Поэт Бержиан поглубже уселся в своем мягком кресле, скрипящем старыми пружинами, и закутался в одеяло. В комнате было тихо и ужасно холодно.

— Бросили меня. Бросили меня в беде, — пробормотал он.

В глубине души он рассчитывал на то, что, повторив про себя несколько раз эту фразу, он рассердится. А если рассердится, то что-то произойдет. Потому что, рассердившись, он обязательно что-нибудь прокричит сгоряча…

Но он не рассердился. Только безотчетный страх и какая-то тоска давили ему на грудь.

«А ведь если правду сказать, — мысленно говорил он сам себе, — так ведь это ты оставил их в беде. Самым некрасивым образом оставил в беде своих друзей. Ты оказался никчемным, безмозглым дураком, продувным ветреником, балбесом…»

Так стыдил самого себя Бержиан. И ежился от страха, трясся от холода, а сердце у него сжималось от тоски.

А его друзья? Где они сейчас? Разумеется, в корчме «Глоточек», где корчмарь Лёринц Винкоци угощает досточтимую публику девяноста девятью видами настоев и сиропов. Там, за колченогим столом, сидели друзья поэта Бержиана. Они и были «публикой». И вполне возможно, что «досточтимой публикой», но пребывали ли они в хорошем настроении? Нет! Совсем нет! Все трое сидели повесив нос: и болтунья-щебетунья маленькая Энци Клопедия, и чудо-музыкант Флейтик «Затыкай уши!», и мастер Шурупчик — золотые руки. Маленькая Клопедия не болтала и не щебетала, у музыканта Флейтика не только нос, но и уши обвисли, а мастер Шурупчик не знал от расстройства, куда деть свои золотые руки. Так и сидели молча, не проронив ни звука.

И это неудивительно: невидимой назойливой мухой кружил над ними, не давая покоя, вопрос: «Интересно, а чем сейчас занят Бержиан?» Но вслух никто из них этого не высказал, потому что другие невидимые мухи жужжали им в уши другие вопросы. Одна: Бержиан оставил их в беде; другая: Бержиан оказался никчемным, безмозглым глупцом, продувным ветреником, балбесом; третья: Бержиан получил по заслугам, пусть теперь киснет, тоскует, сохнет; четвертая: Бержиан все же не такой уж плохой; пятая: что ни говори, а Бержиан допустил, что Флейтика посадили в тюрьму; шестая: … Впрочем, нам не удастся воспроизвести, о чем жужжали остальные мухи. Поэтому лучше поставить точку. Достаточно сказать, что одни жужжали по-доброму, а другие зло. Хотя, пожалуй, гораздо больше невидимых мух жужжали против Бержиана, чем в его пользу.

В конце концов Флейтик не выдержал и ворчливо бросил невидимым мухам:

— Все равно Бержиан ничего не мог сделать, чтобы помочь мне. Так или иначе, а меня бы все равно упрятали в тюрьму. Тем более, что на другой день меня и так выпустили.

Дрогнуло сердце и у болтуньи-щебетуньи Энци Клопедии! Надо же — даже музыкант Флейтик выступил на защиту Бержиана. Ура! Она собиралась было предложить навестить Бержиана, но сначала украдкой взглянула на мастера Шурупчика. А тот вдруг напряг свои золотые руки, и — трах! — как стукнет кулаком по колченогому столу.

«Ужасно, — подумала маленькая Энци, — мастер Шурупчик снова будет доискиваться до истины».

И она не ошиблась. Мастер Шурупчик стал-таки доискиваться.

— Возможно, что он ничего не мог сделать ради тебя, — произнес Шурупчик, подняв кверху палец, — но он не попытался это сделать. Захлопнул окно — и пожалуйста!

Что верно, то верно. Захлопнул! Клопедия метнула в сторону Шурупчика хмурый взгляд. «До чего все-таки ужасны люди, старающиеся всегда доискаться до истины! Им только и подавай истину! Какой нудный этот Шурупчик!»

А мастер Шурупчик ерзал на стуле и снова не знал, куда деть свои золотые руки; он тоже подумал о том, как трудно всегда пытаться доискиваться до истины. «Насколько было бы мне легче жить, — думал он, — если бы я не тяготел так к истине. Я бы подошел к этому плуту Бержиану, хлопнул его по плечу и сказал бы ему: „Ну, что нового, дружище?“ Но мастер тут же замотал головой. Он не мог отступить от своего правила: прежде всего истина. Что поделаешь, таков уж был мастер Шурупчик. И это неплохо, что есть такие люди».

Впрочем, сколько можно вот так, втроем, сидеть здесь? С грустными лицами встали они из-за стола и, выйдя из «Глоточка», разошлись в разные стороны.

Понурый и печальный брел домой мастер Шурупчик. Еще более понурым и расстроенным был Флейтик, музыкант «Затыкай уши!». Однако самой удрученной и грустной была болтунья-щебетунья маленькая Энци Клопедия. Взглянув на затянутое облаками пасмурное зимнее небо, она подумала: «Небо тоже хмурое и печальное. Точь-в-точь как мы». Однако зимнее небо отнюдь не желало вечно оставаться хмурым и пасмурным. Еще чего! И вот — пожалуйста: одна за другой полетели с неба веселые белые снежинки. Они кружились перед грустным носиком Клопедии, и вот одна уже села ей на реснички. И вдруг веселый хоровод снежинок хлынул на город. Маленькая Энци Клопедия остановилась как вкопанная и — куда девались подавленность и печаль? — радостно воскликнула:

— Снег идет!

Впрочем, «снег идет» — это не те слова! Снег валил, падал большими хлопьями. Снежинки кружились в воздухе, и Клопедии казалось, что она даже слышит, как весело и озорно кричат они ей: «Забудь, забудь о своем горюшке!»

Клопедия распростерла руки, как бы желая обнять заснеженную улицу, разукрашенные снегом деревья, покрытые снежными шапками дома.

— Ура! Снежинки замели грусть и печаль! — воскликнула она.

И тут же круто повернулась и побежала. «Что мне мастер Шурупчик, борец за истину, — подумала она, — раз пошел снег». И вот она уже очутилась во дворе дома Бержиана; далее не отряхнув снег с ног, она застучала каблучками в передней Бержиана. И тут же впорхнула в комнату. Клопедия хотела громогласно сообщить Бержиану, что идет снег, но унылый вид сидящего в кресле и закутанного в одеяло поэта так подействовал на нее, что она оторопело остановилась на пороге, все еще держась за дверную ручку.

Зловещая тишина нависла в комнате. Бержиан уставился на Клопедию бесцветным, тусклым взглядом.

— Кто там? — спросил он.

— То есть как это «кто там?», — пробормотала удивленная Энци Клопедия. — Ты разве не видишь меня?

— Добро пожаловать, Клопедия, — безучастно сказал Бержиан. — Можно тебя кое о чем спросить?

— Ну конечно! — растерянно ответила девочка.

— Скажи, пожалуйста, Клопедия, сейчас светло?

— Светло?! — удивилась Клопедия. — Ослепительно светло от снега! Выгляни в окошко, Бержиан. Снег идет!

Наконец, она произнесла то, что хотела ему сообщить, вбегая в комнату.

Эта фраза звенела и парила в воздухе. Но вскоре, как птица с подрезанными крыльями, замерла в темном углу. Вместо того чтобы вскочить с кресла и подбежать к окну, Бержиан мрачно прошептал:

— Я так и подозревал.

Это «подозревал» прозвучало весьма зловеще.

— Что ты подозревал? — спросила Энци.

Но не успел он ответить, как снаружи послышался какой-то шорох, словно мышка пробежала… Впрочем, даже и не мышка — громче. Может быть, собака? Но нет, и не собака. Застучали шаги. «Кого еще там несет?» Но тут ручка двери медленно повернулась, дверь тихо отворилась, и на пороге вырос во весь рост Флейтик, чудо-музыкант «Затыкай уши!».

— Привет, Бержиан, — пролепетал он. — Я думал… э-э… снег идет.

— Закрой дверь! — прикрикнула на него Энци Клопеция. — А то холод напустишь.

Лицо у Флейтика просветлело: он только сейчас заметил Клопедию:

— А, и ты здесь!

— Ты разве не понял, что я сказала? Холод напустишь!

— По-моему, наоборот: мы скорее выпустим его отсюда, — ответил Флейтик. — Тут холодно, как в проруби. Бержиан, почему ты не топишь печку?

И Флейтик взглянул на Бержиана, потом перевел взгляд на Клопедию, потом снова на Бержиана. Тут что-то не так. И даже очень не так! Флейтик испугался.

— Подождите, я сейчас затоплю, — пробормотал он и вышел на кухню, где, как он знал, в специальном ящике хранились дрова.

Флейтик быстро заложил дрова в печку, чиркнул спичкой, подул во всю силу своих легких, и — раз-два! — в печке Бержиана уже весело потрескивал огонь. Впрочем, это потрескивание только еще больше подчеркивало давящую свинцовую тишину. А Флейтик никак не мог понять, чем объясняется эта зловещая тишина. Может быть, из-за мастера Шурупчика?

— Между прочим, если Шурупчик узнает, что мы пришли сюда, — сказал Флейтик, — он нам хорошенько намылит шею… Но как можно в такой момент столь упорно цепляться за истину?.. Ведь падает снег! Не правда ли, Бержиан?

— Скажи, Флейтик, — вдруг спросил замогильным голосом Бержиан, — сейчас светло?

Флейтик выпрямился во весь рост у печки и с испугом уставился на блуждающие, словно выцветшие глаза Бержиана. Сердце у него сжалось.

— Наверное, тебя слепит снег… или ты не видишь? — Он взглянул на Клопедию: — Клопедия, побежали за Шурупчиком! Скорей!

Снаружи послышались шаги, кто-то приближался. Вот скрипнула распахнутая дверь, и в ее проеме появился мастер Шурупчик. Прокашлявшись, он спросил:

— Что нового, дружочек?

У печки кто-то будто хохотнул. Шурупчик огляделся по сторонам. «Ну вот, эти уже здесь». Тут он быстро напустил на лицо строгое выражение и произнес:

— Не то чтобы я позабыл об истине! Ты, конечно, безобразно поступил с нами — бросил нас в беде. Никчемный, безмозглый глупец, продувной ветреник, балбес! — Потом значительно более кротким тоном добавил: — Но сейчас идет снег. — Он замолчал и взглянул на Бержиана. И тут уже сердце у него сжалось от страха.

— Скажи-ка, мастер Шурупчик, — тихо спросил Бержиан, — сейчас и вправду светло?

Мастер Шурупчик подошел поближе к Бержиану и стал внимательно всматриваться ему в глаза:

— Бержиан, не дурачься!

Хотя он знал, что Бержиан не дурачится.

— Я ослеп, — проговорил Бержиан.

— Как могло это случиться?! Отчего?! — вскричал Флейтик.

— А мы тут оставили его, бедняжку, одного страдать от слепоты! Даже не заглянули к нему! — расплакалась Энци Клопедия.

— Не орите! — прикрикнул на них мастер Шурупчик. — Скажи, что же все-таки случилось?

— Ночи… — бормотал Бержиан.

— Какие ночи?!

— Я здесь сидел в ожесточении и весь кипел от злости.

— Это мы заметили, — тотчас же добавила Клопедия.

— К сожалению. Не сердитесь, — сказал Бержиан.

— Ты начал говорить о ночах… — напомнил ему Флейтик.

— Вы, конечно, уже видели, — начал Бержиан, — как со стороны леса прокрадывается в город ночь. Сначала она заполняет темные уголки садов. Потом узенькие улочки. Постепенно она затемняет и просторные площади. Наконец, достигает верхушек печных труб.

— Конечно, видели, — подтвердил мастер Шурупчик. — Так уж в мире заведено. Ночь сменяет день, день сменяет ночь.

— Но то, что со мной произошло, совсем не заведено, — с горечью произнес Бержиан. — Ночь тихонько прокралась через окно, немного пошаталась по комнате и — пожалуйста: хоп! — прямо мне на глаза. И стало черным-черно.

— Но потом наступает утро, приходит свет и — хоп! — темнота исчезает, черная пелена спадает с глаз, и становится светло! — весело сказала Энци Клопедия.

— Разумеется, — кивнул головой Бержиан. — Обычно так и происходит. Но однажды утром я почувствовал сильную тяжесть в ногах. Словно к ногам мне подвесили пудовые гири. Весь день я ломал голову над тем, что бы это значило. Потом наступил вечер, а затем на смену ему пришла ночь. Мрак закрыл мне глаза черной пеленой. И утром — пожалуйста! — уже не только ноги отяжелели, но и поясница; такое ощущение, будто от ступней до пояса все налито свинцом.

— Боже мой! — вскричал Флейтик. — Значит, мрак и темнота не вышли из тебя полностью?

Бержиан снова грустно кивнул головой.

— Не продолжай! — испуганно проговорила маленькая Клопедия. — На третий день темнота вошла в тебя уже по грудь?

— По шею, — горько усмехнувшись, поправил ее Бержиан.

— А это означает, — поднял кверху палец Флейтик, — что и сегодня темнота еще не ушла из тебя. Ты наполнен мраком от ступней до самой макушки. Поэтому-то ничего и не видишь.

— Да, — ответил Бержиан. — Если вы не шутите и сейчас действительно утро, то, очевидно, со мною так все и случилось…

— Утро?! — переспросил мастер Шурупчик осуждающим тоном. — Уже полдень, Бержиан! И все сияет вокруг. Идет снег.

— Значит, сомнений нет, — мрачно заключил Бержиан, — я переполнен темнотой и мраком.

Трое друзей беспомощно переглянулись.

— О боже, что же нам теперь делать? — испуганно прошептала Клопедия.

Но тут Флейтик вдруг радостно сверкнул глазами:

— Не беда, Бержиан, не беда! Рано или поздно ты разозлишься. Как только это произойдет, сразу кричи: «Темнота, прочь из меня!»

— Ты думаешь, мне самому это не приходило в голову? — грустно ответил Бержиан. — Но беда как раз в том, что я никак не могу разозлиться. Мне просто страшно. И чем больше я хочу разозлиться, тем сильнее меня охватывает страх. У меня такое предчувствие, что я никогда уже больше не увижу ваши лица.

— Я бы не сказал, что в последнее время ты так уж жаждал увидеть наши физиономии, — язвительно заметил мастер Шурупчик.

— Сейчас нам не до нравоучений! — сердито сказала на это маленькая Энци Клопедия. — Надо подумать, как помочь этому несчастному. Не может же он сидеть тут, ослепший, веки вечные?!

— Но как же нам ему помочь? — проворчал мастер Шурупчик. — Ведь среди нас нет глазного врача.

— Тогда давайте его вызовем! — предложил Флейтик.

— У меня с глазами все в порядке, — заявил Бержиан.

— Как же в порядке, если ты не видишь?

— Так тут дело не в глазах, а в темноте.

— Тогда надо вызвать врача-специалиста по темноте! — тотчас же воскликнул Флейтик, но и Клопедия и Шурупчик посмотрели на него осуждающе. — Ладно, ладно, не сердитесь. Я сказал то, что мне сразу пришло в голову, — оправдывался Флейтик. — Разумеется, я знаю, что врача-специалиста по темноте нет… но, может быть… как бы сказать… может, есть такой, кто разбирается в темноте…

— Разбирается в темноте! — сердито повторил мастер Шурупчик. — Ну и выдумщик же ты!

Но Клопедия вдруг ударила себя по лбу:

— Хо-хо! Вспомнила!

— Что ты вспомнила?

— Не «что», а «кого»! Я вспомнила, что есть такой черно-мрачный Редаз.

— Верно! Черно-мрачный Редаз! — обрадованно вскричал Флейтик. — Оказывается, есть все же человек, разбирающийся в темноте!

— А мне он не симпатичен, этот Редаз. Действительно, мрак, хоть выколи глаз, — проворчал мастер Шурупчик.

— Ну и что же! А кто, кроме него, может дать совет Бержиану?!

— А кто такой этот черно-мрачный Редаз? — спросил с сомнением в голосе Бержиан.

— Побежали за Редазом! — воскликнула Клопедия. — Пошли, Флейтик!

И, не дожидаясь согласия Шурупчика, они оба выбежали из комнаты.

— Так кто же этот Редаз? — повторил свой вопрос Бержиан.

— Некий тип с противной физиономией, — неохотно ответил мастер Шурупчик. — Он выглядит как самый отъявленный негодяй. Мрак так и прет из него.

— Как ты сказал? — оживился Бержиан. — Мрак так и прет из него?

— И еще как! Он с избытком начинен мраком.

— И видит?

— Как коршун.

— Тогда вряд ли он с избытком начинен мраком, — засомневался Бержиан.

— А я тебе говорю, что с избытком! Даже с переизбытком! — настаивал на своем мастер Шурупчик. — Представь себе, заходит как-то в «Глоточек» этот черно-мрачный тип с гнусной физиономией. Нос крючком, уши торчком, губы змейкой.

— Это и был Редаз?

— Он самый; только мы тогда еще не знали, что он за птица. На голове — шляпа котелком. Так, в шляпе, и сел за стол.

— Не сняв шляпу?

— Нет. Хотя, как тебе известно, в «Глоточке» это не принято. Все, кто туда заходит, у порога здороваются и снимают головной убор. Ну, тут, сам понимаешь, посыпались замечания, колкости, мол, может, у него воробей под шляпой или, может, он в глухом лесу живет и не знает правил приличия. Когда поднялась уже настоящая шумиха, он повернулся к нам и сказал: «Господа, я же в ваших интересах не снимаю шляпу». Ну, тут уж такое началось! «Ишь ты, в наших, значит, интересах?!» Кто-то даже встал из-за стола, намереваясь трахнуть по шее этого типа, но тогда он совершенно спокойно произнес: «Хорошо, раз вы так настаиваете, я сниму шляпу». И снял свой котелок.

Мастер Шурупчик замолчал, лицо его собралось в складки и нервно задергалось. На него даже взглянуть сейчас было страшно; если бы Бержиан мог видеть, он был бы, разумеется, крайне озадачен. Но Бержиан ничего не видел; он только не понимал, почему Шурупчик вдруг замолчал.

— Ты остановился на том, — сказал он, — что этот тип снял шляпу.

— Да, — подтвердил Шурупчик, и складки у него на лице вновь задергались. — Представляешь, лысый череп этого Редаза был черен, как черные чернила. Но видеть это нам довелось всего лишь какое-то мгновение, потому что сразу жее его голова начала излучать лилово-черные лучи, и через несколько секунд густой мрак заполнил все помещение «Глоточка». Стало черно, как в печной трубе. Это в двенадцать-то часов дня!

— И этот мрак излучала его голова?

— Да, он шел от головы… На несколько мгновений воцарилась мертвая тишина, потом кто-то заговорил и стал просить этого господина, чтобы он надел шляпу. Но тот не сразу послушался, подождал, пока со всех сторон его начнут умолять об этом. Тогда он смилостивился и надел котелок. И темноты как не бывало! Снова стало светло. Тут все заговорили: пожалуйста, мол, оставайтесь в шляпе! А сами думали: «Ни единой минуты не останемся с тобой под одной крышей. Смываемся!» Но он первый одумался, встал и, поклонившись нам с ехидной миной, сказал: «Я черно-мрачный Редаз. Честь имею!» Приподнял на секунду шляпу, и за это короткое мгновение зала «Глоточка» вновь наполнилась мраком…

— Так это за ним побежали Флейтик и Клопедия? — спросил Бержиан.

