке скалы, виднеющиеся неподалеку от разводного моста, — так это полное отсутствие интересных мужчин. Ну почему папочка не придумает каких-нибудь развлечений для друзей? А что касается дяди Фреда… Он очень ограниченный человек.

— Ох, никогда ведь нельзя знать, как все обернется, — философски заметила Люсиль.

— Но ты же, моя милая, прекрасно знаешь, чего здесь можно ожидать, — продолжала Иветт. — Хор по воскресеньям, а я ненавижу смешанный хор. Голоса мальчиков звучат божественно, но без женских. И воскресная школа, и девичий клуб, и знакомые, которые постоянно справляются о бабушкином здоровье. И ни одного симпатичного парня в округе.

— Ох, не знаю, — сказала Люсиль. — Всегда ведь есть братья Фрэмлей. И ты прекрасно знаешь, что Гарри Сомерскоут обожает тебя.

— Но я ненавижу парней, которые обожают меня! — капризно воскликнула Иветт, задирая кверху свой обидчивый носик. — Они надоели мне. Они пристают, как липучки.

— Хорошо, но чего же ты тогда хочешь, если ты не можешь переносить, когда тебя обожают? Я думаю, это очень здорово быть обожаемой. Ты же знаешь, что никогда не выйдешь за них замуж, так почему же не позволить им обожать тебя, если их это забавляет?

— Да, но я хочу выйти замуж! — закричала Иветт.

— Хорошо, но в этом случае позволь им любить тебя до тех пор, пока не найдешь того, за которого действительно можно выйти замуж.

— Я никогда так не сделаю. Ничто меня так не выводит из себя, как влюбленный парень. Они раздражают меня, они доводят меня до белого каления.

— Да, точно так же и меня, если они становятся настойчивыми. Но на расстоянии, почему бы и нет.

— Я хотела бы страстно, безумно влюбиться.

— Ох, и я очень хочу! Нет, пожалуй, не хочу! Я боюсь! Наверное и ты боялась бы, если бы такое случилось. Впрочем, надо прежде все хорошо обдумать, чтобы точно знать, чего мы хотим.

— Не кажется ли тебе отвратительным и нудным возвращение в Пэплвик? — спросила Иветт, снова задирая кверху свой юный капризный носик.

— Нет, не особенно. Хотя, я полагаю, будет довольно скучно, я хотела бы, чтобы папа приобрел машину. Тогда мы могли бы выбросить старые велосипеды. А не хотела бы ты подняться на Тэнеси Мур?

— Ох, чудесная мысль, хотя это и очень сложно — подниматься по этим холмам на дряхлых сломаных велосипедах.

Лодка поравнялась с серыми скалами. Стояло лето, но день выдался пасмурным. На обеих девушках были пальто с поднятыми меховыми воротниками и кокетливо прикрывающие одно ушко элегантные шапочки. Высокие, стройные, миловидные, наивные, но уже самоуверенные, даже слишком самоуверенные в их школьном высокомерии, они были истинными англичанками. Они казались очень самостоятельными и независимыми, но на самом деле, были измучены внутренними противоречиями. Они казались такими замкнутыми, неразговорчивыми, но на самом деле были даже слишком разговорчивыми. Они казались такими стремительными и необычными, а на самом деле были очень обычными. Их можно было сравнить с быстроходным новеньким катером, только что вышедшим из тихой гавани на широкие морские просторы. На самом же деле они были праздными, бесполезными созданиями. Не имея определенной цели в жизни, они бессмысленно передвигались от одной якорной стоянки к другой.

Когда они вошли в пасторский дом, на них повеяло промозглым холодом. Дом выглядел ужасно, почти уродливо, со спертым воздухом мелкобуржуазного вырождающегося комфорта, по сути дела уже переставшим быть комфортом, превратившись в нечто удушливое и нечистое. Тяжелый каменный дом поразил девочек своей затхлостью, они даже не могли объяснить почему. Вытертая мебель казалась убогой, все выглядело несвежим. Даже пища за обедом имела тот же противный затхлый запах плесени, столь непереносимый и отталкивающий для юных существ, вернувшихся из-за границы. Ростбиф и квашеная капуста, холодная баранина и картофельное пюре, прокисшие соленья и непростительные пудинги.

Бабушка, будучи прежде всего большой любительницей свинины, позволяла себе также некоторые другие излюбленные блюда, как например, бульон с сухариками или немного заварного крема и сбитых по особому рецепту яиц с молоком. Угрюмая тетушка Сисси совсем ничего не ела. Она имела обыкновение, сидя за столом, демонстративно класть одну вареную картофелину на свою тарелку и больше ничего. Она никогда не ела мяса. Так она сидела, пока остальные ели. Обычно Мамуля быстро справлялась со своей порцией. И хорошо было, если она ничего не проливала на свой толстый живот. Пища не вызывала аппетита, да и как это могло быть, если тетушка Сисси ненавидела пищу и сам процесс еды, ведь из-за нее и слуги никогда не могли удержаться в доме больше трех месяцев. Девочки ели с отвращением. Люсиль делала это демонстративно, а Иветт исподтишка, подергивая своим капризным носиком. Только седовласый пастор, вытирая свои усы салфеткой, изредка бросал шутку. Он становился все более вялым и тяжелым, целыми днями без движения просиживая в своем кабинете. Забравшись под крылышко Мамули, он позволял себе время от времени отпускать в адрес окружающих весьма язвительные замечания.

Деревня, с характерными для нее крутыми холмами и глубокими узкими лощинами, будучи темной и унылой, несла в себе какую-то особую, присущую только ей мрачную силу. В двадцати милях севернее располагался район угольных шахт, а деревня Пэплвик стояла на отшибе, оторванная от всего, почти затерянная, и жизнь там была холодна и сурова. Все было каменным, тяжелым, с оттенком мрачной романтичности, почти что роковой неизбежности.

Так это ощущали девушки. Они вернулись в хор. Они помогали в приходской церкви. Но Иветт резко возражала против воскресной школы, Оркестра Надежды и прочих мероприятий, которыми под видом благотворительности заправляли старые дамы с буклями и отупевшие, преждевременно состарившиеся господа.

Она избегала церковных собраний под любым предлогом и при малейшей возможности исчезала из усадьбы пастора. Многочисленная неряшливая, веселая семья Фрэмлей была огромной, и если кто-нибудь звал Иветт отобедать, или какая-нибудь из жен рабочих приглашала ее на чай, она с радостью соглашалась. Иветт была очень отзывчива. Она любила поболтать с рабочими. Они были так рассудительны, так крепко стояли на ногах, но существовали, конечно, в совершенно другом измерении.

Время шло… Гарри Сомерскоут все еще оставался в роли воздыхателя. Были еще и другие — сыновья фермеров и даже владельцев небольших фабрик. Казалось, Иветт должна была бы хорошо проводить время: она почти всегда бывала в гостях и на вечеринках, друзья заезжали за ней на машинах и она часто ездила в город на танцы в Центральный отель или великолепный новый Дворец танцев, называемый Палли. И все-таки она была как под гипнозом, она никогда не чувствовала себя настолько свободной, чтобы быть по-настоящему веселой. Глубоко внутри она чувствовала нестерпимое раздражение, которое по ее мнению ей не следовало бы ощущать. И она ненавидела это ощущение, от него ей становилось еще хуже. Она никогда не понимала, зачем и откуда это состояние появилось. Дома она и впрямь была раздражена и непомерно груба с тетушкой Сисси. И постепенно отвратительный характер Иветт стал дома притчей во языцех.

Люсиль, всегда более практичная, получила в городе работу личного секретаря у одного человека, который нуждался в ком-либо, кто умел бы говорить по-французски и знал стенографию. Она ездила туда и обратно каждый день тем же поездом, что и дядя Фред. Но она никогда не общалась с ним и независимо от погоды — дождливой или ясной — доезжала до станции на велосипеде, в то время как он ходил пешком.

Обеим девушкам хотелось бы веселой светской жизни, и они очень переживали, что дом пастора для их друзей был невыносим. В нем было только четыре комнаты внизу: кухня, в которой жили две ворчливые служанки; темная столовая, кабинет пастора и унылая мрачная гостиная. В столовой была газовая плита, и только в гостиной был большой камин, в котором постоянно поддерживался яркий огонь, потому что здесь царила Мамуля.

В этой комнате собиралась вся семья. Вечером после обеда, дядя Фред и пастор всегда играли с Бабулей в шарады.

— Ну, Мамуля, ты готова? Н----В:

— Должностное лицо.

— Что-что? М-М----В? — Бабуля была туговата на ухо.

— Нет, Мамуля. Не М, а Н----В: должностное лицо.

— Китайское?

— Должностное.

— Должностное? Кто же это мог бы быть? — бормотала старая леди с недоумением, задумчиво складывая руки на своем круглом животе.

Ее два сына продолжали придумывать шарады дальше, на что она только говорила «Ах» и «Ох». Пастор был изумительно изобретателен, да и дядя Фред имел определенные навыки.

— Вот уж поистине крепкий орешек, — сказала старая леди, когда все они на чем-то застряли.

Тем временем Люсиль сидела в углу, заткнув уши, притворяясь, что читает. А Иветт нервно рисовала, громко и раздраженно напевая, чтобы заглушить голоса играющих. Рука тетушки Сисси каждую минуту тянулась к шоколаду и ее челюсти работали без перерыва. Она жила только на шоколаде. Сидя в отдалении и просматривая местный журнал, она засовывала в рот кусочек за кусочком. Затем она подняла голову и увидела, что настало время принести Мамуле чашку травяного отвара. Когда она вышла, Иветт в нервном возбуждении открыла окно. Комната никогда не проветривалась и девушке казалось, что в комнате постоянно стоит затхлый запах. Запах Бабули. А Бабуля, которая обычно была туга на ухо, слышала, как ласка, когда хотела.

— Ты открыла окно, Иветт? Я думаю, ты должна считаться с тем, что в комнате есть люди, которые старше тебя.

— Здесь душно. Невыносимо.

— Неудивительно, что все мы вечно больны. Я уверена, что комната достаточно велика и камин горит хорошо, — старая леди слегка вздрогнула. — А сквозняк сведет нас всех в могилу.

— Это никакой не сквозняк, — прорычала Иветт, — а струя свежего воздуха!

Старая леди вздрогнула снова, и сказала:

— В самом деле!

Пастор молча проследовал к окну и резким движением закрыл его. Он старался не смотреть на дочь. Ему не хотелось расстраивать ее. Но она не должна была об этом догадываться.

Отгадывание шарад, придуманных будто самим Сатаной, продолжалось до тех пор, пока Бабуля не приняла свой отвар и не собралась идти спать. Затем последовала церемония прощания на ночь. Все встали. Девушки, за которыми следовала тетушка Сисси со свечой, подошли за поцелуем слепой старухи, в то время как пастор ограничился пожатием руки. Было еще только девять часов, но старенькой Бабуле необходимо было ложиться спать пораньше, а когда она ложилась в постель, она не могла заснуть, пока не ляжет тетушка Сисси. «Видишь ли, — говорила Бабуля, — я никогда не спала одна. Целых пятьдесят четыре года я никогда не засыпала ночью без того, чтобы ваш папуля не обнял меня. И когда он умер, я пыталась спать одна, но как только глаза мои закрывались, мое сердце почти выпрыгивало из груди. Я лежала и дрожала. И можете думать обо мне, что хотите, но это было чудовищное испытание после пятидесяти четырех лет счастливой супружеской жизни. Мне следовало бы молиться о том, чтобы Всевышний призвал меня первой, но папуля, ох нет… Я думаю, что он не смог бы этого выдержать».

И тетушка Сисси спала с Мамулей и ненавидела ее. Она становилась все пасмурнее и мрачнее. Обстановка в доме накалялась. А затем тетушке Сисси понадобилась операция.

На следующий день Мамуля, как всегда, поднялась ближе к полудню, и во время ленча она председательствовала, сидя в кресле, с выступающим животом, с красноватым обвисшим лицом, носившим оттенок ужасающего величия, и невидящим остановившимся взглядом выцветших голубых глаз из-под серых кустистых бровей. Ее седые волосы неряшливо выбивались из-под чепчика, усиливая общее ощущение неопрятности.

Но пастор, как бы не замечая этого, весело бросал ей свои плоские шуточки, а она притворялась, что их не одобряет. На самом деле она была очень довольна собой. В старческом ожирении, она жадно ела, и, отрыгивая воздух из желудка, прижимала рукой горло, словно пытаясь предотвратить физически трещину в непомерном, немыслимом самодовольстве.

Больше всего девушки возражали против того, что когда они приводили в дом своих друзей, Бабуля была тут как тут. Как отвратительный старый идол из бесформенной плоти, поглощающий все внимание.

В доме была только одна комната для всех, и там всегда сидела старая леди с тетушкой Сисси, осуществлявшей за ней неусыпный контроль. Всех надо было сначала представить Бабуле. Она рада была быть в центре внимания. Она любила компанию. Она должна была знать, кто они такие, откуда они; все подробности их жизни. И затем, когда все узнавала, она готова была поддерживать разговор. Ничто так не раздражало девушек. Разве не замечательная старая миссис Сэйвел! Она так живо интересуется всем на свете и это почти в 90 лет! «Да… Можно подумать, что она интересуется делами других людей,» — сказала Иветт; и тут же почувствовала себя виноватой. В конце концов это замечательно, иметь столь ясный ум в таком возрасте! Бабуля ведь никогда никому не причинила вреда, разве что кому-нибудь перешла дорогу.

Но, наверное, это ужасно, ненавидеть кого-либо только потому, что он стар и стоит поперек дороги.

Иветт немедленно раскаялась и стала лапочкой. Бабуля все глубже вдавалась в воспоминания, рассказывая о тех временах, когда она была девочкой в маленьком городке Бэкемшире. Она говорила и говорила и была так увлечена. Нет, все-таки она замечательная.

В полдень пришли Лотти, Элла и Боб Фрэмлей с Лео Верелом.

— О, входите! — и они все двинулись в гостиную, где Бабуля в традиционном белом чепце восседала у камина.

— Бабуля, это мистер Верел.

— Мистер, как ты сказала? Вы должны меня извинить, но я слегка глуховата. — Она протянула руку застенчивому молодому человеку, пристально уставившись на него незрячими глазами.

— Вы случайно не из наших мест? — спросила она его.

— Из Димингтона, — прокричал он.

— Мы хотели поехать завтра на пикник, в Бонсэл Хэд, на машине Лео. Мы могли бы уместиться, — сказала Элла тихим голосом.

— Вы сказали Бонсэл Хэд? — спросила Бабуля.

— Да!

Последовала пауза.

— Вы сказали, что собираетесь поехать на машине?

— Да, в машине мистера Верела.

— Я надеюсь, он хороший водитель? Там очень опасная дорога.

— Он очень хороший водитель.

— Не очень хороший водитель?

— Да, очень хороший.

— Если вы поедете в Бонсэл Хэд, то я хотела бы послать весточку леди Лоус.

Бабуля всегда липла к этой жалкой леди Лоус, когда они были в одной компании.

— Ох, но мы туда не поедем! — закричала Иветт.

— Куда вы поедете? — спросила Бабуля. — Вы должны ехать через Хинор.

Все сидели, как выразился Боб, словно фаршированные утки, нетерпеливо ерзая на стульях. Вошла тетушка Сисси, а затем служанка с чаем. К чаю были поданы всегдашние деревянные кусочки купленного пирога. Затем появилась тарелочка с маленькими свежими пирожными. И в самом деле, тетушка Сисси посылала за ними в пекарню…

— Мамуля, чай!

Старая леди грузно оперлась на ручки кресла. Все поднялись и стояли, пока она медленно переходила с помощью тетушки Сисси к своему месту за столом.

Во время чаепития Люсиль вернулась из города после работы. Она выглядела совершенно измученной, с темными синяками под глазами. Она издала радостный вопль, увидев всю компанию.

Когда шум голосов стал стихать и натянутая атмосфера восстановилась, Бабуля сказала:

— Ты никогда не говорила мне о мистере Вереле, не так ли, Люсиль?

— Я не помню, — сказала Люсиль.

— Ты не могла не помнить, а имя это мне незнакомо.

Иветт рассеянно взяла с теперь почти уже пустой тарелки очередное пирожное. Тетушка Сисси, которую буквально сводили с ума своенравные и необдуманные поступки Иветт, в данный момент почувствовала поднимающуюся в душе зеленую волну ярости.

Она взяла свою тарелку с единственным пирожным, которое она себе позволила и с ехидно подчеркнутой вежливостью предложила его Иветт.

— Не съешь ли ты заодно и мое?

— О, спасибо, — сказала Иветт, уставившись на нее с сердитым вызовом и все с тем же беззаботным выражением лица положила пирожное на свою тарелку. Тетушка Сисси с запоздавшим сожалением заметила:

— Если, конечно, ты уверена, что действительно его хочешь.

Теперь на тарелке Иветт лежало два пирожных. Люсиль побелела, как полотно, склонившись над чашкой чая. Тетушка Сисси сидела с видом ядовитого смирения.

Неловкость достигла апогея. Бабуля, неуклюже восседавшая на троне, и ничего не подозревавшая о происходящем, вдруг произнесла:

— Если вы поедете в Бонсэл Хэд завтра, Люсиль, я хотела бы, чтобы вы передали от меня весточку леди Лоус.

— О!.. — сказала Люсиль, бросая на слепую старуху быстрый взгляд через стол.

Леди Лоус была членом семьи короля Карла и Бабуле доставляло удовольствие при посетителях подчеркивать свою дружбу с ней.

— Как замечательно!

— Она очень добра ко мне. На прошлой неделе она прислала со своим шофером книжку для отгадывания шарад.

— Но вы же ее поблагодарили за это! — воскликнула Иветт.

— Я хотела бы послать ей письмецо.

— Мы можем послать его по почте, — закричала Люсиль.

— О нет, я хочу, чтобы вы его взяли с собой. Когда леди Лоус звонила последний раз…

Пока Бабуля продолжала разглагольствовать о леди Лоус, молодые люди сидели сбившись в кучку, словно вспугнутая стайка рыбок у поверхности воды. Обе девушки знали, что тетушка Сисси все еще в прострации, почти без сознания в пароксизме ярости из-за пирожного. Возможно, бедняжка, она молилась про себя.

Девушки почувствовали облегчение, когда друзья наконец уехали. К этому моменту они выглядели уже совершенно издерганными. Именно тогда Иветт, внезапно прозрев, вдруг ощутила каменную, несгибаемую волю Бабули, всеми силами старающейся создать видимость нежной материнской заботливости. Откинувшись назад, старуха сидела в кресле. Ее красноватое старое обвисшее лицо, испещренное глубокими морщинами, бесстрастное, почти отрешенное, каменеющее, все еще было неумолимо властным, безжалостным. Застывшая инерция отталкивающей, уходящей власти. Еще через минуту она откроет маленький рот и начнет выяснять мельчайшие детали о Лео Вереле. Сейчас, на момент утратив сознание, она погрузилась в состояние дремоты, характерное для ее возраста, но через минуту рот ее откроется, мозг проснется и с ненасытной жаждой к жизни, к чужой жизни, она засыпет гостя бесконечными вопросами. Она была словно старая жаба, за которой однажды наблюдала зачарованная Иветт, когда та сидела на краю улья прямо напротив летка и, с демонической энергией двигая сморщенными челюстями, ловила каждую пчелку, вылетающую наружу, проглатывала их одну за другой, будто задавшись целью поглотить весь улей в угоду своей ожиревшей, морщинистой дряхлой плоти.

И так она пожирала пчел, как только они появлялись в весеннем воздухе, год за годом, год за годом, поколениями.

Но садовник, которого однажды позвала Иветт, пришел в ярость и убил это чудище камнем.

Следующий день был пасмурный и тихий, дороги были ужасные, так как дождь лил не переставая неделями, и молодежь отправилась в путешествие, так и не взяв послание Бабули. Они тихо ускользнули из дому, когда после второго завтрака та медленно стала подниматься вверх по ступенькам в свою комнату. Ни за что они не переступят порога леди Лоус. Вдова титулованного доктора, по существу безвредное создание, она с детства была для них кошмарным сном.

Молодые мятежники, гордо восседая в машине, медленно и осторожно продвигались по вязкой от грязи дороге. Вид у них был слегка вызывающий. Вообще-то им не было против чего восставать. Они были совершенно свободны. Родители разрешали им делать почти все, что заблагорассудится. Не надо было избавляться от оков, ломать тюремные решетки, сбивать засовы. Они были сами себе хозяевами и ключи от жизни были в их руках. Впереди их ждали необъятные просторы, а они лишь вяло тащились.

Порой гораздо проще сломать тюремную решетку, чем распахнуть дверь в неведомое. Ведь там их может ждать глубокое разочарование. Правда, существует Бабуля. Бедная Бабуля, ведь вы не можете сказать ей: «Ложись и умирай сейчас же». Может быть, она старая ворчунья, но она ведь никогда ничего никому не сделала. Так есть ли смысл ее ненавидеть?

Молодые люди продолжали увеселительную прогулку, стараясь получить как можно больше удовольствия. Они действительно были предоставлены сами себе и могли делать что угодно. И, конечно, делать было нечего, как только, лениво сидя в автомобиле, позлословить в адрес общих знакомых или скуки ради пофлиртовать друг с другом, дурачась и кривляясь, изображая в шутку изысканно галантных кавалеров. Ах, если бы было хоть одно серьезное приказание, чтобы можно было не подчиниться, ослушаться. Но, увы, не было ничего, кроме отказа передать письмецо леди Лоус. Да ведь и пастор был на их стороне, он тоже отнюдь не в восторге от этого титулованного семейства.

Проезжая мимо убогих деревень, они пели, бессвязно повторяя отдельные слова смешных популярных песенок. В огромном парке они увидели много оленей, косуль и ланей, уютно расположившихся в тени густых старинных дубов, растущих вдоль дороги, и будто нарочно ищущих общения с людьми.

Иветт захотела остановиться, чтобы поговорить с ними. Не пугаясь, олени смотрели круглыми темными глазами, как девочки в высоких спортивных ботинках ступают по мокрой траве. Затем олень-самец легко метнулся прочь, откинув голову назад под тяжестью великолепных рогов. Самка лишь настороженно шевелила большими ушами, не поднимаясь из-под дерева со своими детенышами, пока девочки почти коснулись их, чтобы погладить. Тогда и она бросилась прочь, забавно задрав хвостик, вслед за своими шустрыми пятнистыми оленятами.

— Какие они изящные и хорошенькие, правда? — запищала Иветт. — Удивительно, как они могли так уютно лежать в такой противной мокрой траве.

— Я полагаю, что они иногда должны полежать, — заметила Люсиль. — Да и под деревом достаточно сухо.

Она посмотрела на примятую оленями траву. Иветт подошла и погладила траву руками.

— Да, — прошептала она, — наверное, им было тепло.

Олени опять собрались вместе на расстоянии нескольких ярдов и стояли неподвижно в унынии дня. Вдали, за пригорками, поросшими травой и деревьями, за быстрой речкой с висячим мостом виднелся огромный графский дом, одна или две трубы синевато дымили. За домом поднимался пурпурный лес.

Девочки, в высоких сапогах, защищающих от мокрой травы, в пальто с меховыми воротниками, поднятыми до самых ушей, молча стояли, всматриваясь в даль. Знаменитый дом внизу вырисовывался кремовато-серым квадратом. Олени маленькими группами вновь рассыпались под старыми деревьями. Вся картина казалась такой спокойной, такой естественной и такой грустной.

— Интересно, а где граф сейчас? — спросила Элла.

— Если не здесь, так не все ли равно, где, — сказала Люсиль. — Я полагаю, что он где-нибудь за границей, где светит солнце.

С дороги раздался автомобильный гудок и они услышали голос Лео:

— Пошли, ребята. Если мы собираемся добраться до Хэда и дальше в Амбердэйль к чаю, надо поспешить.

Озябшие, с промокшими ногами, они набились в машину снова и отправились через парк, мимо безмолвной колокольни заброшенной церкви, через главные ворота на мост, через речку в большую мрачную каменную деревню Вудлинкин. Спустя некоторое время они остановились в темной, грязной, глухой долине под отвесными скалами; с одной стороны бурлила вода, с другой — громоздился крутой утес, поросший темными вековыми деревьями.

В темноте под нависающими кронами они начали взбираться вверх; Лео то и дело переключал скорость. Машина с трудом продвигалась вперед по белесо-серому месиву в каменистую деревню Болехил, прилепившуюся на склоне, у перекрестка двух горных дорог. Из маленьких коттеджей доносился чудесный завораживающий запах крепкого чая и свежих булочек. За деревней подъем продолжался под нависающими мокрыми деревьями мимо пригорков, поросших папоротником. Но вот скалы уменьшились, деревья остались позади, пригорки обнажились и были покрыты лишь густой травой. Впереди показались низкие каменные стены. Путешественники прибыли в Хэд.

Некоторое время вся компания молчала. По обеим сторонам дороги зеленела трава. Затем показался низкий каменный забор и выпуклый изгиб на вершине холма, очерченный низкими каменными стенами. Надо всем этим было низкое небо.

Машина ехала под серым небом, по голым верхушкам холмов.

— Остановимся на минутку? — спросил Лео.

— Конечно! — закричали девочки.

Они моментально вылезли из машины и стали осматриваться. Эта местность была им хорошо знакома. Но все же, если ты приехал в Хэд, надо бы осмотреться.

Холмы были, как суставы на руке, долины ниже — между пальчиками, узкие, круглые и темные. В глубине ущелья дымил паровозик, медленно тащивший состав на север: маленькая частица преисподней. Натужное пыхтение паровой машины странным эхом отдавалось наверху. Затем раздался глухой привычный звук резкого порыва ветра в карьере.

Лео, всегда очень подвижный, шел быстро.

— Поедем дальше? — спросил он. — Вы хотите успеть в Амбердэйль к чаю? Или останемся здесь?

Все были за Амбердэйль, за маркиза Грэтхэма.

— Какой дорогой мы поедем назад? Через Кондор, минуя его, или может быть через Амбори?

Возникла обычная дилемма. В конце концов решили остановиться на верхней дороге через Кондор. Автомобиль доблестно продолжал свой путь.

И вот они на вершине мира. Под высоким небом все внизу казалось тусклым темно-зеленым и было открыто взгляду как на ладони. Долина вся сплошь покрыта сетями каменных стен, разделяющих поля, и разбросанными там и тут руинами старых рудников и шахт. Заброшенная каменная ферма ощетинивалась шестью голыми, остроконечными деревьями. В отдалении осколок дымчато-серого камня, крошечная деревушка. Кое-где медленно, как во сне, паслись серые овцы. Все тихо, мрачно, никакого движения, ни одного звука. Это была крыша Англии, каменная, пустая и, как любая крыша, открытая всем ветрам. А под ней, внизу, находились знаменитые графства Англии.

— Смотрите-ка, какая разноцветная картина, — сказала Иветт еле слышно. Непонятно, почему она так сказала. Все было не так, все было блекло-серым, бесцветным. Из ниоткуда появилась стая грачей. Они чинно прогуливались и что-то клевали в пустом свежевспаханном поле.

Автомобиль двигался по холмам, среди травы и каменных изгородей. Молодые люди сидели молча, разглядывая каменные стены под серым небом и наблюдая за изгибами спускающейся вниз, неожиданно показывающейся и прячущейся вновь долины.

Впереди катилась легкая повозка, которой правил молодой мужчина. Перед нею по обочине дороги шла крепкая на вид женщина, постарше мужчины, с узлом за спиной. Он догнал ее и поехал рядом.

Дорога была узкая. Лео непрерывно сигналил. Мужчина, сидящий на козлах, обернулся, а женщина, лишь слегка ускорив шаг, продолжала идти вперед, даже не повернув головы.

Иветт ощутила в сердце внезапный толчок, как будто оно собиралось выпрыгнуть из груди. Мужчина был цыган, смуглый, широкоплечий, симпатичный. Продолжая управлять повозкой, он из-под широких полей шляпы бесцеремонно уставился на молодых людей. В его позе, равно как и во взгляде, сквозило равнодушие, граничащее с наглостью. Узкая черная полоска усов под тонким прямым носом, на шее большая красная с желтым шелковая косынка. Он что-то сказал женщине. Она на минуту остановилась, обернулась и пристально посмотрела на пассажиров автомобиля, подъехавшего уже совсем близко. Лео снова повелительно засигналил. Женщина в бело-сером платке резко отвернулась, продолжая идти со скоростью повозки. Подняв вожжи, мужчина тоже отвернулся, недоуменно поводя широкими плечами. Сворачивать с дороги он не собирался.

Лео нажал на рожок, громко сигналя, резко затормозил и машина остановилась у самого задка повозки. Цыган обернулся на шум с улыбкой на смуглом лице под темно-зеленой шляпой и сказал что-то, что они не расслышали, показывая белые зубы под полоской черных усов и жестикулируя смуглой, сильной рукой.

— Убирайтесь же с дороги! — завопил Лео.

В ответ цыган лишь попытался осадить лошадь, продолжавшую медленно тащить повозку. Это была хорошая чалая лошадь и добротная темно-зеленая крытая повозка, передвижной дом на колесах. Лео, в ярости, вынужден был, отпустив тормоз, тоже продвинуться вперед.

— Не хотят ли молодые очаровательные леди погадать? — спросил цыган, смеясь. Серьезными оставались лишь его проницательные черные глаза, которые попеременно переходили с одного лица на другое, и наконец остановились на нежном чувственном личике Иветт.

Она на секунду встретилась с ним взглядом. И от затаенного вызова в его темных глазах, откровенной насмешки и полного безразличия к таким людям, как Боб и Лео, у нее перехватило дыхание. Она подумала: «Он сильнее меня! Ему на все наплевать!»

— О да! Давайте! Давайте! — сразу же откликнулась Люсиль.

— О, да! да! — хором поддержали ее остальные девочки.

— Ваше желание мне понятно, а как насчет времени? — спросил Лео.

— О господи, как мне надоело. Вечно это время, вечно все не вовремя, — прокричала Люсиль.

— Ладно, если вам все равно, во сколько мы вернемся назад, то мне тем более, — героически ответил Лео.

Наблюдая за ними, цыган сидел на краю телеги, затем, опираясь рукой на оглоблю и немного согнув ноги в коленях, легко спрыгнул на землю. Ему было чуть-чуть за тридцать. На нем был надет двубортный охотничий жакет из темно-зеленого комбинированного с черным сукна, доходивший до бедер, плотно обтягивающие черные брюки, черные ботинки и темно-зеленая шляпа. На шее был повязан большой красно-желтый платок из натурального шелка. Весь его колоритный цыганский наряд был очень дорогой и выглядел интригующе элегантно. Он был красив, но в выражении лица отчетливо проступала извечно присущая цыганам заносчивость.

Вот и сейчас, по-видимому больше уже не обращая никакого внимания на посторонних, он вел под уздцы свою великолепную лошадь к обочине, явно намереваясь развернуть повозку назад.

И тут только девочки заметили с одной стороны дороги незнакомый карьер и на спуске два фургона, над которыми вился дымок. Иветт быстро спустилась вниз. Она вдруг увидела большое углубление под скалой наподобие странного логовища, и там, словно в пещере, еще три шатра, вполне приспособленных для зимовки. За ними в глубине был сделан навес из больших ветвей, видимо, стойло для лошадей. Под резким наклоном в сторону дороги высоко над шатрами нависал серый каменный утес. Полом служили каменные плиты, между которыми прорастала трава. Это была хорошо замаскированная, уютная, зимняя цыганская стоянка.

Попутчица цыгана с ношей на спине вошла в один из фургонов, оставив открытой дверь. Двое темноголовых кудрявых детей пищали во дворе. Цыган тихо позвал кого-то по имени, въезжая на территорию табора, и тотчас же мужчина постарше вышел ему на помощь.

Сам цыган поднялся по ступенькам в другой фургон, наглухо закрытый. Внизу у входа была привязана собака. Это была белая гончая с коричневыми пятнами. Когда Боб и Лео подошли слишком близко, она загремела цепью и глухо зарычала.

В тот же миг по ступенькам из шатра, покачивая широкой зеленой юбкой с оборками, спустилась молодая темнолицая цыганка, с красивой розовой не то шалью, не то косынкой на голове и длинными золотыми серьгами в ушах. Тонкая, смуглая, быстрая, с худым высокомерным лицом и чуть кошачьими повадками в движениях, она отличалась особой свойственной только испанским цыганкам красотой.

— Доброе утро, леди и джентльмены, — насмешливо сказала она, дерзко разглядывая девочек. Она говорила с явным иностранным акцентом.

— Добрый день, — ответили девочки.

— Так, которая из очаровательных юных леди хочет узнать свою судьбу? Пусть даст мне свою маленькую ручку.

Она была очень высокая с неприятной привычкой угрожающе вытягивать вперед шею. Ее глаза перебегали с одного лица на другое, мгновенно и безжалостно выискивая то, что ей было нужно. Тем временем мужчина появился на пороге фургона с маленьким темноволосым ребенком на руках. Он стоял, широко расставив ноги, куря трубку и небрежно наблюдая за ними свысока; хитрые, наглые глаза полуприкрыты длинными черными ресницами. Было в его взгляде нечто пронизывающее насквозь. Иветт почувствовала это, почувствовала всем своим существом до дрожи в коленях. Она вынуждена была притвориться, что ее внимание занято белой с коричневыми пятнами гончей.

— Сколько ты хочешь получить, если всем нам погадаешь? — спросила Лотти Фрэмлей в то время, как шестеро других светлолицых христиан весьма охотно предпочли бы держаться подальше от странного существа из другого мира.

Отверженная язычница, она казалась им непостижимой и опасной.

— Всем-всем? И леди и джентльменам? — радостно спросила цыганка, теперь уже пристально разглядывая мальчиков.

— Нет, нет, мне гадать не надо. Проходи дальше! — закричал Лео.

— Мне тоже не надо, — сказал Боб. — Ты лучше девочкам погадай.

— Четыре леди? — спросила цыганка, снова переводя пытливый, настороженный взгляд на девочек. Наконец она объявила цену. — Каждый из вас даст мне по шиллингу и еще немного сверху на счастье, а? Немножко. — Она улыбнулась скорее хищно, чем просительно, и от слов ее, сказанных бархатным голосом, исходила сила тяжелая и непререкаемая.

— Ладно, — сказал Лео. — Будет тебе по шиллингу с человека. Только не тяни ты все это слишком долго.

— Замолчи! — закричала на него Люсиль. — Мы хотим услышать все!

Женщина достала из-под фургона два деревянных стула и поставила их возле колеса. Затем она взяла смуглую высокую Лотти Фрэмлей за руку и предложила ей сесть.

— Ты не будешь возражать, если кто-нибудь услышит? — спросила цыганка, с любопытством заглядывая ей в лицо. Лотти начала нервничать и покраснела. Цыганка продолжала разглядывать ее руку, поглаживая ладонь грубыми, жесткими пальцами.

— Ох, мне все равно, — ответила Лотти.

Цыганка всматривалась в линии, пересекающие ладонь, медленно ведя по ним смуглым указательным пальцем.

Медленно начала рассказывать судьбу Лотти. А друзья ее, стоявшие рядом и слушавшие, еле сдерживались, чтобы не закричать: «Ох, да это же Джим Бэглей! Нет, я не могу этому поверить. Это невозможно. Как может все это знать женщина, живущая в лесу? Почему? Кто она такая?» — пока Лео не остановил их, предупреждая: «Девочки, держите язык за зубами, а то все пропало». Лотти вернулась в круг, красная и сконфуженная, и настала очередь Эллы. Она была более спокойной и внимательной, пытаясь вникнуть в смысл слов, сказанных оракулом. Люсиль с трудом удерживалась от восклицания: «О, как все понятно!» Цыган невозмутимо стоял на верхней ступеньке лестницы с ничего не выражающим лицом. Но его дерзкие глаза неотрывно смотрели на Иветт; она чувствовала его взгляд на своем лице, шее, груди, но стояла, потупив голову, не могла заставить себя поднять глаза вверх. Фрэмлей, который иногда поглядывал на цыгана, встречал ответный прямой взгляд темных, вызывающе гордых глаз. Это был особый взгляд представителей племени отщепенцев: в нем была гордость отверженного, полунасмешливый вызов человека, стоящего вне закона, готового посмеяться над теми, кто усердно этим законам подчиняется, и пойти своим путем. Держа в руках ребенка, цыган стоял все время в той же позе и безучастно глядел на происходящее. Затем была прочитана рука Люсиль. «Ты была за морем, и встретила там мужчину — брюнета, но он был намного старше тебя».

— О, да, это так, я понимаю, — закричала Люсиль, оборачиваясь к Иветт. Но Иветт была рассеянна, возбуждена, едва в сознании, словно загипнотизированная.

— Ты выйдешь замуж через несколько лет — может быть через четыре, ты не будешь богата, но у тебя будет всего достаточно и ты уедешь в далекое путешествие.

— С мужем или без него? — спросила Иветт.

— С ним.

Когда пришла очередь Иветт, и женщина посмотрела на нее внимательно, пристально изучая ее лицо, девушка сказала нервно:

— Я не хочу, чтобы вы рассказывали о моем будущем. Нет, не хочу. Нет, я действительно не хочу.

— Ты чего-нибудь боишься? — грубо спросила цыганка.

— Нет, не поэтому, — Иветт замялась.

— У тебя есть какой-нибудь секрет? И ты боишься, что я его расскажу? Ладно, хочешь пойти в фургон, где никто не услышит?

Женщина говорила странными намеками. Иветт капризничала, она всегда была упряма и это упрямство было сейчас написано на ее мягком, круглом юном лице, придавая ему оттенок жесткости.

— Да, — сказала она внезапно. — Да, может быть именно так я и сделаю.

— Ну вот и хорошо, — запрыгали остальные. — Будь молодцом!

— А я не думаю, что так будет лучше, — закричала Люсиль.

— Да, — твердо сказала Иветт. — Я сделаю именно так, я пойду в фургон.

Цыганка сказала что-то мужчине на ступеньках. На какой-то момент он зашел в фургон, затем снова появился, спустился вниз по ступенькам, поставив малыша на еще слабые ножки и держа его за руку. Денди, в лакированных черных ботинках, узких черных брюках и плотном темно-зеленом свитере, он медленно направился с ковыляющим малышом туда, где старый цыган задавал чалой лошади овса под навесом из веток между двух скал; сухой папоротник прорастал среди мелких камешков, разбросанных по полу. Проходя мимо, он посмотрел на Иветт, глядя во все глаза, взглядом отрешенно-задумчивым и одновременно бесстыдно-лукавым.

Взгляд этот глубоко проник в ее душу, хотя внешне она осталась безучастной. Где-то глубоко в ее сознании запечатлелись необыкновенно чистые линии его лица, тонкого прямого носа, скул и висков. Необычная, изысканная чистота очертаний его тела, подчеркнутая плотно прилегающим зеленым свитером: чистота, как презрительная насмешка.

Он медленно прошел мимо нее пружинящей походкой, и ей снова показалось, что он сильнее ее. Из всех мужчин, встреченных ею раньше, этот единственный был сильнее ее, в ее понимании силы.

Не скрывая любопытства, она поднималась за женщиной в фургон, ее юбки хорошо сшитого из рыжевато-коричневой шерсти пальто плавно покачивались, почти открывая округлые колени под платьем из серо-зеленого сукна. У нее были прекрасные ноги, скорее стройные, чем полные. Необыкновенно тонкие чулки из мягкой оленьей шерсти создавали иллюзию длинных ног какого-то изящного животного.

На верхней ступеньке она остановилась и обращаясь к остальным, весело пропищала детским голоском, разыгрывая важную леди:

— Я не позволю ей задержаться надолго.

В проеме расстегнувшегося мехового воротника видно было бледно-зеленое платье, из которого выступала хрупкая обнаженная шея. Маленькая, вязаная из коричневато-рыжеватой шерсти, шапочка задорно съехала на одно ухо, обрамляя ее нежное свежее личико. В нем было нечто беззащитное, и в то же время властное и порочное. Она знала, что цыган смотрит на нее. Она мысленно ощущала чистую линию его затылка под черными, убранными назад волосами. Он смотрел, как она входила в его дом.

О чем поведала ей цыганка, никто никогда так и не узнал. Друзья ждали ее долго, проявляя нетерпение. Сумерки опускались на землю, становилось холодно и сыро. Над трубой фургона, в который зашла Иветт, шел дым, изнутри доносился запах вкусной пищи. Лошадь была накормлена и укрыта желтой попоной, два цыгана тихо беседовали в отдалении. В этом уединенном, отгороженном от внешнего мира карьере царило ощущение тишины и таинственности.

Наконец дверь фургона отворилась и появилась Иветт, чуть наклонясь вперед, она шагала длинными, чертовски стройными ногами вниз по ступенькам. Было нечто подавляющее, колдовское в окружающем ее ореоле молчания, когда она вот так вдруг появилась в сумерках.

— Мое отсутствие показалось вам долгим? — спросила она тихонько, не глядя ни на кого, оставаясь внутренне отсутствующей. Затем будто возвращаясь к действительности, своенравно вскидывая голову, сказала: — Я надеюсь, вы не скучали! Чай сейчас был бы очень кстати. Едем?

— Залезайте в машину! — сказал Боб. — Я заплачу.

Цыганка, звеня изумрудно-зелеными альпаковыми подвесками на многочисленных юбках, сошла по ступенькам вниз. Выпрямившись, стояла она в сгущавшихся сумерках, величественная, высокомерная. Розовая с большими рисованными красными цветами шаль накинута на ее густые черные вьющиеся волосы, смуглое хищное лицо, хитрый выжидающий взгляд.

Боб вложил ей в руку две монетки по полкроны.

— Немного побольше, на удачу, за ваших молодых подружек, — выпрашивала хищница. — Еще серебра, и это принесет вам удачу.

— Ты получила шиллинг на удачу, этого достаточно, — сказал Боб ровно и спокойно, направляясь к машине.

— Еще немножко серебра, немножко, на вашу удачу в любви.

Иветт, уже собирающаяся сесть в машину, внезапно выпрямилась, бросилась к цыганке и в благодарном порыве быстрым изящным движением вложила что-то в ее руку.

— Всяческих успехов и благополучия юной леди, и цыганское тебе благословение, — послышался вслед многозначительный, чуть насмешливый голос женщины. Двигатель заработал сильнее и сильнее, и машина пошла. Лео зажег фары и в тот же миг карьер с цыганами остался позади, канул в темноту ночи.

— Спокойной ночи, — прозвучал признательный голос Иветт, как только машина тронулась. Фары освещали каменную гряду внизу.

— Иветт, ты должна рассказать нам, что тебе сказала цыганка, — закричала Люсиль, наперекор тайному нежеланию Иветт что-либо рассказывать.

— О, ничего особенного, — ответила Иветт, и в голосе ее прозвучала нотка притворной теплоты. — Как обычно всем: темный мужчина, что означает удачу, и светлый, что означает беду; смерть в семье, если это была бы Бабуля, это не так уж и ужасно. И я выйду замуж, когда мне будет 23. И у меня будет много денег и много любви, и двое детей. Все было бы хорошо, да только знаешь ли, что-то слишком уж хорошо.

— Но почему же ты тогда дала ей больше денег?

— Мне так захотелось. Мне кажется, мы должны быть более снисходительными к таким людям, как они…

Очень много шума и суматохи поднялось в доме пастора из-за Иветт и так называемого Витражного фонда. После войны тетушка Сисси вложила всю свою душу в основание фонда обновления витражей в церкви и воздвижение мемориала в память о тех, кто так и не вернулся домой. Но пожертвований было мало и памятник обрел уродливый вид надгробия перед часовней.

Это однако не охладило пыла тетушки Сисси. Она уговаривала прихожан, устраивала благотворительные базары, заставляла девочек участвовать в любительских театральных представлениях для ее драгоценного Окошечка. Иветт, которая хорошо владела искусством перевоплощения и любила преклонение, нравилось играть в театре и однажды она приняла участие в мелодраме под названием «Мэри в зеркале» и затем собрала пожертвования, предназначенные для уплаты в Витражный фонд. У каждой девушки была копилочка для денег Фонда.

Тетушка Сисси, чувствуя, что собранная сумма должна быть уже довольно значительной, однажды заглянула в коробочку Иветт. Там было всего пятнадцать шиллингов. Ее охватил зеленый ужас. «Где все остальное?» «Ох, — спокойно сказала Иветт. — Я их недавно одолжила. Да там их было и не так уж много».

«А как насчет трех фунтов и 13 пенсов за «Мэри в зеркале»?» — спросила тетушка с таким выражением лица, словно перед ней разверзлись врата ада. «О, я действительно их просто одолжила, но я могу вернуть их назад», — повторила Иветт.

Бедная тетушка Сисси! Зеленая опухоль ненависти взорвалась у нее внутри, последовала отвратительная сцена, заставившая Иветт задрожать от страха и нервного перевозбуждения.

Даже пастор был весьма суров.

— Если тебе нужны были деньги, почему ты не сказала мне об этом? — холодно сказал он. — И разве тебе хоть в чем-нибудь было отказано?

— Я… я не думала, что это так важно, — прошептала Иветт.

— И куда же ты их дела?

— Я думаю, что потратила, — сказала Иветт с широко открытыми, безумно испуганными глазами и вмиг осунувшимся лицом.

— Истратила? На что?

— Я не могу припомнить всего: чулки, вещи, потом часть денег я отдала в долг.

Бедная Иветт! Ее бесчисленные, пренебрежительно своенравные проделки сейчас излились на нее же как отмщение. Пастор был рассержен: на лице его появилось злое, ехидное выражение наподобие издевки. Он был испуган тем, что его дочь возможно унаследовала мерзкие пороки Той — Которая — Была — Синтия.

— Ты, наверное, уже не первый раз берешь чужие деньги, правда? — сказал он с холодной, презрительной усмешкой, показывающей, что в душе он не верил никому. Ничтожно сердце, в котором нет веры, достоинства и доброты. Он абсолютно не верил ей.

Иветт побледнела. Ее гордость, как хрупкое драгоценное пламя, которое каждый старался погасить, отпрянула, словно задуваемая холодным зимним ветром, и в лице ее, белом, словно подснежник, белый подснежник ее былого тщеславия, казалось, не стало жизни, только эта вот полная отрешенность.

«Он мне не верит! — думала она в душе. — Я действительно ничто для него. Ничто, и он меня стыдится. Стыдится, только стыдится!»

Пламя страсти, ненависти и гнева, переполнявшее тетушку Сисси, не подействовали на нее так угнетающе, как холодное презрительно-насмешливое недоверие отца.

Пастор и сам очень испугался того, что между ними произошло. В конце концов, она тоже виновата. Он ведь так нуждался в любви и доверии этого юного существа. Он никогда бы не посмел будить жирного червя недоверия, снедающего его душу.

— Что ты хочешь сказать в свое оправдание? — спросил он. Она только продолжала смотреть на него. Ее бесчувственное, словно замерзшее лицо наполняло его душу страхом, оставляя беспомощное неизбывное чувство вины. Будто Та — Другая — Которая — Была — Синтия, вновь смотрела на него, онемев от страха, белого страха перед убивающим все, страшным червем недоверия в глубине его сердца. Он знал, что в сердце его живет этот ужасный червь, но ему претило, чтобы об этом узнал кто-нибудь еще. Он мучительно ненавидел каждого, кто видел, и в страхе отшатнулся.

Он заметил, как в ужасе отпрянула Иветт и в мгновение ока его тон и манера разговора изменились.

— Хорошо, — сказал он добродушно. — Ты просто должна вернуть их обратно, моя девочка, и все. Я буду теперь давать тебе больше денег ежемесячно. И вот что, если ты не уверена в себе, пожалуйста, не прикасайся к чужим деньгам. Это некрасиво.

Иветт оставалась безучастной и подавленной. Содрогаясь от унижения, она испытывала отвращение даже к самой себе. И зачем она взяла эти проклятые деньги? Все в ней сжималось от непереносимого стыда. Почему это так? Почему, почему? Но так это было.

Она отдавала себе отчет в том, что поступила неправильно, потратив чужие деньги. «Конечно, мне не следовало этого делать. Они правы, что сердятся», — говорила она про себя.

Но откуда тогда эта внутренняя дрожь, как будто она подцепила инфекционное заболевание.

— Ну почему ты такая глупая? — читала ей мораль Люсиль. Бедная Люсиль была в глубоком шоке. — Зачем ты им во всем призналась? Ты же могла догадаться, что они станут дознаваться. А я сумела бы найти для тебя деньги и предотвратить всю эту суету. Это ужасно. Но ты никогда не можешь просчитать на пару шагов вперед, чем чреваты твои поступки. И чего только не наговорила тебе наша придурковатая тетушка Сисси! Какой кошмар! Что сказала бы наша мама, если бы ей пришлось это услышать?

Когда дела шли особенно плохо, они всегда вспоминали маму, презирая отца и весь род Сейвелов. Их мать принадлежала к более высокому, пусть даже более опасному и «аморальному» миру. Эгоистичная, несомненно, но способная на благородные поступки. Беспринципная, легко подверженная соблазну, но зато не такое ничтожество, как эти Сейвелы.