— Да, за ним, — ответил мастер Шурупчик.

— Что ж! Думаю, этот тип с черной, как ночь, головой поможет мне…

Но тут мастер Шурупчик оборвал его:

— Тише! Они уже идут.

— Добрый день, добрый день, — поздоровался, входя в комнату, черно-мрачный Редаз. — Если не возражаете, я не буду снимать шляпу.

— Конечно, разумеется, пожалуйста! — хором ответили ему слегка испуганные друзья — Флейтик, Клопедия и Шурупчик.

Бержиан молчал.

Ему не понравился голос Редаза. И это не удивительно: черно-мрачный Редаз — нос крючком, уши торчком, а губы змейкой — обладал к тому же неприятным голосом: сиплым, скрипучим и надтреснутым.

— Тогда… э-э… словом, у нашего друга… — заикаясь, проговорил мастер Шурупчик. — Мы подумали, что вы, наверное, разбираетесь в темноте.

— Кое в чем я действительно разбираюсь, — высокомерно ответил Редаз и повернулся к Бержиану. — Так это вы знаменитый поэт Бержиан? Поздравляю. Я читал несколько ваших симпатичных лад-баллад. Но должен сказать, тот переполох, который вы наделали в последние месяцы, я ставлю выше всякой поэзии.

— Какой переполох? — растерянно спросил Бержиан.

— А как же! Удары молний, грозовые шквалы, поломанные ноги, спаленные огнем бороды!

Бесцветный скрипучий голос черно-мрачного Редаза вдруг зазвучал одухотворенно — пусть имеющие уши да слышат, что он и вправду восхищается Бержианом.

Бержиан засмущался.

— Поговорим лучше о темноте, — быстро сказал он. — Меня заполнил мрак. Вы не смогли бы меня излечить?

Черно-мрачный Редаз заволновался и застрекотал скороговоркой:

— Что значит — излечить?! Лечить следует тех, в ком нет ни капли темноты и мрака!

— Ну зачем же так? — попытался возразить Бержиан.

— Именно так! — продолжал настаивать на своем Редаз, не обращая никакого внимания на стоящих тут же Шурупчика и его друзей. — Это только начало процесса, сейчас ты пребываешь в переходном состоянии. Тебе осталось накликать одну-две грозы, схлопотать нескольким людям переломы ног, и темнота и мрак полностью овладеют тобой. Вот тогда, едва ты снимешь с головы шляпу, как твоя голова начнет излучать черные лучи ночи и все вокруг тебя станет мгновенно черным-черно. И вот тогда ты снова обретешь зрение! Ты даже в темноте будешь видеть. Понял?

— Нет-нет! — простонал Бержиан, и тут ему пришла на ум спасительная мысль: — Я же никогда не ношу шляпу.

— Ну вот еще! Я дам тебе одну шляпу. У меня их целых пять.

— Ты слышишь, как этот противный Редаз с ним разговаривает? Запросто, на «ты», — испуганно шепнул. Клопедия Флейтику.

— Это плохой знак, — тоже шепотом ответил ей Флейтик.

Но тут мастер Шурупчик прокашлялся и заявил:

— Но я хотел бы сказать, что Бержиан вообще не желает, чтобы его голова излучала темноту и мрак.

— А ты чего суешься не в свое дело? — вдруг обрушился на него черно-мрачный Редаз. — Что значит «не желает»?! Представь себе только, Бержиан: мы снимаем шляпы, и мгновенно весь мир покрывается темнотой и мраком. Это же великолепно!

— Нет уж, лучше я на всю жизнь останусь слепым, — пробормотал Бержиан.

Мастер Шурупчик облегченно вздохнул, а черно-мрачный Редаз рявкнул на Бержиана:

— Что ты сказал?!

— Не хочу я, чтобы моя голова излучала мрак и темноту.

— Тогда оставайся слепым! — свирепо прошипел Редаз и направился к двери. Но у самого порога он вдруг остановился, задумавшись. — Есть еще одна возможность снова прозреть, — сказал он медоточивым голосом.

— Какая? — с сомнением в голосе спросил Бержиан.

Черно-мрачный Редаз повернулся на каблуках и сделал несколько шагов в сторону Бержиана.

— Здесь, на окраине города, живет одна девочка.

— Как ее зовут? — спросила Энци Клопедия.

— Дидеки, — проскрипел Редаз. — У нее вместо дома — старый железнодорожный вагон. А сад огражден заборчиком из стеблей подсолнухов.

— Мы никогда не слышали о ней, — проговорил Шурупчик.

— Слышали ли вы о ней или не слышали, — продолжал Редаз своим скрипучим голосом, — но она там живет! Впрочем, дело даже не в ней. У нее есть черная мохнатая собака.

— Овчарка? — поинтересовался Флейтик.

— Овчарка не овчарка — не знаю. Знаю только, что эта собака — самая злая в мире.

— Она кусается? — спросила Клопедия.

Черно-мрачный Редаз бросил на нее презрительный взгляд, отчего и нос крючком, и уши торчком, и губы змейкой изобразили вдруг какую-то отвратительную гримасу.

— Кусается?! Куда хуже! Если этой собаке становится известно, что где-нибудь в доме остается без присмотра маленький ребенок, она прокрадывается туда и насмерть пугает это отродье… Э-э, я хотел сказать — малыша. Если же не удается насмерть испугать, то подсовывает ребенку в руки спички — мол, поиграй с ними. Когда же возникает пожар и дитятко сгорает в огне, она с радостью глазеет на это. Такова Смородинка.

— Смородинка?

— Да. Так зовут эту собаку… А если кто угостит ребенка куском свежего хлеба или стаканом молока, то Смородинка тут как тут. Налетает, хоп! И хлеб или молоко уже у нее.

— То есть как это «налетает»? — вскинул голову мастер Шурупчик. — Вы же сказали, что это собака, а не орел или коршун.

— Разумеется, собака. Я так и сказал: собака. Но она умеет летать.

Все четверо, не скрывая удивления, слушали рассказ черно-мрачного Редаза.

— Ужасно, — проговорила маленькая Энци Клопедия. — Раз она такая злющая, то хоть бы уж не летала.

Тут и Бержиан заговорил:

— А эта Дидеки, ее хозяйка — так вы, кажется, ее назвали, не может разве обуздать свою злую собаку?

— Если бы и могла, не захотела бы. Потому что сама такая же злюка, как и ее собака. Эта Дидеки — маленькая ведьма, вот кто!

— Нужно уничтожить эту собаку! — воскликнул Флейтик.

— Я бы давным-давно это сделал, — сказал, злобно тараща глаза, черно-мрачный Редаз, — но меня там хорошо знают, и мне даже близко к ним не подобраться. Стоит собаке увидеть меня, и все: взмахнет крыльями — только ее и видели! А вот вы наверняка не вызовете у них никакого подозрения. Добудьте мне собаку, и я немедленно изгоню из Бержиана темноту и мрак.

— Но как мы сумеем ее добыть?

— О, нет ничего проще! Вы пойдете к Дидеки в гости…

— А пустит ли она нас?

— Конечно, пустит. Еще будет с вами сладка как сахар. Вот увидите. Только не верьте ей — за сладкими речами она прячет свою злобную сущность. О собаке не говорите ей ни слова. А когда будете уходить и собака увяжется за вами, чтобы проводить вас до угла, без лишних слов хватайте ее. Хватайте и крепко держите, чтобы она не смогла распустить крылья. И морду ей сразу же перетяните веревкой, чтобы она не начала выть и лаять, а то еще перепугает всех в округе. Тащите собаку сюда, в дом к Бержиану, и спрячьте ее, связанную, в кладовке. К тому времени и я приду. И в ту же минуту, как в моих руках будет собака, Бержиан вновь обретет зрение.

— Вся темнота и чернота до капли выйдут из меня?

— Разумеется, — ответил черно-мрачный Редаз. — Ну, мне пора. Ухожу, а вы не сомневайтесь, действуйте!

И он ушел. А ослепший Бержиан и его добрые друзья остались в комнате. Они были подавлены рассказом о злой собаке и вовсю ругали ее. Говорили, что если бы этот Редаз (вообще-то весьма препротивный тип) далее не пообещал помочь Бержиану, то и тогда следовало бы уничтожить такую злую собаку.

Только Бержиан немного сомневался и не высказывал такого воодушевления, как остальные.

— Мне кажется, я что-то вижу, — проговорил он тихо.

— Видишь?! — радостно воскликнул Флейтик, но Бержиан только озабоченно покачал головой и больше уже не говорил о том, что он видит своими слепыми глазами.

Друзья быстро собрались и двинулись к окраине города. Снег устилал улицы плотным покровом. Задрав кверху головы, друзья подставляли лица мягким белым снежинкам. Даже Бержиан повеселел, хотя он, разумеется, ничего не видел — Клопедия и Шурупчик вели его под руки, а Флейтик то опережал их, то шел позади, весело подпрыгивая, как ребенок. Но внезапно все остановились как вкопанные.

— Что случилось? — спросил Бержиан.

— Разве ты не видишь… — начал было Флейтик, но тут же спохватился. — Ой, ну, конечно, ты не видишь! Бержиан, мы подошли к самому саду, а там лето! Кругом зима, а там лето!

В разговор тотчас же вступили и мастер Шурупчик и маленькая Энци. Все трое наперебой принялись рассказывать Бержиану, что они видят. В конце концов Бержиан понял из их слов, что они стоят перед старым железнодорожным вагоном: вагончик на колесах, а колеса — на рельсах; рельсы же — ровно такой длины, чтобы на них мог уместиться вагон, и, разумеется, они никуда не ведут. На крыше вагончика — печная труба, из которой клубами валит дым; впрочем, в этом не было еще ничего особенного. Зато совсем особое зрелище являл собой сад, окружавший вагон.

Собственно, и садом-то его нельзя было назвать: крохотный участок, огороженный, как и говорил Редаз, забором из стеблей подсолнухов. Но сам садик вызывал подлинное изумление: он был полон цветущих, распускающихся цветов. И снег на них не падал, хотя над ними было то же огромное серое небо. Кругом снег, зима, а в саду Дидеки расцветают цветы!

— Может, это потому, что она маленькая ведьма и знает колдовство, которым даже зимой привораживает в свой сад весну? — высказал предположение Бержиан.

Никто на это ничего не ответил, но у каждого в голове вертелась одна мысль: если она ведьма, то почему же использует свои злые чары на такое доброе дело: чтобы цвели цветы? И такие красивые, а не колючая ежеголовка, дурнишник или уродливые земляные якорцы?!

— Давайте зайдем в вагончик, — предложил мастер Шурупчик и прокричал: — Ау!

Ему не пришлось долго аукать, так как после третьего «Ау!» дверь вагончика отворилась, и в сад вышла девочка. Она была совсем маленькой. Даже Энци Клопедия, которая отнюдь не отличалась высоким ростом, была на голову выше ее. У девочки были рыжевато-красные волосы, а на молочно-белом лице мило пестрели веснушки.

— Н-да, рыжий конь и рыжий пес, рыжий тип — один с них спрос, — прошептала Клопедия известную поговорку.

— Замолчи! — одернул ее Флейтик и, разинув рот, пожирал глазами девочку, которая, что греха таить, очень ему понравилась.

— Добро пожаловать! — приветливо сказала хозяйка вагончика. — Меня зовут Дидеки.

— А меня — мастер Шурупчик.

— Меня — Флейтик, — отвесил поклон восхищенный музыкант.

— А я — Энци Клопедия, — представилась наша маленькая болтунья-щебетунья, с трудом скрывая свою настороженность.

— О, значит ты тогда — Бержиан! — радостно воскликнула Дидеки, обратившись к поэту. — Заходите в дом.

Она распахнула калитку, тоже сплетенную из стеблей подсолнечника.

Когда друзья расселись в ее домике-вагончике, Дидеки угостила их молоком, сладким кренделем и настоем шиповника.

Видно было, что она очень рада своим гостям. И очень удивилась, узнав, что Бержиан не видит.

— Когда я читала твои лады-баллады, мне и в голову не могло прийти, что ты слепой. Впрочем, ты умеешь заглядывать в сердце, а это всего важнее, — сказала Дидеки.

Бержиан содрогнулся, словно от удара. Ему было очень стыдно. Он набил рот кренделем, лишь бы ничего не говорить. Неловко себя чувствовали и трое его друзей; они украдкой шарили глазами по углам комнаты, желая установить, где же прячется эта гнусная собака, эта злая Смородинка. Но собаки нигде не было.

Затем тягостную тишину нарушил Шурупчик.

— Гм… гм… начал он, — мы удивились, увидев у тебя цветы… зимой… И они не замерзают?

— О, это из-за собаки. Цветы нужны для моей собаки, — улыбнулась Дидеки.

У гостей на лице появилась ледяная улыбка, и они в один голос спросили:

— У тебя есть собака?

— Конечно, — ответила Дидеки, — очень милая собачка. Правда, и у нее есть несколько дурных качеств, но, в общем, она очень милая. Ее зовут Смородинка.

— Понятно, — хрипло сказал Флейтик. — И где же она сейчас?

— Наверняка нашла какого-нибудь неприкаянного ребенка… — проговорила Дидеки, и — подумайте только! — лицо ее озарилось при этом мягкой, ласковой улыбкой.

— Неприкаянного ребенка?! — срывающимся голосом переспросил мастер Шурупчик.

— Ну, конечно, оставленного без присмотра глупыша, — кивнула Дидеки и радостно добавила: — А вот и она! Видите? Смородинка, иди сюда!

В тот же миг в комнату вбежала черная мохнатая собака и тут же улеглась на полу; Смородинка тяжело дышала.

Маленькая Энци Клопедия с ужасом смотрела на нее. «О небо, что сделала эта черная собака с тем несчастным бедным ребенком, который, оставшись без присмотра, попал к ней в лапы?» С таким же немым вопросом испуганно смотрели на нее мастер Шурупчик и чудо-музыкант Флейтик.

— А зачем этой собаке нужны цветы? — неприязненно спросил мастер Шурупчик.

— Так ведь Смородинка — особая собака, — ответила Дидеки.

«Это мы знаем», — с сумрачным видом подумали четверо друзей.

А Дидеки продолжала:

— Она питается запахом цветов.

Друзья удивленно переглянулись:

— И ничего другого не ест?

— Нет.

— Даже хлеба? — усомнился Флейтик.

Дидеки отрицательно покачала головой.

— Ну, а молоко пьет? — подбросил каверзный вопрос мастер Шурупчик.

Дидеки рассмеялась.

— Да нет же! Только запахи цветов. И, поверьте, мне очень жалко, — добавила она, с любовью глядя на свою собаку, — что Смородинка не может, скажем, погрызть мозговую кость, как все остальные собаки.

— Тогда мне понятно, что это за склянки, — сказал Шурупчик и показал на большую этажерку у стены, доверху заставленную банками из-под варенья. Все банки были закрыты целлофаном и плотно завязаны. Однако в банках ничего не было.

— А вы думали, они пустые? — засмеялась Дидеки. — Нет, в них — запахи цветов. Мы законсервировали их на всякий случай. Вдруг какая-нибудь беда приключится с садом, с цветами…

Тем временем Смородинка улизнула за дверь.

— Ой, прошу прощения, одну минуту, — извинилась Дидеки и устремилась за ней.

— Может быть, черно-мрачный Редаз солгал и эта собака совсем не злая, — высказал предположение Флейтик.

— Редаз еще говорил, что она может летать, — добавила Клопедия, — а эта вовсе не летает.

— Ну-ну, не спеши, — проговорил мастер Шурупчик, — посмотрите-ка лучше в окно.

И сразу стало тихо.

— Что случилось? — спросил Бержиан. — Почему вы вдруг замолчали?

— Она летает… — прошептала Клопедия.

И действительно, распластав крылья, Смородинка летала над цветами и обнюхивала их. Как видно, она проголодалась.

— Выходит, черно-мрачный Редаз сказал правду? — удрученно произнес Флейтик.

Глубокая тишина воцарилась в старом вагончике. Ее не нарушило и возвращение Дидеки.

— Подавай ей все время лилию да чайную розу, — весело сказал Дидеки. — Так она у меня испортит желудок. А диету, георгин или пеларгонию, Смородинка не признает. Ну, я ей покажу!.. — Дидеки замолчала, озадаченная хмурым молчанием своих гостей. — Что такое? Уж не обидела ли я вас чем-нибудь?

— Нет-нет, — поспешно ответил мастер Шурупчик. — Просто мы слишком задержались. Нам пора. Не будем больше мешать тебе.

— Да вы совсем мне не мешаете, — возразила опечаленная Дидеки. — Я очень обрадовалась вашему приходу. Приходите еще.

Они распрощались.

— Смородинка проводит вас до угла, — сказала Дидеки. — Смородинка, проводи гостей!

Собака перелетела через цветник и опустилась у их ног, потом, сложив крылья, затрусила вместе с ними. Но только они дошли до угла, как все сразу набросились на нее. Смородинка даже пискнуть не успела, как ее связали.

Друзья стремглав побежали домой.

— Будешь знать, как пугать бедных ребятишек, — сердито прошипел мастер Шурупчик.

Собака тихо подвывала и попискивала, словно хотела что-то сказать. Но никто не обращал на это внимания. Войдя в дом, ее бросили в чуланчик и заперли дверь.

Потом, рассевшись в комнате Бержиана и отдуваясь от быстрого бега, друзья стали ждать, что вот-вот к ним придет хорошее настроение. Но хорошее настроение не приходило.

— Вроде бы… вроде бы эта собака порывалась что-то сказать, — проговорил Бержиан.

— Не хватает еще, чтобы она и говорить умела, — проворчал Флейтик.

— От нее можно всего ожидать! Но Редаз отучит ее обижать бедных детишек! — сказала Энци Клопедия.

— Не говоря уже о том, что он изгонит из тебя мрак, — добавил Флейтик, обращаясь к Бержиану. — И ты снова станешь зрячим.

Бержиан печально сидел в своем кресле и ничего не отвечал.

— А ты-то что нос повесил? — спросила у него Клопедия. — Ты же радоваться должен: скоро снова станешь зрячим! Слышишь, Бержиан?

— Мне она показалась очень симпатичной собачкой, — пробормотал Бержиан.

— Но ведь ты даже не видел ее!

— Все равно она показалась мне весьма симпатичной.

Все замолчали, уныло понурив голову. Потому что действительно Смородинка казалась симпатичной собачкой. К тому же трое друзей видели ее и поэтому не могли не согласиться с Бержианом… Они молча сидели, когда снаружи, из ночной тьмы, послышался чей-то тоненький голосок.

— Вы слышите? — обеспокоенно спросил Бержиан.

— Будто кто-то плачет, — предположила Клопедия.

И на самом деле: на улице, на зимней ночной улице, кто-то горько плакал.

Мастер Шурупчик подскочил к окну и распахнул его. Луч света упал на заснеженный тротуар и осветил плачущую под окном девочку. Это была Дидеки.

— Ой, вы уже дома?! Не видели мою собачку? Куда-то пропала Смородинка. Смородинка, Смородинка, где ты?

— Нечего тебе жалеть эту злую собачонку! Лучше радуйся тому, что она пропала, — сказал, как отрезал, мастер Шурупчик.