Иветт всегда считала, что унаследовала свое изумительное, изящное тело от матери. Сейвелы были все как один угловатые, топорные, неряшливые. Зато Сейвелы никогда тебя не бросят. Тогда как прекрасная Та — Которая — Была — Синтия предала пастора, унизила, втоптала в грязь и его, и заодно его детей. Своих маленьких детей. Они никогда не могли простить ее до конца.

Лишь смутно, подспудно начала осознавать Иветт священное предназначение своей нежной чистой плоти и крови, предназначение, одна мысль о котором повергала в ужас Сейвелов с их ханжеской моралью. Неспособные понять и принять жизнь во всей полноте, они интуитивно старались отринуть ее от себя, заслониться и, отвергая, обрекали себя на прозябание. Неверующие, они влачили бессмысленное, жалкое существование. А вот Та — Которая — Была — Синтия воспринимала жизнь иначе.

Иветт слонялась по дому подавленная, униженная, смущенная. Отец выплатил ее долг тетушке Сисси, к еще большей ярости этой благородной леди. Не находившая выхода злоба все еще давала о себе знать. Она хотела бы рассказать о провинности своей племянницы в церковном вестнике. Все в этой несостоявшейся женщине восставало против самой сущности Иветт. Для нее, было невыносимо, что нельзя сообщить об этом происшествии на весь мир. О эгоизм! Эгоизм! Эгоизм!

Пастор собственноручно вручил дочери небольшой счет: ее долг, который постепенно будет отчисляться из ее скромных доходов. Интересная мысль, правда? Но на ее ежемесячный счет он вынужден был добавить целую гинею. Это была плата за соучастие.

— Как отца преступницы, — сказал он смеясь, — меня оштрафовали на целую гинею. И я умываю руки.

Он всегда был щепетилен в отношении денег. И ему казалось, что именно отношение к деньгам является критерием порядочного человека. И, когда он тратил деньги, сознание собственного благородства переполняло его.

Итак, дело Иветт было прекращено.

Судя по всему, пастор потерял к этому делу всякий интерес. Казалось, что теперь ему все это кажется забавным, не стоящим выеденного яйца. И уж, конечно, он был уверен, что больше ничего подобного не повторится.

Тетушка Сисси же не унималась. Она продолжала пребывать в негодовании. Однажды Иветт, измученная и уставшая, легла спать очень рано, Люсиль была на вечеринке. Она не могла заснуть из-за ноющей боли и лежала с открытыми глазами, бездумно уставившись в потолок. Вдруг дверь тихо приоткрылась и в проеме появилось искаженное ненавистью серо-зеленое лицо тетушки Сисси. Иветт в ужасе вскочила.

— Лгунья, воровка, эгоистичная маленькая дрянь! — брань неиссякаемым потоком лилась из перекошенного рта маньячки. — Маленькая лицемерка, лгунья, эгоистичное чудовище, жадное животное, исчадие ада!

Эти ужасные слова произносились с такой сверхъестественной, не поддающейся описанию ненавистью, что Иветт истерически завизжала. Но тетушка Сисси захлопнула дверь так же внезапно, как и открыла, и исчезла. Иветт быстро спрыгнула с постели и повернула ключ в замке. Затем вернулась и легла, наполовину скованная страхом перед этой взбесившейся ненормальной, наполовину парализованная нанесенными оскорблениями. Однако, скоро на нее напал безумный смех. Все это выглядело смешным до неприличия.

Поведение тетушки Сисси не слишком досадило Иветт. В конце концов оно было нелепым. И все-таки что-то осталось: все тело болело как после побоев, нервы были взвинчены и напряжены до предела. Она была слишком молода, чтобы постичь случившееся. Это было непостижимо.

Она лежала и думала о том, как хорошо было бы быть цыганкой. Жить в таборе, в шатре или кибитке, и чтобы в дом ни ногой, и не знать о существовании прихода, и не ходить в церковь. Она испытывала отвращение к жизни в приходе, отвращение ко всему, что имело к ней отношение: к отталкивающим домам с туалетами и ванными, к затхлому, притворно благопристойному образу жизни, к чопорным благовоспитанным людям, которые никогда не говорили о канализации, но казалось зато, что все вокруг и все они, от Бабули до последнего слуги, пахнут дурно.

Если у цыган нет ванной, так у них нет и канализации. Там свежий воздух. А в приходе никогда нет свежего воздуха. Затхлый воздух сточных вод проникает в души людей и остается в них до тех пор, пока не станет зловонным.

Она лежала, и ненависть разгоралась в ее сердце. И на память ей вдруг пришли слова цыганки: «Существует один смуглый мужчина, он никогда не жил в доме. Он любит тебя. Другие люди попирают твою душу ногами. И они будут топтать твою душу, пока та не умрет. Но тот человек снова вдохнет в тебя искру огня, благотворного огня. Ты увидишь, что это за огонь».

Даже когда цыганка говорила об этом, у Иветт было двойственное чувство. Но она не возражала. Она с детской непосредственностью ненавидела сам уклад жизни прихода. Ей нравилась эта крупная смуглая хищница с большими золотыми серьгами в ушах, в розовой шали на кудрявой черной голове, в плотном лифе из коричневого бархата и в широкой зеленой юбке. Ей нравились ее темные, сильные, безжалостные руки, твердо и вкрадчиво, словно кошачьи лапы, касающиеся ее ладони. Она ей нравилась, Ей нравилось ее бесстрашие и умение внушить страх другим. Ей нравилась ее нескрываемая сексуальность, что конечно, было аморально, но зато таило в себе извечную женскую гордость, торжество женского начала. Она начисто отвергала приход и мораль его обитателей. Она презирала Бабулю. А к отцу и дяде Фреду относилась так же, как к жирному старому слюнявому черному ньюфаунленду Роверу. Извечное презрение женщины к одомашненному мужчине.

А сам цыган! Иветт почувствовала внутреннюю дрожь, как если бы она увидела вновь его большие дерзкие глаза с нескрываемым желанием. От ощущения абсолютно всепоглощающего желания она лежала распростертая и обессиленная, как будто под действием волшебного зелья выброшенная в неведомый мир грез.

Она никому и никогда не созналась бы, что два фунта из этого проклятого Витражного фонда она отдала цыганке. Что, если бы отец или тетушка Сисси узнали об этом? Иветт лениво потянулась в постели. Мысли о цыгане наполняли ее сладострастием, желанием обрести свободу, обостряя ненависть к жизни в приходе.

Когда позднее Иветт рассказала об инциденте, имевшем место в дверях спальни, Люсиль была в негодовании.

— Черт бы их всех побрал! — кричала она. — Неужели еще недостаточно? Господи помилуй, можно подумать, что тетушка Сисси безгрешный ангелочек, райская птичка. Отец не считает нужным продолжать, а ведь это касается только его. И пусть тетушка Сисси по-хорошему заткнется!

Пастор действительно старался больше не говорить о случившемся и снова стал баловать Иветт, как будто она имела на это исключительное право. И тетушка Сисси от злости выходила из себя. То обстоятельство, что Иветт никогда не интересовали чувства других людей, ее нежелание вникать в проблемы близких и уж тем более считаться с ними, буквально сводило старуху с ума. Почему это юное существо, рожденное к тому же порочной матерью, может позволить себе, имея всяческие привилегии, не видеть ничего дальше своего носа.

Люсиль все это время была очень раздраженной. Вернувшись в приход, она как будто утратила душевное равновесие. Бедняжка Люсиль, она была человеком мыслящим и не лишенным чувства ответственности. Она заботилась о докторах, лекарствах, слугах и вынуждена была вникать во все мелочи, касающиеся бесчисленных домашних проблем. Работа в городе была изнурительной. Весь день с десяти утра до пяти вечера она проводила в помещении с искусственным освещением. Дома ее нервы были постоянно взвинчены из-за ужасных инквизиторских замашек выживающей из ума Бабули.

Дело с Витражным фондом почти полностью выветрилось, но атмосфера в доме оставалась по-прежнему удушливой и напряженной.

Сейчас у Люсиль был отпуск. Погода была плохая и она вынуждена была много бывать дома, что отнюдь не шло ей на пользу. Пастор работал в кабинете. В гостиной Люсиль и Иветт вдвоем мастерили новое платье для Иветт. Бабуля дремала на кушетке.

Платье шилось из французского голубого панбархата и обещало получиться удачным. Люсиль заставила Иветт еще раз его примерить: она нервничала из-за того, что, по ее мнению, плохо ложились рукава.

— Ох, прекрати, — закричала Иветт, поднимая вверх длинные нежные полудетские руки, покрывшиеся пупырышками от холода. — Не придирайся. По-моему, все замечательно.

— Вот и вся благодарность за то, что я полдня на тебя работаю, вместо того, чтобы заняться своими делами.

— Ладно, Люсиль, ты же знаешь, я тебя ни о чем не просила. Просто для тебя всегда так важно показать свое превосходство, — слегка заискивая, сказала Иветт, поднимая обнаженные локти и смотрясь через плечо в длинное старинное зеркало.

— О да, ты никогда не просила меня, — закричала Люсиль. — Как будто я не понимаю, когда ты начинаешь ходить вокруг да около, подлизываясь.

— Я? — сказала Иветт с удивлением. — Когда это я к тебе подлизывалась?

— Конечно, ты знаешь когда.

— Знаю? Нет, я не знаю. Когда это было? — Иветт умела как бы невзначай, невинным голоском придать обычному вопросу обидное звучание.

— Я не притронусь больше к этому платью, если ты не будешь стоять спокойно, и сейчас же не замолчишь, — запальчиво сказала Люсиль звонким голосом.

— А знаешь, Люсиль, ты становишься ужасно ворчливой и нетерпеливой, — ответила Иветт, вертясь как на иголках.

— Вот что, Иветт! — закричала Люсиль со сверкающими от гнева глазами. — Прекрати сейчас же! Почему все кругом должны прощать твои гадкие выходки, надо же иметь такой мерзкий характер!

— Не знаю. Чем тебе так не нравится мой характер? — сказала Иветт, осторожно через голову снимая новое платье и надевая старое.

Затем с упрямым выражением лица она подошла к столу с разбросанными на нем обрезками материала, ножницами, наперстками, булавками, иголками, моточками разноцветных ниток и другими бесчисленными предметами из рабочей корзинки, села и стала шить. Стоял унылый серый день. В комнате было темно. Ярко пылал огонь в камине и от бархата на коленях Иветт, причудливо преломляясь в зеркалах, по стенам метались голубые блики.

Бабуля, дремавшая после травяного отвара на большой мягкой кушетке, села и, поправляя прядь седых волос, выбившихся из-под чепчика, сказала: «Нельзя спокойно полежать». Голоса девушек раздражали ее. Вошла тетушка Сисси, и как обычно, сразу же стала рыться в коробке с шоколадом.

— Какой беспорядок, — сказала она. — Я ничего подобного не видела. Прибрала бы ты на столе, Иветт.

— Хорошо, — сказала Иветт. — Чуть позднее.

— Это значит, никогда, — прогнусавила тетушка Сисси, внезапно хватая и поднимая вверх ножницы.

Последовало короткое молчание. Люсиль, продолжая делать вид, что читает книгу, сжала голову руками.

— Уберу перед чаем, — ответила Иветт, поднимаясь. Она снова стала примерять платье, продевая длинные, обнаженные руки в выемки для рукавов. Затем встала между зеркалами, чтобы посмотреть на себя еще раз. Наклоняя зеркало, перед тем поставленное ею на пианино, она выронила его из рук. Оно с легким звоном соскользнуло на пол, но, к счастью, не разбилось. Это вызвало всеобщее негодование.

— Она разбила зеркало! — закричала тетушка Сисси.

— Разбила зеркало! Какое зеркало? Кто разбил зеркало? — раздался визгливый голос Бабули.

— Я ничего не разбивала, — спокойно произнесла Иветт. — Все в полном порядке.

— Ты бы лучше положила его на место, — сказала Люсиль.

Иветт, недовольная всем этим шумом, пыталась поставить зеркало в другом углу, но ей это никак не удавалось.

— Если у каждого есть своя комната, — сказала она, — зачем всем мешать человеку, если он решил что-нибудь сшить?

— Перед каким это зеркалом ты вертишься? — спросила Бабуля.

— Перед одним из наших собственных, привезенных из старого дома, — вызывающе ответила Иветт.

— Откуда бы оно ни было, не вздумай разбить его в ЭТОМ доме, — сказала бабушка.

Это было проявлением семейной ненависти к вещам, принадлежавшим Той — Которую — Звали — Синтией. Большинство из них находились на кухне или в комнатах для прислуги.

— О, я не суеверна, — сказала Иветт.

— Конечно, нет, — ответила Бабуля. — Люди, которые не отвечают за свои поступки, обычно не заботятся и о последствиях.

— Но, в конце концов, это мое собственное зеркало, даже если бы я и разбила его, — вспылила Иветт.

— А я тебе говорю, — сказала Бабуля, — что в ЭТОМ доме, пока я здесь, не будет разбитых зеркал, и не имеет значения, кому они принадлежат, или, тем более, принадлежали. Сисси, у меня чепчик ровно одет?

Тетушка Сисси подошла и заботливо поправила на ней шапочку. Иветт громко и вызывающе фальшиво стала напевать какой-то глупый мотивчик.

— Ну, а теперь, Иветт, будь добра все-таки убрать на столе, — сказала тетушка Сисси.

— Вот опять! — зло закричала Иветт. — Невозможно жить с людьми, которые все время ворчат и скандалят из-за пустяков!

— С какими это людьми, могу я спросить? — зловеще спросила тетушка Сисси.

Назревал еще один скандал.

Люсиль подняла негодующе прищуренные глаза. В обеих девушках пробудилась кровь Той — Которую — Звали — Синтией.

— Конечно, можешь спросить. Хотя ты прекрасно знаешь, что я имею в виду людей, живущих в этом проклятом доме, — презрительно сказала Иветт.

— По крайней мере, — ответила бабушка, — мы происходим не из полуиспорченной породы.

Последовала минутная пауза. Затем Люсиль со сверкающими от обиды глазами вскочила со своего стула.

— Ты, заткнись! — крикнула она в порыве, ставившем под угрозу достоинство старой леди, оскорбляющем ее ничем не запятнанное величие.

Грудь Бабули начала бурно вздыматься от бог знает каких эмоций.

На этот раз пауза, как после удара грома, была ледяной.

Затем тетушка Сисси набросилась на Люсиль как фурия.

— Иди в свою комнату! — хрипло кричала она. — Иди в свою комнату!

И она начала насильно выпихивать бледную, разъяренную Люсиль за дверь. Люсиль позволяла себя выталкивать, пока тетушка Сисси не прокричала:

— Сиди в своей комнате, пока не извинишься за свое поведение, пока не извинишься перед Мамулей!

— Я не стану извиняться! — раздался рассерженный голос Люсиль.

Тетушка Сисси все более неистово толкала ее наверх.

Иветт, ошеломленная происходящим, выпрямившись, стояла в гостиной с видом оскорбленного достоинства. В полусшитом голубом платье, с обнаженными руками она, казалось, потеряла дар речи. Ее тоже прежде всего ошеломил нескрываемо враждебный выпад Люсиль, покушение на величие возраста и авторитет Бабули. И в то же время она сама полна была холодного презрения к старухе за ее оскорбительную реплику в адрес их матери.

— Конечно же, я не хотела никого оскорбить, — произнесла Бабуля.

— Разве? — холодно усомнилась Иветт.

— Конечно, нет. Я только сказала, что мы не испорчены как раз потому, что нам случается быть суеверными, когда разбиваются зеркала.

Иветт не могла поверить своим ушам. Уж не ослышалась ли она? Возможно ли это? Как может Бабуля в ее возрасте так заведомо бессовестно лгать?

Иветт знала, что это ложь. Но она видела, что Бабуля искренне верит в свою новую версию.

В гостиной появился пастор, сделав перерыв в работе.

— Что случилось? — спросил он осторожно, дружелюбно.

— О, ничего, — протянула Иветт. — Люсиль велела Бабуле замолчать, когда та начала что-то говорить. И тетушка Сисси прогнала ее к себе в комнату. Люсиль, конечно, на этот раз перешла грань дозволенного…

Мамуля не совсем поняла, что сказала Иветт.

— Люсиль, действительно, должна научиться лучше контролировать себя, — произнесла она. — Упало зеркало и это взволновало меня. Я сказала об этом Иветт. В ответ она стала что-то говорить о суевериях и о людях в этом проклятом доме. Я сказала, что нельзя говорить плохо о людях в этом доме только потому, что им не нравится, если разбиваются зеркала. И тогда Люсиль набросилась на меня и велела заткнуться. Это позор, что дети совершенно не умеют сдерживаться. Я знаю, это не результат распущенности…

Тетушка Сисси вошла как раз во время этого монолога. Сначала даже она онемела. Но потом ей тоже стало казаться, что все было именно так, как только что сказала Бабуля.

— Я запретила ей выходить из комнаты, пока она не извинится перед Мамулей.

— Я сомневаюсь, что она извинится, — по-королевски спокойно сказала Иветт.

— А я и не хочу никаких извинений, — сказала старая леди. — У нее просто шалят нервы. Я не знаю, до чего они дойдут, если у них такие нервы уже в этом возрасте. Ей надо принимать виброфаст. Я уверена, Сисси, что Артур хочет чаю.

Иветт отложила шитье, и, взяв платье на руку, собралась идти наверх. Ей хотелось утешить Люсиль и заодно спросить, хорошо ли теперь ложатся рукава. Поднимаясь по лестнице, она опять стала напевать тот же глупый мотивчик, громко и сбивчиво. Ее бил внутренний озноб.

На первой площадке она приостановилась, как делала почти всегда, и уставилась в окно, выходящее на дорогу и мост. Как героиня ее любимой поэмы она всегда ждала, что кто-то проедет мимо вдоль реки, мило напевая «тира-лира» или что-нибудь столь же умное и значительное.

Приближалось время чая. Вдоль короткой дорожки, ведущей от боковой стены дома вылезли подснежники, на мокрой траве по склонам, сбегающим вниз к ручью, садовник сажал что-то в круглые сырые клумбы.

За воротами начиналась белесая от грязи дорога, почти сразу выходившая на каменный мост и затем круто поднимающаяся в зарослях кустов до каменной дымящей северной деревни. За деревней дорога спускалась вниз в долину, в которой Иветт хорошо были видны мрачные силуэты мельниц с их высокими стройными башнями.

Приход расположился на одной стороне реки Пэпл, в довольно глубокой низине, деревня же вытянулась вне и над нею, дальше вниз, на другой стороне быстрого потока. За приходом круто поднимался холм со скудной рощицей лиственниц, среди которых дорога терялась. И тут же сразу на другой стороне реки, прямо перед домом, также круто поднимался покрытый кустами берег. Дальше видны были обширные луга, однообразно тянущиеся кое-где до подножия серых скал, покрытых огромными деревьями.

Со стороны дома Иветт видна была только дорога, извивающаяся вдоль стены с лавровой изгородью, вниз к мосту, затем опять вверх прямо к первым домам в деревне Пэплвик, скучным, тяжелым, мрачным, и затем вдоль каменных стен, уходящих в бескрайние поля.

Она всегда ожидала, что Некто спустится по дороге из Пэплвик и всегда медлила у окна на лестничной клетке. Часто проезжала телега или машина, или грузовик, груженный камнями, или проходили работники, или один из слуг. Но никого, кто пел бы «тира-лира», спускаясь вдоль реки. Дни «тира-лира», казалось, прошли.

В этот день, однако, за углом по бело-серой дороге среди травы и низких каменных заборов, резво катилась вниз по холму легкая повозка, запряженная чалой лошадью и управляемая человеком в шляпе, сидящим на облучке.

Мужчина правил умело и повозка лишь слегка покачивалась, почти плыла в такт мерному шагу лошади по склону холма в безмолвном унынии дня. Позади повозки торчала, кивая стеблями, длинная метла из камыша и ярких индюшачьих перьев.

Иветт стояла вплотную к окну, отведя занавеску в сторону и обхватив руками обнаженные плечи.

У подножия горы лошадь проворно пустилась рысью к мосту. Повозка прогромыхала по каменным плитам, метла приседала и колыхалась, кучер сидел, как в полудреме, покачиваясь. Все выглядело как во сне. Но как только он переехал мост и миновал стены прихода, он поднял глаза на мрачный каменный дом, который, казалось, остался позади ворот за холмом. Иветт быстро опустила руку вниз. И когда он мимолетно из-под полей шляпы увидел ее, его смуглое, хищное лицо насторожилось. Он внезапно остановился у белых ворот, пристально всматриваясь в окно на лестничной площадке; в то же время Иветт, сжимая похолодевшие руки, продолжала рассеянно смотреть на него вниз из окна.

Он легонько, словно в знак приветствия, кивнул головой и направил лошадь в сторону на траву. Затем медленно и осторожно отвернув брезент на повозке, вытащил различные предметы, выбрал две или три длинные метелки из камыша и ярких перьев, снова накрыл повозку и повернулся по направлению к дому, глядя вверх на Иветт и открывая белые ворота.

Она кивнула ему и полетела в ванную, чтобы надеть платье, надеясь, что если он и видел, как она кивнула, все-таки не будет полностью уверен в том, что она кивнула именно ему.

Она слышала глухое рычание старого дурака Ровера, прерываемое лаем молодого идиота Трикси.

Она и служанка подошли к дверям гостиной одновременно.

— Этот человек продает веники? — спросила Иветт у служанки. — Отлично, — и она открыла дверь. — Тетушка Сисси, там человек продает веники. Можно посмотреть?

— Что за человек? — спросила тетушка Сисси, сидевшая за чаем с пастором и Мамулей: девушки не были на этот раз приглашены.

— Мужчина с повозкой, — сказала Иветт.

— Цыган, — сказала служанка.

Конечно, тетушка Сисси сразу же поднялась. Она должна была взглянуть на него.

Цыган стоял около черного входа, под крутым темным холмом, на котором росли лиственницы. Длинные метелки развевались в одной руке, с другой свисали различные поделки из меди и латуни: кастрюля, подсвечник, чеканные медные тарелки.

Цыган был аккуратен и изящен, почти щеголеват в темно-зеленой шляпе и двубортном зеленом клетчатом пальто. Вид он имел смиренный, очень спокойный, и в то же время гордый, с оттенком снисходительности и отчужденности.

— Что-нибудь сегодня, леди? — спросил он, взглянув на тетушку Сисси темным, цепким, изучающим взглядом, придавая при этом своему голосу необыкновенную мягкость.

Тетушка Сисси видела, как он красив, видела чувственный изгиб его губ под полоской черных усов и забеспокоилась. Малейший намек на грубость или агрессивность с его стороны заставил бы ее незамедлительно закрыть дверь перед его носом. Но ему исподволь удалось так тонко внушить ей представление о своей полной покорности, что она постеснялась.

— Подсвечник прелестен! — сказала Иветт. — Вы его сами сделали?

И она подняла на него по-детски наивные глаза, столь же способные к двусмысленному выражению, как и его собственные.

— Да, леди! — в ответ он взглянул на секунду в ее глаза с таким откровенным желанием, что оно подействовало на нее как заклинание и полностью парализовало волю. Ее нежное лицо, казалось, впало в сон.

— Он ужасно хорош, — еле слышно прошептала она.

Тетушка Сисси начала торговаться из-за подсвечника: невысокого медного стебелька, поднимающегося из двойной чаши. С вежливой терпеливой холодностью он занялся ею, даже не глядя на Иветт, которая стояла, прислонясь к дверному косяку, и смотрела в задумчивости.

— Как твоя жена? — вдруг спросила она, когда тетушка Сисси зашла в дом, чтобы показать подсвечник пастору и спросить, стоит ли его покупать.

Цыган посмотрел прямо на Иветт и едва заметная улыбка раздвинула его губы. Глаза не улыбались. Желание, которое он пытался внушить и ей, лишь увеличилось.

— С ней все в порядке. Когда ты приедешь к нам? — прошептал он низким, ласкающим, интимным голосом.

— О, я не знаю, — неопределенно ответила она.

— Ты придешь в пятницу, я там тоже буду, — сказал он.

Иветт смотрела поверх него, словно не слыша. Вернулась тетушка Сисси с деньгами за подсвечник. Иветт тут же небрежно отвернулась и, оборвав разговор с нарочитой грубостью, отошла, напевая одну из своих излюбленных глупых песенок.

Затем, поднявшись на лестничную площадку и стоя у окна, она долго смотрела ему вслед, пытаясь понять, имеет ли он какую-нибудь власть над ней. Наблюдая, как он спускается к воротам с вениками и кастрюльками, она очень не хотела, чтобы он увидел ее в этот момент. Вот он уже за воротами идет к фургону, заботливо укладывает товар, умело закрепляет брезент над повозкой, плавно без всякого усилия легко вспрыгивает на облучок и не спеша трогается в путь. Колеса заскрежетали по каменной дороге и вскоре цыган исчез из виду, ни разу не оглянувшись, исчез как сон, как наваждение, от которого она никак не могла избавиться.