— Это Смородинка-то злая собачонка?! Ты соображаешь, что говоришь? А знаешь ли ты, кто отыскивает заблудившихся или потерявшихся плачущих малышей? Кто играет с ними, забавляет их, пока они не начнут улыбаться? Смородинка! Вот кто! А если вдруг малышка уронит кусок хлеба с маслом, кто следит за тем, чтобы хлебец упал ненамазанной стороной? Смородинка! Что только теперь будет с бедными ребятишками без Смородинки? Наверняка это черно-мрачный Редаз заманил ее в западню. Он ведь на все способен!

— Ты говоришь, что Смородинка любит маленьких детей? — спросил мастер Шурупчик, и у него даже затылок заломило.

— А ты разве не знал этого? Разве не это привело вас к нам?

Бержиан вскочил с кресла и, осторожно ступая, подошел к окну.

— Заходи, Дидеки, — сказал он.

— Я должна отыскать Смородинку, — ответила девочка.

— Она у нас. Мы похитили ее, — смущенно проговорил Бержиан.

Дидеки тотчас вбежала в комнату, и все прямиком направились к чуланчику. Отперли дверь и развязали собаку.

— Вот чудаки! — громко чихнув, проговорила Смородинка, как только сняли веревку, стягивающую ей пасть.

— Ты умеешь говорить? — удивилась Клопедия.

— Умею, когда мне не стягивают пасть, — проворчала в ответ Смородинка. — Это вам, конечно, посоветовал Редаз — Мрак, хоть выколи глаз. Мол, потуже завяжите ей морду.

— Да, он, — подтвердил Флейтик. — Чтобы ты не очень выла.

— Выла?! Какая чепуха! Чтобы я не рассказала вам правду. Какой же он злодей и негодяй! И как он ненавидит всех добрых людей! Не говоря уже о добрых собаках… Дидеки, будь любезна, помассируй меня немножко, а то все тело затекло от веревок.

Дидеки принялась массировать Смородинку, а мастер Шурупчик стал помогать ей.

— Не сердитесь на нас, — попросил, обращаясь к Дидеки и Смородинке, Бержиан. — Это все из-за меня. Пусть уж лучше я останусь слепым на всю жизнь! По крайней мере никогда не увижу этого негодяя Редаза.

— Черно-мрачный Редаз и в самом деле отъявленный негодяй! — повторила Смородинка. — Но не думайте, что он так легко успокоится. Вы его еще не знаете.

— Я боюсь! — пролепетала Дидеки. — Очень прошу, проводите нас домой.

Все тут же вышли из дома, обуреваемые дурными предчувствиями.

И предчувствия, увы, не обманули их.

— Ой, мой сад! — вскричала Дидеки, когда они подошли к ее вагончику.

Несмотря на темноту, все тотчас же увидели, что произошло.

— Он потоптал все цветы?! Я не ошибся? — в ужасе воскликнул Бержиан, и уже по тому, что никто ему ничего не ответил, он понял, что угадал.

Черно-мрачный Редаз растоптал, втоптал в землю все цветы в чудесном садике Дидеки. Зрелище это на поминало зловещее поле битвы.

— Н-да, ты сейчас из нас самый счастливый, — сказал Флейтик, тронув за плечо Бержиана, — хоть не видишь этого.

Но тут Бержиан заподозрил еще более страшное и воскликнул:

— А банки с цветочными запахами?!

Друзья ринулись в дом.

Бержиан не ошибся.

Все целлофановые крышки были либо сорваны с банок, либо продырявлены. Все до единой. В воздухе парили, перемешавшись, остатки цветочных запахов — сирени, чайной розы и примулы. Но и они быстро рассеялись, и в маленькой комнатке вскоре ничего не осталось от их аромата — только холодное, беспощадное дыхание зимы.

— Что же теперь будет со Смородинкой?! — расплакалась Дидеки. — Она же погибнет с голода!

Всю ночь друзья совещались, ломая голову над тем, как помочь делу. Но ничего не могли придумать. Где же взять цветы в разгаре зимы? Наступило утро, потом часы пробили полдень, а никто ничего путного так и не предложил. Смородинка тоскливо произнесла:

— Я проголодалась.

— Какой ужас, она же погибнет от голода! — прошептала Энци Клопедия.

— Пошли! — вдруг вскричал Флейтик и выбежал из домика.

Все устремились за ним. Бержиана поддерживали под руки. Флейтик забежал к себе домой, взял флейту и тут же сочинил несложную мелодию, а Бержиан тотчас же придумал на нее незатейливые стихи:

Так, распевая под звуки флейты, они стали ходить по домам. Поначалу их принимали за обыкновенных попрошаек и бросали деньги, сосиски, колбасу, сало, но разве это нужно было нашим друзьям?! «Нет ли у вас цветочка? Подайте цветочек!» — просили они. И, хотите верьте, хотите нет, люди охотно отдавали им свои домашние цветы (о которых они так заботились). Им отдавали горшочки с олеандрами, фиалками, а в одном доме — даже кактус.

— Он малость горьковат, — посетовала Смородинка.

Но зато кактус прибавил ей сил, и на следующий день она уже вновь принялась за свое дело: утешала и веселила плачущих ребятишек, следила, чтобы у них не выпадали из рук бутерброды с маслом.

— Так, пожалуй, мы протянем и до весны, — с радостным видом сказал Бержиан.

Но черно-мрачный Редаз тоже не дремал: он шел за ними следом и, как только друзья начинали петь, тут же снимал шляпу. Становилось сразу же так темно, как внутри здоровенной тыквы, или, пожалуй, еще точнее, как внутри Бержиана, который, как известно, весь был наполнен мраком.

Люди, конечно, пугались. И скоро все поняли, что там, где появляются эти странные нищие, выпрашивающие под звуки флейты цветочки, немедленно становится темным-темно. И их перестали пускать в дома, прогоняли, кидали в них камнями, а кое-где даже пытались стрелять в них.

— Ой, бежим скорее! — закричала маленькая Энци Клопедия. — Проклятый Редаз — Мрак, хоть выколи глаз!

— Да-да, ничего не видно, сплошной мрак, — испуганно пробормотал Флейтик.

— Цепляйтесь за меня, — сказал Бержиан. — Мне все равно, что темно, что нет. Я выведу вас отсюда.

Так и получилось, что именно слепой Бержиан привел всех в домик Дидеки, несмотря на кромешную тьму, которую напустил на город черно-мрачный Редаз. Дидеки, Бержиан и его друзья печально сидели в комнате и хмуро молчали. Тем временем стало светло — злодей Редаз снова водрузил на голову шляпу. Но всем было ясно, что стоит им выйти из дома, как снова наступит мрак, ибо черно-мрачный Редаз не знает пощады. Смородинка таяла на глазах, она все больше и больше слабела, лежала на полу, с трудом поднимая голову.

— Оставьте меня. Не сокрушайтесь из-за меня, — шептала она. — Вам этот негодяй Редаз не причинит никакого зла — он ведь только меня ненавидит.

— А что будет тогда с маленькими потерявшимися детишками? Они же изольются слезами! — воскликнул мастер Шурупчик.

— Но скажи, что же тогда делать? — со вздохом спросила обессиленная Смородинка.

Тут лицо и шея у Бержиана стали наливаться кровью, он побагровел, глаза заискрились. Друзья испуганно смотрели на него: что-то будет?

И тогда Бержиан, разъяренный, ослепший Бержиан, вскочил с места, выбежал из вагончика и, остановившись посередине садика, закричал:

— Пусть весь сад Дидеки расцветет цветами! Пусть по всей улице, по всему городу зацветут цветы! Расцветайте, фиалки и бузина, тюльпаны и дельфиниумы, нарциссы и розы!

Все выбежали в сад вслед за Бержианом и, не веря еще своим глазам, увидели, как маленький сад Дидеки весь украсился цветами, как на улице из-под снега высунули свои головки фиалки, тюльпаны и дельфиниумы, как зацвели кусты бузины.

И зимний заснеженный город вдруг сплошь запестрел цветами.

Смородинка выползла из вагончика и вдохнула всей грудью аромат цветов; глаза у нее засверкали, она раскрыла крылья и стала низко летать над садом.

Прямо на глазах она крепла, к ней возвращались жизнь и сила.

— Ой, Смородинка, берегись! Не испорти себе желудок! — предупредила ее Дидеки.

И в этот момент черная тень заслонила небосвод.

— Гнусный Редаз! Снова — мрак, хоть выколи глаз! — вскричала Энци Клопедия.

Но темнота в ту же секунду рассеялась, и вновь стало светло.

Друзья, ничего не понимая, вопрошающе глядели друг на друга, и только Бержиан радостно улыбался.

— Нет, это не Редаз, это из меня вышел мрак.

— И ты уже видишь? — спросил Флейтик.

Не в силах скрыть своего счастья, Бержиан кивнул головой.

Друзья бросились ему на шею.

Только мастер Шурупчик с сомнением качал головой.

— Никогда бы не поверил, что столько мрака и тьмы может поместиться в одном человеке, — буркнул он.

И тут началось веселье. Все вернулись в домик Дидеки и принялись танцевать и петь. Флейтик, чудо-музыкант «Затыкай уши!», ради всеобщего удовольствия играл на флейте, выводя самые немыслимые трели и пристукивая в такт каблуком.

Однако время шло, и друзья с удивлением заметили, что никак не наступает вечер.

— Как странно, — проговорила Энци Клопедия. — Вот-вот уже полночь, а все еще светло.

Первым понял, в чем дело, мастер Шурупчик. Он взглянул на Бержиана и сказал:

— Бержиан, это ты все перевернул вверх дном! Ведь это от твоей головы исходит свет!

— То есть как это — от моей головы? Что ты придумал?

Но Шурупчик стоял на своем.

— А знаете что? Давайте раздобудем шляпу и наденем ему на голову, — предложила Энци Клопедия.

Раздобыли шляпу, Бержиан водрузил ее себе на голову, и — что бы вы думали?! — сразу стало темно. Снял шляпу — снова стало светло. Теперь уже всем стало ясно, что его голова излучала свет.

— Наверное, когда из тебя выходили темнота и мрак, ты с переизбытком наполнился светом, — высказал предположение мастер Шурупчик.

— По крайней мере нам теперь не придется беспокоиться, если отключат электричество, — сказал Флейтик.

— Но выходит, что бедному Бержиану теперь придется спать в шляпе, — посочувствовала Энци Клопедия. — Если, конечно, он не захочет, чтобы всю ночь было светло.

Друзья еще немного повеселились, а когда почувствовали усталость, Бержиан нахлобучил на голову шляпу, и все сладко спали до самого утра.

Но как только взошло солнце, снаружи послышались страшный крик и проклятья.

Появился черно-мрачный Редаз. Он был взбешен, лицо его — нос крючком, уши торчком, губы змейкой — было перекошено.

— Я вам покажу! — орал он. — Вы думаете, что обвели меня вокруг пальца. Дудки! Вся ваша жизнь отныне будет протекать в темноте! Знайте, что я никогда больше не надену на голову шляпу.

И, сказав это, он снял с себя котелок. В тот же миг густая непроницаемая тьма окутала все вокруг. Мир погрузился во мрак.

— Ой, что же с нами будет?! — всхлипнула Энци Клопедия.

— Он обрек нас на вечный мрак, — простонал Флейтик.

— Конец нам, — мрачно произнес Шурупчик.

Но тут подала голос Дидеки; даже в темноте чувствовалось, что она улыбается.

— Бержиан, сними шляпу, — попросила она.

Бержиан снял шляпу, и тотчас же, как вы, наверное, уже догадались, стало светло.

Черно-мрачный Редаз бесновался, топал ногами, снимал, надевал шляпу, но ничего не мог изменить — было по-прежнему светло.

— Ну, погоди, Бержиан, ты еще пожалеешь об этом! — пригрозил он поэту.

Услышав эту угрозу, Бержиан слегка покраснел, шея у него тоже немножко покраснела, и он бросил Редазу:

— Чтоб тебя молнией ударило!

И тотчас же ударила молния.

— Ой-ёй-ёй! — завопил черно-мрачный Редаз и пустился наутек.

Он и поныне, наверное, еще бегает, если не свалился замертво от усталости.

«Помолчали бы они хоть десять минут, как было бы хорошо», — подумал Микка-Мяу и закрыл глаза. Кот с удовольствием закрыл бы и уши, но, как известно, сами по себе уши ни у кого не закрываются, у Микки-Мяу тоже. Можно было, правда, закрыть их лапами, но только зачем? Густое облако гвалта и крика двигалось прямо на него. Кричали и галдели кошка Ватикоти, заяц Аромо и лев Зигфрид Брукнер. Уловить, что к чему, было совершенно невозможно. Ясно было одно: все чем-то страшно возмущены.

— Хвастун! — кричала Ватикоти.

— Воображала! — орал Аромо.

А Зигфрид Брукнер ревел:

— Болтун!

— Кто? — спросил кот Микка-Мяу.

— Конь Серафим! — рявкнули все хором.

— Не может быть, — сказал Микка-Мяу.

От изумления все трое разом стихли.

— То есть как это не может быть, — произнесла наконец укоризненно Ватикоти, — если мы втроем в один голос говорим, что…

— Во-первых, не говорите, а орете, кричите и ревете. А во-вторых, это не в его характере.

— Не в чьем характере?

— Серафима.

— Что не в его характере?

— Хвастаться.

— Ну так тогда сам пойди и посмотри! — закричал, багровея, Аромо.

Тут они схватили Микку-Мяу за лапы и повели его на другой конец лужайки. Пришли туда довольно быстро, тем более что Микка-Мяу, собственно говоря, и не сопротивлялся.

На лужайке стоял голубой чудо-жеребец Серафим и протирал свои очки замшевой тряпочкой. Вид у него был кроткий, как у ягненка, только что появившегося на свет. Кот Микка-Мяу, раздраженный тем, что его тянули сюда насильно, сурово спросил у коня Серафима:

— Я слышал, здесь кто-то хвастается?

— Где? — удивился конь Серафим и огляделся по сторонам. Потом, чтобы лучше видеть, даже надел очки.

— Нет, ты погляди, он еще и простачком прикидывается! — воскликнул заяц Аромо. — Это уж слишком. Не ты ли здесь только что хвастался?!

— Я? — широко раскрыл глаза конь Серафим. — Простите, но я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Ну так я тебе напомню! — закричал лев Зигфрид Брукнер. — Ты сказал, что ты бегаешь быстрее всех.

— Ну да, я так сказал, — кивнул конь Серафим.

Кот Микка-Мяу, изумленный, не верил своим ушам. Скромный, обходительный конь Серафим — и вдруг говорит такие вещи! Нет, раньше он никогда не хвастался. Микка-Мяу уже собрался высказать все это, но его перебила Ватикоти:

— И быстрей газели, да?

— Да, — кивнул конь Серафим и покраснел.

— И гепарда ты, конечно, тоже обгонишь, да? — съязвил лев Зигфрид Брукнер.

— И гепарда, — согласился конь Серафим и покраснел еще сильнее.

— А может быть, — спросил патетически неудержимо мыслящий Аромо, — может быть, и меня?

— Не обижайся, пожалуйста, Аромо, — смущенно ответил конь Серафим, — но и тебя тоже. — И покраснел до кончиков ушей — так ему было стыдно.

— Ложь, — произнес заяц.

— Нет, это не ложь, — покачал головой конь Серафим.

— А почему же ты тогда покраснел? У тебя вон даже уши стали красные, — сказал кот Микка-Мяу.

— И ты мне не веришь, — печально посмотрел на него конь Серафим. — Я покраснел потому, что терпеть не могу хвалиться.

— А что же ты тогда расхвастался? — развел лапами лев Зигфрид Брукнер.

— А я и не хвастаюсь, я говорю правду. А получается, будто хвастаюсь. — Конь Серафим умолк. — Нет, так мы не разберемся… Микка-Мяу…

— Понимаю, все понимаю, — кивнул кот. — Лучше всего вам побежать наперегонки. И сразу все станет ясно.

— Я с удовольствием, — обрадовался конь Серафим. — Давайте, хоть сейчас.

— Отлично, побежим наперегонки! — загорелся лев Зигфрид Брукнер. — Без лишних разговоров.

Друзья немедля отправились на Большой Луг. Этот Большой Луг был и в самом деле такой большой, что с одного его края едва виднелся другой край. Не говоря уже о другом крае, с которого едва было видно тот, первый, край. В общем, луг был просторный. Самое подходящее место для бега наперегонки.

— Как побежим, оттуда сюда или отсюда туда? — спросил лев Зигфрид Брукнер.

— Мне все равно, — сказал конь Серафим.

— Ага! Ему, значит, все равно! Ему, видите ли, совершенно все равно, отсюда туда или оттуда сюда! Хотя отсюда туда, — возмущался Зигфрид Брукнер, — это прямо противоположно тому, когда оттуда сюда. И именно поэтому…

Микка-Мяу перебил гулкоголосого льва:

— Так как, побежишь или нет?

И конечно, кот опять попал в самую точку. Зигфрид Брукнер вилял, вилял и в конце концов сказал:

— На первый раз хватит с Зигфрида соперника послабее. Скажем, Аромо или Ватикоти. Они вполне справятся с конем. Если Аромо или Ватикоти не сумеют его перегнать — а в это я ни за что не поверю, — тогда выступлю я.

Придумано было ловко. Кот Микка-Мяу хмыкнул в усы, а Ватикоти горячо поддержала Зигфрида Брукнера:

— Зигфрид прав! Победы Аромо будет вполне достаточно. Правда, Аромо?

— Мне это раз плюнуть! — произнес надменно неудержимо мыслящий заяц.

— Ну что ж, тогда можно начинать, — сказал Микка-Мяу. — Побежите до края леса и обратно. Согласны?

— Конечно, согласны!

— Хо-хо! — вмешался лев Зигфрид Брукнер. — А если они захотят схитрить?

— Схитрить? А зачем? — удивился кот Микка-Мяу.

— А чтобы победить, — сказал лев. — Кто-нибудь из них, скажем, повернет задолго до того, как добежит до края леса и — раз! — обратно. Как будто он там уже был. Что тогда?

— Тогда он не победитель, а обманщик, — ответил Микка-Мяу. — Но раз уж ты так настаиваешь, будь по-твоему. Пусть каждый из соревнующихся принесет сюда по ветке с тисового дерева. Во-он оно, на краю леса. Тисовые ветки и будут служить доказательством того, что бегуны побывали на самом краю леса.

— Это другое дело, — согласился Зигфрид Брукнер. — Вот теперь бегите.

На счет «три!» был взят старт. Фьють, Аромо! Фьюить, конь Серафим! Вот они превратились в две маленькие точки вдали. Потом — в одну маленькую точку вдали, поскольку Аромо — не так ли? — намного меньше коня Серафима и скрылся из глаз быстрее его.

— Пока они бегают, мы вполне успеем поспать, — решил лев и стал было высматривать подходящее место, чтобы прилечь.

Вдруг Ватикоти воскликнула:

— Аромо уже бежит назад!

— Так быстро? Невероятно! — удивился Микка-Мяу, но и сам он уже видел приближающуюся точку. — Смотри-ка, — пробормотал кот, — а заяц и в самом деле быстроногий!

— Я же говорил, что он обгонит Серафима, как котенка, — радовался лев Зигфрид Брукнер.

— Но-но! — фыркнул Микка-Мяу.

Точка все увеличивалась.

— Этот Серафим только болтать горазд, — заметила Ватикоти. Однако к концу фразы голос кошки совсем стих.

— Но-но! — повторил Микка-Мяу.

А приближающаяся точка увеличилась уже до размеров кулака, потом до размеров арбуза, а потом уж стало совершенно ясно, что к ним мчится не Аромо, а конь Серафим.

Фьюить! И вот голубой чудо-жеребец примчался. Переведя дух, он отдал Микке-Мяу тисовую ветку.

— А Аромо? — спросил Зигфрид Брукнер.

— Я с ним повстречался, — скромно ответил конь Серафим, — он очень торопился.

Да, победа коня Серафима не вызывала сомнений. Заяц прибежал, высунув язык, только через полчаса. Уронив рядом с собой тисовую ветку, Аромо рухнул на землю.

— Ну ты, уф-ф… и бегаешь, уф-ф… — Он никак не мог отдышаться. — Как вихрь. Теперь я верю, что тебя никто не сможет обогнать.

Конь Серафим опустил голову, растроганный его словами. Но Зигфрида Брукнера растрогать было не так-то просто.

— Как это никто? — размахивал лев лапами. — Ха-ха! Ну, насмешил! И все из-за того, что Серафим обогнал какого-то зайчишку. Ничего, сейчас Ватикоти ему покажет!

— Я? — испугалась кошка. Бег отнюдь не был ее сильной стороной.

— Да, ты, — сказал Зигфрид Брукнер уверенно, подмигивая и делая знаки кошке.

— Но ты ведь сам видел, он как вихрь, — пыталась убедить его Ватикоти, но Зигфрид Брукнер, не дав ей договорить, стал что-то шептать кошке на ухо. А Ватикоти шепнула что-то льву в ответ.

Так лев с кошкой перешептывались некоторое время. Потом Ватикоти засмеялась: «Хи-ха», и Зигфрид Брукнер ей в ответ: «Хе-хе. Хи-хи-хе-хе!»

— Сейчас я тебе покажу, — сказала Ватикоти коню Серафиму; кончик ее носа лоснился.

— Да что ты покажешь?! — возмутился неудержимо мыслящий Аромо. — Ты и без соревнований не одолеешь весь луг с начала до конца…

— А проигравшему лучше помолчать! — оборвал его лев Зигфрид Брукнер.

Он и Ватикоти заговорщически усмехнулись друг другу.

Между тем от Микки-Мяу не скрылось то, что было причиной веселья льва и кошки. Но он промолчал.

Оба соперника взяли старт. Ватикоти побежала не спеша, трусцой, а конь Серафим — как стрела. Через некоторое время оба они скрылись из глаз. Стало тихо, лишь Зигфрид Брукнер посмеивался.

— Быстрее всех, ха-ха! Ничего, сейчас он увидит.

И тут, о чудо, на горизонте появилась, размахивая тисовой веткой, Ватикоти. Кошка бежала изо всех сил. Серафима же нигде не было видно.

— Ну, что я говорил, видите?! — сказал Зигфрид Брукнер. — Смотрите, смотрите! Вот она, победительница!

Однако в это мгновение вдали появилась крошечная точка. Кошке Ватикоти оставалось до финиша всего сто метров. Точка увеличилась до размеров арбуза — Ватикоти оставалось всего пятьдесят метров. Всего двадцать метров! А конь Серафим все ближе! Ватикоти оставалось всего десять метров, и тут — фьюить! Конь Серафим с тисовой веткой в зубах опередил кошку.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся кот Микка-Мяу. — Первым пришел конь Серафим, второй — Ватикоти!

На этот раз конь Серафим не мог отдышаться довольно долго.

— А я и не знал, что ты так быстро бегаешь, — пропыхтел он, уважительно глядя на Ватикоти.

Кошка от досады прикусила язык.

— Каких-то нескольких шагов не хватило, — бормотала она.

А Микка-Мяу все смеялся и смеялся.

— Ах, вот в чем дело, — хлопнул себя по лбу Аромо. — А я-то чуть было не поверил, что Ватикоти бегает быстрее меня.

— Разве это не так? Ты пришел к финишу, считай, через неделю после Серафима, а Ватикоти он едва-едва перегнал! — закричал Зигфрид Брукнер.

— А ветки?! — возмутился неудержимо мыслящий Аромо.

Зигфрид Брукнер икнул:

— Какие ветки?

Ватикоти тоже икнула.

— Ты видел, Микка-Мяу? — кричал Аромо. — Видел?

— Видел, — смеялся кот. — Но смешнее всего, что даже так у них ничего не получилось.

Конь Серафим ничего не мог понять.

— Что такое? Что случилось? — спросил он.

Аромо подскочил к нему:

— А ты посчитай ветки! Сколько здесь тисовых веток?

— Раз, два, три, — сосчитал конь Серафим. — А где четвертая?

— Вот! То-то и оно! — кричал заяц Аромо. — Где четвертая?

Микка-Мяу лишь улыбался.

Наконец взгляд коня Серафима просветлел.

— А, я все понял, — сказал он.

А Зигфрид Брукнер и Ватикоти смотрели на них исподлобья.

Обман был раскрыт.

Кот Микка-Мяу, кстати, заподозрил все еще тогда, когда Ватикоти спрятала на груди тисовую ветку, которую принес Аромо. Он прекрасно видел, как кошка после старта, отбежав немного, вдруг легла в траву, выждала чуть-чуть и, достав тисовую ветку, побежала обратно. Ватикоти надеялась, что хитростью ей удастся победить коня Серафима. Она забыла, что конь Серафим — чудо-конь. Вернее, конь Серафим — чудо. Ну, то есть… А, ладно!

— Вам не остается ничего иного, — сказал тут кот Микка-Мяу, — как признать, что конь Серафим вовсе и не хвастался, а говорил чистую правду! Или…

— Или что? — спросил лев Зигфрид Брукнер.

— Или же ты должен будешь бежать с ним наперегонки и победить его.

— Я?! Наперегонки с каким-то голубым чудо-конем? К тому же еще и очкариком? То есть с инвалидом? Ну уж нет, до этого я не унижусь.

— В таком случае, конь Серафим прав, — попытался закончить спор Микка-Мяу.

— А вот и нет, — топнул ногой Зигфрид Брукнер.

— Тогда беги с ним наперегонки! — закричал неудержимо мыслящий Аромо.

— В самом деле, — сказала Ватикоти, — покажи ему, Зигфрид! Беги!

Зигфрид Брукнер схватился за лапу.

— Ой-ой, — сказал лев, — наперегонки — и как раз когда у меня ревматизмом схватило подагру! То есть я хотел сказать наоборот — подагрой схватило ревматизм. Ой-ой! — Он прошелся прихрамывая. — Ну ничего, вот стану я лет на десять помоложе, тогда ты у меня узнаешь, конь-огонь!

— Ну, мы подождем, — засмеялся кот Микка-Мяу, и все пошли обратно на свою лужайку.

Приятели прошли уже полпути, когда Зигфрид Брукнер вдруг остановился. Глаза у льва загорелись, он и думать забыл о своей ревматизмо-подагре.

— Да, конечно! — вскричал он. — Конь Серафим должен побежать наперегонки не с каким-то там зайцем или кошкой. И не со старым львом.

Все обступили его:

— А с кем же?

— С конем, — многозначительно сказал Зигфрид Брукнер. — Вот это будет справедливо.

— Но ведь, кроме него, здесь нет коней, — возразил неудержимо мыслящий Аромо.

Зигфрид Брукнер задумался.

— Ясно, — сказал он после небольшой паузы. — Конь Серафим должен побежать наперегонки с самим собой.

— С собой?! — изумился конь Серафим.

— Да, — обрадовался Зигфрид Брукнер, — тогда я поверю, что ты бегаешь быстрее всех. Одержи победу над самим собой!

Все смотрели на него с изумлением, и лишь Микка-Мяу улыбался.

— Ну ладно, пойдемте, — поторопил кот приятелей. — То, о чем ты просишь, конь Серафим давно уже сделал. Он уже одержал победу над самим собой.

— Это когда? — запротестовал лев Зигфрид Брукнер.

— Когда не дал тебе по шее, — рассмеялся Микка-Мяу.

Жили-были два короля. Жили они по соседству — лишь дощатый забор разделял их владения. Однажды ранним весенним утром первый Король вышел в сад, чтобы промотыжить грядки с морковью. Едва он переступил порог, как из соседнего дома появился второй Король.

— Доброе утро! — приветливо произнес первый Король.

— Здравствуйте! — также дружелюбно ответил ему второй Король.

Короли всегда относились друг к другу по-дружески, никогда не ссорились, хотя жили по соседству уже долгие годы. Они так долго жили в мире и дружбе, что один их общий знакомый, Король из четвертого дома, даже высказывал сомнение в том, настоящие ли они короли.

Короли подошли к ограде, пожали друг другу руки и одновременно спросили:

— Ну, сосед, чем собираешься заняться?

И хором ответили друг другу:

— Вот собираюсь промотыжить грядки с морковью.

Тут они оба рассмеялись: из года в год повелось, что каждый из них загодя словно угадывал, чем наутро будет занят другой. Собственно говоря, ничего удивительного в этом не было: ведь морковь они мотыжили, когда она подрастала, пшеница у них тоже созревала на полях одновременно, поэтому время жатвы тоже совпадало. По дрова короли тоже отправлялись в одночасье. А как же иначе? Зимой без дров нельзя.

Когда-то, много лет тому назад, у королей одновременно родились дочери, а сейчас как раз подошла пора выдавать их замуж. Об этом-то короли и разговаривали друг с другом, пока мотыжили грядки с морковью. Короли могли легко вести беседу, ведь морковные грядки были неподалеку друг от друга, их разделял только забор, и королям даже не надо было прерывать работу.

— Когда вы, ваше величество, собираетесь выдавать свою дочь замуж? — спросил первый Король у соседа.

Мы ведь с вами знаем, что короли обращаются друг к другу «ваше величество». Правда, это не имеет очень уж большого значения. Случается, что при этом они думают: «Негодяй ты эдакий!» Но наши два короля на самом деле жили душа в душу и поэтому искренне называли друг друга «величествами», не думая при этом о соседе ничего дурного.

— В самое ближайшее время, — ответил второй Король. — Три королевича просят руки моей дочери.

— У моей тоже трое вздыхателей, — заявил первый Король.

И они принялись обсуждать кавалеров своих дочерей.

— А знаете ли вы, ваше величество, кто из них самый достойный?

— Пока еще нет. А вы, ваше величество?

— Я тоже.

— Как же вы собираетесь выбрать лучшего?

— Еще не знаю, но думаю, их надо как-то испытать.

Короли сошлись на справедливости этого решения, только никак не могли придумать, какому испытанию следует подвергнуть юношей.

В конце концов они решили сразу после обеда нанести визиты королям, уже выдавшим своих дочерей замуж. Хорошо бы посоветоваться с ними, какое состязание устроить кавалерам, чтобы выбрать из них достойнейшего.

Сказано — сделано.

Король Только Сила дал такой совет:

— Пусть каждый из них сразится с семиглавым Драконом. Победитель и станет вашим зятем.

— А вдруг они все трое одолеют семиглавого Дракона? — заволновались короли.

— Тогда пусть померяются силами с двенадцатиглавым! Если и в этом случае не выявится победитель, пусть схватятся с двадцатичетырехглавым, и так далее! — проговорил король Только Сила.

Тут оба короля почесали в затылке, поблагодарили за совет и удалились.

Король Только Деньги сказал им так:

— Отдавайте дочерей за самого богатого!

Король Только Смекалка предложил следующее:

— Возьмите девять шариков, на вид вроде вполне одинаковых, но один из них должен быть чуть тяжелее остальных. И дайте такое задание. Пусть самый сообразительный найдет этот шарик, но взвешивать на весах все шарики разом можно только два раза.

Король Только Наряды очень удивился их растерянности.

— Что за вопрос? — проговорил он. — Надо отдать дочерей за самых что ни на есть красавцев! Какие тут еще испытания?!

Побрели короли домой.

— Да-а, с такими советами мы далеко не уедем.

— Это уж точно.

— Королевич может быть и сильным, и богатым, и красивым, но если он, например, ленивый?! Все его хорошие качества ничего тогда не значат.

— А если он, к примеру, злой, так и вовсе беда.

— Верно!

На том короли и расстались. У себя дома каждый из них достал по девяти одинаковых шариков и с помощью весов попытался решить задачу короля Только Смекалка. Занимались они этим делом до глубокой ночи, но так ничего и не добились. И тогда короли пришли к выводу, что ни к чему им иметь слишком умного зятя, которому под силу сделать то, что не удалось королям.

Следующий раз они встретились через месяц.

— У нас завтра свадьба! — объявил первый Король.

— У нас тоже! — воскликнул второй Король.

Они настолько привыкли к тому, что все события в их жизни происходят одновременно, что даже не удивились.

— Я не удивлюсь, — сказал второй Король, — узнав, что наши будущие зятья прошли через одинаковые испытания.

— Мне кажется, я придумал довольно хитрую штуку, — заявил первый Король, — всем троим королевичам я велел намазать руки смолой.

Глаза у соседа загорелись:

— И я тоже! И приказал им вернуться через месяц, строго-настрого запретив мыть руки!

— Точно так же поступил и я!

— Что же было у вас, ваше величество, когда они вернулись?

— Когда появился первый королевич, он стыдливо прятал руки в карманах камзола. Я ему говорю: «Покажи руки!» — «Не сердитесь, ваше величество», — говорит он мне в ответ и протягивает руки, а смолы на них не осталось ни единой капли. «Чем же это ты был занят?» — спрашиваю я. А он мне в ответ: «Знаете, ваше величество, в дороге у коляски сломалось колесо. Не мог же я сиднем сидеть целый месяц на обочине дороги?! Пришлось заняться ремонтом. Только коляску починил, глядишь, лошади проголодались. Пришлось сена накосить. А когда я вернулся домой, оказалось, что там накопилась уйма дел. Тоже пришлось засучить рукава!»

— Ну, точь-в-точь, как один из кавалеров моей дочери! — заметил второй Король. — Только у него не телега сломалась, а крыша в доме провалилась.

— А второй королевич, — продолжил первый Король, — очень долго не хотел вытаскивать руки из карманов. Я решил, что у него на руках тоже не осталось смолы, что он тоже трудился в поте лица. Наконец он вытащил одну руку. Честное слово, с нее не сошло ни капли смолы. Я попросил показать и левую. После долгих уговоров он и ее вытащил. Смотрю, рука-то чистехонька. Хоть этот королевич и не сказал мне, почему так получилось, а я догадался. Он небось решил во что бы то ни стало мне угодить. Вот и схитрил: одну руку отмыл, а другую оставил в смоле.

— Вот это да! — воскликнул второй Король. — И у моей дочери второй кавалер тоже пытался провести меня, только не совсем так, как ваш, ваше величество. Он не прятал руки в карманы, они обе были в смоле, причем он все твердил, что это та самая смола, которой я намазал их месяц назад. Но я докопался до истины. Этот королевич тщательно отмыл обе руки сразу же, едва домой пришел. А отправившись ко мне, снова намазал их смолой. Ну, а третий?

У третьего руки были обмотаны бинтами. Стал он их снимать, а под ними — смола. Он, оказывается, специально забинтовал руки, чтобы сохранить смолу в целости и сохранности. Так и ходил целый месяц.

— Но ведь точно так же поступил и наш третий кавалер, — закричал второй Король. — Он сказал, что в отчаянии решил, пусть все прахом идет, лишь бы добиться своего и взять в жены мою дочь. Поэтому он так и исхитрился — любой ценой сохранить смолу.

— Чудеса! — крикнул первый Король. — Если бы я не знал, что речь идет о шести разных королевичах, я бы подумал, что это одни и те же молодые люди.

— И на ком же из них вы, ваше величество, соизволили остановить свой выбор? — с большим интересом спросил второй Король.

— Разумеется, на самом достойном, — улыбнулся первый Король. — На самом работящем. Его-то меньше всего заботило, сойдет смола с рук или нет.

У второго Короля вытянулось лицо.

— Странно. А я считаю самым достойным того, который старался любой ценой сохранить смолу. Он забросил все дела, лишь бы получить руку моей дочери.

И с той поры и по сей день спорят короли друг с другом, кто же все-таки из них поступил правильнее.

В этой сказке мы расскажем вам о двух подозрительных типах, похожих на бродяг. А также о всех тех, о ком в ней будет рассказано. А именно: о младшем ефрейторе гепарде Гезе, о старшем ефрейторе медведе Медарде, о кабане Вольдемаре и о вороне Сиреносельско-Сероворонне, которая работает сиреной. Но все же прежде всего, конечно, о двух подозрительных типах, похожих на бродяг.

В начале нашей сказки они с большим шумом приближаются к Квадратно-Круглому Лесу. Или, может быть, с маленьким шумом. Не знаю, с каким. Чаще всего шум поднимал тот подозрительный тип, который был поменьше ростом. Если они шли быстро, то он говорил:

— Куда ты так спешишь? Лес никуда не убежит!

А когда подозрительный тип, что повыше ростом, замедлял шаг, он говорил:

— Ну как ты можешь так плестись? Так мы никогда до Леса не дойдем.

Теперь уже, видимо, ни у кого из вас не остается сомнений в том, что подозрительный тип повыше был не кто иной, как кот Микка-Мяу, а подозрительный тип поменьше — не кто иная, как кошка Ватикоти.

С опушки Квадратно-Круглого Леса их сразу заметили двое служащих службы поддержания порядка.

— Ага! — воскликнул младший ефрейтор гепард Геза. — Вижу двух подозрительных типов. Очень похожи на бродяг!

— Само небо нам их послало! — обрадовался медведь Медард, но тут же, вспомнив, что он старший ефрейтор, добавил: — Урр-бурр-их-разбери-холеру-в-бок!

Услышав это, младший ефрейтор гепард Геза от восхищения едва не лишился чувств. О, неужели и он когда-нибудь научится говорить так же красиво!

— Выезжаем им наперерез! Вызвать патрульную машину! — гаркнул младший ефрейтор.

Медведь Медард кивнул.

Патрульная машина дремала под дубом. Это был кабан Вольдемар. Его специально покрасили в голубой цвет, а на боках прочертили белые полосы. Как и полагается патрульной машине, то есть патрульному кабану.

— Просыпайся! — толкнул его в бок младший ефрейтор гепард Геза. — В Лесу объявились подозрительные типы. Здорово смахивают на бродяг!

Кабан Вольдемар преспокойно повернулся на другой бок. Дело это, как он понимал, не могло быть сколько-нибудь срочным. В противном случае гепард Геза воспользовался бы своими собственными ногами, а не кабаном Вольдемаром, заменяющим патрульную машину, то есть не им. Хотя бы потому, что гепард Геза бегает по крайней мере в пять раз быстрее, чем он. Чем кабан Вольдемар то есть.

— Ладно, ладно, — пробормотал кабан. — Только вот аккумулятор заряжу.

Сказав это, он съел четыре желудя, два барбарисовых корня, три побега вяза и, по ошибке, речной камешек.

— Что-то улитки в последнее время твердоваты стали, — заметил кабан уныло.

Тут к патрулю подошли Микка-Мяу и Ватикоти.

— Добрый день, добрый день! — поздоровались они. — Здесь начинается Квадратно-Круглый Лес?