— Нет, он не имеет никакой власти надо мной, — сказала она себе и сейчас же почувствовала разочарование, потому что ей очень хотелось, чтобы хоть кто-нибудь имел над нею власть.

Она поднялась в комнату к бледной и измученной Люсиль, сгорая от нетерпения пожурить ее за то, что она выходит из себя из-за каждого пустяка.

«Ну и что изменилось от того, что ты нагрубила Бабуле? — дружески пеняла она. — По-твоему, надо грубить каждому, кто говорит не то, что тебе нравится? Ведь она совсем не то хотела сказать. Совсем не то. И она очень расстроена тем, что все так вышло. Не было никаких причин, чтобы поднимать столько шума и самой так расстраиваться».

В конце своей воспитательной тирады она неожиданно предложила: «Давай-ка лучше разоденемся, как маркизы, и спустимся к обеду как ни в чем не бывало. Как бы мы им отомстили! Давай, Люсиль!»

В неестественно оживленном поведении Иветт было что-то странное и необычное. Сама она была в комнате, но мысли ее бродили далеко. Помимо того, в ней чувствовалось до конца неосознанное, но настойчивое желание если не забыть, то хотя бы сгладить происшедшее в гостиной. Так иногда гуляя в парке в последние солнечные, прозрачные дни уходящего лета, от восторга начисто утрачивая чувство реальности, вдруг испытываешь неудержимое желание смахнуть с лица тонкую назойливую паутину.

Несмотря на внутреннюю отрешенность, ей удалось убедить Люсиль последовать ее совету и девушки оделись в свои лучшие наряды: Люсиль в зеленое с серебристым, Иветт в бледно-сиреневое с матовой нитью бирюзовых бус на шее. Немного румян и пудры и лучшие туфли, и, казалось, зацвел райский сад. Иветт, по обыкновению напевая, смотрелась в старинное зеркало, гримасничая и принимая различные позы, достойные по ее мнению юной маркизы. Она в притворном гневе хмурила бровки, капризно и надменно надувала губки, всем своим видом демонстрируя презрение к любым проявлениям земной суеты. Она парила в жемчужном облаке своего воображения, с упоением отдаваясь увлекательной игре.

— Бесспорно, Люсиль, я красива, — промурлыкала Иветт. — И ты совершенно прелестна, хотя немного и грустна сейчас. Конечно, из-за формы носа ты выглядишь более аристократичной. Да и грусть придает твоему взгляду особую привлекательность. И ты совершенно, совершенно прелестна. Но при сравнении, я все равно выигрываю. Ты не согласна? — Она обернулась к Люсиль с проказливым простодушием. Она говорила совершенно искренне. Именно так она и думала. И в ее словах не было даже намека на совершенно другое чувство, также переполнявшее ее, но не снаружи, а изнутри, из глубины ее женского Я, чувство, что на нее смотрят. Она одевалась и рассматривала себя внимательно в зеркале, исподволь стараясь избавиться от ощущения, что на нее устремлен взгляд цыгана. И когда он смотрел на нее, для него не имело значения ее красивое лицо, ее прекрасные манеры, а только темная, сводящая с ума таинственная власть ее трепетной невинности.

Когда наверху прозвонили к обеду, девушки спустились вниз в полном великолепии. У дверей они подождали, пока не услышали голоса вошедших мужчин. Затем они чинно прошествовали в гостиную: Иветт, как всегда немножко рассеянная, на ходу слегка прихорашивавшаяся, и Люсиль, смущенная, печальная, готовая разрыдаться.

— Боже милостивый! — воскликнула тетушка Сисси, которая, как обычно, была в своем довольно потертом темно-коричневом вязаном жакете. — Что это еще за явление? Куда изволите направляться в таком виде?

— На семейный обед, — наивно пролепетала Иветт. — Именно по этому случаю мы надели свои лучшие наряды и украшения.

Пастор громко засмеялся, а дядя Фред сказал:

— Семья чувствует себя весьма польщенной.

Как и предвидела Иветт, пастор и дядя Фред повели себя весьма галантно.

— Подойдите ко мне и дайте пощупать ваши платья, — сказала Бабуля. — Подойдите же. Это ваши лучшие платья? Как жаль, что я не могу их увидеть.

— Сегодня вечером, Мамуля, — сказал дядя Фред, — мы должны принять двух юных леди и вести себя с достоинством. Не присоединиться ли и вам с Сисси?

— Я присоединяюсь, — сказала Бабуля. — Молодость и красота должны занять почетное место.

— Да, сегодня вечером это именно так и будет, — сказал пастор, очень довольный, и предложил руку Люсиль, тогда как дядя Фред вызвался сопровождать к столу Иветт.

Но потом все было как обычно: плохо приготовленная, невкусная еда; скучный, бесконечный вечер, хотя Люсиль старалась быть веселой и общительной, а Иветт с ее необычайно нежным мечтательно-отрешенным лицом, была просто обворожительна. Кокетничая, она пробовала свою власть над окружающими, словно паучок, незаметно обволакивая и затягивая наиболее простодушных и беззащитных в свою паутинку. Смутно в подсознании ее преследовала мысль: «Почему все мы здесь как неодушевленные предметы? Почему все здесь так незначительно?» Это стало ее постоянным внутренним лейтмотивом. «Почему все так незначительно?» Была ли она в церкви или на молодежной вечеринке, на танцах в отеле или в городе, как мыльный пузырек в ее сознании постоянно всплывал вопрос: «Почему все так незначительно?»

Многие молодые люди готовы были ее любить, и даже очень преданно. Но она с нетерпением избавлялась от них. «Почему они так незначительны? Почему они так раздражают?» Она никогда даже не думала о цыгане. Это был лишь незначительный эпизод. Но приближение пятницы почему-то казалось странно значительным.

— Что мы делаем в пятницу? — спросила она Люсиль. На что Люсиль ответила, что они не делают ничего. И Иветт была раздосадована.

Пятница наступила… И помимо своей воли она весь день думала о карьере по дороге в Бонсэл Хэд. Она хотела там быть. И это было все, что она осознавала. Она хотела быть там. Хотя у нее ни на минуту не возникало всерьез намерения пойти туда. Кроме того, снова шел дождь. Но все время, пока она шила свое платье, спеша закончить его к завтрашней вечеринке у Лэмбли Клоуз, она чувствовала, что вся ее душа была там, в карьере с цыганами среди фургонов. Ее душа, не то утерянная, не то украденная, в своей оболочке отсутствовала. Она была там, в карьере, в таборе, с ним.

На следующий день до самой вечеринки она не имела понятия о том, что будет необыкновенно мила с Лео. Не думала, что уведет его от страдающей Эллы Фрэмлей. Что в тот момент, когда она будет есть фисташковое мороженое, он вдруг скажет ей:

— Почему бы нам не обручиться, Иветт? Я абсолютно уверен, что это было бы правильным решением для нас обоих.

Лео был немного слишком заурядным, но добрым и очень состоятельным. Он нравился Иветт… Но обручиться с ним… Какая ужасная глупость! Она почувствовала всю абсурдность этого предложения.

— Но я думала, что Элла Фрэмлей станет твоей избранницей, — сказала она.

— Да, это могло бы быть так. Если бы не ты. Знаешь, это все твои проделки. Потому что с того дня, как цыганка предсказывала твою судьбу, я почувствовал, что тебе нужен только я и никто другой, а мне — только ты.

— Действительно? — спросила Иветт, совершенно теряясь от удивления. — Ты уверен?

— А ты, разве ты не чувствуешь то же самое?

— Действительно? — Иветт с трудом перевела дыхание.

— Ты чувствуешь то же самое, что и я, не так ли?

— О чем ты? Что ты имеешь в виду? — спросила она, приходя в себя.

— Обо мне. О моих чувствах к тебе.

— Почему? Как? Ты предлагаешь обручиться? Мне? Нет. Как это возможно? Мне никогда в голову не приходило такое.

Она говорила со своей обычной убийственной откровенностью, совершенно не считаясь с его чувствами.

— Что останавливает тебя? — несколько озадаченно спросил он. — Я думал, ты согласишься.

— Ты и сейчас так думаешь? — поинтересовалась она с той жестокой прямотой, которая отпугивала ее друзей и врагов.

Она выглядела такой удивленной и растерянной, что ему ничего не оставалось, как только раздраженно теребить край салфетки.

Заиграла музыка. Лео вопросительно взглянул на нее.

— Нет, я не буду больше танцевать, — сказала Иветт, резко отстраняясь и устремляя взгляд вдаль, словно его вообще не существовало. Выражение неподдельного смущения на ее чистом светлом девичьем лице и в самом деле наводило на мысль о трогательном белом подснежнике, некогда существовавшем в романтическом воображении ее отца.

— Ну, конечно, почему бы тебе не потанцевать, — промолвила Иветт снисходительно, — обязательно пригласи кого-нибудь, ну же, ступай! — продолжала она вызывающе, со свойственным юности беспощадным равнодушием. Он, вспыхнув, поднялся и рассерженно прошел вглубь комнаты.

Иветт осталась сидеть в недоумении, размышляя о поведении Лео.

Могла ли она предположить, что Лео вдруг сделает ей предложение? Это было так же удивительно, как если бы ей сделал предложение старый черный ньюфаундленд Ровер. Обручиться с кем бы то ни было! Нет уж, господи милостивый, нельзя вообразить даже ничего более смешного. Затем в подсознании отчетливо всплыла мысль, что цыган все-таки существует. И мгновенно она вознегодовала. Он? Из всех окружающих? Он? Никогда!

«Но почему? — спрашивала она себя, когда изумление утихло. — Почему? Ведь это абсолютно немыслимо, абсолютно невозможно, абсолютно. Так зачем же?» Это была загадка не из простых. И Иветт, по-видимому, предстояло ее разгадать. Задумчиво смотрела она на танцующих молодых людей с неуклюже расставленными локтями, изящно затянутыми осиными талиями и забавно отставленными назад задами. Друзья не могли дать ей ключ к разгадке. Но все-таки. Ей определенно претила показная элегантность неестественно тонких талий. Слишком много жеманной напыщенности в облике, излишне женственны они в своих идеально сшитых костюмах.

«Есть во мне нечто такое, чего они не видят и никогда не увидят», — зло сказала она про себя. И тут же почувствовала облегчение, что они не видели и не смогут увидеть. Это намного упрощало жизнь.

И снова, ибо она относилась к разряду людей мыслящих зрительными образами, Иветт ясно представила темно-зеленый свитер, черные брюки, облегающие мускулистые стройные бедра цыгана, будоражащий душу взгляд.

Ничего не скажешь, танцоры были элегантны. Но их элегантность казалась какой-то уж слишком плоской. Мясистые бедра были просто набиты плотью. И Лео точно такой же как они, а воображает себя прекрасным танцором и классным парнем, замечательным образцом друга!

Затем она представила лицо цыгана, прямой нос, прекрасные тонкие губы: уверенный завораживающий взгляд черных глаз, которые, казалось, безошибочно поражали ее прямо в сердце, волновали и будили неведомые до сих пор ощущения и желания.

Она сердито одернула себя. Как смел он смотреть на нее так? Зло сверкая глазами, она пристально всматривалась в скучную однообразную красоту танцующего зала. Она презирала их. Так же как бездомные цыганки презирают мужчин не цыганского племени, презирают за их образ жизни на манер одомашненных собачек, так Иветт презирала толпу. Как расслышать в ней тот тихий, одинокий, тайный призыв, предназначенный только ей одной?

Ей совсем не хотелось спариваться с домашней собачкой.

Так сидела она, размышляя. Хорошенький носик поднят вверх, мягкие каштановые волосы живописно рассыпаясь по плечам, обрамляли нежное, как цветок, лицо. Она казалась такой невинной. А в то же время было в ней что-то от стройной молодой девственно-чистой ведьмы, что заставляло мужчин из породы домашних животных смущаться.

Ведь прежде чем вы успеете разобраться, что к чему, она могла обратиться в нечто опасное и непредсказуемое. Это делало ее одинокой, вопреки всем ухаживаниям. Возможно, ухаживания только делали ее еще более одинокой.

Лео, который был похож больше всего на мастифа, если рассматривать его относительно породы домашних собак, вернулся после танца со свежим приливом — о радость! — храбрости.

— У тебя было время подумать, не так ли? — промолвил он важно, усаживаясь чуть позади нее, ухоженный, упитанный, бесконечно довольный собой и жизнью молодой человек.

Она не понимала, почему, казалось бы без всякой причины, так раздражает его манера перед тем, как опуститься в кресло, подтягивать брюки на коленях, широко расставляя ноги далеко не идеальной формы.

— Подумать? — спросила она тихо. — О чем?

— Ты знаешь, о чем, — сказал он. — Ты решила?

— Что я решила? — спросила Иветт невинным голоском.

Подсознательно она и впрямь забыла, о чем речь.

— О, — сказал Лео, снова поправляя брюки. — О нашей помолвке, конечно, ты же знаешь. — Он был почти так же бесцеремонен, как и она.

— О, это абсолютно невозможно! — ответила Иветт с любезным равнодушием, как будто этот вопрос был обычным среди многих прочих.

«Почему я даже не думала об этом? Да ведь это же вздор. Это абсолютно невозможно!» — повторяла она про себя, как упрямый ребенок.

— Это, по-твоему, невозможно? — сказал он, странно улыбаясь на ее спокойное сдержанное заявление. — Хорошо! А что же тогда возможно? Ты же не собираешься умереть старой девой, не так ли?

— Я не против, — проговорила Иветт рассеянно.

— Но зато я против, — сказал Лео.

Иветт обернулась и посмотрела на него удивленно.

— А почему? — спросила она. — Почему ты возражаешь, чтобы я осталась старой девой?

— Включая все доводы в мире, — ответил он, самоуверенно глядя на нее и многозначительно улыбаясь, желая придать своим словам если не особую выразительность, то оригинальность.

Но вместо того, чтобы проникнуть вглубь и поразить ее в самое сердце, его неотразимая улыбка, словно теннисный мячик, натолкнулась лишь на телесную оболочку Иветт и, отскочив, вызвала все ту же, только еще более сильную реакцию раздражения.

— Я думаю, что все эти разговоры просто глупы, — продолжала она с яростью дикой кошки. — Ведь ты, наверное, уже обручен с… с… с, — она вовремя взяла себя в руки, — с полудюжиной здешних девушек. Я отнюдь не польщена твоим предложением. И мне было бы очень неприятно, если бы оно стало известно кому бы то ни было. Неприятно, понимаешь, и давай прекратим этот разговор. Ни слова больше. Надеюсь, у тебя достаточно здравого смысла хотя бы на это. К тому же у тебя есть Элла.

И по-прежнему избегая смотреть ему прямо в глаза, она, вновь обретая безмятежный вид прекрасного, нежного цветка, невозмутимо отошла в сторону, чтобы утешить бедную Эллу Фрэмлей.

«Злобная маленькая дрянь!» — с досадой подумал Лео, нервно сдергивая с руки белую перчатку. Но так как он был из породы мастифов, ему нравились игривые кошечки, даже если они начинали слегка царапаться. Теперь он уже определенно предпочел бы ее всем остальным.

На следующей неделе опять шел дождь. И это вызывало у Иветт непонятную злость. Ей хотелось, чтобы погода была хорошая. Особенно она хотела, чтобы погода улучшилась к выходным. Почему, — она себя не спрашивала.

Четверг выдался очень морозным и солнечным. Заняться было особенно нечем. Приехал Лео на автомобиле с обычной компанией. Иветт резко, без видимой причины, поехать с ними отказалась.

— Нет, спасибо, мне что-то не хочется, — сказала она со злорадством, подобно девочке Мэри из английской шутливой песенки, которая всегда перечила всем и во всем.

Потом она пошла гулять одна, вверх по морозным холмам к Черным скалам.

Следующий день тоже был солнечный и морозный. Был февраль, но в северной части страны земля еще не оттаяла на солнце. Иветт заявила, что она собирается покататься на велосипеде и берет с собой еду, так как может не вернуться до полудня.

Она выехала, не спеша. Несмотря на мороз, в воздухе уже веяло весной, греясь на солнышке, в парке, в отдалении стояли пятнистые олени.

Лишь медленные, как во сне, движения одного из них, словно плывущего вдоль аллеи с гордо откинутой назад головой, нарушали неподвижность пейзажа.

От быстрой езды Иветт стало жарко, но очень замерзли руки, их удалось отогреть только когда с подветренной стороны она стала подниматься по длинному холму на вершину.

Нагорье было совершенно обнаженное и пустое, как иной мир.

Поднявшись на вершину холма, она теперь ехала медленно, боясь свернуть не в тот переулок в запутанном лабиринте каменных заборов. Свернув в переулок, который, по ее мнению, мог бы привести ее в табор, она услышала слабые постукивания с легким металлическим резонансом.

Цыган сидел на земле спиной к повозке, выстукивая молоточком медную чашу. Простоволосый, все в том же зеленом свитере, он весь был освещен солнцем. Трое маленьких детей бегали по кругу, играя в лошадки. Старуха с цветастым платком на голове, склонясь, готовила что-то на костре. Безмолвие нарушалось единственным звуком, частым звенящим тук-тук-тук маленького молоточка по тусклой меди.

Цыган поднял глаза в тот момент, когда Иветт сошла с велосипеда, но продолжал сидеть, хотя стучать перестал. Легкая, едва заметная торжествующая улыбка была на его лице. Старуха оглянулась и пристально посмотрела на Иветт из-под грязных косматых седых волос. Цыган невнятно сказал ей что-то и она снова отвернулась к огню. Он обратил свой взгляд на Иветт.

— Как поживаете? — спросила она вежливым голосом.

— О, очень хорошо! Присядете на минутку? — Он сидя повернулся и вытащил из-под повозки табуретку для Иветт. Затем, пока она ставила велосипед, взял молоточек и вновь послышались быстрые, как у дятла, постукивания.

Иветт подошла к огню погреть руки.

— Это обед готовится? — по-детски непосредственно спросила она у старой цыганки, вытянув свои длинные нежные, местами покрасневшие от холода, руки над тлеющими углями.

— Да, обед, — проворчала старуха. — Для него! И для детей.

Она ткнула кочергой в сторону трех черноглазых, темноволосых детей, которые перестали играть и сейчас изумленно разглядывали Иветт. Они были очень чистенькие, неопрятной выглядела только старуха. Во всем же карьере они поддерживали идеальный порядок.

Иветт, нагнувшись, молча грела руки. Цыган периодически продолжал постукивать молоточком. Старая ведьма медленно взбиралась по ступенькам в третий, самый старый фургон. Дети продолжали игру, как маленькие дикие животные, тихо и деловито.

— Это твои дети? — спросила Иветт, отходя от огня и направляясь к цыгану.

Он взглянул ей прямо в глаза и кивнул.

— А где твоя жена?

— Она уехала с коробом. Все уехали на повозке продавать вещи. Я не продаю вещи. Я их делаю, но не хожу продавать их. Вернее… не часто, только иногда.

— Ты сам делаешь все эти вещи из меди и латуни? — спросила Иветт.

Он кивнул и снова предложил ей стул. Она села.

— Ты сказал, что будешь здесь в пятницу, — сказала она. — Вот я и пришла, пока погода хорошая.

— Погода очень хорошая! — сказал цыган, глядя на ее щеки, бледные от холода, мягкие пышные волосы, маленькие ушки и покрасневшие от холода руки, сложенные на коленях. — Замерзла, пока ехала? — спросил он.

— В основном руки! — ответила она, сжимая и разжимая застывшие пальцы.

— У тебя нет перчаток?

— Есть, но не очень-то они помогают.

— Холод пробирает насквозь?

— Да, — ответила Иветт.

На ступеньках фургона, медленно и неуклюже ступая вниз, появилась старуха с несколькими эмалированными мисками.

— Обед готов? — спросил он ласково.

Она пробормотала что-то, расставляя миски около огня. Два котелка свисали с длинной горизонтально укрепленной перекладины над тлеющими углями костра. Рядом, на небольшом железном треножнике что-то кипело в маленьком темном горшочке.

В солнечном свете было видно, как колеблется и поднимается кверху пар от котлов, перемешанный с дымом костра.

Цыган отложил в сторону инструменты и медную чашу и легко поднялся с земли.

— Пообедаешь с нами? — спросил он Иветт, глядя в сторону.

— Я захватила с собой бутерброды, — застеснялась Иветт.

— Тебе нравится еда, приготовленная на костре? — спросил он и снова невнятно сказал несколько слов старухе, которая пробормотала что-то в ответ, передвигая чугунный котелок на край перекладины.

— Бобы с бараниной, — предложил он.

— Ой, большое спасибо, — ответила Иветт нерешительно, потом, вдруг набравшись смелости, добавила: — Хорошо, да, совсем немного, если можно!

Пока она отвязывала корзину с завтраком от велосипеда, он поднялся в свой фургон, но через минуту появился на пороге, вытирая руки полотенцем.

— Не хочешь подняться наверх и помыть руки? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Они чистые.

Он выплеснул на траву остатки воды для мытья и, взяв высокий медный кувшин, пошел вниз по дороге к ручью, не забыв прихватить черпачок.

Вернувшись, он поставил кувшин на землю у костра и принес низкую колоду, чтобы можно было сесть. Дети уже сидели рядком у огня, и с аппетитом уплетали ложками бобы с кусочками мяса, помогая себе руками. Цыган ел молча, аккуратно, сосредоточенно. Старуха, сварив крепкий ароматный кофе в маленьком горшочке на треножнике, удалилась наверх за чашками. Царила полная тишина. Иветт села на табуретку, сняла вязаную шапочку и тряхнула головой. Ее волосы блестели и переливались на солнце.

— Сколько у тебя детей? — вдруг спросила Иветт.

— Ну, скажем, пять, — медленно растягивая слова, произнес он, глядя ей прямо в глаза.

Что-то оборвалось у нее в душе, как будто птичка вдруг забилась внутри и умерла. Бессознательно, как во сне, она взяла из его рук чашку с кофе. Она ясно осознавала только его молчаливую фигуру, сидящую, как тень, на полене и молча пьющую кофе из эмалированной кружки.

Воля, казалось, совсем оставила ее, она явственно ощущала его власть над собой: их тени соприкасались.

И он, сидя у огня и дуя на горячий кофе, был полон только одним: отчетливым сознанием таинства ее чистоты, совершенной нежности тела.

Наконец он отставил кружку к огню и, обернувшись, стал смотреть на нее. Блестящие волосы падали ей прямо на лицо, когда она пыталась сделать хоть один глоток из чашки. Кофе был обжигающе горячим. На ее лице было выражение гордой безмятежности, как бывает у цветка, ненадолго застывшего в момент полного расцвета. Загадочный ранний цветок, она расцвела, как подснежник, расправляющий нежные белые крылышки, пробуждаясь ото сна, для полета в краткий миг цветения. Угадываемое в ней пробуждение, неосознанное до конца стремление к освобождению от оков невинности, вызывало такой же ошеломляющий восторг, как появление первого подснежника в лучах солнца.

Цыган, затаив дыхание, наблюдал за ней, ощущая каждой клеточкой своего тела ее состояние.

Затем его голос произнес тихо, почти неслышно:

— Ты не хочешь подняться в мой фургон и вымыть руки?

Ее еще почти детские, но уже просыпающиеся от сна невинности глаза смотрели прямо на него; не видя, она смутно ощущала лишь темную, страшную силу, которая исходила сейчас от него, парализовала, окутывала с ног до головы, полностью подчиняла, совершенно лишала воли. Она осознавала его только как темную непререкаемую власть, как неизбежность.

— Я думаю, что хотела бы, — ответила Иветт, как зачарованная.

Он молча поднялся и, повернувшись, тихо отдал какие-то распоряжения старухе. Затем обратил взгляд темных глаз на Иветт, вновь покоряя своей власти и как бы снимая бремя ответственности за ее поступок.

— Идем, — коротко бросил он.

Она последовала просто, последовала безмолвному, тайному, подавляющему движению его тела впереди нее. Это не требовало никаких усилий. Она слепо следовала его воле.

Он был уже на верхней ступеньке, а она еще внизу, когда в ее сознание вторгся посторонний звук. Она замерла на нижней ступеньке. К карьеру приближался автомобиль. Цыган, вздрогнув, оглянулся. Старуха, по своему обыкновению, что-то неразборчиво забормотала. С быстро нарастающим шумом машина пронеслась неподалеку. Промчалась мимо.

Затем они услышали женский возглас и резкий скрип тормозов. Автомобиль остановился сразу за карьером. Закрыв дверь в фургон, цыган спустился по ступенькам вниз.

— Не хочешь надеть шляпу? — спросил он Иветт.