— Здесь! — ответил старший ефрейтор медведь Медард. — Добро пожаловать! Идите-идите, не беспокойтесь, мы вас скоро арестуем. Только вот патрульную машину починим.

— И не пугайтесь! У нас еще, возможно, будет сирена, — добавил гепард Геза.

— Желаю успеха, — сказал кот Микка-Мяу.

— И шурр-мурр, — прибавила кошка Ватикоти, просто чтобы что-нибудь сказать. Она всегда должна что-нибудь сказать. Непременно.

И коты пошли дальше.

Кабан Вольдемар зарядил наконец свой аккумулятор. Правда, пока они разговаривали, он успел съесть фуражку гепарда Гезы. Младший ефрейтор завизжал было от возмущения, но медведь Медард успокоил его:

— Ты и без фуражки прекрасно выглядишь. Пойди сходи за сиреной.

С сиреной тоже возникли сложности, поскольку она в это время как раз загорала, сидя на кончике ветки. Сирену звали Сиреносельско-Сероворонной.

— Сами себе повоете, — сказала ворона раздраженно. — Ишь приспичило! Только солнце выглянуло…

— Отставить пререкания! — отрезал гепард Геза.

Но сирена Сиреносельско-Сероворонна все пререкалась:

— Попросите дрозда Реже, он вам повоет…

— У него грозности в голосе не хватает, — оборвал ворону младший ефрейтор.

Наконец все было готово. Ворона Сиреносельско-Сероворонна села на голову кабана Вольдемара, а медведь Медард и гепард Геза уселись ему на спину.

— Включить четвертую скорость! — гаркнул младший ефрейтор.

— Так ты мне переключатель скоростей сломаешь. Давай сначала первую, — сказал Вольдемар, не двигаясь с места.

— Ну ладно! Включить первую скорость! — согласился гепард Геза.

Кабан Вольдемар побежал трусцой. Сирена Сероворонна закаркала.

— Слабовато, — сказал ей гепард Геза, — голос у тебя уж очень скрипучий.

Ворона обиделась и уже взмахнула крылом, собираясь улететь, но тут вмешался медведь Медард:

— Очень хорошо! Божественно! Ты превзошла самих Баламбера Ветрокрика и Сидонию Выпь.

Тогда ворона решила остаться. И сирена снова взвыла.

К этому времени кабан Вольдемар двигался уже с четвертой скоростью — иначе говоря, пыхтел в четыре раза громче, чем на первой скорости. А быстроты не прибавилось нисколько.

— Похудели бы вы, ей-богу, — это пошло бы вам на пользу, — простонал он. — Вернее, мне пошло бы на пользу. Я же вам говорил: нельзя все время объедаться. Со времени последней поездки вы прибавили по крайней мере пять кило.

— Ну уж только не я, — запротестовал гепард Геза, — посмотрите на мою фигуру — орхидея!

— Да не орхидея ты, а гепард! Ге-пард! Когда же ты наконец запомнишь? — вскипел вдруг медведь Медард. — И не хочешь ли ты тем самым сказать, что это я прибавил пять кило?!

— Да нет, что вы, — испугался младший ефрейтор, — нет, нет! Это, скорее всего, сирена Сероворонна прибавила пять кило.

Ворона поперхнулась очередным завыванием:

— Я-а-а? Пять килограммов! Да во мне всего-то не больше полкило!

— Интересно, — произнес задумчиво медведь Медард, — а сколько же это могло быть, когда в тебе было на пять килограммов меньше?

— Когда во мне было на пять килограммов меньше, я была семью несуществующими воронами, — хихикнула ворона.

— Не понимаю, — пробормотал медведь Медард.

— Я тоже только наполовину понимаю. То есть наполовину не понимаю, — неуверенно заметил гепард Геза.

— Если вы не прекратите, я нарочно сломаюсь, — пыхтел кабан Вольдемар. — Сроду терпеть не могу арифметику. И вообще я устал.

— Ну ладно, — сказал медведь Медард, — тогда я сам вас понесу, но только недолго.

Он подхватил в лапы патрульную машину вместе с сиреной и гепардом и нёс их до тех пор, пока они не догнали наконец Микку-Мяу и Ватикоти. Тогда медведь Медард опять сел на кабана Вольдемара, а сирена закаркала во все горло.

— Ты что, подавилась? — спросила у Сероворонны Ватикоти.

— Вот еще! Не видишь, что я сирена?

— Отставить пререкания! — приказал гепард Геза, ловко спрыгивая с патрульной машины. — Вы арестованы, — обратился он к Микке-Мяу и Ватикоти.

— Возить задержанных на патрульной машине запрещается, — сказал кабан Вольдемар, подозрительно глядя на него.

— Транспортному средству разговаривать не положено, — строго заметил ему гепард Геза.

— А что значит «мы арестованы»? — спросила кошка Ватикоти.

— Видите ли, это значит, — бормотал медведь Медард, неуклюже слезая с Вольдемара (патрульная машина облегченно вздохнула), — это значит… гм… ну, одним словом, то, что вы арестованы.

— Прекрасно, — обрадовалась Ватикоти, — меня еще никогда не арестовывали!

— Не разговаривать! — прикрикнул на нее гепард Геза.

— А можно поинтересоваться, почему мы арестованы? — спросил кот Микка-Мяу.

— Потому что вы подозрительные типы. И похожи на бродяг, — надменно ответил младший ефрейтор гепард Геза.

— А почему же нам не быть похожими на бродяг, — улыбнулся Микка-Мяу, — если мы и в самом деле бродим по свету!

— Ой-ой, — растерялся медведь Медард, — это сильно меняет дело! Они в самом деле бродят по свету.

— Это только Микка-Мяу, — закричала Ватикоти, — а я не брожу!

— Не разговаривать! — Гепард Геза повернулся к медведю Медарду и тихонько шепнул ему: — Нигде не работают.

— Ах да, правильно, — хлопнул себя лапой по лбу медведь Медард. — Вы нигде не работаете.

— Это только Микка-Мяу, — опять закричала Ватикоти, — а я столько работаю, столько работаю!

— Не разговаривать! — повторил гепард Геза.

Медведь Медард кашлянул:

— Итак, за отлынивание от работ…

— Да откуда ты это взял? — перебил его кот Микка-Мяу. — Ты знаешь, сколько у меня работы?

— Вот как? Тогда расскажи: в чем состоит твоя работа? — потребовал медведь Медард.

— А посмотри на небо! — сказал Микка-Мяу.

— Смотрю, — вскинул вверх голову медведь Медард.

И все тоже посмотрели на небо.

— Ну и что ты там видишь?

— Барашковые облака.

— Какие они?

— Курчавые.

— Вот видишь!

— Что «вот видишь»?

— Как ты думаешь, отчего они курчавые?

— Отчего? В самом деле, отчего? — пришел в недоумение медведь Медард.

— А оттого, что я их завил, — ударил себя в грудь кот Микка-Мяу. — Я делаю их курчавыми.

— О, — поразились все, — это восхитительно!

— Эх, кто бы мне завил перышки… — вздохнула Сиреносельско-Сероворонна.

— Тогда мы заберем одну эту, — показал гепард Геза на Ватикоти. — Раз она нигде не работает.

— Работаю, работаю, — захныкала кошка. — Я помогаю Микке-Мяу.

— Она тебе правда помогает? — спросил медведь Медард.

Вместо ответа Микка-Мяу показал на небо:

— А вот, посмотрите!

В небе над ними проплывало еще одно барашковое облако. Косматое и растрепанное, да еще как растрепанное!

— Вот это работа Ватикоти.

— Зачем ты ей разрешаешь курчавить облака? Она все дело портит! — почтительно сказал медведь Медард.

— Да нет! Это облако, по-моему, самое красивое, — улыбнулся кот Микка-Мяу, — хоть и растрепанное.

И они с Ватикоти заговорщически рассмеялись.

Потом все вместе обедали. В мире и согласии. На зубах у кабана Вольдемара что-то громко хрустнуло.

— Опять ты вместо улитки камень съел, — хихикнул младший ефрейтор гепард Геза.

— Ха-ха, — ухмыльнулся Вольдемар, — я ем твою медаль!

Услышав рев заслуженного артиста цирка льва Зигфрида Брукнера, кошка Ватикоти заметила:

— Это он нас так пугает.

Но когда рев повторился, у нее возникло смутное подозрение:

— Может быть, он есть хочет?

— Не думаю, — отрицательно покачал головой голубой чудо-жеребец Серафим. — Он вчера получил пенсию и купил себе сорок килограммов колбасы.

— Все ясно, объелся, — сказал неудержимо мыслящий Аромо. — Вот и ревет — всего, наверное, расперло!

В это мгновение до них снова донесся жалобный рев Зигфрида Брукнера:

— Оуй-ай-уой! — И рев этот был горек.

— Надо все-таки сходить посмотреть, — тихо произнес ходящий кедр Зоард Высокий.

— Да, — кивнул кот Микка-Мяу, — пойдемте посмотрим.

Все встали и пошли. Впереди шагали Микка-Мяу и Ватикоти с маленькой зеленой феей Маминти. За ними — конь Серафим, Зоард Высокий и Аромо, а позади всех — самый добрый великан в мире Лайош Урод и медведь Бум-Бу-Бум.

Лев Зигфрид Брукнер сидел под дубом, рядом с ним валялись длинные тонкие батоны колбасы — все сорок килограммов, он к ним даже не притронулся.

— Ты, наверное, хочешь нас угостить? — спросила кошка Ватикоти.

— Берите, — отвечал замогильным голосом лев Зигфрид Брукнер. — Ешьте, уплетайте, все съедайте… Какое вам дело до того, что я берег ее для своих поминок!

— Для чего? — переспросил кот Микка-Мяу.

— Для поминок, — сказал еще более замогильным голосом Зигфрид Брукнер. — Умираю я. — На глазах его выступили крупные слезы. — Погибает самый красивый в мире лев. — Он уже плакал. — Погибает самое милое в мире существо. Изумительный Зигфрид и изумительный Брукнер. Изумительный я.

— Ты совсем из ума выжил! «Изумительный»! — передразнил его Микка-Мяу. — Что с тобой творится?

— Оуй-ай-уой! — застонал Зигфрид Брукнер.

— Прикидывается, — буркнул заяц Аромо, — здоров как бык.

— Ты разве не видишь, что он даже не притронулся к колбасе? — укоризненно заметил конь Серафим.

— И оделся по-праздничному, — растроганно прошептал самый добрый великан в мире Лайош Урод.

— Почему по-праздничному? — спросил кот Микка-Мяу. — Насколько я знаю, кроме этих клетчатых брюк, у него ничего нет.

Медведь Бум-Бу-Бум поднял лапу и показал на Зигфрида Брукнера.

— Бум-бу-бум, бум-бу-бум, — сказал он взволнованно.

— Ага! Вот оно что! Зигфрид надел красные подтяжки.

Дело в том, что подтяжек у широкогрудого льва было две пары. Серые и красные. В особо торжественные дни он надевал красные.

— Ну ладно, подожди, не стони, расскажи нам наконец, что с тобой случилось! — повернулся к нему Микка-Мяу.

— Зуб, — прошептал лев Зигфрид Брукнер, — зуб!

У всех по спинам побежали холодные мурашки. Так вот оно что, зуб!

— Сильно болит? — участливо спросил неудержимо мыслящий Аромо.

Зигфрид Брукнер отрицательно покачал головой.

— Нет, совсем не болит… Пока, — добавил лев многозначительно. — Пока еще не болит. Но скоро… через день, через два… ай-уой-оуй… я умру. Смотрите!

Он широко раскрыл пасть, и все увидели — бр-р-р! ой-ой-ой! — темное пятнышко на правом верхнем клыке!

— Да, несомненно, там есть дырочка, — произнес, содрогаясь, Микка-Мяу.

— Дыра, — кивнула кошка Ватикоти.

— Дырка, — сказал конь Серафим.

— Дырочка, — согласился великан Лайош Урод.

— Дыронька, — добавил ходящий кедр Зоард Высокий.

— Дырка-фырка, — печально вздохнула маленькая зеленая фея Маминти.

И тут Зигфрид Брукнер издал страшный рев:

— Еще одно слово — и я всех затопчу, разорву, изничтожу… — Голос льва вдруг сорвался. — И загры… заг… за… загрызу, — всхлипнул он, — только вот чем… Разве этим… смотрите…

— Бум, — произнес Бум-Бу-Бум, — бу-бум.

Зигфрид Брукнер вскочил да как схватит медведя!

— И ты туда же… и ты тоже издеваешься! Ты хотел сказать «дыра»? А? Или дырка? Дырочка? Дыронька? А?! Или дырка-фырка? Что?!

— Бу-бум, бум-бу-бум, — испуганно замотал головой медведь.

Очевидно, он объяснял, что вовсе не хотел сказать ничего такого. Совсем наоборот!

— Вот я и говорю! — отпустил его лев Зигфрид Брукнер и тут же заплакал. — О, как мне его жалко, о, как мне за него больно, о, как грустно!

— Кого тебе жалко? — спросил заяц Аромо подозрительно.

— Кого? Ты спрашиваешь, кого? У кого, интересно, в зубе дырка? Кто здесь умирает? Кто? — И чтобы ни у кого не возникло сомнений, он ударил себя в грудь. — Себя! Себя я жалею, за себя мне больно и грустно.

Неудержимо мыслящему Аромо надоели эти жалобы. Он презрительно скривился:

— Лучше бы ты в свое время чистил как следует зубы. Тогда и не пришлось бы столько хныкать.

— Ты хочешь сказать, что я не чищу зубов? — возмутился лев Зигфрид Брукнер. — Никогда?

— Совершенно верно, — сказал заяц Аромо.

Зигфрид Брукнер опустил голову:

— Ну что ж, это правда. Это правда, Аромо, признаю. Но что я не чистил зубов и в свое время — это клевета. В свое время я зубы чистил.

— Не понимаю, — вмешалась кошка Ватикоти. — Ты признаешь, что никогдане чистил зубов, но в то же время утверждаешь, что в свое времявсе же чистил…

— Ну что тут может быть непонятного, что?! — деланно возмутился Зигфрид Брукнер. — Неужели ты не понимаешь даже таких простых вещей? Никогда! Но в свое время — да! Опять непонятно?..

— Нет, прошу прощения, — прервал его сбитый с толку великан Лайош Урод, — в таком случае, когда именно ты чистил зубы?

— А я вам скажу когда! — вскричал заяц Аромо. — Когда баран писал роман, когда лисица была гусям сестрица, когда ослы были умны, когда фазан прыгал через стакан и когда индюк был всем лучший друг.

— Как здорово! — Ходящий кедр Зоард Высокий смотрел на Аромо раскрыв рот.

— А особенно красиво, — прошептала кошка Ватикоти, — это когда фазан прыгал через стакан.

— Да, получилось у тебя действительно здорово, — сказал лев Зигфрид Брукнер подозрительно. — Но не мешало бы тебе и объяснить, что значит вся эта чертовщина. Так чистил я зубы или не чистил? Говори прямо, что, по-твоему, было в свое время!

— В свое время — это значит тогда, — сказал Аромо, — когда то, что прошло, становится будущим, а то, что будет после того, было прошлым.

— Треснет, ой-ой, сейчас треснет! — закричал Лайош Урод.

— У тебя тоже зуб? — испугалась маленькая фея Маминти.

— Нет, не зуб. Голова.

— А от чего треснет?

— Да от всего, что говорит Аромо. Я, правда, не успеваю все уловить. Сейчас я как раз думал о том, как это — когда лисица была гусям сестрица… Лиса ведь гусей съест. Тогда почему она им сестрица?

— Ну, хватит, — сказал кот Микка-Мяу. — Вы все болтаете, а у льва, бедняжки, — показал он на Зигфрида Брукнера, — в клыке ужасная дырка.

— О да, — взревел Зигфрид Брукнер, — я чуть не забыл…

— Не рычи, пожалуйста, — сказал Микка-Мяу, — давайте лучше сядем все вместе и придумаем какое-нибудь действенное средство.

— Какое средство? — переспросил ходящий кедр Зоард Высокий.

— Действенное.

— А что это такое?

— Это значит, такое средство, чтобы в зубе льва Зигфрида Брукнера не оставалось дырки.

— Правильно! — воскликнула Ватикоти. — Только лучше даже не двейственное, а трейственное, и даже… — тут кошка запнулась. — Нет, не выходит.

— Что не выходит? — поинтересовался конь Серафим.

— Четырейственное…

— Глупости, — перебил их кот Микка-Мяу, — не двойственное и не трейственное, а дей-ствен-но-е. Ну ладно. Теперь я жду от вас чего-нибудь умного.

Приятели расселись кружком вокруг Зигфрида Брукнера.

— Если кому-нибудь придет в голову что-нибудь толковое, пусть скажет!

— Можно, я скажу? — воскликнул самый добрый великан в мире Лайош Урод.

— Ну, говори! — все посмотрели на него с любопытством.

— Я понял: лисица была гусям сестрица потому…

— Стой, стой. Говорить нужно не все, что тебе придет в голову, — терпеливо объяснил Лайошу Микка-Мяу, — а только про зуб Зигфрида Брукнера.

— А мне в голову все равно уже ничего не придет, потому что голова у меня треснула! — запричитал Лайош Урод.

— Ладно, тогда садись рядом с Зигфридом Брукнером! — кивнул ему кот Микка-Мяу. — Теперь, значит, у нас два дела: у Зигфрида Брукнера в зубе дырка, а у Лайоша Урода треснула голова. Давайте все думать, как им помочь!

Некоторое время друзья озабоченно смотрели прямо перед собой. И конечно, первым нашел решение опять-таки неудержимо мыслящий Аромо. Вернее, не совсем — но вы все сами увидите. Заяц Аромо поднялся со своего места, во взгляде его было что-то зловещее.

— Я решил… — начал он было.

Но его перебил голубой чудо-жеребец:

— Что значит ты решил? Ты хотел сказать, видимо, ты считаешь!

Заяц Аромо посмотрел на коня Серафима с глубоким презрением:

— Я решил, что я считаю, что таким образом…

— Вот только таких образов не надо! — махнул лапой лев Зигфрид Брукнер. — Я как-то раз повстречался с одним таким образом, он ужасный враль. Хватит с меня таких образов. И вместе-с-теми, и однаки — все они у меня вот где сидят. Не говоря уже о впрочемах и не-так-лях.

— Ага, ты встречался с «таким образом»? И что же это такое, по-твоему?

— На нем был цилиндр, — продолжал без тени смущения лев Зигфрид Брукнер, — желтые калоши и фрак. И галстук-бабочка. И вдобавок ко всему он еще картавил. И врал. Картавил и врал.

Аромо пришел в ярость:

— Так что же такое, по-твоему, «таким образом»?

— Как что? — удивился Зигфрид Брукнер. — Вводное слово.

— Подводное слово, — вставила Ватикоти.

Аромо бросил в сторону кошки яростный взгляд, а затем снова обратился к Зигфриду Брукнеру:

— Значит, ты встречался с вводным словом?

— Я же говорю. На нем были желтые калоши. Галстук-бабочка…

— И оно тебе врало.

— Да еще как!

— Нет, вы слышите? Он рехнулся! — огляделся неудержимо мыслящий Аромо по сторонам, ища поддержки.

— И вовсе он не рехнулся, — тихо сказал кот Микка-Мяу, — брось ты эти свои такие образы! Давай сразу к делу!

— Ладно, только не перебивайте. Дырка появилась в зубе Зигфрида Брукнера оттого, что он никогда не чистил зубов. Ладно, ладно, — Аромо посмотрел на заерзавшего льва, — в свое время, скажем так, он никогда не чистил зубов. Насколько я знаю, их светлости по меньшей мере сто лет, а то и все… Не перебивай, а не то ничего не скажу… А то и все сто пятнадцать, но для простоты остановимся на ста. Каждый день он должен был посвящать чистке зубов пять минут, это значит… — Аромо поднял взгляд к небу и стал считать. Звучало это так: — Зо-зо-зи-зи-зо-зо-зу-зу… Это значит, в год — тысяча восемьсот двадцать пять минут. В пересчете это будет в год… зо-зо-зи-зи-зу-зу, в год — тридцать четыре часа, а за сто лет, зо-зо-зи-зи-зо-зи-зо, сто сорок два дня, притом не считая високосные года. Так вот, я предлагаю всем скинуться и купить двести зубных щеток и две тысячи четыреста тюбиков зубной пасты, с тем чтобы, пока они не кончатся, то есть в течение ста сорока двух дней, Зигфрид Брукнер чистил зубы днем и ночью, без перерыва. Пусть наверстывает упущенное!

Аромо сел, довольный собой.

— У-у-у-у-у-у-у… — вздохнул Зигфрид Брукнер.

— Болит? — спросили у него участливо.

— Да нет! Но сто сорок две ночи и сто сорок два дня подряд… Ай-уай-ауй!

— Да ведь это почти пять месяцев, — сказал конь Серафим сочувственно. — Ты хочешь, чтобы он не спал, не ел, не пил, а все время только бы водил щеткой по зубам туда-сюда, отмывал, отчищал и отскребал свои зубы?

— Другого выхода нет, — самоуверенно отвечал заяц Аромо.

— Ну, это тоже не выход, — отрицательно покачал головой кот Микка-Мяу, — дырка от этого не исчезнет. Чисти не чисти, а дырка останется дыркой. В лучшем случае это будет чистая дырка.

— А в худшем случае это будут сплошные дырки, — сострил конь Серафим.

— А я вовсе и не хотел сказать, что от этого у него зуб вылечится, — сказал неудержимо мыслящий Аромо. — Просто надо приучать к чистоте некоторых львов, которые не чистят зубов.

— Бум-бу-бум! — возмущенно посмотрел на него медведь Бум-Бу-Бум.

— Ты хочешь сказать, мне должно быть стыдно?

— Бум, — ответил Бум-Бу-Бум.

Это означало: да, тебе должно быть стыдно. Потому что Зигфрида Брукнера надо не наказывать, а лечить. Лев уже достаточно наказан тем, что у него в зубе появилась дырка.

— Несомненно, — сказала зеленая фея Маминти, — и, к сожалению, наказание это со временем станет еще более суровым.

— Почему? — всхлипнул Зигфрид Брукнер.

— Потому что дырка будет все время увеличиваться и углубляться, и однажды — хрусть! — от зуба почти ничего не останется, а то, что останется, придется вырвать.

— Бр-р-р! — содрогнулась Ватикоти. — Вырывать зуб — это ужасно!

Предупреждая горестный стон Зигфрида Брукнера, кот Микка-Мяу сказал:

— Именно поэтому мы и должны подумать о том, как спасти льва.

— Что ж, — поднялся, краснея, конь Серафим, — у меня есть одна идея. Мы должны предотвратить несчастье.

Все слушали затаив дыхание.

— Зигфрид Брукнер сядет сюда, на эту лужайку, — продолжал конь Серафим, — отведет взгляд в сторону, а я — прицелившись, точным ударом, так, чтобы не было больно, — выбью ему больной зуб. Вот и всё. И никаких больше забот с этим зубом.

— Что? Что ты сказал?! — возмутился гулкоголосый лев.

— Эта мысль не так уж и плоха! — хихикнул заяц Аромо.

— А вот пусть он тебе, тебе выбьет зуб! — закричал Зигфрид Брукнер.

— Что ты кричишь? Серафим же тебе добра желает!

— Такого добра он пусть себе пожелает! — размахивал лапами лев Зигфрид Брукнер. — Отвернуться, подставить ему зуб… Может, еще глаза вынуть и положить их за уши? А? И вообще, где гарантия, что он выбьет именно тот зуб, в котором дырка?

— Подумаешь, ну выбьет тебе пару лишних зубов! Зато они-то уж никогда не заболят. Тебе же лучше, — сказал заяц Аромо.

Все разом зашумели. Кот Микка-Мяу пытался призвать всех к порядку, но старания его были напрасны.

— Слушай, попроси, пожалуйста, у волшебной палочки колокольчик! — сказал он Маминти.

И сейчас же маленькая зеленая фея достала свою волшебную палочку, взмахнула едва уловимым движением и… протянула коту Микке-Мяу колокольчик.

Микка-Мяу позвонил в колокольчик, и все стихли.

— Я хочу сказать только одно, — строго начал кот, но договорить ему не дал лев Зигфрид Брукнер, вскочивший вдруг со своего места:

— Где ты взял колокольчик?

— Как где? Маминти взмахнула волшебной палочкой, и он появился.

— Отлично! — восхищенно вскричал Зигфрид Брукнер. — Да здравствует Маминти!

Никто не мог понять, чему лев вдруг обрадовался. Что может быть радостного в колокольчике? Но дело было не в колокольчике.

— Тогда быстренько взмахни еще разочек и скажи, чтобы у меня в зубе исчезла дырка! Как я раньше не догадался! Ну давай, Маминти! Для феи это сущий пустяк!

Он подошел к маленькой зеленой фее и широко раскрыл пасть. Но Маминти печально покачала головой:

— К сожалению, Зигфрид, так не получится.

— Что значит не получится?!

— Потому что я могу попросить у волшебной палочки колокольчик, или, скажем, словарь, или, если уж очень будет нужно, трактор, но поставить пломбу на зуб — это не в моих силах.

— Значит, ты не настоящая фея! — возмутился Зигфрид Брукнер.

— Бум-бу, бум-бу! — укоризненно воскликнул медведь Бум-Бу-Бум.

И все одобрительно закивали. В самом деле! Однажды Маминти взмахом волшебной палочки спасла Бум-Бу-Бу-му жизнь. Как же можно после этого говорить, что она не фея!

— Как не настоящая фея? — вмешался ходящий кедр Зоард Высокий. — Да если бы она захотела, она в одно мгновение превратила бы тебя в осла.

— Ты и в самом деле могла бы превратить меня в осла? — спросил Зигфрид Брукнер подозрительно.

— В самом деле! Но тогда вместо льва с дырявым зубом ты стал бы ослом с дырявым зубом. Дырка все равно осталась бы.

— Тогда все это, к сожалению, не имеет смысла, — погрустнел лев. — Лучше уж быть львом с дырявым зубом, чем ослом с дырявым зубом.

— Хотя в твоем случае это совершенно все равно, — сказал заяц Аромо.

— Но ведь нельзя же одновременно быть, и ослом, и львом! — с глубоким отчаянием всхлипнул самый добрый великан на свете Лайош Урод.

— А тебе, с треснутой головой, лучше помолчать! — произнес назидательно неудержимо мыслящий Аромо.

— Издеваться над несчастными больными — это вы умеете, но вот вылечить… О горе, я уже ясно вижу, как я буду метаться от боли! — продолжал стонать Зигфрид Брукнер.

Тут слово взяла кошка Ватикоти:

— Есть у меня одна идея…

— Выбить мне зуб молотком? Или стрельнуть из рогатки? Тебя-то уж я знаю…

— Ладно, тогда я и говорить не буду, — обиделась Ватикоти и села на свое место.

Конь Серафим возмущенно снял очки.

— Видишь, какой ты неблагодарный, — сказал он гневно Зигфриду Брукнеру, — так-то тебе помогать! Я здесь больше не останусь.

И стал собираться.

— Ну-ну, ладно, — вмешался кот Микка-Мяу. — Зачем ссориться? Останься! А ты, Зигфрид, не будь таким подозрительным! Давайте выслушаем Ватикоти!

Кошка снова встала:

— Я подумала о том, что мы могли бы написать письмо клыку Зигфрида Брукнера.

— А почему ты решила, что его клык умеет читать, если сам лев не умеет?

— Это я-то не умею?! — вскричал Зигфрид Брукнер. — Да я знаю все пять букв алфавита!

— Не важно, — сказал ходящий кедр Зоард Высокий. — Если твой клык не умеет читать, мы сами прочтем ему письмо. Только что мы там напишем? Скажи нам, Ватикоти!

— Мы попросим его сделать так, чтобы дырка не росла и чтобы Зигфриду Брукнеру не было больно.

— Прекрасно, — восхитился Зоард Высокий, — это лучший выход!

— А можно еще написать стихи в честь клыка Зигфрида Брукнера, — съязвил Аромо.

Однако язвительности зайца никто не заметил, и Ватикоти сразу же начала сочинять стихотворение:

Тут кошка запнулась.

— Скажите какую-нибудь рифму, — попросила она.

— Потому что клык — чужой, — хихикнул заяц Аромо.

— Ну что ты ехидничаешь… Еще накликаешь! Клык возьмет и обидится. Тогда уж нам будет не до смеха… Особенно, конечно, бедному Зигфриду!

— Кто-то накликает, — острил заяц Аромо, — а клык наклыкает.

— Не понимаю, — всхлипнул Лайош Урод, — как это клык — наклы… накли… наклыкает?

И тут все услышали строгий голос Бум-Бу-Бума.

— Бум, бум! — сказал медведь, показывая на Зигфрида Брукнера.

— Что?! — испуганно воскликнул Зигфрид Брукнер. — Вы слышите? Что он говорит?

— Слышим, слышим, — закивали головами все, и Зигфрид Брукнер сразу понял, что они разделяют мнение, высказанное Бум-Бу-Бумом. Все ясно поняли, что сказал медведь: уловки тщетны, помочь делу может только одно. На клык нужно поставить пломбу.

— Ты хочешь сказать, — осторожно спросил лев Зигфрид Брукнер, — что я должен пойти к зубному врачу и, кр-р-р-з-р-р-р, сверлом?

— Бу-бум, — кивнул медведь Бум-Бу-Бум.

— Ну уж нет, дудки! — заорал Зигфрид Брукнер во все горло.

— Ладно, нет так нет, — сказал Микка-Мяу. — Всего хорошего! — Кот встал и позвал остальных: — Пойдемте!

Все стали собираться.

— Вы… вы не можете меня бросить! — крикнул гулкоголосый лев. — А что же будет с моим зубом?

— Мы уже сказали: помочь тебе может только зубной врач.

— Вы так неприветливы со мной, — надулся Зигфрид Брукнер.

— Можно и приветливо повторить тебе то же самое. — Ватикоти прошлась небрежной походкой. — Помочь тебе, хи-хи, может только… ха-ха… зубной врач… хе-хе.

Зигфрид Брукнер вскочил.

— Разорву! — вскричал он. Но ярости его хватило лишь на один шаг — он вдруг весь съежился и грустно пробормотал себе под нос: — Помочь мне может только зубной врач.

Все, затаив дыхание, напряженно следили за львом: что теперь будет?

А было вот что. Зигфрид Брукнер гордо выпрямился, поднял голову, выпятил грудь вперед. В нем и следа не осталось от прежнего беспомощного Зигфрида Брукнера. На этом, новом Зигфриде Брукнере красные подтяжки вытянулись в струнку, грудная клетка его напоминала столитровую бочку, ну а голос звучал поистине царственно.

— Где этот ваш зубной врач? Пошли! Что я, по-вашему, трусливый заяц?!

— Но-но, полегче насчет зайцев! — встрепенулся Аромо.

Но даже эта недовольная реплика не могла испортить великолепия мгновения. При виде такого героизма льва у всех широко раскрылись глаза. О чудо, он собирается идти к зубному врачу! О чудо! Изумительный Зигфрид и изумительный Брукнер! Кот Микка-Мяу от удивления даже стал заикаться:

— Т-т-тог… тогда пусть т-т-т… пусть тебя кто-нибудь проводит. Кто хочет пойти с Зигфридом?

— Я, я! — закричали все наперебой, но в конце концов выбор пал на зайца Аромо, поскольку он уже два раза был в городе и даже, по его собственному утверждению, однажды почти проехался на трамвае.

— А что же будет со мной? — тихо всхлипнул Лайош Урод, когда все уже собрались уходить.

— Ты о чем? — недоуменно посмотрел на самого доброго великана в мире Зоард Высокий.

— Голова, — Лайош ткнул себе пальцем в лоб, — ты уже забыл, что у меня голова треснула?

— Да, в самом деле, — загудели все, — возьмите уж и Лайоша!

— Тогда сначала шагаем к зубному врачу, а потом — ремонтировать голову Лайоша Урода, — сказал кот Микка-Мяу.

Тут все стали прощаться.

— У кого есть носовой платок? — спросила кошка Ватикоти.

— Зачем? Ты что, реветь вздумала? — пристыдил ее Зигфрид Брукнер. — Реветь совсем ни к чему. Я не на смерть иду. Подумаешь! Всего-навсего пломба. Для героев это — тьфу!

— Да нет, я не собиралась плакать! — сказала Ватикоти. — Я просто хотела помахать вам вслед платком.

— Которого у тебя нет, — заметил конь Серафим.

— Нет — так даст кто-нибудь.

Однако носовой платок был только у Зигфрида Брукнера.

— Ну ладно, я тебе дам на время, — сказал лев, — в конце концов, ты мне будешь махать. Пожалуйста. Хотя, впрочем, совсем немного ты могла бы и поплакать. Плач без причины действует успокаивающе.

Он протянул Ватикоти платок.

Кошка помахала им вслед, а потом и все остальные, по очереди.

Наконец Зигфрид Брукнер, Аромо и Лайош Урод скрылись за поворотом лесной тропинки.

Друзья шли довольно долго. Заяц Аромо шагал так: кипи-кипи, лев Зифгрид Брукнер так: би-бум, а великан Лайош Урод так: клифф-клафф. И вот наконец они добрались до города.

Зигфрид Брукнер шагал по улицам так горделиво, что на его выпяченной груди могло бы уместиться семьсот двадцать медалей. Но тут Аромо сказал:

— А вот и нужный нам дом.

— Это… это… Здесь живет зубной врач? — обернулся Зигфрид Брукнер.

Неудержимо мыслящий Аромо кивнул и взглянул на грудь Зигфрида Брукнера. «Да, теперь на ней уместилось бы не более пятиста одной медали», — насмешливо подумал заяц. Когда они вошли в подъезд, на груди Зигфрида Брукнера могла поместиться уже всего двадцать одна медаль, вернее даже… один лестничный пролет… девятнадцать медалей, второй лестничный пролет… восемь медалей, третий лестничный пролет… И вдруг Зигфрид Брукнер сказал:

— Я забыл дома носовой платок. Мне надо вернуться.

— Взгляните: мужественный лев! — воскликнул заяц Аромо. — Храбрейший из храбрейших, неустрашимый! Хи-хи, послушай!

Все трое прислушались.

Было слышно: зи-и-и-р-р-р-з-з-р-р-р.

— Что-то сверлят, — сказал Лайош Урод.

— Зуб… Сверлят мой зуб! — завопил Зигфрид Брукнер и ринулся было вниз по лестнице, но заяц Аромо прыжком преградил ему путь.

— А хоть бы и так! — сказал заяц и впихнул Зигфрида Брукнера в дверь, на которой красовалась следующая надпись:

Там Зигфрида втиснули в лечебное кресло.

— Ой! — завизжал лев.

— Только не надо меня запугивать! — сказал укоризненно доктор Зирр-Зурр и стал подходить к Зигфриду, держа в руке сверлильную машинку. — Открыть рот! — строго произнес доктор, и — зирр-зурр — вот уже что-то зажужжало и запищало, что-то звякнуло и лязгнуло, что-то скрипнуло и пикнуло, что-то стукнуло… Тут доктор Зирр-Зурр сказал: — Ну-с!

— Должен предупредить вас, любезнейший доктор, — вставил в этот момент Зигфрид Брукнер, — что я буду страшно реветь.

— Разрешите поинтересоваться, почему? — спросил доктор Зирр-Зурр.

— Если вы мне будете сверлить зуб.

— Я уже все высверлил, — гордо заметил доктор Зирр-Зурр.

— Если вы мне будете ставить пломбу.

— Я уже поставил пломбу, — сиял улыбкой доктор Зирр-Зурр.

— Как? Уже всё?

— Всё.

Зигфрид Брукнер вскочил и ринулся к зеркалу.

— Смотрите! — закричал лев. — Вот она, пломба! Вы поглядите, какая замечательная пломба! Самая что ни на есть изумительнейшая пломба! Ну, что ты скажешь? — повернулся он к Аромо. — Ты где-нибудь видел такую замечательную пломбу? (Восемь медалей!) Любезный доктор, вы просто чудесный фокусник, вы фокусный чудесник — все, что угодно! — И он дважды чмокнул доктора Зирр-Зурра в щеку. (Двадцать одна медаль!)

— Ох! — сказал доктор Зирр-Зурр. (И это не удивительно, ты наверняка сказал бы то же самое, если бы тебя поцеловал лев. Да еще дважды!)

(Семьсот двадцать медалей!)

— У кого в нашем Лесу есть на зубе пломба? А? У кого? — сказал Зигфрид Брукнер. — Ну конечно, только у меня! У изумительного Зигфрида и изумительного Брукнера. У изумительного меня. Изумительная пломба!

— Так тебе не было больно? — спросил Аромо подозрительно.

— Героям больно не бывает! — махнул лапой лев.

— Знаете, доктор, — сказал тогда неудержимо мыслящий заяц, — а нельзя ли и мне тоже? — И Аромо щелкнул себя по зубам.

— Пломбу?

— Да.

— Дырка?

Аромо с надеждой открыл рот.

— О-э-ы. А-а-э-у, — произнес заяц, держа рот открытым, что означало: может быть, я надеюсь. То есть Аромо надеется, что у него в каком-нибудь зубе окажется дырка.

Доктор Зирр-Зурр осмотрел его с помощью маленького круглого зеркальца с длинной ручкой.

— Прекрасные зубы, — сказал доктор уважительно. — Ни одной дырочки.

Аромо помрачнел:

— Но, может быть, маленькую пломбочку все же…

— Вы что, с ума сошли?! — возмутился доктор Зирр-Зурр. — Сверлить здоровые зубы! Вы куда пришли?

— Хе-хе, — усмехнулся лев Зигфрид Брукнер перед зеркалом. — Уникальный номер! Пломба в Лесу! Ну что ж, нам пора. Пойдемте, слышите, вы… незапломбированные!

— А я? Что будет со мной? — пробормотал великан Лайош Урод.

— У вас тоже дырка в зубе? — поинтересовался доктор.

— Нет, у меня голова треснула. Мне нужен ремонт головы.

— А, так, так, — сказал зубной врач. — По поводу головы с полной уверенностью обращайтесь тоже к доктору Зирр-Зурру. Я уж, так сказать… Садитесь!

Лайош Урод сел, сияя от счастья.

— Больно будет? — спросил он.

— Ни капельки, — успокоил его доктор Зирр-Зурр. — Посмотрите пристально мне в глаза.