Она послушно подошла к табурету у огня, взяла шапку и надела на голову. Он с мрачным видом сел на землю около колеса фургона и взял в руки инструменты. Быстрое тук-тук-тук его молотка, теперь отрывистое и сухое, как очередь игрушечного автомата, прекратилось как раз в тот момент, когда послышался голос женщины:

— Можно нам погреть руки у вашего костра?

К костру подошла женщина, одетая в шикарную соболиную шубу. За ней следовал мужчина в синей шинели, на ходу стягивая меховые рукавицы и вынимая из кармана трубку.

— Это так соблазнительно, — продолжала женщина в роскошной шубе из шкурок множества убитых зверьков, улыбаясь всем широкой полусмущенной, полуснисходительной глуповатой улыбкой.

Никто не произнес ни слова. Гостья придвинулась к огню, продолжая дрожать от холода. Они, видимо, долго ехали в открытой машине и даже великолепная шуба не согрела ее. Это была совсем маленькая женщина с довольно крупным носом, вероятно, еврейка. Крошечная, как ребенок, в огромной соболиной шубе она выглядела более крупной, чем была на самом деле. Большие печальные, черные глаза смотрели странно, не то обиженно, не то изумленно из дорогого мехового облачения. Она низко склонилась к огню, вытягивая маленькие пальчики с блестевшими на них изумрудами и бриллиантами.

«Брр, — содрогнулась она. — Конечно, мы не должны были выезжать на открытой машине. Мой муж не позволяет мне даже пожаловаться, что я окоченела». — Она обратила на него свои большие детские глаза, полные упрека и одновременно скрытой боязни сказать что-то не так, обидеть или задеть его самолюбие. Во взгляде этой богатой женщины было столько мудрой проницательности и всепрощающего обожания! Очевидно, она была безумно влюблена в этого крупного голубоглазого блондина.

Он взглянул на нее своими пустыми светлыми глазами, которые, казалось, не имели ресниц, и легкая улыбка сморщила его гладкие розовые щеки. Улыбка не выражала ничего. Это был мужчина, вид которого сразу же ассоциируется с зимними видами спорта: лыжами и коньками. Отрешенный от жизни, атлет, в данный момент он медленно набивал трубку, вдавливая табак длинным сильным покрасневшим пальцем. Некоторое время еврейка наблюдала за ним, надеясь на какую-нибудь ответную реакцию. Совсем ничего, кроме этой странной, бессмысленной улыбки. Нахмурив брови, гостья отвернулась к костру, продолжая рассматривать свои маленькие белые, распростертые над огнем руки.

Он снял пальто на тяжелой меховой подкладке и остался в вязаном свитере оригинального фасона и расцветки желтых, серых и черных тонов, очень дорогом и красивом, надетом поверх черных, довольно широких, очень хорошо сшитых брюк. Да, на них обоих одежда была очень дорогая! У него была великолепная атлетическая фигура, с хорошо развитой грудной клеткой. Как опытный путешественник, он стал поправлять огонь, спокойно и умело, будто солдат на привале.

— Как ты думаешь, они не будут против, если мы подкинем в огонь немного еловых шишек, чтобы увеличить пламя? — спросил он Иветт, искоса бросая взгляд на цыгана, невозмутимо работающего молотком.

— Я думаю, ему понравится, — с трудом вникая в смысл его слов, сказала Иветт, медленно приходя в себя. Колдовская, словно заклинание, власть цыгана сейчас покинула ее и она чувствовала себя неожиданно выброшенной на мель, опустошенной.

Мужчина пошел к машине и вернулся с маленьким мешочком еловых шишек, из которого вытащил целую пригоршню.

— Не возражаете, если мы увеличим пламя? — обратился он к цыгану.

— Что?

— Вы не против, если мы сделаем пламя побольше, подбросив немного еловых шишек?

— Делайте, раз начали, — равнодушно ответил цыган.

Мужчина стал легко и осторожно класть шишки на красные угли. И вскоре одна за другой они загорелись, запылали огненными цветами, источая приятный, слегка дурманящий аромат.

— Ах, прелестно, прелестно! — закричала маленькая еврейка, с обожанием глядя на своего кумира. Он же смотрел на нее сверху вниз, столь же доброжелательно, как солнце на лед.

— Ты любишь огонь? Я так люблю его! — почти кричала она Иветт сквозь стук молоточка.

Стук досаждал гостье. Она оглянулась, слегка нахмурив красивые маленькие брови, безмолвно приказывая остановиться. Иветт тоже оглянулась. Цыган склонился над медной чашей. Голова вниз, ноги в стороны, гибкие руки делают работу. Он казался теперь таким далеким.

Спутник миниатюрной еврейки медленно подошел к цыгану и, глядя как тот работает, стоял молча, не выпуская трубки изо рта. Теперь эти мужчины, как две незнакомых собаки, должны были познакомиться, обнюхав друг друга.

— У нас медовый месяц, — сказала очаровательная маленькая еврейка, глядя на Иветт печальным, будто обиженным взором. Голос у нее был звонкий, очень высокий, как у некоторых птиц, например, у сойки или грача, — зовущий.

— Правда? — спросила Иветт.

— Да, но перед тем как пожениться! Ты слышала имя Симон Фассет? — она назвала имя очень богатого и хорошо известного на севере страны инженера. — Я была его женой. Мы как раз сейчас разводимся. — Она говорила спокойно, почти задумчиво, но в глазах читались любопытство и вызов, настороженность.

— Правда? — рассеянно повторила Иветт.

Теперь она поняла выражение неуверенности, обиды и вызова в больших детских черных глазах этой маленькой женщины. Это было гордое и прямое грациозное существо, но, может быть, слишком рациональное и не свободное от предрассудков. Возможно, это частично объяснялось пресловутой щепетильностью всем известного Симона Фассета.

— Да, как только мы разведемся, я выйду замуж за майора Иствуда. — Теперь все ее карты были открыты. Она никого не собиралась обманывать. Позади нее кратко переговаривались двое мужчин. Она оглянулась и остановила взгляд больших черных глаз на цыгане. Тот смотрел снизу вверх, как будто с робостью и почтением, на ее большого приятеля в дорогом джемпере, стоящего совсем близко с трубкой во рту, с низко опущенной головой.

— На лошадях из Аграса… — услышали они обрывок фразы, сказанной тихим голосом цыгана.

Мужчины говорили о войне. Как оказалось, цыган служил в артиллерийском полку, бывшем в непосредственном подчинении майора.

— Какой красивый мужчина, — сказала еврейка по-немецки и, спохватившись, сразу же повторила на английском: — Ах, какой все-таки красивый мужчина! — Для нее он, как и для всех, был одним из обыкновенных мужчин, первым встречным, да при том еще цыганом.

— Довольно красивый, — безразлично произнесла Иветт.

— Вы на велосипеде? — удивленно воскликнула маленькая женщина.

— Да, из Пэплвика, здесь недалеко. Мой отец здешний пастор: мистер Сейвел!

— О, очень приятно! — сказала еврейка. — Я знаю! Умный писатель! Очень умный! Я читала.

Еловые шишки уже рассыпались и огонь был как высокий искрящийся столб из разрушающихся, на глазах осыпающихся пламенеющих цветов.

Послеобеденное небо затянулось облаками. Возможно, к вечеру пойдет снег.

Майор вернулся и натянул на себя пальто.

— Я никак не мог вспомнить, откуда мне знакомо его лицо, — сказал майор, — а это один из наших грумов, он ухаживал за лошадьми.

— Послушай, — сказала маленькая еврейка, обращаясь к Иветт. — Почему бы тебе не подъехать с нами до Нормантона. Мы живем в Скорсби. Мы можем привязать велосипед к багажнику.

— Да, пожалуй, я поеду с вами, — сказала Иветт.

— Подойдите, — сказала женщина глазеющим на нее детям, когда майор отошел, чтобы укрепить велосипед Иветт на машине. — Подойдите, не бойтесь, идите сюда, — и, вынув маленький кошелек, достала из него шиллинг.

— Подойдите! И возьмите деньги, — повторила она.

Цыган отложил работу и ушел в фургон. Старуха резко прикрикнула на детей из-за ограды. Двое старших несмело вышли вперед. Гостья дала им две серебряные монетки, шиллинг и еще какую-то мелочь, бывшую у нее в кошельке, и вновь послышался грубый окрик невидимой старухи.

Цыган спустился из фургона и направился к костру.

Маленькая женщина изучающе рассматривала его лицо с выражением плохо скрываемого снисходительного превосходства человека более высокого племени.

— Вы были на войне, в полку майора Иствуда? — спросила она.

— Да, леди!

— Надо же такому случиться, что вам довелось встретиться здесь, сейчас!.. Скоро пойдет снег, — она посмотрела вверх, на небо.

— Но не сейчас, позже, — сказал цыган, глядя в том же направлении.

Он тоже казался неприступным. И его племя было очень древним, и оно занимало особое место в процессе становления общества. И не желало признавать поражения. Пусть временно, но можно ведь будет еще посчитаться в будущем. После войны шанс что-либо изменить так или иначе полностью исчез. Всякая возможность перемен жестоко подавлялась, его племя по-прежнему оставалось за рамками законов общества. Но какой смысл хныкать или просить пощады? Глаза цыгана, постепенно утрачивая выражение доверительной близости, вновь стали дерзкими, даже наглыми. Взгляд, все еще устремленный вдаль, опять стал жестким, отрешенным. Он покончил с воспоминаниями о войне и вернулся к действительности.

— Ты возвращаешься на автомобиле? — спросил он, быстро взглянув на Иветт.

— Да, — ответила она, с довольно заметным кокетством, многозначительно. — Погода так изменчива…

— Погода изменчива… — повторил он, глядя на небо.

Сейчас она ничего не могла сказать о его чувствах. Да по правде говоря они не очень-то ее интересовали. Она была так увлечена историей маленькой еврейки, матери двоих детей, которая горела желанием отобрать свое состояние у известного инженера, своего мужа, и отдать его нищему, лет на пять-шесть моложе ее, белокурому красавцу-майору Иствуду. Как интригующе, как смело, какая самоотверженность!

Белокурый атлет вернулся.

— Дай мне сигаретку, Карл! — сказала маленькая еврейка протяжным глухим голосом. Медленным, точно рассчитанным движением тренированного спортсмена он достал портсигар. Была в нем какая-то особая чувствительность, заставлявшая его двигаться медленно, осмотрительно, очень осторожно, точно боясь пораниться от соприкосновения с людьми. Он предложил сигарету жене, потом Иветт и затем протянул портсигар цыгану. Цыган не отказался.

— Спасибо, сэр, — сказал он и, подойдя к костру, стал прикуривать от раскаленных углей. Обе женщины наблюдали за ним.

— Прощайте, — произнесла необычная гостья, по-прежнему покровительственно и свысока. — Спасибо за огонь.

— Огонь общий, — сказал цыган.

Самый маленький из детей подошел к нему неуверенными шажками.

— До свидания, — сказала Иветт. — Я надеюсь, что снегопад минует вас.

— Мы ничего не имеем против, пусть пойдет снег, — ответил цыган.

— Не возражаете? — промолвила Иветт. — А мне показалось, что возражаете!

— Нет, — сказал цыган.

Она по-королевски свободным движением перекинула шарф через плечо и последовала за меховой шубой, которая шла как будто на своих собственных маленьких ножках.

Иветт была просто потрясена Иствудами, как она их называла. Маленькой еврейке надо было выждать всего лишь три месяца до того, как будет принято окончательное решение относительно развода. Она же дерзко сняла маленький летний коттедж около вересковой пустоши по дороге на Скорсби, неподалеку от больших холмов. Стояла глубокая зима, и они с майором жили в полной изоляции, даже без слуг. Он уже вышел в отставку и называл себя мистером Иствудом. Фактически для всех они уже были миссис и мистер Иствуд.

Маленькой еврейке было тридцать шесть лет. Ее дети были оба старше двенадцати и ее муж был согласен, чтобы они остались с ней, когда она выйдет замуж за Иствуда.

Так они и жили, эта странная пара, крошечная, изящная женщина с большими черными печальными, не то обиженными, не то содержащими постоянный упрек, глазами и искусно уложенными, темными вьющимися волосами. Элегантное, маленькое, своеобразное существо. И большой, светловолосый, бледноглазый молодой мужчина, сильный потомок какого-нибудь северного, старинного, может быть, датского рода. Жили в маленьком современном домике на вересковой пустоши у подножия больших холмов и вели свое собственное хозяйство.

Это было забавное хозяйство. Коттедж был сдан с мебелью. Но маленькая еврейка имела сильную склонность к стилю рококо и привезла с собой дорогие ее сердцу предметы: старинные, вычурно изогнутые шкафы, инкрустированные перламутром, черепашьим панцирем, черным деревом, слоновой костью и еще бог знает чем; старинные, с высокими резными спинками стулья, обитые итальянской парчой цвета морской волны; фигуры неизвестных богов с раздутыми ветром богато разрисованными яркими одеждами и розовыми лицами, целые полки жутких старинных фарфоровых фигурок; и наконец, довольно странную коллекцию изумительных картин, исполненных на стекле, в технике витража, созданных в начале девятнадцатого или конце восемнадцатого века.

В таком перенасыщенном и необычном интерьере она приняла Иветт, когда та несколько дней спустя после их встречи в карьере решилась нанести ей тайный визит. В коттедже была установлена целая система печей, и в каждом углу было тепло, почти жарко. В стиле рококо казалась и крошечная фигурка самой хозяйки в безукоризненном платьице, в передничке, аккуратно раскладывающая ломтики ветчины на блюде, пока большой, похожий на белую птицу майор в белом свитере и серых брюках, резал хлеб, мешал горчицу, готовил кофе и делал все остальное. Он даже умудрился приготовить блюдо с тушеным кроликом, поданное сразу после холодных закусок: мяса, салатов и икры.

Серебро и фарфор были действительно ценными; часть приданого невесты.

Майор пил пиво из серебряной кружки, маленькая еврейка и Иветт пили шампанское из хрустальных фужеров. Затем майор принес кофе. Женщины неутомимо болтали. Маленькая еврейка так и загоралась негодованием при упоминании о своем первом муже. Она решила развестись с ним сугубо из соображений нравственности. Она была очень нравственна. Майор, похожий на какую-то снежную птицу, такой сильный, по-своему даже красивый, если не принимать во внимание блеклые круглые глаза, совершенно лишенные ресниц, тоже страдал и негодовал из-за неспособности некоторых людей понять, что в жизни нравственно и что безнравственно. В его сильной, мускулистой груди атлета скрывался странный снежный ком ярости. И его нежность к миниатюрной еврейке была основана на чувстве оскорбленной справедливости, ложном представлении о нравственности, предрассудках северного племени, потомком которого он был. Все это влияло на чету Иствудов подобно мощному порыву ветра, повергая их в полную изоляцию.

После обеда они перешли на кухню. Майор закатал рукава, обнажив сильные, тренированные белые руки и аккуратно, ловко стал мыть посуду, а женщины тем временем ее вытирали. Покончив с тарелками, он обошел все комнаты, занявшись печами, которые тоже требовали внимания.

Затем он вывел маленький закрытый автомобиль и повез Иветт под дождем домой, и высадил ее у задних ворот, вернее, около маленькой калитки среди лиственниц, от которой земляные ступеньки вели вниз к дому.

Девушка была прямо-таки очарована этой парой.

— Право же, Люсиль, я встретила необыкновенных людей, — говорила Иветт, рассказывая об Иствудах.

— Наверное, с ними очень интересно, — согласилась Люсиль. — И мне нравится, что майор занимается домашней работой, во всем этом есть что-то необычное. Я думаю, с ними будет очень приятно общаться, но только когда они поженятся, не раньше.

— Да, — тихо произнесла Иветт, — да, именно так и будет.

Выходящие за рамки обычных для их круга отношения между крошечной еврейкой и бледноглазым великаном снова навели Иветт на мысли о цыгане, который было потерялся в ее сознании, и который теперь вернулся с внезапной мучительной силой.

— Что же все-таки, Люсиль, — спросила она, — что сводит людей вместе? Людей, далеких, как Иствуды, или, например, папу и маму, так ужасающе не подходивших друг другу? Как та цыганка, которая гадала мне, похожая на большую лошадь и цыган, такой изящный и так хорошо сложенный. Что это?

— Я полагаю, что это секс, и что-то еще, — сказала Люсиль.

— Да, что-то еще, но что? — продолжала Иветт. — Ты знаешь, Люсиль, это что-то другое, не просто обычная чувственность. Это что-то другое.

— Да, я тоже так думаю, — сказала Люсиль. — Дело не только в сексе.

— Потому что, видишь ли, обычные ребята, ну ты знаешь, те, что заставляют девушку чувствовать себя униженной… Они ведь никому не нужны, никто в них не влюбляется и не мечтает связать с ними свою жизнь. Но все же они ведь не лишены сексуальности.

— Я думаю, — произнесла Люсиль глубокомысленно, — существует низкий вид секса и какой-то другой. Это действительно страшно сложно. Допустим, я чувствую отвращение к обычным парням, о которых уже говорила, но я ничего сексуального не ощущаю и к остальным, необычным. Может быть, у меня нет сексуальности?

— Вот именно, — поддержала Иветт. — Может быть, это в нас чего-то нет? Нет ничего, что связало бы нас с мужчиной.

— Как ужасно это звучит: «связало бы нас с мужчиной», — воскликнула Люсиль, внезапно сильно изменившись в лице. — Понравилось бы тебе быть связанной с мужчиной таким образом? О, я думаю, это очень печально, что обязательно должен быть секс. Было бы гораздо лучше, если бы мы могли по-прежнему оставаться просто мужчинами и женщинами без такого рода глупостей.

Иветт задумалась. Далеко на заднем плане подсознания маячил образ цыгана, его оценивающий, внимательный взгляд, когда она говорила: «Погода так переменчива». Она чувствовала себя как Петр: когда закукарекал петух, она предала цыгана. Даже нельзя сказать, что предала, просто Иветт не волновала его роль в тех событиях. С ним была связана другая, глубоко скрытая часть ее существа, которая таинственным образом, помимо ее воли принадлежала ему. И этот странный, ослепительно-блестящий черный петух кукарекал в насмешку над ней.

— Да, — сказала она рассеянно. — Да! Ты знаешь, Люсиль, секс ужасно скучен. Если у тебя его нет, ты чувствуешь, что он должен быть. Когда он у тебя есть, — она подняла голову, презрительно сморщив носик, — ты его ненавидишь.

— О, я не знаю, — воскликнула Люсиль. — Я думаю, мне бы понравилось оказаться ужасно влюбленной в мужчину.

— Ты так думаешь? — возразила Иветт, снова поморщив носик. — Но если бы ты была влюблена, ты бы так не думала.

— Откуда ты знаешь? — спросила Люсиль.

— Ну, я точно не знаю, — сказала Иветт. — Но я так думаю! Да, я так думаю!

— О, очень похоже, что это так! — воскликнула с негодованием Люсиль. — Во всяком случае, человек должен быть уверен, что ему повезет в любви, иначе это было бы просто отвратительно.

— Да! — согласилась Иветт. — Это проблема. — И замолчала.

— О, оставь, для нас двоих это еще не проблема. Еще никто из нас по-настоящему не влюблялся, и, скорее всего, никогда не влюбится, и проблема, таким образом, решится сама собой.

— Я не очень в этом уверена! — задумчиво проговорила Иветт. — Не очень уверена. Я чувствую, что однажды ужасно влюблюсь.

— Может быть, ты никогда не влюбишься, — жестоко сказала Люсиль. — Это то, о чем постоянно думают большинство старых дев.

Иветт посмотрела на сестру явно отсутствующим взглядом.

— Так ли это? — спросила она. — Ты так действительно думаешь, Люсиль? Как им тяжело, бедняжкам! Да почему же они об этом думают?

— Почему? Возможно они, в действительности, и не думают. Наверное, это все потому, что люди обыкновенно говорят: «Бедная старая дева, не может подцепить мужчину».

— Я думаю, именно поэтому! — согласилась Иветт. — Когда люди говорят о старых девах, им всегда приходят на ум непристойные вещи. Какой стыд!

— В любом случае, мы хорошо проводим время, и у нас много ребят, которые от нас в восторге, — сказала Люсиль.

— Да, — улыбнулась Иветт. — Да! Но я, возможно, не смогла бы выйти замуж ни за одного из них.

— Не смогла бы и я, — сказала Люсиль. — Но почему? Почему мы должны беспокоиться о замужестве, когда мы так хорошо проводим время с мальчиками, которые ужасно хорошие, и ты должна отметить, Иветт, ужасно вежливые и сдержанные с нами.

— О, да! — по-прежнему отсутствующе пробормотала Иветт.

— Я думаю, надо задуматься о замужестве, — предположила Люсиль, — когда чувствуешь, что больше не можешь хорошо проводить время. Тогда выходи замуж, и успокойся.

— Вполне согласна с тобой, — кивнула Иветт. Но сейчас при всей ее ласковой, мягкой любезности она была недовольна Люсиль. Сестра ее смертельно раздражала. Внезапно ей даже захотелось повернуться к Люсиль спиной.

Но все же обратите внимание на черные тени под глазами бедной Люсиль, и на выражение безысходности в прекрасных глазах. О, если бы какой-нибудь чрезвычайно приятный, добрый, обеспеченный человек захотел бы жениться на ней! И если бы снисходительная Люсиль позволила ему это!

Иветт не рассказала пастору и Бабуле об Иствудах. Это могло послужить началом множества ненужных разговоров, которые она ненавидела. Пастор лично не возражал бы. Но он хорошо понимал необходимость держаться по возможности подальше от этого ядовитого многоголового змея — языка людей.

— Но я не хочу, чтобы ты приходила, если твой отец не знает, — восклицала миниатюрная еврейка.

— Я понимаю, что мне придется сказать ему, — согласилась Иветт. — И я уверена, что в глубине души он не стал бы возражать. Но я думаю, что если бы папа узнал об этом от кого-нибудь, он вынужден был бы делать вид, что недоволен.

Молодой офицер смотрел на нее со страстным обожанием в холодных птичьих глазах. Он был почти готов влюбиться в Иветт. Его, как и всех, сводило с ума особенное выражение девственной чистоты и отрешенности на ее нежном лице, всегда рассеянный взгляд больших невинных глаз.

Иветт между тем прекрасно отдавала себе отчет в происходящем и еще охотнее стала прихорашиваться. Майор Иствуд возбуждал ее воображение. Такой умный, привлекательный молодой офицер, очень хорошего происхождения, спокойный, увлекающийся машинами, абсолютный чемпион по плаванию. Было интересно наблюдать за ним, когда он быстро и умело мыл посуду, курил трубку или делал другую работу по дому — проворно и мастерски.

Как заботливо и тщательно он ремонтировал машину, как искусно готовил тушеного зайца, как, выходя из дому в холодную погоду, мыл автомобиль до тех пор, пока он не выглядел как ухоженное живое существо, как кошка после долгого вылизывания. Как, возвращаясь, ласково и отзывчиво говорил со своей женой, вникая в ее проблемы. И видимо, это ему никогда не надоедало. Как подолгу в ненастье сидел он с трубкой у окна, молчаливый, задумчивый, расслабленный и одновременно внутренне собранный, настороженный, словно готовый взлететь.

Иветт не флиртовала с ним. Но он ей нравился.

— А что насчет вашего будущего? — как-то поинтересовалась она у майора.

— А что именно? — удивленно спросил он, вынимая трубку изо рта, что-то наподобие улыбки промелькнуло в его птичьих глазах.

— Карьера, конечно! Разве каждый мужчина не должен делать карьеру? Большому кораблю — большое плавание?

С наивным видом она уставилась ему прямо в глаза.

— Я прекрасно чувствую себя сегодня и я буду прекрасно себя чувствовать завтра, — сказал он холодно и решительно. — Почему мое будущее не могло бы быть продолжением сегодня и завтра?

Он посмотрел на нее неподвижным испытующим взглядом.

— Верно! — воскликнула она. — Я тоже ненавижу работу и все, что в жизни с этим связано. — Она почему-то вдруг подумала о деньгах еврейки.

Майор на это ничего не ответил. Даже злость его была мягкой, снежной, приятно обволакивающей душу.

Они пришли к выводу, что им нравится пофилософствовать друг с другом. Маленькая еврейка выглядела немного измученной. По натуре она не была собственницей. Кроме того, будучи на удивление наивной, она не сердилась на Иветт. Но выглядела такой несчастной и была так молчалива, что девушка внезапно ощутила потребность оправдаться.

— Жизнь мне кажется ужасно сложной, — сказала она.

— Да, конечно, — согласилась еврейка.

— Как ужасно, что нужно обязательно влюбиться и жениться, — заявила вдруг Иветт, по обыкновению сморщив носик.

— Неужели тебе не хочется влюбиться и выйти замуж? — воскликнула женщина, поднимая на нее полные упрека бархатные глаза.