Самый добрый великан в мире стал смотреть прямо в глаза доктору.

— Еще пристальнее? — спросил он.

— Нет, прекрасно, — сказал доктор Зирр-Зурр. Затем спросил, понизив голос: — Чем вы едите суп — ложкой или вилкой?

— Ложкой, — ответил Лайош Урод.

— А лапшу с маком?

— Это вилкой… Но, если очень нужно, могу есть и ложкой. И даже, если еще оченнее нужно…

— Ну, ну, говорите, не стесняйтесь!

— Руками, — прошептал Лайош Урод.

— Отлично, выше всяких ожиданий! — сказал доктор Зирр-Зурр. — Перед лицом всех присутствующих торжественно заявляю, что ваша голова в полнейшем порядке. У вас замечательная, выдающаяся голова.

И друзья отправились домой, счастливые и здоровые. Лишь зайцу Аромо было немного грустно. Ведь честь иметь пломбу на зубе досталась не ему, а льву Зигфриду Брукнеру.

— И это мне в награду за то, что я все время чищу зубы? — сетовал он.

— За пару сарделек могу показать тебе свою пломбу, — сказал ему лев снисходительно.

Так они и шагали домой: Аромо — кипи-кипи, Зигфрид Брукнер — бим-бум, и Лайош Урод — клифф-клафф.

Во всем Рацпацегрене не было человека безобразнее меня. Да что там говорить! Можно было обойти полсвета — а существа уродливее меня не сыщешь. Ноги — кривые, живот — бочкой, голова — тыквой, нос — картошкой, один глаз косит налево, другой — направо, и за это меня дразнили косым да кривым, раскосым да перекосым. Грудь у меня была куриная, да и весь до чего неуклюж! Уши как у слона, рот как у сома, а руки — крюки.

Вот каким я был страшилищем! А может, даже еще страшнее.

Из-за этого мне было так тошно на душе, так тоскливо, как никогда и никому в Рацпацегрене. А еще во мне кипела злоба, скапливался яд, я грыз сам себя, меня душила желчь: почему я такой безобразный? По чьей вине вынужден так страдать? Из-за чего? Кому это нужно?

В Рацпацегреши, соседнем городке, жили два музыканта. Рацегреши умел играть на свирели, а Пацегреши не умел.

Однажды Рацегреши и говорит мне:

— Ладно, ты некрасивый, что ж? Но и на тебя солнце светит. Если у тебя будет доброе сердце, ты просто забудешь о своей некрасивости. И от этого даже похорошеешь.

Но я не хотел становиться добрым. Я хотел быть только красивым. И я злился, упрямо и желчно копил обиду на всех и на вся.

А Пацегреши сказал мне так:

— Ты такой безобразный, что на тебя смотреть невозможно. Наверняка тебя кто-то заколдовал. А вдруг это проделки Семиглавого Чудовища, которое живет у нас по соседству — в Стране Чудес. Тогда тебе надо покончить с ним.

— Да, но я не уверен в этом. А кроме того, оно так прекрасно поет, — заметил я.

Пацегреши пренебрежительно махнул рукой:

— Эти песни лживы и коварны. С их помощью оно заманивает жертвы в свои ловушки.

Это Семиглавое Чудовище, или Семиглавый Дракон, или Семиглавая Колдунья, жило совсем неподалеку. Ведь Рацпацегреш расположен в самом центре Квадратно-Круглого Леса, и от него рукой подать до крытого черепицей дворца короля Ай-Ах Тана Кутарбана, за которым и начинается Страна Чудес. Там и обитало семиглавое, как, бишь, его, которое по вечерам так прекрасно пело. На семь голосов. Причем каждый из них выводил свою мелодию. И все вместе они сливались в замечательный хор.

А вдруг и в самом деле оно заколдовало меня? Вдруг из-за него я стал таким безобразным? Ну так я тебе покажу! И я решил убить это таинственное существо.

— Для тебя это единственный выход, — одобрил мое решение Пацегреши, музыкант, который настолько не умел играть на свирели, что уж и учиться тому не хотел.

К тому же свирель у него была из чистого золота, на ней даже отверстий не было.

И я принялся упражняться, не прерывая упражнений ни на один день, чтобы набраться сил для схватки с Семиглавым Чудовищем. По понедельникам я пил змеиное молоко, по вторникам метал копье, по средам упражнялся с мечом, по четвергам — с топором, по пятницам — с ухватом, по субботам — с саблей, а по воскресеньям накачивал мускулы на руках и ногах.

Вскоре я здорово окреп и однажды ночью наконец двинулся в путь на врага. С копьем, мечом, топором, ухватом и саблей.

— Я убью тебя, злое чудовище, прикончу тебя, проклятие мое! — бормотал я и от злости скрежетал зубами.

Под ногами моими травы рыдали. Но я шел вперед: бим-бум! Что мне трава?!

Кроны деревьев над моей головой жалобно поскрипывали и, казалось, всхлипывали. Но я шел дальше: бим-бум! Что мне деревья?!

Небо жалостливо вздыхало, земля тяжко стонала. А я неотвратимо шагаю дальше: топ-шлеп! топ-шлеп!

Еще только начало светать, когда я был уже в Стране Чудес. Я легко нашел Семиглавую Колдунью. Она спала под эвкалиптом, все ее четырнадцать глаз были крепко закрыты.

Я набросился на нее. Вжик! И отрубил первую голову! Тут словно лопнула некая волшебная струна, и все вокруг наполнилось звоном.

Колдунья, разумеется, проснулась, и все оставшиеся двенадцать глаз посмотрели на меня.

Не жалея ее, я сразу же срубил вторую голову. Все вокруг наполнилось чудными ароматами — запахло безвременником, мятой, тимьяном, сиренью, нарциссами.

Семиглавая Колдунья потянулась ко мне. Видно, хотела схватить меня, но я был начеку и пустил в дело меч, копье, топор, ухват, саблю, руки, ноги и все, что ни есть под рукой.

Вот на землю упала третья голова. В то же мгновение вокруг забили родники, зажурчали ручьи.

Вот и четвертая! Пряди золотых волос взметнулись и исчезли за деревьями.

Вжик! — резанул я по пятой голове. Зазвенели бубенцы и колокольчики, зазвенели и смолкли.

Шестую голову Семиглавая Колдунья особенно берегла — старалась уклониться от моих ударов, прятала голову, но спасти ее не смогла. Удар моего меча обрушился-таки на нее. Вдруг зазвенели колокола. Много, много колоколов звенели все тише и тише, пока вовсе не смолкли… И такого благословенного покоя был исполнен этот звон… Странно!

Но в этот момент — ой! — она схватила меня. И прижала к себе так, что я пошевелиться не мог. Голова моя лежала на ее груди, и я услышал, как бьется сердце Колдуньи: тук! тук! тук!

И тут она спросила меня:

— Чем я досадила тебе, сын человека?

— Ты можешь убить меня, — проговорил я в ответ, — можешь разорвать меня на куски, но все равно я не жалею о том, что сделал. Зачем ты заколдовала меня? Зачем тебе нужно, чтобы я был таким уродом? Ну есть ли на земле человек безобразнее меня?

Я поднял голову и увидел глаза Семиглавой. В них светились огоньки, как прекрасные далекие звездочки.

Я вгляделся в лицо колдуньи.

И пригрезилось мне, будто вижу я в нем серебро тихих озер, покой пашни, красоту майских лугов, цветы. Что же это такое?

— Глупый ты, глупый, — ласково сказала мне Семиглавая и поцеловала меня в правую, а потом в левую щеку. И погладила по голове.

«Она вовсе не собирается убивать меня! И конечно, она не заколдовывала меня! Она не сделает мне ничего плохого! Она жалеет меня», — пронеслось у меня в голове.

И я заплакал:

— Какой ужас! Ведь я отрубил тебе шесть голов!

Семиглавая Колдунья отпустила меня. В зрачке ее глаз я увидел свое отражение. Ноги у меня стали стройными, толстый живот исчез, голова вытянулась, я уже не был косоглазым и лопоухим, грудь у меня расправилась, рот уменьшился.

Я упал перед ней на колени, потому что понял: я сражался вовсе не с чудовищем, а с доброй волшебницей.

— Я не заслужил твоей доброты, — проговорил я, захлебываясь слезами. — Сделай меня снова безобразным, ведь я отрубил тебе шесть голов. О, если бы я мог все повернуть вспять!

Она покачала головой, потом грустно улыбнулась.

В этот момент взошло солнце и осветило ее. И тут до меня дошло, что я чуть было не убил Семиглавую Фею, самую добрую и прекрасную волшебницу на свете. А я, болван, отрубил ей шесть голов!

Что же будет, если она вдруг лишится последней головы?

— Позволь, я стану твоим телохранителем, позволь мне защищать тебя, — сказал я Фее.

Она кивнула в знак согласия.

И я больше не вернулся в Рацпацегреш. Я остался охранять Фею.

И по сей день я охраняю ее — копьем, мечом, топором, ухватом, саблей, руками, ногами и всем, что ни есть под рукой.

Не вздумайте прийти к ней с недобрыми намерениями! Будете иметь дело со мной! Я не дам в обиду Семиглавую Фею! Потому что один глупец уже отрубил ей шесть голов, осталась всего одна. Лучше помогите мне заботиться о ней! Охранять ее! Копьем, мечом, топором, ухватом, саблей, руками, ногами и всем, что ни есть под рукой! И… нашей любовью!

У входа в дом поэта Бержиана стояли в нерешительности три седобородых старика. Бержиан взглянул в окно и проговорил:

— Ну вот, три седые бороды.

Три седые бороды принадлежали трем старцам. Они о чем-то совещались, стоя у подъезда. Бержиан хотел было открыть окно и позвать стариков в дом, но в этом уже не было необходимости, так как они и сами догадались войти. Бороды у них при каждом движении колыхались.

— Приветствуем тебя, славный сын нашего города! — хором поздоровались они.

«Ай-яй-яй, это плохой признак, — подумал Бержиан. — Если бы они сказали: „Привет тебе, скромный сын нашего города!“ или еще проще: „Привет тебе, сынок!“, разговор мог бы привести к чему-нибудь хорошему. А так — ай-яй-яй!..» — и Бержиан предложил им сесть.

Прежде чем усесться, старцы представились:

— Древняя Борода.

— Главная Борода.

— Младшая Борода.

Бержиан в ответ погладил свою густую черную бородку и бросил:

— Как-никак тоже борода.

И все четверо сели.

— Нас прислали городские власти, — торжественно начал первый бородач, Древняя Борода.

Бержиан тут же подумал, что они пришли насчет налогов. Налога за аренду дома, амортизационного налога, налога со стихов, налога за правую руку и отдельно за левую руку и еще семидесяти трех разновидностей налогов, изобретенных городскими властями. И не оплаченных Бержианом.

— Если вы насчет налогов… — меланхолично начал Бержиан, но его тут же прервал третий бородач:

— У нас и в мыслях этого не было.

— Начиная с сегодняшнего дня все твои задолженности по налогам считаются погашенными, — добавил Главная Борода.

— Более того, ты до конца своей жизни освобождаешься от всех налогов, — заключил Древняя Борода.

«Дела совсем плохи, — решил Бержиан. — Либо они пришли просить у меня что-нибудь, либо насчет мусора. А мусорил ли я за последнее время на общественной территории? И еще как!»

— Если вы насчет мусора… — начал он, и три бородача сразу оживились.

— Именно, именно! Ты коснулся самой сути вопроса! — дружно провозгласили они.

— Что касается мусора, — сразу перешел в наступление Бержиан, — то тут кругом виноваты городские власти. В городе мало мусорных ящиков. Что прикажете делать бедному горожанину, если он, к примеру, идет по улице и грызет орехи? Куда прикажете бросать скорлупу?! Хотя он и добропорядочный и аккуратный человек. Не желая мусорить, горожанин собирает скорлупу в ладонь в надежде встретить, наконец, мусорный ящик. Вот он идет, идет, ладонь уже полна скорлупы — ни одна скорлупка больше не вмещается. А мусорного ящика нет и нет! Что же делать? Остается одно: бросить скорлупу прямо на улицу, то есть намусорить. Но кто в этом виноват? Вы виноваты! Потому что в городе мало мусорных ящиков. Вот я и предлагаю вам: наймите человека, дайте ему пакет орехов, пусть идет себе по улице и грызет их. Как только ладонь у него наполнится скорлупой, выставляйте на этом месте мусорный ящик. И так — по всему городу. Вот тогда в городе будет чисто, как в прачечной.

— Верно, верно, Бержиан! Но только все это можно гораздо проще сделать, — прошамкал первый старец.

— Что-то мне не очень верится, — засомневался Бержиан.

Три бородача снисходительно улыбнулись.

— Вспомни о своем замечательном, удивительном таланте, — заискивающе проговорил третий бородач и скосил взгляд на своих старших спутников — мол, правильно ли он говорит.

Говорил он, очевидно, очень даже правильно, потому что и Главная Борода и Древняя Борода с таким усердием закивали головой, что стало слышно, как заскрипели у них шейные позвонки.

Бержиан нахмурился. Так вот с чем они пришли по его душу! И им, значит, понадобился его поэтический талант! Хотя всему городу хорошо известно, что вот уже три года, как у него по существу «не идут» стихи. Каждая строка рождается в муках.

— Вы же прекрасно знаете, что у меня сейчас не клеится сочинение стихов. А по заказу тем более. Но если бы даже и клеилось, вам-то какой прок с того?! Стихами не сметешь мусор, засоряющий город. — И Бержиан весело хохотнул.

— При чем тут стихи! — прервал его второй бородач. — Не нужны нам стихи. Это можно сделать и обыкновенной прозой.

Но Бержиан, не слушая Главную Бороду, продолжал зубоскалить:

— Адски лихая штучка была бы, если бы я вышел вечером на площадь, заваленную мусором, и продекламировал бы:

Вот была бы потеха! — смеялся Бержиан. — Полгорода подняло бы меня на смех.

— Ладно, ладно, Бержиан, не скромничай! — проговорил Главная Борода.

— Хорошо, не буду скромничать, весь город поднял бы меня на смех.

— Ну, разве что за стихотворение, — подпустил шпильку Младшая Борода.

— Точно! — поддержал его Главная Борода. — Но я ведь сказал, что нам не нужно поэтическое украшательство.

— То есть как это «украшательство»? Разве вы пришли не ради моего поэтического таланта? И разве не стихи вы хотели обратить на борьбу против мусора?

— Мы склоняем головы перед твоим редким поэтическим даром, Бержиан, — схитрил Древняя Борода, — но нам от тебя не стихотворение нужно, а всего лишь одно: чтобы каждый вечер в десять часов ты выходил на главную городскую площадь и провозглашал: «Мусор, исчезни из города!»

— Вы что, шутите со мной? — воскликнул Бержиан, переводя взгляд с одного бородача на другого. — Чего это ради должен я кричать в центре города?

— А чтобы исчез мусор.

— Да вы что вообразили себе?! Я ведь и не такое могу кричать.

— Нам все известно, Бержиан, — проговорил первый бородач и многозначительно поднял кверху палец.

— Все, что ты только произнесешь, всегда сбывается. — благоговейно добавил второй бородач.

— Ты обладаешь чудодейственной силой, — пролепетал третий бородач.

Бержиан так громко расхохотался, что даже стены задрожали.

— Ну конечно! Поэтому-то вы и назвали меня «славным сыном нашего города»! — хохотал он. — Но какой же это, к чертовой бабушке, чудодейственной силой я обладаю?!

— Не отрицай! — воскликнули разом три бородача.

— Ну, пожалуйста, смотрите, — проговорил, продолжая смеяться, Бержиан и оглядел комнату. Взгляд его остановился на окне, и он громко провозгласил: — Окно, разбейся!

Бородачи ожидали, что вот-вот раздастся звук бьющегося стекла, а Младшая Борода даже уши зажал. Однако ничего не произошло. И окно оставалось на своем месте, и стекло было целехонько.

— Вот видите, — сказал Бержиан.

— Ну-ну, — протянул, подозрительно глядя на него, Главная Борода.

— Ты дурачишь нас, — строго произнес Древняя Борода. — Просто, вижу, ты не хочешь помочь городу.

— Неужели вы не понимаете, что не обладаю я никакой чудодейственной силой, — сокрушенно проговорил Бержиан.

— Нет, обладаешь! Ты только отрицаешь это. А ну-ка, Младшая Борода, сбегай за свидетелями! — загремел Древняя Борода.

— За какими свидетелями? — спросил Бержиан, но Младшей Бороды уже и след простыл.

Не прошло и нескольких мгновений, как он вернулся со свидетелями: маленькой Энци Клопёдией, мастером Шурупчиком, лохматым-кудреватым Флейтиком-музыкантом «Затыкай уши!», а также трудягами и бродягами, ушанчиками и пузанчиками. Они заполнили комнату Бержиана и, толкаясь, бубнили каждый свое. Но стоило Древней Бороде цыкнуть на них, как все сразу смолкли. И тогда бородач торжественно произнес:

— Свидетель Шурупчик, шаг вперед!

Свидетель Шурупчик, иначе говоря, мастер Шурупчик, выступил вперед.

— Говорил тебе Бержиан — «чтоб тебе нос обморозило»?

— Говорил, — пробормотал мастер Шурупчик.

— И что же?

— Я отморозил себе нос, — признался мастер Шурупчик, кося уголками глаз на Бержиана.

Но, как видно, ему нечего было опасаться, так как Бержиан громко хохотал.

— Ну и глупости, — проговорил он в перерыве между приступами хохота.

Но тут без вызова выступил другой свидетель: болтунья-щебетунья Энци Клопедия.

— Это не глупости, Бержиан, — сказала она. — Именно так и случилось.

— Ты так считаешь? — пожал плечами Бержиан. — Впрочем, разумеется, это было чистой случайностью. Точно так же, как по случайному совпадению этот человек, — и Бержиан указал на лохматого-кудреватого Флейтика, — не смог спрятать обратно свой язык, который он мне как-то показал в корчме «Глоточек».

— Нет, не случайность! — запротестовал Флейтик. — Это произошло потому, что ты мне крикнул: «Чтоб тебе так и остаться с высунутым языком!»

— Это так было? — сурово спросил Древняя Борода.

— Так, так! — зашумели трудяги и бродяги, ушанчики и пузанчики.

— Гм, я вижу, что все вы тут рехнулись, — сказал Бержиан. — В том, что здесь говорят, нет ни слова правды. Я-то уж знаю, обладаю я чудодейственной силой или нет!

— Ты хочешь ввести в заблуждение городские власти, — возмутился Младшая Борода. — Ты не хочешь нам помочь, упрямишься!

— Да опомнитесь вы! Нет у меня никакой чудодейственной силы! — твердил свое, размахивая руками, Бержиан.

— Имей в виду, мы предъявим тебе к уплате все налоги! — пригрозил Главная Борода.

— И оштрафуем за то, что ты мусоришь в городе! — добавил Древняя Борода.

— Бержиан, почему ты боишься признаться в своей необычной чудодейственной силе? — спросила маленькая Клопедия.

— Ведь в этом же нет ничего дурного, — заметил мастер Шурупчик.

— Признайся, Бержиан, — пробормотал Флейтик.

Затылок у Бержиана побагровел, в глазах вспыхнули злые огоньки.

— Не могу я признаваться в том, чего нет! — заорал он. — Убирайтесь все отсюда! Вон!

— Как ты смеешь так разговаривать с представителями городских властей?! — вскочил с места Древняя Борода.

— Как хочу, так и разговариваю! — продолжал орать Бержиан. Лицо у него налилось кровью и стало свекольно-красным. Глаза метали молнии.

— Прими к сведению, что мы накажем тебя за недостойное поведение! — грозно прошипел Младшая Борода.

Бержиан совсем рассвирепел:

— Чтоб загорелись ваши бороды! — завопил он.

И тут, боже, что случилось! Взметнулись три яркие вспышки, словно от жира, попавшего на огонь, и пламенем полыхнули бороды трех старцев. А они радостно воскликнули:

— Ура! Вот видишь, мы были правы!

И вне себя от счастья кинулись обнимать Бержиана, отчего и у него загорелась борода. Четыре бороды пылали, как четыре факела.

— Сгорят, сгорят бородачи! И Бержиан с ними! — в ужасе вскричала Энци Клопедия.

И действительно, бороды горели вовсю. Комната наполнилась дымом.

— За мной! — крикнул Бержиан и выбежал наружу.

Три бородача тоже не заставили себя ждать, стремглав устремились за ним к бочке с дождевой водой. Бултых! — И Бержиан с маху окунул голову в воду. Бултых-бултых-бултых! — И три головы, Древней Бороды, Главной Бороды и Младшей Бороды, окунулись в воду. Послышалось громкое шипение, вокруг бочки поднялось большое облако пара. Над бочкой возвышались четыре туловища — головы же их обладателей были погружены в воду.

— Не хватает еще, чтобы они захлебнулись! — взвизгнула Энци Клопедия.

Но они не захлебнулись. Вот на свет божий показались одна за другой четыре головы и четыре бороды. Однако какое жалкое, плачевное зрелище представляли собой эти бороды! Еще Бержианова борода — туда-сюда: она и раньше была черной, А у трех стариков! Трудно даже описать выражение лица каждого из них, когда они взглянули друг на друга и их взорам предстали обгорелые клочья бород.

Но тут Древняя Борода пересилил себя и с гордостью воскликнул:

— Мы пожертвовали нашими бородами ради общего блага!

— Да-да! Правильно! — прогудели два других бородача, и вот уже все трое гордо подняли голову, чувствуя себя каждый героем, победившим дракона.

А Древняя Борода торжественно обратился к Бержиану:

— Ну-с, а теперь? Ты все еще будешь отрицать свою чудодейственную силу?

Бержиан почесал затылок.

— Странно, подозрительно странно, — пробормотал он. — Будто и впрямь вы недалеки от истины. Но тогда ответьте мне: почему же стекло не разбилось, когда я того пожелал?

— На это я отвечу, — выскочила вперед из ошалелой толпы Энци Клопедия. — Сбываются только те твои пожелания, Бержиан, которые ты произносишь сгоряча, в гневе.

— Да? — удивился Бержиан и задумчиво посмотрел на маленькую Энци.

— Именно так, — продолжала Клопедия. — Ведь и тогда, когда ты крикнул мастеру Шурупчику, чтобы у него нос обморозило, и тогда, когда ты заорал на Флейтика: «Чтоб тебе так и остаться с высунутым языком!», ты кипел от ярости.

— Вот и раскрылась великая тайна! — радостно воскликнул Древняя Борода, потрясая жалкими остатками своей бороды. — Прими, маленькая Энци Клопедия, мою искреннюю благодарность. Ты великая дочь нашего города! А ты, Бержиан, изволь явиться в десять часов вечера на главную площадь и прокричать: «Мусор, исчезни из города!» Договорились? Ну, вот и решена проблема поддержания чистоты в нашем городе. Ур-ра!

— Хорошо, я согласен, но что делать, если в десять вечера я не буду зол? — продолжал упорствовать Бержиан. — Допустим, у меня будет такое чудесное, доброе настроение, что хоть веревки из меня вей? Или я буду настроен меланхолично. Что тогда?

Этот вопрос поверг в сомнение всех присутствующих.

Все задумались. Наконец, Младшая Борода сказал:

— Говорят, Бержиан, ты вспыльчив.

— К сожалению, это так, — подтвердил поэт.

— Еще как вспыльчив! — прошептал Флейтик.

— Тогда все в порядке! — воскликнул Младшая Борода. — Вот и решение вопроса! Если ты не будешь зол, мы тебя разозлим.

— Ай-яй! — вздохнул мастер Шурупчик, кто знает, о чем подумав…

Редкое дело, чтобы на главной площади города собиралось столько народа, как в этот день в десять часов вечера. Толпа гудела и шумела в ожидании Бержиана.

Наконец появился и он, шагая по щиколотку в мусоре. Толпа смолкла. Стало так тихо, что можно было услышать, как муха пролетит.

— Вынужден сообщить вам печальное известие, — проговорил Бержиан.

— А именно? — спросил, предчувствуя недоброе, Главная Борода.

— У меня сейчас хорошее настроение.

— Это некрасиво с твоей стороны, — проворчал Младшая Борода.

Однако Древняя Борода легким движением оттолкнул Младшую Бороду и, подойдя к Бержиану, сказал ему:

— Глупый ты чурбан!

— Ха-ха-ха! — засмеялся Бержиан. — Знаю, ты просто хочешь меня разозлить. Но я предлагаю: лучше организуйте сбор мусора в городе. Распорядитесь, чтобы побольше мусорных ящиков поставили на улицах.

— Еще чего! Это же влетит в копеечку городу, — спокойно возразил Главная Борода и вдруг визгливо добавил: — Вот баран-то!

Его коллеги тоже не упустили своего и, перебивая друг друга, завопили:

— Телок!

— Скотина!

— Осел упрямый!

— Козел безмозглый!

Бержиан же только ухмылялся:

— Вы вполне уже можете перейти на другие виды животных.

Старцы тут же последовали его совету и стали честить его и боровом, и буйволом, и чем угодно.

Но Бержиан только посмеивался.

— Вернемся лучше к мусорным ящикам, — сказал он.

— Ты и есть мусорный ящик! — завопил на это Главная Борода.

— Я не это имел в виду, — отозвался Бержиан. — Повторяю, позаботьтесь лучше о том, чтобы в городе было больше мусорных ящиков.

Теперь уже Древняя Борода пришел в ярость.

— А ты не суйся к нам со своими советами! — заорал он.

— Верно! — поддержал его Главная Борода.

— Никчемный бездельник! — визгливо закричал Младшая Борода. — Только и знаешь, что бездельничать да кропать плохие стишки!

— Ай-яй! — вздохнула Клопедия, и тут же «Ай-яй!» повторили мастер Шурупчик и музыкант Флейтик. Они заметили, как начала наливаться кровью и краснеть шея у Бержиана.

И действительно, Бержиан пришел в ярость. Но вместо того чтобы прокричать: «Мусор, исчезни из города!», он заорал:

— Чтоб сгорели у вас остатки бороденок!

И тут же три бороды, а вернее, три жалкие куцые бороденки, вспыхнули и, задымив, запылали.

Толпа заохала, загудела. Визжа сиренами, примчались на площадь пожарные машины, и, конечно, пожарники потушили горящие бороды.

Ну, а как с тех пор обстоят дела в городе с мусором? Прибавилось ли мусорных ящиков? Этого я, по правде говоря, не знаю. Но что мне доподлинно известно, так это то, что почтенных отцов города — Древнюю Бороду, Главную Бороду и Младшую Бороду еще долгое время звали безбородыми. Ибо понадобился немалый срок, чтобы у них вновь отросли бороды.

Марци терпеть не мог свои веснушки. А было их у мальчика очень много — целых семьдесят шесть штук! Точнее говоря, семьдесят пять, потому что одна, семьдесят шестая веснушка, устроилась на самой мочке его правого уха. Справедливости ради надо сказать, что Марци совершенно напрасно не любил свои веснушки. Веснушки придавали его лицу особую прелесть. Оно казалось веселым, задорным и очень симпатичным. Самая большая веснушка Марци была величиной с раскормленную горошину, а самая маленькая — с маковку, севшую на диету. У этой самой маленькой веснушки даже имя было. Ее звали Красавка. И поселилась она на самом кончике носа Марци.

А Марци почему-то невзлюбил свои веснушки и сильно ругал их. Он иной раз так честил их, что в один прекрасный день веснушки на него обиделись.

— Ах, мы страшные, безобразные, уродливые?! Ну хорошо! Вот возьмем и уйдем от тебя! Смотри, Марци, пожалеешь!

И ночью, когда Марци сладко спал, веснушки шмыг! — и выскочили из окна на улицу. Ускакали все до одной, убежала даже та веснушка, которая жила на мочке правого уха Марци, а ведь трудно себе представить более подходящее, более удобное место для веснушки. Так и остался Марци без веснушек.

Куда же они пошли? Куда могли направиться целых семьдесят шесть обиженных веснушек? Да куда глаза глядят!

Наутро Марци проснулся и почувствовал себя как-то непривычно. Он вскочил с кровати и побежал на кухню к маме. Та с изумлением уставилась на сына:

— Мальчик, откуда ты здесь взялся? Как сюда попал?

— Какой такой мальчик? — еще больше удивился Марци. — Я твой сын, я Марци!

— Как?! — вскрикнула мама и, повернув мальчика к свету, стала внимательно разглядывать его. — Действительно, Марци. Ну и напугал же ты меня! Но куда делись твои замечательные веснушки?

— Как куда? — удивился Марци и помчался к зеркалу, висевшему в коридоре. Внешний его облик, видно, пришелся ему не по вкусу, потому что, вернувшись на кухню, он проговорил: — Мама, наше зеркало испортилось! В нем вместо меня какой-то бледный-пребледный мальчик.

— Зеркало у нас хорошее, сынок, — заметила мама, покачав головой, — все дело в том, что твои веснушки…

Теперь Марци начала огорчать потеря веснушек. «Могла бы хоть одна остаться, — думал он. — Хотя бы Красавка или та, которая жила на мочке уха». Хмурый, в плохом настроении направился Марци в магазин за покупками. Мальчик он был хороший и всегда помогал маме ходить по магазинам. И продавцы его любили: Марци был веселым и симпатичным мальчуганом.

Но сегодня ни мясник, ни бакалейщик, ни зеленщик, ни продавец цветов, ни старик в газетном киоске не узнали его. На Марци они смотрели как на совершенно чужого человека. И каждый из них спрашивал:

— Что-то Марци сегодня запаздывает?!

— Вот он я! — отвечал Марци, но никто ему не верил.

— Ну-ну, — хмыкнул мясник.

— Вот еще, — обиделся бакалейщик.

— Как бы не так! — воскликнул продавец цветов.

— Ну да? — недоверчиво бросил старик киоскер.

— Хе, хе, хе! — засмеялся зеленщик.

И каждый из них почти слово в слово говорил:

— Мы Марци прекрасно знаем, это симпатичный веснушчатый паренек, а ты какой-то бледнолицый. Может, ты и красивый мальчик, но до Марци тебе далеко. У него такие прелестные веснушки.

Вот и получилось, что сегодня продавцы не спешили, как всегда, помочь Марци выбрать самый-самый лучший товар. А сам он купил довольно жилистое мясо, зачерствевший хлеб, вчерашнюю газету, чуть завядшие цветы и далеко не самую сочную морковь. Марци готов был плакать от обиды, когда вернулся домой.

— Что случилось, сынок? — спросила мама.

— Продавцы не стали мне помогать, и все из-за моих веснушек. Никто не узнает меня, — с горечью в голосе заявил он. — Я хочу, чтобы веснушки вернулись ко мне!

И мама с мальчиком бросились искать веснушки по квартире, даже под ковер заглянули. Но нигде их не нашли.

Делать нечего, отправился Марци в город, пошел прямиком в бюро находок. Заведующим бюро был пожилой мужчина в очках; не отрываясь от газеты, он буркнул:

— Зонтик? Перчатки? Портфель? Бумажник? Или, может, вы голову потеряли, молодой человек?

— Я ищу свои веснушки, — сказал Марци.

— Как они выглядят?

— Они рыжие и круглые. Их семьдесят шесть штук.

Пожилой заведующий бюро находок нехотя поднялся со стула, подошел к большой полке, тянувшейся у него за спиной, и стал копаться в лежащих там вещах. В основном это свелось к тому, что он несколько раз переставил с места на место сковородку.

— А не было ли у веснушек рукояток? — внезапно спросил заведующий.

— Нет, — заикаясь, пробормотал Марци.

— Тогда это не то, — сделал вывод заведующий бюро на ходок и задвинул сковородку в глубь полки.

Наконец он вернулся к своему столу и выложил перед Марци диск для метания, керамическое блюдечко, точилку для карандашей, стручок, несколько зернышек чечевицы, рыжую кнопку от туфли, пуговицу от рубашки и яйцо индюшки. — Прошу вас, все эти предметы круглые и рыжие. Что из них вы признаете своим?

— Ничего. Тут нет моих веснушек, — грустно ответил Марци.

Из бюро находок мальчик пошел в милицию. В отделении его принял сержант.

— Итак, вы ищете сбежавшие веснушки?

— Да.

— Они в нетрезвом состоянии?

— Нет.

— Они что-нибудь украли у вас?

— Нет.

— Может, они кого-нибудь обчистили?

— Нет.

— Они совершили что-нибудь противозаконное?

— Вроде нет, — робко сказал Марци.

— Тогда в чем же дело? При чем тут милиция? — развел руками сержант.

Из милиции Марци поплелся в Академию сельскохозяйственных наук.

— Хм, веснушки, — наморщил лоб дежурный. — Может, это в отделе домашних животных.

В отделе домашних животных какой-то усатый сотрудник рисовал лошадь прямо на стене.

— Веснушки? Наверное, вислоушки. Есть такие существа, их более тысячи видов, сынок.

— Нет, я ищу веснушки, — настойчиво повторил Марци.

— Тогда тебе следует обратиться в отдел растениеводства, — высказал предположение усатый сотрудник и принялся тщательно раскрашивать лошадь на стене.

В отделе растениеводства Марци очень тепло принял молодой сотрудник, у которого за одним ухом торчал тюльпан, за другим — хризантема, а из кармана жилета торчали колоски ржи, пшеницы и ячменя.

— Веснушки? Секундочку… — Он лихорадочно принялся листать толстую книгу. — Так… еще секундочку… василиск, васильки… ага… Вот, кажется… наверное, веснянки! Мальчик, тебе, разумеется, нужны веснянки!

— Нет, я не веснянки ищу, а свои собственные веснушки, — продолжал настаивать Марци на своем.

Молодой человек с цветами заметно помрачнел, но и не думал сдаваться:

— Веснянки — два совершенно разных понятия, причем оба они в какой-то мере связаны с сельским хозяйством, с растениеводством. Во-первых, веснянки, или весенние песни, которые сопровождали разные обряды… — Молодой человек настолько увлекся, что, кажется, забыл о Марци: —…их содержание связано с зазыванием доброго, хорошего лета, но есть еще веснянки-насекомые, особый отряд сетчатокры-лых, их более ста видов, и живут они на растениях…

Марци попятился из комнаты, но молодой человек совершенно перестал обращать внимание на мальчугана, а продолжал читать дальше. Марци уже на лестнице слышал: «…сетчатокрылые веснянки держатся у воды…»

— Ну вот, сетчатокрылые, — вздохнул на улице Марци. — Только где же мои веснушки?

Но счастье все-таки улыбнулось мальчику: он встретил знаменитого кота Микку-Мяу, который сидел на скамейке в сквере и пристально вглядывался в траву перед собой.

— Привет! — сказал ему Марци и устало опустился на скамейку рядом. — Чем занимаешься?

— Веду наблюдения за бродячими веснушками, — ответил тот. — Сегодня отмечается оживленное передвижение веснушек. К чему бы это?

— Бродячие веснушки?! — зажглись от радости глаза Марци. — Сколько их?

— Семьдесят шесть, — произнес кот Микка-Мяу и моргнул. — Они одна за другой тут все промаршировали. Бедняги топали пешком, денег на трамвай у них явно нет.

— И куда они пошли? — заволновался Марци.

— Вон в ту сторону, — с готовностью показал Микка-Мяу.

Раз — и Марци уже след простыл! Он помчался вслед за веснушками. Он сразу понял, что это его собственные веснушки.

И вскоре нашел их. Они сидели на краю канавы и грустили. Семьдесят шесть печальных веснушек. Точнее говоря, семьдесят пять, но это выяснилось чуть позже.

— Я очень прошу вас всех вернуться ко мне обратно! — сказал Марци.

Веснушки недоверчиво уставились на мальчика:

— А ты больше не будешь нас ругать?

— Никогда и ни за что! — твердо, даже немного торжественно заявил Марци.

— Не будешь говорить, что мы — страшные, безобразные, уродливые, отвратительные?

Марци решительно потряс головой.

И тогда, раз-два! — веснушки опять промаршировали к нему на лоб, щеки, нос и расселись на свои прежние места. Марци очень обрадовался, и все же у него было ощущение какой-то непонятной тревоги.

— Кажется, кого-то не хватает?

— Секундочку, — проговорила веснушка, которая красовалась на мочке правого уха Марци, — сейчас я всех пересчитаю. — Через несколько мгновений она вдруг закричала: — Ой, Красавка потерялась!

И веснушки принялись искать пропавшую подружку. Через час она нашлась: Красавка сидела на листе акации.

— Возвращайся ко мне, Красавка! — позвал Марци.

Но веснушка не соглашалась.

— Не пойду, — решительно заявила она, — ведь тогда мне придется расстаться с новой подружкой, — и Красавка показала на маленькую веснушку, сидевшую рядом с ней. Тут и Марци заметил незнакомку. — Позвольте представить вам мою новую подругу. Она одна-одинешенька на всем белом свете, ее зовут Краснушка, она, видите ли, несколько необычного цвета.

— Это верно, я была очень одинока, — заговорила Краснушка, — но теперь надеюсь, мы вместе с Красавкой будем ходить, бродить, шататься, болтаться, слоняться, мотаться, и… как ты еще сказала?

— Шлёндать.

— Да, вместе будем шлёндать и никогда-никогда не расстанемся.

— Знаете что?! — вдруг воскликнул Марци. — Переселяйтесь ко мне на кончик носа, а?

— Правда?! — хором воскликнули веснушки и тут же — прыг! — очутились на кончике его носа.

Причем Краснушка еще некоторое время егозила на месте, устраиваясь поудобнее.

— Восхитительно, — заметила она. — Я считаю, что для веснушки нет места почетнее.

— А на мочке уха разве плохо? — обиженно спросила веснушка, жившая на мочке правого уха Марци.

Но никто не обратил внимания на ее слова.

И потом Марци и все его веснушки вернулись домой.

— Ну, наконец-то все в сборе, — проговорила мать Марци, но, внимательно присмотревшись к сыну, заметила: — Что-то все-таки не так, сынок? Вот только не пойму я…

— Просто у меня теперь не семьдесят шесть, а семьдесят семь веснушек. На кончике носа у меня поселилась Краснушка. Раньше она была одна-одинешенька на всем белом свете. И бродила, ходила, шаталась, болталась, моталась, слонялась, шлёндала и грустила одна без друзей и подруг.

Вот какая история приключилась с мальчиком Марци. И, если вы случайно встретите симпатичного паренька с семьюдесятью семью рыжими веснушками, знайте — это и есть Марци.