— Нет, не особенно! — ответила Иветт. — Ну если чувствуешь, что ничего другого больше не остается… Это просто курятник какой-то, куда ты должен вбежать…

— Но ты ведь не знаешь, что такое любовь! — воскликнула миссис Иствуд.

— Нет, — согласилась Иветт, — не знаю, а вы?

— Я? — задохнулась миниатюрная еврейка. — Я? Господи, знаю ли я! — Она печально посмотрела на Иствуда, спокойно курящего свою трубку.

Полное, бесконечное удовлетворение читалось на его гладком, привлекательном лице. У него была очень хорошая ровная кожа, которая еще не пострадала от возраста, но без розовой детской пухлости. Его облик скорее был достаточно характерным, иногда на его щеках появлялись странные иронические ямочки; это походило на маску, которая была комической, но холодной.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, что такое любовь? — настаивала хозяйка дома.

— Нет! — ответила Иветт с обезоруживающей прямотой. — Я думаю, что не знаю. Это ужасно в моем возрасте?

— Неужели нет ни одного мужчины, который заставил бы тебя чувствовать совсем, совсем по-другому? — спросила миссис Иствуд, снова посмотрев на майора повлажневшими глазами. Он курил с безмятежным видом, совсем не вмешиваясь в разговор.

— Думаю, что нет, — смущенно произнесла Иветт. — Если это… да… если только это не цыган, — она печально склонила голову.

— Какой еще цыган? — воскликнула маленькая еврейка.

— Тот, которого звали Томми, и который во время войны ходил за лошадями в полку майора Иствуда, — холодно пояснила Иветт.

Маленькая женщина пристально посмотрела на Иветт. Она была шокирована.

— Но не влюблена же ты в этого цыгана! — воскликнула она.

— Ну, — сказала Иветт, — я не знаю. Только он единственный, кто заставлял меня чувствовать иначе! Да, действительно! Это так!

— Но как? Каким образом? Он говорил что-нибудь тебе?

— Нет! Нет!

— Тогда как? Что он делал?

— О! Он просто смотрел на меня!

— Как?

— Ну, вы знаете, я не сумею объяснить… Но по-другому. Да, по-другому. По-другому, совсем не так, как любой другой мужчина, когда-либо смотревший на меня.

— Но как он смотрел на тебя? — настаивала еврейка.

— Ну, так, как если бы он действительно, по-настоящему, хотел меня, — сказала Иветт, ее мечтательное лицо покраснело как бутон цветка.

— Какой подлый, отвратительный парень! Какое право он имел так смотреть на тебя? — возмущенно воскликнула женщина.

— Кот может смотреть и на короля, — хладнокровно вмешался майор, и на его лице появилась кошачья улыбка.

— Вы думаете, что он не должен был этого делать? — спросила Иветт, поворачиваясь к нему.

— Конечно, нет! Цыган с полудюжиной грязных женщин, бродящих с ним по дорогам! Конечно, нет! — вышла из себя миниатюрная еврейка.

— Это было удивительно, — возразила Иветт. — Потому что это было действительно прекрасно. И это было что-то совсем не похожее на то, что было в моей жизни раньше.

— Я думаю, — произнес майор, вынимая трубку изо рта, — что желание — чудеснейшая вещь в жизни. Любой, кто действительно может его почувствовать — король, а больше я никому не завидую! — Он вернул трубку на прежнее место. Жена ошеломленно смотрела на него.

— Но, Карл, — воскликнула она, — каждый обычный мужчина ничего больше и не чувствует!

Он опять вынул трубку изо рта.

— Это просто аппетит, — сказал он, и снова глубоко затянулся.

— Вы думаете, цыган — это реально? — спросила его Иветт. Он пожал плечами.

— Не мне судить, — ответил он, — если бы я был на вашем месте, я бы знал и не спрашивал бы других людей.

— Да, но… — запнулась Иветт.

— Карл! Ты не прав! Каким образом это могло быть реальностью! Что могло бы быть, если она, допустим, вышла бы за него замуж и ушла в табор?!

— Я не говорил: выходи за него замуж! — ответил Карл.

— О, любовная связь! Какое безобразие! Как бы она себя при этом чувствовала? Это не любовь! Это — проституция!

Карл некоторое время курил молча.

— Этот цыган был лучшим человеком из всех, кто у нас был с лошадьми. Чуть не умер от воспаления легких. Я думал, что он умер. Для меня он — воскресший человек. Я сам воскресший человек, насколько это возможно. — Он посмотрел на Иветт. — Я был похоронен под снегом в течение 20 часов, — пояснил майор, — и был почти мертв, когда меня откопали…

Холодная пауза в разговоре.

— Жизнь ужасна! — сказала Иветт.

— Это было случайно, что они меня откопали.

— О! — медленно отреагировала Иветт. — Вы знаете, это, должно быть, судьба.

Ответа не последовало.

Когда пастор, наконец, узнал о дружбе Иветт с Иствудами, она была по-настоящему напугана его реакцией. Она полагала, что ему не будет до этого никакого дела. В лучшем случае, думала она, он для приличия скажет несколько слов в своей забавной манере. «Ты бы лучше… Я бы на твоем месте…» И так далее, в таком ключе. По ее мнению отец был полностью лишен условностей и был до невозможности покладистым. Как он сам говорил о себе, он был консервативным анархистом, что означало, что он был как и великое множество других людей, просто неверующим скептиком. Анархия распространялась и на его шутливые разговоры, и на его скрытые мысли. Консерватизм же, базирующийся на патологическом страхе перед анархией, контролировал каждое его действие, в его тайных мыслях бывало такое, чего можно было испугаться. Более того, в жизни он катастрофически боялся необычности. Когда его консерватизм и страх были чрезвычайно сильны, он поднимал губу и, немного обнажая зубы в собачьей усмешке, становился жалким.

— Я слышал, у тебя появились новые друзья — наполовину разведенная миссис Фассет и сутенер Иствуд, — сказал он Иветт. Она не знала, что такое сутенер, но она почувствовала яд на клыках пастора.

— Я только что познакомилась с ними, — сказала она. — Они, действительно, ужасно милые. И они поженятся где-то через месяц.

Пастор неприязненно посмотрел на ее безмятежное лицо. Где-то внутренне он был напуган, он был рожден напуганным. А те, кто рождаются напуганными — настоящие рабы, и глубокий инстинкт заставляет их бояться все вокруг отравляющим страхом тех, кто может внезапно защелкнуть на их шее ошейник раба.

Именно по этой причине пастор так бессильно содрогнулся, так жалко сморщился, как перед Той — Которая — Была — Синтией, перед ее презрением к его рабскому страху, презрением человека, рожденного свободным, по отношению к человеку, рожденному трусом.

Иветт тоже имела все качества натуры, рожденной свободной. Она также в один прекрасный день могла бы распознать его, и защелкнуть на его шее рабский ошейник своего презрения. Но способна ли она понять это? В этот раз он будет бороться насмерть. В этот раз раб в нем был загнан в угол, как загнанная в угол крыса. И он станет бороться с храбростью загнанной в угол крысы.

— Я думаю, вы одного поля ягоды, — недобро усмехнулся он.

— Действительно, это так, — сказала она с той веселой неопределенностью. — Мне они ужасно нравятся. Ты знаешь, они кажутся такими твердыми, такими честными.

— У тебя своеобразное понятие о честности! — снова усмехнулся он. — Молодой Альфонс уезжает с женщиной, старше его, и позволяет себе жить на ее деньги! Женщины, оставившей свой дом и своих детей! Я не знаю, где ты позаимствовала свои идеи о честности. Надеюсь, не у меня. И кажется, что ты очень хорошо знакома с ними, принимая во внимание твои слова, что ты только что познакомилась. Кстати, а где ты с ними познакомилась?

— Когда я каталась на велосипеде. Они ехали на своей машине, и случилось так, что мы разговорились. Она мне сразу сказала, кто она такая, чтобы я все знала. Она порядочная. — Бедная Иветт старалась держаться стойко.

— И как часто с тех пор ты встречаешься с ними?

— О, я была у них только дважды.

— Где?

— У них дома, в Скорсби.

Он посмотрел на нее с такой ненавистью, как если бы хотел ее убить. И он попятился от нее к оконным занавескам своего кабинета, как крыса в нору. Где-то в глубине души он думал о своей дочери непроизносимые гадости, такие же, какие он думал и о Той — Которая — Была — Синтией. Он был бессилен против самых низких инсинуаций своего собственного разума. И все те мерзости, которые он относил к по-прежнему бесстрашной, хотя и напуганной его поведением девочке, раскрыли его отвратительную сущность, показав сразу все ядовитые клыки на красивом лице.

— Так ты только познакомилась с ними, да? — сказал он. — Я вижу, ложь у тебя в крови. Не думаю, что ты получила ее в наследство от меня.

Иветт, наполовину отвернув безразличное лицо, подумала об откровенно лживом лице Бабули. Но ничего не ответила.

— Что заставляет тебя ползать вокруг подобных пар? — усмехнулся отец. — Неужели для тебя в мире не достаточно порядочных людей? Любой мог бы подумать, что ты как заблудившаяся собака, вынуждена вертеться вокруг непорядочных пар, потому что порядочные не захотели бы иметь с тобой дела. Не получила ли ты по наследству что-нибудь похуже, чем ложь в крови?

— Что я могла получить худшее, чем ложь в крови? — спросила дочь.

На его глазах сейчас проявлялись ее бесстыдство и испорченность, которые скрывались в ее девственном, нежном, птичьем лице. Та — Которая — Была — Синтией, тоже была такой: подснежник. У него начинались конвульсии садистского ужаса при мысли, какой могла быть настоящая испорченность Той — Которая — Была — Синтией. Даже его собственная любовь к ней, которая была страстью рожденного трусом, казалась ему страшной испорченностью. Так какой же должна быть свободная любовь?

— Ты сама знаешь лучше всех, что унаследовала, — усмехнулся он. — Но тебе следовало бы постараться поскорее обуздать себя, если ты не намереваешься закончить свои дни в приюте для преступно-помешанных.

Холодная неподвижность овладела ею. Была ли она ненормальной, одной из полупреступных ненормальных? Эта мысль заставила ее чувствовать себя холодной и безжизненной.

— Почему? — спросила она, бледная и оглушенная, оцепеневшая и холодеющая от страха. — Почему преступное помешательство? Что я сделала?

— Это секрет между тобой и твоим Создателем, — зло пошутил он, усмехнувшись. — Я не стану об этом спрашивать. Но определенные наклонности заканчиваются преступным помешательством, если они не обузданы вовремя.

— Ты имеешь в виду знакомство с Иствудами? — после паузы задала вопрос Иветт, онемевшая от испуга.

— Имею ли я в виду, что не следует вертеться около таких людей, как мисс Фассет и отставной майор Иствуд, человек, который уехал с женщиной, старше его, ради ее денег? Конечно, да!

— Но ты не смеешь так говорить! — крикнула Иветт. — Он исключительно простой человек, очень хороший и честный.

— Он, по-видимому, такой же, как ты, да?

— Ну, в общем, я думала, да, я думала, что тебе он тоже понравится, — сказала она просто, с трудом понимая, что говорит.

Пастор попятился в занавески, как если бы девочка угрожала ему чем-то страшным.

— Замолчи сейчас же, — огрызнулся он, жалкий. — Не говори больше ничего. Ты сказала слишком много, чтобы очернить себя. Я не хочу больше слышать все эти ужасы.

— Но какие ужасы? — настаивала она.

Самая наивность ее непосвященной невинности отталкивала его, пугая еще больше.

— Ничего больше не говори! — произнес он низким сипящим голосом. — Но я убью тебя до того, как ты пойдешь дорогой своей матери.

Она посмотрела на отца. Он стоял на фоне бархатных занавесей своего кабинета, с желтым лицом, обезумевшими глазами, как у крысы, полными страха, ярости и ненависти. И цепенящее морозящее душу одиночество охватило ее. Для нее тоже все потеряло смысл.

Было тяжело нарушить холодную белую тишину, окутавшую комнату. В конце концов, Иветт посмотрела на отца. И вопреки ее воле, ее сознанию, в ее молодых, чистых, несчастных глазах засквозило презрение к нему. И он ощутил его, как знак раба на шее.

— Ты имеешь в виду, что я не должна общаться с Иствудами? — спросила она.

— Ты можешь общаться с ними, если хочешь, — усмехнулся он. — Но, если будешь делать это, тебе не придется общаться со своей Бабулей, тетей Сисси и Люсиль. Я не могу допустить, чтобы они были осквернены. Твоя бабушка была самой верной женой и преданной матерью на свете и однажды уже перенесла потрясение от стыда и отвращения. Она никогда больше не будет подвержена подобному. Я уж об этом позабочусь.

Иветт слушала все это вполуха, смутно понимая, что он от нее хочет.

— Я могу послать записку и сказать, что ты не одобряешь нашего знакомства, — тихо сказала она.

— Делай так, как считаешь нужным. Но помни, что ты должна выбирать между чистыми людьми, уважением к почтенному незапятнанному возрасту твоей Бабули, и людьми, которые не чисты ни умом, ни телом.

Снова воцарилась тишина. Затем дочь посмотрела на отца, и ее лицо не выражало ничего, кроме смущения. Но где-то на заднем плане, кроме недоумения, было еще особенное, спокойное, девственное презрение рожденного свободным по отношению к рожденному трусливым. Он, как и все Сейвелы, был рожден рабом.

— Хорошо, — сказала она. — Я напишу записку и скажу, что ты не одобряешь.

Он не ответил. Он был частично польщен, тайно испытывая триумф, триумф презренного раба.

— Я постараюсь сохранить это в секрете от твоей бабушки и тети Сисси, — сказал он, — не нужно, чтобы это было достоянием гласности, если ты решила положить этой дружбе конец.

Воцарилась тишина.

— Хорошо, — произнесла, наконец, она. — Я пойду и напишу.

И еле передвигая ноги вышла из комнаты.

Она адресовала свою маленькую записку миссис Иствуд: «Дорогая миссис Иствуд, папа не одобряет мои визиты к вам. Поэтому вы поймете, если мне придется прекратить их. Я ужасно сожалею». Это было все.

Она почувствовала мрачную опустошенность, когда опускала письмо. Она была напугана своими собственными мыслями. Ей захотелось сейчас же прижаться к сильной мужественной груди цыгана, и чтобы он обнял ее, — только раз, один единственный раз, чтобы утешил и поддержал ее. Она хотела, чтобы он поддержал ее в споре с отцом, испытывавшим лишь отвращение и страх по отношению к ней. Тем более, что она все еще тряслась от ужаса, с трудом заставляя себя идти, особенно когда вспоминала об угрозе пастора поместить ее в больницу для преступных умалишенных. Казалось, страх идет за ней по пятам. Страх, огромный, пронизывающий страх всех рожденных рабами: ее отца и всего человечества, как будто человеческая трясина засосала ее, и она тонет в ней, слабая и беспомощная, исполненная кошмара и отвращения перед каждым человеком, которого встречает на своем пути.

Она, однако, довольно быстро приспособилась к своему новому пониманию людей. Она хотела выжить, она должна была жить. Бесполезно ссориться с теми, кто тебе мажет на хлеб масло. И к тому же наивно ожидать многого от жизни.

Моментально адаптируясь, как и все послевоенное поколение, она быстро приспособилась к новым условиям. Ее отец был тем, кем он был. Он всегда играл на публику. Она будет делать то же самое. Она тоже будет играть на публику.

Так, под веселой безмятежностью, как под легкой осенней паутинкой, формировалась определенная твердость характера, будто камень кристаллизовался в сердце. Она утратила иллюзии и мужественно перенесла крушение симпатий. Внешне она казалась такой же как и прежде. В душе же стала твердой и независимой, и, что уж совсем не было свойственно ей ранее, — мстительной.

Внешне она выглядела прежней. Это было частью ее игры. Пока обстоятельства оставались такими, как были, она сама тоже должна была быть такой, хотя бы внешне, какой все ожидали ее увидеть. Но мстительность стала составной частью ее нового отношения к людям. Под мужественной внешностью пастора она ясно видела его ничтожность. И она отвергала его, презирала, и все-таки одновременно по-своему любила его. Область чувств чрезвычайно сложна.

Бабулю она ненавидела всей душой. Эту обрюзгшую старую женщину, слепую, похожую на червивый полуразвалившийся гриб. С многочисленными тяжелыми подбородками, без тела, — она напоминала двойной клубень картошки: поменьше голова, побольше туловище. Ее Иветт ненавидела так сильно, что это доставляло ей своеобразное наслаждение. Ненависть ее была безоговорочной и абсолютной. Она ненавидела Бабулю до изнеможения.

Обычно Бабуля сидела, откинувшись немного назад, лицо большое, красное. Кружевной чепчик нелепо напялен на жиденькие седые волосики, нос самоуверенно задран кверху, старый, сморщенный рот захлопнут, как капкан. Этакая любящая материнская душа. Именно рот выдавал ее. Он всегда был сжат. А с возрастом стал похож на рот жабы: совершенно без губ, челюсти, как замок капкана. Нижняя челюсть и подбородок выступали вперед, верхняя губа провалилась, нос опустился и завис под подбородком. Все лицо казалось сплющенным и вдавленным под огромным лбом, нависающим как стена. Внешность Бабули напоминала не то жабью, не то черепашью и наводила мысль о бессмертии. Казалось, она, как все рептилии, будет жить в полудреме вечно.

Иветт не смела даже намекнуть на то, что Бабуля отнюдь не само совершенство. Отец мог исполнить свою угрозу и поместить ее в приют для умалишенных. Эта угроза всегда была у него под рукой: сумасшедший дом.

На самом деле разве ее безмерная ненависть к Бабуле и нескрываемое отвращение к родному дому, к своим родственникам не являлось доказательством безумия, опасного безумия? Нужно было быть осторожной и соблюдать правила игры.

Но однажды в минуту тяжелой болезненной депрессии у нее нечаянно вырвалось: «До чего жуткий, противный дом! Приходят тетушка Люси, и тетушка Нелли, и тетушка Элис и устраивают гвалт, как стая ворон вместе с Бабулей и тетушкой Сисси, задрав юбки и грея ноги у камина. А нас с Люсиль гонят прочь. Мы никто, мы чужие в этом проклятом доме».

Отец взглянул на нее с любопытством. Она тут же постаралась придать своим словам капризный оттенок и подавить ненависть в глазах, так, чтобы он мог над этим просто посмеяться как над вспышкой детского раздражения.

Но он, конечно, понимал, что она в порыве холодно и ядовито высказала то, что на самом деле думала, и время от времени посматривал на нее с опаской.

Теперь ее жизнь превратилась в сплошной ад из-за нетерпимого раздражения, вызываемого постоянными разногласиями с отвратительной семьей Сейвелов. Она ненавидела дом пастора, ненавистью, поглощающей всю ее жизнь, ненавистью, настолько сильной, что она не могла бы уйти даже из этого дома.

Пока эта негласная борьба продолжалась, она была вовлечена в нее вся без остатка, изменений в ближайшее время не предвиделось, и Иветт все больше становилась как бы живым воплощением ненависти и отвращения.

Она совсем забыла Иствудов. В конце концов, чем было восстание маленькой еврейки в сравнении с Бабулей в букете с пастором Сейвелом! Муж ведь никогда не бывает ничем больше, чем человеком случайным, приходящим. Но семья! Ужасная, смердящая семья, которая никогда не исчезнет, сплоченная вокруг наполовину мертвой, покрытой плесенью старухи. Как нормальный человек может справиться с этим?

Она не забыла цыгана совсем. Но у нее не было для него времени, у нее, которой было скучно до одури, надоело все до бесконечности, и которой совсем было нечего делать, у нее не было времени даже подумать о чем-нибудь серьезном. И в конечном итоге, что такое время, как не душа, парящая в полете.

Она видела цыгана дважды. Один раз, когда он пришел в их дом с вещами для продажи. И она, наблюдая за ним из окна на лестничной площадке, отказалась спуститься вниз. Он тоже видел ее, когда складывал вещи обратно в повозку. Но тоже не подал виду. Относясь к племени, которое является по существу изгоем в нашем обществе, всегда враждебным ему и живущим на случайную добычу, он был достаточно независим и достаточно осторожен, чтобы открыто подвергнуть себя опасности. Он прошел войну. Он уже был однажды порабощен законами чуждого ему общества, вопреки своему желанию.

И теперь он появился в усадьбе пастора, и медленно, не спеша крутился у повозки за белыми воротами, необыкновенной гибкостью тела и дикой грацией движений напоминая повадки одинокого сильного хищника во время охоты.

Он знал, что она смотрит на него. Она должна была видеть его, спокойно торгующего медными подсвечниками и чашами, упорно отчужденного, непокорившегося на старой, старой тропе войны против таких как она.

Таких как она? Возможно, он ошибался. Ее сердце билось так же тяжело, как его молоток по медной чаше. Как колокол, против нелепых условностей, отвратительного сооружения из мерзостей и предрассудков. Только, если его скрытый протест был направлен на разрушение извне, ее тайным желанием было взорвать это сооружение изнутри, начиная с основания. Цыган нравился ей. Ее волновало его тихое, молчаливое присутствие. Ей нравилась его гордая независимость, готовность бороться даже без единого шанса на победу. Ее неудержимо привлекала в нем открытая бескомпромиссность, непреклонность, неспособность склонить голову или попросить пощады. Ей нравилось его желание выжить во враждебном мире, несмотря ни на что, вопреки даже отнятой после войны надежде занять в обществе иное, более достойное место.

И если она хотела принадлежать к какому-либо клану, то только к его. Она иногда даже ощущала смутное желание уйти с ним и стать отверженной, цыганкой.

Но она родилась среди бледнолицых. И ей был необходим комфорт и определенный престиж. Можно иметь определенный престиж, даже если ты дочь простого пастора. И ей это нравилось. Ей нравилось изнутри разрушать колонны храма, но одновременно находиться в безопасности под его крышей. Особенно ей нравилось откалывать куски от основания колонн. Несомненно, немало было отбито от колонн храма филистимлян еще до того, как Самсон сравнял его с землей.

«Я уверена, что человек должен быть легким и жизнерадостным и погулять до 26-ти, а потом сдаться и выйти замуж». Такова была философия Люсиль, перенятая от более искушенных женщин. Иветт было 21. Это означало, что у нее было еще 5 лет на развлечения и удовольствия. В данный момент — это цыган. Замужество в 26 — это Лео или Джерри. Итак, женщина может сначала съесть пирожное, а потом уже хлеб с маслом.

Иветт, погруженная в ужасную, безысходную враждебность к семье Сейвелов, была очень опытной и очень мудрой: опытностью и мудростью молодых, которые всегда превосходят опытность и мудрость тех, кто старше.

Второй раз она встретила цыгана случайно. Был март. Установилась солнечная погода после неслыханных дождей. И хотя цветы чистотела желтели у изгородей, а в горах появились первоцветы, небо было серым, мрачным и тяжелым.

И все же это была весна!

Иветт медленно каталась на велосипеде вдоль Коднорских Ворот, за известковыми карьерами, когда увидела цыгана, выходящего из дверей каменного дома. Его повозка стояла рядом, на дороге. Он возвращался к ней со своими метлами и медными поделками. Девушка сошла с велосипеда. Как только она его увидела, она ощутила необыкновенную нежность. Ее привели в восхищение совершенные стройные линии его тела в зеленом вязаном свитере и наклон его спокойного лица. Она почувствовала, что знает его лучше, чем кого-либо на свете, даже лучше, чем Люсиль, и, определенным образом, принадлежит ему навсегда.

— Вы сделали что-то новое и красивое? — невинным голосом спросила она, разглядывая медные чаши.

— Не думаю, — покачал он головой, глядя на нее.

Желание все еще отражалось в его глазах, все еще сильное и неприкрытое. Но оно, несомненно, было слабее, самоуверенность явно поуменьшилась. На какое-то мгновение промелькнула даже как будто маленькая вспышка разочарования. Но она растворилась, когда он увидел Иветт, рассматривающую его изделия из меди. Она старательно в них рылась, нашла маленькую овальную тарелочку с выбитой на ней странной фигурой, похожей на пальму.

— Мне это нравится, — сказала она, — сколько стоит?

— Сколько дадите, — пожал плечами он.

Это заставило ее нервничать: он казался бесцеремонным, почти издевающимся.

— Лучше вы скажите, — настаивала она, подняв на него глаза.

— Дайте сколько не жалко, — сказал он.

— Нет! — резко возразила она. — Если вы не скажете, я не возьму ее.

— Хорошо, — проговорил он. — Два шиллинга.

Она нашла полкроны, он достал из кармана пригоршню серебра и дал шесть пенсов сдачи.

— Старой цыганке что-то снилось о тебе, — сказал он, глядя на нее насмешливыми, раздевающими глазами.

— Правда?! — воскликнула Иветт, сразу заинтересовавшись. — Что же это было?

— Точнее, она сказала: «Будь тверже в сердце своем, или проиграешь свою игру». Еще сказала: «Будь смелее телом, или твое счастье покинет тебя». А еще она сказала: «Слушай голос воды».

Иветт была поражена.

— И что все это значит? — спросила она.

— Я спрашивал ее, — ответил он. — Она сказала, что не знает.

— Повтори еще раз, что там было, — попросила Иветт.

«Будь крепче телом, или твоя удача отвернется от тебя, и слушай голос воды». Он молча смотрел на ее нежное, размышляющее лицо, и что-то похожее на тонкую паутинку протянулось из ее юной души прямо к нему, и завязалось благодарным узелком.

— Я должна быть храбрее телом и я должна слушать голос воды! Хорошо! — воскликнула она. — Я не понимаю, но, возможно, я последую этому совету.

Она посмотрела на него ясным взором. Мужчина или женщина состоит из нескольких Я. Одним Я она любила этого цыгана. Другими Я она пренебрегала им, презирала его или чувствовала к нему неприязнь.

— Ты больше не приходишь в Хэд? — спросил он.

Она отсутствующе посмотрела на него.

— Возможно, я приду, — сказала она, — когда-нибудь. Когда-нибудь.

— Погода весенняя! — сказал он, едва улыбаясь и поглядывая на солнце. — Мы собираемся скоро свернуть табор и уйти.

— Когда? — спросила она.

— Возможно, на следующей неделе.

— Куда пойдете?

Он снова сделал неопределенное движение головой:

— Думаю, выше, на север.

Она посмотрела на него:

— Хорошо! Я, может быть, приду до того как вы уйдете, чтобы попрощаться с твоей женой и со старухой, которая велела передать эти странные слова.

Иветт не сдержала своего обещания. Многие дни марта были чудесными, но она позволила им ускользнуть. У нее всегда было странное нежелание, протест перед совершением действия или, вернее, перед тем, как начать самой реально действовать. Она всегда хотела, чтобы кто-нибудь другой предпринял что-либо вместо нее, так что создавалось впечатление, будто она не имела желания играть свою партию в игре, именуемой жизнью.

Она жила как обычно, ходила к друзьям на вечеринки и танцевала с неутомимым Лео. Она хотела пойти попрощаться с цыганами. Она хотела и ничего не мешало ей.

В пятницу днем ей особенно захотелось пойти. Было солнечно и последние желтые крокусы вдоль дороги широко раскрылись и сияли золотыми звездами, первые пчелы уже кружились над ними. Пэпл катился под каменным мостом, необычно полноводный, почти заполняя арки. Чувствовался запах сосновой хвои.

Она ощущала себя чудовищно ленивой, невероятно ленивой, слишком ленивой. Она бродила по саду у реки, полусонная, мечтательно ожидавшая чего-то. Пока пробивались лучи весеннего солнца, она могла оставаться на воздухе. В доме Бабуля, восседая, как какой-то ужасный истукан, облаченный в черные шелка и белый кружевной чепец, грела ноги у огня, слушая все, что должна была сказать сегодня тетя Нелли. Пятница — день тети Нелли. Она обычно приходит на ленч и уходит после раннего чая. Итак, мать и крупная, дебелая дочь, которая стала вдовой в возрасте сорока лет, сидели, сплетничая, у камина, пока тетушка Сисси суетливо сновала взад и вперед. Пятница была для пастора днем выхода в город: она же была неполным рабочим днем для служанки.

Иветт села на деревянную скамейку в саду, в нескольких футах от берега вспученной реки, катившей страшную, необычно большую массу воды. Крокусы были рассажены на декоративных клумбах, трава, в тех местах, где скошена, была темно-зеленого цвета, лавры выглядели немного светлее. Тетя Сисси появилась на верхних ступеньках веранды и окликнула Иветт, чтобы спросить, хочет ли та чашку чая пораньше. Из-за шума реки Иветт не могла расслышать, что сказала тетя Сисси внизу, но догадалась и отрицательно покачала головой. Чашку чая на улице, когда солнце еще светит по-настоящему? Нет уж, спасибо!

Тихо сидя на солнышке, она думала о своем цыгане. Ей была свойственна своеобразная, облегчающая душевную боль привычка переносить свое воображение туда, где остроту этой боли можно было как-то притупить. К примеру, она мысленно могла оказаться у Фрэмлеев, хотя на самом деле давно у них не бывала. Иногда в воображении она общалась с Иствудами. А сегодня это были цыгане. Мысленно она была у их лагеря в карьере. Она видела мужчину, кующего медь, поднимающего голову, чтобы взглянуть на дорогу, и детей, играющих в укрытии для лошадей, и женщину, жену цыгана, и сильную старуху с узлами за спиной, возвращающуюся домой вместе с пожилым мужчиной. В этот момент она остро ощущала, что это ее дом: цыганский табор, костер, табуретка, мужчина с молотком, старуха.

Такие порывы были частью ее натуры. Побывать в местах, которые она знала, с кем-то, кто символизировал для нее дом. В этот день это был цыганский лагерь. И мужчина в зеленом вязаном свитере сделал его домом для нее.

Крытые цыганские телеги, дети, другие женщины, все было естественным для нее, ее дома, как если бы она родилась там. Она думала, нравится ли она цыгану, захочет ли он видеть ее сидящей у костра, поднимет ли он голову и посмотрит ли на нее, когда она зардеется, со значением переводя взгляд на ступеньки его фургона? Знал ли он? Знал ли он?

Рассеянно она посмотрела наверх, на ряды темных лиственниц к северу от дома, заслонявших подъем дороги, идущей к Хэду. Там никого не было и ее взгляд снова устремился вниз.

В излучине река поворачивала, быстро текла назад, и затем зловеще, через перекат, бурным потоком уходила за садом к мосту. Река была необычно полноводной, беловато-мутной, тяжелой. «Слушай голос воды», — сказала она себе. «Нет необходимости слушать его, этот голос означает только шум!» И опять она посмотрела на раздутую реку, зло прокладывающую себе путь на изгибе.

Над мутным, бурлящим потоком нависал кажущийся черным из-за голых фруктовых деревьев сад. Все наклонилось, будто вглядываясь на юг и юго-запад, к солнцу. Позади, над домом и огородом чернел невероятно маленький лес из кажущихся сухими лиственниц. У самой границы этого леса работал садовник.

Она услышала, что ее кто-то зовет. Это были тетушка Сисси и тетя Нелли. Они стояли на дороге, махая на прощание рукой. Иветт помахала в ответ. Тогда тетушка Сисси, напрягая голос, из-за шума воды, прокричала:

— Я ненадолго. Не забудь, бабушка одна!

— Ладно! — отмахнулась Иветт.

Она села на скамейку и стала смотреть, как две богомерзкие женщины в длинных пальто медленно шли через мост и поднимались на кривой склон напротив. Тетя Нелли держала что-то вроде чемоданчика, в котором она приносила кое-какие продукты бабушке и уносила назад фрукты или что попало, что находилось в саду или кухонном шкафу.

Две фигуры медленно уменьшались на беловатой изгибающейся вверх дороге, медленно поднимаясь к деревне Пэплвик. Тетушка Сисси давно собиралась туда за чем-то сходить.

Солнце желтело на закате. Как жалко! О, как жалко, что прошел и этот солнечный день, и ей надо будет возвращаться в дом, в эти ненавистные стены. К Бабуле! Сейчас половина шестого, тетушка Сисси скоро вернется. После шести вернутся из города и все остальные, раздраженные и уставшие.

Иветт уныло оглянулась. И вдруг сквозь шум бурлящей воды она услышала ржание лошадей и грохот повозки на дороге, спрятавшейся в лиственницах. Садовник тоже посмотрел вверх. Иветт снова повернула назад, томясь и скучая сделала вдоль полноводной реки еще несколько шагов, не желая заходить в дом, посматривая на дорогу, не возвращается ли тетушка Сисси. Если бы она увидела ее, она бы пошла в дом.

Вдруг она услышала чей-то крик и снова оглянулась. По тропинке между лиственницами пробирался цыган. За ним бежал садовник. Внезапно она услышала страшный рев, который, еще до того, как она смогла двинуться, превратился в оглушительное рычание. Цыган жестикулировал. Она посмотрела назад. Ужас охватил ее, когда у изгиба реки она увидела гигантский красновато-коричневый вал воды, накатывающийся, как стена львов. Дикий рев стирал все. Силы оставили ее. Она была потрясена и испугана до полусмерти, но ей почему-то хотелось видеть, что же будет дальше.

Прежде, чем она успела что-нибудь сообразить, ревущая лавина оказалась уже совсем близко. Иветт чуть не потеряла сознание от ужаса. Она услыхала крик цыгана и подняла глаза, чтобы увидеть его, спешащего ей на помощь, черного, с вылезающими из орбит глазами.

— Беги! — крикнул он, хватая ее за руку. И тотчас же первая волна накрыла ей ноги, кружась в безумном вихре, который вдруг по какой-то причине показался неподвижным, мгновенно наводнив сад. Господи, сколько воды!

С усилием цыган потащил ее, шатаясь, проваливаясь в воду, но все же держась по направлению к дому. Она была едва в сознании, как если бы наводнение происходило в ее душе.

В саду около тропинки вдоль дома была одна, окруженная травой терраса. Цыган держал свой путь через эту террасу к сухой части тропинки, волоча Иветт за собой, запрыгивая вместе с нею через окно на ступеньки веранды. До того, как они туда добрались, подошла новая огромная волна, сносившая на своем пути даже деревья; их тоже смыло вниз.

Иветт чувствовала себя уносимой ледяной водой, увлекаемой во вращающиеся мельничные жернова. Рука цыгана железными тисками сжимала ее запястья, они вдвоем шли ко дну и их уносило течением. Временами она чувствовала тупые, но не дающие потерять сознание, ушибы. Потом цыган начал тянуть ее к себе. Он оказался наверху, над водой, успев уцепиться за ствол огромной глицинии, которая росла у стены дома. Ее голова тоже была над водой, он держал Иветт за руку. Но ей никак не удавалось встать на ноги. Ощущая ужасную боль, как во сне, она барахталась, захлебываясь, и не могла встать на ноги. К счастью, его рука крепко держала ее запястье. Он подтаскивал ее ближе и ближе, пока она не смогла дотянуться до его ноги. Он снова чуть не пошел ко дну, но удержался за дерево. Иветт отчаянно вцепилась в цыгана, и встала на ноги, он же, повиснув на стволе глицинии, чуть не разорвался надвое.

Вода была ей выше колен. Мужчина и девушка с ужасом смотрели друг на друга, так одинаково похожи на привидения были их лица.

— Иди к ступенькам! — крикнул он. Они были сразу за углом: четыре больших шага! Она посмотрела на него: она не могла идти. Сверкнув на нее глазами, как тигр, он оттолкнул ее от себя. Она зацепилась за стену, и, казалось, вода уменьшилась немного. За углом она пошатнулась, поскользнулась и упала на перила балюстрады ступенек веранды; мужчина прыгнул за ней. Они забрались на ступеньки, когда услышали еще один рев среди общего рева, и стена пошатнулась. Вода снова начала подниматься к их ногам, но цыган открыл дверь в холл. Внутрь они просочились вместе с водой, пытаясь пробраться к лестнице. Когда у них это получилось, они увидели короткую, странную фигуру Бабули, появившуюся в холле из дверей гостиной.

Она подняла руки, пытаясь схватиться за что-нибудь, как только первая вода закружилась вокруг ее ног, и ее рот, похожий на гроб, открылся в хриплом крике.

Иветт ослепла ко всему, кроме лестницы. Слепая, неосознающая ничего, кроме желания удержаться на ступеньках, возвышавшихся над водой, она забиралась наверх, как мокрая, дрожащая кошка. В бессознательном состоянии, промокшая и дрожащая, она не могла распрямиться и держалась за перила, в то время, как дом трясся и вода неиствовала внизу. С трудом до ее сознания дошло, что она знает промокшего цыгана, который в приступе кашля наверху на лестнице, без шапки, с черными кругами под глазами, вглядывался в поднимающуюся воду в холле.

Иветт, слабея, уже теряя последние силы, тоже посмотрела туда и увидела бабушку, подпрыгивающую словно поплавок, с фиолетовым лицом, со слепыми голубыми глазами, полными недоумения, с пеной, клубящейся изо рта. Одной старой фиолетовой рукой она вцепилась в балясину перил, и задержалась на минуту, словно услышав сверкающий звон свадебного колокольчика.

Цыган, который наконец откашлялся, откинув назад волосы, сказал этому ужасному, похожему на пузырь лицу: «Нехорошо! Ах, как нехорошо!»

С низким глухим шумом, похожим на раскаты грома, дом снова пошатнулся, задрожал, послышался странный треск, переходящий в грохот и шипение. Вода поднималась, как прилив на море. Фиолетовая старая рука унеслась, все пропало, все, кроме прибывающей воды.

Иветт повернулась в слепом бессознательном бешенстве, метнулась, как безумное животное, вверх по лестнице, торопясь забраться повыше. Она еще не добежала до дверей своей комнаты, когда вдруг остановилась, парализованная страшным, невыносимым звуком, раздавшимся в тот момент, когда дом качнулся.

— Дом тонет! — неистово завопило бледно-зеленое лицо цыгана. Он впился глазами в ее сумасшедшее искаженное лицо.

— Где труба? Задняя труба? В какой комнате? Каминная труба будет стоять!

Он смотрел ей в глаза со страшной свирепостью, заставляя ее понять и она кивнула со странным, безумным самообладанием, кивнула совершенно спокойно, повторяя: «Тут! Тут! Все в порядке!»

Они вбежали в ее спальню, в которой был узкий камин. Это была большая комната с двумя окнами, по одному на каждой стороне огромной дымовой трубы. Цыган беспрерывно кашляя и весь дрожа, подошел к окну и выглянул вниз.

Внизу, между домом и крутыми склонами гор, катил сплошной дикий неуправляемый поток воды, мчавший разнообразный мусор, обломки построек, зеленую будку Ровера. Цыган не переставая кашлял, с тревогой глядя вниз. Дерево за деревом падали, смытые водой, глубина которой достигла, должно быть, футов десяти. Дрожа и прижимая мокрые руки к груди, с выражением покорности и судьбы на мертвенно-бледном лице, цыган повернулся к Иветт. Пугающий неистовый скрежет разорвал дом, послышался сильный, сотрясающий все вокруг шум прорвавшейся воды. Часть дома обрушилась вниз, пол поднялся и ходил под ними ходуном.

На некоторое время они оба застыли в изумлении. Затем он воодушевился:

— Нехорошо! Очень нехорошо! Это выстоит. Это здесь выстоит. Смотри! Этот камин! Как башня! Да! Хорошо! Хорошо! Раздевайся и ложись в постель. Ты умрешь от холода.

— Все хорошо! Очень даже хорошо, — сказала она, сидя на стуле и повернув к нему белое безумное личико, с жалко свисающими слипшимися прядями волос.

— Нет! — закричал он. — Нет! Снимай с себя одежду, я разотру тебя полотенцем. Я сам разотру. Когда падает дом, тепло умирает. Если не падает, надо жить, а не умирать от воспаления легких.

Кашляя, сильно дрожа, он потянул за край тяжелого от воды вязаного свитера. Чтобы преодолеть дрожь и прекратить пытку холодом, надо было избавиться от этого мокрого жесткого панциря.

— Помоги мне! — крикнул он приглушенно. Она послушно схватила край свитера и потянула изо всех сил вверх. Через мгновение он уже стоял в подтяжках.

— Снимай свою одежду! Растирайся полотенцем! — свирепо командовал он, отчаянно, как на войне.

И, как одержимый, вытолкнул себя из брюк, избавился от мокрой прилипшей рубашки, возникая худым и мертвенно-бледным, дрожа каждой фиброй своего тела от холода и шока.

Он схватил полотенце и начал быстро растирать свое тело, громко стуча зубами. Иветт смутно сообразила, что это мудро. Она попыталась снять платье. Он стянул с нее эту ужасную мокрую, смертельно обнимающую оболочку, потом, продолжая растираться, направился к двери, идя на цыпочках по мокрому полу. Там он остановился, обнаженный, с полотенцем в руке, окаменевший. Он смотрел на запад, куда выходило окно, и наблюдал за заходом солнца над грязным мутным потоком воды, полным смытых деревьев и мусора. Угол дома, где находилась веранда и ступеньки, снесло. Стена обрушилась, выставив обнаженные этажи. Лестницу тоже унесло.

Мужчина неподвижно смотрел на воду. Холодный ветер обдувал его. Затем огромным усилием воли он сжал грохочущие зубы и снова вернулся в комнату, закрыв дверь.

Иветт, голая, мелко дрожащая, чувствующая себя совсем больной, пыталась насухо вытереться полотенцем.

— Все в порядке! — воскликнул он. — Все в порядке! Вода больше не поднимается! Все в порядке!

Он начал растирать ее своим полотенцем. Сам непрерывно весь дрожа, он держал ее крепко за плечо, и медленно, в оцепенении растирал ее нежное тело, пытаясь даже вытереть насухо жалкие склеившиеся волосы.

Вдруг он остановился.

— Сейчас ложись в постель, — скомандовал он. — Мне надо растереть себя.

Его зубы ходили клац-клац-клац-клац, глухим стуком обрезая его слова. Иветт с трудом и в полусознании доползла до своей кровати, продолжая мелко дрожать. Он, делая бессвязные движения, пытаясь держаться спокойно и растереть себя до тепла, опять подошел к дверному проему, чтобы оценить ситуацию.

Вода немного поднялась. Солнце село, и на небе виднелись лишь красноватые отблески. Он сбил полотенцем волосы в черный, мокрый спутанный комок, затем остановился, чтобы отдышаться во внезапном приступе дрожи, снова выглянул в окно, затем опять стал растирать себе грудь, но новый приступ кашля начал одолевать его. На полотенце появились красные пятна: он где-то поранился, но тогда сгоряча не почувствовал боли.

Все еще слышался глухой и жуткий шум воды и гулкие удары в стены. С закатом поднялся холодный, сильный ветер. Дом стонал, раскачиваясь, издавая сверхъестественные жуткие, пугающие звуки.

Ужас заползал в его душу. Он опять подошел к двери. Как только он ее приоткрыл, в комнату ворвался ревущий ветер. За дверью показался внушающий мистический страх пролом, сквозь который он увидел мир, воду, хаос ужасных вод, сумерки, совершенно новую луну высоко над умирающим закатом, и быстро плывущие темные жуткие облака на небе, гонимые холодным, разбушевавшимся ветром.

Снова стискивая зубы от страха, смешанного со смирением, близким к фатализму, он вошел в комнату и закрыл дверь, подобрав с пола ее полотенце, чтобы убедиться, суше оно, чем его и меньше ли в крови, снова принялся растирать голову, и несколько раз подходил к окну.

Он устал и не способен был больше контролировать свои спазмы дрожи. Иветт зарылась в постель и ничего не было видно, кроме дрожащего холмика под белым стеганым одеялом. Цыган положил руки на этот дрожащий холмик, будто составляя ему компанию; он и сам не переставал дрожать.

— Все в порядке! — сказал он. — Все в порядке! Вода падает.

Вдруг она резко откинула одеяло, показалось ее белое лицо и уставилось на него. Она в полусознании всматривалась в его посеревшее, но удивительно спокойное лицо.

— Согрей меня! — простонала она, стуча зубами. — Согрей меня! Я умру от холода. — Ужасная конвульсия, способная сломать и окончательно доканать ее, прошла через ее извивающееся белое тело.

Цыган кивнул и заключил ее в объятия, чтобы успокоить и свою собственную дрожь. Он так сильно дрожал, что был лишь в полусознании. Это был шок.

Похожая на тиски хватка его рук казалась ей единственной стабильной точкой в гаснущем сознании, единственной опорой в грохочущем, качающемся, сотрясающемся, уплывающем вдаль, растворяющемся мире. Это ощущение принесло облегчение ее измученному сердцу, напряженному, готовому разорваться. Его тело, охватившее ее, так необычно, гибко, властно, как щупальцы, дрожащие как электрический ток, несмотря ни на что было твердым, мускулистым. Сила его объятий помогла им обоим успокоиться, утвердиться, обрести вновь непоколебимую веру в жизнь. И наконец, неистовая сила дрожи, вызванная шоком, уменьшилась, сначала в его теле, потом в ее, и между ними воцарилась доверительная близость. И когда это чувство возникло, их исковерканные, до крайности изможденные тела перестали что-либо ощущать, рассудок, казалось, утратил способность понимать. Они заснули.

Поднялось солнце, и у мужчин появилась возможность перебраться через Пэпл по веревочной лестнице. Мост унесло. Но уровень воды уменьшился, и дом, подавшийся вперед как будто в холодном поклоне потоку, стоял теперь с обрушившимся западным углом в грязи и обломках, рядом с огромной кучей кирпича и щебня из обвалившейся кладки. Зияющие рты комнат вселяли ужас. Внутри не было ни одного признака жизни.

Первым перебравшись через поток, пошел в разведку садовник. Появилась повариха, сильно взволнованная, дрожащая от любопытства.

Накануне, когда выбравшись из дома через черный ход бежала наверх мимо лиственниц к дороге, она видела за домом быстро и бесшумно двигавшегося цыгана и решила, что он пришел кого-нибудь убить. Около маленькой верхней калитки она увидела его повозку. Когда наступила ночь, садовник увел лошадей наверх, к Красному Льву.

Это уже знали мужчины из Пэплвика, когда, наконец, они перебрались с помощью веревочных лестниц через реку и направились к задней части дома. Они нервничали, боясь обвала, потому что фасад дома был сильно подмыт, а задняя стена снесена. Им было страшно смотреть на открывшийся взрывом кабинет пастора, с плотными рядами книжных полок, на комнату Бабули, с большой бронзовой кроватью, удобно и добротно сделанной, одна ножка которой сейчас зависла над пустотой; на разоренную обвалом комнату служанки наверху. Служанка и повариха плакали. Потом один из мужчин через разбитое кухонное окно осторожно забрался внутрь, в джунгли и болото первого этажа. Он обнаружил тело старухи: или, вернее, он увидел ее ногу, в черной домашней тапочке, торчащую из грязной кучи обломков, и в ужасе убежал.

Садовник заявил, что он уверен, что мисс Иветт не было в доме. Он видел, как потоком уносило ее и цыгана. Но полицейский настаивал на поиске, и ребята Фрэмлей в конце концов постарались и все лестницы были связаны вместе. Затем вся компания закричала. Но без результата. Ответа не было. Закинули веревочную лестницу, Боб Фрэмлей полез, выбил окно и вскарабкался в комнату тетушки Сисси. Близость с детства знакомых, а теперь поверженных в прах предметов пугала его, как привидение. Дом мог обвалиться в любую минуту.

Когда они забрасывали лестницу на верхний этаж, приехали мужчины из Дарли и сообщили, что старый цыган приезжал в Красный Лев за лошадью и повозкой, и сказал, что его сын видел Иветт на верхнем этаже. Но к этому времени полицейский уже разбивал окно ее комнаты.

Иветт, крепко спавшая, ответила на шум разбивающегося стекла громким визгом из-под одеяла. Она схватилась за простыни, стесняясь своей наготы. Полицейский издал удивленный вопль, превратившийся затем в крик: «Мисс Иветт!.. Мисс Иветт!..» Он повернулся к лестнице и крикнул стоящим внизу: «Мисс Иветт в кровати!.. В кровати!», и он, неженатый мужчина, продолжал раскачиваться на лестнице, держась за подоконник, не зная что делать дальше.

Иветт села в постели, со спутанными в клубок волосами, и уставилась на него дикими глазами, натягивая простыню на обнаженную грудь. Она так крепко спала, что еще не пришла в себя.

Полицейский, боясь, что лестница оборвется, влез в комнату, уговаривая: «Не пугайтесь, мисс! Больше не волнуйтесь. Теперь вы спасены». И Иветт, ничего не поняв, подумала, что он имел в виду цыгана. Где цыган? Это была ее первая мысль.

Где ее цыган из этой ночи конца света?

Он ушел! Он ушел! И полицейский в комнате! Полицейский!

Она потерла рукой переносицу.

— Если вы оденетесь, мисс, мы сможем опустить вас вниз в безопасное место. Дом почти падает. Я надеюсь, что в других комнатах никого нет?

Он нерешительно сделал шаг в коридор, посмотрел с ужасом сквозь развалины дома и вдалеке, на залитой солнцем горе увидел пастора, спускающегося вниз на машине.

Иветт, с лица которой исчезло выражение оцепенения и разочарования, быстро встала, закрываясь простыней, и мельком посмотрев на себя в зеркало, открыла шкаф для одежды. Она оделась, потом снова посмотрела в зеркало и с ужасом увидела спутанные волосы. Но ей уже было все равно. В любом случае, цыган ушел. Ее вчерашняя одежда лежала мокрой кучей на полу. На ковре, где лежали его вещи, осталось большое мокрое пятно и два грязных полотенца со следами крови. Больше никаких следов он не оставил.

Стараясь причесаться, она нервно дергала волосы, когда полицейский постучал в дверь. Иветт позволила ему войти. Он с облегчением увидел, что она одета и пришла в себя.

— Нам было бы лучше выйти из дома побыстрее, мисс, — повторил он. — Он может рухнуть в любую минуту.

— Действительно? — спокойно и насмешливо спросила Иветт. — Так страшно?

Послышались громкие крики. Ей пришлось подойти к окну. Там, внизу, стоял пастор, с широко раскрытыми руками, поднятыми вверх, со слезами, льющимися по лицу.

— Я совершенно нормально, папа! — сказала она спокойно, испытывая самые противоречивые чувства. Цыган навсегда останется ее секретом. В то же самое время, слезы текли по ее лицу.

— Не плачьте, мисс, не плачьте! Священник потерял свою мать, но он благодарит звезды, что у него осталась дочь. Мы все думали, что вас унесло!

— Бабушка утонула? — спросила Иветт.

— Боюсь, что да, бедная женщина, — сказал полицейский с каменным лицом.

Иветт снова зарыдала в носовой платок, который ей пришлось вытащить из шкафа.

— Полагаю, вы сможете спуститься вниз по лестнице, мисс? — сказал полицейский.

Иветт посмотрела на сильно покосившуюся лестницу и быстро сказала себе: «Нет! Ни за что!» Но потом вспомнила слова старой цыганки: «Будь увереннее в своем теле».

— Вы обошли все комнаты? — спросила она, плача и поворачиваясь к полицейскому.

— Да, мисс! Вы знаете, но вы были единственным человеком в доме, за исключением старой леди. Повариха ушла вовремя, Лиззи была в деревне у своей матери. Только вы и бедная пожилая леди мучились здесь. Вы думаете, вы отважитесь спуститься вниз по этой лестнице?

— О, да! — сказала Иветт с безразличием. В любом случае, цыган ушел.

Затем пастор с замирающим сердцем наблюдал, как его высокая стройная дочь медленно спускается, пятясь вниз по наклонной лестнице, а полицейский, героически выглядывая из разбитого окна, держит верхний конец веревочной лестницы.

В самом низу Иветт соответственно упала в объятия своего отца, и была перевезена им с помощью Боба в дом Фрэмлеев. Там бедная Люсиль, призрак призраков, рыдала от радости, до этого у нее была истерика. И даже тетушка Сисси выкрикнула сквозь слезы:

— Возьми старых и пощади молодых! О, я не могу плакать по матери, когда Иветт избавлена и спасена! — И она снова заплакала.

Наводнение было вызвано внезапным прорывом плотины огромного водохранилища в Пэпл Хайдэйле, в пяти милях от дома пастора. Позже выяснили то, что никому не могло и присниться: древняя, возможно даже с римских времен, шахта под плотиной водохранилища неожиданно взорвалась, разрушив плотину. Именно поэтому Пэпл в последние дни был необычно полноводным.

Пастор и две девушки остались у Фрэмлеев до того, пока будет найден новый дом. Иветт не присутствовала на похоронах Бабули. Она оставалась в постели.

Много раз повторяя свою историю, она рассказывала только, как цыган схватил ее у веранды и как она с трудом по воде добралась до лестницы. Было известно, что он тоже выжил: старый цыган сказал это, когда приходил в Красный Лев за лошадью и повозкой.

Иветт мало что могла рассказать. Она была слабой, смущенной, рассеянной. Казалось, она ничего не помнит. И это было похоже на нее.

А Боб Фрэмлей сказал:

— Знаете, я думаю, что цыган заслужил награду.

Вся семья была потрясена.

— Да, мы должны отблагодарить его! — закричала Люсиль.

Пастор самолично поехал с Бобом на машине, но карьер был пуст. Цыгане свернули табор и ушли, никто не знает куда.

Иветт, лежа в постели, мысленно стонала: «О, я люблю его!.. Я люблю его!.. Я люблю его!..» Печаль по нему была мучительной.

И все-таки она не противилась его исчезновению. Ее молодая душа была мудрой и понимала неизбежность этой разлуки.

После бабушкиных похорон она получила маленькое письмо, отправленное из какого-то неизвестного места.

«Уважаемая мисс, я читал в газетах, что с вами все в порядке после ваших ныряний, как и со мной. Я надеюсь увидеться с вами когда-нибудь, может быть на ярмарке крупного рогатого скота в Тайдсунеле, или, может быть, мы пойдем снова той дорогой. Я шел в тот день попрощаться! Но я не сделал это, вода не дала времени, но я живу в надеждах.

Ваш покорный слуга Джо Босуэл».

И тут только ее осенило, что у него есть имя.

Из ворот школы вышла учительница и вместо того, чтобы пойти, как всегда, налево, повернула направо. Увидев ее, женщины, спешившие домой приготовить мужьям на скорую руку обед — было без пяти четыре, — остановились и стали смотреть ей вслед, потом переглянулись с усмешкой.

Эта учительница и впрямь выглядела несуразно: маленькая, худенькая, в черной соломенной шляпке, в вылинявшем черном кашемировом платье с широкой юбкой. Смешно было и то, что такая пигалица в полунищенском наряде выступает столь величаво и неторопливо. Но не возраст сдерживал ее движения — Хильде Роуботем не было и тридцати лет — у нее было больное сердце. Вскинув изнуренное болезнью, но все еще миловидное личико и глядя прямо перед собой, молодая женщина проплыла по рыночной площади, похожая на черного лебедя в облезлом траурном оперении.

Она зашла в булочную Берримена. Здесь были хлеб и печенье, мешки с мукой и овсяной крупой, окорока, копченая грудинка, сало, колбасы. Пахло в лавке приятно. Хильда Роуботем остановилась у прилавка и стала ждать, нервно постукивая пальцем по большому ножу и разглядывая сверкающие медью весы. Наконец из комнат наверху спустился мужчина с угрюмым лицом и рыжеватыми баками.

— Чем могу служить? — спросил он, не извинившись, что заставил ее ждать.

— Пожалуйста, на шесть пенсов печенья и пирожных разного сорта, и непременно положите миндальных, — проговорила она страшно быстро и нервно. Губы ее дрожали, как листья на ветру, а невнятные слова теснили друг дружку и рвались наружу, точно сбившиеся у ворот овцы.

— Миндальных не имеем, — хмуро ответил хозяин. Видно, он разобрал только это слово — миндальные. И теперь стоял и ждал.

— Какая жалость, мистер Берримен, не повезло мне. Я так люблю миндальные пирожные, но редко позволяю себе такое удовольствие. Скучное это занятие — баловать себя, верно? Уж лучше баловать других, у меня это лучше получается. — Она с нервным, отрывистым смешком стыдливо подняла руку к лицу.

— Так что прикажете? — спросил хозяин, не отозвавшись на ее слова даже подобием улыбки. Видимо, он ничего не понял и потому еще больше насупился.

— Все равно, дайте то, что есть, — ответила учительница и слабо вспыхнула. Хозяин медленно двигался за прилавком, аккуратно беря с подносов пирожные и опуская их в белый бумажный пакет.

— Как сестрица изволит поживать? — спросил он, глядя на свои щипчики, точно к ним и обращался.

— Которая? — вскинулась учительница.

— Младшая, — не без ехидства проговорил сутулый бледный хозяин.

— А, Эмма! Очень хорошо, спасибо! — Лицо учительницы покрылось красными пятнами, но отвечала она колко, с насмешливым вызовом. Хозяин что-то буркнул, подал ей пакет и, даже не сказав «всего доброго», уставился ей в спину.

Ей предстояло пройти своим медленным шагом всю главную улицу из конца в конец — целых полмили крестных мук. У нее горела шея от стыда, но она гордо несла свой белый пакет с видом совершенного безразличия. Когда она наконец миновала последний дом, она слегка ссутулилась. Перед ней открылась просторная долина, посреди возвышались шахты, клубился белый дым, стучал подъемник, поднимая рабочих на поверхность; лес вдали был подернут мглой сумерек. Из дымки на востоке вставала полная, наливающаяся розовым светом луна — казалось, это низко над землей летит фламинго. Картина была прекрасна, и горечь и печаль Хильды смягчились, сгладились.

Вот и поле осталось позади, она подошла к дому. Дом был новый, построенный добротно и с размахом, как строят на свои кровные сбережения старые шахтеры. В небольшой кухне сидела женщина с темным, смуглым лицом, на руках у нее был грудной ребенок в длинной белой рубашечке; возле стола стояла молодая женщина с грубыми, чувственными чертами лица и намазывала маслом хлеб. Вид у нее был робкий, приниженный, он не вязался с ее обликом, даже почему-то вызывал досаду. Она не обернулась, когда вошла сестра. Хильда положила пакет с печеньем и пирожными на стол и вышла из кухни, не сказав ни слова ни Эмме, ни ребенку, ни миссис Карлин, которая пришла после обеда помочь им по дому.

Почти в ту же минуту в дверях появился отец с полным совком угля, который он нес со двора. Был он высокий, кряжистый, дряхлый. Переступив порог, он схватился свободной рукой за ручку, чтобы не упасть, но, поворачиваясь к камину, потерял равновесие и едва устоял на ногах. Потом начал осторожно бросать уголь в огонь. Один кусок выскользнул и рассыпался на белой каменной плите перед камином. Эмма оглянулась и грубо, злобно завизжала:

— Что ты делаешь! — Потом, сдержав себя, сказала спокойнее: — Ладно, я сама подмету, не трогай, а то еще свалишься головой в огонь.

Но отец все же нагнулся и стал собирать рассыпавшиеся крошки, приговаривая непослушным, заплетающимся языком:

— Вот сволочь, скользкий, будто рыба, попробуй удержи в руках.

Его снова качнуло вперед. Темноликая соседка вскрикнула: чтобы удержаться, он схватился рукой за горячую решетку. Эмма кинулась к отцу и оттащила от огня.

— Ведь говорила я тебе, говорила! — снова злобно закричала она. — Обжегся?

Она вцепилась в старика и грубо затолкала в кресло, где он обычно сидел.

— Что там у вас? — раздался в соседней комнате властный женский голос. На пороге появилась обладательница голоса — женщина лет двадцати восьми с красивым жестким лицом. — Не смей хамить отцу, Эмма! — потом добавила помягче, но столь же властно: — Что случилось, отец?

Эмма с угрюмым видом вернулась к столу.

— Да ничего, ты зря беспокоишься, — стал тщетно уверять дочь старик. — Ничего со мной не случилось.

— По-моему, он руку обжег, — сказала темноликая женщина с досадой, но и с жалостью, точно он был ребенок-непоседа. Берта взяла руку старика и стала рассматривать, сердито причмокивая языком.

— Эмма, принеси цинковую мазь… и белый бинт, — властно приказала она. Младшая сестра положила нож, не дорезав куска, и вышла. Внимательного наблюдателя эта покорность поразила бы еще больше, чем самое яростное препирательство. Темноликая нагнулась к ребенку и молча, с материнской нежностью, стала его ласкать. Крошечное существо заулыбалось, зашевелило ручками и ножками, потом стало капризно выгибаться у нее на коленях и пищать.

— Наверное, есть захотел, — сказала женщина. — Когда его кормили?

— Перед самым обедом, — хмуро ответила Эмма.

— Господи боже мой! — вскричала Берта. — Родила ребенка, так корми его, не мори голодом. Я тебе говорила: ровно через два часа, а сейчас уже три прошло. Возьми его, бедненького, хлеб я сама дорежу. — Она нагнулась, любуясь пухленьким здоровым младенцем. Невозможно было не улыбнуться ему, не дотронуться пальцем до его щечки, не покачать ему головой, воркуя. Наконец она оторвалась от него и взяла у сестры хлеб. Темноликая поднялась и отдала ребенка матери. Эмма склонилась над сыном и дала ему грудь. Она смотрела на него с ненавистью и обожанием. Это был символ ее позора, но стоило ей прикоснуться к его тельцу, и любовь обжигала ее как огонь.

— Наверное, уж не придет он, — несмело сказал отец, взглядывая на часы.

— Глупости, папа! Часы спешат, сейчас всего половина пятого! Зря ты так волнуешься. — И Берта продолжала делать бутерброды. — Откройте банку с грушевым компотом, — попросила она темноликую гораздо более мягким тоном и вышла в соседнюю комнату.

Как только она скрылась, старик повторил:

— Если бы он собирался прийти, то уж давно бы был здесь.

Поглощенная ребенком Эмма ничего не ответила. С тех пор, как она покрыла себя позором, отец перестал замечать ее.

— Придет, никуда не денется! — заверила соседка.

Через несколько минут в кухню вбежала Берта, срывая на ходу фартук. Зашелся лаем пес. Берта отворила дверь, прикрикнула на собаку и потом сказала:

— Не бойтесь, мистер Кендел, он не тронет.

— Благодарю вас, — произнес звучный мужской голос; звякнул приставленный к стене велосипед. Вошел священник — худой, ширококостный, некрасивый, нервный — и сразу направился к отцу.

— Э-э… ну как себя чувствуете? — спросил он мягким, бархатным голосом, глядя на не совсем оправившегося после паралича огромного старика.

Говорил он очень приветливо, но словно бы плохо видел собеседника, словно бы тот расплывался у него перед глазами.

— Вы поранили руку? — с участием спросил он, заметив белую повязку.

— А, пустяки, просто уронил кусок угля и схватился рукой за плиту. Я думал, ты уж не придешь.

И обращение на «ты», и упрек были неосознанной местью. Священник улыбнулся снисходительно и печально. Он весь излучал рассеянную доброту. Вот он повернулся к молодой матери, и она вспыхнула и нахмурилась, потому что ее опозоренная грудь была раскрыта.

— А как вы? — спросил он очень бережно и мягко, точно говорил с больной, которую нельзя волновать.

— Хорошо, — ответила она и неловко пожала ему руку, не поднимаясь с места и пряча лицо, чтобы скрыть поднимавшийся в ней неосознанный гневный протест.

— Да… да… — Он перевел близорукий взгляд на ребенка, жадно сосущего налитую грудь. — Да, да… — Видно, он был поглощен какими-то своими мыслями.

Очнувшись наконец, он рассеянно пожал руку темноликой соседке.

Все двинулись в соседнюю комнату, только священник нерешительно шагнул к больному старому шахтеру, желая помочь.

— Спасибо, я сам, — сварливо отозвался отец.

Уселись за стол. Каждый был отчужден друг от друга, замкнут в себе. Ужин был подан в столовой, просторной безобразной комнате, считавшейся парадной.

Хильда появилась последней, и сухопарый, нескладный священник поднялся со стула, здороваясь с ней. Семья эта внушала ему страх — и богатый старик-отец, и его строптивые, необузданные дети. Но Хильда отличалась от них. Она одна хорошо училась и закончила колледж. Она считала, что ее обязанность — требовать от членов семьи достойного поведения. Ведь Роуботемы не чета обыкновенным, простым шахтерам. Разве чей-нибудь дом сравнится с Вудбайн-коттеджем, в который старик-отец вложил душу? Она, Хильда, учительница с дипломом колледжа, полна решимости поддержать честь дома невзирая на удары судьбы.

Ради торжественного случая она надела платье из зеленого муслина. Но она была слишком худа и из выреза платья жалко выступала тонкая шея. И все же священник поклонился ей чуть ли не благоговейно, и она с важным видом села к столу. В дальнем конце стола сидел отец, большой, громоздкий, скрюченный болезнью. Рядом с ним младшая дочь качала капризничавшего сына. Тощий священник неловко примостился между Хильдой и Бертой.

Стол был заставлен закусками — консервированные фрукты, консервированная лососина, ветчина, пирожные, печенье. Мисс Роуботем зорко следила, чтобы все шло как положено: она сознавала важность происходящего. Молодая мать, ради которой и было устроено торжество, ела с угрюмым и смущенным видом и хмуро улыбалась своему ребенку, улыбалась украдкой и против воли, когда он начинал бить ее по коленям толстыми ручками и ножками. Берта, властная и резкая, тоже, казалось, была поглощена ребенком. Сестру она презирала и обращалась с ней как с последней тварью, но ребенок был для нее светом в окошке. Хильда угощала всех и поддерживала светскую беседу. Руки ее трепетали, она говорила нервно, волнуясь, как бы выстреливая слова короткими очередями. К концу ужина разговор иссяк. Старик вытер губы красным носовым платком и, уставив в пустоту голубые глаза, заговорил — с трудом, косноязычно, обращаясь к священнику:

— Ну вот, сударь… мы пригласили вас окрестить этого младенца, и вы пришли, благодарим покорно. Не мог я допустить, чтобы божий младенец остался некрещеным, а нести его в церковь они, видите ли, не желают… — Казалось, он ушел в свои мысли. — И вот мы, — вновь заговорил он, — и вот мы попросили вас прийти и окрестить его у нас. Нам нелегко, не думайте, — нам очень трудно. Мать наша померла, я вон совсем сдал. Тяжело оставлять дочку, когда с ней приключилась такая беда, но, видно, так уж господь судил, на все его воля, и роптать грех. Одно утешение: они никогда не будут нуждаться в куске хлеба, и мы благодарны за это господу.

Пока он говорил, мисс Роуботем, единственный образованный человек в семье, сидела точно каменная, жестоко страдая. Ее переполняло столько разных чувств, что она растерялась. Она ощущала, как мучительно стыдно ее младшей сестре, и на миг в ней вспыхнула нежность к ее ребенку, желание защитить их; религиозность отца вызывала у нее недоумение; как ни горько было сознавать, что на семью легло пятно, и теперь люди вправе указывать на них пальцем, все в ней бунтовало против того, что говорил отец. Испытание оказалось поистине тяжким.

— Трудно вам, — начал священник своим мягким, бархатным голосом, медленно и отрешенно. — Да, сегодня вам тяжело, но исполнится срок, и господь вас утешит. Ребенок родился на свет, возрадуемся же и возвеселимся. Если же кто-то из нас согрешил, очистим сердца наши перед господом…

Он говорил, говорил, говорил. Молодая мать подняла плачущего ребенка, и он уткнулся личиком в ее распущенные волосы. Она была оскорблена, хмурое лицо сердито горело. Но руки, с нежностью сжимающие тельце ребенка, были прекрасны. Сантименты, которые развели вокруг них, приводили ее в бешенство.

Мисс Берта поднялась и вышла в кухню, потом вернулась, держа в руках фарфоровую миску с водой, и поставила ее на стол среди чашек.

— Ну вот, можно приступать, — сказал отец, и священник начал службу. Берта была крестная мать ребенка, старик отец и священник — крестные отцы. Старик сидел потупив голову. Всех охватило волнение. Мисс Берта взяла ребенка и передала его священнику. Этот высокий некрасивый мужчина светился неземной любовью. Он никогда не соприкасался с жизнью, и женщины представлялись ему не существами из плоти и крови, а какими-то библейскими образами. Он спросил, какое имя выбрали ребенку, и старик с гордостью вскинул голову.

— Джозеф Уильям, в мою честь, — проговорил он срывающимся голосом.

— Нарекаю тебе имя Джозеф Уильям… — торжественно произнес странно глубокий, звучный голос священника. Ребенок притих. — Вознесем же молитву! — Теперь все почувствовали облегчение. Они опустились на колени возле своих стульев, все, кроме молодой матери, которая спрятала лицо, склонившись над ребенком. Нерешительно, как бы преодолевая усилие, священник начал читать молитву.

И в эту минуту на дорожке затопали тяжелые шаги, возле окна они умолкли. Подняв глаза, молодая мать увидела своего брата — весь черный под слоем угольной пыли, он глядел на них через стекло с усмешкой. Его красный рот был глумливо искривлен; над почерневшим лбом горели белокурые волосы. Он поймал взгляд сестры и ухмыльнулся. Потом черное лицо исчезло. Брат вошел в кухню. Девушка с ребенком сидела не шевелясь, но в сердце ее кипела злоба. Она ненавидела молящегося священника, ненавидела глупый обряд, из-за которого все так расчувствовались, люто ненавидела своего брата. И в этой злобе, скованная бессилием, она сидела и слушала священника.

Вдруг начал молиться отец. Услышав знакомый громкий голос, тянущий бессвязные слова, она замкнулась в себе, словно бы даже оглохла. Соседи говорили, что их отец впал в детство. Она тоже считала отца слабоумным и избегала его.

— Господи, услышь нашу мольбу, не оставь этого младенца, — взывал старик. — Ибо нет у него отца. Но что земной отец в сравнении с тобою, господи? Твой это сын, твое дитя. Разве есть у человека иной отец, кроме тебя, господи? Когда человек называет себя отцом, то истинно говорю: он заблуждается. Ибо отец — это ты, господи. Избавь же нас от гордыни, чтобы не считали своих детей своими. Нет у этого ребенка отца на земле, ты его отец, господи. Пусть он растет под твоим покровительством, господи. Я всегда стоял между тобой и моими детьми, я покорил их моей воле; да, я стоял между моими детьми и тобой, и я отвратил их от тебя, потому что они были мои. И они выросли убогими, в том моя вина. Господи, кто их отец, как не ты? А я встал между вами, и из-за меня они точно растения под камнем. А если бы не я, господи, они могли бы быть как деревья под солнцем. Да, господи, я признаюсь: я причинил им зло. Лучше бы им совсем не знать отца. Ни один человек не может быть отцом, только ты, господи. Без тебя они не могут вырасти, а я им только мешал. Вознеси же их, господи, исправь зло, которое я им причинил. И пусть этот младенец растет свободно, как ива, посаженная на берегу ручья, пусть он не ведает иного отца, кроме тебя, господи. Как бы я желал, чтобы и мои дети были как он, чтобы и у них не было иного отца, кроме тебя. Ибо я был как мельничный жернов у них на шее, и вот они выросли бессильными и в злобе своей проклинают меня. Но пощади меня, господи, возвысь их души…

Коленопреклоненный священник в замешательстве слушал исповедь отца, но не понимал его, ибо ему были неведомы отцовские чувства. Одна только Хильда кое-что поняла. Сердце ее судорожно забилось, в груди разлилась боль. Младшие сестры стояли на коленях отчужденные, ожесточившиеся, глухие. Берта думала о ребенке, молодая мать — об отце своего ребенка, которого она ненавидела. В чулане раздался грохот. Младший сын шумел нарочно, наливая себе воды помыться, и в бешенстве бормотал:

— Старый косноязычный дурак, совсем из ума выжил!

И все время, что отец молился, в душе сына клокотала ярость. На столе лежал бумажный пакет. Он взял его в руки и прочел: «Джон Берримен. Хлеб, булки, печенье». Лицо его искривилось в усмешке. Отец ребенка был подручным пекаря у Берримена. В столовой отец все молился. Лори Роуботем собрал края пакета, надул его и хлопнул по пакету кулаком. Раздался оглушительный треск. Лори стало смешно и стыдно, и было страшно гнева отца.

Отец оборвал молитву, все поднялись с колен. Молодая мать вошла в чулан.

— Что ты делаешь, дурак?

Молоденький шахтер взял ребенка за подбородок и запел:

Мать рванула сына прочь от него.

— Заткнись! — крикнула она, заливаясь краской.

Он оскалил в ухмылке белые зубы за красными, с въевшейся угольной пылью губами.

— Сейчас получишь по зубам, — прошипела мать ребенка. Брат снова запел, она размахнулась и ударила его.

— Что вы тут не поделили? — спросил отец, входя в чулан на своих нетвердых ногах.

Брат снова запел. Сестра стояла с перекошенным от бешенства лицом.

— Господи, неужели тебя трогают такие пустяки? — резко спросила старшая мисс Роуботем Эмму. — Нет, видно нрав у тебя не исправился.

Вошла мисс Берта и взяла у сестры ее пухленького, хорошенького сына.

Отец сел в кресло, громоздкий, равнодушный, в глазах пустота, — старая развалина. Он не вмешивался в дела детей, он был немощный и дряхлый. Но жила в нем вопреки всему какая-то сила, точно проклятье. Самый распад его держал детей в его власти, притягивая точно магнит. Эти останки все еще царили в доме, даже разлагаясь, они довлели над их жизнью. Да дети по сути еще и не жили; их всегда сдерживала, сковывала, подминала его жизнь, его воля. Они не успели стать людьми.

На следующий день после крестин он добрел, волоча ноги, до крыльца и громко сказал, все еще радуясь жизни:

— Красота-то какая, маргаритки цветут, смеются, утро славят.

И дочери сжались в угрюмой злобе.